Александр Аде

Время сыча. Лето любви и смерти

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© А. Аде, 2015

© ООО «Написано пером», 2015

Наташа

Ненавижу свое лицо. Господи, неужели мне суждено «носить» его еще тридцать, сорок, а то и – страшно представить! – пятьдесят лет? Нет, только не это!

Этот вопль рождается в глубине моей души всякий раз, когда вижу себя в любой отполированной поверхности. Сегодня – в старинном зеркале начала XX века (стиль модерн – тяжелая рама с растительным узором, изысканным и текучим).

За окнами антикварного салона, в котором я, выпускница искусствоведческого факультета университета, тружусь консультантом (то бишь попросту продавцом) властвует тягостный тусклый свет. Небо обложено предвещающими грозу сизыми тучами. Миновала уже неделя июня, а истинного истомно-знойного лета нет и в помине. Каждый день как под копирку: с утра попеременно солнце и тень, после полудня сумрак и дождь, вечер светлый и печальный. Лето, ау-у-у!

На усталых ногах неспешно прогуливаюсь среди безделушек прошлого. В свое время жеманные буколические пастушки, табакерки с портретами надутых монархов, графины, рюмашки и прочие очаровательные безделушки были самыми обыденными вещами. А теперь мы глядим на них с умилением. Уверена, лет через сто наши потомки будут точно так же растроганно млеть от повседневных вещиц нынешнего 2005 года. Всем нам отчего-то кажется, что прежняя жизнь была милой, чистой и немножко игрушечной.

В пустынном торговом зале медленно, неуклонно темнеет. Языческим идолом восседает охранник Петя, племянник директорши, круглый, как валун, добродушный и ленивый, мучимый одним желанием – поспать. Обычно заглядывают в магазинчик либо праздношатающиеся любители прекрасного (эти не покупают ничего, только любуются), либо жены «новых русских», самоуверенные, хамоватые, относящиеся к продавцам как к прислуге.

Около четырех с первым, робким еще рокотом грома в салоне возникает Нинка, постоянная покупательница, наглядный пример выползания на брюхе из грязи в князи.

Ее родители жительствуют в глухой сибирской деревушке, там же два брата и сестра. Только Нинку шалым ветром занесло в наш городок, где она, перебиваясь с хлеба на квас, окончила институт. Вышла замуж за однокурсника, тоже деревенского. После вуза оба распределились на один завод. Нинка завязла в конструкторском отделе, зато муженек, бригадиривший в цехе, быстро двинулся в гору. Рано или поздно ему светило директорское кресло, да нагрянули смутные времена. Завод повалился. Но Нинку и Владика, молодых и настырных, нелегко было сбить с ног. Начали челночить. Мотались в Китай и обратно, таща неподъемные сумки со шмотками, откупались от бандитов и таможенников, орали, толкались, если нужно – дрались. Поразмыслив, решили переключиться на съестное – выгоднее. Начали с комка, железной будки со слепым окошком, а закончили сетью продуктовых магазинов. Затем на семейном совете постановили: супруг продолжит дело, укрепляя и расширяя бизнес, Нинке же следует хранить тепло домашнего очага.

Все эти сведения я, естественно, почерпнула из Нинкиной трепотни. Нинка почти не заносчива и частенько откровенничает со мной как с подружкой.

Появившись в салоне, она тут же цокает ко мне, уверенно переставляя крепкие ножки. Маленького ростика, в меру упитанная, с задорным личиком, напоминающим мордочку болонки, Нинка – олицетворение несокрушимости и напора. На ней желтая ветровка, беленькая футболочка, расклешенные штаны пастельного зеленого цвета и белые туфельки. Нинка приобретает тряпки только в дорогих бутиках. С чувством прекрасного у нее не густо, и по магазинам она таскается с подружкой-шмоточницей Дианой, чей вкус безупречен. В знак благодарности, с год проносив вещь, Нинка за бесценок продает ее Диане.

– У меня проблемы, – с ходу начинает Нинка. – Мой-то, кажется, кобелем заделался, изменяет, гад.

– С чего ты решила?

– Ой, Натка, это ведь сразу видать. То глазки прячет, как виноватый, то рычит. И в постели не тот. Сбои стал давать.

– Что ж ты хочешь, Нинка, возраст, как ни крути.

– Какой возраст! Сорок два мужику. В самом соку. Да я уж и к гадалке сходила, и к экстрасенше. В один голос твердят: любовницу завел. Вот подлюка! Двадцать лет на него пахала, как конь, а он так отплатил!

– Не бери в голову. Перебесится и вернется в лоно семьи. Куда ему деваться?

– Так ведь обидно, Натка. Без меня он бы вениками на рынке торговал. Он же тютя. Я все пробивала. Конечно, теперь он крутой бизнесмен, а я кто? Домашняя курица!

Сетования Нинки сопровождаются вспышками молний и тяжким уханьем грома. Такой аккомпанемент скорее пристал античной трагедии, а не бабьей трескотне про мужа-изменщика.

– Ты уже высказала ему свое фу?

– Вот еще! Я, конечно, взрывная, если заведусь – лучше на моей дороге не становись, смету, как ураган. Но я не дура, я сначала должна убедиться, а потом уже меры принимать.

– Следить за ним будешь?

– Ага, этого еще не хватало. Для таких дел сыскные агентства имеются. Когда деньги есть, все просто. Вот только противно, что чужие мужики будут наше грязное белье перетряхивать.

– Послушай, Нинка. Сын моей знакомой служит в милиции, но недавно еще был частным сыщиком, шпионил за неверными муженьками и женами. Что тебе и требуется. Если хочешь, сегодня же с ней переговорю.

– Ох, нагляделась я на ментов… Ну ладно, согласна. Ты славная, Натка, – в круглых серо-голубых глазенках появляется редкая для Нинки теплота. – Что бы я без тебя делала?

– То же самое, что без меня. Можешь не сомневаться.

Как будто подтверждая мои слова, по стеклам дробно барабанят капли начинающегося дождя.

К вечеру небо над городом обретает необыкновенную прелесть: акварельные дымчато-опаловые тучи, сквозь которые нежно просвечивает синева. Под этим небом плавно перемещаюсь из антикварного безмолвия салона в стерильную тишину городской библиотеки.

Имя у библиотекарши редкое – Васса. Ей под шестьдесят. В отличие от героини Горького, в ней ни грамма железа: невысокая, в мешковатой одежде серых и коричневых тонов, она напоминает больную мышку. На дрябловатом унылом лице небольшие темные глазки. Волосы выкрашены в цвет воронова крыла, на подбородке редкие седые волоски. В молодости от Вассы ушел муж. Видимо, это событие сильно ее подкосило – она до сих пор не замужем и, похоже, поставила на себе крест.

Народу в царстве подержанных книг не густо, только бабулька шустро снует между стеллажами да две девчонки, шушукаясь, роются среди пестрых обложек дамского детектива.

Поболтав с библиотекаршей о пустяках, завожу разговор о ее сыне. На Вассу тотчас нападает тоска-кручина:

– Парень видный, красивый, далеко не дурак, а в личной жизни не везет, хоть плачь. Только школу закончил, сразу женился – и на ком? На белоручке и гордячке. Слава Богу, вскоре развелся. Я уж было обрадовалась: ну, думаю, обжегся, теперь умнее будет. Куда там! Лет десять холостяковал, выбирал – и нашел. Глазастую пигалицу. Я лично была против, но если женился – живи, тем более что она ему сынишку родила. Так нет, бросил – ради кого? – ради старухи. На одиннадцать лет его старше. Я сразу сказала: порог моего дома она не переступит. Одна надежда: до сих пор не расписаны. В гражданском браке живут. Причем, что крайне интересно, она сама регистрироваться не хочет. Вот дрянь! Сын ради нее семью бросил, хотя с детства переживал, что растет без отца, все жене оставил, квартиру, мебель, холодильник, телевизор. А она, тварь, еще кочевряжится…

Этот монолог я выслушиваю то ли в пятый, то ли в шестой раз, причем он практически не меняется, точно взят напрокат из какого-нибудь сериала. Выучивает она свои тексты, что ли? Теперь моя реплика, и я произношу ее:

– Может быть, эта женщина не хочет официального замужества именно потому, что понимает: она и ваш сын – не пара? Зачем жениться, если потом все равно на развод подавать?

– Не знаю, – библиотекарша поджимает губы. – Возможно, я к ней пристрастна…

– А у меня к вам дело, Васса. Моя приятельница подозревает мужа в измене. Не возьмется ваш сын проверить, хранит ли этот господин супружескую верность? Разумеется, его труд будет оплачен.

– А женщина состоятельная?

– Более чем.

– Тогда, думаю, он не откажется. Опера в ментовке получают – кот наплакал, а ведь нужно кормить-поить-одевать молодую жену, – Васса ехидно усмехается, выделяя слово молодую.

Перед сном сообщаю Нинке номер мобильника сына Вассы, после чего уютно устраиваюсь в постели с выбранной в библиотеке книжкой – «Черным принцем», уже не раз читанной и любимой. За помрачневшим окном вперебивку стучат дождевые струи. Нет более сладкого удовольствия, чем читать в дождь. Но едва погружаюсь в эстетский, медленно струящийся мир, в котором немолодой человек овладевает тоненькой девушкой, облаченной в костюм Гамлета, как тренькает висящий у моего изголовья телефон.

– Я договорилась с твоим ментом, – заявляет Нинка. – Встречаемся завтра вечером, в восемь. У него дома. Составишь компанию? Тогда в семь подскочу к твоему салону. Ба-бай!

* * *

Вечер мутный и прохладный – продолжение столь же грустного мерклого дня. Перехватив в кафе по пироженке, наскоро запитой черным кофе, отправляемся к сыну Вассы. За стеклами серебристой Нинкиной «тойоты» мелькает городской центр, разноцветный и аккуратный. В скверах бьют фонтаны и гуляет праздный народ. Затем – как-то вдруг – начинается индустриальная окраина, серая, угрожающе-мрачноватая.

«Тойота» несется по проспекту, петляет среди улиц и, наконец, добирается до нужной железобетонной высотки. Загаженный подъезд. Подергивающийся, как паралитик, грохочущий, повизгивающий, подозрительно пахнущий лифт. Восьмой этаж. Дверь отворяет высокий мужчина в футболке и вытертых джинсах.

Мент по прозвищу Королек.

Хотя Васса уши мне прожужжала рассказами о нем, я ожидала увидеть нечто среднесдельное – какая мать бывает объективной по отношению к собственному чаду. И едва не ахаю в голос при виде викинга с зачесанными назад блондинистыми волосами. Ничего не скажешь, элитный образец мужского племени. Поставь рядом с манекеном – не отличишь, разве что голова покрупнее и глаза, зеленоватые, будто слегка крапчатые, как бледный нефрит, живые и насмешливые.

После грязного провонявшего подъезда попадаем в квартиру, интерьер которой я, как женщина и искусствовед, оцениваю на пять с плюсом. В комнате, элегантной и чуточку старомодной, с бледно-фиолетовыми обоями и темной мебелью, появляется еще один персонаж – подруга Королька по имени Анна. Темноволосая, курчавая, загорелая, в белой маечке и такого же цвета брюках, – парижанка, да и только. Она напоминает «Юдифь» Климта, только волосы короче и губы полнее. Та же гордая посадка головы, длинная шея и лицо с высокими скулами и тяжеловатой нижней челюстью. Ничего не скажешь, парочка образцово-показательная.

По временам Анна и Королек обмениваются быстрыми взглядами, и я кожей ощущаю: все в этой квартире наэлектризовано счастьем и желанием. Дипломатическая часть вскоре благополучно завершается, и Анна уволакивает меня на кухню, оставив Королька и Нинку наедине: отношения сыщика и клиента столь же деликатны, как пациента и врача.

Если случайно встретятся двое мужчин – интеллектуал и работяга, разговаривать им будет не о чем. Но любые две женщины обязательно найдут темы для трепа. Когда через полчаса на кухню заглядывает Королек, мы с Анной уже на «ты».

– Ната – человек-жилетка, – аттестует меня Анна. – Вижу ее впервые, а уже хочется поделиться самым-самым.

– В меня удобно поплакаться, – подтверждаю без особой радости. – Для мужиков я – свой парень. Они со мной дружат. Только любят, увы, других.

– Кроме Королька, у меня нет близких людей, – говорит Анна. – Если ты не против, мы могли бы изредка встречаться. Королек ревновать не будет. Не будешь? – Она с улыбкой оборачивается к сожителю, и меня опять поражает любовь, светящаяся во взгляде этих двоих.

– Твой друг – мой друг, – Королек протягивает мне большую ладонь.

Усаживаясь за руль «тойоты», Нинка вздыхает:

– Повезло бабе. Заметила, как он на нее смотрит? А ведь не молодая, не фотомодель. Мой обормот от меня бегает, а этот как привязанный. Везучая.

– Не строй из себя сироту казанскую. Муж есть, пусть даже гулящий, денег навалом. А у меня ни мужа, ни денег. Ничего, терплю.

– Будут, – категорично заявляет Нинка, хлопая ладошками по баранке. – И мужик, и бабки. На блюдечке с золотой каемочкой. В ближайшее время. Точно. Я никогда, мать, в прогнозах не ошибаюсь.

Недоверчиво хмыкаю.

– Вот помяни мое слово, будут! – еще решительнее изрекает Нинка. – И очень скоро.

* * *

Спустя три дня, как обещала, заезжаю к Анне и Корольку. Смеемся и болтаем. Королек артистичен, как тамада на свадьбе. Я не дура, понимаю: он старается для Анны. Ей захотелось новую игрушку – меня – и он усердствует вовсю. С особым аппетитом рассказывает курьезный эпизод из своей богатой на события жизни частного сыщика. И, завершив повествование, обводит нас ликующим взглядом художника, создавшего шедевр.

– А теперь, – говорит ему Анна, – будь добр, оставь нас наедине. Дамам нужно посекретничать.

Королек тут же встает и без слов удаляется. Здорово она его вышколила – или это любовь, которую я никогда не встречала в жизни?

У Анны глубокое контральто с еле заметной хрипотцой:

– Королек – мой самый близкий друг, но он мужчина, а это, извини за банальность, иная планета. А ты и родственная душа, и женщина.

Напав на золотую жилу, говорим о представителях так называемого сильного пола, никогда не понимавших нас, нежных и утонченных.

– Поверьте, батенька, – утверждаю я, ненавязчиво картавя, – в России – отдельно взятой стране так называемого цивилизованного мира – неизбежна полная и окончательная победа матриархата! Ленивая, грязная, агрессивная, спивающаяся часть населения под названием «мужики» будет служить нам!

– Вы уверены, Владимир Ильич? – давясь смехом, интересуется Анна.

– Век свободы не видать!..

Отвозя меня домой в своем бордовом «жигуленке», Королек по дороге выдает информацию:

– Увы, Нинка действительно обманутая жена. Я слегка попас ее благоверного и разведал нелегальную квартирку, в которой он утешается с некой мадамкой. Как бы это помягче твоей подруге преподнести, чтобы не слишком огорчить?

Я призадумываюсь. Учитывая Нинкин темперамент, трудно представить, что можно сообщить ей такую «чудненькую» новость и при этом избежать маленького ядерного взрыва. Мои размышления прерывает сотовый, вызванивающий фугу Баха. Подношу телефончик к уху – и вздрагиваю от исступленных воплей Нинки:

– Уже десять, а Владьки нет, паразита! Раньше днем трахался, а теперь у своих шлюх на ночь остается!..

В ярости Нинка, не переставая, сыплет матом.

– Угомонись, Нин. А если с ним что-то случилось?

– Кой хрен случилось! Кобель проклятый! Сволочь!

– Ты звонила ему на мобильник?

– Не отвечает, подонок! Трахается и не отвечает!..

Кое-как успокоив Нинку, сообщаю новость Корольку. К моему изумлению, его лицо становится озабоченным и даже мрачным.

– Сейчас заброшу тебя домой, потом съезжу, проведаю конспиративное гнездышко нашего голубка.

– Умненький Королек, добренький Королек, пожалуйста, возьми меня с собой! Существование мое пресно, из своего болота не вылезаю, а тут такая подворачивается возможность приобщиться к человеческим страстям… Хоть на пару минут!

Королек пожимает плечами.

– А не пожалеешь потом? На пожар таращиться небезопасно, госпожа ротозейша, рискуешь сгореть сама. Но желание дамы – закон.

Он разворачивает машину. Катим на юго-запад, в спальный район.

– Похоже на увеличенный макет, – Королек указывает на светло-серые стандартные многоэтажки, выстроившиеся в строгом порядке, как солдатики на плацу. – Когда попадаю сюда, всякий раз ощущаю себя вот такусенькой фигуркой из папье-маше.

Он выруливает на обширную площадку и останавливается. Вылезаем из легковушки и направляемся к одной из плоских девятиэтажек. Изрисованный и донельзя ободранный лифт поднимает нас на седьмой этаж. Три двери. Две дорогие металлические, с большими «глазками». Третья, та, что слева, возле мусоропровода – советская деревяшка цвета аквамарина. В нее-то Королек и звонит.

Молчание.

– Закрой глаза, – велит он.

Послушно зажмуриваюсь. Раздается тихое звяканье. Не выдержав, осторожненько приоткрываю веки. Так и есть. Королек возится с замком.

– Это же противозаконно! – возмущаюсь шепотом.

– Ай-ай-ай, – Королек укоризненно качает головой. – Я же просил. Надо было оставить тебя в «жигуле».

– Нет-нет, я буду паинькой. – Снова добросовестно смежаю веки, но Королек тихим свистом приглашает следовать за ним.

Проникаем в двухкомнатную квартиру. Миновав крошечную прихожую, заглядываем в гостиную. Здесь обстановка более чем скромная. Скорее всего, мебель осталась от прежних хозяев – убогая, местами покарябанная фанера, разрисованная под дерево. Обои зеленоватые, в цветочек.

Заходим в маленькую спальню. Закатное солнце едва пробивается сквозь задернутые темно-красные гардины, чуть поблескивает выцветший золотой узор на пунцовых обоях.

Королек останавливает меня предостерегающим жестом.

Вытаращив глаза и ровным счетом ничего не понимая, пялюсь на двух голых людей – мужчину и женщину, оцепенело стоящих на коленях. Потом соображаю, что они прикручены к спинке кровати. С этого момента все становится нереальным и смутным.

– А Владик-то не явился домой по уважительной причине, – негромко бросает Королек, направляясь к выходу. – Давай отсюда, живо.

На ватных ногах плетусь за ним, не видя перед собой ничего, кроме застывших мертвых лиц.

– Чаю хочешь? – заботливо спрашивает Королек, когда оказываемся в его «жигуленке».

Отрицательно мотаю головой. Он наливает из термоса чай, протягивает мне. Послушно пью крепкий сладковатый напиток, но лучше не становится, наоборот, только бурно разыгрывается воображение.

– Тебя домой отвезти или вернемся к нам?

– Домой, – отвечаю одними губами.

Дальнейшее выпадает из моей головы, упорно занятой перемалыванием увиденного. Взбунтовавшийся мозг то с маниакальной дотошностью мусолит детали, припоминая черничку родинки над верхней губой застывшей девушки, то принимается мучительно размышлять: «Мертвецы казались живыми оттого, что в спальне царил красный свет, да-да, именно так, если бы комнатка была синей или зеленой, они выглядели бы куда ужаснее…»

Способность воспринимать окружающий мир частично возвращается ко мне только в квартире Анны.

– Ната решила переночевать у нас, – сообщает Королек многозначительно.

На короткое время он и Анна уединяются, после чего Королек отправляется в спальню, а его подруга стелет мне на диване, присаживается рядышком на стул и неожиданно начинает исповедоваться:

– Мы с Корольком слишком поздно встретились. Знаю, однажды он от меня уйдет. И готова к этому. Сказала себе: живи и радуйся каждой минуте. И если впереди одинокая старость, значит, так тому и быть. Буду счастлива его счастьем…

Здоровой частичкой лихорадочно полыхающего мозга понимаю: Анна растравляет передо мной свои раны для того, чтобы я не осталась наедине с воспоминаниями о двух притороченных к кровати голых манекенах. Начни она успокаивать меня, я бы наверняка устроила истерику.

За окном медленно-медленно тускнеет чистый и долгий вечер.

Плыву-уплываю в сон, но на грани яви и сновидения четко вижу их, мертвых, желтовато-белых, погруженных в отсветы красного, вижу синяки на лицах, темные пятна от ожогов, отверстия от пробивших головы пуль и струйки запекшейся крови.

Потом, ничуть этому не удивляясь, оказываюсь в ювелирном магазине, стены и окна которого завешаны красной тканью. Стою за прилавком среди изобилия золота, серебра и драгоценных камней и сама увешана цацками, как новогодняя елка. Раздается звон колокольчика, и словно ниоткуда появляется мужчина со смазанным лицом. «Мне нужно обручальное кольцо». – «А какой размер?» – спрашиваю я. Молча роется в карманах длинного черного пальто. Снимает пальто, шарит в черном пиджаке, вынимает отрубленный, покрытый засохшей кровью палец с родинкой возле ногтя и говорит, с трудом ворочая языком, точно глухонемой: «Вот такой…»

На мой истошный крик прибегает Анна, босая, в ночнушке, принимается гладить, успокаивать. Лежу в холодном поту. В комнате светло. За раскрытой на лоджию дверью истово верещат птицы.

* * *

Черт меня дернул из дурацкого любопытства напроситься в помощницы к Корольку! Теперь до самой смерти буду помнить алую сюрреалистическую спаленку с двумя голыми восковыми куклами, Адамом и Евой, вкусившими по запретному плоду – пуле в голову.

Прохаживаюсь среди антиквариата, тщетно борясь с выматывающим видением.

Салон – моя крошечная вселенная. Каждое утро, едва оказавшись в зале, здороваюсь с фарфоровым ангелочком: «Привет, кудряш», и он отвечает мне плутоватой улыбкой. У него румяная мордашка сорванца, сдобное тельце и позолоченные крылышки.

– Мне было так плохо, маленький, – доверительно сообщаю ему сегодня. – Если бы ты увидел то, что я…

В его голубых глазках – или это мне кажется? – понимание и печаль.

Около четырех часов появляется Нинка, бледная, зареванная, с чернотой под глазами.

– Вчера Королек сообщил мне, что Владька…

– Знаю, – скорбно говорю я.

– … и посоветовал заявить в милицию, что пропал муж…

Ее губы начинают трястись, по щекам ползут слезы.

– Не изводи так себя, Нин. Владик предал тебя.

– Еще бы, – ее слезы мгновенно высыхают. – Это из-за него, паразита, у меня ребеночка нет. Я беременная такие сумищи волочила, вспомнить жутко. Думаешь, он сказал: «Ниночка, тебе нельзя?» Ага, разбежался. Давай, коняга, вези, пока пупок не развязался! А у меня раз выкидыш, второй – и амба.

– Вот видишь.

– Тебе не понять, Натка. К кошке и то привыкают. А тут человек. Двадцать один год вместе – не шутка. Вроде бы скотина, изменщик, а ведь срослись так, что и не разберешь, где он, где я.

– Да ты же разводиться хотела.

– Какое там! Изуродовала бы подлеца, волосенки все повыдергивала, но о разводе и мыслей не было…

Перекинувшись парой слов, прощаемся. Убитая горем Нинка, решительно переступая ножками-тумбочками, отправляется заниматься своими скорбными делами. Зачем, спрашивается, приходила? За утешением и поддержкой? Так ее не то что смерть неверного мужа – никакой цунами не повалит.

Она исчезает, а я остаюсь среди старинных побрякушек. И кажется мне, что я на какой-то миг вынырнула из сонного прошлого, увидела беспощадное ослепительное настоящее и снова погружаюсь в стоячую воду.

Дома перед сном пытаюсь читать «Черного принца». С трудом одолеваю главу, откладываю книжку и принимаюсь размышлять об убитом Владике и его любовнице. И вдруг с изумлением понимаю, что мне они куда интереснее рафинированных героев романа. К черту выдуманный мир, населенный никогда не существовавшими людьми! Я сама героиня – пускай и не самая главная – нескончаемой книги под названием «жизнь»!

* * *

Пропавшего Владика и его подружку быстро отыскали, надо полагать, не без содействия Королька.

Сегодня похороны. Как нарочно, вчера закончилась череда прохладных пасмурных дней, и погода совершенно не соответствует ситуации. На небе ни облачка, изрядно припекает, и сверкает, кажется, все, что способно отражать режущий солнечный свет.

Нинкиного мужа я при жизни не имела чести знать, впервые увидела его уже мертвым, да и то вскользь, находясь на грани обморока. Нынче вижу его во второй раз, запрокинувшего к солнцу окаменевшее желтое лицо. Пулевое отверстие аккуратно и даже игриво прикрыто прядью волос. По словам Нинки, был он веселым и общительным мужиком, любителем выпить в шумной компании, а сейчас его лик обрел величавость, даже сановность и такой отрешенный трагизм, точно сама смерть не в силах прервать длящихся мук.

Народу собралось немного, в основном, представители магазинчиков, входящих в империю Владика.

Веду под руку накачанную лекарствами Нинку. Иногда она наваливается на меня всей своей тяжестью, и приходится, стиснув зубы, тащить ее чуть ли не волоком. Позади нас бредут родители Владика, недавно продавшие избушку в деревне и переехавшие в город, поближе к сыну.

Сжигают непутевого Нинкиного мужа в крематории. Зал с помостом для гроба торжественно сумрачен. Стройная черноволосая женщина с матовым лицом, застывшим в профессиональной гримасе скорби, заученно читает слова соболезнования. На ней приличествующий случаю элегантный черный костюм.

Во время прощания Нинка устраивает тихую истерику, с трудом отрываем ее от гроба. Владика накрывают крышкой, и он под надрывающую сердце музыку медленно опускается вниз, туда, где неистовствует огонь, дожидаясь своей жертвы.

Поминки справляем в маленьком кафе, стилизованном под русскую избу. Я сижу по правую руку от Нинки. По левую – старик и старуха, незаметные, неприкаянные, замкнувшиеся в своем смиренном горе: Владик был их единственным ребенком.

Под печальные тосты, сопровождающиеся водочкой и закуской, публика веселеет, сбрасывая, как лишнюю одежду, напускную меланхолию. В помещении становится шумно, точно в кабаке.

– Поехали, – говорит мне Нинка, шмыгая носом, – больше здесь делать нехрен.

– Давай хоть Владиных стариков прихватим.

– Точно, бери их, и двигаем.

Усаживаемся в Нинкин серебристый автомобиль. За рулем крепыш лет тридцати, неразговорчивый и серьезный. Завозим родителей Владика в их «хрущевку» на окраине города. Они тихонько двигаются в сторону подъезда, немолодые, сутулые, и я представляю, какой им суждено пережить вечер. И всю оставшуюся жизнь.

– Переночуй у меня, Наточка, – просит Нинка. – Что-то мне неспокойно.

– О чем разговор.

И шофер молча везет нас на квартиру вдовы.

Имея немалые деньги, Нинка обитает в унылом, бестолково застроенном районе, в скромной «хрущевке» на улице имени пламенного большевика. Ее трехкомнатная квартира на втором этаже обставлена недешевой мебелью, но выглядит холодно, ординарно, как средней руки офис. Среди вещей замечаю своих знакомцев из салона, и теплеет на сердце, точно родных встретила.

Пьем растворимый кофе из вульгарных чашечек с розовыми розочками. Получив на поминках алкогольный удар (а для меня рюмка водки – что для иного бутылка), воспаряю на кофейных волнах в райские кущи. Нинка тоже немного отмякает и только беззвучно плачет.

Чтобы окончательно забыться, она, сопя и всхлипывая, включает телик. Прокрутив несколько программ, останавливается на местной. С громадного плоского экрана к нам обращается известная в городе личность – владелица центра красоты и (по совместительству) городская депутатша. Ее коронная тема – обездоленные дети и старики, и в народе ее именуют Плакальщицей. Вот и сейчас она вещает о том, как бедствуют позабытые всеми пенсионеры. Ее гладкая журчащая речь – соединение ходульной патетики и на удивление неподдельной боли.

– А ведь точно! – воздев указательный пальчик, восклицает Нинка, в ее голосе звенят чистые слезы жалости. – Мое горе – еще полбеды. Подумаешь, потеряла изменщика-муженька. И хрен с ним! Разве сравнить мои страдания с ихними. Вот кто действительно мучается. А за что? Всю жизнь вкалывали, воевали, ничего для страны не жалели, а теперь никому не нужны. Молодец, Плакальщица, даже мою очерствелую душу прошибла. Так. Завтра же найду какую-нибудь нищую старушенцию и стану помогать!

Несчастная неведомая старушка! Представляю, как Нинка задолбит ее своим милосердием.

Укладываюсь на могучий кожаный диван в гостиной, стараниями Нинки превращенный в широкое ложе. Сама она шлепает в супружескую спальню, но минут через пять прибегает, присаживается на краешек дивана:

– Не могу! Мне кажется, он рядом лежит!

В ее глазках-шариках топорщится ужас. Еще с полчаса что-то бормочем заплетающимися непослушными языками. Задремываю, неуклонно качусь в сон – и вздрагиваю от телефонного звонка.

– Кого черт принес? Меня нет, – бурчит Нинка.

Телефон упрямо продолжает тирлиликать. Взбешенная Нинка, матерясь, топает в прихожую и вскоре возвращается, еле передвигая ноги.

– Что случилось, Нин?

Повалившись на меня, она только мычит, обхватив руками встрепанную голову. Кое-как выбираюсь из-под нее, мчусь на кухню, лихорадочно рыскаю по шкафчикам, нахожу бутылку коньяка.

Залпом осушив рюмашечку, Нинка обретает способность соображать и связно произносить слова.

– Натка, мне угрожают!

– Кто?

– Понятия не имею. Мужской голос. Говорит: «Если не хочешь, чтобы с тобой поступили как с муженьком, делись». Спрашиваю: «Кто звонит?» А он отвратно так засмеялся и отключился. Натка, я теперь не усну. А если они придут сегодня? Будут меня пытать и убьют! Натка! Я им все отдам! Плевать мне на деньги, на магазины. Жизнь дороже. Позвони своему Корольку, – не совсем логично добавляет Нинка, – он должен меня защитить!

– Нинка, одумайся, первый час ночи.

– Звони, или я до утра не доживу!

После долгих гудков, когда уже собираюсь вешать трубку, раздается сонный голос Королька. Сбивчиво объясняю ситуацию.

– Вот что, Ната. Ты девочка умная. Проверь, надежно ли заперты двери и окна, утихомирь Нинку. И попытайтесь забыться сном. Утром заеду.

Ночь провожу бессонную и кошмарную. Воспаленная Нинка вываливает на меня столько подробностей из своей кипучей жизни, что у меня раскалывается голова. Засыпаем под утро, около пяти, а в восемь появляется Королек. Выслушав опухшую, взвинченную Нинку, подводит итог:

– Забавно.

– Выходит, Владика убили из-за магазинов? – спрашиваю я. – А я-то думала, это сделал обманутый муж любовницы.

– Начнем с того, что обманутые мужья не разглаживают неверных жен и их любовничков утюжком. Пришить в состоянии аффекта – это пожалуйста, с превеликим удовольствием, но пытать… К тому же подружка Влада и замужем-то не была. Нет, девочки, тут другое. Слушай, Нинок, в последнее время твой благоверный не заикался о каких-нибудь проблемах? Невыплаченных долгах, например.

– Какое там! Наоборот, был очень даже веселый… черт бы его драл! Что он только в ней нашел? Ни рожи, ни кожи. Девки сейчас – закачаешься. Если б хоть такую выбрал, а то… тьфу, прости господи!

Королек смотрит на часы.

– Ну, девчата, пора мне. Ната, если хочешь, могу подбросить до работы.

– Наточка, милая, дорогая, не оставляй меня одну! – дико вопит Нинка. – Я ж умру со страха! Хочешь стать моей компаньонкой? Буду жалованье тебе платить. В два… в три раза больше, чем в твоем паршивом салоне. Потом – мамой клянусь! – отпишу магазинчик, станешь богатой. Такая удача один раз в жизни выпадает. Решайся, Натка! Скажи: да!

– Извини, Ниночка. Нет.

– Дуреха, упускаешь такую удачу. В последний раз предлагаю. Ну!.. Ладно, живи уродом. Я еду к тебе. В салон. Ты же можешь торчать там часами. Вот и я с тобой заодно. А ты топай, – бросает Нинка Корольку. – Нам надо одеться, Натку я отвезу сама.

И она удаляется в спальню наряжаться.

– Крутая особа, – хмыкает Королек.

Какое-то время Нинка добросовестно околачивается среди антиквариата, с наслаждением разглядывая старинный ширпотреб, но это занятие скоро ей надоедает. Позабыв все ночные страхи, она уматывает к косметологу, однако перед уходом берет с меня слово, что переночую у нее.

К концу рабочего дня Нинка опять заскакивает в салон и, как бесценный груз, доставляет меня в свою квартиру. На ней траурное платье, но излучает она безудержную энергию.

– Оформляю все документы на себя. Займусь Владькиными торговыми точками по полной программе! Ох, даже руки чешутся!

– Зачем это тебе, Нин? Ты же сама твердила, что магазинчики работают, как часики. Стоит ли вмешиваться? Только испортишь.

– Э, нет, людишек надо держать в кулаке, по себе знаю. К тому же я без дела пропаду. На корню сгнию. Не поверишь, сегодня впервые за несколько лет человеком себя почувствовала. Ожила, понимаешь?

– Погоди, ты что, забыла вчерашние угрозы? Кто тебя защитит, если так открыто мотаешься по городу?

– Не трепыхайся, подруга. Следователю, который ведет дело Владьки, я уже все рассказала. Он железно пообещал обеспечить мою безопасность. Толковый мужик, я в него просто влюбилась. Квартира уже на прослушке.

Но, несмотря на браваду, Нинка тщательно проверяет замки и засовы – надежно ли заперты? – и принимает перед сном убойную дозу снотворного. Что не слишком помогает: ночью она ворочается, три раза будит меня стоном и пришепетываниями, а утром признается, что сон был паскудный. Когда же пытаюсь вызнать, что ее мучило, ни за что не сознается.

* * *

После этой ночи Нинка – что удивительно – два дня меня не беспокоит. И я, уже успевшая привыкнуть к круговерти жутковатых событий, начинаю скучать. На третий день после обеда она появляется в антикварном салоне – по-прежнему в трауре, но возбужденная и веселая.

– Натка, не поверишь, это такое сладкое чувство – быть хозяйкой! Точно свежего воздуха глотнула. Владька-обормот здорово людишек разболтал. Я прикинулась простой покупательницей, оделась попроще и побывала во всех своих пяти магазинах. Да, тут есть над чем поработать. Продавщицы грубят. Кассирша десятку недодала, а когда замечание ей сделала, разинула варежку, как базарная торговка. При таком обслуживании мы быстро разоримся. Эту хамку первую уволю. Порядок наведу идеальный, будь уверена.

Потом мрачнеет:

– Следователь – гад ползучий! – подозревает, что пришила Владьку я. Из ревности. Представляешь? Вот стервец! Сегодня встречаюсь с Корольком. В кафешке. Обговорить надо кое-что. И тебя приглашаю. Не волнуйся, я плачу за всех.

В девятнадцать с минутами за моей спиной, задребезжав, захлопываются стеклянные двери салона, и меня обнимает мягкий июньский вечер. И тут же, точно ждала за углом, подкатывает сияющая серебром на светлом закатном солнце «тойота». Ощущая себя значительной особой, усаживаюсь на заднее сиденье.

– У-ух, я сегодня чертовски голодна! – заявляет Нинка, берясь за руль. – Денек был жутко хлопотливый. Между прочим, кассиршу-хамку – помнишь? – я вышибла. С треском. Раскассировала, как классового вражину. Они еще у меня попляшут!

В считанные минуты подкатываем к кафе «Охотники за мустангами», заходим внутрь и попадаем в салун времен Дикого Запада, где для полноты картины стены испещрены следами от пуль. Темновато, прохладно и почти пусто. За одним из столиков, дожидаясь нас, сидит Королек.

Наряженная ковбоем девочка-официантка принимает заказ и удаляется, нетвердо ступая на тоненьких каблучках. Нинка выставляет ей вслед палец пистолетиком и делает: пу! Она явно пребывает в прекрасном расположении духа.

– Слушай сюда, – воинственно обращается она к Корольку. – Убийцу Владьки надо найти. И вовсе не потому, что хочу отомстить за смерть своего благоверного, а чтобы не трястись от каждого телефонного звонка. И вообще противно, когда какой-то жирный потный следователь прямо намекает, что кокнула мужа я. Паразит! Так вот. Я тебя нанимаю. Будешь работать на меня.

На жестком лице Королька появляется усмешка – при этом прихотливо извивается едва заметный шрамик, пересекающий его левую щеку от уха до уголка рта.

– Да будет тебе известно, Нинок, я не имею права заниматься частным сыском. Если начальство про такое узнает, меня запросто попрут из органов.

– Неужто не хочешь утереть всем ментам нос? – не унимается Нинка. – Покажи, что ты настоящий опер. Разве преступники не должны сидеть в тюрьме?

– Знакомая сладкая песенка, которую я сам когда-то напевал. Дорого бы я дал, чтобы так было… Эх, будь что будет! Я берусь найти убийцу Владика. Довольна?

– О сумме договоримся, не обижу, – обещает Нинка. – А сейчас отчитайся мне как заказчице, что намерен предпринять.

– Ямщик, не гони лошадей, – осаживает ее Королек. – Информацию тебе буду сообщать не всю. Только то, что посчитаю нужным. И в общих чертах. Иначе…

– Согласна, – быстро кивает Нинка.

– Тогда кое-какие предварительные размышления, – смягчается Королек. – Версия первая. Убийство на почве ревности. Под подозрение подпадают те, для кого связь Владика и этой дамочки – зовут ее, кстати, Ксения, и годочков ей тридцать четыре… те, для кого эта связь – нож острый. А таковыми могут быть отвергнутый возлюбленный Ксюши или… ты.

Нинка теряет дар речи и только издает квохчущий звук, означающий предел возмущения.

– А ты как думала, моя прекрасная леди. Ты и есть первая кандидатка в душегубы. Наняла пару дуболомов и…

– Так ведь я ж сама прошу расследовать убийство Владьки! – Нинка аж подпрыгивает на стульчике. – Выходит, я за свои кровные против себя же и копаю! А про звонок забыл? Не кого-нибудь – меня угрохать обещали!

– Да, звонок был, точно. Но кто слыхал, с кем ты общалась и о чем была беседа?

Корольку явно доставляет удовольствие поддевать нанимательницу. А может, нарочно дразнит, чтобы разозлилась и отказалась от его услуг? Но Нинка не из таковских. Скрипнув зубками, она цедит:

– Продолжай.

– Успокойся, Нинок, как я уже говорил, этот вариант почти невероятен. Вариант второй – деньжонки. С подвариантами. Во-первых, Владика могли уничтожить конкуренты, во-вторых, братки, с которыми он не поделился как следует. У него ведь наверняка была «крыша». Или я заблуждаюсь?

– «Заборские», – опустив глазки, кратко сообщает Нинка.

– Серьезные ребята. Проутюжить и прикончить – в их стиле. Кстати, ты сказала об этом следаку, который ведет дело?

– Само собой.

– И что?

– Вроде принял к сведению… скотина толстопузая!

– Наконец, имеется еще один очень занятный подвариантик. Отношения Владика и Ксюши могли быть не только деликатного свойства, но и вполне деловыми. А это означает…

Закончить фразу Корольку не дают.

– Привет, – раздается над моей головой.

Господи, Мика, бывший мой дружок! Толстощекий, вовсю излучающий здоровый гедонизм, в беленькой рубашечке с короткими рукавами и бежевых летних штанишках.

– Разрешите. – Со своей очаровательной бесцеремонностью, сражающей женщин наповал, Мика присаживается на стул и обращается ко мне, ничуть не смущаясь присутствием посторонних: – А ты похорошела.

У него бархатистый баритон, которым он играет, как опереточный актер. Отлично понимаю, что Мика бессовестно врет, но почему-то приятно.

– А как на личном фронте? Без перемен? – с шаловливостью записного волокиты Мика ведет небрежно-любезный разговор, точно чертит по лекалу.

– Гнием помаленьку. Лучше поведай о себе.

– А, ничего интересного, – как котик, отмахивается пухленькой лапкой Мика. – Менеджерствую. Бабки капают. Причем недурные.

– Что ж это у тебя за работенка такая лакомая? – вклинивается Королек, фамильярно обращаясь к Мике на «ты». Кажется, мой старый знакомый ему не слишком симпатичен. – Может, и я смогу пристроиться?

– Секрет, – уклоняется от ответа Мика.

– Не женился? – это уже я.

– В поиске.

– Кто сегодня разделяет твою неугомонную жизнь и постель? Как всегда – дама бальзаковского возраста, соскучившаяся по мужской ласке?

В сладких Микиных глазках горький укор.

– Да будет тебе известно, Натали, я – скорая психологическая помощь. Неотложка. Согреваю женские души, озябшие на беспощадном ветру, – эти слова Мика адресует вылупившейся на него Нинке, безошибочно угадав в ней именно такую душу.

– Насвистывай свои сказки другим. Просто с нашим братом – одинокой бабой – легче иметь дело. Много не требуем, за малое благодарны.

– А ты стала жестче, – Мика озадачено вглядывается в меня, как в сфинкса, загадку которого ему необходимо разгадать. – И самостоятельнее. Мужское влияние. Не угадал?

– Жизнь просветила.

Как будто ниоткуда колокольчиками вызванивается мотивчик попсового шлягера. Мика достает из кармана мобильник и мурлычет многообещающе-игриво:

– Да-а-а?

И тут же выражение его подвижной, как у клоуна, круглой физиономии резко меняется. Даже не страх – ужас расширяет глаза Мики.

– Извините, господа, дела, – бормочет он торопливо, срывается с места и уносится, не забыв напоследок сделать ручкой.

– Однако, – комментирует Королек…

Поужинав, вываливаемся в нескончаемый вечер. От возбуждения Нинка трещит, не переставая. Но Королек тут же охлаждает ее пламенный азарт.

– Скорых результатов не жди. Дело очень даже непростое. Казалось бы, ясно как божий день. У твоего муженька «крышей» были «заборские». Они его, похоже, и кончили. А теперь представь, что я на этих ребятишек вышел. Дальше – что? Это крутой орешек из киношного боевичка может заглянуть к бандюганам на огонек, вышибить ногой дверь, сплюнуть и процедить сквозь зубки: «Кто из вас, паскуды, Владика замочил?» Да если я только пальчиком трону верхушку «заборских», меня немедленно из ментуры попрут. Потому как среди наших наверняка имеются засланные казачки, причем не рядовые менты. И это в лучшем случае. А в худшем – и пальчик напрочь оттяпают, и башку. Так что действовать придется крайне осторожно.

* * *

Весь следующий день меня преследует невесть откуда взявшаяся тревога. Возможно, из-за собирающейся грозы. С утра небо обложено клубящимися иссиня-черно-фиолетовыми тучами. Ветер метет клубы пыли. В салоне понемногу меркнет свет, даже мой любимый ангелок как будто цепенеет в страхе и смятении, тускнеют его позолоченные крылышки.

Около шести вечера природа, празднуя самый долгий день в году, дает торжественное представление с артиллерийской канонадой грома и фейерверком молний. Затем на сцену врывается главный герой феерии – чудовищный ливень, заволакивая окна сплошной пеленой, и по ней время от времени точно пробегают судороги ярости. В салон заскакивают прячущиеся от водопада горожане, которых обычно сюда пряником не заманишь. Время тянется, а бушующая вода не иссякает.

В семь часов собираюсь прямым ходом отправиться домой, но вспоминаю, что надо бы купить продуктов, и отправляюсь во «Вкусноту» – магазинчик из прежде Владиной, а нынче Нинкиной гастрономической вселенной. Это не по пути, и объяснить самой себе такое решение я не в силах, наверное, подспудно хочется хоть чуточку продлить насыщенную риском жизнь, к которой сподобилась прикоснуться. Если верить Пушкину, «все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья – бессмертья, может быть, залог!» Уж не бессмертья ли мне захотелось?

Под ливнем, непрерывно молотящим по зонту, втискиваюсь в забитый до отказа трамвай. Еду, покачиваясь, стиснутая толпой, вдыхаю замешанные на дожде человеческие запахи и гляжу, как за мутными стеклами льется вода. Вылезаю. Перепрыгивая через лужи, бегу к магазинчику. Он переполнен. В тесноте и толчее сную среди полок, продавцов и покупателей.

При этом как бы ненароком, независимо от собственной воли наблюдаю за продавщицами, кассиршами, охранниками. Неужто никто из них не знает, из-за чего убили их босса? Они запарены до предела. Руки продавщиц так и мелькают, расставляя пакеты, банки, коробки, бутылки. Кассирши работают, как автоматы. Охранники вроде бы шатаются без дела, но чувствуется, что и они утомились смертельно. Один из них, хорошенький и кудрявый, заметив мой бегающий взгляд, неторопливо провожает меня до кассы, внимательно следит за тем, как расплачиваюсь, удостоверяется, что ничего не украла и разочарованно отчаливает.

Выпадаю под дождь. Вокруг пузырями вскипает вода, грязными потоками струясь по асфальту. В такие минуты город, в безоблачные летние дни веселый и разноцветный, смотрится замарашкой. Вдруг замечаешь, что обезображенные подтеками стены зданий облуплены, выкрашены небрежно, будто второпях, а балконы завалены хламом.

– Дастиш фантастиш! – под мой разноцветный зонт заглядывает Мика, его рыжеватые волосы потемнели и блестят от дождя. – Опять встречаю тебя на своем пути! Ната, это судьба…

– О чем ты, Мика?

– Эх, Натали. Ты уж прости меня, недоумка, за то, что когда-то покинул тебя ради другой. Так ведь я потом и от нее сбежал. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – это не про меня. Не родилась еще та фемина, из-за которой я прекращу вечный поиск, и покой мне только снится! Но ты в моей жизни не проходная фигура. Ты… Да что там говорить, я тебя до гроба помнить буду!..

– Фу, какие мрачные слова, Мика, на тебя не похоже. И, погоди, тебе в какую сторону?

– Пожалуйста, не перебивай! Я, может, тогда, в прошлом, немножко посмеивался над тобой, называл Мышкой Наташкой…

– Вот не знала.

– Нет, это я так, про себя называл, нежно, любя. Мне забавно было, что ты живешь в своей норке. Носик высунешь – и обратно. Но я не об этом…

– Никогда не видела тебя в таком состоянии. Ты не заболел, Мика?

– Теперь-то я понимаю: меня послали к тебе оттуда… Ты поняла? – Он с потешной серьезностью поднимает указательный палец вверх. – Как ангела-хранителя, чтобы предупредить: ни в коем случае не якшайся с теми людьми, которые сидели с тобой в «Охотниках»! Забейся опять в свою норку и замри! Замри и не дыши! Авось пронесет.

– Почему, Мика? Объясни мне, неразумной.

– Даже не спрашивай, все равно не отвечу. Тайна Полишинеля… Тсс! – Он прикладывает палец к губам. – Меня уже нет.

– Уезжаешь?

– Растворяюсь. Я тебе приснился, я фантом, тень теней. Прощай, Ната! И помни, что я сказал!

С этими словами он выныривает из-под зонта и пропадает среди дождя и спешащих прохожих. А я почему-то вспоминаю грозные реплики Призрака в «Гамлете»: «Прощай, прощай! И помни обо мне». И невольно улыбаюсь.

Ближе к ночи выхожу на балкон. Самый долгий день передал свои права Его Вечернему Светлейшеству. От туч не осталось и следа, распахнулось наполненное сиянием небо, в котором зависли редкие бело-дымчатые облака. Чуточку похолодало и посвежело. Остро, пьяняще пахнет травой и листьями. Над городом выгнулась радуга, вызывая во мне глупый девчачий восторг, и отчего-то кажется, что вместе с ливнем исчезли все мои беды, и начинается новая жизнь, светлая, чистая, как послегрозовое небо. Вдыхаю ее полной грудью, задыхаясь от счастья. Нет, Мика, я не хочу в норку, мне нужен весь этот мир!

От макушки до пяток накачанная озоном и радостным возбуждением, звоню Корольку.

– Не уверена, что моя информация пригодится, но на всякий пожарный сообщаю. Часа два назад я встретила Мику, того самого, что вчера подсел к нашему столику в «Охотниках», а затем неожиданно испарился. Сегодня он вел себя неадекватно. Прощался, уговаривал не общаться с тобой и Нинкой, дескать, это к добру не приведет.

– Давно его знаешь?

– Как на духу, гражданин начальник. С вышеуказанным Микой я познакомилась… дай бог памяти… семь лет назад. Осенью. Совершено случайно, на улице. Подробности интимного свойства опускаю, они не слишком впечатляющие. После коротких встреч он пропал. Смотал удочки. Свидания происходили в моей квартирке. Своего адреса не называл, фамилия его мне неизвестна. А вот где трудится, сообщил: тогда местом его бурной деятельности была фирмочка по продаже цветов. То ли «Гортензия», то ли «Хризантема». Помнится, Мика был менеджером по работе с клиентами, что вполне в его характере.

– Он что-нибудь тебе дарил?

– Мика – галантный кавалер. Бриллиантами не осыпал, но по мелочам презентовал. Парфюм, косметика. Ну а уж цветы – само собой.

– Заинтриговал меня твой цветовод, – раздумчиво говорит Королек. – Он как-то замешан в нашей истории. Но как?

* * *

В воскресный полдень без особого рвения вожусь по хозяйству.

Стук в дверь. Досадливо бросив тряпку на мокрый пол, отворяю – баба Клава, соседка из квартиры напротив. Вот уж кого мне хотелось видеть в последнюю очередь.

– Можно, Наташенька?

Зная по опыту, что визит затянется надолго, вру, хотя терпеть этого не могу, да и не умею:

– А я как раз собралась по делам. Вот сейчас домою и…

– Да ты не волнуйся, Наташенька, я на минутку.

Тяжело опираясь на палку, большая тучная баба Клава тащится на кухню и по-хозяйски усаживается на стул. С ее приходом хмуроватый полдень окончательно блекнет, в квартире водворяется что-то старческое и унылое.

– Опять они меня донимают, Наташенька. Соседи, которые сверху. Решили меня уморить. Сначала дырочки просверлили, стали за мной подглядывать. А теперь принялись через эти дырочки газ пускать. Убить меня задумали, а квартиру присвоить. Ну ничего, они первые начали. Пускай теперь получают. Я чего к тебе пришла. Хочу позвонить. Мой-то телефон они прослушивают.

Баба Клава звонит участковому и долго, сердясь, объясняет басом, что ей нужно. Потом кладет трубку и выдает резюме:

– Поганая у нас милиция. Долблю им, долблю, дескать, порешить меня хотят, а они не чешутся. Само собой, какое им дело до стариков!

– Вам бы с дочерью соединиться, баба Клава.

– Так она этого не хочет. – Старуха достает платок, вытирает слезящиеся глаза, трубно сморкается. – Ей и без меня расчудесно. Старший сын, внучок мой, вырос, женился, жилье купил. Сама живет с мужем и младшим сыном в трехкомнатной квартире, катается как сыр в масле и ждет не дождется моей смерти. Чтобы младшего сыночка сюда поселить. Он ведь у меня прописан. Я-то зачем ей сдалась? Со мной одни только хлопоты. А я возьму и завещаю свою долю церкви. Шиш они получат квартиру, вот что!

Баба Клава бранится, грозно потрясая палкой, но я понимаю: ничего она не сделает, не обделит внучонка, кровинушку свою.

– Я ведь окна закрытыми держу, – доверительно сообщает баба Клава, в ее близоруких глазках мерцают искорки безумия. – Откроешь – они и влезут. Самое страшное – ночью. Я уж все замки проверю, а все равно боязно.

Слушаю вполуха. Мне жаль бабу Клаву: сын ее погиб в Афганистане, мужа похоронила. И все же – стыдно признаться – она раздражает меня. Еле выпроваживаю старуху. После нее остается ощущение холода и тоски, точно я спустилась в сырой замшелый погреб.

Как не хочется дряхлеть! Неужто и я когда-нибудь стану такой, никому не нужной, всем мешающей и потихоньку лишающейся рассудка? Нет, если останусь на старости лет одна, а это более чем вероятно, – покончу с собой. Горсть таблеток и – освобождение.

Странно, почему старики не прибегают к суициду, такому мгновенному и простому решению всех проблем? Допустим, кто-то боится как самоубийца попасть в ад. Но сколько пожилых не верят ни в рай, ни в преисподнюю. Они-то зачем продлевают свою бесполезную мучительную жизнь?

* * *

Автор

Покинув квартиру Наташи, баба Клава выбирается на улицу. Небо застлано тучами, и все пространство вокруг – довоенной постройки внушительные дома и двор с песочницей и перекладинами, на которых выбивают ковры, – словно задернуто тончайшей серой пленкой. Медленно переступая обутыми в тапочки толстыми варикозными ногами и опираясь на палку, баба Клава движется к облюбованной старухами зеленой скамейке, приютившейся в тени высоких тополей. На соседней скамье обычно собираются дворовые пьяницы.

На краешке скамейки сидит увенчанная допотопной войлочной шляпой, худенькая, сморщенная Ада Аркадьевна, которую баба Клава ненавидит всей душой. За то, что сама смолоду вкалывала на стройке, сначала разнорабочей, потом крановщицей, а эта «вонючая интеллигентка» была школьной учительницей и вышла на пенсию завучем. Баба Клава со злорадным удовольствием именует подругу Аркадевной: плевать мне на то, что предки твои были дворянами, а мамаша обучалась в Смольном, сама ты невелика барыня.

Их объединяет одиночество. Бабе Клаве полегче: ее иногда навещают родные, Ада Аркадьевна живет одна как перст. С мужем она рассталась еще в молодости, дочь умерла, не подарив ей внуков. Есть у нее в Питере дальние родственники, но от них давно уже нет никаких вестей.

Доковыляв до скамейки, баба Клава усаживается рядом с Адой Аркадьевной и начинает миролюбиво:

– Вот сидим мы сейчас с тобой, Аркадевна, я – простая рабочая, ты – вроде белая кость, таких мой папаша пачками к стенке ставил, и тихо ждем смертушки: когда явится, милосердная, и унесет в обитель покоя и радости? Уравняла нас старость. Чего живем, сами не ведаем. Утром кашку пошамала, днем супчик похлебала, вечерком еще чего перехватила и на боковую. Вот нынче и вся наша жизнь. По телику глядеть нечего, срамота одна. Разве что потреплешься по телефону да в хорошую погоду во двор выползешь. День прошел, и слава богу.

– Что-то у вас, Клава, сегодня меланхолическое расположение духа, – улыбается Ада Аркадьевна.

Но бабу Клаву не остановить, она оседлала любимого конька. Зычным, густым, почти мужским голосом она принимается подробно перечислять все свои болячки, жалуется на сволочей родственничков: позабыли, списали, как ненужную вещь. Ничего, они еще об этом пожалеют! Еще будут лить горькие слезки! Потом переходит на мерзавцев соседей. Злоба ее достигает предела, сквозь редкие почернелые зубы летит слюна.

Наконец спохватывается:

– А у тебя-то что новенького, Аркадевна? Девка так в твоей квартире и проживает? Ну ты как ребенок, право слово. Впустила к себе невесть кого и рада. Будто не в России живешь. С огнем играешь, Аркадевна. Время сейчас неспокойное, молодые работать не хотят, им бы только денег много и сразу. Вон – слыхала? – фальшивые таблетки клепают. Снаружи вроде нормальные, а внутри мел. На нас, стариках, нынче большие деньги делают. Обманывают, грабят, убивают почем зря.

Баба Клава входит в раж, последними словами кляня нынешнюю молодежь, власть и вообще поганую жизнь, в которой хорошо только всяким там олигархам.

Ада Аркадьевна молчит, блаженно вытянув ноги в старых босоножках и закрыв глаза.

Почти час баба Клава выступает перед единственной слушательницей. Наконец, выговорившись, умолкает, и обе старухи, с трудом поднявшись, бредут в сторону дома. Здесь они прощаются. Баба Клава плетется к своему подъезду; Ада Аркадьевна отворяет металлическую дверь соседнего и начинает восхождение на четвертый этаж. Сердце ее пульсирует так, что она едва не теряет сознание. Голова разламывается от боли. «Как бы не начался гипертонический криз, – в панике думает она, – только не это!» Плохо ей стало еще на улице, но она стоически терпела, не желая, чтобы баба Клава видела ее слабость и беспомощность.

Оказавшись в своей квартире, Ада Аркадьевна достает из холодильника корвалол, капает сорок капель в чашку с водой, пьет томительно отдающую валерьяной жидкость и опускается на кровать. Сердце продолжает бесчинствовать. Перед глазами плавают зигзаги и фантастические цветы, сверкающие, точно белое пламя электросварки. Некоторое время спустя она измеряет давление, принимает таблетки и лежит, как мертвая, с ладонью на левой стороне груди.

Ее поднимает треск телефона, стоящего на табуретке рядом с кроватью.

– Ада Аркадьевна, – раздается в трубке гнусавый девичий голосок. – Это я, Марина. Ко мне двоюродный брат приехал. Вы уж, пожалуйста, откройте ему. Да вы не волнуйтесь, он побудет совсем немного, до вечера. Мальчишка тихий. Он через полчасика подойдет, ладно?

– Хорошо, Мариночка, – через силу произносит Ада Аркадьевна и опускает голову на подушку.

Но неотвязная мысль, что нужно принять гостя, заставляет ее встать. Постанывая и шатаясь, она надевает пестрый нарядный халатик. Сгорбленная, шаркающая тощими, бескровными ногами в шлепанцах, идет на кухню, ставит на плиту чайник с водой. Когда по квартире прокатывается громовой трезвон звонка, Ада Аркадьевна по привычке глядит в дверной «глазок» и тут же отворяет. Порог переступает паренек с маленькой выбритой головой, только на лбу, как у примерного пионера, прямой светлый чубчик. Он вежливо здоровается и закрывает дверь.

Ада Аркадьевна видит на его руках черные потертые перчатки.

По внезапному наитию, побелев, она понимает, что явилась ее смерть. И странно – вместе с ужасом ее пронизывает сладкое предчувствие покоя…

Двадцатидвухлетняя Соня, соседка Ады Аркадьевны, собирается кормить грудью новорожденного, но Коленька, распеленатый, красный, потный, сучащий ручками и ножками, никак не хочет брать сосок. Видно, его тревожит непонятный тонкий свист за стеной, постепенно нарастающий, непрерывный, ноющий, как зубная боль.

– И что это бабушка Ада за стеночкой расшумелась, – напевает сыночку Соня. – Ну и пускай себе, а мы поедим маминого молочка. Ну, давай, миленький, мамино молочко вкусненькое.

Напрасные старания – Коленька отворачивает сморщенное крохотное личико. Пронзительный, визгливый звук доходит до предела, какое-то время держится на этом пределе и обрывается.

Соня смачивает сосок своим молоком, снова дает грудь сынишке, и тот начинает сосать, причмокивая и надувая щечки…

Вечером того же дня бабе Клаве звонит придурковатая Надежда из соседнего подъезда. Ей еще нет семидесяти, и баба Клава считает ее молодой.

– Аркадьевна-то померла, – возбужденно тарахтит Надежда. – В одночасье. Соседи, которые над ней, глядят, а из ее кухни дым валит. Стали в дверь звонить, не отворяет. Собрались было слесаря вызывать, но на счастье дома Сонька оказалась, которая в декретном, Аркадьевна на всякий случай ей свои ключи дала. Отперли дверь, чад кругом, а она мертвая лежит. Поставила чайник на плиту – и каюк, склеила ласты. Вода-то выкипела нафиг, а чайник, говорят, аж почернел, как уголь и распаялся. Вовремя поспели. Еще бы немного, и пожар случился, Кто бы мог подумать, что Аркадевна так сразу окочурится. Вот уж точно, все мы под Богом ходим, а ей уж за восемьдесят было…

– Давай трубки положим, – сквозь боль выдыхает баба Клава, – у меня чтой-то сердце закололо.

Трясущейся рукой лезет в карман халата, достает пузырек с валидолом. Но положить под язык утихомиривающий сердце белый кружочек удается не сразу, таблетки сыплются на пол.

– Клюшка старая, – со злобой бормочет она, обращаясь к Аде Аркадьевне. – Интеллигентка вшивая. Допрыгалась.

Успокоившись, надевает очки, усаживается смотреть телевизор, потом долго готовит ужин, тщательно моет за собой посуду, аккуратно раскладывая чистые чашки, тарелки и ложки по местам. Приняв лекарства, охая, грузно укладывается на кровать, пытается заснуть, – но внезапно в солнечном луче, пробивающемся сквозь пропыленные шторы, появляются две смеющиеся головы. Поразмыслив, она догадывается: это проклятые соседи, мать и сын. Сначала баба Клава никак не разберет слова, потом, вслушавшись, различает: «Мы тебя достанем, бабка!» – «Ничего, еще поглядим, кто кого», – отвечает баба Клава и силится встать, но она точно опутана веревками.

Проснувшись утром, звонит участковому. Того не оказывается на месте. Она завтракает, моет за собой посуду и снова названивает. Наконец тот берет трубку – на свое несчастье: баба Клава тотчас накидывается на него с повествованием о новой проделке негодяев соседей.

– Еще не изобрели ученые такого луча, чтобы в него люди могли залезать, – устало втолковывает ей участковый голосом, каким говорят с детьми и психически больными.

– А почему тогда влезли? – резонно возражает баба Клава. – А, не знаешь. Вот что. Не примешь меры, пеняй на себя, я до самого вашего главного доберусь, и шею тебе намылят.

– Ладно, – покоряется судьбе участковый. – Схожу, поговорю с ними.

Но баба Клава еще не закончила. Что-то смутное, тягостное томит ее и изводит. Поразмыслив, она вспоминает, что хотела сказать:

– У Аркадевны, что вчера померла, девчонка квартировала. Проверить бы надо. Нюхом чую: тут нечисто. А вдруг она старуху кончила? Ты узнай.

– Узнаю, – безропотно соглашается участковый.

И непонятное беспокойство отпускает бабу Клаву.

– Теперь ты довольна, Аркадевна? – обращается она в пустоту. – Ну ничего. Скоро свидимся, и мне недолго осталось землицу обременять. Там и расскажешь мне, кто тебя убил. А пока я с тобой отсюда разговаривать буду. Каждый день. Теперь ты всегда со мной, Аркадевна…

* * *

Пан почти счастлив. Работу свою он выполнил чисто – старая сука даже не пикнула – и теперь с полным правом может расслабиться. Повезло ему с работенкой – непыльная и даже приятная. Как объяснил ему главный, который его нанимал, он – волк, санитар леса, истребляющий все ненужное и немощное.

Вечером он оттягивается на дискотеке, дергаясь под бешеную музыку среди потных тел, и около полуночи приводит домой странненькую косенькую девочку. Мать молча собирается и отправляется к подруге, где без конца говорит о Пане, которого любит до безумия.

Сына она произвела на свет, когда ей было за сорок. Некрасивая, низкорослая, коротконогая, с непропорционально большой головой, она, чтобы заиметь ребенка, переспала со случайным подвыпившим мужчиной. Так появился Пан, родившийся недоношенным.

Повествуя об этом – самом главном в ее жизни – событии, мать таяла от умиления: «Господи, когда в первый раз увидела тебя голенького, так в голос и заревела: пальчики прозрачные, пипочка прозрачная. Ты раскрыл ротик и запищал горько-горько, будто не хотел из меня выходить, сладко было тебе в мамином животике…»

Эти воспоминания бесили его. Он с детства ненавидел и презирал мать, тратившую на него едва ли не всю свою скромную бухгалтерскую зарплату. Ее постоянный страх потерять единственного ребенка и вновь остаться одной стал его оружием. Пан сделал из матери рабу, готовую ради него на любые жертвы.

Ум у него был тяжелый, заторможенный, учиться он не мог и не хотел. Хорошо успевавшие ребята смотрели на него как на идиота, но и у отпетых двоечников он уважением не пользовался. И те, и другие пренебрегали им. Недомерок с плоским губастым лицом и точно срезанным затылком, он был в классе изгоем.

Мания величия и комплекс неполноценности раскачивали его психику. В школе его иногда заносило, и он неожиданно начинал выламываться перед одноклассниками. Но после того как пацаны отлупили его на перемене, круто изменил поведение. Прекратил общаться со сверстниками и стал верховодить малышней. Наслаждался, измываясь над слабыми. Кто-то из детей пожаловался ребятам постарше. Те отвели Пана за стоявшие рядом со школой гаражи. Подходили по одному, и каждый с маху бил по лицу. Он не молил о пощаде, лишь побелел, да сузились блекло-голубые воловьи глаза без ресниц, точно глядел на солнце.

С того дня он еще больше затаился, замкнулся, отгородился ото всех. И еще сильнее возненавидел мать. С малолетства он привык вымещать на ней злобу. Входя в раж, пинал, колотил маленькими кулачками. В шестнадцать лет жестоко избил. У нее было сломано ребро. Пришлось вызвать «скорую». Врачу, огромному и спокойному, мать объяснила, что упала с лестницы, но эскулап не поверил, недобро косился на Пана, и под этим взглядом тот съеживался и трясся от страха.

После этого случая он мать не трогал. Понял – невыгодно: так, глядишь, она еще сделается инвалидом и уже не сможет ухаживать за ним, как обычно; к тому же он испугался тюрьмы. Теперь довольствовался тем, что в минуты ярости обзывал ее скверными словами и замахивался. Ужас, распяливавший ее глаза, удовлетворял его жажду власти.

В первый раз на близость с женщиной он решился в пятнадцать лет, для самоутверждения. Снял на улице проститутку, выбрав самую неприглядную, и привел в свой дом. Около двух лет спал только с проститутками, после чего почувствовал себя достаточно уверенным и перешел на «дискотечных» девчонок – опять-таки некрасивых и легкодоступных. Никаких чувств к временным подружкам он не испытывал, влек его неодолимый животный инстинкт.

Окончив школу, долгое время не работал, шатался по улицам, а вечером отправлялся на дискотеку. Здесь его никто не презирал, наоборот, уважали: у него не переводились деньги, которые давала мать, и он всегда мог угостить пивом, газировкой и сигаретами. К тому же у него открылся дар острослова. Не обремененные интеллектом девчонки задорно смеялись над его убогими похабными шуточками. Тогда он и придумал себе прозвище Пан – по первым трем буквам своей простонародной фамилии: узнал от кого-то, что в Польше это слово означает «господин». Позже на дискотеке студентка-филологичка объяснила ему, смеясь, что Пан – бог природы, и с той поры его самомнение резко возросло.

* * *

Наташа

Вот и закончился июнь, просквозивший чередой тусклых и солнечных дней, ливней, грохота и сверкания гроз и мелькания тополиного пуха. Первое июля. Пятница. За стеклами потемневшего салона назревает очередная гроза. Она вот-вот должна родиться, но медлит, дразнит, то ахнет далеким громом, то на миг озарит торговый зал невидимой молнией. Внезапно, как позывные грядущей грозы, раздается торжественная фуга Баха. Достаю из кармана брюк звенящий и содрогающийся сотовый. Звонит Нинка:

– Натка, выручай. Я загружена по самую маковку, а тут еще твой Королек напрягает. Возьми убийство Владьки на себя. Серьезно, подруга. Пускай Королек теперь перед тобой отчитывается. Насчет грошей не беспокойся, за мной не заржавеет.

– Брось, Нинка, я могу и бесплатно.

– Она еще спорит! Время ты будешь мне экономить? Будешь. А время – деньги. В общем, так, мать. Я уже сказала Корольку, что теперь мои интересы представляешь ты. Действуй.

И она пропадает, оставив вместо себя гудки отбоя.

Не проходит и часа, как мобильник вновь подает голос, и вслед за баховской фугой в мое ухо врывается благородный баритон Королька:

– Собираюсь вечерком навестить некоего человечка. Полагаю, тебе небезынтересно будет с ним пообщаться. Колоритный субъект.

– Это как-то связано с делом Владика?

– Никаким боком. Ну как, едешь со мной?

А, где наша не пропадала! Соглашаюсь.

Когда, раскрывая на ходу зонт, выпархиваю из салона, над отсыревшим, захлебывающимся водой городом свирепствует ливень. Королек поджидает меня в своем «жигуле». И мы, как выясняется по дороге, отправляемся в гости к его приятелю с английским прозвищем Шуз.

Льет без передышки. Автомобили плывут маленькими катерами. Иные застревают и сиротливо стоят, брошенные хозяевами несчастные железные коробки. Демонстрируя чудеса мастерства на грани фола, Королек виртуозно лавирует между едва плетущимися авто, и мы, то и дело чудом выбираясь из очередной пробки, довольно скоро причаливаем к «хрущевке» Шуза.

Приятель Королька слегка напоминает Пьера Ришара: худой, носатый, с гривой ржаных всклокоченных волос, лягушачьим ртом и мощными линзами очков.

При виде меня этот, по словам Королька, охальник и обалдуй, страшно смущается, тщетно пытаясь скрыть грандиозные дыры на носках. В квартире полный кавардак, словно здесь побывали воры. И не раз. Шуз суетится в поисках тапок для меня; переворошив завалы тряпья, раскапывает стоптанные кожаные шлепанцы. Затем под благовидным предлогом утаскивает Королька на кухню, и оттуда доносится шипящий, скорее всего, с применением табуированной лексики диалог приятелей. Как понимаю, Шуз выговаривает Корольку за то, что пригласил даму, предварительно его не предупредив. Королек возвращается, ухмыляющийся и довольный.

– Шуз приготовит фирменный кофеек, – сообщает он, потирая руки. – На это он мастак. Не вздумай при нем заговорить о растворимом кофе, перестанет считать тебя за человека.

После чего переводит разговор на то, что Шуз – компьютерный бог, загребает кучу денег, жаль, тратит их бездарно.

И тут только до меня доходит: да он же сватает за меня этого бесхозного старого холостяка! А его не слишком лестный отзыв о Шузе – хитрая уловка: я приготовилась увидеть монстра, а обнаружила довольно приличного, неприспособленного к жизни парнишку. Даже захламленность его квартиры как бы взывает к женским рукам. Злюсь на Королька, точно он меня предает.

Через какое-то время в комнате возникает Шуз, овеянный упоительным ароматом кофе. Теперь на нем вполне сносная зеленая футболочка, а вместо донельзя заношенных шорт – почти новые джинсы. Драные носки он снял и шествует босиком. С загадочной улыбкой Будды переступая длинными, как лыжи, ступнями, он бережно несет поднос с кофейником и тремя чашечками.

Друзья-приятели тотчас принимаются подкалывать друг друга. При этом Шуз не сводит с меня смущающе пристального взгляда. Уж не влюбился ли? Когда часа через полтора прощаемся, он таращится на меня так, что вгоняет в краску, и костлявыми пальцами, как клешнями, до боли сжимает руку. Вот чудак-человек!

На улице ливня нет и в помине, только полно луж, и все вокруг мокрым-мокро. Казалось, небо выльется вместе с потоками воды, ан нет: над головой изумительная чистейшая голубизна, и в насыщенном озоном воздухе стоит дурманящий запах недавно скошенной травы.

– Славно тебя помыли, – Королек похлопывает по мокрому, усеянному капельками влаги капоту «жигулей». – Застоялся, дружище? Ничего, сейчас побежишь.

Как у него все просто и ясно. Любит свою машину, Анну, город, работу, какой бы грязной и тяжелой она ни была. Это его мир, осязаемый, плотный, чувственный. Теперь он поглаживает «жигуль», а ночью будет ласкать Анну, гордую и красивую, как Юдифь.

Едем по направлению к моему дому. И я вдруг почему-то думаю о том, что Королек живет у Анны на птичьих правах. Свою квартирку он оставил бывшей жене, так что если расстанется с Анной, ему некуда будет податься – кроме «жигуля» да личных вещей у него наверняка ничего нет. Зарплату он – кто бы сомневался! – всю отдает Анне, не утаивая, не оставляя заначки.

Как странно складывается его жизнь. От жены и ребенка ушел, живет с женщиной, которая намного старше его и детей иметь не может.

Смотрю сзади на выпуклый затылок Королька, длинную крепкую шею (на ее правой стороне крупная родинка), прямые сильные плечи, и вдруг до слез становится жаль его, неколебимо уверенного в себе – и несчастного.

– В нашем доме случилось ЧП местного масштаба, – говорю, чтобы что-то сказать. – Во втором подъезде умерла старушка, чудесная женщина, Ада Аркадьевна. Интеллигентка до мозга костей. Решила побаловаться чайком – и скончалась, а чайник выкипел и едва не спалил квартиру. Был он, кстати, со свистком и свиристел до самого своего последнего смертного часа.

– И в чем проблема? – пожимает плечами Королек.

– Да не по себе как-то. Представляю, как отчаянно кричал дымящийся, раскаленный, пышущий жаром чайник, когда его хозяйка лежала в прихожей мертвая. Как живое страдающее существо. Точно он – глухонемой свидетель, который видел все, но не может рассказать. Он яростно ревет, а его никто не понимает, и – главное – не желают понять.

– Признайся, часом стихи не пишешь? – усмехается Королек. – Однако твои вирши в прозе пронзили мое ментовское сердце. А ментовская интуиция подсказывает, что твоя старушка с чайником заслуживает внимания. Добро. Выясню у коллег, что там случилось на самом деле.

* * *

Суббота, второе июля. С полудня зарядил мельчайший дождик, настолько незаметный, что только лицом ощущала его холодноватую влагу, да асфальт стал мокрым и темным.

Моросит и сейчас, каплями оседая на стеклах. Не могу уснуть. В неясной тоске брожу по квартире. С той поры, как в мою жизнь вломилась Владькина смерть, беспокойно ожидаю чего-то. И когда внезапно бренчит доставшийся от родителей перебинтованный скотчем телефон, невольно вздрагиваю.

– Поздравь, подруженька, у меня появился мужичок, закачаешься! – ликует в трубке Нинкин голос. – Красавец. Галантерейный до ужаса. Ручки-ножки целует, а в постели… Не буду углубляться, чтоб не завидовала.

– Ты где его отхватила?

– Случайно, на автозаправке. Такой импозантный! Натка, я только жить начала! Владька, земля ему пухом, в койке был чурбан чурбаном, а я – балда балдой. И по наивности-то считала, что так и надо. Видела по телику всякий-разный секс и не верила: это они, дескать, так, для красоты. А теперь с самой такое происходит!

– Ой, Нинка, ты ж недавно только мужа похоронила, а уже… Срамница. Гляди, не вынесет покойник этого безобразия, явится к тебе ночью.

– Пусть только сунется, – воинственно отвечает Нинка. – Я ему все выскажу, козлу! Так врежу за свои потерянные годы, за слезы и обиды – еле ноги унесет!

– Этот нынешний не на денежки твои клюнул, Нин?

– Ой, не сыпь мне соль на рану. Слушай сюда. Мы с ним завтра ужинаем в ресторане. И ты подруливай. Возьми с собой Королька. Он все-таки мент и аферистов знает как облупленных. Ужин я вам оплачу. Чао, бамбино!

Нинка, точно бессмертная птица Феникс, снова воскресла из пепла. Вот что творят с человеком деньги и пламенная страсть!

* * *

В воскресенье, наскоро заглотнув обед, залезаю в ванну и старательно принимаюсь отмокать. После освежающей масочки расписываю личико по-боевому и, убедившись, что хуже не стала, принимаюсь наряжаться.

Это умопомрачительное занятие – примерять парадно-выходные наряды. Их у меня два: длинное золотистое платье и маленькое черное. После долгих размышлений останавливаюсь на черном (плюс лакированные черные туфли и бабушкин старинный золотой кулон).

– Я покорен, – разводит руками заехавший за мной Королек. – Мадам, не смею предложить свой скромный экипаж. Вы достойны кареты с ливрейным лакеем.

Загорелой, покрытой волосками и родинками рукой он берется за руль – и вечер, исчерканный косым дождем, мчится с нами наперегонки, затормозив в центре города.

Королек галантно отворяет передо мной массивную дверь ресторана «Золотой петушок»… Мамочки! Как медведь на зазевавшегося охотника, на меня наваливаются терема, церкви с золотыми луковками куполов, пышные шатры, огромные лучистые звезды и полумесяц. Усевшись за стол, перевожу дух и озираюсь, обмахиваясь салфеткой.

– А тут славненько, – замечает Королек.

– Ага, – соглашаюсь я.

Мне хорошо здесь. Верящая в чудеса девочка, никогда не умиравшая во мне, восторженными глазами обводит ресторанный интерьер – диковинное сочетание пряничного гламура а-ля рюс и восточной базарной роскоши, – и ей кажется, что она в сказке.

Появляется Нинка со своим кавалером. На ней изумрудного цвета платье с рискованным декольте, ножки аккуратненько упакованы в темно-зеленые туфельки. Рядом – под ручку – богемного вида мужчина лет сорока пяти. Он почти на две головы выше Нинки, сухопарый, с жилистой кадыкастой шеей. Редкие волосы, окрашенные в изжелта-коричневатый цвет, льются от плеши до узких плеч. Типичный стареющий волокита. Он представляется Воландом, лобзает мою лапку, милостиво здоровается с Корольком, отваливается на спинку кресла, закуривает с разрешения дам и поясняет:

– Я – часть той силы, что жаждет зла и вечно творит добро.

Господи, какой фат! Нинка смотрит на своего ухажера сияющими влюбленными глазами.

К столу неслышно подплывает официант в алой шелковой рубахе, подпоясанной золотистым ремешком, черных шароварах и черных сапожках. Ни дать ни взять – трактирный половой, только прическа современная и лицо вполне нынешнее, твердое и холодное. Городской мальчик, воспитанный улицей, любящий слушать тяжелый рок и покуривать травку. Избави Бог, повстречать такого ночью, когда он гуляет с компанией и пьет пиво из горлышка. Но теперь он молча склоняется над нами, изображая кукольного пейзана.

Выбираем блюда, получаем желаемое и – по мере насыщения едой и питьем – веселеем и расслабляемся.

– Жаль мне тебя, – поддевает Воланд Королька. – Мы смакуем благородное вино, от которого сладко закипает кровь, а ты посасываешь благопристойный сок… За рулем? Ну и что. Ты же мент. И не из последних. Кто посмеет оштрафовать брата-мента, даже если он налижется вдрызг? Или ты такой правильный?.. Да, хочу спросить. Ниночка поведала мне по секрету, что ты взялся разыскать убийцу ее мужа, протянувшего ноги при пикантных обстоятельствах…

– Ну ты и скажешь, – кокетливо перебивает Нинка – и тут же виновато опускает глазки под злым взглядом Королька, должно быть, припомнив, что поклялась никому о расследовании не заикаться.

Воланд в аристократическом жесте изгибает большую костлявую кисть руки, сверкнув внушительной золотой печаткой.

– И как, – обращается он к Корольку, – отыскал убивца?

– Ищу, – кратко и неохотно отвечает тот.

– Не найдешь. Изображать усердие вы мастера, а на деле… Как хочешь воспринимай мои слова, но вы, менты, – лишние на этой земле. В жизненной борьбе побеждают сильные и азартные. Волки. А вы защищаете безмозглых овечек, которые только для того и созданы, чтобы их стригли и резали. А волков норовите загнать за флажки закона и отстрелять.

– Ясно-понятно, – отбивает атаку Королек. – Твари дрожащей надлежит забиться в норку и не рыпаться. А те, кто право имеет, будут держать вышку. Идея не новая, высказал ее, помнится, бедный красавчик-студентик, который зарубил старуху-процентщицу и ее кроткую, безответную сестрицу Лизавету. Между нами, был он большой сволочью.

– Ну ты даешь! – От возмущения я едва не подскакиваю до узорчатого потолка. – Раскольников – глубокая, страдающая, мятущаяся душа. Куда до него твоему разлюбезному Гамлету!

– Сравнила, – оторвав взгляд от Воланда, Королек соизволяет заметить меня. – Гамлет мстит за отца. Это первое. Второе. Призрак четко разъясняет ему ситуацию. Казалось бы, рази проклятого убийцу. Но принц сомневается, и его можно понять: а вдруг призрак послан дьяволом? Ладно. Он устраивает королю ловушку. И тот попадается, как самый последний лох. Но Гамлет все еще медлит, и мучается, и изводит себя. Потому что угрохать человека, даже такую пакость как Клавдий, для него ох как непросто… А Родичка шлепает двух ни в чем не повинных женщин ради высосанной из пальца дурной идеи.

– И Раскольников казнился, да еще как!

– Не верю я в терзания душегубов, – отрезает Королек. – Особенно тех, которые совершают злодейство не в порыве ярости, а по холодному размышлению. Кто знает, может, Родион Раскольников отмотал срок на каторге, женился на Сонечке, в университете восстановился, а потом еще одну теорию изобрел и пошел крошить людишек направо-налево. Он ведь больной был, с прибабахом, здоровому мысль насчет «право имею» в башку не взбредет. А если и взбредет, за топор не схватится.

– Сразу видать, что ты мент, – неприязненно цедит Воланд. – Родя человеком был, сложным, из света и тени. А что такое старуха-процентщица и придурошная Лизавета? Две скудоумные бабы, каких миллионы.

– А как же слезинка маленького мальчика? Помнится, скромник Алеша Карамазов крикнул, что убийцу мальчоночки казнить надо. Да еще затрясся весь. Или, по-твоему, ребятеночек – тоже мелочь безмозглая и, уж конечно, ни в какое сравнение со своим мучителем-генералом не идет?

– Хватит умничать, мужчины, – капризно заявляет Нинка. – Поговорим о приятном. О любви, например.

Но мужчинам точно вожжа под хвост попала, сцепились, как два волка, озлобленно перекрикивая громыхание ансамблика на крохотной эстраде.

Обрывается этот свирепый спор неожиданно. Прохаживающаяся среди столиков певичка, грудастая крашеная блондинка, внезапно усаживается на колени Королька и полноватой рукой в перстнях и браслетах обнимает его за шею. Он так и окостеневает с неловкой усмешкой. А я почти с материнским умилением думаю: «Эх ты, недотепа, вроде крутой опер, а тут чего растерялся?»

Воланд, неистово хохоча, призывает певунью на свои колени, заслужив убийственный взгляд Нинки, но дамочка так и заканчивает песенку, оседлав Королька. После чего, ласково потрепав мента по щеке, удаляется, покачивая бедрами, обтянутыми длинным, до пола, алым вечерним платьем с разрезом до трусиков, и дискуссия Воланда и Королька иссякает сама собой…

На улицу выходим около одиннадцати. Похолодало. Накрапывает дождь. Сказка осталась позади, фальшивая и сусальная. Перед нами неохватное пространство, полное размытых огней и тревожной ночной жизни огромного города, где, кажется, на каждом шагу подстерегают опасность и соблазн.

– Ну и поганец же этот поклонник дьявола, – не выдерживает Королек, когда мы с ним вдвоем оказываемся в недрах «жигуля». – У Булгакова сатана – великодушный рыцарь. А этот гаденыш только пакостит на земле. Ничуть не удивлюсь, если он пристроится к Нинкиным капиталам.

И тут же его настроение кардинально меняется.

– Отныне ты – крупная шишка, – заявляет дурашливо. – Представительница моего нанимателя, не хухры-мухры. Позвольте жалкому оперу потревожить ваши драгоценные ушки и доложить: дознание, увы и ах, встало намертво.

Если душегубы – «заборские», то непонятно, почему они не трясут с Нинки должок мужа. Кстати, эти мафиозы уже заслали к ней своих шестерок для получения дани. Нинка, естественно, отстегнула. И никаких вопросов.

Рассмотрел я и версию убийства на почве ревности. Порылся в грязном бельеце. И выяснил: Ксения, любовница Владика, сексом активно занималась аж лет с четырнадцати, так что всех ее хахалей мне до второго пришествия не сыскать. Попытался разобраться с последними ее любовниками, но и это мало что дало.

В прошлом году был у Ксюши сожитель, отмороженный пацан, большой любитель нажраться и надраить рыло первому встречному. Как-то в середине декабря Ксюша на пару с этим придурком справляла свой день рождения в «Трех товарищах», ностальгическом таком ресторанчике на окраине: столики с белыми скатертями, на головах официанток наколочки. Хахаль тут же приревновал ее к кому-то и устроил дебош с мордо– и стеклобитием. Буйного малого утихомирили и увели. Ксюша вдогонку не кинулась, осталась докушать, познакомилась с владельцем ресторанчика, мужиком лет шестидесяти, и стала его любовницей. А уж потом, после этого старикана, у нее появился Владик.

– Ну вот и явный подозреваемый. Бешеный Ксюшин сожитель.

– Не катит. Начнем с того, что Ксюша рассталась с ним почти мирно – не считая пары зуботычин, но это так, детали. Потом. Если парень не зарезал в припадке ревности старикана, предпоследнего возлюбленного Ксюши, чем тогда ему Владик, последний ее бойфренд, не угодил? Да и не вяжется пытка утюжком с диким нравом молодчика.

Теперь возьмем дедка, хозяина «Трех товарищей». Вот на кого падает подозрение. Однако и он не при делах. Ксюша его не бросала. Совсем даже наоборот – вскоре дурь у мужика из черепушки выветрилась, опомнился и вернулся к законной жене, а Ксюшу оставил с носом. Впрочем, напоследок надарил золота и камешков, чтобы подсластить горечь прощания.

Итак, интимная линия заводит нас в тупик. Однако не стоит отчаиваться раньше срока. Имеется некий маленький хвостик, который так и манит, так и дразнит: потяни. Я, кажется, еще не говорил тебе: наша Ксюша по профессии нотариус. И что любопытно: вскоре после двойного – ее и Владика убийства – слинял Ксюшин помощник, молоденький мальчишечка. Теперь ищут его на просторах державы. Казалось бы, зацепочка. Не он ли? Но – самое смешное: нет никаких оснований, чтобы подозревать хлопчика. Железобетонное алиби. Какого… хм… он кинулся в бега?

– Так ведь и Мика?..

– Славно, что ты его вспомнила. По твоей наводке я отыскал адрес этого веселого цветовода. Похоже, свалил Мика из города, фатеру продал и – ищи ветра в поле. И сам струсил, и тебя предупредил, чтобы держалась от меня и Нинки подальше. Похоже, бегут крысы с тонущего корабля. Но где он, этот «Титаник»?..

Из вышеизложенного явствует, что – вполне возможно – Владик вообще невинная жертва: убивали Ксюшу, а его – за компанию. Если бы не угрозы Нинке, абсолютно бессмысленные и не кончившиеся ничем, я бы решил, что мы имеем капитальную драчку двух кланов. Недаром такая паника, аж пыль столбом. Причем, одна из группировок, похоже, «заборские». Но проклятый звонок путает все карты. С кем должна была делиться Нинка, и почему они до сих пор не явились за своей долей?..

Королек завершает отчет словами: «Загадка, черт подери». И, пробурчав под нос нечто грустно-невразумительное, трогает с места.

* * *

Автор

Белка просыпается потная, с противным ощущением перегара во рту. Вчера она слишком много выпила диковинной иностранной водки, поначалу вкусной, нежно и терпко отдававшей лимоном, а под конец тяжело затуманившей сознание. Утреннее солнце ломится в распахнутые настежь окна. Воздух, настоянный на ночном дожде, гуляет по комнате, мучительно, точно озонным насосом, высасывая сердце.

Белка лениво дрыгает дебелой ногой, пытаясь сбросить мятую грязную простыню. Та не сбрасывается. Тогда Белка принимается яростно молотить ногами, пока простыня не валится на пол. Потом встает и босиком плетется в ванную, глухо постанывая от раскалывающей голову боли. Из зеркала на нее смотрит чуть загорелая распухшая физиономия с крошечными заплывшими глазками. «Ну и морда», – думает она презрительно-любовно. Сбрызгивает лицо теплой водой и закуривает. Становится немного легче. Исчезает противный перегар, вытесненный кружащим голову запахом табака.

Топая толстыми широкими ступнями с короткими жирными пальцами, Белка возвращается в захламленную комнату.

Длинная худущая Стрелка лежит на кровати в чем мать родила. Рядом с ней, запрокинув смуглое лицо и полуоткрыв рот, похрапывает обнаженный парень. Белка внимательно разглядывает его, жадно затягиваясь и выпуская сквозь расширенные ноздри струи дыма. «А он ничего, симпатичный».

Вчера вечером она, как обычно, оттягивалась со Стрелкой в «Катавасии», лучшей дискотеке города, где крутились искрящиеся мельницы, громыхала музыка и дико орал диджей. Она скакала, как бешеная, растворяясь в грохоте и мельтешении тьмы и огней, словно сахар в кипятке. Переплясать она может кого угодно. Здесь, в огромном городе, одни дохляки, а у нее, приехавшей из крохотного поселка за счастьем, недюжинное здоровье. Ни бессонные ночи, ни алкоголь не в силах сокрушить ее прочное тело.

Одна беда: в сумасшедшей дискотечной круговерти пацаны так и липнут к нескладной сутуловатой Стрелке, а ею, Белкой, пренебрегают, уж слишком непривлекательна – кряжистая, толстоносая, типичная деревенская девка. Она не расстраивается: ее время еще наступит.

Обитают подружки на последнем этаже шестнадцатиэтажки. Их двухкомнатная квартирка – своеобразное отступное. Мать Стрелки, хозяйка обувного магазина, живет с молодым парнем и, приобретя взрослой дочери жилье, избавилась от нее как от потенциальной соперницы. Каждый месяц мать перечисляет на счет Стрелки десять тысяч рублей. На эти деньги девчонки покупают еду, шмотки и таскаются по дискотекам. Белка и Стрелка как будто учатся в торговом техникуме, но вряд ли вспомнят, когда в последний раз переступали его порог.

Белку так и подмывает выйти на лоджию: вот уж где сейчас красота, но и она, и ее подруга боятся высоты и на лоджии появляются только в пьяном виде – веселятся, хохочут и плюют вниз, на прохожих, малюсеньких, как червячки…

Наконец Стрелка продирает глаза, истомно потягивается и с некоторым сомнением глядит на нового любовника, должно быть, припоминая, кто он и откуда взялся. Потом осторожно перелезает через него и как была нагишом отправляется в туалет. Возвращается. Позевывая, накидывает на обнаженное тело шелковый пурпурный халатик и хрипловатым, слегка гнусавым голосом говорит Белке:

– Айда на кухню.

На кухне, неприбранной, заваленной грязной посудой, они заваривают крепчайший кофе; покуривая, прихлебывают обжигающий напиток.

– А ты здорово с ним трахалась, – восхищается Белка. – Как кони койку трясли. Поглядела я на него голого. Круто. Такой может…

Они бесстрастно и цинично разбирают достоинства Толика.

Ночью Стрелка особого наслаждения не получила, было, как всегда, примитивно и грубо. Ни с одним из своих случайных партнеров она не испытала оргазма, в чем никому не признавалась. Природа, как назло, обделила ее способностью ощущать физическое наслаждение. Она обожает смотреть порнофильмы, запоем читает слезливые дамские романы и каждый раз надеется: ну уж с этим у нее получится красиво и безумно сексуально, как в кино или книжке.

– Помнишь Тиграна? – спрашивает Белка. – Толик-то, небось, послабже будет, верно?

– Ну ты че, до Тигрика ему как до луны. Тот вообще в койке меня чуть не перепиливал. Кавказцы, они страстные. И богатые. Помнишь, как Тигрик нас в ресторане угощал?

– Точно, – соглашается Белка. – Не то что наши. Пирожок и под лавкой.

Девчонки хохочут до икоты, до слез.

– Наши тоже иногда нормальные попадаются, – ради справедливости уточняет Белка. – Накормят, подарят чего-нибудь. Но уж как-то так получается: если богатый, то в койке никакой.

Она потягивается всем своим сильным телом:

– А классная вещь – лето. Утром проснешься – уже день, вечером ляжешь – еще день. Вроде как ночи и нет вовсе. Слышь, Стрелка, может нам в Африку податься, там лето круглый год…

Вскоре на кухне появляется Толик в черных плавках и клетчатой рубашке. Стрелка обнимает хахаля за шею, ластится к нему. Белка завидует и делает вид, что ей все равно.

– Кофе будешь? – спрашивает любовника Стрелка.

– А че, пива нет? – томно интересуется он.

– Так все выдули.

– Тогда айдате, девки, гулять. Пива попьем, пожрем и прочее.

И вот уже они втроем, заливисто гогоча, пихаясь и раздражая немолодых пассажиров, добираются в трамвае до главной площади города с помпезным памятником вождю мирового пролетариата. Торопиться некуда, но они яростно несутся вперед, точно их гонит ветер, и встречным прохожим приходится жаться к самой кромке тротуара.

Наконец-то после вереницы дождливых пасмурных дней настало настоящее лето, знойное, душное, в мареве колеблющегося воздуха. Они пьют пиво, бесцельно шляются по разомлевшему разноцветному городу, который сейчас напоминает ленивый приморский городок, и отправляются на дискотеку, где Белка, насытившаяся энергией июльского солнца, отплясывает вовсю, отдаваясь музыке, как мужчине.

В этот вечер ей несказанно везет. На нее клюет парень лет двадцати. Невзрачный, светленький, ростом чуть выше нее, со сплюснутой, почти без затылка, дебильной головой и прямой пионерской челочкой. В его выпуклых голубоватых глазах и постоянно сложенных в презрительную гримасу детских пухлявых губах такая наглость и самоуверенность, что хамская душа Белки как будто восторженно взвизгивает от желания покоряться. Пацан этот по прозвищу Пан, к изумлению Белки, оказывается состоятельным, сорит деньгами без счета, и впервые Стрелка явно завидует ей на кавалера.

Ночью Пан оказывается в постели Белки. На соседней кровати занимаются любовью Стрелка и Толик, и это побуждает Белку к максимальной активности. Как и Стрелка, она не испытывает от секса никакого удовольствия, но старательно имитирует оргазм.

На следующий день они вчетвером слоняются по городу. Никто никуда не спешит. Подруги в который раз пропускают занятия, безработный Толик, не веря уже самому себе, утверждает, что завтра устроится в классную фирму на большие бабки. А богатенький Пан, который на вопросы о работе отвечает неопределенно, ведет их обедать в ресторан и кормит до отвала. Ликующее торжество Белки достигает июльского неба, василькового, как на гламурных фотографиях, и так же неудержимо растет зависть Стрелки.

Вечером они заваливаются на дискотеку, а ночь проводят у Белки и Стрелки. Влюбчивая Стрелка откровенно пренебрегает Толиком и заигрывает с Паном. Белка не дура, она понимает, что Пан когда-нибудь ее бросит, а потерять расположение Стрелки – значит лишиться всего. И она миролюбиво предлагает подружке поменяться партнерами. В результате все довольны – кроме Толика, которому спать с Белкой не очень-то хочется. Но после обильного возлияния ему становится все равно, и смена партнеров происходит без проблем.

* * *

Наташа

В финской бане я сподобилась побывать после Нинкиного звонка:

– В воскресенье устраиваю себе расслабуху. Сауну на два часа закупила. Двигаем вместе? Попаримся, прочистим забитые грязью поры. Аннушку прихвати. Все оплачено.

Я передала Нинкино предложение Анне. К моему удивлению, она сразу же согласилась, чем весьма меня порадовала: Королек Корольком, а хочется почесать язычок в бабьем обществе. Где-то читала, что мужчины самыми близкими людьми считают жен, а женщины – подруг. Так-то, господа-товарищи мужики!

Каюсь, в свои тридцать четыре года ни разу в сауне не была, обходилась ванной, и потому само слово «сауна» звучит для меня как нечто элитарное, интригующее, место сбора «новых русских» и кинозвезд. Действительность разочаровывает. Обшитое деревом помещение, вдоль стены деревянные полки, в углу раскаленная, обложенная камнями печь. Меня обволакивает горячий сухой пар. Не была я в пустыне Сахара, но, думаю, ощущения те же.

Потихоньку рассматриваю своих подруг.

Голая Нинка, на которой из всей одежды только войлочная шляпка, явно на героиню-любовницу не тянет. Грудки печально поникли, животик круглится воздушным шариком, ляжки, раздувшиеся, как галифе, украшают бляшки целлюлита. Личико еще горит неукротимостью и азартом, но уже не скрыть его старения.

Анна накрутила на голову полотенце. Ее усеянное морщинками лицо с аристократичным, украшенным горбинкой носом, без макияжа выглядит блеклым и немолодым. Мужского типа фигура с прямыми плечами, узким тазом и тонковатыми ногами, далеко не девичья. Большие груди тяжело висят. Невольно представляю, как это тело жадно целует Королек, лаская самые интимные места, и почему-то становится не по себе.

Возлежим на полках и мужественно потеем, задыхаясь от обступившего нас жара. «Точно три одалиски в гареме», – мелькает в моей голове. Нинка встает, плещет на каменку пиво, и парилку наполняет хлебный дух.

– А дорого бы эти поганцы-мужики дали, чтобы увидать нас голышами, – разглагольствует Нинка. – Кобели. Мне, например, смотреть на самца без одежки даже противно. Честное слово. Что в нем такого эстетичного? Грудь мохнатая, как у орангутанга, задница – два кулачка, писка болтается…

Как ни странно, интеллигентную Анну эти рассуждения не коробят, она весело хохочет, открывая ровные белые зубы.

– Глядя на нас, – заявляет сквозь смех, – вряд ли кто-то возбудится. Мы – дамы далеко не первой молодости.

– Не скажи, – возражаю я. – От тебя Королек без ума.

При этом меня едва не перекашивает. С чего бы?

– А хрен его знает, что мужиков возбуждает, – зло изрекает Нинка. – Я – нормальная баба с правильной ориентацией. Но я не понимаю, на кой ляд я должна на уши становиться, чтобы всяких козлов приманивать да ублажать. Ничего. Это раньше женщины были их игрушками. Времена меняются. Как бы мужики не стали нашими буратинами. Я лично – за матриархат. Сегодня Россия на бабах держится. Пока мужики водку жрут да воюют почем зря, мы ее, сердешную, тащим, надрываемся. Я бы лично Плакальщицу президентом поставила. А что? Умная, активная, толковая. Уж у нее-то народ бедствовать не будет, особенно старики.

– Нет, – после секундной паузы говорит Анна. – Плакальщица на роль президента не подойдет. В ее жизни есть нечто темное и грязное.

– Откуда ты взяла?.. Ах да, я и запямятовала. Мне Натка говорила, что у тебя эти… сенсорные способности. А с тобой страшно, Анка. Не понравлюсь – нашлешь чего-нибудь заразного. Захвораю беспричинно и помру… Шутка. Пойду ополоснусь, а то совсем взопрела.

Шлепая сланцами, Нинка удаляется в душевую кабинку.

– По мнению Королька, – усмехается Анна, провожая ее взглядом, – филейная часть женщины трогательна и беззащитна. Даже у злобной мегеры тыльное место выглядит безобидным, как у ребенка. И это, – Анна смеется, – и есть ее истинное лицо. Сейчас гляжу на Нинины ягодицы – действительно, что-то в этой теории есть. Нашу Ниночку никак не назовешь робкой, а попка у нее нежная и слабая. Так и хочется умиляться и жалеть…

Нинка возвращается. Болтаем, моемся и снова потеем. Потом в соседней комнатке, усевшись на упругие диванчики, жадно поглощаем жидкость, дабы восстановить водный баланс. Причем мы с Анной прихлебываем заваренный на травах чай, а Нинка потягивает немецкое пиво.

– Во мне и так энергии хоть отбавляй, – объясняет она. – Я расслабиться должна, отмякнуть, иначе взорвусь… Знаешь, Анна, чего уразуметь не могу. Королек крутой мужик. И в морду даст, и потрахаться, думаю, не дурак. А ты вся такая… интеллигентная. Другие бы давно разбежались, а у вас все путем, лютики-цветочки. Как только тебе удается? Это что… сенсорные штучки?

Улыбнувшись, подруга Королька отрицательно качает головой, и в углах ее губ прорезаются глубокие морщинки.

– Постель? – предполагает Нинка с загоревшимися глазенками.

– Н-нет… Точнее, не только она, – неохотно, точно через силу говорит Анна.

Нинка соображает, что Анне отвечать не хочется, и тотчас переводит на другое:

– А ты могла бы, как экстрасенша, напророчить мое и Наткино будущее?

Ответ Анны, пожалуй, слишком серьезен для трепотни трех парящихся баб:

– Рока, фатума – нет. Жизнь человека не запрограммирована. Его судьба прихотливо меняется, так что предсказание возможно лишь начерно. У вас, если, конечно, не произойдет ничего чрезвычайного, жизнь сложится вполне нормально. Обе выйдете замуж, родите детей…

– Точно! Маленького сатаненка!

– Твоим мужем вряд ли будет Воланд. Что касается его, то он далеко не так безобиден, как может показаться с первого взгляда. Он рассказывал тебе о своей работе?

– Упоминал. Менеджер в какой-то фирме, рекламной вроде.

– Это не так. Дело, которым он занимается, малопочтенное, может быть, даже криминальное.

Нинка сообщение Анны воспринимает с совершенным равнодушием – и тут же возвращается к интересующей ее теме:

– Почему же это мы с Воландом не поженимся?

– Случится некое событие, которое вас разлучит… А ты действительно любишь его?

– Ох, Аннушка, мне не восемнадцать, чтобы терять голову из-за мужика. Но чувство сильное.

– То, что ты испытываешь к нему, – не любовь. Это присушка, результат черной магии. Но и он весьма далек от любви, его цель вполне меркантильна. Могу научить тебя простейшим приемам снятия таких энергий. Избавишься от влияния Воланда и увидишь его со стороны.

– А ты не ошибаешься? – недоверчиво вопрошает Нинка.

– Рада бы, но… Между прочим, его разговоры о сатане – не позерство, он действительно поклоняется дьяволу.

Нинка чернеет лицом, и общее настроение нашей компании катится псу под хвост…

Потом Нинка развозит нас по домам – сначала Анну, потом меня.

– Не расстраивайся, брось, – успокаиваю ее, прощаясь. – Все образуется, утрясется и рассосется.

– Ага, жди, – мрачно заявляет Нинка и уносится в неведомую даль, где ей предстоит яростное выяснение отношений с пылким возлюбленным.

Разомлевшая, брожу по квартире, не зная, куда приткнуть основательно очищенное, точно новенькое тело. Сажусь за пианино. Еле прикасаясь к клавишам, играю первую часть «Лунной». И мне кажется, что это голос одинокого тоскующего мужчины. Ночью, запершись, вспоминает он ушедшую возлюбленную, пьет и плачет…

В мое сознание, погруженное в музыку и печаль, проникает треньканье телефона.

– Занимает меня твоя старушка-покойница, которая с чайником, – голос Королька упорно продирается сквозь потрескивание и шумы. – Переговорил с операми. Вроде бы ясно, угасла бабуля от сердечной недостаточности. Но что любопытно. На кухонном столе красовались две вазочки с конфетами и печеньем и две чашки. Старушенция явно кого-то ждала. Далее. Чайник она поставила на плиту, но вместо того, чтобы спокойненько передохнуть до того момента, когда он вскипит, взяла и отправилась в переднюю, где и померла. Спрашивается, с чего вдруг?

– Возможно, кто-то пришел.

– Не кто-то, а именно тот самый таинственный незнакомец, которого она ждала. Интуиция сыча – а она меня до сих пор не подводила – подсказывает, что смертью твоей Ады Аркадьевны надо заняться основательно. К тому же, признаться, я поведал об этом случае Анне, и она заявила, что между двумя убийствами – бабули и Владика – имеется некоторая связь. Что за комиссия, создатель, быть мужем колдуньи!.. Подъезжаю к твоему дому. Минут через пять буду. Давай-ка поглядим на твоих милых соседушек. Может, видали или слыхали чего…

Во мне немедля пробуждается фантастическая энергия, не уступающая Нинкиной. Стремительно одеваюсь, штукатурюсь и даже навожу в квартире кое-какой марафет… Увы, напрасно. Едва появившись на пороге, Королек с ходу отклоняет мое предложение заморить червячка:

– Извини, времени в обрез.

Первым делом навещаем бабу Клаву. Меня она впускает, зато при виде Королька суровеет и требует показать удостоверение. Долго, взгромоздив на нос очки, сличает снимок с оригиналом. Но и потом продолжает относиться к бывшему сычу с недоверием.

– Скажите, – елейным голосом интересуется Королек, – Ада Аркадьевна незадолго до смерти жаловалась на сердце? Дескать, побаливает, прижимает по ночам.

– Ничего такого не было, – супится баба Клава. – Очень уж она скрытная была, вот что я скажу. Я ей как на духу все про себя выложу, вся наизнанку вывернусь, а она знай себе помалкивает да поддакивает. И про здоровье свое не особо распространялась. Конечно, сердчишко у нее барахлило, не без того, гипертония опять же. Так ведь возраст у нас такой, на таблетках живем, не тело – одна сплошная болячка.

– А что за девушка у нее квартировала?

– Вот! – вскидывается баба Клава. – Про нее-то я и твердила участковому, да он не почешется. А еще старший лейтенант. Пустое место, а не лейтенант. Если у вас в милиции все такие, тогда ворам да убийцам лафа. Сколько талдычу ему про соседей, которые меня уморить хотят, ухом не поведет. А они видят, что он тюфяк, и наглеют. Что вчера удумали. Потолок раздвинули, пялятся на меня бесстыжими зенками и ржут. Я не растерялась. «Ах вы, – говорю, – сволочи, ну ничего, я на вас управу найду!» Они сразу – ж-жук – потолок на место, будто он на колесиках, и затихли. Ничего, я бабка боевая. Пошла к ним и устроила такую бузу, до сих пор, небось, вспоминают и плачут.

И баба Клава принимается хихикать, при этом в ее глазах все ярче горят огоньки душевной болезни. Никаких других сведений от нее мы добиться не можем и ретируемся.

Обходим квартиры, соседствующие с жильем Ады Аркадьевны, задавая один и тот же вопрос: не заприметил ли кто незнакомого человека в день ее смерти, часа в два после полудня? И получаем однозначное «нет».

Лишь девчушка по имени Катя, конопатая и нахальная, дает иной ответ. Катины васильковые глазки шустро мечутся от меня к Корольку и, наконец, окончательно останавливаются на опере, чтобы отныне меня не замечать. Она вперяет в Королька свои хитрые васильки, затем невинно потупляет, снова распахивает и неожиданно заявляет, что в тот самый день углядела незнакомого парня, который около двух зашел в подъезд и вскоре выкатился. Она как раз была на балконе, поджидала… ну, в общем, одного там человека.

– Какой он из себя?

– Парень-то? Белобрысенький такой. Весь в синем – футболка, джинсы. А он что – убийца, да?

– Поконкретнее описать его можете? – не отстает Королек.

– Обыкновенный пацан. Вот если б вы мне раньше сказали, уж я бы его рассмотрела, как следует, каждый прыщик запомнила, а потом все доложила.

Она вновь принимается стрелять глазенками, кокетничая так откровенно, что у меня чешутся руки от желания влепить ей оплеуху. Бог ты мой, неужто ревную?

* * *

Автор

После двух ночей, проведенных с Белкой и Стрелкой, Пан вдруг исчез и целую неделю не давал о себе знать. Белка слегка привяла, а Стрелка и вовсе ударилась в печаль. Была она влюбчивой и с каждым ухажером, даже если ей довелось всего разок с ним переспать, успевала пережить страсть самого высокого накала – на какую была способна. Она вела дневник, украшенный сердечками и вырезанными из открыток цветами, в который записывала стишки о любви и свои размышления.

Когда вечером по квартире разносится глуховатый звонок телефона, и в трубке раздается голос Пана, Стрелка так и обмирает. По ее виду Белка догадывается, что звонит кто-то особенный.

– Кто? – спрашивает она свистящим шепотом.

Стрелка только отчаянно машет свободной рукой. Белка подскакивает и напрягает слух, стараясь не пропустить ни слова.

– Хочу поздравить тебя, – Пан по обыкновению презрительно и небрежно растягивает слова.

– С чем? – удивляется Стрелка и ликующе подмигивает Белке.

– Я спидоносец… Не поняла? У меня СПИД, крошка. Я тебе его дарю. И твоей подруге в придачу.

– Кончай прикалываться, – анемичное лицо Стрелки вытягивается, хотя по инерции она продолжает криво улыбаться, а у Белки замирает сердце. Или даже вовсе останавливается.

– Какие шутки, – жестко и насмешливо отрезает Пан. – А вы что думали, герлы хреновы, что будете трахаться без проблем? Теперь у вас большая проблема, девочки.

– Но ведь ты предохранялся. Я же помню, как ты презерватив надевал!

– Ага. Через раз. Сходите проверьтесь. Гуд бай, шлюшки, желаю счастья в личной жизни и мирного неба над головой!

Стрелка непослушными пальцами кладет трубку.

– Слыхала?

– Врет он все, – уверенно заявляет Белка, хотя голос не слушается ее.

– Заливает, ясное дело, – убеждает себя Стрелка. – Козья морда! Свалил, да еще издевается, паразит.

– Но провериться надо, – разумно предлагает Белка. – На всякий случай.

– А где? – наивно и встревоженно спрашивает Стрелка.

С этого момента она полностью отдает себя в руки пробивной, знающей жизнь Белки.

– Найдем, не боись.

Белка достает из холодильника две бутылки пива. Девчонки жадно пьют из горлышка, роняя капли на пол. И когда бутылки пустеют, распрямляются их сжавшиеся маленькие испуганные души.

– Айда гулять, – предлагает Белка.

Выйдя на улицу, они, не сговариваясь, несутся в центр, где надрывается реклама, где тусуются, продают и покупают. Они окунаются в круговорот веселья, музыки, трепотни пацанов и девчонок, и их вселенское горе испаряется без следа.

Не то что друзей, даже приятелей у Пана не было никогда. Лишь совсем недавно появился человек, искренно считающий его своим лучшим другом, – тщедушный парнишка по прозвищу Скунс.

Безответный бесхарактерный Скунс с детства привык покоряться чужой воле. Когда ему было шестнадцать лет, два отпетых пацана подговорили его сбежать из детдома, в котором Скунсу совсем неплохо жилось. Таскались по городу, одуревая от впечатлений, а ночью обокрали «комок». Взяли шоколад, чипсы, газировку и устроили пир горой. Тут их и повязали. Скунс загремел в колонию, которая после детдомовской теплицы показалась ему адом. Когда вышел, податься было некуда. На работу не принимали. Деньги добывал, где и как мог, остальное время скитался по бесконечному беспощадному городу. На его счастье стояло лето, ночи были теплыми, ясными. Лежа где-нибудь на скамейке, он с тоской глядел на далекие искорки звезд и мечтал – сначала о чуде, потом – о легкой смерти.

Затем случилось неизбежное. Зарядили дожди. Денег не было вовсе. Он рискнул повторить пройденное: взломал первый попавшийся «комок», но не успел даже наесться вдоволь – схватили. Второй срок оказался еще ужаснее. Его сразу опустили, и каждый день он терпел невыносимые издевательства. Пытался повеситься, но его вынули из петли. В конце концов, он смирился со своей участью и, выйдя на волю, отправился по адресу, который дал один из заключенных, – в тайный бордель на окраине города. Здесь начался новый этап его жизни.

Пан откровенно презирал приятеля, считая себя неизмеримо выше этого ничтожества – хотя бы потому, что, в отличие от Скунса, имел нормальную сексуальную ориентацию. И Скунс, унижаемый всеми, не имевший уже ни капли гордости, принимал это пренебрежение как должное.

Почувствовав около месяца назад недомогание, Пан, кашляя, сказал матери сквозь зубы:

– Что-то мне плоховато.

– Сыночек, у тебя что-то болит? – всполошилась мать.

– Закудахтала, курица. Ну, горло болит. И вроде как температура.

Мать уложила его в постель и вызвала врача. Явилась тучная докторша из районной поликлиники, осмотрела зев, прописала лекарства от ангины. Через какое-то время вроде бы отпустило, но ощущение болезни осталось, точно он горел изнутри. Начались головные боли, появилась стариковская отдышка. Как-то Пан обмолвился о своей странной хвори Скунсу.

Порасспросив о симптомах, маленький хилый Скунс сказал с обычной приниженной улыбочкой:

– Я, конечно, не врач, но мне рассказывал… так, один знакомый… – Он покраснел, точно засветившись изнутри: речь шла об одном из его клиентов. И робко, испуганно глядя на Пана блестящими глазками пойманного зверька, пролепетал: – Тебе бы на СПИД провериться. Если хочешь, я разузнаю, куда сходить надо.

– Ты что, охренел? – Пан помертвел от испуга. – Какой еще СПИД?

Но непонятная болезнь прогрессировала. Пан уже с трудом поворачивал шею, точно кто-то невидимый сдавливал ее, сковывая мышцы. Преодолевая отвращение и страх, Пан попросил у Скунса адрес. Сдал анализы, узнал, что болен, и впал в прострацию. Ему мягко объясняли, что теперь он находится в особой группе и может вступать в половой контакт только с носителями той же болезни… А он, ничего не соображая, только качал коротко остриженной плоской головой.

Потом целый день бесцельно шатался по центру города, заполненному народом, в основном, пацанами и девчонками. И маниакально думал и думал только об одном: заразила его самая первая проститутка. Он тогда попытался воспользоваться презервативом, но она засмеялась, падла: «Маленький, кто же с резинкой трахается? Это все равно что целоваться в противогазе». А он, пятнадцатилетний подросток, постеснялся настоять на своем… Тварь! Если б она снова попалась ему, придушил бы на месте!..

Он брел как во сне, разговаривая сам с собой. Потом сел на скамейку и застыл, не двигаясь. Вернулся домой ночью.

– Где же ты был? – всплеснула руками мать. – Я так волновалась!

Не отвечая, ударил ее ногой в живот, потом принялся таскать за волосы. Она дико визжала, кричала: «За что?» – «За то, что родила, сука!» – в ярости орал он. Натешившись, заперся в своей комнате и улегся на кровать. Мыслей не было, он вообще не любил да и не мог долго сосредоточенно размышлять. Включил на полную мощь музыкальный центр, и развеселая приторная попса понесла его за пределы бытия.

Матери о болезни не сообщил – все равно не вылечить, на свое будущее махнул рукой: он всегда существовал по инерции, как животное, не слишком заморачиваясь мыслями о завтрашнем дне. Но теперь у него появились повод и возможность отомстить миру за все перенесенные обиды.

Например, заразить продажных девок – рассчитаться за ту, первую свою проститутку. Вот только вряд ли это у него получится. Они профессионалки и строго следят за тем, чтобы клиент использовал презерватив. Тогда он стал искать жертв среди дискотечных «телок» – и почти сразу наткнулся на Белку и Стрелку.

Перед тем как лечь с Белкой в постель, Пан, насколько сумел, попытался изобразить страстную влюбленность. И не привыкшая к такому обращению Белка сразу разомлела. И не потребовала, чтобы он предохранялся, что с ней случилось впервые. А романтичная Стрелка, которая в распаленных вином и пивом мечтах уже примеряла подвенечное платье в окружении завидующих подруг, вообще напрочь забыла о контрацепции.

Но этого Пану было недостаточно. Он позвонил Белке и Стрелке, чтобы полностью насладиться триумфом. В этот день он был счастлив и впервые за долгие годы разговаривал с матерью почти без злобы, приведя ее в состояние блаженства.

* * *

– Вам бы, Василий Степаныч, в дом престарелых перебраться. Не могу ж я каждый день вас навещать. – Пухлыми веснушчатыми руками Людмила ловко делает старику укол.

Василий Степанович, кряхтя, поднимается с дивана, долго возится, застегивая брюки.

– Спасибо, Людочка, – в его голосе звучат заискивающие нотки. – Ты и продукты принесешь, и пол помоешь. Даже вон укольчик поставила, хотя тебе по должности вроде не положено. Ангел ты мой хранитель. А в дом престарелых меня калачом не заманишь. Скучно там. Старики да старухи.

– Так ведь и вы не молоденький. Восемьдесят с гаком, не шутка. Ранены были. Ну годик еще протяните, ну два, ну, дай Бог, три. А потом не сможете себя обслуживать.

– А у меня способ имеется, как в этот чертов дом не пойти, – куражится Василий Степанович. – Вот сдохну, и не возьмете меня. Для нас, стариков, самый что ни на есть распрекрасный выход. Раз – и нету, ищи-свищи.

– Типун вам на язык. Вам еще жить да жить.

– Нет, Людочка. У меня главная мечта была – отпраздновать юбилей Победы. Справил, разутешился напоследок, теперь и помирать можно.

– Никак в толк не возьму, – ворчит Людмила. – Какую-то девчонку у себя приютили, живет у вас задарма, копейки ни за что не платит. Другая бы из благодарности квартиру языком до блеска вылизывала, готовила вам, как в ресторане, а на этой, похоже, где сядешь, там и слезешь. Откуда она вообще взялась?

– Из фирмы какой-то… да я уж и не помню. Пожилым помогает. Пришла, подарки мне принесла, конфеты. Слово за слово, оказалось, приезжая, где-то угол снимает. Я ей сам предложил: поселяйся, место есть. Да и мне приятно, когда рядом девчушечка-тростиночка. Сам вроде моложе становлюсь.

– Влюбились что ли? На молоденьких потянуло? – грозит ему пальцем Людмила, но глаза ее смотрят пристально и недобро. – Выяснили бы лучше, что за фирма такая. Подарки пожилым дает отдел по соцзащите. Ой, боюсь, мошенница эта девчонка, помяните мое слово. Надо бы проверить.

Василий Степанович супится. Девочка, поселившаяся в его квартире, ему по нраву. Зовут ее Галей, а он именует Галчонком. Ему доставляет удовольствие смотреть на нее, тоненькую и светленькую. Вот такая у него была бы сейчас внучка. Не дал Бог детей, не способна была жена родить. Он ее не укорял, не бросил, хотя были женщины, которые норовили его отбить, – после войны мужиков не хватало. Но когда год назад жена умерла, понял, какую промашку совершил, надо было из детдома ребенка взять. Теперь уже поздно. Некому будет продолжить его род на земле.

Закрыв за Людмилой дверь, Василий Степанович в который раз достает семейный альбом, разглядывает выцветшие черно-белые снимки.

Вот его мать, батя и девять братишек и сестренок, он – второй слева, двенадцатилетний пацан. Семья в селе была одной из самых бедных, еле сводили концы с концами, так что вкалывать привык с малолетства.

А здесь ему пятнадцать. Снялся с двумя своими дружками, такими же крепкими хлопцами, чуть постарше его. Летом работали в «Союззолоте», зимой пилили дрова и грузили вагоны.

А это групповое фото выпускников полковой школы сержантов. Тогда он служил на Дальнем Востоке. Ждали нападения японцев, а беда пришла с западной стороны. Сколько раз просил начальство: отпустите на фронт! В 42-м добился. И началась его дорога на Берлин. Служил сапером, который, по присловью, ошибается один раз. Многие его товарищи-корешки подорвались, остались навечно в белорусской, польской, немецкой земле. К нему война оказалась милостива, скоро зажившее ранение и легкая контузия не в счет. Счастливчиком видно родился, везуном.

Он неторопливо рассматривает снимки, в которых спрессовалась вся его жизнь. Это беззвучное странствие по закоулкам памяти прерывает звонок в дверь. Василий Степанович идет отворять.

В квартиру влетает девчонка лет восемнадцати.

– А ну, признавайтесь, чем вы тут без меня занимались? – Она смеется. Зубки мелкие, ровненькие и беленькие.

Старик смотрит на нее с любовной улыбкой. Она кажется ему сгустком солнечного света, легкая, загорелая, в футболочке и обтягивающих стройные ножки джинсиках.

– Ай-ай-ай, опять на улице не были, – укоряет старика Галчонок. – А там такая прелесть! Жарища. Сегодня же самая макушка лета!

– Да как-то все не соберусь, – оправдывается Василий Степанович.

– Сразу видно, что у вас Людка побывала, вон шприц оставила, – весело заявляет Галчонок, глядя на старика пустыми глазенками, бессмысленными и прозрачными, как стеклышки.

– Какая она тебе Людка, – бурчит Василий Степанович, а сам улыбается. – Она тебе в матери годится.

– Нет уж, такой мамочки мне на дух не надо! – хохочет Галчонок. – Ну ее, толстая противная бабища.

И она удаляется в комнату, которую называет своей. Старик провожает ее умиленным взглядом.

Внезапно ему в голову приходит мысль завещать квартиру Галчонку. Нервно потирая сухие руки, он семенит на кухню и принимается размышлять. Действительно, кому достанется его жилплощадь? Кажется, у жены где-то есть племянник. Но почему квартира должна перепасть ему? Ни разу не показался, стервец, а потом, когда он, Василий Степанович, испустит дух, небось, разом прискачет: подайте мне наследство! «Так вот шиш тебе! Лучше возьму и отдам квартиру Галчонку. От нее хоть радость мне в последние годы жизни».

Василия Степановича охватывает такое волнение, что он даже раздумывает ужинать. Тяжело топая, кружит по кухне, жестикулирует, улыбается, бормочет вслух: «Точно. Так и сделаю. Попляшете вы у меня…» За время одиночества он уже привык разговаривать сам с собой. Его улыбка становится шире, глаза обретают блеск. «Тебе, тебе…» – бубнит он, представляя, с каким удивлением девочка узнает о неожиданно свалившемся на нее счастье.

А в это время Галчонок, надев на шею плеер, а на голову – наушники, танцует, извиваясь, под прикольную музыку. «Девочка моя, люби меня! – мяучит ей в уши гугнивый мальчишеский голос. – А-а-а, е-мое, люби меня! Только меня! А-а-а!..»

– А-а-а! – вопит Галчонок, вне себя от распирающей грудки радости, и ее охватывает немыслимое блаженство. – Е-мое! Люби меня!..

Для нее исчезает все – вонючий старикашка со своими занудными воспоминаниями, маленький городишко, в котором она родилась и выросла, пьющая мать, приводившая в дом дебильных алкашей, вечно нетрезвый папашка, загнувшийся от цирроза печени, два аборта, что она сделала, забеременев от пацанов, не собиравшихся на ней жениться, постоянная нехватка денег. Есть только она и клевый, беззаботный, нежный мальчик, признающийся ей в любви, и она тает в его объятьях.

Ее наняли на том условии, что она будет кормить старика, мыть посуду, стирать его белье, а ей плевать. Дед и так от нее без ума. Только и зовет доченькой да красавицей. Если б он знал, как отвратен ей, как противен его гнусный запах. Стирать его исподнее! Ага, нашли дуру! Да ее от одного вида старикана тошнит. Морда в бородавках, из носа и ушей торчат мерзкие седые волоски. А несколько длинных волосков растут прямо на ушах. Брр! Гадость какая!

«Девочка моя! Единственная! Е-мое, шоколадинка моя! Люби меня!..» – сладко-сладко поет мальчик, и Галчонок вторит ему, кричит, как оглашенная, и перед ней распахивается необыкновенный мир, полный любви, о которой она так мечтает.

И верит Галчонок: скоро эта любовь настигнет ее, огромная, как солнце, и она расплавится в ней без остатка, и будет прикольный мальчик, шепчущий красивые слова, и жизнь не кончится никогда, никогда!

* * *

Жара. Слепящий солнечный диск стоит в самом зените, нещадно накаляя асфальт. Анна и Королек прогуливаются по маленькому «арбату» – скверику в центре города, где продаются всевозможные безделушки и произведения живописи, смастаченные на потребу обывателя. Несколько художников за умеренную плату рисуют желающих.

Королек легонько подталкивает Анну.

– Гляди, твои коллеги, виртуозы кисти и карандаша. Но у тебя, – добавляет он тихо, – получается лучше.

Они останавливаются возле одного такого «виртуоза», завершающего портрет светлоголового подростка.

– Ишь ты, – комментирует Королек, – цветными мелками раскрашивает. – Красиво.

– Это пастель, – негромко поясняет Анна.

Лицо мальчишки на портрете выходит кукольным, лишенным жизни, но на удивление схожим с оригиналом. Закончив труд, мастер откидывается на спинку складного стульчика и закрывает глаза.

В Корольке внезапно вспыхивает жажда творчества. Позывы настолько сильны, что он, не выдержав, предлагает художнику:

– А хочешь, нарисую твой портрет, только словесный?

Художник – невысокий, полноватый, пухлощекий, с крупной плешивой головой и жалкими усиками глядит на Королька с изумлением.

– Начнем с глаз – зеркала души, – принимается за «портрет» Королек. – Они у тебя… минутку… серо-зелено-карие. Такие гляделки свойственны человеку мягкому, покоряющемуся судьбе. Концы бровей опускаются книзу, что указывает на застенчивость. Вздутые веки – свидетельство усталости от жизни. Кончик носа немного раздвоенный – характер у тебя робкий. Ноздри маленькие. А это значит, что ты – человек уступчивый… Так. Что еще?.. Ага. Небольшой рот с загнутыми вниз уголками губ говорит о чувствительности. А верхняя губа, выступающая над нижней, означает нерешительность.

– Вы – физиономист? – несмело интересуется живописец.

– Опер… Продолжим?.. Поехали. Одежка на тебе черно-синяя. Явно не новая. В то время, когда ты ее покупал, моды на черное еще не было. Стало быть, выбирал по своему вкусу. Черный колер говорит о том, что мужик ты замкнутый, а синий предпочитают люди стеснительные… Слушай, если тебе неприятно, я заткнусь.

– Нет, отчего же, пожалуйста, – с кислой улыбкой разрешает художник.

– О’кей. Тогда поглядим твою подпись. Буквы прямые, что характерно для человека сдержанного. Загогулинки свои подчеркнул – значит, развито чувство собственного достоинства. В конце поставил точку – склонен к самоедству.

Перейдем к окружающей действительности. Другие портретисты здесь – молоденькие ребята, студенты училища или только что его закончили. А ты солидный дядька. К такому возрасту люди искусства – авторитеты и на улице портретики не малюют. Таланта нет? Но – по моему скромному разумению – рисуешь ты классно. Почему же тогда, спрашивается, не творишь за мольбертом в своей мастерской?

Первое, что приходит в голову: ты – человек пьющий. Но твой хабитус, как выражаются медики, то бишь лицо, этого не подтверждает. И на наркошу не похож. От наркоты тощают, а ты хлопец в теле. И явно не бывший зек. А между тем здоровьишко у тебя не слишком. Вон как вена на виске вздулась – верный признак гипертонии. Под глазами мешки – непорядок с почками или щитовидкой. И крылья носа красновато-синеватые – сердечко барахлит. Да, подкачало здоровьишко. Но вовсе не от поклонения красноносому Бахусу, а от сидячего образа жизни. Так что приходит в мою башку следующий вывод: рисовать ты начал сравнительно недавно, а до этого у тебя было некое тихое ремесло… Впрочем, – обрывает себя Королек, заметив укоризненный взгляд Анны, – мои изыскания – полная бредятина. Счастливо, друг. Высокого тебе вдохновения и немереных доходов!

Королек и Анна удаляются, обнявшись. Художник остается сидеть среди базарной суеты, отрешенно и невесело глядя себе под ноги.

Прожив сорок семь лет, он так до конца и не понял, зачем явился на этот свет, зачем задержался здесь.

С детства у него ни к чему стремления не было. Немного рисовал – для себя, но от робости всерьез заниматься живописью не стал, поступил в технический вуз – как многие из его класса, да и родители в один голос твердили, что, став инженером, он будет крепко стоять на ногах.

Кое-как окончил институт, едва переползая с курса на курс. Отработал два года в цехе, выслушивая откровенные издевки рабочих. Потом спрятался, как в раковину, в тишину проектного института, где просидел двадцать лет, старательно вычерчивая ненавистные конструкции. Как и в цехе, над ним посмеивались, считали бездарностью и не принимали всерьез.

Он пристрастился мечтать: «о подвигах, о доблести, о славе» и девушке с огромными печальными глазами. Мечты стали для него явью, а реальность – убогим сном. В этом сне его женила на себе женщина с двенадцатилетним сыном, обожавшая веселье и общество мужчин. Жили в квартире родителей – другого жилья не было и не предвиделось. Разбитную невестку мать возненавидела сразу. Безвольный, не переносивший криков и ссор, он пытался примирить мать и жену – и получал от обеих. Какое-то время спустя жена развелась с ним, закрутив роман с геологом, и улетела на Север. Но он, усыновивший ее ребенка, исправно высылал алименты в далекий Надым.

С началом реформы его тотчас уволили по сокращению. Около года жил на пенсию родителей: челночить или торговать в «комке» он не смог бы даже под страхом лютой смерти. Но надо было как-то добывать деньги. Он перебрал варианты и вспомнил о своем детском увлечении. Преодолев застенчивость, заглянул в изостудию при заводском доме культуры. И месяца не прошло – руководитель студии заговорил о его явном таланте. Но ему уже не хотелось славы. Он отправился на городской «арбат» и, заикаясь от волнения, спросил, не возьмутся ли продавать его картины? Ответили: почему бы и нет?

Так он превратился в художника-кустаря. Запершись в своей квартире, писал маслом пейзажи, аккуратно копируя открытки, и зарабатывал деньги, позволявшие выживать. В теплую погоду на том же «арбате» рисовал портреты желающих.

Год назад он похоронил обоих родителей и жил замкнуто. Еще на заводе его прозвали Сверчком. В грубоватой среде ремесленников от искусства эта кличка была как нельзя кстати. Он так всем и представлялся – Сверчок.

* * *

Для Галчонка настал последний день работы с Василием Степановичем. Получив указание, она звонит старику из универмага по телефону-автомату.

– Это я, Галя.

– Кто? – хрипло кричит старик. – Я вас плохо слышу.

– Галя это. Га-ля. А плохо слышно, потому что шумно. Я в магазине. Народ ходит, двери хлопают… Василий Степаныч, миленький. К вам сейчас мой знакомый подойдет. Я важные бумаги дома забыла. Сама не могу заехать, дела. Вы его, пожалуйста, впустите. Он заберет бумаги и уйдет. Ладно, Василий Степанович, договорились?

– А ты-то скоро будешь?

– Вечером. Пока.

Галчонок кладет трубку и, перестукивая каблучками по бугристому заплатанному асфальту, деловито шагает в закусочную.

Поговорив с Галчонком, старик отправляется было на кухню разогреть приготовленный с утра суп, но раздается резкий визгливый звонок. Василий Степанович шаркает к двери, смотрит в «глазок» и видит белесого пацана.

– Я от Гали, – раздельно и внятно говорит паренек. – Бумаги забрать.

– Да, да, – суетливо бормочет старик и отворяет.

Парнишка входит. Невысокий, с маленькой головой и срезанным затылком, он кажется почти дебилом. Его круглые воловьи глаза смотрят ясно и безмятежно. Резким отработанным движением руки в черной печатке он зажимает старику нос и рот, перекрывая дыхание. Василий Степанович инстинктивно борется, вырывается, дергаясь и содрогаясь всем телом. Старый солдат, чудом избежавший смерти и шестьдесят лет назад, в мае 45-го встретивший Победу, отчаянно сопротивляется, но силы неравны и борьба длится недолго…

В закусочной Галчонок согласно инструкции слегка флиртует с первым попавшимся молодым человеком и обменивается с ним номерами телефонов. Затем, дождавшись вечера, шагает домой. Она в курсе того, что ее ждет. Но глаза, как два стеклышка отражающие сияющий город и мельтешащий народ, по обыкновению плоски и невинны.

* * *

В воскресенье Королек отправляется на набережную – отдохнуть и поразмышлять – и обнаруживает на своей любимой скамейке художника, которому недавно делал «словесный портрет».

– Не помешаю? – Он протягивает руку, представляется: – Королек.

– Сверчок, – в ответ называет себя мастер пастели.

Бывший сыч только усмешливо поднимает брови.

Через некоторое время они уже болтают, как старые приятели. Над ними, словно сотканные из волоконцев дыма и белейшей ваты, движутся циклопические облака, порой закрывая солнце, и тогда знойная духота сразу спадает, сменяясь блаженной прохладой.

– Когда-то, во времена войн, наиболее востребованными были солдаты, – монотонно вещает Сверчок тонким слабым голоском. – Дворяне – ратники, которым за доблесть властители даровали поместья. Воинами были короли, императоры, ханы. Потом настало время бизнеса. Заметь, многие президенты – крупные дельцы. В будущем наступит эра мыслителей, которые и создадут идеальное общество.

– Уж не коммунизм ли? – спрашивает Королек, чей взгляд блуждает по другому берегу посверкивающего пруда, задевает горящие золотым огнем купола храма и скользит дальше – к замысловатой постройки элитным домам, банкам и скрытому зеленью стадиону.

– Если тебя смущает это слово, затертое пустозвонами и лжецами, замени другим, суть не изменится. Коммунизм – лучшая мечта человечества. Тот, кто не верит в него, – циник. Тот, кто не хочет, чтобы он настал, – мерзавец. Как и большинство обывателей, ты путаешь коммунизм с большевизмом. Божественную мечту о земном рае Ленин и его наследники поставили на службу бесовщине, и в этом их двуличие. Гитлер, тот не был лицемером, потому что фашизм – искреннее проявление дьявола…

Сверчок продолжает ораторствовать, глядя на покрытую сверкающей чешуей воду пруда, замкнутую бетоном и гранитом, медленно, неуловимо, неостановимо текущую в никуда, как символ неумолимости времени, и голос его возносится к громадам облаков, движущимся так же тяжело, безостановочно и бесцельно…

* * *

Подошла к концу вторая половина июля, обратившая город в пекло, когда после коротких ливней наступала банная парная духота, а размягчившийся на беспощадном солнце асфальт плыл под ногами и светился в бесконечные вечера, испещренный неподвижными тенями.

С первым августовским днем жару точно отрезало.

Второе августа. От своего нанимателя Галчонок, известная покойной Аде Аркадьевне под именем Марина, получила очередную зарплату и теперь ощущает себя отчаянно богатой. «Через два года, – счастливо размышляет она, – куплю себе комнату в двухкомнатной квартире. Потом – еще через три-четыре года, если ничего не случится, тьфу, тьфу, тьфу, только б не сглазить! – однокомнатную квартиру. А там и о нормальном прикиде можно позаботиться».

Почти всю полученную сумму она кладет на свой счет в солидном городском банке. Покончив с этим ответственным делом, поддается соблазну и отправляется в центр города, на торговую пешеходную улочку имени Бонч-Бруевича, где непрерывно гремит музыка и роится молодежь.

Поначалу ее тянет посидеть в какой-нибудь забегаловке, где девчонки и парни покуривают, болтая о пустяках. Но усилием воли она давит в себе это желание – дорого. Покупает в «комке» шоколадку, бутылочку газировки, по-хозяйски усаживается на скамье. Понемножку откусывая, едва не постанывая от удовольствия, смакует горьковатый шоколад, запивает весело щекочущей гортань вкуснейшей водой и разглядывает прохожих. Как будто она в кино. На нее клюют, но она достаточно жестко обрывает нежелательных ухажеров. Наученная печальным опытом, она не собирается поддаваться чарам любви. С нее хватит. Сначала она купит себе квартирку, встанет на ноги и только потом присмотрит жениха. Бесприданница сегодня никому не нужна, разве что для пересыпа. А для серьезных отношений требуется девушка с капиталом.

Второй номер программы – большой магазин, расположившийся на той же улочке, просторный, сияющий чистотой, – воплощение мечты Галчонка о шикарной жизни. Она поднимается на эскалаторе, прогуливается по этажам, приценивается к шубкам, курточкам, белью, сапожкам, туфлям. Примеряет, выслушивает настойчивое щебетание продавщиц, и у нее кружится голова от изобилия цветов, размеров, форм, а ноздри раздувает дивный возбуждающий аромат, в котором смешались запахи парфюма, тканей, кожи, дерева, краски, меха и множество иных.

Она знает, что ничего не купит, но сама возможность приобретения наполняет ее почти неземной радостью. До позднего вечера, мягкого и теплого, она крутится на торговой улочке, не пропуская ни одного магазина, торгующего одеждой, присматривается, меряет и уходит, бросив продавцам, что поглядит еще в другом месте. Ликование ее растет, перехлестывая через край, и центр она покидает со сладко опустошенной душой. «У тебя все будет, Галка, – убежденно внушает она себе, покачиваясь в переполненном автобусе, – потерпи немножко, все путем, тебя ждет победа!»

Потом неторопливо, неохотно идет к дому, в котором снимает комнату у старухи. Этот окраинный район застраивался до и после войны как заводской поселок, таким по внешнему виду и остается. Новый век сюда как будто еще не добрался. Домишки, в основном, двух– и трехэтажные. Изобилие зелени, изумрудно светящейся в лучах предзакатного солнца. Тишина. Лень. Время здесь замерло, как стоячая вода.

Процокав к подъезду грубо выкрашенного в охристый цвет дома, Галчонок брезгливо передергивается. Она представляет, как отворит держащуюся на честном слове покарябанную деревянную дверь, поднимется по скрипучим ступенькам, позвонит и увидит противную, вечно ворчащую старуху. «Терпи, стиснув кулачки, – твердит она себе, – тебе деньги платят, а ради них можно вытерпеть и не такое».

– Галя! – Незнакомый парень, высунувшись из припыленного, донельзя разбитого красного «москвича», манит ее рукой.

Галчонок спесиво задирает нос: «Подумаешь, ухажер выискался, нищий, а пальчиком подзывает, как какую-нибудь продажную!» – и собирается зайти в подъезд.

Но парень выскакивает из машины и одним махом подлетает к ней, на ходу доставая удостоверение. Сердце ее разом обрывается и стремглав летит вниз, вниз, вниз…

– Я не понимаю… – надменно начинает она, внутри холодея и трясясь от ужаса.

– Да неужели? – развязно ухмыляется парень. – Имеются сведения, что старичок, который квартиру тебе завещал, не своей смертью помер. Помогли ему. И есть такая мыслишка, что в этом ты принимала самое прямое участие, милая.

– Я вам не милая! – обрывает она, все еще надеясь на чудо. Вот сейчас он засмеется и скажет, что прикол у него такой.

Парень недобро скалит зубы.

– Ты что, не поняла, дура, что с тобой не шутят? Залезай в машину, или силой затащу.

Побелев, она смотрит на него, как завороженная, и ее точно стеклянные глаза становятся живыми и страдающими. И все же пробует сопротивляться, еле шевеля одеревенелыми холодными губами:

– Так сейчас поздно. Милиция уже закрыта.

– Наш полковник до ночи работает, – отрезает он.

– А где у вас эта… санкция на арест? – в последней отчаянной попытке выкрикивает Галчонок.

Парень достает бумагу с подписью и печатью.

– Я не убивала, – твердит Галчонок, умоляюще глядя на него. – Я только поселилась у старика, как велели… Не убивала я, клянусь!

И опять волчья усмешка изгибает тонкие губы парня.

– Да ты не боись, милая, никто тебя не обвиняет. Все расскажешь, как на духу, мы тебя и отпустим. Не кочевряжься.

Галчонок сломлена. Она без слов покорно залезает в машину, не ведая, что отдает себя на мучение и смерть, и «москвич» трогается в путь… И вот уже его огни теряются среди других летящих огней…

* * *

Королек

Сижу с Шузом в его холостяцкой берлоге и смакую черный кофе. И на улице и в комнате предгрозово сгущается мрак. Слышны оглашенные вопли детей. Птицы безмолвствуют.

– Давай, повествуй о своих приключениях, – требует Шуз, поправляя тонкими длинными пальцами очки. – Только чтобы было круто. Довольно розовых сиропчиков. Выдай что-нибудь с перцем.

– Послушай, Шуз. В первом подъезде твоей «хрущобы» жирует наркоторговец. В соседней «хрущевке» на прошлой неделе случилось кровавое душегубство. Ну и кто кому должен рассказывать о жутких злодействах?

– Королек, чертов мент, плевать мне на спятивший мир. Я существую в виртуальной реальности. Короче, не отлынивай, вливай в мои локаторы кошмарную историю.

– Экой ты… Ну, слушай, садист-интеллектуал. На днях случилось мне перейти дорогу одной банде…

– Нормальное начало, – кивает довольный Шуз, – приятно слушать.

– Схватились в заброшенном цехе. Кругом ржавые колеса, ремни, балки. Первым налетел их шестерка. Уши торчком, зубы вперед, глазенки косые.

– Китаец, что ли?

– Японец. Лапками сучит, каратеист. Дал ему пару раз, несильно, лишь бы отцепился, урод. Упал ушастый на хвост и затих. Тогда за меня взялся их волчара позорный. Весь в сером. Глаза горят. Зубы – во! Особенно резцы. С этим пришлось повозиться. Он хвать железный прут и машет, как заводной. И усмехается, падла. Шесть раз попал по груди и раз по почкам. На восьмой я уклонился, он ширк – мимо! – и угодил прутом между какими-то штуковинами. Пока вынимал, я вмазал ему справа. Он зашатался. Я ему с оттяжкой ногой по яйцам…

– Клево, – одобряет Шуз.

– Загнулся серый. Ну я, само собой, нижние его конечности проволокой скрутил, кнопку лебедки нажал, пацана под крышу и вздернуло. Повис вниз черепком. Может, и сейчас болтается…

Шуз выставляет оба больших пальца в жесте высочайшего одобрения – похоже, ему не хватает слов от восторга. Вдохновенно продолжаю:

– Только я оклемался, валит самый здоровый, бугай, откормленный на мясе и меде.

– На меде? – поражается Шуз.

– Именно. Причем предпочитает липовый, гад. Сутулый, косолапый, морда дикая. И на меня. Понимаю: этот порвет, как нечего делать. Отработал серию ударов по корпусу – он даже не почесался. А потом принялся меня метелить. Тут уж я кровью умылся. Хорошо, под рукой случайно кайло оказалось. Шандарахнул по маковке. Он башкой замотал – не понравилось! Я всей массой – на него. И оба – на пол. С десятиметровой высоты. Мне-то еще ничего, я сверху был, а он лапищи раскинул и не встает. Мозги наружу.

Вываливаюсь из цеха. Только собираюсь в тачку свою сесть, подплывает рыжая стервочка. Гибкая, шикарная. Сексуальная – до обалдения. Ручку в перстнях небрежно за шею мне закидывает: «Не бойся, красавчик, я тебя не съем…»

– Королек, остряк-одиночка, ты случайно не «Колобка» рассказываешь? – лыбится Шуз. – Нашел кому сказочки впаривать, хакеру высшего класса.

Отпиваю глоток. На кухне хлопает оконная рама. Шуз бежит затворять окно и возвращается вместе с первым глухим раскатом грома. В комнате становится еще темнее. Затем раздается такой треск, будто разламывается небо.

– Эх, Шуз, душечка, хакер долбаный. Жизнь – не крутой блокбастер, где накачанный шкаф расправляется с кодлой гангстеров. Можно ночью зайти в свой родной заблеванный подъезд и получить железякой по башке – просто потому, что кому-то приглянулась твоя дубленка. В этом нет ничего клевого. Ты не засунешь одного злодея в шахту лифта, чтобы оттуда фонтанировала кровь, не перепилишь другого пополам пилочкой для ногтей. Нет. Падать ты будешь смешно и нелепо, маленький жалкий человечишка. И если отбросишь копыта, о твоей смерти и рассказывать будет скучно.

– Жизнь – дерьмо, – философски изрекает Шуз.

Точно в ответ на его слова по стеклам принимаются барабанить капли дождя, и вскоре на землю обрушивается сильный короткий ливень. Когда он иссякает, Шуз распахивает окно. Вместе с влажным воздухом в комнату врываются крики пацанов, гомон птиц и раздувающий ноздри тревожный запах свежей зелени, от которого млеет и мечется душа.

Поднимаю чашку с остатками теплого кофе:

– И все же – за жизнь, какая бы она ни была!

– За нее, проклятую!

Шуз торжественно чокается со мной своей чашкой.

* * *

Автор

Сдав анализы на ВИЧ-инфекцию и убедившись в том, что больны, Белка и Стрелка запаниковали. Точно они провалились в колодец, и тяжелые плиты сомкнулись над ними, погрузив в промозглую тьму. Стрелка вознамерилась лечиться, но подруга только махнула рукой:

– Хренотень это. Лечись, не лечись – один конец.

И Стрелка смирилась.

Два дня продолжалась депрессия. Они заперлись в квартире, пили и проклинали судьбу. Но уныние как-то само собой рассосалось. Снова началась бешеная, до полуночи, круговерть дискотек, огней, дергающихся под неистовую музыку потных тел, табачного дыма, пива и водки. Стрелка с удовольствием втянулась в это житье на износ и только порой скулила, жаловалась, что должна умереть и уже никогда не выйдет замуж. И не будет у нее детей. Впрочем, о детях она почти не задумывалась. Иногда плакала, но бутылка пива возвращала ей привычную безмятежность.

Белка вела себя иначе. Она хохотала еще громче, чем прежде, и танцевала яростнее, но временами ее косовато посаженные глаза вспыхивали угрюмо и злобно. Стрелка подчинялась ей безропотно, чувствуя в подруге неодолимую силу, и, не признаваясь самой себе, боялась ее. Они оставались неразлучны, но иногда Белка внезапно пропадала часа на два или на три.

Вот и этим вечером оставила Стрелку куковать в одиночестве. Стрелка врубила сразу музыкальный центр и телевизор, они затарахтели, заиграли, а она бросилась на диван, уткнулась головой в подушку и пролежала неподвижно до тех пор, пока не вернулась Белка – довольная и решительная:

– Проваливай, сюда скоро мужик придет. При тебе нельзя, шибко интеллигентный. Поняла?

– Как? – обалдевает Стрелка. – Нам же запрещено. Если узнают – все, тюрьма. Белка, ты че надумала? Я не уйду, хоть убей.

– Дуреха, – Белка гладит ее по голове своей короткопалой широкой ладонью. – Тебе нельзя. И никому нельзя. А мне можно.

– Почему?

– Не спрашивай. Сказала же, мне можно.

– Ты стала какой-то скрытной, – жалуется Стрелка. – Мы ведь вроде сестер, а ты…

И она надувается.

– Ну ты прям совсем как дитятко малое, – устало и насмешливо говорит Белка. – Скоро узнаешь. А теперь сваливай из вагона.

Стрелка отправляется бродить по медленно тускнеющему городу. Без подруги ей скучно и тошно до невозможности. Еле выдержав срок, она возвращается домой. Белка уже одна, лежит голая на кровати и курит.

– Уже закончили, что ли? – спрашивает Стрелка.

– Ага, – лениво отвечает Белка, выпуская в потолок клубы дыма. – Долго ли умеючи. Как второй раз оттрахались, я сразу сказала, чтобы удочки сматывал.

– Но он хоть гондон-то надел?

– В первый раз напялил, а во второй я ему говорю: ты чего боишься, я же не шлюха какая-нибудь. Честной девушке не доверяешь? Он покрутился, покрутился, и мы трахались уже вживую.

– С ума сошла!

– Слушай, – хохочет Белка, широко разевая пасть, и что-то дьявольское загорается в ее глазах. – «Я, – говорит, – программист». – «На компьютере, – спрашиваю, – работаешь?» – «Ага, – отвечает, – программы составляю, я не этот… (тут он слово сказал какое-то… погоди… юзер!) Я – профессионал». – «Ну, – врезаю ему, – если не юзер, тогда не надевай презер!»

Позабыв все свои страхи, Стрелка валится на кровать и принимается вопить от восторга и дрыгать ногами.

– А он хоть симпатичный? – спрашивает, отсмеявшись.

– Похож на этого… помнишь? По телику казали. Ну, который в желтом ботинке. Шузом зовут. Погоняло у него такое. Вот так-то, козлик, – обращается Белка в пустоту, – теперь и у тебя пошел наматывать спидометр.

– Спидометр! – вопит в восторге Стрелка, она уже не может смеяться, только постанывает. – Кончай, Белка, а то помру.

Минуты через две она утирает обильно катящиеся слезы и уже серьезно говорит:

– Так ведь он точно заразился. А если узнает, нас же тогда заметут.

– Ага, – подтверждает Белка, – заметут, как пить дать, – и набирает номер, поглядывая на оставленную Шузом бумажку. – Шуз? Привет, Белка говорит. Помнишь еще такую? А, забыть не можешь. – Она показывает Стрелке большой палец, дескать, гляди, как я его. – Поздравляю, теперь ты спидоносец. Не понял? СПИД у тебя, козел паршивый! Это от меня – и тебе, и остальным мужикам в придачу. Сдохли бы вы все! Пока, сволочь очкастая, и помни меня!

Она с таким ожесточением швыряет трубку, что едва не раскалывает.

– Зачем ты ему сказала? – испуганно шипит, округляя глаза, Стрелка. – Теперь нам капец.

– Значит, нужно было, – решительно обрывает Белка. Лицо ее каменеет. – Все будет нормалек, подруга. Меня они не посадят.

– Ты что, заколдованная?

– Оно самое. И хватит трепаться. Дай подумать.

Белка ложится на спину и замолкает, глубоко затягиваясь сигаретой.

* * *

– Моя душа устала жить. – Сверчок прихлебывает чай, немного тушуясь перед красивой Анной. – Я не кокетничаю, поверьте. Кажется, Ибсен сказал: «Юность – это возмездие». А по моему скромному разумению, возмездие – старость. Пожилые и одинокие сегодня выброшены из жизни, и это притом, что страна неотвратимо стареет. Откровенно скажу: страшно боюсь старости. Знаю, она будет одинокой и беспомощной. Поймите, я не взываю к жалости, просто констатирую непреложный факт.

Королек пригласил Сверчка к себе домой, и тот блаженствует, общаясь с людьми, которые ему симпатичны.

– Эта усталость оттого, что вы проживаете на земле тридцать четвертую жизнь, – говорит Анна и слабо усмехается. – Надеюсь, вы не сочтете меня ненормальной?

– Что вы! – протестуя, Сверчок машет руками, опрокидывает вазочку с конфетами и конфузится. – Но я не совсем понимаю…

– Попробую объяснить, хотя не уверена, что знаю истину. Когда человек рождается, он обретает душу. После его смерти душа возвращается в космос, где очищается, чтобы вновь вернуться на землю в тело другого человека. Но полной очистки не происходит. Остаются, как накипь, какие-то «хвостики»: проклятья, сглазы, которые сбивают энергетические коды. Изменяют судьбу. Именно поэтому достигают карьерных и прочих высот именно те, чья душа появилась на земле впервые.

Сверчок кивает, принимая сказанное к сведению. Какое-то время он деликатно ест, аккуратно откусывая и пережевывая печенье и терпеливо выслушивая собеседников. Но вскоре, не удержавшись, вступает в полемику. Заметив, что уже минут десять витийствует в одиночестве, стыдливо смежает реснички:

– Я постоянно один, а голове думать не запретишь. Сегодня представился случай, появилась аудитория, вот и заливаюсь соловьем.

– Вам бы найти свою вторую половинку, – вполне по-женски заявляет Анна.

– Пожалуйста, – Сверчок, молитвенно складывает ладошки, – никогда не заговаривайте об этом! Я уже столкнулся с семейной жизнью и предпочитаю оставаться холостяком. Отлично представляю женщину, которая польстится на меня ради жилплощади: наглая баба, жаждущая командовать тихим забитым муженьком…

Вскоре он прощается, неловко топчась в прихожей.

– Я попытаюсь – насколько смогу – расчистить ваш жизненный путь, – говорит Анна. – Надеюсь, вам станет легче.

Он внезапно наклоняется, целует ее крупную руку и торопливо выходит с горящими оттопыренными ушами.

Раздеваясь перед сном, Анна поддразнивает Королька:

– А он влюбчивый. Уверяет, что панически боится женщин, а на меня та-ак смотрел. А как галантно ручку поцеловал…

Но Королек не поддерживает ее игривый тон.

– Вот ведь ерунда-то какая. Общаясь с циником Шузом, чувствую себя неисправимым романтиком, идеалистом, а со Сверчком – отпетым циником. Даже противно. Он с таким упоением долдонит о светлом будущем, что мне хочется орать в его мохнатые уши: да оглянись ты вокруг, бандиты жируют, их обалдуи наследнички учатся в кембриджах, а дети тех, кого они грабили и убивали, еле сводят концы с концами!.. Извини, я завелся, как дурак…

Королек почти с испугом смотрит на подругу, вспомнив, что ее дочь, изнасилованная бандитами, покончила с собой. Но Анна как будто забыла былое горе, губы ее обещающе улыбаются. Его наполняет невыносимое желание. Хрипло произносит разом пересохшими губами:

– Иди ко мне.

Анна ложится рядом с возлюбленным, медленно, нежно касаясь, гладит его покрытую волосами грудь.

– Славный, несчастный, напичканный банальностями Сверчок, наверное, ему так тяжело без женщины…

И ненасытно припадает ртом к губам Королька…

* * *

В этот день Пан чувствует себя неважно – сказывается медлительно, но неуклонно прогрессирующая болезнь, – и все же выходит из дома.

Он наверняка бы остался, если бы не мать, чье сердце, как сердце любой матери, чует неладное. Видя, что он томно-слаб, она умоляет его отдохнуть, хоть совсем-совсем чуточку. Это привычно бесит Пана. Ее назойливая опека и вечное желание угодить вызывают в нем ярость. Ненависть к этой старухе переросла у него в манию, в желание делать все наперекор, назло. Он тычет кулаком ей в живот, грязно обзывает и выходит, хлопнув дверью.

Быстро шлепая короткими ногами, мать выбегает на лоджию и смотрит ему вслед. С высоты девятого этажа слезящимися дальнозоркими глазами она видит пересекающую пустынный двор маленькую худенькую фигурку своего любимого мальчика в зеленой курточке и широких болотного цвета штанах с множеством карманов. Видит, как из серого автомобиля, припаркованного у соседнего дома, выскакивают два человека, хватают Пана и втаскивают в кабину.

У нее темнеет в глазах.

– Что вы делаете? – кричит она не своим голосом, не соображая, что те, в машине, не услышат ее.

Машина, кажущаяся крошечной, как миниатюрная модель, скрывается за поворотом. Не зная, что предпринять, мать мечется по квартире, сердце ее разрывается. Наконец, придя в себя, она хватает телефонную трубку, звонит в милицию, бессвязно выкликает слова, пытаясь объяснить бесчувственному дежурному, что случилось непоправимое. Потом снова, словно в припадке безумия, принимается кружить, схватившись за голову и бормоча: «Мальчик мой, кровиночка моя! Куда тебя повезли? Я умру без тебя!»

В это время ее сын кричит, зажатый с двух сторон:

– Не прикасайтесь ко мне! Я больной, у меня СПИД!

– Заткнись, сучонок, – нервно рычит сидящий слева от него парень и с силой бьет локтем под ребра.

Пан сгибается пополам, кашляя и хрипя.

– А что, мужики, если у него, и правда, СПИД? – боязливо бросает через плечо водитель.

– Дурак ты, – неторопливо и иронично говорит тот, что сидит справа от Пана, это он под видом мента недавно увез Галчонка. У него хрипловатый уверенный голос, которому подчиняются сразу и безоговорочно. – Запомни, СПИД передается, когда трахаются или наркоши в кровь себе засандаливают. Так что не боись. Даже если он тебе в рыло харкнет, не заразишься. Каким ты был, таким и останешься, здоровым и тупым водилой…

И «жигули», изрядно потрепанные, с помятым бампером, теряются в потоке транспорта, непрерывно, как кровь, струящемся по артериям города…

Когда (часа через два с лишним) в квартире Пана наконец-то появляется участковый, его встречает наполовину седая старуха с трясущимися руками. Мать Пана постарела лет на двадцать. Глядя на инспектора бессмысленными, точно выцветшими глазами, она невнятно мычит в ответ на его расспросы: у нее отнялся язык. «Повернулась бабулька», – с сочувствующим вздохом решает участковый и вызывает «скорую».

* * *

– Белка, глянь сюда! – вопит Стрелка. – Кого кажут!

– Чего орешь, – Белка, курящая на кухне среди немыслимого кавардака, неспешно плетется в комнату – и на экране телевизора видит застывшее лицо Пана.

– Его грохнули! – вне себя вопит Стрелка. – Пришили! – От волнения она пританцовывает, лупцуя по воздуху кулаками.

– Тише ты, – останавливает ее Белка, но ведущий уже закончил сообщение и повествует о грабеже в мебельном магазине.

– Ну, че сказали-то? – жадно спрашивает Белка.

– В общем, – с трудом подбирает слова Стрелка, – трупешник нашли где-то за городом. И просят, если кто чего знает, позвонить в ментовку. Но самое главное, Белка, его пытали. Понимаешь? Его резали и поджигали, резали и поджигали!

Внезапно Белка истово крестится.

– Ты че? – даже пугается ее подруга.

– Теперь я точно знаю, есть Бог на свете. Он за нас отомстил. Стрелка, давай помянем паскудника этого.

– То есть как это? – ошеломленно пялится на нее Стрелка. – Мы что же, будем желать, чтоб земля ему пухом? Да я, скорее, сама сдохну…

– Кончай бодягу, подставляй чашку.

Белка наливает водку Стрелке, себе, поднимает свой стакан.

– Пан, сволочь, мразь поганая, пускай тебя в аду поджарят за нас! Чтоб ты, подонок, из котла не вылезал даже на перекур! Чтоб ты корчился в страшных мучениях, а черти смеялись да уголька подбрасывали!

– Хорошо сказала, – смеется и плачет Стрелка. – Он нам жизнь поломал.

Они пьют еще и еще. За последнее время они так привыкли к водке, что без нее уже не проводят ни дня. И им начинает казаться, что со смертью Пана кончились их несчастья и на горизонте брезжит новая жизнь, радостная и безоблачная.

– Слушай, – заплетающимся языком спрашивает Стрелка, – но если Бог за нас отомстил, может, он нас и вылечит? А?

– Пей и ни о чем не думай, – угрюмо отвечает Белка.

Они чокаются, хохочут, пьют, проклинают Пана и забываются тяжелым и счастливым сном.

* * *

Наташа

После солидного перерыва Королек вновь обратил на меня милостивый монарший взгляд и соизволил сделать своей помощницей. Теперь я то ли придурковатый доктор Ватсон при гениальном Шерлоке Холмсе, то ли верный оруженосец Рыцаря Печального Образа. Не объясняя причины, он просит меня заглянуть вместе с ним к Катьке – той самой, что жительствует в моем доме и в день убийства Ады Аркадьевны видела некоего паренька.

Нам везет: Катька оказывается на месте. Она облачена в цветастенький халатик, соблазнительно облегающий стройное тельце, и Корольку (надеюсь) достается изрядная доля эротико-эстетического удовольствия.

– Поглядите внимательно, – Королек одаривает Катьку очаровательной улыбкой, мне он так никогда не улыбался, и достает несколько фотографий молодых людей, держа их веером. – Кто-нибудь из них вам знаком?

Несмотря на обольстительный наряд, Катька сегодня с Корольком не заигрывает – возможно, ее мачо сейчас в квартире, и она побаивается будить в нем ревнивого зверя. Так или иначе, но она без всякого кокетства уверенно тычет в один из снимков: «Этот». Добавляя:

– Что-то в его физиономии было такое, противное, что ли.

– Нехорошо так о покойнике, – усмехается Королек.

Катька по-бабьи ойкает, из проницательной и неглупой моментально превращаясь в примитивную и скудоумную, и тут же в ее синих глазенках зажигается поганенький огонечек любопытства:

– За что же это его?

– Следствие установит, – казенной фразой уклончиво отвечает Королек.

Катька тотчас отстает, словно услышав исчерпывающее объяснение, и захлопывает за нами дверь.

– Что за снимок ты ей показал? – интересуюсь я.

– Одного пацаненка, которого, как Владика и Ксюшу, сначала истязали, а потом угрохали… А сейчас давай так. Все объяснения завтра. Посидим на моей любимой скамеечке, и я вывалю в твои пытливые ушки все, что нарыл. «То будет повесть бесчеловечных и кровавых дел…», – так, если помнишь, благородный Горацио подвел итог тамошней заварушке. Предупреждаю: на изячный детектив эта пакостная история не тянет…

Вечером, серым и сирым, когда намереваюсь уснуть, уютно укрывшись одеялом, – звонок. Нинка:

– Только что выперла Воланда. Присосался, тля мелкая. Мне еще Анна глаза на него открыла. В бане. Помнишь? Я тогда такой разгон ему устроила, небось, мало не показалось. Но он, хитрован, как-то отбрехался, умаслил. Ну я и поверила, подумала, а вдруг Анка ошибается? А сегодня была у бабки-целительницы, мне ее верные люди присоветовали, так она и говорит: милая, бросай ты своего мужика, он тебя глазит… или как там?.. неважно. В общем, турнула я голубчика. А сейчас лежу одна в кровати и реву… Одной-то пло-охо!

И Нинка всхлипываниями подтверждает сказанное.

* * *

Сидим с Корольком на скамейке, созерцая мрачноватый пруд, который вдали, за погрузившими в воду слоновьи ноги мостами, теряет городской лоск и становится рекой.

– «В гранит оделася Нева, мосты повисли над водами», – торжественно декламирует Королек (ветер шевелит его волосы цвета выгоревшей соломы). – Обычно строчки стихов перепутываются в моем не слишком интеллектуальном черепке. А тут точно знаю – Пушкин, Сан Сергеич. Конечно, наша запруда ни в какое сравнение с Невой не идет, но тоже вода, и гранита навалом.

Но это так, вроде предисловия. Приступаю к основной части сочинения. Надеюсь, ты поняла, что в случае с твоей Адой я подозреваю убийство.

С чего все началось? У бабули поселилась некая девчоночка и прожила некоторое время. Месяц, два, три, неважно. А затем произошло следующее: старушка отдала концы при довольно странных обстоятельствах.

– Но ведь никаких следов насилия не обнаружено.

– Много ли божьему одуванчику надобно! Это здорового бугая колют, рубят, режут – ништяк, живехонек, голуба, назло мировому империализму. А ей слегка пережал дыхалку – и капут. Гляди: Катенька заметила, что паренек забежал в подъезд и вскоре выкатился. Следовательно, он только заглянул в квартиру, придушил баушку и смотался, не зная, что у той на конфорке закипает чайник.

– Только без подробностей, пожалуйста, иначе мне самой плохо станет. Послушай, а что если старушку убила девочка, которая у нее квартировала?

– Не похоже. Бабуля явно ждала чужого человека. Жиличке либо варят обед, либо не кормят вообще, а тут выставили на стол конфетки да печенье. Однако оставим пустые домыслы и зададим себе вопрос: из-за чего ухлопали баушку? Первое, что приходит на ум, – деньги. Но в квартире не обнаружено никаких следов грабежа. Второе: твоя Аркадьевна владела некой секретной информацией. Ну это уже из области шизоидного бреда. Третье: она кому-то мешала. Но кому? С соседями практически не общалась, близкой родни не имела. Так что же у нас остается? – Королек глядит на меня с хитринкой, как экзаменатор на студентку.

Собираю в кулак все свои мыслительные способности и выдаю:

– Квартира!

– Во! Ради такого куша можно и на душегубство пойти. А теперь оставим твою конкретную бабулю и взглянем на ситуацию с высоты птичьего полета. Представь, что речь идет не об одной, а о десятках, сотнях квартир. Это же деньжищи немереные!

Рассмотрим примерную схему преступления. Имеется банда, которая специализируется на убийствах божьих одуванчиков с последующим присвоением их жилья. У нее есть связь то ли с управлением по соцзащите, то ли с жэками, не суть важно. Первым делом выясняются адреса одиноких стариков. А затем появляются: а) девочка, назовем ее условно менеджером, б) нотариус и в) убийца.

Менеджер внедряется к старичку или старушке. Его задача такова. Во-первых, он должен выяснить, прописан ли в квартире кто-то еще; во-вторых, засветиться, чтобы видели соседи. Через какое-то время нотариус оформляет липовое завещание, по которому имущество в случае кончины бабушки (или дедушки) переходит к девочке-менеджеру. После чего на сцене точно из-под земли появляется убийца, Азазелло – мелкоголовый шпингалет с пионерским чубчиком.

Кончину бабули-дедули, конечно же, посчитают естественной: отжили свое, пора и честь знать. И патологоанатомы тщательно исследовать жмурика не станут: сердчишко у старой калоши подкачало, и все дела. Шайка продает полученное по поддельному завещанию жилье. Операция завершена.

Бедовые ребята, просто красногалстучные тимуровцы, только шиворот-навыворот. Те помогали старикам жить, а эти – умирать.

– Но твои умозаключения не более чем теория.

– О, это не есть теория, майне кляйне фройляйн, – дурачится Королек, – это есть истина! Начнем с того, что девочка, которая жила у твоей бабы Ады, найдена бездыханной. Не делай круглые глазки. Причем терзали ее, видать, по полной программе. Так вот. Паспорт усопшей оказался умело сработанной фальшивкой. Уверен, сделано это для того, чтобы она могла окучивать сразу трех-четырех старушек. А то и более. Сколько стариков – столько у барышни паспортов. Что, кстати, я и обнаружил. Выяснил, кто из одиноких дедулек и бабулек окочурился за последний год, выбрал шестерых и побеседовал с их соседями. Происходили события по одной схеме. У пенсионеров поселялась девчурка из некой филантропической фирмы. А через пару месяцев старики отдавали Богу душу. Причем в двух случаях фигурировала барышня, схожая с квартиранткой твоей Аркадьевны. Но имена у нее были разные, не говорю уже об отчествах и фамилиях. Соответственно, и разные паспорта. А из этого следует, что шайка серьезная, веников не вяжет, действует безукоризненно, механизм выверен и отлажен.

Что мы сегодня имеем? А вот что: получившиеся одинаковым способом – пытка и пулька в мозжечок – четыре бездыханных тела: девочка-менеджер, мальчик-палач и… вспоминаешь?

– Владик и Ксюша!

– Они самые, мой пытливый дружок. Владика отбрасываем, он в схему не вписывается и скапутился исключительно из-за амурных чувств: неудачно сходил налево. Зато Ксюха была именно тем нотариусом, который оформлял фиктивные завещания. Я практически убежден, что их трупешники на счету «заборских». И представляю так. «Заборские» решили заняться прибыльным бизнесом: убийством стариков с последующим присвоением жилья. И вдруг обнаружили конкурентов. Ну и по своей милой бандитской привычке стали их убирать…

– Можно вопрос, начальник. Не для протокола.

– Ну-кась. Похоже, сегодня вечер «Хочу все знать».

– Почему девочку-менеджера, мальчика-палача и Ксюху убили не сразу, а лишь после мучительства?

– Думается мне, «заборские» хотели вытряхнуть из них имя шефа. А так как изувеченные трупики появляются один за другим, значит, ответа на этот животрепещущий вопрос бандюганы до сих пор не получили. Криминальный босс законспирирован так, что сами исполнители даже понятия не имеют, кто он такой и где обитает.

– Но если нотариус убит, как же эта… фирма обделывает дела?

– Нашли другого. Похоже, вожак умеет вербовать зверят в свою стаю.

– Еще вопрос: если Владик не причем, зачем угрожали Нинке?

– Предполагаю, хотели сбить со следа. На всякий случай. Чтобы менты рыскали в поисках тех, кому выгодна смерть Владика. А звонил, само собой, участник преступной группировки. И у меня есть кандидатура на роль этого звонаря. Мика.

– Безобидный обаяшка Мика связан с убийствами стариков?! Вот уж во что не поверю никогда!

– Твоему Мике не только было известно о смерти Владика и Ксюши, он явно знал, кто такая Нинка. Мало того, он посоветовал тебе держаться от нее подальше. Это первое. Второе. В «Охотниках» он получил по мобиле некое сообщение, которое так его перепугало, что ни с того ни с сего мигом свалил из кафушки, чем сильно тебя удивил.

Рискну предположить: Мика, как и мы, не знал, кто прикончил Владика и Ксюху. И некто сообщил ему по мобиле, что это «заборские». Вот тут-то он и струхнул. Возникает вопрос: чем же он занимался в банде? Для менеджера слишком солиден, для убийцы – больно мягок. Нотариусом не был. Остается одно – куратор группы, шестерка, но повыше уровнем. Вот он-то, выполняя указание патрона, Нинку и пугал.

А теперь насчет того, что Мика и злодейство – две вещи несовместные. Позвольте не согласиться. Он ведь своими ручонками стариков не душил. А такие жизнелюбивые сладкоежки, как Мика, смерть – естественно, чужую – воспринимают легко.

– Итак, ты выяснил все. Или почти все. Что же дальше, Королек?

Он мрачнеет, его лицо разом становится тяжелее и тверже, и как будто явственнее проступает шрам на щеке.

– Позвони Нинке, пускай не боится. Что касается бабла, то мне никакого гонорара не полагается: убийц Владика я не найду.

– Почему? – наивно вырывается у меня.

– Надо быть полоумным, чтобы тронуть «заборских». Их ребята везде: в городской и областной думах, прокуратуре, в моей родной ментуре. Да если я только сделаю шаг в их направлении – закатают в асфальт…

В его словах сквозит безысходность и тоска. И мне кажется, что вокруг сгущается тьма, и жутко становится от ощущения необоримости зла.

Из дома звоню Нинке и вкратце пересказываю «отчет» Королька.

– Я ему заплачу, – решает Нинка. – Свое дело он сделал. Теперь хоть не буду трястись от каждого телефонного звонка. Да и вообще приятно узнать, что Владька никакой не преступник. Конечно, подлая он рожа. Изменял мне с этой паскудницей, но мужики все кобели, ничего не попишешь. Завтра же съезжу на кладбище, проведаю мерзавца.

– Может, Корольку продолжить расследование?

– Зачем? – изумляется Нинка. – И так все ясно.

– А вдруг он выйдет на того, кто организовывает убийства стариков. Он же освободит город от такого зверя.

– Старики меня не волнуют, – отрезает Нинка. – Конечно, я понимаю, и тэдэ, и тэпэ. У меня у самой родители в деревне. Батяня совсем плох. Скоро придется забирать их сюда. Но скажу так. Если ты нормальный человек, всю жизнь вкалывал, то будут у тебя и деньги, и дети, и внуки. Будет кому о тебе на старости лет позаботиться. Вот у меня случай особый, детишек нету, зато гроши водятся. А прожил непонятно кем, расплачивайся, кукуй один и жди, когда из-за жилплощади угрохают.

– Ты не слишком сурова, Нин?

– Ничуть. Пускай отдают свои квартирки и двигают в богадельню. Там им самое место.

* * *

Автор

Сидя за кухонным столом, Королек по-мужски жадно поглощает ужин, заодно делясь с Анной своими мыслями:

– На девяносто девять с хвостиком процентов уверен, что верно разгадал кроссворд. Перед нами война двух банд: «заборских» и еще неизвестной мне группировки. Я вот-вот догоню добычу, мои ноздри раздувает ее дразнящий запах. Неужели откажусь и поверну назад? Не-а, не поверну. Да и совесть ментовская не позволит. Я шел по следам «заборских». Теперь знаю примерную расстановку сил и намерен действовать на опережение.

Я тут на досуге составил списочек одиноких стариков нашего городка – триста шестьдесят с небольшим. Теперь предстоит сизифов труд. Нет у тебя желания поучаствовать в охоте? Каждый вечер станем объезжать старичков. Представишься сотрудницей районной соцзащиты. Накупим всяких-разных коробок с конфетами. Вручишь подарочек бабуле, она и растает. Твоя задача: осторожненько выведать, не поселилась ли у бабушки молоденькая барышня. Согласна?

Королек вытирает рот ладонью – Анна, как ни билась, так и не приучила его дома пользоваться салфеткой – и выжидающе смотрит на подругу.

– Опять ты лезешь в самое пекло… – С любовной усмешкой она ерошит его волосы. – Согласна. Если уж погибнуть, то вместе с тобой, без тебя жить не хочу… пожалуйста, не приставай с поцелуями… И постараюсь облегчить наш труд. Дай мне свой список.

– А это еще зачем? – удивляется Королек.

Но достает из барсетки несколько смятых листков с распечатанными на принтере фамилиями и адресами.

– Скоро узнаешь. Пожалуйста, оставь меня одну. На полчаса. Разрешаю помыть посуду.

– А, понимаю: чудеса в решете, – Королек отправляется к раковине.

– Только не так щедро пускай воду, – напутствует его Анна, – заливаешь на кухне чуть не весь пол. Скоро придется менять линолеум.

Услыхав мощный шум льющейся воды вперемешку с громом и звоном посуды, она качает головой, садится за стол и углубляется в список.

Через полчаса к ней подсаживается Королек.

– Что-то накопала? – в его голосе звучит наивно-любовное восхищение, смешанное с недоверием.

– Не стоит относиться к моему предсказанию всерьез. Из всего списка я выделила двадцать четыре адреса, где в наибольшей степени возможна встреча с твоей девицей. Учти, за абсолютную точность прогноза не ручаюсь, я не волшебница, только учусь.

– Вот спасибочки, – без особого энтузиазма подхватывает Королек. – Ты… погоди… раз в пятнадцать сузила круг поиска. Искать явно станет полегче. Что бы я делал без тебя, любимая?

– Бессовестный льстец. Поверь, я вовсе не намерена хвалиться своими скромными способностями, просто пытаюсь упростить нашу работу… Перестань лезть с поцелуями… как мальчик… Господи, мы уже четыре года вместе, пора бы успокоиться. Неужели я тебя так возбуждаю, милый?

– Еще как, – задыхаясь, говорит Королек. – Знай, если мы немедленно не отправимся в постель, я умру. Я дам дуба во цвете лет, а виновницей будешь ты.

– Живи, – коротко бросает Анна, отдавая свои губы во власть его жадного рта…

– Хотя бы до ночи подождали, – брюзгливо шипит соседка Анны. – Ведь немолодая уже баба. Завела себе хахаля и кувыркается чуть не каждый день. Нет, ну ты послушай, как стонет, тварь, точно в порнушном кино. Потаскуха чертова. Когда с мужем жила, ничего такого не вытворяла, а с этим будто с цепи сорвалась.

– Точно, – поддакивает супруг, привыкший во всем соглашаться со своей второй половиной во избежание скандала.

А сам думает, глядя на свою обрюзгшую жену: «Вот было бы здорово, если бы ты хоть разок так покричала, только сопишь да хрюкаешь, как свинья, почти тридцать лет с тобой вместе, а ни разочка, даже в молодости…»

* * *

– Чего загрустил, девочка? – томным меццо-сопрано роняет Эдик, держа в тонких нервных пальцах длинный янтарный мундштук с дымящейся сигаретой.

Он напоминает декадента Серебряного века, худой, смуглый, с черными прилизанными, точно лакированными волосами профессионального танцора и чеканным горбоносым профилем. Хозяйка держат Эдика для самых видных клиентов. И он, пользуясь своим привилегированным положением, нечасто появляется в борделе, предпочитая пастись на вольных хлебах.

На Скунсе любой сутенер может сорвать злость, оскорбить его или даже прибить – если невзначай попадется под горячую руку. Женственного Эдика пальцем боятся тронуть. Знают: дойдет до хозяйки, не сносить головы.

– Друга моего убили, – отвечает Скунс, шмыгая носом.

– Ты был с ним… тесно знаком? – чуть раздвинув напомаженные тонкие стервозные губы, Эдик выпускает струйку дыма, игриво шевелит пальцами.

– Нет, у нас нормальная дружба была. Настоящая.

– Ты тронул меня своим безыскусным горем. Нам, девочкам, следует помогать друг другу в этом хамском варварском мире мужчин. Чем же тебе подсобить, бедный Скунс? Тебе нужны деньги? Много? Впрочем, я денег не даю, вредная привычка.

– Нет, мне хватает.

– Так чего ж тебе надобно, старче? Учти, Скунс, я не золотая рыбка.

– Мне бы узнать, кто его пришил.

– О, – Эдик дугой выгибает выщипанные брови. Его золотисто-шоколадные глаза на миг по-кошачьи расширяются-сужаются, ноздри трепещут, как у кокаиниста. – А дальше? Кровавая месть? А? Ты будешь мстить, Скунс?

Скунс со вздохом пожимает плечами.

– Может, киллера найму. Все свои кровные отдам, только бы эти гады не жили.

– Да ты граф Монте-Кристо двадцать первого века, бедный Скунс. Читал о таком? Прочти, не пожалеешь. Душераздирающая история. Впрочем, вряд ли ты потянешь на мстителя. Но ты меня заинтриговал. Расскажи мне о своем друге и его ужасной кончине. Я девочка сентиментальная, меня очень легко разжалобить. Если затронешь потаенные струны моего нежного сердца, кто знает, возможно, я тебе и помогу…

* * *

Наташа

Рабочий день окончен. Выскакиваю с напарницей из салона, раскрывая на ходу зонтик, – и тут же навстречу мне из «жигуля» вылезает Королек. При виде его продавщица Сусанна, особа длинная и ехидная, возбужденно тычет меня в бок:

– Это что, твой? Ох, Натка, не по себе деревце рубишь. Такому красавчику разве что в кино сниматься. В роли героя-любовника.

– Успокойся, у него уже есть женщина, от которой он без ума, – отвечаю с неожиданной для себя горечью.

– Молоденькая?

– На одиннадцать лет старше.

– Смеешься? Чтобы такой… – Сусанка не находит слов, – втюрился в немолодую бабу! Не поверю. Признайся, Натка, что ты бессовестно соврала.

Усаживаюсь в «жигуль», предварительно вежливо с ним поздоровавшись: Королек приучил меня к тому, что его железный Буцефал – разумное существо. Королек заводит мотор, переключает передачу. Ожившее авто сдает назад и выруливает на дорогу.

– Я намерен продолжить расследование. Вроде бы и прекратить пора, но будто кто шепчет: не тормози, действуй… Впрочем, лирика это, «спиритизма вроде», как сказал поэт, кажется, современный…

– Маяковский, – демонстрирую я свои познания.

– Неужели? – вяло удивляется Королек. – А теперь, мадам, я становлюсь на колени и умоляю о помощи. Мне просто необходимы ваша умная голова и приметливые глазки.

– И что от меня требуется?

– Нужно обходить одиноких стариков и как бы ненароком выяснять, кто из них приютил девушку из фирмы по оказанию соцуслуг. Да, работенка не сахар, но надеюсь, что не откажешься. Кому квартиру и душу скорее откроют – мне, дюжему мужику, или милой интеллигентной женщине? Кстати, Анна уже согласилась. Я буду курсировать между вами: доставлять к старичкам, а потом забирать. Если ты не против, можем прямо сейчас навестить кое-какой адресок. А вдруг мы такие счастливые и сразу эту феминку отыщем. Тут ведь лотерея.

– А мы не пересечемся с «заборскими»?

– Меня самого не слишком греет встреча с братками, тем более в роли конкурента по поискам. Но городишко у нас не самый маленький, одиноких стариков не одна сотня, это успокаивает.

Нехотя соглашаюсь. Не слишком-то приятная миссия мне уготована: таскаться по пенсионерам и выслушивать их брюзжание, только возможность побыть рядом с Корольком примиряет с неизбежным.

Прибываем на место. Королек остается в машине, я отправляюсь на задание. Через полчаса обеспокоенный Королек названивает мне по сотовому, еще минут через десять вылетаю из подъезда.

– Что, обнаружилась девчонка? – с надеждой спрашивает Королек.

– Какое там.

– Так что ж ты так долго в квартире торчала?.. Прости за грубое слово. Сорвалось.

– Старичок оказался на редкость бодрым и словоохотливым. Вывалил на меня гору воспоминаний.

– Наташ, так мы до мировой революции не управимся. В следующий раз обрывай и сматывайся. И напоминаю: встретишь нашу девчонку, не спугни. Ты чиновница из соцзащиты, интересуешься состоянием одиноких стариков. Для тебя главное что? Правильно. Очередную галочку в ведомости черкнуть. Порасспросила, что бабулю волнует, царапнула для видимости в блокнотик и умотала. Миссия закончена. Рассусоливать некогда.

– Слушаюсь и повинуюсь. Кто я? Всего лишь рядовой необученный, а ты генерал, командор ордена святой Анны.

– Извини, Ната, что-то я и впрямь стал чересчур назидательным, но нам кровь из носу надо барышню отыскать… А теперь поступим так. Анна сама до дому доберется, ей недалеко, а мы в некое местечко смотаемся. Которое с нашим расследованием никаким боком не связано.

– Ты меня интригуешь, командор.

Вырвавшись на простор, «жигуль» мчится к неведомой мне цели. Въезжаем в район, возникший возле гигантского металлургического завода, проносимся мимо площади с помпезным, в имперском стиле дворцом культуры, сворачиваем в переулок и тормозим возле серой панельной девятиэтажки. Выкрашенный синей краской подъезд оказывается на удивление опрятным. В таком же обихоженным лифте возносимся на шестой этаж. Королек нажимает кнопку звонка. Открывает невысокая полноватая, коротко остриженная шатенка в маечке и шортиках.

– Ой, привет! Илюшка тебя заждался.

Заходим в квартиру.

В прихожую, оклеенную обоями под кирпич, топоча ножками, выбегает малыш. Волосы у него льняные и длинные, до плеч.

– Папочка!

Господи, твоя воля, Королек притащил меня к свой бывшей! Насколько помню, ее зовут Сероглазкой. Ну, артист! Он поднимает сына на руки, целует, тормошит. Потом появляется нынешний муж Сероглазки – наголо обритый коренастый крепыш, немногословный и безмятежный.

Королек удаляется с сынишкой в комнату, я остаюсь с супругами на кухне. Как выясняется, спутник жизни Сероглазки – потомственный сталевар, через три года выйдет на пенсию по «горячей» сетке. Жена от него ушла, прихватив дочь, о чем он сообщает без затей, глядя на меня ясными поросячьими глазками. От него веет спокойной силой. С Сероглазкой его познакомила сестра. Он тут же влюбился, сделал предложение, все чин чинарем.

С первого взгляда ясно: они идеально подходят друг другу, невозмутимый, добродушный сталевар и его жена Сероглазка, болтушка и хохотушка с большими наивными глазами, простая и милая, как ребенок.

Сероглазка мелет вздор, смеется, всплескивая руками. Муж влюбленно глядит на нее и улыбается. Абсолютная семейная идиллия.

– Между прочим, – говорит Сероглазка, – Илюшка у нас богатенький. У него уже квартира есть, однокомнатная. Вырастет – будет в ней жить. Сейчас мы квартирантов пустили, чтобы не пустовала.

«Ага, – понимаю я, – жилье Королька, которое он оставил Сероглазке и сыну. Другие, разводясь, из-за каждой тряпки дерутся, а этот все отдал и ушел».

На кухне возникает Королек, на его шее восседает счастливый Илюшка. Прощаемся, и вскоре «жигуль» везет нас по направлению к моему дому.

– Ну, как тебе мой отпрыск? Правда, копия меня? – В голосе Королька такая гордость, что мне ничего не остается, как только подтвердить:

– Просто однояйцовый близнец.

– Смейся, смейся. А ведь это так здорово. Я помру, а он останется. Он, моя кровь.

«А что, – мелькает в моей голове шальная мыслишка, – если мне как-нибудь обольстить Королька и затащить в постель! Родила бы маленького Королечка и воспитывала потихонечку одна». Мое настроение разом взлетает до небес. А Королек продолжает сентиментальничать:

– Илюшка в детсадике заявляет, что у него два папы: Володя и Королек.

– Счастливое дитя. У скольких ребятишек ни одного, а у этого сразу двое. Извини, что влезаю в сокровенное, но, как мне показалось, бывшая женушка относится к тебе почти с любовью. Должно быть, вы, как это сейчас принято среди интеллигентных людей, расстались друзьями.

– Какое там! Истерики закатывала, кричала, что из окна выбросится. Илюшка ревел. Было ему чуть больше годика, ничегошеньки не соображал, но что-то чувствовал своим маленьким сердечком. Потом Сероглазка как будто смирилась. Она такая: выкричится и забудет. Но пока замуж за Володю не вышла, со мной общалась сквозь зубы. Анну на дух не переносит. Ни разу не видела, но говорить о ней без ненависти не может. Ты не знала прежнюю Сероглазку. Тоненькая была, как пацан. Это теперь раздобрела.

– От сладкой жизни, – поддеваю я. – Похоже, с нынешним благоверным ей куда комфортнее, чем было с тобой.

– Дай-то Бог, – серьезно говорит Королек.

Он останавливает «жигуль» возле набережной, и мы выходим в теплый вечер. Дождь откапал. Небо очистилось. Миром овладевает мерклая синева.

– Если не против, постоим здесь чуток, – предлагает Королек. – Очистим мозги и душу. Японцы, слыхал, обожают глазеть на воду, чтобы отрешиться от суеты и обрести покой и просветление.

Перед нами пруд, нереально гладкий, окольцованный неподвижными огнями. Беловатым видением сияет подсвеченный храм. От этой необыкновенной красоты у меня сжимается сердце. Как бы порой не ругала свой город, бесконечно люблю его, игрушечно-пестрый и откровенно не помпезный.

За нашими спинами фланирует молодежь. Смеются, кричат, треплются по своим мобильным телефончикам.

– Оглянись, какая трогательная парочка. Пальчиками нежно сцепились и гуляют. Наверняка молодожены.

– Ошибочка ваша, – убежденно возражает Королек. – Хлопчик прикинут классно, на шее цепка – на такой только волкодава держать, а девчурка одета бедненько. Будь они женаты, все было бы с точностью до наоборот.

– Преклоняюсь перед вашим умением делать выводы, мистер Холмс.

– Брось, я рядовой опер по прозвищу Королек.

– Только, пожалуйста, не надо прибедняться. Лучше признайся, человек ты самолюбивый, амбициозный. Неужели никогда не мечтал быть… ну хотя бы твоим любимым принцем Гамлетом, даже если придется прожить такую же краткую жизнь?

– Какая патетика! – насмешничает Королек. – Небось, воображаешь, что благородный принц сражался с коварными силами мирового зла. А хочешь, докажу, что Клавдий – главный, лютый его вражина – был в самой последней степени маразма? Суди сама. Чтобы сгубить племянника этот коронованный придурок затеял целую военную кампанию. Договорился с Лаэртом, что тот будет драться с Гамлетом не спортивной шпагой, у которой затуплен конец, а заточенной, да еще смазанной ядом. И – для большей надежности – в кубок яду подсыпал: пригубит разгоряченный принц и в одночасье гикнется. Такие замыслы вроде должны свидетельствовать об ужасном хитропопии Клавдия.

А теперь поглядим на деле. Когда Лаэрт уложит принца, даже младенцу станет ясно, что это заранее спланированное душегубство, потому как шпага прорвет костюм и вонзится в тело. Начнется следствие. Лаэрта прижмут, он и выдаст короля.

А кубок с отравленным вином – вообще туши свет. Допустим, Гамлет и впрямь дерябнет винца и тотчас скопытится. При скоплении народа, на виду. Тут уж Клавдию вообще не отвертеться. Ну не кретин ли после этого король датский! Если племянник тебе – как заноза в одном месте, и ты твердо решил его прикончить, так используй тот же самый прием, что с его папашей. Влил белену спящему в ухо – и вся недолга. Нет, создал себе кучу проблем. Между делом собственную жену потерял: «Не пей, Гертруда-а-а!» А она клюкнула отравы – и кранты. И сам жизни лишился, недоумок.

– Тебя рядом с Шекспиром не было, – подкалываю я.

– Верно. Вместе мы бы такой детектив зафугачили, отпад…

* * *

Автор

Нежась на огромной мягкой кровати в роскошной затемненной спальне, исполненной в синих и сиреневых тонах, положив руку под голову, Эдик наблюдает за своим одевающимся любовником. После акта соития настроение у него философское. Он размышляет: «Как странно, этот жирный волосатый брюхан, который только что был так нежен со мной, наденет костюм, рубашку, галстук и превратится в босса, заставляющего трепетать подчиненных, уважаемого человека, столпа общества, а что у этого хряка есть такого, чего нет, например, у меня? Только башли. И связи».

Расслабленно закурив вставленную в мундштук сигарету, он капризно тянет:

– Пупсик, ау-у-у.

– Чего тебе, малыш? – спрашивает толстяк, обращая к нему улыбающееся красное лицо.

Он уже спрятал под брюки и белую рубашку свою почти женскую грудь и отвисший вялый живот, зачесал прикрывающие плешь редкие седеющие волосы и выглядит вполне респектабельно.

– У меня к тебе просьба, пупсик. Обещай, что выполнишь.

– О чем базар, малыш. Но сразу обозначим верхнюю границу. Пять штук зеленых.

– Ты как всегда галантен. У меня есть приятель…

– Что еще за приятель? Я ревную.

– Да ты просто Отелло, пупсик, венецианский мавр, а? – Эдик выпускает струйку дыма в потолок. – Однако вернемся к нашим барашкам. Речь идет о Скунсе. Даже прозвище его вызывает омерзение, но он тоже человек. И в него зачем-то вложена бессмертная душа.

– Ему нужно бабло?

– Не совсем. Оприходовали его друга.

– Эка важность, – отмахивается пупсик. – Его дружбан наверняка такой же ублюдок. Этим тварям и жить не стоит. Для них самый лучший выход – поскорее сдохнуть. Околеет такой Скунс – и душа его прямиком отправится на тот свет. Там ее отчистят наждачком, промоют, отпарят и снова снарядят на землю. Новое воплощение Скунса может оказаться вполне качественным. Возможно, в будущей жизни он даже сделает карьеру. Ну, например, станет, директором магазина запчастей.

– Ты такой умный, пупсик, – исполненным истомы голосом цедит Эдик, и в его выпуклых глазах загорается насмешливый огонек.

Он возлежит на белой простыне в алом атласном халате и неторопливо курит, изящно поднося к накрашенным помадой губам длинный мундштук.

– Пупсик, ты обещал исполнять любой мой каприз. Так вот, я хочу – повторяю, хо-чу, – чтобы ты выяснил, кто угрохал этого несчастного.

– Ну и как, по-твоему, я это сделаю? – уже раздраженно интересуется толстяк.

– Ну не надо, пупсик. Ты же общаешься с уголовными ребятами. Ты же сам… оттуда. Там твои… как это?.. кореша. Братки. Спроси, уж тебе-то они все расскажут. Сделай мне такой подарок. А я буду с тобой о-о-о-чень мил.

Узкими заплывшими глазками толстяк мрачно глядит на Эдика. На миг в его голову приходит мысль, что малыш далеко не так наивен, как кажется. Он-то был убежден, что его любовник существует в замкнутом, оторванном от «большой земли» мирке, где есть только секс, тряпки, вино и деньги, а тот вот как заговорил. Догадывается о его криминальном прошлом. «У, вонючий проститут, кривляка с блудливыми зенками, – злобно думает он, – ишь разлегся вроде римского сенатора, небось, считаешь, что я побегу исполнять все твои идиотские желания, ага, держи карман шире». Но вслух, вздохнув, произносит совершенно иное:

– Уговор дороже денег. Если уж так тебе приспичило, поспрашиваю.

Он слишком привязался к любовнику и не представляет, как будет жить без него. Более того, только вчера он твердо решил забрать Эдика из борделя и устроить к себе чем-то вроде секретаря или референта. Впрочем, это всего лишь формальность, работать Эдик не будет ни секунды, только доставлять ему наслаждение.

– Вот и ладненько, – глаза Эдика вновь обретают привычную сонливую томность. – Ты душечка, пупсик. Ты мой симпампончик. Я тебя лав. А ты меня лав, пупсик?

– Еще как, – хмуро отвечает толстяк.

– Тогда не куксись. А ну, погляди на своего малыша и улыбнись.

И толстяк осклабляется, сияя щелочками глаз. Он не может долго сердиться на малыша.

* * *

– Неожиданно для себя начинаю входить в жизнь стариков, – говорит Анна. – Мне даже интересны их рассказы, которые они повторяют едва ли не в сотый раз.

– Прелесть моя ненаглядная… – Королек обнимает ее правой рукой, не отрывая левую от руля. – Ну, вот и приехали. Действуй. А я отправляюсь за Натой, она скоро отстреляется… Вот ведь незадача. Перебрали мы уже троих из твоего «золотого» списка, а положительного результата не наблюдается… Нет, конечно, я тебе верю, но и у чародеев бывают ошибки, правда?

– Подожди… – Анна касается ладонью его груди. – Я сейчас подумала о старушке, у которой должна побывать, и от нее пошел холод.

– И что это означает?

– Думаю, она умерла.

– Даже так… Тогда вот что. Постучись к ней. Если никто не ответит, ничего не предпринимай, спускайся во двор. Я подожду.

Анна направляется к ветхому домику, по привычке определяя возраст и стиль: конструктивизм, тридцатые годы. «Господи, – думает она, – это же лачуга, которую давно пора снести, а между тем за квартиру в ней преспокойно могут убить».

В темноватом подъезде ее обдает чем-то тягостно-затхлым, словно все запахи, скопившиеся за долгие годы, сгустились здесь, не выветриваясь. По стоптанным ступенькам она поднимается на второй этаж. Звонит. И слышит, как звонок, по-старчески дребезжа и треща, прокатывается за дверью. Через некоторое время, снова давит на кнопку звонка, но в глубине квартиры стоит тишина.

Анна спускается вниз, на улицу, в молочное тепло синего августовского вечера.

– Никого. Что будем делать?

– Действовать по обстоятельствам, – вылезая из «жигулей», отвечает опер.

Теперь уже вдвоем они проделывают тот же путь. Королек нажимает на кнопку звонка соседней квартиры, той, что слева от старухиной. На пороге вырастает бритоголовый парень и молча уставляется на непрошеных гостей.

– Мы из соцзащиты населения, – тяжелое лицо Королька озаряет доброжелательная улыбка. – Собрались бабушку, соседку вашу навестить, трезвоним, стучим, а она не отвечает.

– Померла. – Парень брезгливо кривит губы и намеревается затворить дверь, но рядом с ним возникает подруга или жена, худосочная, белобрысая, с рыбьим лицом, в маечке и шортах, открывающих тощие голенастые ноги.

– Сегодня только увезли, – встревает она в разговор. – Совсем старенькая была.

– И никаких родственников после нее не осталось?

– Никогошеньки. Девушка у нее жила…

– Хорош тарахтеть, – обрывает ее парень и тянет дверь на себя.

– Да вот она идет, – успевает сообщить сожительница, пытаясь высунуть голову, чтобы полюбопытствовать, что случится дальше.

Но парень захлопывает дверь.

Навстречу Корольку и Анне поднимается чуть полноватая рыжеволосая девушка, одетая в кожаную куртку фисташкового цвета, охристую кофточку и светло-бежевые брючки. Оказавшись на лестничной площадке, она бросает на чужих косой неприязненный взгляд, достает ключи и отворяет дверь.

– На ловца и зверь бежит, – Королек демонстрирует ей удостоверение и продолжает вежливо-властно: – Пройдемте, барышня.

Девушка молча заходит в квартиру, мягко ступая обутыми в беленькие кроссовки ногами. Королек и Анна – за ней, в невзрачную прихожую, где на полу лежит овальный цветной половичок.

– Отправляйся на кухню, – командует Анне Королек, – а мы с барышней побеседуем в комнате… Да, позвони Нате, сообщи, что задержимся. Пускай домой добирается сама.

Анна уединяется на довольно опрятной бело-голубовато-синей кухне с газовой плитой, холодильником «ЗИЛ» и невесть когда купленной мебелью «под мрамор». В ней растет невыразимая тоска, почти физическое ощущение присутствующей в воздухе ауры тления и смерти. Она звонит по мобильнику Наташе, испытывая радость оттого, что услышит голос живого человека.

– Извини, Ната, мы не сможем тебя забрать. Королек, кажется, нашел то, что искал… ты поняла?.. теперь выясняет истину. Сколько это продлиться, не знаю. Ты уж, пожалуйста, не жди нас, поезжай домой.

– Нет проблем, – в голосе Наташи звучит нескрываемая обида.

Тем временем в комнате, в которой из мебели только сервант, тумбочка, софа и три стула – все давнишнее, разномастное, дышащее на ладан, Королек стоит перед девушкой, раскачиваясь с пятки на носок. Требует жестко:

– Паспорт, – и протягивает ладонь, ничуть не сомневаясь, что в его руке появится документ.

И документ появляется – в коричневой обложке с золотистым гербом.

Полистав паспорт, Королек старательно выписывает данные, которые на дух ему не нужны, в свой потрепанный блокнот.

– Однако, Оксана, – если это только твое настоящее имя, – влипла ты в историю. Баба Вера не от старости преставилась – ты и твои приятели сильно ей подсобили.

– С чего это вы взяли? – огрызается рыжая, не сводя с Королька полных ужаса желтоватых глаз. Ее волосы, заколотые сзади и открывающие круглый кошачий лоб, красиво и трогательно пушатся.

– А с того. – Королек демонстрирует ей фотографию. – Знаешь такую?

– Н-нет, – медленно отвечает девушка, разглядывая снимок: мертвое, с закрытыми глазами и темными пятнами кровоподтеков лицо. – Кто это?

– Твоя коллега. Ныне усопшая. Тоже втиралась в доверие к старичкам. Потом горемык душили, и вдруг оказывалось, что по завещанию их фатеры принадлежат ей. Забавно, правда? Гляди внимательно, вдумчиво гляди – она свое уже получила. «Заборские» выследили ее, сердешную, и побаловались всласть. Сейчас охотятся за тобой. Могут явиться хоть сейчас. Выбирай: они или я. Покайся, облегчи душу… Ну?!..

Искусанные в кровь пухлые губы девушки, за которыми поблескивают остренькие, как у мелкого зверька, зубки, принимаются быстро шевелиться, выстреливая пулеметной очередью слов:

– В нашем поселке работы нет ни хрена. Вот в прошлом году и махнула сюда. Город вон какой большой. Торговых центров, ресторанов, фирм всяких до фигищи. Ага! Так меня тут и ждали! Сунулась туда, сюда. Образования не хватает, прописки нет, так что я вроде не человек.

Кое-как устроилась в кафе посудомойкой. Официантка – хорошая баба, душевная – пустила жить к себе. А я все думаю: как бы нормальную работу найти? Устала мантулить за гроши. Они там лакомятся в зале, а я посуду с их объедками скребу да мою. У меня кожа на руках трескаться стала. В гробу я такую работенку видала! В газетах объявления просматривала, месяц, второй третий – все мимо.

Вдруг гляжу: «Требуются иногородние девушки. Не интим». Позвонила. Говорят: «Приходите на отбор». Я накрасилась, надела самое лучшее. Являюсь. Здоровенный такой домина. Кабинет на шестом этаже. А перед ним девчонки маются. Подходит моя очередь. Заваливаюсь. Сидит мужик. Рассказала ему о себе. Спрашивает: «А как у тебя с совестью? Если мы тебя возьмем, придется засунуть ее поглубже. Зато огребешь столько бабла, мало не покажется». – «Ну, – думаю, – хватай, пока дают. – Говорю: – Согласна, засуну, куда прикажете».

Через неделю звонок: «Не передумала?» – спрашивают. – «Нет», – отвечаю. – «Тогда ждем по такому-то адресу». Прихожу. Место уже другое, даже район не тот. Домишко низенький, старинный. Очереди никакой. Опять этот мужик сидит. Объясняет: «Дело твое непыльное. Вот адрес старушки. А вот коробка конфет. Завтра вручишь бабке коробку и представишься сотрудницей фирмы «Север-Эдельвейс». Задача у тебя проще пареной репы: втереться к бабуле в доверие и поселиться у нее. Дави на жалость: дескать, приезжая, несчастная, живешь на птичьих правах. Как хочешь вертись, но добейся, чтобы она тебя приняла. Не возьмет, считай, плакали твои денежки». И достает визитку, на которой моя фамилия написана, имя-отчество, как положено. Отправилась я к бабке. Понравилась, стала у нее жить. Помогала по хозяйству…

– Деньги ты как получала? Из рук в руки?

– Этот, который меня нанял, велел завести в банке сберкнижку. Зарплату каждый месяц перечислял.

– Он предупредил тебя, что старуху угрохают?

– Не, просто позвонил… когда это было-то?.. а, ну да, точно, позавчера. И приказал: «Завтра до позднего вечера у бабки носа не показывай». Я так и сделала. Около полуночи прихожу, дверь отворяю – а старуха мертвая лежит. Я закричала, побежала к соседям…

– Значит, смерть бабули была для тебя сюрпризом?

– Ага.

– Ой, не ври, девонька. Ты же наверняка смекнула, что мужик не просто так из дома тебя оправляет.

– Нет, что вы! Конечно, я понимала, что случится что-то такое… Даже в магазине самообслуживания продуктов накупила.

– Зачем? – удивляется Королек.

– Даже вы не догадались – на чеке время ставится.

Хитрые янтарные глаза девушки сияют гордостью и тупым торжеством.

– И это все, что можешь мне поведать? Что-то не очень верится. Ты ведь и других старушек пасешь, – голос опера наливается силой. – Колись, раз уж начала. Сколько их, будущих жертв?

Девушка опускает голову:

– Только старичок.

– Он тоже помер?

– Нет! – вскрикивает она. – Он живой еще! Чем хотите, клянусь!

– Ладно. Верю. А теперь займемся мужиком, который тебя нанял. Хорошо его запомнила?

Девушка утвердительно мотает головой.

– Анна! – зовет подругу Королек, и когда она заходит в комнату, велит: – Оксана по памяти опишет личико некоего человечка, а ты изобразишь его в цветах и красках. Держи блокнот, ручку. По идее надо бы отвезти барышню в ментовку, на компьютере портрет в два счета состряпают. Но, к сожалению, поздновато.

– Учтите, товарищ капитан, за достоверность изображения не ручаюсь, – заранее предупреждает Анна и обращается к девушке: – Начнем? Лицо какое – круглое, удлиненное?..

Легкими нащупывающими штрихами Анна слегка намечает вытянутое сухощавое лицо, большие глаза, нависающие брови, длинный нос, с глубоко вырезанными ноздрями, черствую полоску губ, свисающие до плеч волосы. Переворачивает страничку и начинает сызнова.

Королек любуется ее крупными пальцами, думая о чем-то своем.

– Теперь похож? – слышит он голос Анны.

И льстивый ответ девушки:

– Точно, он. Просто вылитый. Вам не в милиции работать, а художницей быть.

Королек смотрит в блокнот. На листочке в клеточку, словно продираясь сквозь неверные линии, проступает лицо Воланда.

– Вы заберете меня в милицию? – испуганно спрашивает девушка.

– Надо бы. Ты – преступница чистой воды, соучастница душегубов… Не реви, слезами горю не поможешь… Ладно, сегодня я гуманный. Вали отсюда. Кончилась твоя халява. Если мужик позвонит, скажешь, что все в ажуре. Про меня ни слова, иначе – обещаю – загремишь за решетку. И пускай отныне и навсегда кровавые старухи в глазах твоих стоят. Собирай манатки, бандиты могут нагрянуть в любой момент.

Рыжая вихрем вылетает из комнаты и возвращается, таща упакованную сумку.

Они втроем покидают жилье, в котором вечным постояльцем поселилась смерть. На улице Королек забирает у девушки ключи от квартиры – к явному ее неудовольствию.

– Может, подбросите? – заискивающе просит она, делая наивные глаза.

– Сама доберешься, не барыня. – Королек захлопывает дверцу машины.

Девушка одаривает его коротким взглядом. На миг ее кошачьи гляделки обретают твердость и силу, сверкнув двумя желтыми искорками ненависти, но «жигули» уже отъезжают, помаргивая огнями.

– Злобные жалкие Бандар-Логи, – сквозь зубы цедит Королек.

– Почему ты ее отпустил? – спрашивает Анна. – Она же, по сути, сообщница убийц.

– Не имею права. Уголовного дела о насильственной смерти стариков не существует в природе. Так что у девчонки еще есть шанс одуматься и начать честную жизнь, во что, признаться, не слишком верю. В этом сочном яблочке уже сидит червячок преступника. Когда-нибудь она споткнется непременно, и небо в клеточку ей обеспечено. Пускай живет до поры.

* * *

– Я выполнил твою просьбу, малыш.

Толстяк лыбится. На нем распахнутая на груди светло-бежевая рубашка и легкие летние брюки, его обильная плоть пропитана прощальным августовским солнцем и вся будто лучится, озаряя сине-сиреневый полумрак спальни.

– Какую именно, пупсик? – виолончельным голосом вопрошает Эдик, который уже благополучно забыл, о чем, собственно, просил любовника.

– Вот те и на! – изумляется толстяк, увесистой лапой поглаживая спину и филейную часть Эдика, облаченного в шелковый фиолетовый халатик, и в его заплывших глазках загорается вожделение. – Ну, если тебе без разницы, то не пора ли в кроватку, малыш?

– Нет уж, – по-женски кокетливо и требовательно заявляет Эдик. – Даже не пытайся увильнуть. О чем это я тебя просил?

«Идиот», – мысленно обращается к себе толстяк, добавляя пару-тройку сильных выражений, и пробует обмануть Эдика – увы, безуспешно, того не так-то просто обвести вокруг пальца. С легкостью отметя неуклюжее вранье толстяка, Эдик победно щелкает пальцами:

– Пупсик, не надо слов. Хоть я и девочка, но память у меня далеко не девичья. Так ты узнал, кто прикончил дружка несчастного Скунса?

– Чего только я не сделаю ради своего малыша, – вздыхает пупсик. – Землю носом рыл, чтобы сведения добыть. Отвечаю на твой запрос: завалили парня «заборские», а эти за просто так жизни не лишают, провинился он чем-то перед ними. А теперь мой тебе совет, малыш: Скунсу об этом не сообщай, не вываливай язык. Лишняя информация. Пользы никакой, а вреда может быть – вагон и ма-аленькая тележечка. С «заборскими» связываться – все равно что башкой тормозить бульдозер.

– Знания умножают скорбь, – философски изрекает Эдик. – Пожалуй, я последую твоему мудрому совету.

– Ты умница, малыш, – хвалит его пупсик.

– Малыш умен не по годам, – то ли всерьез, то ли иронично соглашается Эдик, и в его глазах зажигается смущающий любовника тайный огонек.

Но в тот же вечер непредсказуемый Эдик заглядывает в бордель, уводит Скунса в укромный уголок и, боязливо и загадочно блестя глазами, передает добытую пупсиком информацию.

Его не узнать. Томная жеманность слетела с него, как шелуха. Он похож на мальчишку, шепчущего на ухо другому пацану страшную тайну.

– А это, правда, «заборские»? – невесть почему шепотом переспрашивает сжавшийся Скунс, объятый ужасом перед унесшей Пана беспощадной силой.

– Источник заслуживает доверия. – Эдик неторопливо закуривает, вновь обретая облик салонного поэта, чувственного и манерного.

– И что же мне теперь делать? – потерянно спрашивает Скунс.

Он так хотел выяснить, кто убил Пана, и наконец-то получил ответ. Но этот ответ оказался настолько чудовищным, что у Скунса опускаются руки. Если прежде была какая-то надежда покарать убийцу, то теперь ему предельно ясно, что месть невозможна, только тягостнее становится на душе.

– А это уже твоя проблема, девочка.

И Эдик оставляет Скунса в горести и унынии.

* * *

Королек

Над городом выцветшее безоблачное небо. В кронах деревьев мелькает желтизна, точно приближающаяся осень метит листья, первыми обреченные на смерть. Мой недавно вымытый «жигуль», поблескивая на солнце, летит в потоке других железных коняшек.

Еще издали вижу отчаянно голосующую девушку и подаю верного Росинанта к обочине. Она наклоняется, перегнувшись почти пополам, просит подвезти до вокзала. Это совсем не по пути, но отказать не решаюсь: девушка держит на руках спящего ребенка. Приглашающе мотаю головой. Молодая мамаша, не мешкая, устраивается на заднем сиденье, предварительно забросив сумочку, и мы отправляемся.

– Встречаете кого-то? – спрашиваю, чтобы начать разговор.

– Нет, домой едем, – охотно отвечает она и называет маленький областной городок.

После чего – с некоторой запинкой – сообщает, что трудится учительницей русского языка, чем сильно меня удивляет. Высокая, поджарая, крашеная под блондинку, с унылым жестковатым лицом и длинными фотомодельными ногами, она эффектно упакована в черную кожу, явно не самую дешевую. Я бы скорее предположил, что ее узкие напомаженные губы произнесут «референт», «менеджер» или что-то вроде того.

То ли девчонка из породы погремушек, то ли от усталости и нервного напряжения развязался язык, но она принимается тарахтеть без передышки. Между прочим сообщает о своем муже:

– Уж не знаю, что делать с ним, такой ревностный. Хоть на минуточку опоздаю с работы или засижусь у подруг, сразу: где была?

– Ваша дочка? – интересуюсь я.

– А как же. Юлечкой зовут. Четыре годика.

Даже в полутьме кабины заметно: щечки ребенка горят двумя сочными арбузиками. Из кармана голубенькой курточки высовывается шоколадка.

Девушка собирается продолжить свое повествование, но я не слишком вежливо перебиваю:

– Чего это она спит?

– Умаялась. Считай, целый день пробегали с ней по магазинам. Под конец еле ножками переступала…

Она пытается навесить мне еще парочку-другую лапшинок на уши, но я торможу «жигуль». Девушка тут же осекается, точно захлопывает задвижку перед потоком слов, спрашивает встревоженно:

– Что-то случилось?

– Шину проколол. Придется вам искать другую попутку. – Вылезаю из «жигуля», открываю дверцу и предлагаю как можно ласковее: – Давайте ребеночка, помогу.

Но она выдыхает хрипловатым, быстрым, испуганным полушепотом:

– Мне не тяжело.

Так и покидает машину – с малюткой на руках и сумочкой через плечо.

Дальше рассказывать неинтересно. Тачку я остановил возле милиции, и действовать приходится грубо, без сантиментов. Хотя девица, сопротивляясь, визжит и вопит так, что у меня опухают барабанные перепонки, и старается заехать мне коленкой в пах. Прохожие, скользнув равнодушно-любопытным взглядом, огибают нас и следуют по своим делам. Никто на помощь барышне не спешит.

В конце концов, мы втроем оказываемся внутри помещения. Наверное, мы напоминаем какую-то скульптурную группу: правой рукой я прижимаю к груди не просыпающегося ребенка, левой тащу разъяренную «мамашу».

Тут девчонка закатывает чудовищную истерику, норовя исцарапать мою физиономию. Потом, как и положено в природе, бурю сменяет штиль, и она с тихой безнадежностью признается ментам во всем. Малышку она похитила у денежных родителей и намеревалась отвезти к своей бабке в деревню, чтобы потом потребовать у папаши-бизнесмена выкуп.

Детали «операции» я выслушивать не собираюсь, выхожу из ментовки, сажусь в «жигуль» и двигаю, куда глаза глядят. На душе отчего-то скверно. Кручу баранку и разговариваю с девушкой, точно она все еще покачивается за моей спиной.

«Что же ты, милая, легенду правдоподобную выдумать не удосужилась. Назвалась учителкой русского, а слова «ревнивый» и «ревностный» путаешь. Ладно, сделаем скидку на то, что живешь в захолустном городке. Но отчего тогда одета как столичная штучка? Хорошо, допустим, муж у тебя – местный Крез. Но тогда возникает третий вопрос. Если ты по магазинам набегалась, то где шмотки, которыми в нашем городе отоварилась? Неужто все в маленькой сумочке уместились? Верится с трудом.

Далее. Какая ж ты мать, если отправилась со своей крохотулей в долгую дорогу без сменного бельишка! А четвертый вопросик возник у меня, когда увидал алые щечки твоей (в кавычках) дочурки и шоколадку, торчавшую из ее кармашка. Ни одна родительница в целом мире, будучи в здравом уме, не станет кормить шоколадом диатезного ребенка.

Вот почему я сильно засомневался в правдивости твоих слов и решил: никакая ты малютке не мамочка, и девочка не «умаялась» – это ты дала ей приличную дозу снотворного, после чего действовала по обстоятельствам. Ох, и смела ты, красавица, одна на этакое дело решилась. Глупо. Тебя все равно бы вычислили и повязали. Опер по прозвищу Королек лишь ускорил твою судьбу».

Такую я провожу политбеседу с этой дурехой, но неясное гнетущее чувство, что-то вроде тоски, все еще сидит в душе, как заноза. Жаль мне деваху, что ли? Потом понемногу отпускает.

Только тогда разворачиваю «жигуль» и отправляюсь по делам: к матери ублюдочного пацаненка-убийцы, который именовал себя Паном.

Дней шесть назад я разузнал, что она лежит кардиоцентре, в отделении реанимации. Потом мамашу Пана перевели в общую палату, но встречаться с ней я не спешил: меня наверняка опередил ведущий дело следак, расстроил ее расспросами, а если еще и я подвалю, она может вообще замкнуться, слова не вытянешь. Между тем не исключено, что именно с ней любимый сыночек секретничал о своем палаческом ремесле.

Проехав мимо небольшого сосняка, сквозь который видны больничные корпуса, торможу возле кардиоцентра, вхожу внутрь здания, поднимаюсь на второй этаж. Оставив за спиной бойкий мир последних августовских дней, где царят нахальные и молодые, попадаю в шаркающую вселенную стариков – и сам себе начинаю казаться непозволительно здоровым и громоздким. Двигаюсь по длинному темноватому больничному коридору, стараясь ступать медленно и осторожно. Постучав, отворяю дверь.

Восьмиместная палата. Шесть коек пустуют, на двух лежат пожилые женщины. Одной лет под девяносто, не иначе, и матерью пацана она никак быть не может, в лучшем случае, бабушкой. Другая помоложе. Ее желтовато-бледная большая голова с раскиданными по подушке седыми волосами запрокинута и неподвижна, как у мертвой, глаза закрыты. Возле нее сидит одетый в черное мальчишечка.

На миг он поворачивается ко мне. На его простенькой физии выражение глубокой печали. Без слов ретируюсь и усаживаюсь в коридоре на топчанчик. Долго скучать мне не приходится: вскоре паренек выкатывается из палаты и, горбясь, опустив глазки, как виноватый, торопливо шагает по коридору.

Пристраиваюсь за ним. Коридор. Лестница. Вестибюль первого этажа – залитый солнцем, но умудряющийся казаться казенно-сумрачным. Грязный больничный двор – неприглядные облупившиеся здания, полуразрушенный кирпичный забор, возле которого замерли четыре автомобиля: черный джип, еще одна иномарка, серебристая и приземистая, древний синий «москвич» и мой «жигуль».

– Можно вас на минутку, – обращаюсь к пареньку.

Произношу эту фразу негромко, но мальчишечка вздрагивает, боязливо оборачивается, выжидающе смотрит на меня светлыми глазками. Личико его кажется совсем ребячьим, наверное, из-за заячьей губы. Неторопливо достаю удостоверение, предлагаю:

– Посидим в машине? Когда стоишь, какой разговор, маета одна.

Кивнув, мальчишка безропотно отправляется за мной. Я сажусь на место водителя, парень – рядышком.

– Убитый кем тебе приходится?

– Он мне другом был, – скорбно и веско произносит пацан.

– Ну тогда вы наверняка делились друг с дружкой своими маленькими секретами. Верно? Пан – кем работал?

– Он не говорил, а я не спрашивал, – голосок у хлопчика ломающийся, подростковый. – Неудобно вроде.

– О чем же тогда калякали? О космических пришельцах?

– О разном.

– Кто, по-твоему, мог его порешить?

– «Заборские», – шепчет он и потупляется.

– Однако. Я к тебе осторожненько подкрадываюсь, прикидываю, как бы выцарапать хоть крошечку, а ты вываливаешь та-ко-е! Откуда дровишки? Из леса вестимо?

– Этого я сказать не могу, – с неожиданной твердостью говорит пацан. – Но точно «заборские». Источник заслуживает доверия.

– Ну, воля твоя. Тогда тебе наверняка известно, отчего его ухайдакали, да еще таким садистским манером.

– Понятия не имею, вот честное слово.

– Может, сообщишь свое имя, а то вроде как с мистером Иксом общаюсь.

– Вообще-то меня Скунсом зовут. А про то, чем занимаюсь, пожалуйста, не спрашивайте, все равно не скажу.

Пацан настороженно, выжидающе глядит на меня – как отреагирую. Но выражение моей морды остается серьезным и уважительным. В его глазенках конфузливой тенью мелькает благодарность, хотя на маленьком личике это не отражается никак, оно по-прежнему печально.

– Вот что. Кто бы ни спрашивал тебя о гибели дружка, про «заборских» даже не упоминай. Мои коллеги-менты будут допытываться – молчи. Веских доказательств у тебя наверняка нет – ведь так? Кто-то что-то там наплел. Для ментов твои показания, мягко говоря и грубо выражаясь, неубедительны. Но дойдет до «заборских» – худо будет. И сам пропадешь ни за понюшку табака, и тех, кто слил информацию, подставишь. «Заборские» шутить не любят.

– Я смерти не боюсь, я, если по правде, наоборот, ее жду. Только бы не мучили. А если сразу – пускай, даже обрадуюсь. – Он вылезает из машины, потом внезапно наклоняется ко мне и спрашивает почти сурово: – А вы точно из милиции?

– Из нее, родимый. Фамилия моя Королев, а все Корольком кличут. Я не обижаюсь, привык. Так-то, брат. Ты – Скунс, я – Королек.

– Пожалуйста, найдите убийцу Пана, – просит Скунс, – я буду вечно вам благодарен. Он один относился ко мне как к человеку.

Мой «жигуль» огибает желтоватый больничный корпус. Черная фигурка мелькает на миг в зеркальце заднего вида и пропадает – для меня, во всяком случае, навсегда. «Прощай, маленький человечек с отважной душой. Не знаю, чем ты там занимаешься, парень, хотя и догадываюсь, но друг ты настоящий, мне бы такого».

Потом задумываюсь о своем. Теперь я окончательно убедился в том, что имею дело с «заборскими», и мои абстрактные построения отныне обретают несокрушимую опору.

* * *

– Слушай сюда, парень… – Я отворачиваюсь от пронизывающего ветра, подхлестывающего набрякшие дождем облака. Поднимаю воротник куртки. – Задание тебе. Нужно проследить за одним мужиком. Попасти его с утречка и до вечера.

– Не понял, – поеживаясь, говорит стажер Славик. – У нас с тобой вроде другое задание.

– Его я как-нибудь без тебя выполню. А это будет лично от меня.

– Майор в курсе? – интересуется Славик.

Его лицо, незамысловатое, штампованное, как типовые дома в спальном районе, жестко и независимо. Пацан еще, двадцать с копейками, а уже женат, недавно отцом стал. «Ишь ты, – думаю с раздражением, – сопля соплей, а туда же: майор в курсе?» У меня лично в этом возрасте даже вопроса такого не возникало, несся, задрав штаны, выполнять поставленную задачу. Эти не разбегутся, рациональны, отменно знают свои права и не слишком – обязанности. Энтузиазма от них ждать не приходится, прождешь до второго пришествия.

– Майор не в курсе. Это моя просьба. Могу заплатить. Установим таксу – сколько тебе отстегивать за каждый потраченный на слежку день.

– Лишнее, – кисло усмехается стажер. – Не бери в голову, когда-нибудь сочтемся.

Ишь ты, супермен хренов. Ну да ладно, хорошо хоть согласился. Мы стоим, касаясь друг друга плечами. Ветер остервенело лохматит и выносит вперед мои волосенки, ледяным пальцем тычет в затылок.

– А чего этот мужик сделал такого, что я должен его пасти? – интересуется стажер.

– А вот не скажу. Поверь на слово: мразь он, убийца, по которому нары горючими слезами плачут. Впрочем, как тебе известно, пока суд не докажет виновности индивида, преступником назвать его нельзя.

– Помнишь еще основы, – поддевает стажер. – Но если он такой-сякой, отчего мы расследование официально не ведем? Странно это. Ох, наставник, впутываешь ты меня в сомнительные делишки. А теперь конкретно: чего мне от этого мужика ждать? Как он себя должен проявить?

– Гадом буду, для самого загадка, – сознаюсь я. – Давай так. Пасешь его с девяти утра. В семь вечера я тебя сменяю. Садись в свою тачку, покажу, где этот поганец обитает.

Двигаю в «жигуле» к дому Воланда, время от времени зыркая в зеркало заднего вида, не отстает ли стажер, но его зеленая «десятка» следует за мной неотступно. «Водить умеешь, – мысленно одобряю пацана, – хоть это у тебя получается, поглядим, как проявишь себя в роли пастуха».

Так доезжаем до дома Воланда. Демонстрирую Славику фотомордочку нашего красавца.

– Держи. На добрую память. Этот молодчик – всего-навсего мелкий бес. Но он может нас к своему боссу – самому дьяволу – привести.

* * *

Автор

Сверчок сидит на городском «арбате». Клиентов нет с самого утра, и он полудремлет, закрыв глаза и подставив лицо солнцу.

Ближе к полудню на соседний стульчик мягко усаживается девушка лет двадцати трех, рыжеволосая и полноватая.

Сверчок немедля принимается за дело. Облизывая от усердия маленькие пухлые губы, он тщательно работает карандашом и мелками, стараясь точнее передать нежную округлость лба. Вылупленные желтоватые кошачьи глаза с темными провалами под ними ему не по душе – как и затаенная усмешечка, прячущаяся в левом уголке чуть вывернутых губ-лепешек. Но в круглый лоб он влюбляется немедленно и бесповоротно.

Видно, сегодня особый день. Едва ли не впервые Сверчок испытывает прилив вдохновения, невероятного подъема, он уже любит ту, женственную и милую, что проявляется под его рукой.

Он завершает работу и точно выныривает из глубины на поверхность, слабый и опустошенный.

– Ой, как здорово получилось! – восхищается девушка. – Только здесь я красивее, чем в жизни. Прямо хоть в кино снимайся.

– Позвольте мне сделать копию с этого портрета, – умоляет ее Сверчок, складывая ладошки лодочкой. – Пожалуйста. Завтра я его принесу, клянусь!

– Ладно, – поразмыслив, милостиво разрешает она. – Но тогда отдадите портрет задаром.

Сверчок тут же соглашается и добавляет:

– Завтра сможете в это же время прийти?.. Замечательно. Извините, вас как зовут? Оксаной? А меня все Сверчком называют.

– Это что, прозвище такое, да? – выпучив глазенки, в которых скачет смех, интересуется Оксана. – Какое смешное!

Сверчок съеживает губки, внутренне корчась от обиды, торопливо сворачивает свое «рабочее место» и отправляется домой. По дороге решает написать портрет маслом. Зайдя в квартиру и наспех перекусив, натягивает на подрамник холст. Пишет картину до ночи не отрываясь. Теперь, когда он не связан оригиналом, лицо на полотне получается гораздо более живым, чем на пастели, светящимся, словно выступающим из мрака. Последние мазки он кладет уже за полночь, без сил валится на кровать и мгновенно проваливается в водоворот сна.

На следующий день он отдает пастель Оксане, а на ее вопрос, удалась ли копия, заикаясь, отвечает: «Да, о-очень». После чего, набравшись храбрости, заявляет, что она может убедиться в этом – если придет в его квартиру. И его большие уши загораются, как два стоп-сигнала.

– Ох, вы какой, – грозит пальчиком Оксана. – Зазываете девушку к себе, а сами, небось, холостой.

Сверчок признается, что не женат, немедленно вызвав ее повышенный интерес. Через пару минут она соглашается заглянуть к нему вечерком.

После ее ухода Сверчок летит домой, купив по дороге сладостей и вина, наскоро прибирается в квартире и залезает в ванну. Отмокая в горячей воде, тоненько и самозабвенно напевает из Окуджавы, откровенно фальшивя: «Ах, какие удивительные ночи! Только мама моя в грусти и тревоге…» И душа его рвется в прежние апрели, и воспоминания блаженно царапают сердце. Точно вновь наступила молодость, но не дурная, нелепая, которую он прожил бездумно, начерно, а мудрая и прекрасная.

Оксана появляется с опозданием минут на пятнадцать. Мельком озирает картину: «Классно, только я тут совсем не похожа», с аппетитом съедает два куска торта и отдает должное красному вину. Потом принимается деловито расхаживать по квартире, разглядывая ее с дотошностью маклера.

– А балкончик-то у вас маленький.

– Зато поглядите, как вокруг зелено, – оправдывается Сверчок.

– И завод совсем рядом, – продолжает гнуть свое Оксана. – Вон труба-то как дымит. Небось, когда ветер в вашу сторону, сильно воняет.

Она серьезно, досконально расспрашивает Сверчка о его родственниках. Вместе они перелистывают семейный альбом – Сверчок с ностальгическим умилением, она – с практичным интересом, обстоятельно вызнавая, кто жив, кто уже скончался. Иногда она косо поглядывает на Сверчка, ожидая, должно быть, когда начнет приставать, но он не смеет к ней прикоснуться, и ее губы то и дело морщит презрительно-лукавая лисья усмешечка.

Когда она удаляется, оставив после себя тяжелый запах духов, Сверчок от восторга бегает по квартире и пискляво вопит, надсаживая связки, из того же Окуджавы: «И муравей создал себе богиню по образу и духу своему!..» – и счастье заполняет все его кругленькое дрябловатое тело.

В тот же вечер Оксана, жуя жареный арахис, говорит на кухне подруге-официантке:

– А что, мужик он еще не старый. В меня врезался по уши, сразу видать. Пойду за него. Будет у меня жилье. Надоело по углам мыкаться. Я – девочка из провинции, мне хоть на карачках, а выкарабкиваться надо.

– И ребеночка от него заведешь?

– Еще чего!

– Ох, Оксанка, не то ты задумала. В одну темную историю влипла, чуток не села, теперь в другую лезешь. Уж не собираешься ли ты попозже со своим муженьком разделаться?

– Типун тебе на язык, – вяло отмахивается Оксана, но в ее вылупленных глазах вспыхивает бесовский огонечек.

* * *

Королек

Два дня наблюдения – результат нулевой, хоть ты тресни. Проклятущий Воланд живет себе, поживает, как рантье, на ночь приводит девочек, которых снимает в шикарных кабаках. В общем, холостякует напропалую. Эх, если б можно было прослушивать его телефонный треп!..

Третий день.

Мелкий дождик робко стучит в стекла «жигуля», точно просит впустить. Навстречу бежит во всю прыть унылый промокший город, поворачивается то приятным передом, то отвратным задом, кружится, распахивает и запахивает улицы. Торопятся прохожие, кто-то под зонтами, кто-то – с капюшонами на головах.

В кармане моей куртки звенит мобильник.

– Я на автовокзале, шеф. В камере хранения, – сообщает стажер Славик. – Подопечный засунул в ячейку спортивную сумку и свалил. Ехать за ним?

– Оставайся на месте. Жди. Вскоре подгребу.

Качу к вокзалу. Неподалеку от камеры хранения, привалившись к стене, как будто скучает стажер. Увидев меня, нехотя отлипает от стенки и, деланно позевывая, ждет дальнейших указаний. Захожу с ним в заставленное серыми ячейками помещение, тесное и мрачное.

– Сорок восьмая, – тихо сообщает стажер.

Демонстрирую удостоверение охраннику в камуфляжной форме, толстому крепкому мужику лет сорока пяти с сивой, внушительных размеров башкой.

– Мой коллега побудет тут у вас. Лишнего стульчика не найдется?

– Без проблем, – отвечает охранник таким ментовским голосом, что не могу сдержать улыбки.

Даю указание стажеру:

– Когда некто вытащит сумку из ячейки, постарайся его попасти.

– Не трухай, начальник, все будет в ажуре. Запросто доведу зверушку до самой норки, – азартно заявляет тот.

Сквозь маску равнодушного циника и тертого калача в нем откровенно проступает пацан. Наш кадр, нормальным опером будет – если не продастся. Желаю Славику счастливой охоты и выбираюсь на улицу, где на меня, точно беспардонный приятель, набрасывается ветер.

Через час позывные мобильника застают меня в почернелой деревянной развалюхе. Здесь у старухи свистнули телик лохматого года выпуска. Такие нынче выкидывают на помойку. «Не голосите вы так, мамаша, – успокаиваю бабку, – найдем ваше чудо ламповой электроники…»

И достаю из кармана мобильник.

– Я его засек! – звенит в трубке возбужденный голос стажера. – Сейчас эсэмэской пошлю тебе номер его тачки. Продолжаю преследование.

– Погоди, – отрезвляю его. – Не шустри. Какой он из себя?

– Парень-то? Возраст – лет под тридцать. Смазливый, на артиста похож. Ухоженный, просто аристократ, белая кость.

– Ладно, диктуй номер, я его запишу. Не терплю всякие штучки-дрючки, эсэмэски, опупески.

– Как скажешь, – обижается стажер, ожидавший, похоже, что я зарыдаю от восторга, впечатлившись его хваткостью. – Царапай…

Перелистнув страницы с портретами Воланда, записываю в блокнот старательно продиктованный номер.

– Доведи его до хазы и сматывай удочки. Спасибо за помощь. Без тебя бы я…

– Бла-бла-бла, – передразнивает стажер. – И спрашивает с надеждой: – Хоть когда-нибудь ты объяснишь, за кем я охотился? А то даже чудно.

– Когда-нибудь – обязательно, – обещаю я и отключаю мобилу.

* * *

Автор

Август выдался на редкость теплым, но и он торопится к своему финалу, и ощущение близкой осени томит сердце безотчетной печалью.

Сегодня с утра зарядил нудный дождь, предвестник осенней слякоти, и показалось, что лето уже не вернется. И вдруг небо очистилось. Белка как-то особенно повеселела; возрадовалась и Стрелкина душа.

Вечер настал теплый и ясный, прохваченный светлым закатывающимся солнцем. Девчонки никуда не пошли. Смотрели вдвоем телевизор, слушали музыку. Скатали ковер и танцевали босиком. Стрелка давно не испытывала такого полного, расслабляющего счастья.

Они не зажигают свет, и комнатой, как и миром за ее пределами, мало-помалу овладевает мерклая синева. За окнами вознесенной под самую крышу квартирки простирается громадное пространство, загроможденное типовыми коробками зданий.

Справа, на горизонте, за темно-зелеными волнами деревьев городского парка, там, где спряталось солнце, еще пламенеет необыкновенной красоты закат. Два облачка над ним горят красно-золотистым огнем. Понемногу закат гаснет; чернея, тухнут облачка. Небо прокалывают иголочки первых звезд.

– Слушай, подруга, – предлагает Стрелка, – мы ведь можем трахаться со спидоносными. Спокойно. У них там навроде клуба.

Белка только машет рукой:

– Скукота. Все равно как зверята в зоопарке.

Только теперь Стрелка замечает, что подруга странно возбуждена, глаза лихорадочно горят, и вся она, широкая и плотная, точно налита неудержимой силой.

– А хочешь, мы можем друг с другом… А что? Будем этими самыми… ну, розовыми?.. Вообще-то, если по правде, я не знаю, как они это делают, – с наивной улыбкой добавляет Стрелка.

– Кто-то мне говорил, есть такие белки-летяги, – не отвечая ей, тяжело усмехается Белка. Ее взгляд неотрывно устремлен на лоджию. – Видала?

– Не-а.

– Сейчас увидишь… Ну, пора.

Белка закуривает, несколько раз жадно, торопливо затягивается, словно боясь не успеть, шумно выпускает из ноздрей дым. Наливает в чашку водку, вмахивает в горло, давясь и морщась. Объясняет онемевшей Стрелке:

– На посошок.

Потом, не оглядываясь, быстрым шагом, грузно топая, идет на лоджию. Стоящая посреди комнаты Стрелка видит, как подруга влезает на колченогий стул. Белка поворачивает к Стрелке смутно белеющее лицо:

– Прощай, Стрелка, скоро встретимся! Белке пора в полет!

От страшного предчувствия у Стрелки немеют ноги. Не шевелясь, точно загипнотизированная, она смотрит, как Белка за окном неуклюже взбирается на парапет лоджии, мгновение балансирует на нем, коротко, истошно кричит: «Мамочка!» – и исчезает.

Стрелка садится на пол, тупо смотрит на то место, где только что была Белка. Проходит целая вечность, прежде чем она заставляет себя дотащиться до лоджии и глянуть вниз, в жуткую пропасть глубиной в пятнадцать этажей.

Она различает едва заметную в темноте, лежащую среди травы и кустов крошечную Белку, хватается за голову и без памяти валится на холодноватый бетон лоджии.

* * *

С наслаждением сделав первый глоток, Королек сообщает подруге:

– А я отыскал гаврика, которому Воланд отдает деньжонки за квартиры задушенных дедуль и бабуль.

Его слова дышат гордостью и довольством.

– Извини, – в глазах Анны боль и беззлобный упрек, – но как ты можешь говорить о мерзавцах, делающих деньги на смерти беспомощных стариков, и при этом смаковать пиво! Если б я не знала тебя, решила бы, что ты просто-напросто толстокожий.

– Премного благодарен. Слава Богу, что не считаешь меня совершенной скотиной. Поверь, мне очень жаль бедолаг. Я не очерствел душой. Но биться башкой о стену и рвать на груди рубаху от ужасов этого безумного мира – не моя профессия. Менты по праву именуются легавыми. Да, я – охотничий пес, натасканный на криминального зверя. И чем больше принесу его в зубах, тем ценнее для общества.

– Я не хотела тебя обидеть, мальчик мой. Так что же ты выяснил?

– Воланд использует для передачи камеру хранения. Способ старинный, появившийся, похоже, с тех самых пор, как эти камеры изобрели. Я убежден – сумка, которую Воланд засунул в ячейку, была под завязку набита баблом. А теперь о том пареньке, который денежки забрал. Трудится он помощником депутата, а депутат этот – хорошо нам с тобой знакомая дамочка…

– Неужели Плакальщица?

Королек усмехается, утвердительно кивает. И словно бы между прочим интересуется:

– Как считаешь, главарь шайки – она?

Анна на несколько секунд уходит в себя и коротко подтверждает:

– Думаю, да.

Королек удовлетворенно потирает руки.

– Оккультными знаниями я не обладаю, но и без них до этого допер. Сам помощник создать банду не мог – кто он, собственно, такой? Всего-навсего смазливый пацан, пристроившийся к богатой и пробивной шефше. Небось по совместительству он и в кроватке ее ублажает: сильно занятым бизнес-леди искать вторую половинку некогда. Еще наивнее предполагать, что служит он двум господам: Плакальщице и какому-то уголовному авторитету, занимаясь преступным промыслом под носом у ничего не подозревающей боссихи. Так что Плакальщица и есть настоящий главарь банды. И я намерен…

Его прерывает трезвон сотового. Выслушав сбивчивые слова жены отца, Королек поднимается из-за стола, дожевывая на ходу.

– У отца марки стянули, – сообщает он, добавив с неприязнью, которую не в силах в себе подавить: – Как же, мировая катастрофа!

– … Вот, последнее отнимают, – напившийся валерьянки отец силится выглядеть спокойным и даже ироничным.

Он стоит посреди комнаты – высокий, костистый, сутулый, потерянный, несчастный.

Отец всегда (или, во всяком случае, столько лет, сколько Королек себя помнит) был помешан на филателии. Когда он уходил от сына и жены, один из его чемоданов распирали альбомы с марками.

– А теперь конкретно и без лишних эмоций. Что, собственно, пропало? – холодно и отстраненно интересуется Королек.

– Коллекция с картинами, – сухие узкие губы отца дрожат.

– Исчез только этот альбом?

– Да, ничего другого не пропало.

– Он что, лежал в стопке сверху?

– Точно не помню, но, кажется, был где-то в середине.

– Когда ты видел его в последний раз?

– Сегодня. У меня как раз собрались товарищи-филателисты. Фамилии назвать?

– Кто кроме них был в квартире?

– Мы трое, – отец протягивает дрожащие руки к своей жене и дочери. – И еще Лизин жених.

– Твои коллеги явились с сумками?

– Ну да, они же принесли альбомы.

– У жениха тоже была тара?

В поле зрения Королька возникает его девятнадцатилетняя сестра Лиза, обычно умудряющаяся оставаться на заднем плане. Ростом и лицом она, как и Королек, в отца.

– У него при себе ничего не было, – твердо заявляет она.

– Верно, – подтверждает жена отца, дородная, с маленькими раскосыми глазками под густыми бровями. – Он еще, когда уходил, засмеялся и сказал, дескать, пришел ни с чем и ухожу без ничего.

– Послушай, Лиза, не прокатиться ли нам к твоему хахалю? Хочу с ним покалякать. Вдруг он что углядел?

– Так ведь можно по телефону.

– Желательно тет на тет. Как-то сподручнее.

На дворе их встречает тускнеющий вечерний мир. Окна в домах еще не горят, но уже есть ощущение надвигающейся ночи. «Вот и лето закончилось, – печалится Королек, – начало сентября, скоро вечера станут темными, как ночи; а там, глядишь, и зима».

Пятнадцатиминутный бросок «жигуля» – и они на месте. Дверь отворяет тощий носатый парень лет двадцати пяти зашкаливающего роста – сожитель Лизы. В скромно обставленной комнате, она же мастерская художника, стоит мольберт с незаконченной работой и слабо пахнет краской. Всюду картины: на стенах, на полу.

Когда Королек вкратце сообщает парню о случившемся, тот удивленно округляет глаза:

– Кому могли понадобиться эти паршивые марки?

– И действительно, кому? Начнем с филателистов. Это ребята особые. У отца, например, есть «лениниана» и «сталиниана», но это вовсе не означает, что он – убежденный коммуняка. Да он всех вождей мирового пролетариата чохом отдаст за марку какого-нибудь острова Фиджи! Он Саврасова от Ван Гога не отличит, а набрал полный альбом шедевров мировой живописи – тот, что сперли. Филателиста волнуют редкие экземпляры. За них он готов душу свою бессмертную дьяволу продать. А ворюга позарился на вполне рядовую продукцию, хотя и красочную… Лизонька, нам бы кофеечку. Небось, каждый день кофейком балуетесь? – и Королек подмигивает парню.

Метнув на Королька мгновенный взгляд зеленоватых глаз, сестра молча удаляется на кухню.

– А теперь самая пора заводить мужской разговор, – заявляет Королек. – Альбом сам отдашь или помочь?

– Ты что, – таращится парень, – с дуба рухнул? Какой альбом?

– Не скажу, что обожаю человека, который оставил семью и подался за новыми ощущениями. Но он – мой отец. И к тому же он не слишком молод. Добром прошу: отдай, не греши.

– Ладно, тогда объясни, как я сумел альбом незаметно вынести? На мне вот – рубашка да джинсы. Послушай, если я умудрился спрятать под рубахой толстенный альбом, и при этом никто его не заметил, то мне только в цирке выступать… Конечно, обидеть художника всякий может, – зло насмешничает парень.

– Стырил альбом ты и никто другой. Филателисты взяли бы уникальные марки, а ты как художник – с картинками. Или не так?

– Ой, куда нас понесло. Да мне на эти сусальные поделки, на всяких там да винчи недовинченных да шишкиных с тремя мишками, которых только на конфетках изображать, – тьфу, начхать. Пускай ими старушки любуются да вздыхают: ах, как раньше рисовали! Гляди – разве это похоже на мишек?

Длинной худой рукой художник обводит покрытые мощными мазками полотна, на которых невозможно что-либо разобрать.

– Истинное искусство – это взлет души, безумие, экстаз. А вы молитесь на слюнявых лакировщиков, которых называете гениями. Представляю, как они вылизывали свои кастрированные картинки, высунув от усердия язык!..

– А ты и не уносил альбом, – усмехнувшись, говорит Королек. – Выбрал день, когда престарелые собиратели марок притащились к отцу обмениваться сокровищами. Естественно, при них портфели и пакеты с альбомами. То есть тара, в которой – при желании – можно запросто что-нибудь уволочь. И если пропадет отцовский альбом, ясное дело, заподозрят кого-то из этих кротких сумасшедших. Кого же еще? Ведь ты «пришел ни с чем». И, главное, «ушел без ничего».

А между тем, когда стариканы увлеклись своими игрушками и позабыли обо всем на свете, именно ты вытащил альбом и спрятал. Скорее всего, в той же комнате. Чтобы потом, когда страсти улягутся, преспокойненько утащить. Что, не так было?

– Воображение у тебя – позавидовать можно, – криво усмехается парень. – А доказательства где?.. – И осекается – в комнате появляется Лиза, неся на подносе дымящийся кофейник, сахарницу и три чашечки.

– Какой роскошный кофе, вах! – хвалит Королек сестру. – Я, конечно, не кофеман, но способен по достоинству оценить качественный продукт. Давай-ка вернемся в дом нашего с тобой родителя. Собираюсь провести небольшой следственный эксперимент. После чего сообщу, кто марки спер.

И в упор глядит на парня, читая в застывших глазах мольбу: не выдавай! Когда Лиза уходит на кухню, унося посуду, быстро спрашивает:

– Куда альбом заховал?

– За сервант, – жарким шепотом отвечает Лизин хахаль. – Мужик, тоже художник, хорошие башли за марки обещал. Ремесленник, маляр, а зашибает столько, сколько мне не снилось. Старый хрыч твой папашка. Сидит на своих альбомах, как собака на сене, а дочь почти нищая. Я ведь о Лизе думаю, мне самому ничего не надо…

Отец сгорбился у телевизора, уткнув в экран невидящий взгляд. «Теперь тебе действительно плохо, – с гадливой неприязнью и неожиданной жалостью думает Королек. – Не четырнадцать лет назад, когда оставил семью, а сейчас, при потере махоньких цветных бумажек».

– Поужинали? – спрашивает он жену отца.

– Какое там, – машет она рукой. – Разве сейчас до еды.

– Тогда идите на кухню, перекусите. А я побуду здесь. Покумекать надо.

Отца уводят. Оставшись один, Королек просовывает руку между стеной и сервантом, нашаривает и вытаскивает альбом. После чего отправляется на кухню, где застает троих, в сущности, чужих ему людей.

Поначалу он собирается подшутить над отцом: скроить кислую мину, а затем внезапно показать альбом и полюбоваться реакцией. Но передумывает.

– Пап, – он с удивлением чувствует, что дрожит горло. – Пожалуйста, не волнуйся, нашел я твою пропажу.

Отец поднимается, трясущимися руками берет альбом, судорожно ищет очки.

– Ты сам засунул его на полку между книгами, а потом забыл. Напрасно только людей подозревал.

Но отец не слушает Королька, он плачет. Потом наливает пиво в стакан, ненасытно пьет, давясь и отдуваясь. Обтирает ладонью рот.

– Все равно не понимаю, как ты обнаружил альбом.

– По методу Шерлока Холмса. В одном из рассказов он говорит так: «Я убежден, что пропавшее письмо не покидало пределы этого дома». А ему не поверили. И, как оказалось, зря. Письмо-то отыскалось… Ну, мне пора…

На улице Королек обводит взглядом небо с проклюнувшимися звездами, насупившиеся дома, в которых уже горит свет. Когда-то июльским вечером его, одиннадцатилетнего пацана, бросил отец. Но сегодня это воспоминание не вызывает в нем привычной боли.

«Может быть, отец никогда по-настоящему меня не любил, и марки ему дороже, чем сорок тысяч сыновей, но отныне я принимаю его таким, какой есть, и прощаю раз и навсегда…»

Когда Королек стаскивает перед сном рубашку, раздается пиликанье его сотового. В трубке голос сестры:

– Скажи честно, это мой украл у отца марки?

– С чего ты взяла?

– Мы уже подрались. Не жалей меня, ответь, как было на самом деле. От твоего слова наша судьба зависит.

– Повторяю для непонятливых. Отец сам засунул альбом и запамятовал. И закроем тему, сестренка.

– Спасибо, Королечек, – всхлипывая, глухо говорит Лиза. – А то мы уже разбежаться надумали.

– Ну и дураки. Лучше ответь на такой вопрос: не надоело в блуде жить? Я вам советую, ребятки: женитесь, нарожайте кучу голопузов. Отцу, небось, не терпится внучка потетешкать.

– Ты сначала со своей жизнью разберись, а уж потом другим советуй, – огрызается Лиза и прекращает разговор.

Королек кладет телефончик на прикроватную тумбочку. Вытянувшись под одеялом, Анна смотрит на него с ласковой усмешкой. Обнаженные руки закинуты за голову. Видны темные подмышки с вьющимися волосками. Он ложится рядом, целует ее, сходя с ума от желания, и пропадает, расплавляясь в горячем солнечном вихре…

Какое-то время они лежат обессиленные; потом, повернувшись на бок, Королек легонько дует в лицо Анны и улыбается, видя, как трепещут ее веки.

– Помнится, ты как-то сказала, что нынешняя супружница приворожила моего отца. Так, может, восстановить справедливость, вернуть его домой? В конце концов, почему бы ему не провести остаток дней с моей матерью?

– Извини, милый, но твоя мать… она не та женщина, что предназначена ему космосом. С ней он был так же одинок, как и сейчас. Пусть все остается по-прежнему. Он тешится своими марками. Оставь его. Не мешай.

Приподнявшись на локте, он вглядывается в ее кофейные глаза.

– Давай поженимся, родная моя.

– Милый мальчик мой, – тихо и нежно отвечает она, – не надо об этом. Будем жить, пока живется…

Засыпая, она кладет голову на плечо Королька, и от этой мягкой тяжести у него блаженно замирает сердце. Они уходят в сон почти одновременно.

* * *

Наташа

Два с лишним месяца миновало с тех пор, как Королек притащил меня к своему приятелю по кличке Шуз. С тех пор надоеда Шуз дважды приглашал меня в кафе, где донимал светской беседой и конфузил неотрывным взором выкаченных неопределенного цвета глаз. А еще он еженедельно названивает мне, сюсюкая, как с английской королевой. Презираю себя за то, что терплю эти дурацкие звонки. Но язык не поворачивается отшить нелепого ухажера.

Вот и сегодня, как подарок на сон грядущий, телефон преподносит мне чудака Шуза.

– Мы не могли бы завтра встретиться?.. – В его голосе такая надежда и тоска, что мне становится немного не по себе. – Нет-нет, ничего особенного, просто очень хочется вас повидать. Прошу, пожалуйста, не отказывайте.

– На набережной. В восемь вечера…

Почему-то представляю, как Шуз явится на свидание в доспехах рыцаря, поднимет забрало, гремя и скрипя проржавелыми латами, припадет на колено и преподнесет алую розу. И прыскаю от смеха. И так становится весело, что даже в кровати еле уговариваю себя уснуть. Хочется хохотать и дурачиться.

* * *

Невидимая метла метет по набережной пыль и всякий сор. На скамейке, вытянув тощие ноги в линялых джинсах, восседает Шуз, смуглый, небритый, узкоплечий, нечесаный. На грязноватую футболку надета донельзя потертая кожаная куртка. Хиппи, да и только. Ради дамы мог бы и принарядиться. Или побриться хотя бы.

Завидев меня, вскакивает, приглашает присесть, протягивает шуршащие целлофаном розы, демонстрируя пронафталиненную галантность. Невольно вспоминаю, как представляла его вчера в виде коленопреклоненного рыцаря, и усмехаюсь.

– Это наш последний разговор, – глухо, торжественно начинает Шуз. – Отныне я не буду вас донимать. Даю гарантию. Не стану врать, что влюбился без памяти. Просто вдруг захотелось иметь нормальную семью. Когда увидел вас впервые, подумал: а почему бы и нет? Мы оба – одинокие интеллигенты. Зажили бы вдвоем. Может быть, даже ребенок родился.

– На таких основаниях не создают семью, – произношу я, стараясь быть максимально деликатной.

– Возможно мы привыкли бы друг к другу, всякое бывает… Впрочем, – обрывает он себя, – теперь уже нет смысла пережевывать банальные фразы. Я только хочу сказать, что вы дороги мне и… Я, видите ли, сирота. Хотя это слово звучит довольно-таки странно по отношению к тридцатипятилетнему мужчине. Кроме Королька и, пожалуй, вас у меня нет никого…

– Бросьте, что за похоронное настроение.

– А, да, это вы точно заметили!

Он внезапно хохочет, демонстрируя длинные желтые зубы.

Что за достоевщина! Не хватает – исключительно для полноты картины – чтобы он забился в припадке. Парень явно не в себе.

– Извините, – говорю довольно сухо, – но я не совсем понимаю, куда вы клоните и зачем меня пригласили.

– Проститься, – сообщает он доверительно и выпучивает свои глазищи, увеличенные стеклами почти круглых очков в темной оправе. – Я, видимо, на ваше счастье, уезжаю. В Америку. Как Свидригайлов. Помните такого?.. Да вы не пугайтесь. Шучу. Я отправляюсь по конкретному адресу. Домой. Дома давненько не был. Соскучился.

– Погодите, но вы только что назвали себя сиротой.

– Все мы сироты на этом свете, – подхватывает Шуз.

Нет, мне положительно надоели его убогие потуги казаться загадочным роковым индивидуем!

Поднимаюсь.

– Всего хорошего. Надеюсь, когда мы снова свидимся, настроение у вас будет более оптимистичным.

– До свидания, – произносит он отчетливо.

Слава богу, не порывается провожать. До чего жалкий субъект.

Чуть помедлив, ухожу. Ветер, должно быть, изо всех сил надувая щеки, гонит меня прочь. Пройдя несколько шагов, оглядываюсь. Словно тающий в синеве Шуз оцепенело сидит на скамье и не отрываясь смотрит на свинцовый пруд. Руки картинно скрестил на груди, видно корча из себя то ли мятежного лорда Байрона, то ли Наполеона. Вот шут гороховый! И все же мне отчего-то не по себе.

Перед сном у меня возникает непреодолимое желание сообщить о нашей встрече Корольку, пусть повлияет на своего полоумного приятеля. И все же усилием воли останавливаю себя: незачем отрывать его всякой мелочью. Еще решит, что навязываюсь.

* * *

На следующий день после этого несуразного свидания окучиваю в своем антикварном салоне потенциальную покупательницу, запавшую на картину неизвестного художника начала прошлого века «Фавн и нимфа» – ужасный китч.

– Посмотрите, как тщательно выписана каждая деталь, – сладко щебечу я. – Стиль модерн в лучшем своем проявлении.

– Уж больно они… голые, – сомневается тетка.

– Эстетика обнаженного тела – это основа искусства. А мифологические персонажи…

Раздается нежная фуга Баха. Прерываю высоконаучный доклад и достаю из кармана пиджака телефончик. Королек сообщает, что заедет. Принимаю к сведению и продолжаю вещать, честно глядя в наивные глазки уважительно внимающей лохини:

– Мифологические персонажи одежды не имели…

Часа через три, выпав из своего антикварного мирка на улицу, замечаю «жигуль» Королька. Влезаю внутрь.

– Шуз умер, – хрипло говорит Королек. – Покончил с собой. Наглотался таблеток и… Сама записка в ментовке, я переписал.

Он достает сложенный вчетверо мятый лист. Буквы крупные, с сильным наклоном вправо, точно шагают против ветра: «Ухожу наверх добровольцем. Причина элементарная: я подцепил СПИД. Я не наркоман и инфицировался самым банальным образом: половым путем. Кто она – не выдам. Никогда не был предателем. Возможно, она заразит еще немало мужиков, но, значит, так тому и быть. Лечиться, тем более вступать в сообщество таких же бедолаг не намерен, лучше сразу, чем долго и мучительно.

Прощай, Королек! Мы с тобой не доспорили на этом свете. Не печалься, скоро встретимся на другом, наболтаемся всласть. Будем летать среди звезд и трепаться о добре и зле. Тебе и еще одному человечку, которому я не нужен, последнее прости! Ребята, жду наверху!»

– Господи, еще вчера он разговаривал со мной! – вскрикиваю я в порыве самобичевания. – И намекал, явно намекал! А я решила, что просто рисуется.

– У Шуза родных нет, – щурясь и глядя куда-то вдаль, говорит Королек. – Трудился он, как понимаю, на некие полукриминальные структуры. Сидел в своей «хрущобе», строчил для них программы, взламывал коды. Эти ребята на похороны наверняка не явятся. Помер Шуз – и фиг с ним, найдут другого. Хоронить его практически некому. Придешь?

– Разумеется.

– Спасибо, Ната, ты настоящий друг.

Ага, товарищ и брат. И только…

* * *

Похороны Шуза прошли скромно и незаметно. В дождь. Кроме меня и Королька были только дюжие парни из похоронного бюро. В своей записке Шуз не указал, как поступить с его физической оболочкой, и Королек решил приятеля кремировать. Чистенько и интеллигентно. Думаю, Шуз бы одобрил. Вряд ли он хотел истлевать в земле, если не пожелал гнить от СПИДа.

В крематории уже знакомая мне по Владькиным похоронам женщина в черном отбарабанила трафаретный текст. Она казалась неотделимой частью гнетущего интерьера, корректная, вялая, малокровная, со смоляными, гладко зачесанными волосами. Ее почти невозможно было представить смеющейся, готовящей салатик мужу и детишкам. В моем слегка помраченном сознании даже мелькнула дикая мысль: а что, если она живет здесь, в этом сумрачном коробе смерти, скорби и плача?

Тело Шуза отправилось в огонь, испепеляющий и очищающий.

Как у Булгакова, все закончилось огнем.

Потом мы втроем: Анна, Королек и я поминаем Шуза в квартире Анны. Мы уже выпили водку из маленьких стаканчиков. Перед четвертым местом, где мог бы сидеть Шуз, Королек собрался было поставить такой же полный стаканчик, но передумал: покойный Шуз спиртное не употреблял, опасаясь дурной наследственности. И на столе, остывая, сиротливо стоит нетронутая чашечка с крепчайшим черным кофе.

Вижу, как ходит кадык на шее Королька, но глаза его сухи, только чуть прищурены, точно от режущего дыма. Анна успокаивающе кладет ладонь на его руку.

– Прости, Шуз, – с горечью адресуется в пространство Королек. – Я был никудышным другом, но сейчас этого не исправить. Ты слышишь меня? Если да, подай знак.

Он обводит тоскливым взглядом кухню, словно и впрямь ждет тайного знака: то ли тюль шелохнется, то ли заплещется кофе в синевато-сиреневой фарфоровой чашечке. И мне кажется на миг, что мертвый Шуз с закрытыми глазами медленно проявляется на стене, и загробный мир, черный и стылый, вторгается в наш теплый мирок.

Анна осторожно гладит руку Королька.

– Не надо, милый. Я поставила свечу за упокой его души. Полагавшееся по судьбе он уже отстрадал. Скоро он переступит порог Дома, где ему будет радостно и спокойно…

К ночи Королек удаляется в спальню, мы с Анной остаемся поболтать.

– Трудно поверить. В последнее время замечаю повышенное внимание к моей скромной персоне со стороны мужского племени. Не самых лучших его представителей, и все же… К чему бы?

– Не знаю, насколько всерьез ты воспримешь мои слова, – говорит Анна, – но к этому, возможно, я тоже как-то причастна. Во всяком случае, я сняла с тебя сглазы и проклятья. К великому сожалению, не умею исправлять судьбу, возвращать долю. Но что смогла, я сделала.

– Господи, да я и за это премного благодарна! У меня возник вопросик… Не знаю, уместно ли… Но если ты можешь убирать порчу и прочее в том же духе, почему твоя жизнь складывалась не гладко?

– Прежде я не верила в магию, считала ее прибежищем сумасшедших и шарлатанов. И лишь когда… – Анна обрывает себя и продолжает, словно бы преодолевая себя, нехотя: – Все на этой земле – энергия, в том числе и наши мысли. Желая кому-то смерти, мы энергетически кодируем его на болезнь и угасание. Я очистила свою ауру – и появился Королек. Нам хорошо вдвоем. Есть только одно «но»: он так скучает по сыну! И не в моих силах что-либо изменить.

– Анна, послушай, у тебя еще есть возможность завести ребенка.

– Прошу тебя, – ее лицо искажается, как от боли. – Знаю, что совершаю величайшую глупость, не используя последний шанс. И Королек постоянно просит, чтобы родила ему сына. Но я не могу… Впрочем, пора спать…

* * *

Автор

Грустный сентябрьский день.

Дымные, цвета смолы и пепла, подернутые сединой тучи движутся над землей так низко, что кажется, вот-вот заденут тарелку спутниковой антенны на цилиндрической стеклянной высотке или золотой крест помпезного храма, кажущегося отсюда маленьким и милым.

Набережная выметена, но под скамьей полным-полно опавших листьев. Иногда какой-нибудь из них вдруг жалобно хрустнет под туфлями Королька или старыми кроссовками Сверчка.

– Прими мои соболезнования, – бормочет Сверчок, не отрывая взгляда от колышущейся серой воды пруда, торопливо, мелкими волнами, спешащей неведомо куда. – Зная тебя, я твердо убежден, что твой погибший приятель… его, кажется, звали Шузом?.. был замечательным человеком.

Он умолкает и нервно потирает руки, ощущая тривиальность своих слов, таких же съеженных, легковесных, как валяющиеся на земле мертвые листья.

– А вот я, – говорит Королек, – в этом не уверен. Шуз никому и никогда не делал зла, но ведь и добра – тоже. Вроде был забубенным циником – а что творилось в его душе? Понятия не имею. Много мы с ним трепались, а душу свою он так и не открыл. Он и живым был для меня загадкой, а теперь, когда оглядываюсь назад и пытаюсь его понять, – загадка в квадрате.

– Меня что угнетает, – деликатно кашлянув, говорит Сверчок. – Боюсь, в последнее время ты уделял ему недостаточно внимания. И в этом, пожалуй, есть доля моей вины. Если бы ты чаще общался с ним, возможно, несчастье бы не случилось…

– Беда с интеллигентами, – сокрушается Королек. – Больная, израненная совесть, истрепанные нервы, рефлексия и прочая фиговина. Возьмем хотя бы Гамлета – вот кто был первым в мире интеллигентом. Пока раскачивался да кумекал, быть или не быть, его и порешили. Правда, перед смертью паренек отправил на тот свет пятерых: Полония, Лаэрта, Клавдия да еще двух друзей детства, которые по дурости угодили в эту мясорубку. Еще бы: «Ничтожному опасно попадаться меж выпадов и пламенных клинков могучих недругов…» Пять: один – счет не хилый, но если бы принц Датский был простым малым, он бы втихушку зарезал поганца Клавдия, женился на Офелии, нарожал кучу здоровых малюток и правил в свое удовольствие.

– Тогда бы не было великой трагедии, – уныло улыбается Сверчок.

– А на кой хрен эти трагедии, может, без них лучше? Может, они только мешают жизнерадостному движению человечества к светлому будущему?.. А о Шузе скажу так. Покойника тошнило от слюнявости. Давай хоть сегодня в память о нем будем примитивными весельчаками и придурками.

– Будь по-твоему, – соглашается Сверчок, который весельчаком никогда не был и зубоскалить не привык. – Тогда поделюсь с тобой своей маленькой радостью. Видишь ли… В моей жизни появилась женщина. Девушка… Нет, ты не подумай, между нами ничего серьезного, к тому же разница в возрасте чудовищная, наверное, почти четверть века. Более того, это может показаться странным, но я люблю, в сущности, не ее саму, а… не поверишь… портрет, который с нее написал. Удивительно, правда?

– И как зовут твою русалку? – немного ревниво спрашивает Королек.

– Оксана. Чудесная рыжеволосая девочка.

– Упитанная? – с загадочной интонацией интересуется Королек.

– Да, она немножко в теле… Нет, это не толщина, а пышность, которая в средние века считалась признаком истинной женщины. Вероятно, я тронулся рассудком – мне почему-то кажется, что она согласится выйти за меня замуж.

– А можно мне поглядеть на твою откормленную ундину?

– Как раз сегодня вечером, к семи, она придет ко мне. С удовольствием вас познакомлю.

– О’кей, тогда и я подвалю. Погреюсь возле вашего амурного костерка… – Королек собирается произнести еще нечто непринужденно-веселое, но что-то мешает – то ли глубокая печаль этого дня, то ли занозой сидящая хандра.

Сверчок привычно заводит глубокомысленный философский разговор, Королек охотно подхватывает. Их голоса летят к медленно плывущим тучам, от которых по куполам храма, белеющего на другом берегу пруда, скользят неуловимые тени.

Приезжает Королек к художнику пораньше, до семи. Тот выскакивает к нему возбужденный, радостный, свежий – только что принял ванну. Крепко, двумя руками жмет руку.

– Извини, мне нужно накрыть на стол. А ты пока располагайся, чувствуй себя, как дома.

И убегает на кухню.

Королек, впервые оказавшийся в квартире приятеля, заходит в комнату, напоминающую келью аскета или обитель старой девы. Здесь, как и в жилье сестры Королька, стоит томительный запах краски. Он тотчас обнаруживает на стене портрет девушки. Трогательная и женственная, она смотрит на него нежными глазами цвета гречишного меда.

– Однако, девочка, это все-таки ты. Сильно же тебя приукрасили. Чуяло мое сердце, что снова встречу тебя, хотя вроде бы и не должен.

Треск и трезвон звонка. Торопливые шлепающие шажки Сверчка. Звук отворяемой двери. Голоса. Усмехнувшись, Королек подходит к окну, сквозь желтеющие листья глядит во двор. Когда художник и его модель появляются в комнате, Королек резко оборачивается…

«Это была сцена!» – скажет он Сверчку через некоторое время, когда у того постепенно угаснут воспоминания о полнотелой девчонке с глуповато-хитрыми глазенками кошки. Но это будет потом, а сейчас Королек видит, как застывает на пороге побледневшая Оксана.

Они усаживаются ужинать. Сверчок суетливо пытается развлечь гостей, пускаясь в свои обычные тяжеловесные рассуждения, но Королек молчит, как каменный. Помалкивает и Оксана, уткнувши взгляд в пол и посасывая через трубочку ананасный нектар.

– Случай у меня недавно был, – криво усмехнувшись, говорит Королек, прерывая художника.

– Ну, – радуется тот, потирая руки. – Расскажи, позабавь нас с Оксаной.

– Не так давно барышня мне попалась, – начинает Королек, не глядя на Оксану. – Входила в преступную группировку. Чем занимались ребятишки, уточнять не стану, да и не суть важно, но в результате ни в чем не повинные люди отдавали Богу душу. Пожалел я молодость этой девахи, не засадил ее в кутузку, но предупредил: остановись, пока не поздно. А она остановиться не пожелала… Или не смогла. Теперь отоварят ее по полной программе, мало не покажется.

– И это все? – разочарованно тянет Сверчок.

Королек пожимает плечами.

– Ой, мне же надо срочно… к подружке в больницу, – вдруг вспоминает Оксана, вскакивает, пугливо водя глазами, чтобы не встретиться взглядом с Корольком, и уходит, несмотря на просьбы Сверчка.

Затворив за нею дверь, расстроенный Сверчок возвращается в комнату.

– Человечество поделено на людей и зверей, – вроде бы ни к селу, ни к городу заявляет Королек. – Это звери выдумали присловье: «Боишься, значит – уважаешь». Потому что пресмыкаются перед сильными мира сего и топчут слабых. Истреблять их надо – без жалости и сострадания. От них одно зло. А мы миндальничаем. Эх, если б всех зверей разом повывести, насколько чище, счастливее стала бы жизнь!

– Я бы назвал их по-другому, – деликатно кашлянув, возражает Сверчок. – Рабы.

Затем принимается искать корень рабской психологии, погрузившись в историю отечества и доказывая, что именно крепостное право, длившееся на Руси около четырех сотен лет, формировало характер раба.

Королек слушает вполуха. С легкой усмешкой он глядит на портрет, на медовоглазую девушку с волосами цвета меди, и она отвечает ему потаенной улыбкой.

* * *

На улице, за узорчатым тюлем кухонного окна, медленно тухнет сухой и теплый сентябрьский вечер. Оксана и ее подруга-официантка сидят на кухне за покрытым клеенкой столом и пьют дешевое вино.

– Да че ж я такая невезучая, – всхлипывает Оксана. – За что ни возьмусь, ни в чем нет удачи. Неужто обратно домой ехать? Да я лучше как эта… Анна Каренина под поезд брошусь. Пойду на вокзал, подожду электричку, которая через мой паршивый поселок проходит и… – Она улыбается сквозь слезы.

– Все у тебя будет, глупышка, – утешает подруга, длинная и худосочная, острым и узким лицом напоминающая колли. – Ты терпи, верь и надейся.

– Ага, будет. Рассказывай, – Оксана в бессильном отчаянии машет рукой и разом вливает в горло бокал вина.

Нет, теперь уже ясно: никогда не сбудутся ее потаенные мечты о вилле на берегу океана и огромной белоснежной яхте, покачивающейся на теплых синих волнах. Видно навек суждено ей выживать в этом бездушном городе, зубами вгрызаясь в грязный асфальт…

* * *

Королек

За окнами моего любимого пивбара льет бесконечный дождь. Утром он насыщал пробензиненный городок запахами умирающих листьев и травы и даже казался благом. Но к вечеру он изрядно надоел водителям и раздражал прохожих.

Стены питейного заведения украшают натюрморты, сочно и правдиво, в духе социалистического реализма изображающие пузатые пивные кружки в приятном соседстве с красными раками, таранькой и ноздреватым сыром. В зале немноголюдно.

Мент по прозвищу Акулыч со стуком ставит кружку (точную копию тех, что изображены на картинках) на грубо сколоченный стол, басовито крякает, закусывает сосиской. Его округлое плотное тело словно вылеплено из одного шматка мяса. Вдоволь налюбовавшись этим сгустком грубой плоти, замечаю миролюбиво:

– Чавкаешь ты, Акулыч, образцово-показательно. Это же песня. Романс. «Вечерний хрюк».

Прожевав, мент воздевает короткопалую лапу:

– Горе мне, дерзнувшему срамными звуками оскорбить нежный слух его корольковского величества! Не вели казнить недостойного раба, мне бы еще чуток посмердеть на этом свете!

– Прощаю тебя, радостный окорок. Однако больше не балуй.

– Премного вами облагодетельствован, ваше высокопревосходительство, – с упоением придуряется Акулыч. – Уж не чаял в живых остаться. Меня что на грешной земле держит? Пиво. В раю, небось, нектар один.

– И в райских кущах наверняка имеется бочковое в заначке. Хорошенько попросишь какую-нибудь сдобную бабешку с прозрачными крылышками – из обслуживающего персонала – она тебе и поднесет.

– Сладко щебечешь, друг. Только ментов, пожалуй, прямиком в геенну огненную командируют. Все наши клиенты там. Здесь в одном котле с ними бултыхаемся, в преисподней продолжим. Но ты, разумею, позвал меня не на богословские темы калякать.

– Ты как всегда прав, пивная утроба. Я тут слегка покопался в дерьме во внерабочее время. И вот что обнаружил. Существует в нашем городке некая преступная группировка, которая кончает одиноких стариков и захватывает их жилье. Поставили убийство божьих одуванчиков на поток.

Но свято место пусто не бывает. Небезызвестные «заборские» – чуточку попозже – тоже смекнули, что это очень даже прибыльный бизнес. И недолго думая, стали разыскивать и убирать нежелательных конкурентов. Грохнули уже трех человечков. Причем прихлопывали не сразу, прежде добросовестно выведывали, кто вожак стаи. Но, судя по всему, так и не узнали, хотя сильно старались.

– А с каких щей ты решил, что енто «заборские»? Они что, расписались, как на рейхстаге?

– Первое. «Заборские» – те еще отморозки. Нормальные-то бандюганы увозят жертву за город, веревочку с каменюкой на шею – и на дно. И концы в воду. Был индивидуум – нет индивидуума, полеживает себе на глубине, как Ихтиандр, рыбок кормит. А эти ребята без башни: оставляют трупы на месте, где их вскоре и обнаруживают. Почему бы это? Да потому что уверены – их за «шалости» по попке не нашлепают.

Теперь второе. «Заборские» – единственная в нашем городке серьезная криминальная сила. Остальные – так, шелупень. А здесь чувствуется почерк солидной уголовной фирмы.

И третье. Есть у меня сведения, подтверждающие сказанное.

– Что ж ты, милай, своими соображениями с начальством не поделился? Темнишь, скрываешь, финтишь, партизан-подпольщик.

– А на кой хрен, Акулыч? Неужто наши так и не поняли, что имеют дело с «заборскими»? Не верю. Поняли наверняка. Но идти против авторитетной банды не хотят. И точно – ради чего своей единственной жизнью рисковать? Проще списать убийства в глухари. К тому же у «заборских» и в прокуратуре, и в ментуре свои людишки. В прежние-то годы криминала в органы пролезло столько, что и не сосчитать. Как звездочек на небе. Укоренились. Так что теперь и не разберешь, кто рядом. Сегодня он вместе с тобой мелкую шушеру вяжет, а завтра тебе же влепит пулю в затылок: потому что это приказал ему шеф – только не ментовский, а уголовный.

Смахивающий на разжиревшего топтыгина Акулыч разражается смехом, но взгляд его воткнутых в меня глазенок жесткий и злой.

– Может ты, Королечек, считаешь, что и я – тайный агент «заборских»? Не стесняйся, выдай что-нибудь вроде ентого.

– Не заводись. Да я потому и раскрываю карты, что начальнику своему не доверяю, а тебе верю как самому себе. Проблема у меня, Акулыч. Знаю я криминального босса, которого разыскивают бандюганы. Дальше что? Дела об убийствах стариков нет. Считается, что умирают они самым естественным образом. Это первое. Второе. Ну, допустим, дело завели, шайку мы повязали – и… «Заборские» нам только спасибо скажут: расчистили для них поляну, и стариков продолжат убивать, причем еще безжалостнее.

Я уж подумывал, не найти ли мне какого-нибудь журналиста посмелее да побойчее, пускай поднимет бучу. Но где сейчас такого оторву отыщешь? И где тот сумасшедший редактор, который эту статью напечатает? Дураков нет – ради стариков на амбразуру лезть. К тому же все наши городские СМИ под колпаком: кого содержит администрация, кого – местные крезы, включая уголовничков.

Эх, было бы это чуть раньше, нынешней весной, во время предвыборной катавасии, когда волки – кандидаты в депутаты – друг дружке глотки рвали! Такой взрывчатый материал разом бы тиснули в любом боевом листке. Для пиарщиков это же золотое дно. Только вряд ли бы кончилось чем-то путным. Вон в прежней предвыборной драчке какие факты повылезали, Господи! Все кандидаты по маковку в какашках – и что? Кончились выборы – снова тишь да благодать. В нашем благословенном городке хоть до хрипоты ори – точно в вату.

Акулыч нетерпеливо ерзает. Мои пламенные речи ему явно поднадоели.

– Полагаю, ты уже заметил, охламон, что на труженика пера я похожу не слишком. Даже ежели прикид сменю, от меня все равно за десять верст разит ментом. Так что конкретно, братан, о чем базар?

– Если что, могу я рассчитывать на тебя? Сумеешь ты – мимо начальства – помочь мне, когда понадобится?

– Подмогнем, птаха, не сумлевайся. Одной державе присягали. О, пиво кончилось. Кликни-ка лучше девочку, чтобы еще приволокла…

В свой подъезд захожу в начале одиннадцатого вечера. Нажимаю кнопку лифта – и тут же, вибрируя, надсадно горланит мобильник. Звонит Сверчок:

– Извини, что отрываю, но мне не к кому обратиться. Пропала Оксана. А у меня нет ни ее телефона, ни адреса. Мы не поссорились. Ломаю голову и не могу понять, отчего она так внезапно исчезла, не сказав ни слова? У тебя есть возможность ее отыскать?

В голосе бедняги Сверчка звенят слезы тоски и отчаяния. Что я могу ему сказать? Что кошка по имени Оксанка решила заиметь его в виде приложения к квартире, чтобы потом избавиться от стареющего муженька и отовариться жилплощадью?

Не удивлюсь, если она вполне кровавые варианты прокручивала в своей скудоумной и хитренькой башке. Только философ, чей дом – не квартирка в «хрущевке», а вселенная, мог попасться на удочку примитивной девки.

Не скажу я ему ни-че-го. Пускай надеется, что вернется его Оксаночка, так жить легче.

* * *

В субботу, спустя два дня после разговора с Акулычем, я подкатываю к гигантской – по меркам нашего городка – высотке. Бежево-серо-коричневая, с тяжеловесной грацией мастодонта, она царит среди окружающих строений: охристых и бледно-зеленых особнячков и серых «хрущевок» и даже наделена собственным именем: «Олимп». Здесь расположились пятизвездочный отель, два ресторана, игорный зал, магазинчики, сауна, бассейны и прочее – все, что требуется толстосуму и толстосумке для шопинга и расслабухи.

Среднестатический обыватель вряд ли заглянет сюда. Не только потому, что цены здесь задраны просто до невозможности, – слишком внушителен и неприступен вид этой громады.

Припарковываю свой «жигуль» и вылезаю под тревожное небо. Похоже, скоро пойдет дождь. От волнения я трепещу, как осиновый листок. Ничего не поделаешь, сравнение хоть и банальное до ужаса – но верное. И спазмы, черт бы их драл, то и дело предательски сводят желудок. И все же я нахожу в себе силы усмехнуться при мысли о том, что могучий «Олимп» плывет над морем городских крыш вроде «Титаника».

В здании царит холодный и дорогой хай-тек. Я целенаправленно шагаю по блестящим, отражающим огни плиткам вестибюльного пола, постукивая каблуками нечищеных полуботинок. Потом в бесшумном – уши закладывает – лифте возношусь на пятый этаж и отворяю дверь центра красоты.

Меня окутывают неуловимые ароматы, томные и волнующие. Кажется, в этом уголке, отгороженном от жестокого мира золотистыми шторами, есть только мужчины и женщины, инь и ян, влечение и соблазн.

За столиком – кукольной красоты чернявая девушка.

– А я к вашей начальнице, – заявляю игриво.

– Вам назначено? – девушка раскрывает в дежурной улыбке намазанные вишневой помадой губки.

– Еще как назначено. – Демонстрирую тридцатидвузубый голливудский оскал и доверительно сообщаю: – Дело конфиденциальное, особой важности. Но… тсс. Молчок.

– Ваша фамилия?

– С детства Корольком кличут. Так что будем знакомы.

Мой рот растягивает до ушей жизнеутверждающая улыбка Гуинплена, и я посылаю девчушке смачный воздушный поцелуй. Она уставляется на меня в крайнем недоумении: вроде бы трезвый, может, псих? Ее идеально чистый плоский лобик прорезает тягостная морщинка сомнения, губки сжимаются в линию, глазки становятся двумя кусочками антрацита.

– Да ты не волнуйся, – успокаиваю я секретаршу. – Все путем. Погляди-ка сюда, – и достаю милицейское удостоверение.

– Так бы сразу и сказали, – укоряет меня девочка и мяукает в трубку:

– К вам Королев, из милиции.

На ее личико возвращается профессиональная улыбка:

– Пожалуйста, проходите, – и она тотчас теряет ко мне всякий интерес.

Святая святых – кабинет хозяйки салона. Царство элегантности, стиля, светло-серых и бежевых тонов. Погружаю плебейский зад в патрицианское кресло и с любопытством озираюсь.

– Э, да тут славненько.

– Чем обязана? – сдержанно произносит сидящая за столом.

– А ручки у вас не слишком изящные, – совершаю я великое открытие и добавляю для справедливости: – Хотя и холеные.

– Вы меня удивляете, молодой человек. Вчера позвонили, представились капитаном милиции, сообщили, что у вас ко мне дело. На резонный вопрос: в чем оно состоит, ушли от ответа, чем сильно меня заинтриговали, женщина я любопытная. Но женщина я, к тому же, деловая, свободного времени у меня нет. Если вам, кроме как о моих руках, поговорить не о чем, то – извините…

– Я это к тому, – поясняю вежливо, – что шефшу косметического салона иной себе представлял. Породистая, утонченная, аристократка в тринадцатом колене. А вы такая… коренастая.

– А вы нахал, – усмехается Плакальщица и добавляет жестко: – У вас ко мне все?

– Есть у меня одна знакомая, на вас похожа, – безмятежно продолжаю я. – И тоже, представьте, не голубая кровь. Родилась в деревне. И родители не графья: папаша спился и помер, до полтинника не дотянул. Правда, говорят, механизатор был дельный, руки мозолистые и прикручены, где положено. А мамаша – доярка. Сама девчурка курочек кормила, гусей пасла, возилась со свинками да с коровкой. Сельский воздух, здоровая пища. Но нашей героине этого было мало, она рвалась покорять вершины.

Закончила она девять классов и подалась в большой город. Поступила в ветеринарный техникум. Уж очень была сердобольная, жалела страдающую животинку. Затем пристроилась в лечебницу для больных зверушек и стала скромненькой докторшей Айболитшей. Успела и замужем побывать, правда, недолго. Муженек, тоже офигенный гуманист, как-то очень быстро слинял… Продолжать?

И вновь усмешка кривит узкие, в блестящей помаде губы Плакальщицы. Бывшая ветеринарша – ширококостная баба, с не слишком привлекательным, почти квадратным лицом. На голове темный, литой, красивой формы горшок, надетый по самые брови. Насколько я знаю, это прическа паж. Бледно-серые глаза – осколочки гранита – смотрят на меня с ледяной пристальностью. Ни дать ни взять Снежная Королева.

– Почему бы и нет? Это даже интересно.

– Тогда двигаю дальше. Казалось, будет наша героиня до пенсии лечить хворую скотинку. Но, увы, случился великий облом, который мило назвали реформой. Начались смятение и хаос. Стариков хоронили в полиэтиленовых мешках – сгинули их сбережения на погребение. Опустела ветлечебница, не слышно стало в ее коридорах мяуканья, рычания и щебетания. Служащим не платили зарплату. Другая дамочка, характером послабее, сломалась бы сразу. Но наша героиня не такова. Внутри у нее был крепкий стержень. Причем не простая железяка, а из титана, не иначе.

Поначалу она принялась челночить. Моталась в Турцию за шмотками и обратно. Но вскоре поняла, что нужно выбирать Дело, которому ты служишь. После недолгих (а может и долгих) размышлений остановилась на косметике. Организовала продажу поделок некой западной парфюмерной фирмы. Потом открыла салончик на окраине. Потом – сеть магазинчиков. Наконец, решила пойти во власть. Охмурила пожилой электорат душераздирающими речами – о разнесчастной доле бездомных детишек и заброшенных старичков. И ведь стала-таки депутатом. А между выступлениями ухитрилась получить верхнее экономическое образование. После этого ее пламенные монологи стали еще убедительнее…

– Не понимаю, – говорит Плакальщица, – зачем повторять то, что я сама, впрочем, не таким хамским тоном рассказывала своим избирателям.

– Исключительно для затравки, мадам. Не поверите – смерть как охота почесать язычок… А теперь приступаю к тому, о чем задолбанный электорат и понятия не имеет. А неведомо ему, например, откуда у вас оказались такие деньжищи на проведение предвыборной агитации.

– Я далеко не бедна, так что средства нашлись.

– Помилуйте, мадам. Перед выборами вы круглый год заваливали народ выпусками собственной газеты, а пенсионерам на праздники преподносили постельное белье и продуктовые наборы. О роскошных буклетиках и прочем пиаре я даже не упоминаю. Сейчас вы нацелились на областную думу. Вон и личную партию склепали – «Союз обездоленных». В своем почтовом ящике я уже обнаружил ее рекламную цидулку. Откуда столько денег, мадам?

– Вы что, только вчера родились, молодой человек? Существуют люди, именуемые спонсорами. Они и субсидируют предвыборную кампанию того или иного кандидата. Естественно, в надежде на дальнейшее сотрудничество.

– Назовите. Хотя бы одного.

– Давайте прямо: к чему вы клоните? – Плакальщица впервые проявляет признаки раздражения, ее правая щека еле заметно подергивается.

– Неужели неясно? Доходчиво пытаюсь объяснить: раскучивались вы на неправедные деньги.

– И где же я их брала? Не платила налоги?

– Фи, как мелко. Вы преступница более крупного калибра, мадам.

– Что за бред вы несете! – побелев лицом, взвивается Плакальщица. – И прекратите звать меня «мадам»! У меня есть имя и отчество. Если вы еще раз позволите себе такое… такую наглость, я вышвырну вас из кабинета!

Ее ноздри раздувает ярость.

– Я уважаемый в городе человек, а вы рядовой оперативник. Или как там вас в народе величают? Опер. Если вы по наивности полагаете, что я приняла капитана Королева с бухты-барахты, то сильно ошибаетесь. Прежде всего, я связалась с вашим непосредственным руководством. Должна заметить, майор был крайне удивлен. Никакого задания встретиться со мной вы не получали. Как понимать эту самодеятельность?

В ее голосе столько уверенного и жесткого напора, что я на миг теряюсь. И тотчас собственная слабость приводит меня в бешенство.

– Постараюсь быть кратким. Деньги вы добываете, уничтожая стариков и присваивая их жилища. Будь моя воля, я бы не суду вас предал, а заживо в землю закопал.

– Ишь ты какой, – прищуривается Плакальщица, – аж побледнел весь. В землю он меня закопает… А доказательства у тебя есть? Чего зенки зеленые вылупил. Вали отсюда, пока я добрая. Мне стоит твоему генералу одно слово сказать, мигом вылетишь из ментуры, капитан хренов.

– Что ж, – я поднимаюсь, невозмутимо гладя в горящие суженные глаза Плакальщицы. – Меня здесь не поняли. Отправлюсь-ка я к «заборским». Они ведь давно тебя разыскивают. Уже как минимум трех шакалят из твоей своры нашли. Истязали основательно, все выспрашивали, кто ими командует. Есть у меня на них выход, на «заборских». А что, это мысль. Сброшу им, пожалуй, информацию. Выдам бандюганам симпатичного паренька, именующего себя Воландом. Он и подтвердит, что плясал под твою дудку. Уголовники не суд присяжных, им особых доказательств не требуется. И займутся они тобой по полной программе.

Впервые в глазах Плакальщицы подмечаю страх.

– Это что, шантаж? – в ее голосе почти надежда.

Повернувшись, шагаю к выходу.

– Постойте, – шелестит за моей спиной.

Широкое скуластое лицо Плакальщицы напоминает посмертную маску.

– При богатствах, которые дал нам Господь, русский народ должен быть счастливейшим в мире. Вы, мужики, привели Российскую империю к краху. Людям нужна женщина-президент, которая превратит державу в земной рай. Эта женщина – я. И во мне есть силы выполнить свою историческую миссию.

– Предвыборная речь, понимаю. А задушенные Паном старики? Или их ничтожные жизни – мелочь по сравнению с тем невиданным процветанием, которое уготовано остальным? На одной чаше весов грандиозные замыслы, на другой – старушка-процентщица. Это мы уже проходили.

– Однажды мне явилась во сне Екатерина Великая, – медленно, точно в бреду произносит хозяйка косметического центра. – И возвестила: «Знай, ты избрана. Тебе предназначено поднять империю с колен и вознести превыше прочих государств». И надела на мою голову корону. Этот вещий сон должен был сбыться, так предназначалось судьбой. И вот явился какой-то мент… – Она презрительно-капризно кривит губы. – Неужели не понимаешь, капитан, что из-за тебя может погибнуть Россия?

– Вы – монстр, мадам. Лучше бы вы лечили животинку.

– Звери честнее, порядочнее людей, – Плакальщица слабо, мечтательно улыбается. – Человечнее…

Выхожу, не дослушав ее монолог.

Едва сажусь за руль «жигуля» – звонок мобильника. И в мое ухо втекает бас Акулыча:

– Ну как, обормот, расколол мадаму?

– Вроде того.

– И еще жив? – изумляется Акулыч. – Ну и какая теперь у нас задумка? Раздуть мировой пожар?

– Мы с ней как два шахматиста. Свой ход я сделал. Очередь за ней. Она сейчас гадает, какие действия я предприму. Если поверила, что сообщу о ней «заборским», то у нее только два варианта: либо сматывать удочки и драпать куда глаза глядят, либо кончать меня. И тот, и другой равновозможны.

– А ты к какому склоняешься, Капабланка?

– Дело свое она вряд ли бросит – оставить не на кого. Так что…

– Тады приступаем к плану зет, – басит мент. – Как там Анна? С работы отпросилась?

– Само собой.

– А я столковался с твоим бравым майором. Так что кайфуй, счастливый сперматозоид. Ключ под порожком. Эх, мне бы такое секретное задание!

Я отъезжаю от громады «Олимпа». Следом за мной неотступно следует подержанный зеленый «москвич» с ментами…

– О, привет, проходи, – Сероглазка пропускает меня в прихожую. – Что-то случилось?

– У меня отпуск наметился. Собираюсь свежим воздухом подышать… в санатории. Хотел бы взять с собой Илюшку. На пару недель. Не возражаешь?

– Один с Илюшкой поедешь или?..

– Или.

Сероглазка принимается тихонько сопеть. Я цепенею в ожидании. Если откажет, придется долго ее уламывать, пока не согласится. Я не имею права оставить Илюшку здесь, зная, каким бешенством охвачена Плакальщица. Не отыскав меня самого, эта мегера вполне способна отыграться на ребенке.

– Ладно уж, забирай, – вздохнув, разрешает Сероглазка. – Мы с Володей хоть немножко отдохнем… Илюша! Папа Королек пришел.

Топоча маленькими ножками, Илюшка выбегает из комнаты, но ко мне приближается без особой радости.

– Что с ним? – шепчу Сероглазке.

– В садике подрался, – одними губами отвечает она, многозначительно приподняв тоненькие бровки и с нежностью глядя на нашего сына. – Илюша, хочешь съездить в санаторий с папой Корольком?

– Хочу, – Илюша тотчас оживает. – А можно я приставку возьму?

– Купили ему приставку, теперь клещами от телевизора не оторвешь, – осуждающе говорит Сероглазка, и рот ее невольно расползается в улыбку.

– Бери, – разрешаю я, – кажется, там есть телик.

И вот мы катим по гаснущим улицам города. Илюшка лопочет, глазея по сторонам:

– У тебя «жигуль», а у папы Володи «тойота». Это иностранная машина, из Японии.

– Зато у папы Володи машина подержанная, кто-то на ней ездил-ездил, а потом ему продал, – заявляю с обидой. И тут же ловлю себя на этом: неужто я ревную Илюшку к мужу Сероглазки?

По дороге заезжаем ко мне домой, забираем Анну и двигаем дальше.

Город, промелькнув за стеклами «жигуля», остается позади, и природа открывается во всем своем радужном блеске. Что ни говори, ранняя осень – праздник души.

Через полчаса вкатываемся в деревеньку. Останавливаюсь у неказистой, потемневшей от времени избы.

– Какой санаторий ма-аленький, – разочарованно тянет Илюшка. – У нас дача и то больше.

– Зато речка здесь просто волшебная.

– Как это? – выдыхает Илюшка.

– Чистая-пречистая. Такую, во всяком случае, мне пообещали. Купаться сейчас уже нельзя, вода холодная. Посидим на бережку, камешки побросаем. Согласен?

– Можно рыбку поудить, – солидно говорит сын. – Мы с папой Володей недавно вот таких рыбок наловили!

– Я, брат, не рыбак. У меня и удочки нет, – сокрушаюсь я.

И думаю с грустью, что повадками Илюша все больше напоминает папу Володю. Неужто наступит день, когда сын станет чужим? Представляю этого будущего Илью, самостоятельного парня, который однажды скажет: «Ты мне всего лишь биологический отец, а настоящий – Володя», и меня точно обдает ледяной водой.

Речка не обманывает моих надежд – такой красоты, что дух захватывает. Сидим с сынишкой на берегу, глядим на огромное горизонтальное зеркало, в котором текучим сгустком огня отражается закатывающееся, теряющее силу, но еще слепящее солнце. И швыряем камушки.

Потом Илюшка бегает, воинственно размахивая подобранной веткой, и вопит от избытка чувств.

В избу возвращаемся в сумерках. Анна кормит нас ужином. За окнами, в сгущающейся синеве рождаются первые звезды. Илюшка лепечет о чем-то и болтает не достающими до пола ножками в кроссовках. Мне чудится, что мы – семья: я, жена, сын. И оттого, что это не так и никогда так не будет, сердце разрывают нежность и сожаление.

* * *

На рассвете просыпаюсь от угрюмого мычания коров. Отворяю вежды, как говаривали в старину. В избе темно. За окнами, тяжело шлепая и бренча колокольчиками, движется стадо. Повернувшись ко мне спиной, спит Анна. Целую ее в затылок, затворяю вежды и вновь забываюсь сном.

В полдень гуляем по лесу. Тихо. Солнечно. Лишь колышутся верхушки сосен. Илюшка носится в поисках грибов. Когда находит, с воплями мчится к нам, хвастается. Я, признаться, в грибах не смыслю ни фига. Отличаю только мухоморы, все остальные для меня на одно лицо. А Илюшка уже дока. В три-то годика.

Володя пристрастил его к рыбалке, научил разбираться в грибах. Потом, когда пацан подрастет, возьмет с собой на охоту. А чему обучу сынишку я? Мастерству слежки? Умению анализировать факты? Чувствую, уходит он от меня. Медленно и неуклонно. Видно мне на роду написано куковать с Анной до старости.

– Можно, я тебя поцелую? – прошу Анну, тычась губами в ее щеку. – Да не гляди ты с такой укоризной. Илюшка занят поиском своих… как их там?.. синичек? Лисичек? Пойми, видеть тебя и не целовать – из разряда ненаучной фантастики…

В ту же секунду раздается трезвон моего мобильника, помещающегося в заднем кармане джинсов.

Еще перед моим походом к Плакальщице в «Олимп», Акулыч протянул мне основательную ладонь, на которой затерялась миниатюрная сим-карта: «Держи, вчера купил на свои кровные. Чистенькая, как непорочная девочка. Симочка. Серафимочка. Вставишь вместо своей долбанной серафимы. Будет у тебя отныне секретный номер, Джеймс Бонд ты наш местного разлива».

Досадливо морщась, подношу к уху телефончик, хотя ждал звонка, как манны небесной.

– Привет счастливым робинзонам, – басит мент. – Мою фазенду еще не спалили? Гляди, птаха, ежели чего не досчитаюсь, возместишь в трехкратном размере. Пивом.

– Ближе к делу, бочонок. Новости приятные?

– Кому как. Докладаю по порядку. Первое. Всю ментуру изнасиловали звонками, уж оченно тобой интересовались, бамбино. На что ответ был один: умотал в жутко срочную командировку. Ну, баловник, разворошил ты осиное гнездо… Второе. Возможно, возле твоей городской хазы ошивается киллер. Наши ребятишки его караулят, но пока без результата. Третье. Плакальщица слиняла…

– А вот это уже интересно.

– Оповестила своих, что улетает на важный симпопозиум и испарилась. Мы ей в этом сильно помогли. Как и было условлено, позвонил наш пацан и натуральным бандитским голосом пообещал бабе скорую смерть. Так что ты, барбос, из игры выведен. Плакальщица уверена, что на нее охотятся местные мафиозы и с тобой расправляться нету смысла: свою ценную шкурку спасать надобно.

– Что-то слишком уж просто получается, Акулыч, – сомневаюсь я вслух. – Плакальщица наладила практически безотказный механизм, приносящий ей недурные бабки. На это у нее дьявольского ума и хитрости хватило. Неужто без боя сдастся? Не поверю.

– Да кто ента мадама супротив «заборских»? Земляной червячок. К тому же она не голенькой умотала. Небось, прихватила с собой кой-какую мелочь, пару-тройку лимончиков баксов. Но я тебя не расхолаживаю. Обосновался – живи, пока отмашку не дам…

– Кто это? – спрашивает Анна.

– Акулыч. Говорит, Плакальщица удочки смотала. Вот это славно, чьерт побьери! Как, по-твоему, далеко она удрала?

Задаю этот вопрос словно между прочим, до сих пор не определился, как мне относиться к предсказаниям Анны.

– Скорее всего, она в городе. Или где-то рядом.

– Ага, – я принимаю эти слова к сведению, но и только. От возбуждения сильно колотится сердце, хочется валять дурака и резвиться, как ребятенку. – А сейчас вернемся к тому, на чем нас прервал архиплут Акулыч. Девушка, а девушка, можно вас поцеловать?

– Глупыш…

И тотчас ее губы сминаются моими.

* * *

В деревне теплынь бабьего лета. По утрам роса. Вечера холодноватые, неспешно тускнеющие. Ходим втроем на речку и в лес, вяло ковыряемся на крошечном огородике, смотрим телевизор, книжечки и газетки почитываем. Кормимся картошкой, свеклой, морковью, яблоками с приусадебного участка Акулыча. Остальную жратву добираем в маленьком магазинчике, в котором половину торгового ассортимента составляют вино, пиво и водка. Илюшка то гоняется за удирающими курами, то с ревом уносит ноги от злобно шипящих гусей, а мы с Анной наслаждаемся покоем и любовью.

Я уже привык к тому, что удобства во дворе, умываться приходится под рукомойником, а воду таскать из колодца. Скажу больше. Мне даже нравится свежим утречком, чуть поеживаясь, прогуляться к колодцу, отпустить ворот и слушать, как тяжко гремит разматывающаяся цепь, как с гулким всплеском шлепается ведро. Тащишь потом эмалированные емкости, полные чистейшей воды, и чувствуешь себя добытчиком, хозяином, мужиком. Приятно, что ни говори. И ждут тебя самые родные на земле человеки: жена и сын. Чего еще желать?

Только одно печалит: Анна хоть и ласкова с Илюшкой, но обращается с ним суховато-отстраненно. И он держится от нее на расстоянии, как чужой. Меня порой так и подмывает поговорить с Анной, но опасаюсь причинить ей боль. Возможно, она не хочет привязаться к моему сыну: после самоубийства дочери любовь к ребенку накрепко сплелась в ее душе со страхом потери.

Требовательный клич мобильника застает меня в не самую подходящую для взрослой трепотни минуту: я ползаю на четвереньках по покривившимся облезлым доскам избы, везя на спине хохочущего Илюшку.

– Возрадуйся, человече, – гудит мент, – Воланда порешили! Отправили прямиком в преисподнюю, где ему, дьяволенку, быть и положено.

– «Заборские»?

– Почерк другой. Похоже, известная нам особа следы заметает. На твоей улице праздник, обормот. Теперь усе по закону. Уголовное дельце заведено, ребятки землю роют. А ты пока сиди тихо, не вылазь. У Плакальщицы зуб на тебя вот такой длины, как шашка у доброго казака. Так что не рыпайся, жди новых сообщений.

– Главное, Акулыч, не только Плакальщицу засадить, но и «заборским» дать по кровавым лапам, чтоб уяснили на всю оставшуюся жизнь: шинковать бабло на смертях стариков им не удастся.

– Будем стараться, ваше корольковское превосходительство!

И Акулыч отключается.

– Пап, ты чего не едешь? – нетерпеливо понукает меня Илюшка. – Н-но, мой конек!

– Извини, друг, – оправдываюсь я. – Сивка-бурка призадумался чуток. С лошадьми такое тоже бывает. Ну, поехали!

И мчусь по кругу с удвоенной энергией.

Вечером привожу с собой легонького, улыбчивого, с дочерна загорелой продубленной кожей тракториста Кешу. Уставив стол бутылками с пивом, до хрипоты спорим о жизни. Иногда Кеша хохочет, как ребенок, и тогда во всей красе открываются его редкие прокуренные зубы.

– Гляди, Королек, какая фигня, – Кеша тычет в меня заскорузлый палец. – Расстреляли последнего русского государя, Николая Романова то есть. На этом месте, говорят, поставили Храм на Крови, а самого царя причислили к лику мучеников. Ладно. Но у Николая, если по-честному, выбора не было. И его, и всю семью не помиловали б даже в том случае, если бы он у душегубов в ногах валялся.

А известен тебе такой генерал Карбышев? Попался он в плен. Фашисты ему обещают: сражайся за нас, армию дадим, все у тебя будет, чего только ни пожелаешь. Эта сука предатель Власов на посулы-то и согласился. А генерал Карбышев избрал мученическую смерть – его на морозе водой облили. И он как бы в ледяную статую превратился. Я – человек верующий, крещеный. А он – коммунист, Бога отвергал. Но разве его деяния не святы? Я так считаю: Бог не делит людей на поклоняющихся ему и всяких там атеистов. И воздает он не по вере, а по делам. Только так будет справедливо…

Удаляется Кеша часа через два, заявив на прощание, что пиво – это так, баловство, и дома он врежет водки.

– Вы так горланили, что Илюша возбудился, – вздохнув, говорит Анна. – Теперь убаюкивай, папочка.

Точно подтверждая ее слова на кухню неудержимо врывается Илюшка и принимается скакать и вопить так, что у меня, чуточку захмелевшего, звенит в черепке. Тяжело вздохнув, сажаю сына на колени и пытаюсь утихомирить. Но Илюшка хохочет и буянит.

– Послушай, друг, – обращаюсь к его совести, – прямо ответь, чего тебе надо, чтобы угомониться?

– Расскажи сказку!

– Только не из своего сычовского прошлого, – предупреждает Анна.

– Само собой. Что бы это тебе такое доступное рассказать?.. Ага. Только учти, будешь баловаться, сразу прекращаю.

Илюшка немедля затихает, доверчиво глядя такими сияющими – моими! – глазами, что у меня обрывается сердце.

– Итак. Жила-была девочка. Росла она в деревне (такой, как эта), гусей пасла. И захотелось ей стать настоящей царицей. Корону золотую носить. На золотом троне сидеть. Ну, просто невмоготу. Стала она думать-гадать, как бы это сделать?

– На царе жениться, – подсказывает Илюшка.

– А в той стране, брат, царей и цариц народ выбирал. Такое вот чумовое государство. Пораскинула девочка мозгами – а она была о-о-очень умная – и решила так: чтобы люди избрали меня царицей, нужно заиметь много-много деньжищ…

– Подожди, ты намерен ребенку о Плакальщице рассказать? – прерывает меня Анна, выразительно подняв брови.

– Тьфу ты, и точно. Вот окаянная баба, даже в сказку пролезла. Сидит в башке, точно ржавый гвоздь… Нет, Илюшка, наша девочка была правильная и поступила как положено. Отправилась она к синему морю, закинула невод и вытащила золотую рыбку. И убедительно так попросила, чтобы сделала ее царицей. Рыбешка туда-сюда, деваться некуда: если просьбу не выполнит, то зажарят ее с маслицем на сковородке. Или уху из нее сварят. И стала девочка царицей… А теперь – спать.

Илюшка послушно слезает с моих колен и топает в комнату. Укладываю его спать и возвращаюсь на кухню.

– Дрыхнет. Только головенку на подушку положил, тотчас отрубился… Эх, жаль. Смерть Воланда развязывает нам руки. Плакальщица раскрылась, и начинается на нее королевская охота. А я торчу здесь и не могу в этой забаве поучаствовать.

– Ты хотел бы вместе со сворой загонять человека?

– Брось. Плакальщица – дикий зверь, и уничтожить ее – дело святое, за которое на том свете многие грехи простят.

– Прежде, чем вы ее найдете, она принесет немало горя.

– Ты моя прорицательница! Ничего, пускай беснуется, зверюга, скорее себя выдаст…

* * *

Наташа

Вторая половина сентября освещена ликующим и смиренным солнцем бабьего лета, напоминающим мальчика-послушника: ему положено ходить, потупив очи долу, а он потихоньку смеется и дурачится.

Воскресенье. Независимо шествую по центру города, стуча по асфальту каблучками, – и вдруг замираю с почти остановившимся сердцем: я увидела его, шествующего под ручку с фотомодельной девочкой. Что за лето! Из трех мужчин, бывших в моей жизни, встречаю второго, вернее, самого первого.

Следую за ними, точно заправский сыщик, сама не знаю, зачем. Парочка прилюдно целуется и расстается. Чуть помедлив, он поворачивается – и мы сталкиваемся носом к носу. Долю секунды он ошарашено пялится, узнавая, но тут же справляется со своим лицом и водружает на него очаровательную улыбочку.

– Сколько лет, сколько зим!

– Четырнадцать лет, милый. Уверена, ты благополучно забыл наивную девочку Нату. Сюжет для небольшого рассказа. А потому напомню. Было это в июне. Романтичная Ната случайно познакомилась с обалденным красавцем. Завязался легкий флирт, плавно перешедший в безумие (с ее стороны). И вот она уже не владеет собой, не соображает, на каком она свете, врет родителям, что переночует у подруги, и остается у него, неотразимого и мужественного. Ночь, фантастическая огромная луна в окне его холостяцкой квартиры… Ты сделал меня женщиной страстно и профессионально, за что благодарна тебе до сих пор. Я вполне серьезно. Обычно женщины вспоминают свой первый физический контакт с мужчиной с чувством стыда и омерзения, а у меня это был праздник.

Он берет меня под руку.

– И ты носишь серебряные колечки в память о той луне?

– Не воображай о себе слишком много. Я по гороскопу Рак. Ракиня. Мой небесный покровитель – прекрасная Селена. Помнишь у Бродского: «ночной фонарик нелюдимый». Когда была маленькой, бывало, заплачу в кроватке, – родители берут меня на руки и показывают луну. Тотчас умолкала.

– Прелесть моя! Несмотря на глупую ершистость и наигранный цинизм, ты осталась наивной лунной девочкой, которая шептала мне: «Нет, не надо!», и горела как в лихорадке…

– Сатир.

– Если не спешишь, давай зайдем ко мне. Почешем язычком. Вспомним время золотое, и сердцу станет так тепло.

– Ты меня клеишь, проказник? Ух, где наша не пропадала!..

Квартирка у него обихоженная – скорее жилье чистюли-хозяюшки, чем отпетого донжуана. Он расторопно накрывает на стол. Приступаем к трапезе. От вина кружится голова, а от кофе толчками бьется сердце. Он целует меня, шепчет жаркие слова. И я словно раздваиваюсь. Ожившая во мне юная Ната млеет и покоряется его рукам, а умудренная опытом тридцатичетырехлетняя женщина смотрит со стороны и понимающе усмехается.

– Почему ты не называешь меня по имени? – тяжело дыша, спрашивает он. – Забыла?

– Я буду звать тебя Корольком.

– Как? – изумляется он. – Это еще почему?

Нежно закидываю руку ему за шею.

– Королек мой!..

Утром в мой сон вторгается настойчивое пиканье будильника. Секунду-другую разнежено соображаю, где нахожусь, и выныриваю из-под одеяла. Из кухни доносится волнующий запах кофе, но наваждение закончилось. Гляжу на лысеющего мужчинку с круглым, как у майского жука, брюшком, и диву даюсь: неужели когда-то он казался мне обольстительной помесью ангела и демона? И на его вопрос: «Мы еще встретимся, Натуся?» – отвечаю небрежно: «Зачем?»

Он унижен и оскорблен, и это доставляет мне злорадное удовольствие. Так-то, миленочек. Четырнадцать лет назад ты покинул несчастную Натку. И она была в состоянии страшного отчаяния и очень близка к самоубийству. А теперь я бросаю тебя, пузанчик! Брысь!..

В своем салоне, оставшись наедине с ангелочком, шепчу ему:

– Сегодня у меня праздник, малыш!

Он искоса поглядывает на меня, склонив кудрявую головку в веночке из роз, и его пухлые губки изгибает понимающая улыбка…

Но дома ощущение победы улетучивается. Выйдя перед сном на балкон, гляжу во двор. Круг луны налит сияющей желтизной. Вокруг него светится дымка. Прошу: «Пожалуйста, научи глупую Натку, чтобы она стала такой же ледяной и неприступной, освободи от глупых страстей и страданий». Но луна холодно и насмешливо смотрит на меня из темной синевы.

* * *

Автор

Четыре дня Королек наслаждался деревенской идиллией. На пятый день виртуозно раскрашенный осенью простор начал его утомлять. На шестой, как магнитом, потянуло в город. Это желание становилось все невыносимее.

Спасает его звонок, электропилой взрезавший утренний сон. Продирая глаза, Королек нашаривает лежащий на сложенных джинсах мобильник.

– Ну как, человече, отметил веселый капут Воланда? – гудит Акулыч.

– Само собой.

– Сколько выдул?

– Штук пять.

– Мало. Ну да хрен с тобой, птаха певчая, прощаю. Тем более что нынче тебе предоставляется возможность исправить свой архигнусный проступок и оприходовать в тройном размере.

– Погоди… Неужто?..

– Вот именно. Пымали киллера, а уж он раскололся и сдал саму. Взяли тепленькую. Вместе с помощничком. Только боюсь, не сядет она, сердешная.

– А что так?

– Крыша протекает. Такое баба несет… Ей, вишь ли, во сне императрица на черепушку корону надела. С брюликами. Дескать, носи, будущая царица всея Руси. Вроде как она без пяти минут президент державы, а потом и всего нашего земного шарика. В общем, Наполеон в юбке и колготках. Так что по моему разумению светит ей дурдом. Вертайся, милок. Небось соскучился по ментовскому ремеслу.

Королек отключает мобильник. Сердце его раскачивают радость и едкое сожаление. Все-таки Плакальщица ушла от него – скрылась туда, где нет ни закона, ни тюрьмы, только распаляющие воображение феерические картины невиданного могущества и славы.

– Кто звонил? – тревожно спрашивает проснувшаяся Анна.

– Акулыч… Спи.

Анна покорно смыкает веки. Королек осторожно прикасается губами к ее губам, одевается, выходит в сени, потом, звякнув щеколдой, на улицу.

Утро. Тишина. Где-то тявкает собака. Вдалеке тарахтит мотор. «Как это просто и естественно, – думает Королек, – честная достойная жизнь на природе, зачем человек рвется в громадные города, в скопище тел и желаний, суету и порок? Вот и Плакальщица кинулась в город в погоне за призрачной мечтой. Впрочем, – усмехнувшись, возражает он себе, – не мне об этом рассуждать, я сам – цветок на асфальте и ни за какие коврижки не променяю бензиновый смог на сельский кислород».

Он полной грудью вдыхает вкуснейший, настоянный на осенней листве воздух и, скрипнув дверью, возвращается в избу.

– … По-моему, самые чудовищные злодеи – те, кто убивает по расчету, руководствуясь холодным разумом. Целесообразностью. Возьми, к примеру, Клавдия. Он прикончил брата-короля только потому, что сам хотел править страной. А когда понял, что племяш догадывается о его преступлении, решил убрать с дороги и его. Ни к брату, ни к принцу Гамлету у него и ненависти-то не было.

Плакальщица – из той же породы. Старики наверняка не вызывали у нее негативных эмоций. Но у них были квартиры, то есть бабло, так необходимое для ее карьеры, и она спокойнехонько пошла по трупам…

Королек и Анна стоят на крыльце. Выглянув из-за леса, брызжет светом утреннее солнце. Мимо, отчаянно тарахтя, переваливаясь и пыля, проезжает синий трактор, ведомый пьяницей и философом Кешей.

– Все, шабаш. Отдохнули, пора и честь знать. Ох, до чего ж я соскучился по цивилизации! Так хочется снова увидеть любимую женщину в туфельках на каблучках!

– В кроссовках я тебя не вдохновляю?

– Ты окрыляешь меня в любом виде. Даже в голом, – коротко хохотнув, Королек прижимает Анну к себе. – А ведь, помнится, ты предсказывала, что Плакальщица совершит еще немало ужасных злодеяний. Ошибочка вышла, госпожа прорицательница.

– И все-таки мне тревожно. Сама не могу понять, отчего. Давай отложим отъезд.

– Но Плакальщицу повязали, а заодно ее помощника и киллера. Кто нам сейчас страшен?

– Не знаю. Но моя душа неспокойна.

– Доверяю твоей интуиции, хотя ума не приложу, как потом отбрешусь у начальства. Но завтра отбываем непременно. Дальше отлынивать от работы не имею права. Так что потихоньку собирайся домой, радость моя…

* * *

Сначала под колесами «жигуля», покачивая и то и дело встряхивая трех сидящих в машине людей, проносится проселочная дорога, вся в колдобинах и колеях; потом – ровный асфальт автострады; и вот уже маячат на горизонте коробчатые городские окраины, угрюмые и унылые.

Машина въезжает в город.

– Твоя тревога прошла? – интересуется у Анны Королек.

– Только усиливается.

Королек ловит в зеркальце лица подруги и сынишки, подрагивающие в полутьме кабины, и с горечью думает о том, что и сейчас Анна не проявляет к малышу теплых чувств. Могла бы обнять хоть напоследок.

Город обступает машину, и неясно, то ли она несется вглубь него, то ли он втягивает ее в себя, проглатывая, как пылинку.

– Илюшка, хочешь у нас переночевать? – глядя в зеркальце, предлагает Королек. – Завтра отвезу тебя с садик.

– Хочу, – звонко отвечает Илюша. Возможно, ему не терпится домой, к маме, но если папа Королек сказал, он не перечит.

После избы родная блочная высотка кажется Анне и Корольку милой и уютной. Даже заплеванный подъезд с покореженными почтовыми ящиками, даже оскверненный лифт вызывают умиление. Они дома.

Оказавшись в незнакомой квартире, Илюша сначала стесняется, робеет, а затем принимается обживать ее с таким гиканьем и грохотом, что Королек только крякает. Анна стискивает зубы, но не рискует обуздать буяна, чтобы не огорчить Королька.

На ее счастье мальчик, утомившись от беготни и разрушений, внезапно засыпает в кресле, свернувшись клубочком. Взрослые осторожно раздевают его, укладывают мягкое разомлевшее тельце на диван – у Илюши только едва трепещут сомкнутые реснички, – выключают свет и на цыпочках удаляются в спальню. И опять у Королька возникает острое, сладкое ощущение семьи: он, жена и сынишка.

Утром Королек собирает сына в детсад, и Анна испытывает несказанное облегчение. За годы одиночества и существования вдвоем она уже привыкла к покою. Илюша утомляет ее. Когда за мужчиной и ребенком захлопывается дверь, она ложится на диван и устало закрывает глаза.

Спустившись во двор, Королек и Илюша деловито садятся в «жигуль». Королек включает зажигание, но с места машину не трогает, раздосадовано чертыхается.

– Извини, Илюшка, твой папа Королек, растяпа, сотовый дома оставил. Я сейчас. Ты тут ничего не трогай, ладно?

– Мамочка мне всегда говорит, что перед выходом надо проверять вещи, – наставительно, как взрослый, заявляет Илюша. – А то можно забыть.

– Мамочка всегда права. Погоди, я скоро.

Королек вылезает из «жигуля», но не успевает сделать и пяти шагов, как чудовищная волна жара и боли обрушивается на него сзади, сбивает с ног и разом отключает сознание…

Вздрогнув от взрыва, заставившего задребезжать оконные стекла, Анна подбегает к окну и видит возносящиеся к безоблачному небу клубы черного дыма.

На вялых бесплотных ногах, надеясь на чудо, она выбирается на балкон. Ее обдает утренним холодком и томительным запахом бензина и гари. Внизу, едва различимый за желтовато-бурыми листьями березы, горит «жигуль», и недалеко от ступенек подъезда лежит Королек. На правом боку, как привык спать…

* * *

Наташа

Удобно устроившись в просторном кресле возле распахнутой балконной двери, читаю Федерико Гарсиа Лорку. Гитары, цыгане, кинжалы и кровавые раны, раскрывающиеся алыми розами. Надо признать, мир, который создали на этой земле мужчины, странен и жесток, наполнен яростью и насилием. И мы, женщины, вынуждены играть по их правилам.

Но едва погружаюсь в сомнамбулический «Романс о луне, луне»: «Луна в жасминовой шали явилась в кузню к цыганам. И смотрит, смотрит ребенок, и смутен взгляд мальчугана…», как трещит телефон. С трудом выныриваю из магического омута на печальной строке: «за ручку в темное небо луна уводит ребенка».

– Привет, подруга, – тарахтит Нинка. – У меня такое событие, даже слов не подберу…

– Ну?

– Я беременна!

– Господи, от кого?

– Она еще спрашивает! От Воланда вестимо. Вот ведь, зараза, сделал мне дитенка и помер. Да еще не своей смертью-то, пристрелили, как зайца. Ну не скотина ли? Но ты только представь. Мне врачи в один голос долдонили, что бесплодна, а оказывается, это у моего Владьки-балбеса живчики как следует не бегали. Ну и что теперь делать? Подскажи. Избавляться мне от сатаненка или рожать?

– Ох, Нинка, я больше тебя нуждаюсь в советах. Но, если спрашиваешь, выскажу свое скромное мнение. По-моему, надо оставить. Господь дал тебе такой шанс! Второго может не быть: возраст твой не девичий.

– Спасибо, Натка! Да я уж, честно признаться, и сама решила: рожаю! И будь что будет. Вчера по дороге заскочила в магазин детской одежды. Гляжу: распашонки, колготочки, пинетки. Так размякла, чуть не разревелась, право слово. Окрылила ты меня, подруга. Крестной мамой будешь?

– Да ты роди сначала.

– За мной не заржавеет! – восторженно обещает Нинка и отключается.

После обеда выбираюсь на улицу. До конца сентября осталось всего-то четыре дня. Потом пара недель октября – в последние годы первая половина октября сухая и даже довольно теплая, – и начнутся холода, дожди, слякоть, грязь, а там и мокрый снег. Но у меня еще есть в загашнике несколько дней, напоенных солнцем бабьего лета.

Королька я проведываю впервые. Захожу в больничную палату и тотчас вижу его, лежащего лицом к двери. Рядом с ним сидят двое: Анна и сдобный мужичок, откликающийся, как выясняется чуть позже, на прозвище Сверчок.

Чего греха таить, я – особа мечтательная и ожидала увидеть замотанную окровавленными бинтами голову доблестного Королька. Ничего подобного. Он почти такой же, как обычно, только осунулся, и – даже не сразу замечаю – поседели виски. Аккуратно, как у благородного героя фильма, точно ему для пущего эффекта отбелили и без того светлые волосы. Прежде бы я немножко поиронизировала над такой невсамделишной киношной сединой, а теперь – точно бритвой по сердцу.

Анна положила свою ладонь на большую вялую и бледную кисть правой руки Королька, демонстрируя всем и каждому, что навсегда приватизировала сожителя и никому не отдаст. Сверчок вещает о высоких материях:

– По мнению одних, третьей мировой войны нет и быть не может, другие считают, что она уже идет – террористы объявили ее всему цивилизованному человечеству. Я лично не согласен ни с теми, ни с другими. На наших глазах разворачивается мировая экономическая война Запада и Востока. На первый взгляд, кажется, что это битва всех против всех: крупные фирмы безжалостно конкурируют не только с компаниями из других государств, но и сражаются не на живот, а на смерть внутри своей страны. И все-таки я убежден: в этой войне победитель будет…

– Кто же? – голос Королька невыразительный, слабый, точно он говорит через силу.

– Восток, – важно изрекает Сверчок. – Уверен, нам еще предстоит стать свидетелями смены мирового лидера…

Он продолжает лопотать. Потускневшие глаза опера безотрывно глядят на меня.

– Ты была на похоронах?.. Впрочем… – глухо обрывает себя Королек, – потом расскажешь.

– Я тебе фруктов принесла.

Прислоняю принесенный пакет к тумбочке.

Перебросившись несколькими фразами, умолкаем. Сверчок продолжает нести свою околесицу.

Прощаюсь. Анна провожает меня. Больничный двор залит сентябрьским солнцем. В его беспощадном свете Анна выглядит на все пятьдесят.

– Вчера он сказал, что у него в сердце точно камешек с острыми краями, который то и дело поворачивается и колет, – Анна не поясняет, кто он, ясно и так. – Теперь всю оставшуюся жизнь будет считать себя виновным в смерти сына.

Совершенно не желая того, вспоминаю похороны Илюши – на них меня уговорила пойти Анна, упрашивала чуть не на коленях. Ей, видишь ли, было неловко самой присутствовать на погребении, что вполне понятно, а Королек непременно хотел знать, как предадут земле его сына.

Вспоминаю истаявшую зареванную Сероглазку, голосящую с уродливо распяленным ртом. Вспоминаю дрожащие губы ее мужа Володи. И закрытый гроб с телом Илюши, точнее, с тем, что от него осталось…

– … Он поклялся найти убийцу Илюши, – доносится до моего сознания голос Анны. – Этот киллер знал, что Плакальщица арестована, имел полное право не выполнять заказ, и все-таки… Ему нет прощения… Если бы можно было предвидеть, что Плакальщица наймет двух убийц: одного для Воланда, а другого – для Королька!..

По ее лицу текут слезы.

– Королек изводит себя из-за того, что сразу же не отвез Илюшу домой к матери. Погляди, как странно и страшно сошлось: Илюша погиб, а Королек жив… Ната! Он уйдет от меня! Он не простит ни себе, ни мне смерти сына!

Впервые вижу ее плачущей. Пропали, точно и не было, и аристократизм, и горделивая осанка. От Юдифи не осталось ровным счетом ничего. И мне не жаль ее ничуть. «Вот теперь ты настоящая. Обыкновенная баба, боящаяся потерять своего мужика».

– Брось, Анна. Все будет в порядке. Куда он денется? Он же любит тебя безумно. Я еще не встречала такой любви, только в дамских романах.

Говорю и удивляюсь сама себе: вроде бы я не стерва и стервой никогда не была, но в моих словах звучит такая язвительность, и губы складываются в такую тонкую ядовитую усмешечку, что позавидует самая уксусная старая дева.

Анна глядит на меня так, словно ее ударили. А я наконец-то испытываю долгожданное освобождение. Все, баста! Хватит изображать утешительницу и наперсницу, довольно жить чужими жизнями! У меня есть единственная – своя!

– Пока. – Поворачиваюсь, ухожу.

Бабье лето обнимает меня. Пронизанные солнцем листья сияют золотом, рубином и янтарем, словно стеклышки витража. Не вытерпев, оборачиваюсь. Анна смотрит мне вслед. Усмехнувшись, независимо шагаю дальше, и стук моих каблучков растет в торжествующем крещендо. Бабье лето, золотое бабье лето! – ликующе звенит во мне, и печаль, надежда, любовь разрывают сердце на части. Мертвые ржавые листья стелются под ноги. Без сожаления ступаю по ним.

«Прощай, Анна. И ты прощай, Королек, любимый мой! Я любила тебя, не признаваясь в этом самой себе. Прощайте оба. Вы уже наполовину умерли во мне, стали прошлым, а будущее, сулящее счастье и удачу, – впереди!..»

В этот день покупаю в своем салоне ангелочка. Придя домой, осторожно протираю влажной тряпочкой, ставлю на телевизор и прошу: «Пожалуйста, будь моим ангелом-хранителем. Как бы ни сложилась моя судьба, я никогда не расстанусь с тобой, маленький».

В ответ, искоса глядя на меня, он улыбается простодушно и плутовато, и его крылышки вспыхивают золотом.

Content

Александр Аде
Время сыча. Лето любви и смерти

Наташа

Автор

Наташа

Автор

Наташа

Автор

Королек

Автор

Наташа

Автор

Наташа

Автор

Королек

Автор

Королек

Автор

Наташа

Автор

Королек

Наташа

Автор

Наташа