Александр Аде

Время сыча. Прощальная весна

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© А. Аде, 2015

© ООО «Написано пером», 2015

Королек

В прошлом году в нашем городке погибла девчонка по имени Вероника (или попросту Ника). Поздним вечером, как раз в день последнего школьного звонка упала с верхнего этажа шестнадцатиэтажной высотки и, естественно, отдала Богу душу, какие тут еще могли быть варианты. Произвели следствие, в ходе которого выяснилось, что никто девчонку не убивал, сама свела счеты с жизнью.

В сущности, таких ник на Руси умирает великое множество – ежечасно, ежедневно и ежегодно. Причины самые разные. Кто-то кончает с собой, кого-то сбивает машина. Иных грохают в пьяной драке… и прочее, и прочее. Одно слово – подростки. Тинейджеры. Неустойчивая психика, немотивированные поступки. Попросту говоря, полное отсутствие царя в башке.

Ну, и причем здесь я?..

17 марта 2010 года, около восьми вечера выбираемся с Анной в магазин. За продуктами. Чинно, под ручку. Несу себя осторожно, как беременный. Но и это уже достижение, ребята. Потому что три года назад я валялся на койке в районной больничке, очень похоже изображая труп, а потом с величайшим трудом волочил себя при помощи костылей.

Теперь уверенно гуляю с тросточкой, как британский джентльмен. Анна говорит, что выгляжу респектабельно. И я ей верю.

Эта тросточка – символ моего выздоровления.

Вообще-то я хотел приобрести рядовую ортопедическую клюку. Лучше всего из железяки. Дешево и надежно. Но Анна решительно воспротивилась:

– Ты заслуживаешь чего-то более элегантного.

– Ноу проблем. Заказываем шикарную трость с набалдашником в виде головы черного пуделя. Как у Воланда. Стану носить серый берет. Заломлю его, как десантник. Правый глаз выкрашу в черный цвет – левый у меня и так зеленый, на зубы надену коронки. Слева платиновые, справа – золотые.

– Какой еще Воланд, – непочтительно усмехнулась Анна. – Королек, ты законопослушный обыватель, не тебе изображать сатану.

Она долго, придирчиво выбирала, не пожалела денег, которых у нас кот наплакал, но в результате я обзавелся вишнево-коричневой тростью, немного напоминающей изящный плотничий молоток с сильно вытянутой ручкой.

Можете смеяться, этой тросточкой я горжусь!

Торговый центр от нашего дома недалеко, метров двести, – здоровенный металлический сарай, выкрашенный в зеленое и белое. Народу в нем не ахти сколько, и мы преспокойно гуляем среди забитых товарами стеллажей. Анна выбирает съестное, я тихонько качу тележку и не вмешиваюсь. Только беру пиво и сосиски к нему – ничего не поделаешь, грешен.

Тут-то и раздается трезвон моей мобилы, и незнакомая женщина просит меня расследовать обстоятельства смерти ее дочери Ники. Оказывается, кто-то посоветовал ей обратиться к человечку по прозвищу Королек, дескать, он непременно поможет. И даже отыскал мой телефон.

Видит Бог, отнекиваюсь я долго и решительно, терпеливо объясняю ей, что в настоящее время почти инвалид. Но она вцепляется в меня и не отстает, время от времени повторяя, как мантру: «Не отказывайтесь, пожалуйста! На вас последняя наша надежда!..» И в ее голосе звенит истеричное отчаяние.

Наконец, она пускает слезу.

И я соглашаюсь, костеря самыми последними словами свою мягкотелую уступчивость.

Бредем с Анной домой. Анна тащит два пакета, набитых продуктами. В моей левой руке пакет (правая занята тростью), на спине тяжелый от жратвы ранец.

Над нами в сероватом небе самые разнообразные тучи, точно какой-то исполинский художник постарался изобразить их на любой вкус: большие и поменьше, плоские и объемные, белые и темно-синие с беловатым подбоем. Одни висят мешками, другие клубятся. А солнце сияет в подернутой легким туманцем холодной выси.

На земле мешанина снега (белого, серого и черного), коричнево-черной жижи и воды.

Огромная «тойота», проезжая, обдает меня фонтаном грязи.

«Так тебе и надо, – злорадно обращаюсь к себе. – Тряпка. Отказывать не умеешь. Вот и получай сполна, заслужил…»

* * *

Никогда еще заказчики не приходили ко мне домой. Сегодня – первый и, надеюсь, последний такой случай.

Родители покончившей с собой девчушки явились ровно в восемь часов вечера, минута в минуту. Как будто терпеливо ждали за дверью и позвонили только тогда, когда в квартире раздался нежный бой миниатюрных курантов. Эти часы – двадцатисантиметровая копия Спасской башни – так трогательно похожи на громадный каменный оригинал, что месяц назад я уговорил Анну купить их. Они стоят возле моего монитора.

… И вот мы втроем – родители Ники и бывший сыч Королек – сидим на кухне, пьем чай. Чужие люди, которых на какое-то время объединила гибель шестнадцатилетней барышни и желание найти душегуба, – если, конечно, он существует в природе.

Язык не поворачивается назвать моих сегодняшних гостей заказчиками. Какие заказчики – просто несчастные люди. Муж и жена. Обоим – на вид – лет пятьдесят с лишком. Ника была их единственным ребенком. И можно только представить, каким долгожданным был этот ребенок – если учесть, что мать родила дочку в возрасте около сорока. И Никой, богиней победы, они назвали девочку именно потому, что это крохотное существо было для них наградой в тяжелой борьбе с судьбой, началом новой жизни.

– Я несколько раз лежала на сохранении, – тихонько всхлипывая, утирая глаза платочком, говорит женщина. – Никак родить не могла. А потом – как-то вдруг – получилось. Точно Бог прикоснулся ко мне. Последние месяцы мы дохнуть боялись. Муж приходил к больничному корпусу каждый день, стоял под окнами…

Она плачет. Муж осторожно поглаживает ее руку и молчит, отрешенно глядя в сторону, будто это его не касается. Но я понимаю, как ему тоскливо.

Женщина продолжает говорить. Я не перебиваю, хотя ее воспоминания к делу никак не относятся. Пускай выговорится. Только киваю, а сам думаю: «Родить-то ты родила, что ж потом дочку уберечь не сумела?»

А когда между ее горькими сетованиями возникает пауза, спрашиваю:

– Почему вы решили, что Ника не покончила жизнь самоубийством? Что ее убили?

– Так подсказывает мне материнское сердце, – просто отвечает она.

По-моему, это выражение – самое глупое, банальное и слащавое из всех, которые когда-либо сочинило человечество. Но я верю сидящей передо мной худощавой женщине с постным лицом, покрасневшим породистым носом и слезящимися глазами. Впрочем, мне иного не остается, иначе расследование окажется бесполезным.

– Как я понимаю, никаких других доказательств преступления у вас нет?

– Когда мне… нам, – женщина оглядывается на мужа, – показали вещи Ники, которые были при ней, среди них не оказалось сотового телефона. Это явно указывает на то, что кто-то (скорее всего, убийца) вытащил ее телефон, разве не так?

– Ну, отсутствие мобильника еще ничего не доказывает, – возражаю я. – Нету его – ну и что? Где-то посеяла. Или свистнули уже после смерти.

– Она не оставила предсмертной записки.

– Такие цидулки пишут в детективах. А в жизни бывает всякое. Учтите, самоубийство часто совершается в состоянии помрачения, спонтанно. Тут не до записочек.

– Когда Нику обнаружили, она лежала на спине, – несмело прибавляет муж и деликатно кашляет. – Вы же понимаете, что…

Он не договаривает.

– И это мало что значит, – пожав плечами, говорю я, чтобы не внушить напрасной надежды.

А сам думаю: «Какая-никакая, а зацепочка. За неимением другой…»

* * *

Поговорив вечером в субботу с Никиными родителями, в понедельник приступаю к действию – неторопливо и без суеты.

Первым делом звякаю Акулычу. Он, хохотнув, принимается басить: «Да ты у нас опять бравым сычом заделался, птаха. С почином тебя, охламон! А насчет ентой девахи не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие. Как разузнаю, так сразу телефонирую. Будете премного довольны…»

И точно, вечером звонит.

– За тухловатое дельце ты взялся, оглоед. Твоя самоубивица – барышня героическая. Я это к тому, что при ней пакетик с герычем обнаружили. Вроде бы не ширялась – следов от уколов не обнаружено. Вроде и не курила. Стало быть, нюхала. Втянула в носишку герыча – опа! – потянуло на подвиги. Ну и сиганула с верхотуры.

– Но послушай, Акулыч. Девочка лежала на спине. Следовательно, она и летела спиной вниз. Разве это не свидетельствует о том, что ее столкнули?

– В жизни всякое бывает, – не уступает Акулыч. – Порой и спинкой вниз летают… О, стишок сказал! Не, пора мне в стихотворцы податься… Кстати, еще вариантик имеется: она, могет быть, ничком на земле валялась, носом в асфальт. А ктой-то ранним утречком, часиков этак в шесть, проходил мимо, глядит, девка возле подъезда лежит, бухая, не иначе. Перевернул на спину – а она – жмурик. Он трупешник по-быстрому обшмонал, мобилу вытащил, да и был таков.

– Признайся честно, Акулыч, что вам принять версию убийства неохота, слишком много возни.

– Королек, милай. Не пытайся казаться тупее, чем ты есть на самом деле. Ежели мы станем колупаться в смерти кажного местного наркоши – сам он себя кончил или ктой-то помог, то сдохнем на боевом посту. Времени у нас на всех нету…

Принимаю к сведению сетования Акулыча и засыпаю в размышлениях и грусти.

* * *

Мне часто снится, что я куда-то еду в троллейбусе, автобусе или вагоне пригородной электрички. Сегодняшней ночью это был трамвай. Он чуточку покачивался и беззвучно громыхал. Народу было совсем немного. За окном раскручивался бесконечный феерический город, озаренный разноцветными огнями витрин, вывесок и реклам. И еще почему-то – прожекторами, такими огромными, что от них слепило глаза.

Я вышел на главной площади.

Мэрия не была освещена и высилась угрюмой угольно-черной громадой. На площади, которая тоже потонула в темноте, чернел привычный памятник вождю пролетарской революции. Точнее постамент был тот же самый, но на нем с протянутой рукой стоял совсем другой человек. Причем я точно знал его, но не мог вспомнить, кто такой. А он то вырастал до беззвездного неба, то становился размером с коробку из-под обуви, поставленную стоймя.

Потом он внезапно покачнулся и рухнул, перегородив площадь, я едва успел отскочить…

Немудрено, что открываю глаза с довольно мерзким ощущением.

Анна спит, повернувшись лицом к стене. Осторожно, чтобы ненароком не разбудить, прикасаюсь губами к ее затылку. И моя смятенная душа сразу успокаивается.

Ложусь на спину, гляжу в полутьму, в которой тускловато поблескивает зеркало шкафа, и думаю о разном. Впрочем, мыслей нет никаких, так, что-то туманное, неуловимое. Скользит тихонько в башке, как рыба в хрустальной воде – или тень от рыбы. То радостное, то печальное. Я не прерываю. Пускай скользит.

Анна просыпается. Мы целуемся, нежно и добропорядочно.

В последнее время все чаще ловлю себя на том, что воспринимаю Анну как друга. Как старого проверенного товарища, который никогда не предаст и не продаст. Наверное, страсть ушла. А любовь осталась. Тихая благодарная любовь немолодых супругов. Я боюсь потерять Анну. Ничего так не боюсь, как этого. Все равно, что потерять себя. В идеале мы доживем до старости и умрем в один день, Королек и его Анна, добрые друзья.

– Тебе снилось что-то неприятное? – спрашивает она, как всегда попадая в точку.

Интересно, это что, экстрасенсорика, или мы уже так срослись душами, и Анна запросто читает мои мысли?

Пересказываю свой сон.

– Как, по-твоему, что он означает?

– Я не верю в вещие сны, – уклончиво отвечает Анна. – Это всего лишь радужный туман, за которым нет ничего. Пустота.

Она прикасается к моему лбу, потом ласково гладит щеку, а я целую ее пальцы.

– Ну что, – допытывается она, – прогнала нехороший сон?

– Напрочь забыл, – говорю я. – Полная амнезия.

– Хитрушка, – улыбается она.

Пора вставать, начинать новый рабочий день. А как не хочется, господи! Понежиться бы еще, пользуясь статусом инвалида.

Хромая, бреду завтракать.

В начале десятого (к этому времени Анны в квартире уже нет, убежала в свою архитектурную мастерскую) раздается первый звонок.

И начинается обычная карусель.

Я телефонный диспетчер и все будние дни добросовестно тружусь на солидную строительную фирму «Метрополис». Занятие не пыльное, как раз дл колченогого калеки. Продаю цемент, шпаклевку, штукатурку, линолеум, клей, плитку, краски, раковины, унитазы и прочую дребедень. Получив заказ, передаю фирме. Платят копейки, но это все же лучше, чем ничего. Будучи не по годам любознательным, я залез в интернет и приобрел кое-какие познания в строительном деле, что порой помогает при общении с заказчиками.

В начале седьмого вечера скоренько перекусываю, бреюсь, напяливаю уличную одежонку, неторопливо вытаскиваюсь во двор и осторожно бреду к трамвайной остановке.

На встречу с бой-френдом погибшей Ники.

Синий меркнущий вечер. Центральный проспект города. Над головой – трагическое небо в темно-синих громадных тучах, между которыми светится бледная голубизна. Только что отсеялся мокрый снег, и проносящиеся фары отражаются в асфальте размытыми полосками золота и серебра.

Пацан дожидается меня в маленьком невзрачном скверике, окруженном голыми кустами. Сидит на скамейке, тощий, с маленькой головенкой, зябко сунув руки в карманы и вытянув длинные ноги в кроссовках. Скверик озарен зыбким желтоватым светом фонарей.

Присаживаюсь рядышком.

Парень не поворачивается ко мне, смотрит прямо перед собой на фонтан – гигантский железный цветок, вырастающий из круглого пустого бассейна.

Я еще подростком ненавидел это мерзкое сооружение. Тогда оно было пламенно-красным, и каждый лепесток украшал герб страны советов. Потом фонтан стыдливо перекрасили в ультрамариновый цвет, но гербы оставили. Летом, когда это убожество с шумом извергает струи воды, оно не вызывает отвращения, даже наоборот, пробуждает ностальгические воспоминания. Но сейчас угрюмая железяка кажется мне чудовищным матюгальником, который беззвучно орет, задрав к небу пасть: «Я – провинциальный урод!»

– Расскажи мне о Нике, – прошу негромко, покосившись на парня.

– А чего рассказывать-то? – говорит он грубо и неохотно.

– Ты где с ней познакомился?

– Так мы из одного двора, – он усмехается, кривя пухлые детские губы и неотрывно пялясь в пространство.

– С пеленок дружили?

– Не. Я спервоначалу ее вроде как не замечал, – он немного оживляется, даже соизволяет мазнуть по мне мгновенным взглядом. – Мальцом еще был, вообще девками не интересовался.

– А когда заметил? – слегка улыбаюсь я.

– В позапрошлом августе… или в сентябре… А, точно в августе. Вроде как случайно вышло. Стали разговаривать. Потом целоваться…

– А потом и спать вместе, – подсказываю я.

– Ну, – подтверждает он, осклабившись. – Сейчас это просто.

– Ника говорила о том, что боится кого-то? Что кто-то ее преследует?

– Так, впрямую – нет. Но вообще-то намекала. Я сказал об этом следаку, но он не поверил, козел.

– А ты считаешь, что ее убили?

– Само собой.

– Может, объяснишь, откуда у тебя такая уверенность?

– Оттуда. Уверен, и все.

До этого момента я обращался к парню безлично, по-другому вроде бы и не требовалось. Но теперь настает ответственная минута, и надлежит назвать его по имени. А кличут хлопчика Гогой, следовательно, по паспорту он или Юрий, или Григорий, или Георгий.

– Послушай, Гога, – говорю я мягко. – Мне известно, что ты колешься.

Он поворачивает ко мне прыщавую мордочку, такую стандартную, что, кажется, и запомнить ее невозможно. И внезапно с ним происходит чудесное превращение. Гога разом перестает походить на инфантильного недоросля и превращается в мужика, хоть и слегка недоделанного. Но такого, с которым лучше не связываться.

– А откуда у тебя эта информация? – его чуть гнусавый голос становится шероховатым и жестким, как затвердевший бетон.

– Узнал от ментов. Но речь не о тебе, Гога. Я пытаюсь разобраться, как и почему умерла Ника. Пожалуйста, ответь: к тому времени, когда Ника начала встречаться с тобой, она уже нюхала героин?

– Ну, – неохотно выдавливает он из себя.

– А откуда она брала бабло? Не родители же ей давали?

– Не в курсе, – признается парень. И добавляет: – Честно, не в курсе.

– А когда ты с Никой стал… дружить, кто платил за ее дозы?

– Я, кто же еще. Я что – не мужик?

– И у тебя хватало на это денег?

– Выкручивался, – усмехается он.

– Всегда?

– Как когда.

– А наркота у Ники была всегда, как только она пожелает, верно?

– Ну.

– Ты не спрашивал, откуда она берет деньги на порошок, за который ты не платил?

– Не. Когда я был при башлях, отстегивал, сколько просила. А когда не было башлей… Фиг ее знает. Сама, похоже, доставала. Откуда – это меня не колыхало.

– Как же так получается, Гога, – раздумываю я вслух. – Родители Нику вроде бы обожали – во всяком случае, так они мне сообщили. А не заметили, что она наркоманка. Ты не находишь это странным?

Он лезет в карман куртки, вытаскивает пачку сигарет, предлагает мне.

– Бросил, – говорю я и пожимаю плечами, точно извиняюсь.

– А я и курю, и пью, и ширяюсь. Полный набор… – усмехнувшись, Гога закуривает. – А насчет Никиных предков… Не уследили они. Бывает. Глаза у них замылились. Ника говорила, что любят они не ее, а своего ненаглядного ребеночка.

– Как это? – искренно изумляюсь я.

– Сам не слишком понял… Ну, вроде как любят они не конкретно Нику, а какую-то свою хорошую дочку. Абстрактную, – щеголяет парень словцом. – А реальную Нику не замечают… Тут запутаться можно, психология.

После такого запредельного напряжения мозга Гога снова затягивается, и сжатая внутри него пружина понемногу распрямляется. И я чувствую, что становлюсь для него если не приятелем, то приятным собеседником. Вокруг темно, холодно, сыро, а мы с ним словно бы в прозрачном коконе, в котором тепло и славно.

Спрашиваю негромко:

– Раз уж пошел у нас такой откровенный мужской разговор. Признайся, ты у нее был первым?

Он остается на месте, но как будто отодвигается от меня, резко, рывком, разрывая тонкие стенки кокона.

– Нике плохо уже не будет, – грубовато, по-товарищески говорю я. – А мне нужно знать. Поверь, Гога, это умрет вместе со мной.

– Сейчас целки только новорожденные, – он тоскливо усмехается…

* * *

Автор

Двенадцатый час ночи. Во дворе вовсю хозяйничает темнота, лишь кое-где в черных прямоугольниках девятиэтажек горят окошки и скупо освещены подъезды.

Гога, Пашка и еще трое парней – один из них сторожит припаркованные машины – сидят на лавочках возле песочницы, сосут пиво, смачно матерятся и гогочут во все горло. Во дворе лужи и нерастаявший почернелый снег. Под ногами пацанов хлюпает грязное месиво, а им хорошо и спокойно – всем, за исключением Гоги.

– Ты чего сегодня такой молчаливый? – Пашка с приятельским смешком тычет его кулаком в бок.

Пашка малорослый, широкий и крепкий, алкоголь его не берет, точно он пьет воду. Он недавно приехал в город из близлежащего поселка, устроился грузчиком в магазин электроники и снимает комнату в одном из этих домов.

– А хрен его знает, – отделывается гнусавой скороговоркой Гога.

Три с лишним часа прошло после его разговора с Корольком на скамье в пустынном сквере, но непонятная тоска все еще ворочается в нем, беспокоя и мучая. Поразмыслив, Гога понимает причину этой тоски: он позабыл сказать сычу что-то крайне важное, а вот что – не помнит, хоть убей. Но вспомнить надо обязательно…

Он внезапно встает.

– Я счас. Пузырь мой постереги.

– Мочевой, что ли? – закатывается от хохота Пашка.

Парни вторят ему, как громыхающее эхо.

Гога удаляется метров на пятьдесят и скрывается за одиноким гаражом. Эту нелепую металлическую коробку, рудимент советского прошлого, никак не могут снести: хозяин гаража – ветеран великой войны – и его дети и внуки отбивают все попытки районной власти убрать безобразящую двор жестянку. Гараж испещрен нецензурными словами и граффити, невидимыми сейчас во мраке.

Зыркая глазами, точно опасаясь кого-то, Гога звонит по мобильнику.

– Я тут кое-что вспомнил. Может, пригодится. Ника стихи писала.

– Стихи? – удивляется телефончик голосом Королька.

– Да. Она мне даже два прочитала. Я, честно сказать, ни фига не понял. Заумные. Все извилины мне переплели.

– У тебя этих стихов нет?

– Не-а.

– Ладно. Спасибо, что позвонил.

– Не за что. Ты найди этого гада, который Нику порешил. И отдай мне. Ладно? А уж я с ним разберусь.

Помочившись на гараж, Гога возвращается к дружкам. На душе у него полегчало.

– Нормально отлил? – интересуется Пашка.

– В самый раз.

Усевшись на лавочку, Гога ненасытно припадает к горлышку бутылки, запрокинув голову, точно трубит в рог. И вскоре его лающий хохот сливается с дружным ржанием приятелей.

* * *

Королек

Нынче днем побывал на месте самоубийства Ники.

Самая что ни на есть стандартная шестнадцатиэтажка, зеленовато-серая с грязно-серыми, когда-то беленькими лоджиями. Плоский железобетонный короб, забитый людишками по самую крышу.

От него на двор падала широкая тень.

Я посидел на лавочке возле песочницы, слегка поболтал с молоденькой мамашей (ее полуторагодовалое чадо колупалось в песочнице) и старушкой, греющей на солнышке старые косточки. Погодка была благодать. Снег почти стаял, только местами, в тени нетронуто белел, но не свежо, как зимой, а по-весеннему – болезненно, точно чахоточный. Чувствовалось, что и ему скоро каюк.

Ничего особенного от юной мамаши и дряхлой бабки я не узнал. Разве что выяснил как бы ненароком: в мае прошлого года в шестнадцатиэтажке меняли подъездную дверь, и замок не работал. Дверь отворяли без проблем: потянул за ручку – и отворил.

Потом двинулся к подъезду, дождался, когда из него выбежала девочка-малолетка с огромными белыми бантами – точно две бабочки выпорхнули. И вошел.

Грязный, вонючий, драный (совсем как у меня дома) лифт со скрипом и подергиваниями поднял меня на последний, шестнадцатый этаж.

Я выбрался на лоджию. Здесь было серо, скучно и бетонно-тоскливо.

Глянул вниз, чуть перегнувшись через бетонный парапет (кстати, совсем невысокий, около метра)… и так потянуло туда, к земле и траве, к древесным кронам, к малюсеньким автомобильчикам и крошечной песочнице, в которой возился карапуз размером с упитанного комарика, что закружилась голова.

Потом – на миг – представил себе, что здесь произошло в мае прошлого года, после полуночи, когда вокруг была темень, только кое-где горели окна да лампочки над подъездами черных, нафаршированных жильцами громад. И стало совсем нехорошо, почувствовал, как желудок подступает к горлу…

Вечером беспокою звонком Акулыча.

– А-а-а, – довольно басит он. – Без Акулыча как без рук, ног, головешки и прочего, о чем деликатно умалчиваю, сам догадаешься, не маленький чай. Ну и зачем тебе понадобился папа Акулыч?

– При Нике… ты понял, о ком речь?.. не обнаружили мобильника. То ли убийца стибрил, то ли случайный прохожий. Мне бы знать, какие гаврики ей в последнее время звонили, ну и, само собой, кому звонила она.

– Куда ты лезешь, охламон, – бурчит Акулыч. – Дело закрыто и зарыто. Мир его праху. Так нет, находится чудак по прозвищу Королек, который… – Он пыхтит, должно быть, подыскивая цензурные слова. Не находит и мрачно вздыхает: – Ладно, попробуем…

* * *

Жилище Никиных родителей – типичная квартирка немолодых людей, которые приобрели фатеру и мебель еще при большевиках, в баснословное время густых бровей и тотального дефицита.

Ощущение такое, словно внезапно попал в прошлое, и сейчас хозяева с упоением станут рассказывать, как отстояли длиннющую очередь за чешской стенкой и дали на лапу грузчику. А вон ту прелестную тумбочку вымолили у счастливчика, отхватившего гэдээровский гарнитур.

Когда Никины предки были в гостях у меня, я, признаться, не очень-то к ним приглядывался. В тот вечер они были растерянны, взвинчены, выбиты из колеи: чужая обстановка, прихрамывающий мужик со странным прозвищем Королек. Сегодня, под защитой родных стен, оклеенных бежевыми обоями с красными розочками и зелеными листиками, они безмятежнее, увереннее. И я с интересом их рассматриваю.

Папаша ростика ниже среднего, щуплый, физиономия постная, с глубоко врезавшимися морщинами. Волосы редкие, седые, почти белые. Лысина (что удивительно) отсутствует. Ночью на опустевшей улице к таким человечкам нетрезвые подростки обращаются без церемоний: «Мужик, нет закурить?» А потом либо метелят, либо нет, это уже зависит от обстоятельств. Он молчун или стеснительный, или то и другое вместе. Во всяком случае, предоставляет говорить супруге.

А уж она-то не молчит, маленькая, но крайне напористая. Муженек у нее явно под каблучком.

Внешне она, пожалуй, сошла бы за его сестру. Такое же узковатое лицо, сухой рот, и глаза схожего цвета – голубовато-серые (только у него глазенки мелкие, невыразительные, а у нее круглые и глубоко посаженные). Короткие волосы выкрашены в каштановый цвет. Похоже, после смерти дочери она не слишком следит за собой: в прическе полно седины, особенно на висках. Нос приличных размеров – такой обычно именуют орлиным.

В комнате нас как будто не трое, а четверо: Ника – иногда задумчивая, серьезная, иногда вяловато усмехающаяся – смотрит с фотографий на стенах, словно прислушивается к нашему разговорцу.

Худущая, а щечки пухлые, детские. Глаза круглые и блестящие. Носина материнский, крупный, с горбинкой. Лобик высокий, как у интеллектуалов, но, пожалуй, узковатый. Губки не папины и не мамины – нежные, пухлявые. Симпатичная девочка. И даже, если бы речь шла не о покойнице, я бы сказал – соблазнительная.

– Вы в курсе, – спрашиваю, – что ваша дочь употребляла наркотики?

– Вранье! – вскипает Никина мать. – Нике подбросили… этот… как там его называют?..

– Героин, – подсказываю я.

– Я лично убеждена, подбросил тот, кто ее убил! – Она смотрит на меня в упор сухими злыми глазами. – Чтобы отвести от себя подозрения. Дескать, она наркоманка и сама покончила с собой.

– Резонно, – соглашаюсь я и прошу позволения поглядеть комнату Ники.

Поколебавшись, она разрешает, явно пересиливая себя, точно я посягаю на нечто заповедное, которое не то что руками трогать нельзя, но и видеть-то простому смертному запрещено.

В сопровождении почетного эскорта захожу в комнатку покойницы.

– Мы оставили все в том виде, как было при ее жизни, – говорит мамаша и принимается плакать. – Мы редко здесь бываем. Тяжело…

Маленькая комнатенка. Кроватка, столик, стульчик, этажерка, полочки с книжками и тетрадками. Чистенько, как и во всей квартире. Но что-то здесь откровенно не так. И я, напрягши осоловелые мозги, начинаю догадываться – что. Это не берлога подростка – скорее скромная келейка тихой немолодой фемины.

Я бы предпочел побыть здесь один – хотя бы минут десять, полазить и поглазеть, но хозяева наверняка не позволят, это для них сущее святотатство. Но даже поверхностный осмотр помогает мне постичь слова отмороженного наркомана Гоги.

Родители и впрямь обожали свою дочь – но не реальную Нику, а некую условную барышню, правильную и послушную. И дома она старалась быть такой, чтобы не разочаровывать предков, которых, наверное, любила. Но за пределами маленького семейного круга оттягивалась по полной…

Мы снова в гостиной. Снова над нами белым и золотистым кругом горит люстра – такие, кажется, при брежневском развитом социализме клепал один из местных военных заводов.

– Хотелось бы почитать Никины стихи, – говорю я.

– Стихи? – оба родителя приходят в дружное изумление.

– Вы не знали, что она писала стихи? – в свою очередь удивляюсь я.

– Час от часу не легче!

Никина мамаша огорченно всплескивает худыми морщинистыми руками и принимается в возбуждении бегать по комнате, мелко жестикулируя, точно препираясь сама с собой. Или с мертвой дочерью.

А папаша добавляет солидно:

– После ее… в общем, мы перерыли все вещи Ники. Никаких стихов не было. Это абсолютно точно. Я головой ручаюсь!

– У вас неверные сведения, – убежденно заявляет мамаша, неожиданно притормозив свою беготню. – Уж поверьте нам, Ника стихов не писала!

– Вы уверены в этом? – кротко спрашиваю я.

– Еще бы!.. Нам ли не знать!.. – перебивая друг друга, кричат они, точно от того, баловалась Ника поэзией или нет, зависит их будущее.

– Верю, господа, верю! – Я примиряюще выставляю перед собой ладони. – В конце концов, это такая мелочь.

– Нет, не мелочь, – энергично возражает мамаша. – Дочка ничего от нас не скрывала, а уж стихи показала бы наверняка. – Стихи! Вот еще!

Фыркнув, она топает ногой в туфле. Хоть она и у себя дома, но оделась, как будто в гостях: длинный серый свитер, коричневые отутюженные брюки и черные туфли.

– Верно. Какие еще стихи! – подхватывает муж, впрочем, далеко не так уверенно.

Странное дело. Казалось бы, эти люди глубоко несчастны, раздавлены, да что там – почти мертвы. Но нет. Я задел какую-то потаенную струнку – и они, позабыв свое невыносимое горе, готовы спорить и негодовать.

Нет, пацаны, как хотите, а человек – Богом или природой – сработан на совесть. Добротно. С многократным коэффициентом сопротивления любым жизненным передрягам.

Еще чуток потрепавшись, прощаюсь.

Но перед уходом узнаю домашний телефон одноклассницы Ники. Зовут ее Таней. Танюшкой. Она – самый последний человек, который, естественно, за исключением убийцы (если таковой вообще существует) общался с живой Никой. Именно от нее Ника отправилась в шестнадцатиэтажку, где закончила свое земное существование.

Никины родители провожают меня любезно, с реверансами, но я нутром чую, как сильно они разочарованы. Наверняка жалеют, что связались с таким туповатым хромым недотепой.

* * *

Вернувшись домой, звоню Танюшке.

В телефонной трубке появляется усталый грубый женский голос, скорее всего, Танюшкиной мамаши. Обстоятельно объясняю, зачем понадобилась ее дочь. «Хорошо, – поразмыслив, заявляет она. – Даю на разговор пять минут. Не больше».

Круто.

В трубке возникает другой голос, звонкий и молодой.

– Ника моей подругой не была, – с места в карьер начинает Танюшка. – Она вообще в классе ни с кем не дружила. Просто, когда прогуливала уроки, брала у меня тетрадки. Я была у нее вроде справочного бюро: какие занятия в школе, что новенького.

– То есть, ничего о жизни Ники ты не знаешь?

– Верно, – радостно подтверждает Танюшка.

– Как же она оказалась у тебя в день своей смерти?

– Напросилась. А до этого она у меня никогда не была.

– Ника писала стихи…

– Стихи? – удивляется Танюшка.

– Послушай, это не телефонный разговор. Нам бы встретиться и малость тет на тет побеседовать.

– Побеседовать, – упавшим голосом повторяет девчушка следом за мной – и тут же пропадает. А я представляю, как она, прикрыв трубку вспотевшей ладошкой, шепчет матери: «Он хочет встретиться».

Затем появляется вновь и заявляет отстраненно, как взрослая:

– Извините, но мне нечего добавить. Так что встречаться нет смысла, – ее голосок подрагивает растерянно и виновато.

Так. Получила мамашины инструкции.

– Да ладно, Тань, я не настаиваю. Можно и по телефону… В тот день она была у тебя дома. И вы болтали… О чем? О школе? О мальчиках?

– Не помню… Вот, честное слово, не помню! Меня в том году этот… из милиции расспрашивал. Я и ему сказала, что не помню, хотя это было почти сразу после… ну, после события. А теперь и точно все позабыла. Вообще-то в тот вечер больше я говорила, а Ника слушала.

– Она была веселая? Грустная? Озабоченная? Какая?

– Обычная.

– То есть?

– Молчаливая. Иногда улыбалась.

– Ей кто-то позвонил?

– Никто. Она сама звонила своей маме, сказала, что останется ночевать у меня. А потом вдруг – около одиннадцати вечера – оделась и ушла.

– Когда она от тебя выходила, может, как-то по-особому попрощалась? Ты же понимаешь, человек, который собирается покончить с собой, держится необычно, нервозно. Например, вдруг заявляет: «Прощай, увидимся в другом месте».

– Нет. Вроде сказала: «Пока». И все.

– Последний вопрос – и перестану тебя мучить. Я уже понял, что у Ники задушевной подружки не было. Но, вероятно, существовала некая барышня, с которой она трепалась – хоть иногда. Хоть раз в неделю. Была такая?

Танюшка задумывается – и вскрикивает:

– Ой, чуть не забыла! Рита.

– Итак, она звалась Ритой. И как мне ее найти?

– Я знаю только, что она учится в университете. На искусствоведа. Или на культуролога. Что-то вроде этого.

– А телефон? Адрес?

– Понятия не имею. Правда-правда! Она тоже была замкнутая, как Ника. А связаться с ней вы можете «ВКонтакте».

– Не понял… Где?

Танюшка жизнерадостно смеется, и у меня появляется ощущение, что я – мохнатый динозавр, которого откопали из-под многометрового слоя льда, а он чудом оказался жив и теперь развлекает ребятишек в зоопарке.

– «ВКонтакте» – это социальная сеть в интернете, – поясняет Танюшка. После чего спрашивает с оттенком участливой снисходительности в голосе: – У вас есть интернет?

– Не волнуйся, имеется, – зло отвечаю я, как обиженный ребенок.

– Ладно, сделаем так, – весело и доброжелательно заявляет Танюшка. – Рита у меня в друзьях. Я ей сейчас напишу, что вы хотите с ней поговорить. Диктуйте свой телефон…

Закончив беседу с Танюшкой, тут же приказываю себе выяснить, что за зверь такой – «ВКонтакте». Лезу в интернет, который стал мне уже родным, терпеливо копаюсь в немалом количестве виртуальных девах, носящих то же имя и ту же фамилию, что и Рита…

И все-таки нахожу ее персональную страничку!

На ней шестнадцать фотографий, портретных и групповых: девчонка в компании одноклассников и однокурсников. А еще обнаруживаю солидных размеров список Ритиных любимых произведений: книжек, кинофильмов и музыки. Барышня обожает классику, отечественную и зарубежную.

Похвально.

На групповых снимках заметно, что девочка предпочитает держаться в сторонке, тихая, точно окостеневшая, с улыбкой Моны Лизы. Но – что самое интересное – она действительно напоминает Джоконду. Овалом полненького личика, маленьким женственным ртом и – главное – хитрюще-задумчивыми глазенками.

Рита наверняка догадывается об этом сходстве и всячески старается его подчеркнуть: на большинстве фоток у нее волосы ниже плеч, расчесанные на прямой пробор и завитые.

Перед сном говорю Анне:

– У меня нешуточная проблема. Не получается проводить расследование по выходным и в перерывах между своей высокоинтеллектуальной работой. Катастрофически не хватает времени. Тут надо однозначно выбирать: либо я диспетчер, либо – сыщик.

– Я обеими руками за то, чтобы ты был сыщиком, – она тихонько бодает меня лбом. – Ведь это тебе нравится, верно? А когда отыщешь убийцу – а ты непременно его найдешь – тогда и вернешься к диспетчерским обязанностям. Строительная фирма обязательно тебя примет – не сомневаюсь ни секунды. Ты зарекомендовал себя как исключительно ценный работник.

Ласково, как старый добрый друг, обнимаю ее, и жестковатые курчавые волосы щекочут мою щеку.

* * *

Танюшка выполнила обещание – вчера Рита звякнула мне на сотовый, и мы договорились о встрече.

Сегодня жду ее у кафушки быстрого и некачественного питания. Только что перестал моросить холодный дождь, и вокруг меня ошметки почернелого снега, грязь и озерца отвратной коричневой жижи. А надо мной со слоновьей грацией ползут серо-свинцовые тучи, в промежутках между которыми сияет дымный свет.

Она опаздывает всего-то на пять минут, что для женщины и опозданием не считается…

Мы сидим с нею вдвоем за столиком и, интеллигентно работая ножом и вилкой, поедаем итальянскую пиццу. Запиваем американской газводой. Нас окружают тепло, музычка и непрерывный гомон жующего и треплющегося подрастающего поколения. Кто-то с упоением балабонит по мобильнику. И от этого клокотания молодой безбашенной энергии создается обманчивое, но чрезвычайно приятное впечатление, что наступило лето.

В реальности Рита не слишком смахивает на знаменитую флорентийку – так, заурядная девчонка с лукавой, почти безбровой мордашкой. На ней алая курточка и обтягивающие джинсики. Вряд ли Леонардо захотел бы написать ее портрет. Впрочем, за большое бабло – почему бы и нет? Но, думаю, не так бы уж и старался.

Кстати, что интересно.

При таких шельмоватых зенках ей полагается быть легкомысленной до предела, ее должна окружать куча закадычных приятелей и подружек. А вот и нет. Смиренница и молчунья. Странные фортели выкидывает иногда мать-природа.

– Скажите, – брякаю самое первое, что приходит в башку, – почему вас называют Ритой? Ведь ваше полное имя Маргарита, не так ли? И наверняка родители окрестили вас в честь героини Булгакова – тогда этот роман только входил в моду. Значит, вы – светлая королева Марго.

От неожиданности она слегка шалеет, но отвечает спокойно и разумно:

– По-моему, булгаковская Маргарита – падшая женщина, – высказав это глубокое суждение, она пунцовеет так, что краснеют даже бесцветные глаза, но продолжает твердо: – Я бы не хотела быть такой. И прошу всех называть меня Ритой.

– Вы – человек верующий?

Я обращаюсь к ней на «вы», сам не знаю, почему.

– Да, я истинно верую. И мне противны современные девушки, которые много пьют, курят и вешаются парням на шею.

– Тем не менее, вы дружили с Никой. А она, кстати, была наркоманкой и – как, наверное, сказали бы вы, – блудницей.

– В моем лексиконе нет подобных слов. Что касается Ники, то у нас не было доверительных отношений. Просто она была несчастной и заблудшей, не понятой окружающими. Она тянулась ко мне.

– А вы к ней тянулись?

– Я человек самодостаточный – как и всякий, чья душа обращена к Богу. Он – моя несокрушимая опора.

Рита говорит, строго глядя мне в глаза, и я представляю ее в смиренном платочке у дверей храма или возле аналоя, истово крестящуюся и шепчущую древние таинственные слова.

Лет семьдесят назад такие строгие девочки были активными пионерками и комсомолками, вожатыми-секретарями, истово преданными великому делу Ленина-Сталина. Они свято верили в окончательную победу пролетариата и мировую революцию. Сегодня они с тем же пылом поклоняются Богу. Иные времена, иные нравы.

Мы толкуем еще минут пятнадцать, но на все мои расспросы о Нике она отвечает примерно одной и той же фразой, только в разных вариациях: «Я и Ника не распахивались друг перед другом».

«Перед кем же, – думаю я, – усопшая распахивалась? – И отвечаю сам себе: – Ни перед кем. Никому не доверяла она своих тайн. Ни одной живой душе». И мне становится жаль ее бесконечно.

Потому что каждый человек должен иметь возможность выговориться, выплеснуться – хоть перед первой попавшейся старушкой на скамейке. Даже взрослый, битый жизнью мужик, а уж ребенок – подавно.

– Последний вопрос. Ника показывала вам свои стихи? – интересуюсь на прощание, чтобы как-то закруглить наше никчемное каляканье.

Ожидаю получить в ответ: «Никаких стихов она не писала». И внезапно слышу:

– Да. У меня даже есть тетрадка с Никиными стихами.

Вот те раз!

– И я могу ее поглядеть?

– Конечно. Если хотите, насовсем отдам, – Рита равнодушно пожимает плечиками. – Мне лично она не нужна…

* * *

На следующий день, двадцать восьмого марта в моих руках оказывается тетрадка Ники.

Самая обычная тетрадка. На бледновато-сиреневой обложке нарисован бородатый Дмитрий Иваныч Менделеев. А двенадцать листочков в клеточку заполнены безумными стихами школярки-наркоманки, выведенными крупным аккуратным детским почерком.

Анна еще на работе. Я укладываюсь на диван, прихлебывая пиво, чтобы прочистить сознание. Перелистываю клетчатую тетрадочку, добросовестно пытаюсь прочесть и хоть что-нибудь понять – и не понимаю ни фига. Словно меня заставили бегать босиком по битому стеклу и ржавым гвоздям… Минут через десять начинаю чувствовать, как со страшной силой выносит мозг.

Встаю, медленно вдыхаю-выдыхаю воздух и помаленьку успокаиваюсь. Ощущение такое, что обкурился.

Снова ложусь, сцепляю зубы и принимаюсь разбирать вирши. Полный бред, пацаны! Шиза в самой последней стадии. Но ведь и в горячечном бреду должен быть хоть какой-то смысл!..

Стой… Погоди-ка… В нагромождении бессвязных слов вдруг замерцал тонюсенький лучик разума. Он еще едва различим, но он есть! Этот лучик – строчка, которая заставляет сильно забиться мое сердце: «Дьявол! Ты хочешь дышать небом Аустерлица, а вдыхаешь серу геенны». А ведь это что-то до боли знакомое! Нет, не зря юный Королек проходил в школе отечественную классику!

Итак. Поле Аустерлица. Раненый князь. Подъехавший к нему со свитой Наполеон…

Встаю с дивана, подхожу к окну.

За стеклами темно и мокро. Недавно закончился дождь вперемешку со снегом, и ясно видна дорога, похожая на светящуюся желтую, белую и алую реку, – это ползут огоньки машин. Гомо сапиенсы торопятся домой, туда, где тепло и горит свет. И по большому счету неважно, ждут их там или нет, хотя лучше, чтобы ждали. Главное – в своей квартирке можно поужинать чем Бог послал, поглядеть телевизор, завалиться в постель и уснуть, чтобы утром как встрепанному в холодноватой тьме снова бежать зарабатывать деньги, бабки, бабло, лавандосы, тугрики…

Аустерлиц и дьявол. Сочетание странное, чертовски странное – и крайне любопытное. Ладно, теперь поглядим, нет ли в тетрадке еще чего-нибудь про главного демона (не к ночи будь помянут).

Возвращаюсь к дивану. Снова принимаюсь перечитывать Никины стихи, время от времени скрипя зубами…

Ага, вот оно! «Дьявол, ты стоишь на моем пути, присвоив имя ангела, но буква – одна лишь буква между вами – как бездна. Как пропасть между раем и преисподней!..»

Звоню родителям Ники. Трубку берет Никина мамаша.

– Вы не знаете, – спрашиваю у нее, – человека по фамилии Болконский или что-то вроде того?

– Болконского среди моих знакомых нет, – отвечает она. – А Болонских немало. Моя девичья фамилия Болонская.

У меня перехватывает дыхание. Вдруг начинаю чувствовать сердце. Оно бьется сильно и неровно. И все вопросы, которые крутились в башке, тотчас высвистываются наружу и уносятся за пределы квартиры, города, вселенной.

– Так вы из дворян? – выпаливаю первую попавшуюся фразу, которая не успела улепетнуть из мозгов.

– О своих генеалогических корнях я знаю немного, – судя по голосу, она улыбается. – Но род Болонских действительно дворянский. Древний или нет – не скажу. Как вы понимаете, при советской власти свою принадлежность к дворянству старались не афишировать. Особенно в сталинское время. Тогда в моде было рабоче-крестьянское происхождение.

– А кто из Болонских проживает в нашем городке?

– Попытаюсь перечислить. У меня два брата. Один младше меня, другой старше – я была средней в семье. Младший женат и, к сожалению, бездетен. Теперь что касается старшего… Его супруга в прошлом году умерла. У него двое взрослых детей: дочь и сын. Дочь холостячка, у сына жена и ребенок… Так, считаем… Итого шесть Болонских. Я в этот список не вхожу, поскольку ношу фамилию мужа… – мамаша Ники смеется. – Я вас не запутала?.. Если же вам нужны все Болонские из нашего города, извините, я пас.

– Обойдусь теми, кого вы назвали. Хотел бы потрепаться с ними о Нике. Вдруг да всплывет что-нибудь этакое… э-э-э… любопытненькое, – небрежно заявляю я и даже цыкаю зубом, чтобы показать, насколько мне безразличен будущий разговор.

Но она не клюет на мой беспечный тон.

– Зачем это вам? – спрашивает настороженно.

– Тайна полишинеля… Шучу, никакой тайны, конечно же, нет. Просто – для выяснения обстоятельств – необходимо побеседовать со всеми, кто хоть что-то может сообщить.

– Но мои братья абсолютно ничего не знают, поверьте! А уж дети Стаса и подавно.

– Стас, если не ошибаюсь – это ваш старший брат?

– Он не просто старший, – ее голос набухает сестринской гордостью. – Он, если хотите, – лицо всего рода Болонских. Уважаемый юрист. Президент фирмы «Болонский и партнеры».

– Вот оно как…

– Именно. У него на свою-то семью не хватает времени, а уж на Нику…

– Хорошо, со Стасом более-менее разобрались. Но вы обмолвились, что его дети подавно ничего не знают. Они что, совсем не общались с Никой?

– Павел и Софья намного взрослее Ники. Серьезные состоявшиеся люди. Какие у них могли быть общие интересы с подростком?

– И все же, как было бы замечательно, если б вы позвонили Болонским и попросили их со мной переговорить.

– Что ж, – вздохнув, соглашается она без особого энтузиазма. – Если это так необходимо…

– Это крайне желательно.

– Я всегда готова содействовать вашему расследованию – лишь бы оно дало какие-то результаты, – снова вздыхает мамаша Ники.

– Любите своих родственников? – мягко спрашиваю я.

– Они мне дороги. Все-таки росли вместе (я имею в виду себя и братьев). Такое не забывается. И дети Стаса мне как свои.

– Ну, бывает, что самые близкие по крови люди свирепо ненавидят друг друга.

– В нашем случае не так, – сухо отрезает она.

– Вот и славненько. Тогда ваша замечательная родня будет только рада помочь следствию…

* * *

На следующее утро, едва проснувшись, я уже нетерпеливо бил копытом, ожидая звонка Никиных родителей.

А около полудня разом позабыл и о несчастной Нике, и о ее дворянской родне. И вообще все мысли, связанные с расследованием, вылетели из моей башки.

Я узнал о смерти Алеши Лужинина, журналиста из городской газетенки «Пульс мегаполиса».

И понял, кого совсем недавно видел во сне! Это Алеша был памятником, который вырастал до черного неба, а потом внезапно уменьшался, становясь маленьким, как статуэтка! У памятника было его лицо!.. Я до сих пор помню, как он обрушился и распался на части. Как отлетела голова, отвалилась рука, указывавшая на улицу Бонч-Бруевича, переломилась спина…

Погоди-ка, погоди, какого числа мне приснился этот сон?.. А, точно. В ночь с понедельника на вторник. Следовательно, или двадцать второго, или двадцать третьего марта. А убили Алешу двадцать шестого.

Что это было? Предчувствие? Тогда возникает резонный вопрос: почему сон увидел именно я? Мы с Алешей, в сущности, не были друзьями. И – если совсем честно – даже приятелями не были, хотя я и относился к нему почти с нежностью. И теперь только понимаю, как тянулась к нему моя душа! Иначе не ныло бы сейчас мое сердчишко, точно близкого человека потерял. Он мог бы стать моим другом – и не стал. Прошел я, посвистывая, мимо него. И вот – вою, как пес на луну, а вернуть не в силах ни-че-го. Кругом я виноват перед Алешей.

О его гибели мне поведал оперативник, парнишка лет двадцати пяти. В Алешиной мобиле обнаружился номер моей мобилы, ну и опер желал знать, что же нас такое-этакое связывало.

Я отделался ничего не значащими фразами – если честно, жизнь Алеши была для меня книгой за семью печатями. То он подкинет мне необходимую информацию, то я ему. Пожалуй, я от него получал больше, чем он от меня. Общение было чисто деловое. Разве что максимально дружелюбное.

Когда позвонила Никина мамаша и сообщила, что Болонские общаться со мной не торопятся, очень занятые, я даже обрадовался. Все они, включая погибшую Нику, отодвинулись куда-то далеко, за горизонт, уменьшились и почти исчезли. Их заслонила огромная черная тень Алешиной смерти.

* * *

На улицу я выхожу редко, но на Алешиных похоронах побывал. Народу было немного. Когда гроб опустили в могилу, я, опираясь на трость, все-таки исхитрился грациозно наклониться, захватить горсть влажной пахучей земли и бросить в могилу, из которой несло сыростью – так тяжело, так угнетающе мертвенно, что трудно было дышать.

Теперь в этом тесном подземном жилище найдет приют Алешино тело. А где сейчас его душа, об этом знает один Бог.

Погода была под стать событию. Над нами висели свинцово-серые тучи, точно исполинские мешки, которые вот-вот должны прорваться дождем или снегом. Впрочем, было довольно тепло, плюс шесть, и вряд ли стоило ждать снегопада.

Зареванная толстуха притащила на кладбище магнитофон, включила – и раздалась торжественная, нечеловечески прекрасная музыка. В этом хорале была такая разрывающая сердце печаль, что в толпе зашмыгали носами. И я, если б только умел плакать, обязательно бы завыл белугой и слезами очистил душу. К сожалению, мне этого не дано.

Потом в грязноватой столовке мы помянули Алешу. И мне казалось, что он сидит среди нас, смотрит спокойно и серьезно, и глаза его улыбаются.

Я не знал никого из тех, кто провожал Алешку в последний путь. Я был чужим среди них, и они мне были чужими. Возможно, кто-то из его «Пульса мегаполиса» меня признал, я иногда заглядывал туда поболтать с Алешей. Но я скромно посидел за столом, тихонько свалил – они меня будто не заметили.

Впрочем, кое с кем я все-таки перебросился парой словечек. В столовке справа от меня сидел мужичок, который тут же со мной заговорил. Назвался Фиником. Среднего роста, толстоватый, бородатый, медвежковатый, волосы до плеч и приличного размера лысина. От него за версту несло холостяком. Слишком уж он неухоженный, куртка запачканная и потертая, джинсы мятые и лоснящиеся, кроссовки рваные. Окружающие наверняка принимали его за бомжа.

Я нежно люблю чудаков вроде Шуза или Сверчка. Эти ребята особые, не такие, как мы. Они поцелованы Богом. Финик, похоже, из той же породы.

Когда поминки закончились, и народ повалил из столовки, он нацарапал на мятом листочке слово Финик и свой домашний адрес и вручил мне.

Я вполне искренно его поблагодарил. Мне захотелось встретиться с ним еще раз. Если появится возможность, загляну к нему обязательно.

Когда возвращался домой в лихо летящей маршрутке, штурвал которой крутил отчаянный водила из Средней Азии, зазвенел мой мобильник. Некая Катя представилась близкой Алешиной подругой и напросилась на встречу.

Бесшабашно вращая баранку, шофер орал гортанные песни свое родины, а у меня тревожно пульсировало сердце. Как будто мне предстояло услышать голос Алеши с того света…

Приходит она ко мне в восемь вечера.

Чуть выше среднего роста, худощава. Далеко не красавица, миловидна, не более. Лицо современной бизнес-леди, жестковатое, худощавое, с низким плоским лбом. Коротко остриженные темные волосы, глаза бледно-серые и холодные.

Стремительна. Резка. Говорит (а значит, и думает) как по писаному, ясно и четко. Интеллектуалка. Филологиня. А интеллект, пацаны, притягивает, как магнит. Да и фигурка хороша – этого со счетов сбрасывать никак нельзя.

– О вас я слышала от Алеши. По его мнению, вы человек уникальный.

– Чем это я уникален? – возражаю, сильно польщенный комплиментом. – Шпаги не глотаю, на бутылочках вальсы Штрауса не вызваниваю. Мне на конкурсах феноменов не выступать.

– Возможно, это вам еще предстоит, – слабо улыбается Катя, но ее глаза смотрят почти сурово. – Алеша всегда упоминал о вас с уважением. Говорил, что себе самому доверяет меньше, чем Корольку…

Внимательно вглядываюсь в нее, ожидая подвоха: не прикалывается ли? Нет, вроде вполне искренна. Ладно, поверим, тем более, что очень хочется.

А она между тем жестко продолжает:

– Убийцу Алеши надо найти! Не стану врать, что жажду справедливости и мести. Представьте себе, не жажду. Просто боюсь, что это сделал Завьялов. Мой муж. Естественно, чужими руками. Он ревновал меня… Впрочем, он и сейчас ревнует.

– Завьялов? – мои брови взлетают вверх. – Уж не тот ли?..

– Да, – подтверждает она.

– Если тот самый, то, наверное, он за вами следит. Бабла у него вполне достаточно, чтобы организовать слежку хоть за десятком человек.

– Не исключено.

– Стало быть, он знает, что вы сейчас у меня?

– Вам страшно?

– Ничуть. Мне к такому не привыкать… Послушайте, Катя, насколько я знаю, Алешу убили с целью ограбления. Во всяком случае, так считают наши бдительные правоохранительные органы. Чего вам еще надо? Можете спать спокойно, в полной уверенности, что ваш муж невинен, как ангел небесный.

– А если это все-таки был заказ? – она стискивает кулачки.

– Ладно. Допустим, я выясню, что порешил Алешу ваш благоверный, – принимаюсь втолковывать ей. – Следовательно, причина Алешиной смерти – вы. На кой вам такая информация? Чтобы страдать всю оставшуюся жизнь? Вы что – мазохистка?

– Давайте не будем торопить события, – нетерпеливо отрезает она. – Так вы согласны отыскать убийцу? Я вам заплачу. Называйте любую сумму.

– Вы копаете под собственного мужа на его же деньги? – усмехаюсь я.

– А вот это уже мои дела, и они вас не касаются! – вспыхивает Катя.

– Пойми, сестренка, я бы и сам с удовольствием занялся привычным для себя сыском. И Алешина память мне дорога. Но именно сейчас я расследую одно дельце. Я не в силах разорваться пополам, а моя физическая форма еще ох как далека от оптимальной. И, наконец, гибелью Алеши занимаются те, кому по должности положено. Обратись к ним. Это единственное, что могу в данной ситуации посоветовать.

– Обратиться – к кому? К нашим пресловутым милиционерам? Мой муж богатый человек, он подкупит всех, кого следует и отмажется.

– А вы хотите его посадить? – снова перехожу на вы, чувствуя, что она не клюет на мои отеческие увещевания.

– Я должна выяснить, причастен ли он к смерти Алеши. Я не могу жить с убийцей!.. Извините, – она поднимается, отодвигает стул. – Мне казалось, что вы – в память об Алеше – сделаете все возможное…

Я развожу руками (дескать, увы и ах) – и тут же, изумляясь самому себе, соглашаюсь:

– Ладно. Уговорили.

Околдовала она меня, что ли?

Обреченно вздохнув, принимаюсь задавать вопросы. Она отвечает точно и коротко, не пытаясь оправдываться, чем вызывает уважение старого сыча по прозвищу Королек.

Потом выходим в прихожую. Она снимает домашние тапки, всовывает узкие ступни в шикарные полусапожки на высоченном каблучке. Я галантно подаю ей курточку, и она выцокивает на лестничную площадку.

Затворяю за ней дверь. Кот по кличке Королек осторожно выглядывает из кухни. Он малодушно спрятался при появлении незнакомого человека, но теперь осмелел и появился, чтобы обследовать свою территорию: не пропала ли его любимая мисочка? Он ступает лапками мягко и хищно, как маленький тигр.

– Если б тебе было дано понять, бессловесная зверюга, какие идиотские коленца выкидывают человеки, которые, должно быть, кажутся тебе богами! Как бы ты упал на хвост и захохотал по-кошачьи! Как стал бы нас презирать!

Но Корольку на мои рассуждения наплевать и растереть. Он не какой-то там чебурахнутый философ, он трезвый практик и критический реалист. Не обращая на меня ровно никакого внимания, Королек целенаправленно трусит к своей мисочке и принимается хрустеть кошачьей жратвой.

А я вспоминаю Алешу, его чуть широковатое лицо, славные серые глаза, круглый лоб, внимательный насмешливый взгляд.

Где ты теперь, Алешка?

Странно, но после смерти ты стал как будто ближе, роднее. Точно душа твоя очистилась и сейчас из глубины гаснущего неба, из вечерней голубизны мерцает над мартовской грязью, как звезда. Сравнение предельно банальное, но другого у меня нет.

Тебя забили до смерти дубиной или бейсбольной битой. Мочили так, что размозжили череп, а лицо превратилось в кашу. Конечно, человеку все равно, как он отдаст концы, лишь бы смерть не была мучительной и долгой. Но бита – в этом есть что-то позорное, как будто ты не человек, а животное.

Я видел, как убивают нерп – вот так же, дубиной, со всего маха. А потом волокут по снегу, и за мертвым тельцем тонкой прерывистой струйкой вьется кровавый след…

* * *

Вот уж не думал и не гадал, что буду вести два дела одновременно. Но раз уж случилась такая оказия, постараюсь не слишком опозориться. Хотя и чувствую, что будет туговато.

Сегодня, в международный день смеха, пользуясь тем, что Никина родня все еще не торопится встретиться со мной, отправляюсь в гости к Финику. К тому самому чудику, с которым познакомился на Алешиных похоронах.

Предварительно не звоню – а причина проста: Финик сунул мне клочок бумаги с домашним адресом. Из чего делаю вполне логичный вывод, что ни мобилы, ни стационарного телефона у него нет. Большой оригинал.

Этот трехэтажный желтоватый домишко сиротливо пристроился рядом с полузаброшенным радиаторным заводом, в одном из цехов которого, наспех переоборудованном под зал, обычно выступают заезжие и местные рокеры.

Среди квартир второго этажа – холостяцкое, донельзя захламленное, но по-своему уютное жилище Финика, стены которого – поверх драных обоев – увешаны большими черно-белыми фотографиями.

В основном это портреты разнообразных пиплов и виды нашего городка. Причем Финик умудрился сфоткать самые убогие уголки, потрескавшиеся, в пятнах подтеков стены, отвалившуюся штукатурку, хлам и запустение. Есть на снимках и его фатера – еще более замусоренная, чем в реальности. У меня сердчишко екнуло, когда увидел портрет Алеши. Почему-то на снимке было только лицо – от переносицы до шеи.

Я добирался до лачуги Финика тяжело и долго, но оказалось, что ехал не зря.

Во-первых, он тут же щелкнул меня внушительно-красивым советским «зенитом».

Во-вторых, оказался убежденным пивоманом и даже произнес по этому поводу маленький спич:

– Водку жрут маргиналы и прочие алкаши. Шампанское – для мещан и аристократов. Причем первые дуют ностальгическое «Советское», а вторые цедят элитную «Вдову Клико». Ну а я, бесполезный и безвредный индивид, равноудаленный от презрительных снобов и примитивного хамла, выбираю доброе старое пиво…

В-третьих, мы сразу стали приятелями. Впрочем, не подружиться с этим славным челобутом, кажется, невозможно.

И, в-четвертых. Он выдал кое-какую информацию об Алеше.

Я сижу за столом, уставленном бутылками с пивом. Финик, упитанный, с неопрятной бородой возлежит на старом, но еще упругом диване и время от времени тихонько перебирает струны видавшей виды гитары, в двух местах кое-как заклеенной скотчем. На нем пестрый женский халат. Голые немытые ступни шевелятся, как два грязных толстых медвежонка.

– Я одиночка, – философствует Финик. – Учти, Королек, быть одиноким и быть одиночкой – вещи совершенно разные, даже прямо противоположные. У одинокого человека нет близких людей. И он несчастен. У одиночки может быть уймища друзей и баб, но он сознательно – сознательно! – отказывается от них. И он счастлив. Признаюсь, только с одним-единственным человеком мне было бы лучше, чем одному.

– С кем это?

– А с Ильичом. Ты не поверишь, Королек, но когда-то я был примерным октябренком и пионером. И безумно любил Ульянова-Ленина. Его кепочку, его бородку, его лысинку, его лукавый прищур. Я чумел от его знаменитого профиля. Я малевал этот профиль ручкой в тетрадках и мелом – на стенах. Я ведь рос без отца. Ильич был для меня папкой, ласковым, добрым, как Санта Клаус. Бывало, мать разинет варежку, она была слегка… неадекватной. Лягу на свою кроватку, слезы катятся, а сам мечтаю: вот если бы у меня отцом был Владимир Ильич! Он бы стал моим закадычным другом, он бы принял меня в общество чистых тарелок… Э-эх, как бы я потрепался с ним – не с кровавым упырем, а с дедушкой Лениным из моих затрепанных книжек! Он будет так упоительно картавить: «Вы должны аг’хинепг’еменно испг’авиться, батенька Финик!» И забегает-забегает по комнате, заложив пальчики за жилеточку…

– Может, вернемся к Алеше. Если ты не против.

– Нет проблем! Выкладываю все, что мне известно. В позапрошлом году Леха работал на некоего бизнесмена по фамилии Завьялов: тот усиленно лез в мэры нашего городка, а Леха делал для него боевой листок. А мужик этот, Завьялов, важный тузик. Наш местный олигарх. Не сидел, но крепко повязан с криминальной братвой. Впрочем, об этом ты лучше меня знаешь, верно?

Киваю головой.

– Так вот. Наш Алешенька умудрился не только кропать для этой акулы капитализма предвыборные статейки, но и трахать его молодую жену. А вот это уже было лишним, не находишь?

– Откуда такие сведения, Финик?

Финик выдает печальный аккорд, дожидается, пока отзвучит, и заявляет:

– Это вроде бы само собой разумеется. Свечку я над ними не держал… Следи за ходом моей мысли. Завьялов мог узнать про шалости своей второй половинки и Леху предать лютой смерти. Само собой, барские ручки марать кровью не стал, нанял – как нынче модно – киллера. Заказуху замаскировали под грабеж: будто бы в потемках, когда законопослушные граждане сидят по своим железобетонным или кирпичным норкам, гадские отморозки напали на одинокого прохожего, угрохали, лавандосы из карманов повытаскивали…

Только вряд ли Завьялова за попку возьмут. Слишком высоко сидит. Во-он она, где-то там, среди «звезд» нашей местной элиты гузка его маячит. Не дотянешься. Ручки коротковаты. А дотянешься, так не ухватишь. По-моему, Королек, дело гиблое… Кстати, красотку эту, жену Завьялова, наш баловник трахал еще со школы.

– Господи, а эта информация откуда? Неужто Алешка проболтался?

– Не-а. Леха, мир праху его, о своей личной жизни даже не заикался. Он был вещью в себе – если ты понимаешь, о чем я. А слухами земля полнится, надо только ушки иметь.

– Давай вернемся к двадцать третьему марта.

– Охотно, – соглашается Финик.

– Итак, в тот вечер Алеша был у тебя. Он собирался здесь переночевать, а утречком отправиться на работу. Но внезапно передумал и помчался к Кате. Верно?

– Ну. Она звякнула ему на сотовый. Леха тотчас собрался и усвистал.

– А почему ты решил, что звонила Катя?

– Ты провоцируешь меня на банальность. Так получай, фашист, гранату от советского солдата! Леха кричал в трубку: «Катенок! Катенок!..» Это тебя не убеждает?

– Другой бы на моем месте возразил так: Алеша мог общаться по мобиле с некой феминой, называя ее котенком. Но ты прав. Я разговаривал с Катей. Она подтвердила, что в это время звонила Алеше и назначила ему встречу.

– Что и требовалось доказать, – Финик, как вещий Боян, проводит лапой по струнам, и они звенят разноголосо и тревожно.

– Как раз в тот вечер Алеша сказал Кате, что (по ее словам) у него скоро появятся деньжонки, и немалые. Тебе он нечто подобное не говорил?

– Погоди-ка, – чешет волосатую репу Финик. – А ведь действительно он что-то этакое произносил. Когда, не помню, у меня вообще память хреновая, особенно на даты и цитаты.

– Он объяснил, как добудет это бабло?

– Н-нет. Точно нет. Такие вещи не забываются. К тому же, повторяю для непонятливых, Леха вроде был парень открытый, но – если не хотел о чем-то трепаться – клещами не вытянешь.

– А ты не поинтересовался, откуда у него вдруг появятся деньжонки?

– Я не любопытен. Ко мне на огонек разные человечки забредают, вроде тебя. Сам не пойму, чего их сюда тянет? Как пчелы на мед. И интеллектуалы, и бывшие зеки. И тишайшие обыватели, и бедовые экстремисты. Если кому-то нужна крыша над головой – остаются ночевать. Не квартира, а постоялый двор для неприкаянных сердец. Каждого накормлю, напою, спать уложу. Но в душу никому не лезу. Табу. Если же кто-то сам выворачивается наизнанку, стараюсь поскорее забыть, иначе башка взорвется нафиг. Слава богу, память куриная. Я и вчерашние-то события выкидываю из мозгов, очищаю мозжечок от разного дерьма. А уж то, что случилось… погоди… дней десять назад, аж двадцать третьего марта…

* * *

Автор

23 марта 2010 года.

Выбравшись из трехэтажного жилища Финика, в котором горят едва ли не все окна, Алеша в темноте добирается до магистрали, соединяющей центр города и аэропорт. Она едва освещена и кажется бесконечной черной рекой. На ее противоположной стороне неровной полосой чернеет лес, и в вышине, над вершинами неразличимых деревьев ярко сияет месяц. Время от времени мимо Алеши, полыхая огнями, с гулом проносятся многотонные фуры.

С трудом поймав попутку, он летит на центральную улочку имени Бонч-Бруевича.

Здесь как всегда людно. Тусуется молодежь. Едва он подходит к парной металлической скульптурке (замершие в беззвучном танце барышня и гусар), как возле него, смутно светясь белой курточкой, появляется Катя.

– Я вырвалась буквально на минутку… Родной мой!

Они долго целуются, точно каждый вдыхает в себя другого.

– Вот и разговелись! – счастливо хохочет Алеша. – Сколько ж лет мы не целовались, Катенок?

– Не будем вспоминать, не надо, – просит она, прикасаясь пальцем к его рту.

– Ну, надумала? – жадно спрашивает он. – Слушай, Катенок! Мы будем жить за тысячи километров отсюда. Среди людей, которые о нас слыхом не слыхали. Мы покончим со своим дурацким прошлым! Сожжем его и развеем прах по ветру! И Завьялов тебя не найдет, клянусь! Я железно договорился с одним большим-пребольшим человеком. Предлагает место пресс-секретаря. И для тебя там найдется дело, клянусь… Поехали, Катенок! Начнем жизнь с начала, с самого нуля! Завязываю с дерьмовой журналистикой. Надоело быть обслугой: чего изволите? Наелся собственного вранья до рвоты.

– А пресс-секретарь – не обслуга, Алешенька?

– Пусть так. А все же лучше, чем журналюга. На первое время баблосы у нас есть. Свою комнатенку я продал и отныне свободен, как ветер.

– Если я правильно поняла, мы купим квартиру на те деньги, которые ты выручил от продажи своей крохотной комнатенки. Там, куда ты меня зовешь, такое дешевое жилье? – в голосе Кати недоверие и холодная ирония.

– Не волнуйся, Катенок, деньжата будут. На днях я соберу дань с нашего городишки. А потом – новая жизнь с чистого листа!

– Извини, но это звучит как фраза из гангстерского боевика… Мне пора. Мы скоро увидимся и вместе подумаем о твоем предложении.

– Когда?

– Через три дня. Обещаю.

– Ты опять ускользаешь из моих рук! Ты любишь меня, а принадлежишь Завьялову.

– Алешенька, любимый мой, я – кошка, которая гуляет сама по себе. И принадлежу только себе самой.

– Ты стала циничной, Катенок.

– А это – результат «трогательной заботы» окружающих. В том числе и твоей, Алешенька.

– Куда ты сейчас? Домой? К Завьялову?

– А почему такой ироничный тон, Алешенька? – резко и зло спрашивает Катя. – Можно подумать, что я в чем-то виновата перед тобой. Ладно. Давай вспоминать. Когда я – между прочим, по твоему настоятельному желанию – выскребла нашего общего ребеночка, ты вдруг позабыл, что я существую. А у меня после аборта больше не будет детей, Алешенька… Так вот. Когда ты бессовестно и трусливо бросил меня, когда оставил наедине с моим горем – тогда и возник ненавистный тебе Завьялов, внезапно, будто ждал за углом. Предупредительный, джентльмен с головы до ног…

– Бандит.

– Бывший бандит. Хотя, наверное, бывших бандитов не бывает… И меня потянуло к нему. Это была не любовь, просто я увидела верного и надежного человека, который не обманет и не предаст в самую тяжелую минуту… Ну, и в чем же моя вина, Алешенька?

– Прости меня, Катенок, если можешь. И забудем прошлое. Мы живем сегодня и сейчас. А сейчас у меня одно желание – быть с тобой!

– Сейчас – да. А завтра?

– И завтра, и послезавтра, и всегда. И вечно – пока я жив. Потому что я умру раньше тебя, Катенок.

– Мне пора, Алешенька. Поступим так. Я подумаю… три дня. И отвечу. Но не требуй от меня многого.

– Бедности боишься? – вырывается у него.

Она нежно закидывает руку ему за голову.

– Ты однажды предал меня. И я не уверена, что не предашь снова.

Она целует Алешу и пропадает среди суетящейся на улочке молодежи.

«Тебе надо где-то переночевать, парень, – обращается сам к себе Алеша. – Вернешься к Финику?.. Пожалуй, нет. Далеко и…»

Он не заканчивает мысль, точно она ему противна. Достает сотовый.

– Привет, ты сейчас одна?.. И никого не ждешь?.. Тогда скоро буду… Не надо так радоваться, глупышка. Просто мне податься некуда, только к тебе…

* * *

Королек

Когда, сидя в маленьком, набитом до отказа автобусике, еду от Финика домой, верещит моя старая безотказная мобила – Никина мамаша сообщает, что ее младший брательник готов встретиться со мной.

Так. Придется на время забыть про Алешу и вплотную заняться Никой. Похоже, я слуга двух господ, который вынужден крутиться, чтобы угодить обоим.

Начинаю тяжело, со страшным скрипом переключать мозги с Алеши на Нику. Меня толкают кондукторша и пассажиры, а я молча, добросовестно, терпеливо думаю о Нике. Но без особого успеха…

Продолжаю это веселое занятие в своей квартире.

На улице мрак первоапрельской ночи. Я таращу пустые гляделки в экран монитора, а мысли блуждают где-то там… А где – понятия не имею.

Я люблю засиживаться за полночь. Кот Королек залезает на мои колени, долго укладывается и, наконец, замирает. И я боюсь пошевелиться, спугнуть его дремоту. А он лежит себе, дымчато-серый, шерстяной, теплый, дышащий и видит какие-то свои удивительные сны.

В свои сорок чувствую себя мирным пенсионером. Порой мне кажется, что я старше Анны, и в этой жизни мне уже ничего не надо, – с утра стучу по «клаве», делая безмозглую унылую работу, а после восьми вечера залезаю в интернет и брожу по его таинственным лабиринтам, как по заколдованному лесу.

Наверное, такое безнадежное спокойствие, когда тебе все по барабану, – это и есть смерть, неторопливая и неотвратимая.

Цветной экран сияет и притягивает меня, точно он огромный плоский магнит. Ты хочешь что-то мне подсказать, друг?

Молчит. Только тихонько гудит компьютер, раздумывая о своем…

– Итак, что мы имеем? – спрашиваю я себя – и не сразу соображаю, что произнес эти слова вслух.

Кот Королек вздрагивает, приподнимает башку и настороженно поводит маленькими треугольными локаторами, ловя внезапные звуки.

– Спи, – говорю ласково, поглаживая его по спинке и за ушками.

Королек поудобнее устраивается на моих коленях и затихает. На столе, рядом с монитором горит настольная лампа, похожая на женщину в красной шляпке-колокольчике. Ее черная гофрированная шейка грациозно изогнута. Вокруг полутьма. Таинственно поблескивают корешки книг. Со стен смотрят горестные глаза давным-давно покончившей с собой дочери Анны.

Принимаюсь усиленно шевелить слипшимися мозгами.

Что мы на сегодня имеем?

Первое: существует некий дьявол, который одной буквой отличается от литературного князя. Похоже, Ника сильно от него пострадала, если накатала в своей тетрадке душераздирающие строчки.

Второе: когда осматривали труп Ники, обнаружилось, что в ее вещах нет мобильника.

Ага.

Теперь попробуем разобраться с Болонскими.

У Никиной мамаши два брата: Станислав и Виктор.

Начнем с младшенького – Виктора – с ним попроще. Сорок семь лет от роду. В браке состоит, но детишек не нажил… Вот вроде бы и все.

Старшенький – Станислав – шестидесятидвухлетний старикан. Вдовец, супружницу похоронил в прошлом году. У него аж двое наследников: Софья (ей сейчас тридцать два года) и Павел (тридцать девять лет).

Софьюшка – старая дева.

Павлуша женат, имеет дочку четырнадцати лет по имени Мария.

Фу, вроде усвоил. И что это мне дает?

Пока – ничего…

* * *

Второго апреля встречаюсь с Виктором Болонским.

Где-то я уже упоминал, что оба брательника, Витя и Стас – естественно, каждый в свое время, – закончили юридический и работают вместе в частной конторе «Болонский и партнеры». Само собой, заправляет фирмой старшой братишка, а младшенький входит в число безымянных и безликих партнеров.

Свидание происходит в конторе Болонского и ко, которая располагается хоть и не в самом центре города, но и не далеко от центра – на малоэтажной респектабельной улочке, забитой шикарными иномарками. На первом этаже красновато-белого особнячка, похожего на тортик, – миленького новодела с покатой черепичной крышей.

Солидный офис. Классически строгая, внушающая почтение обстановка.

Витюня Болонский оказывается господином внушительным и холеным, точно его специально подбирали под интерьер. Массивная голова, загнанные внутрь черепа круглые темно-карие глаза, солидный аристократический нос, схожий с носами Ники и ее мамаши. Лицо пухлое, с двойным подбородком. Вылитый граф. Или – бери выше – светлейший князь. На нем стального цвета костюм, белая сорочка, галстук. Ступней не видно, но они наверняка обуты в шикарные туфли.

Такому в сериале сниматься – из жизни дворян золотого восемнадцатого века: охота, балы, любовные похождения. Вот только зря он подкрашивает свои блекло-русые, педантично причесанные волосы с косым пробором: ему седина была бы в самый раз.

Где-то я его точно видел.

– Сестра попросила меня встретиться с вами, – он чеканно артикулирует каждое слово, как актер старой мелодраматической школы.

Вальяжно откидывается на спинку кресла.

– Не уверен, что смогу быть вам полезен, но долг брата требует, чтобы я выполнил ее желание. Итак, я весь обратился в слух.

Его сочные губы трогает тонкая усмешка. Если честно, меня раздражает этот лощеный субъект, изъясняющийся высокопарным языком позапрошлого века. Но я улыбаюсь ему ласково и даже немножко льстиво. И задаю первый вопрос:

– Вы часто видели свою племянницу?

– Увы… – он слегка разводит руками, после чего достает из лежащей на столе пачки сигарету, щелкает зажигалкой, закуривает. – Сказать по совести, я практически не уделял ей внимания. Каюсь.

– И вам ничего не было известно о ее… как это помягче выразиться?.. О ее наклонностях?.. Нет?.. Например, она нюхала героин… Вы не в курсе?

– О, поверьте, мне было совершенно неведомо реальное положение дел. Увы, такова современная молодежь. Соблазны буквально на каждом шагу. У нас с женой нет детей… Так случилось. В молодости мы крайне переживали по этому поводу, пытались как-то исправить ситуацию. А сейчас думаю: кто знает, может быть и впрямь верна крылатая фраза: «Что Бог ни делает, все к лучшему». Придет время, сестра снимет траур – ничто не вечно под луной – и успокоится. И, возможно, поймет, что тихая жизнь вдвоем, друг для друга (как у меня и моей супруги) имеет свои преимущества…

Красиво балаболит паренек. Душевно. Точно нравоучительную книжку читает. И голос поставлен как следует. Я лично ни капельки не сомневаюсь: когда этот хмырь выступает в суде, старушки плачут навзрыд.

И вдруг до меня доходит: этот красавчик здорово похож на императора Николая Первого – если у того сбрить бакенбарды и усы. Или – наоборот – Витюне их отрастить. Вот только, насколько помню, зенки у Николая были навыкате.

Пока размышляю об этом удивительном сходстве, Болонский легонько касается облико морале теперешней молодежи. Вывод его неутешителен: да, нравственность сегодня опустилась ниже плинтуса.

После чего заявляет проникновенно:

– Сегодня правящий класс несчастной России – это элита грязных денег. Наворовал миллион баксов – и ты дворянин. А украл миллиард – аристократ. Жадный, неразборчивый в средствах плебс поднялся к вершинам власти. Вот что я вам скажу. Необходимо возродить институт исконного, потомственного дворянства. Аристократию по крови, по генетическому коду, которая станет образцом для подражания. Потому что народу требуется наглядный пример благородства, беззаветного служения отчизне, готовности умереть за родину, если потребуется. А это в избытке имеется у истинных дворян!

И в его ястребиных глазах, сверлящих меня из самой глубины глазниц, вспыхивает что-то вроде восторга…

Ничего дельного я от него так и не услыхал. Промучившись еще минут пяток, отчаливаю и уплываю восвояси по мутному морю его пустопорожних слов, гребя тростью, как веслом…

Когда задумчиво покачиваюсь в троллейбусе, сидя на первом сиденье и держа тросточку между коленями, трезвонит сотовый.

Со мной сильно хочет поговорить Акулыч.

– Привет, охламон. Прошерстили мы звонки твоей… как бишь ее там?.. самоубивицы. Деваха звонила своей мамане и двум однокашницам.

– И все?

– Был еще один номерок, – как будто неохотно урчит Акулыч. – Кстати, по нему твоя Ника названивала в тот самый день… Ну, ты меня понимашь…

– Номер проверили? – спрашиваю с волнением.

– Это ошибка – думать, что в ментовке одни дураки сидят, – обижается Акулыч. – Умные тоже попадаются. Хоша и не всегда. Вот, к примеру, идешь ты в лес по грибы. И кажется тебе, что кругом одна белогвардейская сволочь, которая офигенно маскируется – то под опят, то под маслят. А то и под самих боровиков. Ан нет…

– Акулыч, кончай выделываться! – взмаливаюсь я.

– Не гоношись. Отвечаю конкретно. Ентот номер принадлежит древней бабка, которая не иначе как с самим Чингисханом одного года рождения. Но шустрая. Ее мобильник в позапрошлом году кудай-то запропастился. Может, посеяла, может, стырил кто – бабулька понятия не имеет. Опера попробовали по ентому номеру позвонить – не отвечает. Да, номерок смутный. Так что…

Акулыч не договаривает, но понятно и так. Он искать человека, который воспользовался потерянным старухой телефоном, не собирается: дело Ники закрыто. И мои попытки выяснить истину положительных эмоций у Акулыча явно не вызывают.

И все-таки он обещает прислать мне списочек Никиных разговоров.

* * *

Странное дело.

Стасик Болонский увиливает от разговора со мной – почему? Презирает? Опасливый? Или рыльце в пушку?

Зато его сынишка не такой бука. Встречаюсь с ним четвертого апреля, в воскресенье.

Напоминаю, зовут его Павлушей, и ему под сорок. Что понравилось: он пригласил меня не в свой кабинет в фирме «Болонский и партнеры», а к себе домой. Более того, зазвал на эту встречу сестрицу Софью. Так что я, прибыв на место ровно в двадцать ноль-ноль, застаю сразу трех нужных мне людей: самого Павлушу, его жену и Софьюшку. Ну и как бесплатное приложение – Павлушину дочурку Машу.

Сидим, пьем чай. Вернее так: я и хозяин дома прихлебываем чаек, жена Павлуши и Софьюшка чинно, по глоточку, пьют из малепусеньких чашечек черный кофе, а несовершеннолетняя Машка надувается пепси-колой.

С этой Машкой – до моего прихода – был связан небольшой скандалец. Ее не хотели впутывать во взрослый разговор, но она заявилась в гостиную, и ни уговорами, ни окриками ее выдворить не смогли.

Павлуша (как его отец, дядя, а также дедушка и прадедушка) – юрист. В семье Болонских – это, оказывается, наследственная профессия. Да, династия юристов Болонских, что там ни толкуй, звучит гордо.

Даже в рабоче-крестьянской эсэсэсерии династии слесарей Клепиковых или клепальщиков Слесаревых почему-то не звучали, хоть ты тресни. А ведь коммунистический агитпроп расхваливал пролетарские семьи во все луженое горло. Зато династии эстрадных певцов или партийно-хозяйственных бонз – звучали! И еще как! А уж теперь кланы юристов, экономистов, чинодралов, банкиров, бизнесменов, режиссеров, попсовых ребят, бандюганов громыхают так, что уши отваливаются. Элита, прах ее побери.

Забыл сказать, Павлуша (кто бы сомневался!) тоже трудится в поте лица в фирме «Болонский и партнеры». То ли младшим партнером, как его родной дядя Витя, то ли младшеньким, не суть важно.

Дом, в котором жительствует Павлушино семейство, крепкой довоенной постройки. Квартира, судя по всему, то ли четырех, то ли аж пятикомнатная, просторная, с высоченными потолками. От нее как будто веет стабильностью царящего здесь уклада. Точно она – несокрушимая скала посреди бурлящего моря. Вокруг гибнут корабли, тонут люди, а эта каменная глыба стоит между небом и водой и не шелохнется.

Мы впятером располагаемся в гостиной, заставленной прочной темной мебелью. Комната деликатно освещена розоватой люстрой с хрустальными висюльками. Кажется, что мы плаваем в разбавленном земляничном сиропе.

– Ну что ж, – обращаюсь я к собравшимся. – Теперь можно пообщаться на заданную тему.

– А я-то думал, вы будете допрашивать нас раздельно, – язвит Павлуша. – И с пристрастием.

Я по-доброму улыбаюсь:

– Ну какие в вашей милейшей семье могут быть друг от друга секреты! И не допрашивать я намерен, а всего лишь расспрашивать. И уж конечно не с пристрастием, а с неподдельным интересом.

Он только иронически хмыкает. А я обвожу взглядом присутствующих, при этом стараясь притушить свой пытливый, как у Великого Сыщика, взгляд и придать ему (взгляду) выражение счастливой детской наивности.

– Как я понимаю, господа, Ника росла у вас на глазах. Мне хотелось бы знать о ней как можно больше – все-таки вам она была не чужой, не так ли? С другой стороны, в отличие от Никиных родителей, которым любовь и горе застилают глаза, вы можете дать ее объективный портрет.

– И что от нас требуется? – вежливо интересуется Павлуша.

Он вольготно раскинулся в кресле, коренастый, плешивый, горбоносый, с глубоко посаженными птичьими глазами, закинув руки на спинку кресла и напоминая орелика на отдыхе.

– Просто говорите все, что вам известно. А я послушаю.

Тут в разговор встревает костлявая Софьюшка, единоутробная сестрица Павлуши. Ее иезуитский голосок источает змеиный яд.

– Согласитесь, ваше предложение несколько странно. Нам нужны хотя бы наводящие вопросы.

Выпрямившись на стуле, она глядит на меня, почти не мигая.

Зоя, жена Павлуши, в разговор не вступает, время от времени предлагает чаю, кофе, крохотную тартинку или ломтик рулета. Из всей нашей компании она одна упитанная и курносенькая. Славная бабешка, женственная, мягкая, домашняя, с пушистыми каштановыми волосами, чуточку вьющимися, как у Анны. Мне кажется, что она – сгусток обволакивающего нас розового света.

– Вот ты, – обращаюсь я к несовершеннолетней Машке и даже указываю на нее пальцем, – что можешь сказать о Нике?

– Да все, что хотите, – изрекает Машка. Она вволю натрескалась пепси, и у нее изо рта вместе со словами как будто вылетают пузыри. – Пожалуйста! Без проблем!

Она тоща, носата, круглоглаза, вертлява и, судя по поведению, отчаянно любопытна. Когда вырастет, станет, наверное, знаменитым исследователем-первооткрывателем. Или – что тоже не исключено – превратится в обычную скандальную бабу, которая вечно сует нос не в свои дела.

– Будь моя воля, тебя близко бы здесь не было, – раздраженно заявляет Софьюшка. – Взрослые разговаривают, а она лезет.

– Я здесь живу, – радостно огрызается Машка. – Это мой дом! А твой – в другом месте!

– Машуня! – укоризненно одергивает дочку Зоя.

– А чего она ко мне придирается! – заявляет Машка, оживленно зыркая по сторонам. – Взрослые! А я не взрослая, что ли? С таким характером, как у тебя, – обращается она к Софьюшке, – ты никогда замуж не выйдешь!

Мне, если честно, нынешняя охамевшая мелюзга совсем не нравится. Я в детстве таким не был. Но сейчас наглая раскованность Машки мне на руку.

– Мои уши в твоем распоряжении, Мария, – говорю ласково.

Машка встает с дивана и вытягивается перед нами, как солдатик, точно собирается декламировать стихи. И начинает:

– Ника была хорошей, но странной…

– А в чем ее странность проявлялась? – перебиваю я.

– Сейчас объясню, погодите. Я знаю ее давным-давно. Наверное, с трех лет. У нас разница четыре года. Точнее, четыре года и три, кажется, месяца. Когда я была совсем маленькой, она приходила и играла со мной. Я была для нее, как кукла…

– А потом ты подросла, – подсказываю я.

– Пожалуйста, не перебивайте… Да, я стала старше. Мне было десять, а ей – четырнадцать, мне одиннадцать, а ей – пятнадцать. Я это к тому, что мы с Никой стали как бы на равных. Мы разговаривали по душам… Вот.

– О чем, например?

– О разном. Всего не упомнишь.

– У нее был бой-френд. Парень лет двадцати. Наркоман. Она упоминала о нем?

– Никогда!

– А о человеке, который ее преследует?

Машка только отрицательно мотает головой, тараща на меня отчаянно-правдивые зенки.

– Она признавалась тебе, что нюхает героин? – спрашиваю я и чувствую на своей щеке осуждающий взгляд Зои.

Большие оттопыренные уши Машки вспыхивают, и она еще отчаяннее мотает головой из стороны в сторону.

– Так о чем же вы трепались?

– Да так… вообще… – произносит она упавшим голосом, глядя на меня почти с тоской, ее круглые глазенки как будто кричит: чего пристал, отвали!

– О мальчиках, а? Угадал?

– Нет… даже и не знаю…

– А где болтали-то? В ее квартире?

– Не, это она сюда приходила. Мы сидели в моей комнате.

– А я их кормила, – добавляет Зоя, улыбнувшись. – Если, конечно, была дома.

– А вы кем работаете, если не секрет? – интересуюсь у нее.

– Бухгалтером, – отвечает она охотно.

– Даже не спрашиваю, где. Ответ очевиден. Или я ошибаюсь?

Ее грудь колышет воркующий смех. Вот уж действительно Женщина с большой буквы. Я даже – немножечко, совсем чуточку – начинаю завидовать Павлуше.

– Вы абсолютно правы, – отвечает за жену Павлуша. – Зоя – экономист в нашей фирме. Дело в том, что «Болонский и партнеры» – не просто рядовая юридическая контора. Это форма существования большой семьи Болонских. Кто-то вошел в этот клан по праву рождения. Кто-то – женившись или выйдя замуж. Но фирма – это наша маленькая вселенная.

– А вы, – чуть не подвывая от галантности, задаю вопрос Софьюшке, – тоже трудитесь в «Болонском и партнерах»?

Она презрительно фыркает фирменным горбатым носом.

– Не всем так повезло с профессией. Я не юрист и не экономист, я всего лишь презренный лекарь. Терапевт очень широкого профиля. Часами торчу в районной поликлинике, а потом таскаюсь по квартирам. Причем, учтите, все это за сущие копейки. И еще. Мои пациенты, в основном, немощные старики, мнительные и упрямые, как малые дети. Так что стрессов мне хватает.

Слушаю Софьюшку, а сам думаю: «Несчастные старики. Упаси меня Бог попасть на прием к такой мегере!»

– Мы хотели устроить тебя в «Болонском», – примирительно говорит ей Павлуша. – Ты сама отказалась.

– С чего бы это, а? – зло смеется Софьюшка. – Да, секретарша получает у вас раза в три больше, чем я. Причем, между нами, не слишком надрываясь. Но я никогда – ни-ког-да! – не оставлю дело, которому служу! Впрочем, вам этого не понять, вы все меряете деньгами.

– Никины родители – тоже сотрудники вашей фирмы? – кидаю вопрос в пространство.

И пространство отвечает голосом Павлуши:

– Мать Ники – зам по общим вопросам.

– И в чем заключаются общие вопросы?

– Ну, это практически все, что не касается прямой деятельности фирмы, – отвечает Павлуша, плутовато поглядев на меня, и даже шевелит пальцами, как бы показывая, что занятие Никиной мамаши – нечто неопределенное.

– Ага. А Никин отец?

– Он личный водитель президента фирмы.

– То есть, вашего отца?

– Именно. Телохранителя у отца нет, зато шофер имеется. Как ни крути, а статус обязывает…

Он внезапно хохочет, уверенно расставив толстые ноги и совсем не по-дворянски разевая пасть. У пацана явно подскочило настроение. Теперь он – веселый орелик.

– Извини, – говорю я Машке. – Отвлекся. Мы остановились на том, что Ника не слишком с тобой секретничала. Скажи, она приходила конкретно к тебе или вообще в вашу семью?

– Конечно, ко мне. Сначала Ника звонила по мобильнику. А потом, если я была дома, приходила.

– А если тебя не было? – я наивно поднимаю брови.

– Даже младенцу ясно, – раздраженно вклинивается Павлуша, которого внезапно покинула вся его игривость, – что если Маши не было, то Ника не появлялась.

– Ага. Значит… – я задумываюсь, точно пытаясь нечто для себя уяснить, – здесь она никому не была нужна? Кроме Маши, разумеется.

– Это означает только одно, – Павлуша гневно повышает голос. – Что ей с Машей было комфортнее, чем с нами.

Вспыльчивый парнишка, до невозможности.

– Стало быть, вы, взрослые, ей не пренебрегали?

– Конечно, нет! – взвивается Павлуша.

– Значит, вы все-таки с ней общались?

– Мало, – угрюмо потупившись, буркает он. – Они (я имею в виду Нику и Машу) закрывались вдвоем и шушукались. Девчоночьи тайны. Мы в это не вмешивались.

– Так вы все-таки секретничали? – интересуюсь я у Машки, вернувшись к своему прежнему вопросу. – О чем?

– Да ни о чем! Вот честное-пречестное!.. – оскорбленно вопит Машка. И внезапно вытаращивается на меня, пораженная собственным открытием. – А ведь Ника классно умела слушать! Она была молчаливая-молчаливая, только улыбалась. А иногда смеялась, правда, редко… Теперь я поняла! Вот прямо сейчас. Это я болтала, а она слушала.

– А теперь очень важный вопрос, Мария. Серьезно подумай, прежде чем ответить. Скажи, Ника как-то изменилась перед своей смертью? Понимаешь, о чем я? Стала она веселее или печальнее? Может, ты видела ее плачущей?

– Она стала мрачной какой-то. Себе на уме, понимаете? Вдруг засмеется, а потом задумается. Она была не очень умной. Я знаю, что о мертвых нельзя говорить плохое. Но умный человек или не умный – это не главное, верно? А Ника была хорошей, доброй. И честной.

– И давно у нее появилась эта угрюмость?

– Вот этого точно не вспомню, – Машкины бровки вздымаются уголком, как крыша домика, она по-бабьи пригорюнивается.

– Может быть, хватит мучить ребенка, – отчеканивает Софьюшка.

– Все, уже закончили, – я поднимаю руки, сдаваясь ей на милость.

Машка плюхается на диван, надувает щеки и с шумом выдыхает воздух. Она устала. А я обращаюсь к Зое:

– Не хотите что-нибудь добавить к словам дочери?

– К великому сожалению, у меня нет никакой информации. Я не самая разговорчивая. – Она застенчиво улыбается, потупив глаза. – Поэтому, когда Ника появлялась у нас, мы обе, в основном, молчали.

– А вы, – спрашиваю у Павлуши, – что можете сказать о Нике?

– Нет уж, пожалуйста, меня увольте. Я человек занятой, и эта барышня, хоть она и довольно близкая родня… Антр ну… – неожиданно переходит он на французский, откашливается, умолкает и запрокидывается в кресле. Затем, немного поразмыслив, прибавляет: – Не скажу, что она меня совершенно не интересовала, но…

И затыкается окончательно.

– А со мной вообще бесполезно разговаривать, – без спроса всовывается Софьюшка. – В этой квартире я всего лишь незваная гостья – для некоторых.

И она, криво усмехнувшись, бросает на Машку саркастический взгляд, «облитый горечью и злостью», как выразился когда-то поручик Тенгинского пехотного полка Мишка Лермонтов…

Возвращаюсь домой в троллейбусе. И мой любимый, разъединственный на свете город, зачуханный, еще не совсем стряхнувший с себя зиму, но уже окунувшийся в чудовищную грязюку весны, чинно проплывает передо мной, погруженный в синеву и редкие, еще неяркие огни.

Покачиваюсь на сидении, гляжу в окошко и думаю о том, что свидание с Болонскими, в общем-то, удалось. Была куча ненужного словесного сора, но из него – если постараться – можно выудить кое-что интересненькое. Зыбкое, еле уловимое, вроде вон того старинного особнячка, который сейчас возник передо мной в желтоватом фонарном свете, и исчез, как привидение.

Но если вглядеться, можно разобрать и классические завитки лепнины, и прихотливую паутину трещин, и облупившуюся краску.

Нужно только смотреть внимательно и зорко.

Мимо меня неспешно плывут дома, то скромно прячущиеся в синеватой тьме, то ярко освещенные, точно выступающие на авансцену. И точно так же рождаются и пропадают в моем котелке мысли. То более-менее разумные, то идиотские до предела.

Например, неожиданно выскакивает такая:

а ведь Павлуша – бледная копия своего дядюшки Витюни Болонского. Похож, здорово похож, но, как говорится, харизма не та, пониже и пожиже. А что, может, и сам Витюня – убогий двойник своего старшего брательника Стасика? Возможно, мужчины в этой семейке чем младше, тем ничтожнее?

Ничего-ничего, скоро я переговорю с неуловимым Стасиком Болонским, главным партнером и основателем фирмы, тогда и проверю свою гипотезу. А если главный партнер «Болонского» повидаться со мной не торопится… что ж, мы не гордые, подождем-с.

А пока займемся другими делами. Еще более важными. Потому что они связаны со смертью Алеши.

Завтра я встречаюсь с человечком, который последним (за исключением убийцы), видел Алешку живым.

* * *

Эта кафушка располагается на третьем этаже торгового центра «Король» (стало быть, я тут в самый раз). Если быть точным – это четыре кафушки, не разделенные перегородками, так что можно спокойно усаживаться за любой столик. Внутри «Король» опоясан галереями, напоминая московский ГУМ. И я, сидя за столиком у самого ограждения галереи, с любопытством наблюдаю за тем, что творится внизу.

В кафушке комфортная полутьма. Мирно булькает иностранная музыка. Неспешно, маленькими глоточками отпиваю из бокала пиво и блаженствую в ожидании женщины, которая может поведать немало для меня интересного. Если захочет.

И она появляется, сдобная, плотненькая, недаром ее зовут Пироженкой. Быстро цокая каблучками, приближается к моему столику, стаскивает алую курточку и набрасывает на рожок темной деревянной вешалки, похожий на короткую изогнутую ветку.

На ее подносе пирожное (толстушка словно намекает на свое прозвище) и стакан холодного апельсинового сока. И несет от нее таким злым ароматом духов, что у меня начинает кружиться голова.

Присев за столик, она принимается нервно потирать пухленькие ручки, поглядывая то на меня, то на гламурненький прямоугольный кусочек торта с ягодкой наверху.

– Да вы ешьте, – снисхожу к ее страданиям. – Я подожду. Не к спеху.

Она тут же оттяпывает ложечкой сладенький шматочек, интеллигентно разевает ротик с ярко-красными напомаженными губками и поглощает этот нежный набор бисквита, крема и прочих деликатесных прибамбасов. Чтобы самой стать еще более пышной и аппетитной.

Отведав полпироженки, она облизывает язычком губки с размазавшейся помадой, отпивает маленький глоточек сока и вытирает ротик салфеткой. Ее глазки счастливо замасливаются. Она разнежено вздыхает. И выдыхает:

– Спрашивайте.

– Скажите… – я чуть было не обращаюсь к ней по прозвищу, но вовремя спохватываюсь. – Скажите, Светлана, насколько мне известно, Алешу убили неподалеку от вашего дома…

– Ой! – всплескивает она ручками. – Пожалуйста, не напоминайте! Это так ужасно! Катя не говорила вам? – я безумно, безумно любила Алешу!.. – Пауза. В ее поросячьих глазках вспыхивает непонятный огонечек. – Вам это кажется странным?

– О, ничуть.

– Нет, – улыбается она кокетливо, – вы лукавите. А сами считаете, что я нехорошая. Признайтесь, это вам Катька напела. Дескать, Алеша любил ее, а я пыталась его отнять. Честное благородное – врет. Алеша совершенно ее не любил. Она – продажная девка. Завьялов купил ее как проститутку. Конечно, ее понять можно: громадный коттедж или даже вилла (вообще-то я не знаю, чем они отличаются), шикарная машина, какая марка, не скажу, я в машинах тоже не разбираюсь… Не видели? Поглядите – не пожалеете. Вся в шмотках, в брюликах – это я о Катьке-стервозине. Алеша был для нее просто забавой, игрушкой, вроде этого… кубика Рубика. Она с ним развлекалась, наставляла рожки Завьялову, точно знаю. Но серьезные отношения этой твари были не нужны. Еще чего! На кой фиг ей нищий журналист! Ей богатого подавай! А для меня Алеша был смыслом жизни, яркой путеводной звездой! И мы были бы вместе, как пить дать! Это Катька сбила его с панталыка.

– Он пришел к вам двадцать третьего марта?

– Сейчас скажу… Это было во вторник. Поздно вечером…

– Значит, двадцать третьего. Насколько мне известно, Алеша собирался переночевать у своего приятеля, Финика. Но ни с того ни с сего передумал и отправился к вам. И у вас провел две ночи… Я не ошибаюсь?

– Три, – под белой гладкой кожей Пироженки точно загорается красная лампочка. Пироженка краснеет.

– Ах, да, верно… Господи, как же это я лопухнулся-то! Точно, от вас он вышел вечером двадцать шестого. И был зверски убит метрах в трехстах от вашего подъезда.

– Алеша погиб из-за Катьки, – зло заявляет Пироженка, суживая глаза. – Она его вызвала, он, как дурак, помчался – и прямиком на киллера, которого нанял Завьялов.

Она – в такт своим словам – тычет в стол пальчиком с кроваво-красным ноготком.

– Вы уверены, что убийство Алеши – дело рук Завьялова? – спрашиваю я.

Она презрительно хмыкает.

– А тут к гадалке не ходи. Кому еще нужна была Алешина смерть?

– Мало ли кому. Как журналист он добывал самую разную информацию. Допустим, он раскопал какое-то преступление – мошенничество, коррупция или нечто вполне кровавое – и захотел опубликовать в «Пульсе мегаполиса». За такое вполне могли пришить.

– Ой, не смешите! Алешка раскопал криминал! Да он стряпал голимую заказуху. Сейчас, наверное, только в Москве… ну, еще в Питере существуют настоящие журналисты. Стараются выяснить истину, рискуют жизнью. Но, положа руку на сердце… – Пироженка кладет пухленькую ладошку на свой бюст, и она ложится почти горизонтально, – я в это нисколечко не верю. По-моему, и они пашут ради бабла. Кто платит, тот и заказывает музыку. Закон джунглей. А в нашем городе журналистов вообще нет, у нас – журналюги. И Алеша был журналюгой, чего уж там скрывать-то. Мелкая сошка. Он просто выполнял приказы начальников: редактора, заказчиков. За что его убивать?

– Он говорил вам, что продал свою комнату?

– Н-нет, – ошарашено тянет она. – Да вы что?! Вот свиненок!

– А о том, что у него скоро будет куча денег?

– Тоже нет. Молчал. Как самый настоящий болшевик-партизан. Ай да Алешенька! Интересно, как он собирался эту кучу раздобыть?

– Признаться, и меня данный вопрос интересует. И даже очень.

– Неужели вы думаете, что он хотел кого-то ограбить?! Никогда в это не поверю! Алеша – порядочный человек, я за него ручаюсь, как за саму себя!

«А за тебя кто поручится?» – мелькает в моей голове, но вслух свою мысль не произношу.

– Скажите, если не секрет, что за музыку вы включали на кладбище? До боли знакомая.

– Моцарт. Вольфганг Амадей, – Пироженка смиренно, словно монашка опускает глазки с такими коротенькими ресничками, что их почти не видно. – «Реквием». Точнее, часть «Реквиема» – лакримоза. День слез.

И внезапно декламирует с исступленным вдохновением:

– Lacrimosa dies illa,

Qua resurget ex favilla

Judicandus homo reus.

Huic ergo parce, Deus,

Pie Jesu Domine,

Dona eis requiem. Amen.

От этой торжественной латыни комфортабельная кафушка, наполненная ненавязчивой музычкой, точно погружается в сырость и мрак. И кажется, что на желтовато-бежевых стенах проступает могильная плесень. Я так потрясен, что даже не спрашиваю у Пироженки, как звучат эти стихи по-русски.

А она косится на меня лукаво и довольно и, отставив мизинчик – точь в точь кустодиевская купчиха, – принимается за вторую половинку пироженки. Потом снова облизывает губки и подносит к ротику бумажную салфетку со следами помады.

Словно школьница, которая отбарабанила стишок, получила пятерочку и заслужила сладкое.

А я думаю: «Неужто Алешка мог такую любить?..»

* * *

Автор

24 марта 2010 года.

Вечер. Ухоженная квартирка Пироженки так и сияет – то ли от теплого красновато-желтого света люстры, то ли от почти идеальной чистоты.

Алеша расслабленно покачивается в кресле-качалке.

Пироженка в шелковом пурпурном халатике, под которым угадывается роскошное тело, подбегает к нему, шлепая полными белыми босыми ногами. Обнимает, смеется, тычется губами в его щеку и висок.

– Хорошо тебе со мной, Алешенька?

– Спрашиваешь! – в его расслабленном голосе легкая ирония, как будто он посмеивается и над подругой, и над собой.

– А ведь ты изменяешь своей драгоценной Катьке. Только что со мной – взял и изменил.

– У меня с ней платонические отношения.

– Ой, не смеши мои тапочки! Ты же спишь с Катькой, Алешенька!

– Ошибочка ваша. Не сплю.

– Врешь, Алешенька! Ох, как же ты врешь!

– Увы, переубедить тебя не могу. А доказательств у меня нет.

– Ты любишь ее? Только отвечай честно, не увиливая… Любишь?

– Я устал повторять, Пироженка. Люблю… Что делать?.. Только не надо меня душить!.. Пусти!

Он с трудом отдирает ее руки от своего горла и рывком встает с кресла, которое еще продолжает качаться.

Пироженка опускается на колени; халатик свисает поникшим знаменем.

– Алешенька, миленький мой! Я предана тебе, как собачонка. Ты после школы поступил на журфак – я следом, чтобы только рядом быть, а из меня журналист – как из дерьма свистулька. Я всю свою жизнь сломала ради тебя. А ты – чуть Катька позовет, сразу хвостик кверху и галопом к ней. А я? Я?!.. Женись на мне, Алешенька! Да, я толстая, да, некрасивая, но формы у меня соблазнительные. Уж это я знаю наверняка!

Пироженка распахивает халатик, обнажая перед Алешей свою пышную плоть.

– Есть на что поглядеть, милый, а? Я ведь замечаю, как мужики на меня смотрят. И вообще, к некрасивым привыкают, Алешенька.

– Ты вполне симпатичная.

– А вот теперь точно соврал. Я не дура, Алешенька, я все-все понимаю. Ничтожеству вроде меня не стоит рыпаться, верно? Просто нужно найти себе такую же серятину. Серого-серого мужичка, который не хватает с неба звезд. Он будет надежный, как золотой рубль, хозяйственный, рукастый. Запросто починит кран, наклеит обои. Будем ездить за покупками на его подержанной тачке. Проживем дружно и умрем в один день… Почему я влюбилась в тебя, знала же, что никогда не будем вместе!.. Але… шень… ка, женись на мне!!! Я на все готова! Хочешь, похудею? Правда-правда! Сяду на самую страшную диету, стану стройненькой, воздушной, как пятнадцатилетняя девочка!

– Не надо, Пироженка, – страдальчески кривясь, просит Алеша. – Прошу тебя…

– Але… шень… ка!.. – исступленно кричит Пироженка.

Ее опухшее лицо изуродовано рыданиями, тело бьет крупная дрожь, по щекам обильно, неостановимо текут слезы.

Алеша встает на колени рядом с ней.

– Пироженка, умоляю, не унижайся. Прости, я поступаю, как последняя сволочь.

– Я уже видела такое, – шмыгая носом, обреченно говорит Пироженка. – В каком-то кино.

Она тяжело встает с колен, запахивает халатик, передернувшись точно от озноба.

– Давай будем просто любить друг друга, Алешенька.

– Вот и славненько, – Алеша с облегчением переводит дух. – Нам обоим нужно немножко успокоиться. Послушаем что-нибудь веселенькое, ладно?

Поднявшись на ноги, включает магнитолу – и комнату заполняет меццо-сопрано скрипок; следом торжественно-скорбно вступает хор. Человеческие голоса и оркестр постепенно обретают немыслимую мощь и, кажется, выбив потолок, световым столбом уходят в космос.

– Господи, Пироженка, это же «Реквием»! – слабым голосом произносит Алеша, глядя потерянно, точно его оглушили.

– Что, удивлен? – горько усмехается Пироженка. – Хорошо же ты меня знаешь, Алешенька. Да, это ты всегда был звездой – в школе, в институте, а я тупа и бездарна. Да, я торгую жвачкой, чипсами, шоколадками и газировкой в комке на трамвайной остановке. Но я слушаю Вольфганга Амадея Моцарта. Не ожидал, а?.. Я часто думаю о смерти, Алешенька. Я не пустоголовая кукла вроде твоей продажной Катьки… Помнишь? – это восьмая часть «Реквиема», «Лакримоза»:

Полон слез тот день,

Когда восстанет из праха

Чтобы быть осужденным, человек.

Так пощади его, Боже,

Милостивый Господи Иисусе,

Даруй им покой. Аминь.

– Пироженка, умоляю, когда сдохну, похорони меня под «Лакримозу»!

– Не болтай глупости. Еще неизвестно, кто кого похоронит.

– Да это я так, – криво и невесело ухмыляется Алеша. – Шутка.

– Ты же знаешь, Алешенька, у меня нет чувства юмора. Может, поэтому судьба моя такая кособокая… Помнишь, Алешенька, у Есенина: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?..» И вообще, кто-то, не помню кто, однажды сказал, что у меня рабская психология… Ладно. Пойду, приготовлю ужин. Потерпи немножечко – будет вкусненько-превкусненько. А потом обещаю сказочную ночь. Только пожелай – твоя рабыня исполнит любую прихоть.

Пироженка убегает на кухню.

Оставшись один, Алеша смотрит в окно, думает: «А что, не поселиться ли здесь навсегда? Зачем тащиться к черту на кулички, прятаться от Завьялова, начинать жизнь сызнова? За окном мрак, снег, грязюка, а здесь уютно, светло и сладко. Вот она, твоя пристань, Алешка. Отменная жратва, жаркая постель. Может, и впрямь остаться? Буду кататься, как сыр в масле. Так, в довольстве и сытости, дотяну до старости и помру от счастья и переедания… Почему бы и нет?..»

Королек

Полтора года назад меня быстро, с огоньком разобрали по частям ребята Француза. После чего люди в белых (и зеленых) халатах собирали упорно и тщательно. Вроде бы срослось. Потом месяца четыре провалялся дома, под присмотром Анны. Она и котенок по кличке Королек стали для меня всем на свете.

Анна взяла полугодовой отпуск. Я соображал, что ей несладко со мной. Отвратно было ощущать себя беспомощным калекой. И страшно – понимать, что, возможно, обречен оставаться таким до самого своего карачуна. И когда Анна уходила куда-нибудь, оставляя меня на попечение котенка Королька, я рычал от ярости и с наслаждением материл себя как последнюю сволочь.

Иногда в мою берложку заглядывал мент по прозвищу Акулыч. Едва он входил, как в квартире становилось тесно и от него самого, и от его густого беззлобного баска. Приезжая со своего «ранчо» (дышащей на ладан избенки и крошечного огородика), он притаскивал картошку, морковку, редиску, лук и даже фрукт – яблоки. Как мы с Анной не сопротивлялись, он отдавал нам, кажется, весь свой урожай.

Когда я окреп, он стал наведываться реже. Потом совсем исчез.

Но сегодня явился и приволок здоровенную палку копченой колбасы.

– У тебя, Королек, судьба высокая, – убежденно басит он, хлебнув пивка и закусив ломтем белого хлеба с маслом и кружочками своей же колбасы. – Я в тебя, птичка, свято верю, как в Господа бога нашего. А ты должон быть на высоте своей особой судьбы. И никак иначе.

– О какой высокой судьбе ты болтаешь, Акулыч? – возражаю я, впрочем, довольно слабо: чего уж лукавить, приятно слышать подобные слова. – Моя жизнь катится под горку, с короткими остановками на перекур. И последняя остановка – трендец, или по-научному: капут котенку.

– Экой ты непонятливый, – гудит Акулыч. – Я ж не о карьере, я о душе толкую. Может, ты и кончишь бомжом, не исключаю, зато душа твоя – я енто конкретно приметил – с кажным годом чище становится. Вроде как накипь с нее сходит.

– Чувствую, быть мне Махатмой Ганди. Или – чего уж там мелочиться? – самим Конфуцием.

– Махатмой Ганди ты заделаешься, в ентом я нисколечко не сумлеваюсь. А вот насчет Конфуция не скажу. Для начала бородку клинышком отрасти. И глазенки прищурь.

– А ты помоги мне, Акулыч. Может, я и стану Конфуцием.

– Помочь? Ты енто о чем? А-а-а, небось о девахе, которую Никой зовут. Угадал?

– Нет, Акулыч. Речь о другом убитом человеке – о журналисте Алексее Лужинине.

– Вон оно как. Приятно удивил ты Акулыча. Хроменький, с тросточкой, а два дела одновременно ведешь. Видать на тебя разные недуги благотворно действуют. Только крепчаешь, птаха. Или в такой возраст вошел, што сильно поумнел? Слушай, может, тебе и третье дельце подкинуть, ась? Разгрузишь ментовку, только спасибо скажем.

– Мне бы список Алешиных телефонных звонков, Акулыч.

– Алешиных… Вон оно как. Выходит, убиенный был тебе приятелем?

– Другом, – говорю я и чувствую, что перехватывает горло.

Какими ни были наши отношения при жизни, теперь, в воспоминаниях, Алеша – самый близкий друг, и я буду думать о нем с умилением и тоской.

– Пошукаю, – недовольно и чуть ревниво буркает Акулыч. – Однако, как я разумею, ты не туда суешься. Наши ребятки точно усе звонки проверили.

– И все-таки, если тебе не трудно…

– Да ты не журись, охламон, и не стесняйся, ишо работенку подваливай. Загружай папу Акулыча по самую кепочку, пока он добрый.

– Хватит с тебя и этого.

– Жаль, – огорчается Акулыч. – А я только разохотился…

* * *

Автор

По квартирке Пироженки пробегает звонок, резвый и непоседливый, как ребенок. Сует любопытный носишко во все уголки, забирается под широкую двуспальную кровать, обнаруживая пыль и стоптанные тапочки, мимоходом гладит базарного вида пастушек и пастушков, собачек, кошечек, ангелочков и уносится сквозь закрытые окна, неслышно дзынькнув в стекле.

Пироженка – на ней любимый красный халатик, надетый поверх голого тела, – смотрит в «глазок», секунд пять медлит в нерешительности и отворяет дверь.

В небольшую прихожую, тускло освещенную матовым светильником и оклеенную обоями с белыми и алыми розами, заходит Катя. Она вся в черном – курточка, брюки, полусапожки на каблучках-шпильках.

– Удивила ты меня, Катька, – маленькие голубоватые глаза Пироженки глядят на гостью исподлобья. – Вот уж кого-кого, а тебя я ожидала увидеть в последнюю очередь.

– Хочу Алешу с тобой помянуть. Сегодня девять дней.

– Нашла компанию. Я-то тебе зачем?

– Мы с тобой не враги, Пироженка. Между прочим, подругами были. За одной партой сидели. Алеша нас и вовсе породнил.

– А из-за кого Алешку убили? Не из-за тебя ли, красавица?

– Ну, это еще не доказано. Я Завьялову с Алешей не изменяла, – жестко говорит Катя, и лицо ее бледнеет.

– Не верю!

– Как хочешь.

– Не верю! Не верю!! Не верю!!!.. – исступленно кричит Пироженка, под конец визжа и багровея. И внезапно успокаивается. – Ладно. Замнем. Лучше объясни, почему муженек тебя не прихлопнул? Алешенька в землице сырой, а ты гуляешь, веселишься. Как только тебе удается выходить сухой из воды?

– Завьялов не может без меня жить. Мне тридцать, а ему пятьдесят три. У него сын – мой ровесник.

Они проходят в зелено-коричневую кухоньку, такую опрятную, словно хозяйка ждала гостей и тщательно готовилась к их приходу. Катя достает из пакета темную, длинную с золотистой фольгой на горлышке бутылку бордо. Зардевшись от натуги, Пироженка вытаскивает штопором пробку, наливает темно-красное вино в два высоких бокала.

Катя поднимает бокал.

– За Алешеньку! Пусть земля ему будет пухом!

– Вот и нет нашего Алешки, – плачет Пироженка. – Моего и твоего… – И, всхлипнув, укоряет: – Что ж ты, подруга, слезинки не прольешь?

– Я не умею плакать, Пироженка. Так уж устроена… Вот собрались мы с тобой – две тридцатилетние бабы, у которых не удалась судьба, и прощаемся с Алешей, со своими глупыми девчачьими мечтами. Это поминки по нашим надеждам, подружка…

* * *

Королек

Сегодня я отправился в гости к Алеше, точнее, к его неприкаянной тени – если призраки умерших и впрямь бродят по оставленному ими жилищу.

Так вот, если это действительно так, то призрак Алеши еще обитает на третьем этаже пятиэтажной «брежневки». В одной из комнат двухкомнатной квартирки, внутрь которой меня наверняка не пустят. Потому что – незадолго до смерти – Алеша свою комнатенку продал.

Около восьми вечера подхожу к Алешиному дому. Вечер бледно-синий и серый. Как бы день, но чуть более темный, грустный и тихий. Небо мутное, дымчатое, с оттенком синевы. Снег по краям дорожки напоминает залежалый дырчатый сыр, только не желтый, а серовато-белый.

Подъезд обдает меня теплом и запахами человеческого жилья.

Поднимаюсь по щербатым ступеням, нажимаю кнопку дверного звонка.

Отворяет парень, такой длинный, что его глаза светятся из-под потолка. На нем коротковатая тельняшка, обнажающая пупок, и спортивные штаны. И в моей черепушке внезапно пролетает несуразная мысль, что такому верзиле не следует жить в квартирке со стандартно низеньким потолком и крошечной кухонькой. Непорядок это.

– Вы к кому? – чугунным армейским голосом спрашивает парень.

И возникает ощущение, что если – не дай бог! – ему не понравится мой ответ, немедля начнет отхаживать меня здоровенными ножищами, обутыми в клетчатые шлепанцы.

Как можно корректнее объясняю причину своего появления.

– Не понял, – удивляется парень, – мы тут причем? Этот пацан комнату продал и свалил. Какие к нам вопросы?

– А мебель он вам оставил?

– На кой нам его барахло? – парень брезгливо кривит губы. – Мы сразу условие поставили: комната должна быть абсолютно пустой. И точка. Он это условие четко выполнил. Даже пол помыл. Так что все прошло как по маслу: караул сдал – караул принял. Я ему предложил: «Давай дерябнем. Вроде как событие. У меня теперь комната, у тебя – бабки». Он отказался. Интеллигент.

– Он ушел с чемоданом?

– При нем вроде сумка была. Черная. Такая – через плечо. Отдал ключи, пожелал, чтобы в этой комнате у нас всегда было счастье и бабло. И смылся. Больше мы его не видали.

– Какого числа это было?

– Погоди-ка… Соня! – кричит парень в глубину квартиры.

За его спиной неслышно и неторопливо возникает беременная женщина, чуть рябая и круглолицая. Ростом она почти с меня. Парень, наверное, зовет ее маленькая.

– Двадцать третьего, – немного поразмыслив, говорит она. – Помнишь, – обращается она к мужу, – ты еще сказал, что если сложить двойку и тройку, получится пятерка. Так вроде бы легче запоминается.

– А, точно, – улыбается он. На мгновение чугун в его голосе сменяется чем-то более мягким и даже человечным. – Мы ведь раньше комнату в такой же двушке снимали. Это наше первое собственное жилье… Понимаешь? Мы здесь хозяева! Даже не верится.

В его словах звучит такая гордость, словно он принимает меня в личном коттедже.

Мне хотелось бы хоть на минутку заглянуть в прежнюю комнату Алеши – но что это даст? Увижу чужие вещи, почувствую чужую ауру. Здесь ничего не осталось от Алеши. Только его призрак, который беспокойно мотается по комнате, коридору и кухне. И то вряд ли. Зачем призраку постылое жилище, в котором он – в облике человека – не был счастлив?

Вытаскиваюсь на улицу, где уже вовсю властвует вечер, медленно бреду к троллейбусу. И тихонько размышляю в такт постукиванию трости.

Если откровенно, меня никогда не интересовала личная жизнь Алеши. Я почему-то представлял его «ранним человеколюбцем», светлым отроком из «Братьев Карамазовых». Похоже, здорово ошибался. Боюсь, чем глубже буду погружаться в его жизнь, тем сильнее стану в нем разочаровываться.

Ну и что? Я к этому готов.

В молодости я отчаянно огорчался, когда кто-нибудь оказывался… ну не таким совершенным, каким его по глупости представлял. Теперь отношусь к чужим слабостям со всепрощающей усмешкой.

Что это: цинизм или пресловутая мудрость? Поди разбери…

Мои глубокие мысли прерывает трезвон мобилы.

– Насчет звонков твоего усопшего друга-приятеля, – басит Акулыч, и я различаю в его голосе нотку неприязни. Похоже, он ревнует меня к Алеше. – Списочек я тебе отправляю. Ентой… голубиной почтой. Диктуй свой е-мейл, охламон…

Вечером, лежа в постели рядом с Анной, никак не могу уснуть. Думаю, как заведенный, об Алеше, о котором за последнее время кое-чего разузнал. Например, с удивлением обнаружил, что он сирота. Отец вообще неизвестен, мать поднимала сыночка одна, как могла. Едва Алеше стукнуло одиннадцать, она умерла от рака легких, и паренька приютила двоюродная бабка.

А когда пацану исполнилось девятнадцать – он учился на втором курсе журфака – старушка отдала Богу душу. После чего родственнички выдавили его с бабкиной жилплощади, и он переселился в общагу. Потом скопил кое-какие деньжата и купил комнатенку в двухкомнатной квартире.

Выходит, он был неприкаянным бедняком. А Катя, между прочим, жила с состоятельными родителями и старшей сестренкой, которая к тому времени уже зарабатывала. И мне думается, что Катюха вряд ли испытывала нужду в баблосах. Тем не менее, Алешка на ней жениться не пожелал. Хвалить его за это или осуждать – не знаю. Да и не мне его осуждать, сам не без греха.

Кстати, раньше мне казалось, что Алеша вполне благополучный мужик. Один из тех холостяков-гурманов, которые наслаждаются жизнью во всех ее проявлениях. Впрочем, было – было! – смутное ощущение его бездомности, странного ночного существования. Я, как собака носом чуял, что он – ночной и одинокий. Он и погиб в темноте, спеша от одной женщины к другой.

Алеша так и не узнал, что Катя не собиралась бросить своего Завьялова и уехать с возлюбленным за тридевять земель, в ледяное тридесятое царство. Она и вызвала его, разнежившегося у деликатесной Пироженки, на торговую улочку Бонч-Бруевича, чтобы это сказать. А по дороге его угрохали…

Анна тихонько стонет во сне. Едва касаясь ее кожи, целую Анну в висок, поворачиваюсь на бок и пытаюсь заснуть. Но сон не приходит. Снова и снова вижу улыбающиеся глаза Алеши. Он как будто что-то хочет мне сказать, но только беззвучно шевелит губами.

А я вижу как будто въявь:

он подходит к окну и с высоты девятого этажа вглядывается во мрак, в котором растворился костяк строящейся неподалеку прямоугольной высотки. Только на самом ее верху слабо горит свет, паря в высоте, как инопланетный корабль. И Алешу почему-то тянет туда, в черноту и зыбкие огни.

Он любит шататься по погруженному в темень враждебному городу. Вот и сейчас ему нестерпимо хочется напялить куртку, сунуть ноги в ботинки и выйти на улицу, накинув на голову капюшон, – потому что на дворе дождь со снегом, то ли снежный дождь, то ли мокрый снег, мелкий-мелкий и ледяной.

– Ужин готов, Алешенька! – слышит он за спиной.

Пироженка произносит эти простые слова призывно и многообещающе. Ее перехваченный пояском халатик готов распахнуться в любой момент.

– Ну же, Алешенька, пошли лакомиться!

Но, как будто назло ей, звенят колокольчики Алешиного мобильника.

– Привет… Где?.. Через час буду… – Алеша отключает мобилу, неловко замявшись, говорит Пироженке: – Извини, мне нужно срочно уйти. Дела. Так уж получилось.

– К ней?

– Почему обязательно к ней?

– Сердце подсказывает. Болит оно, Алешенька. Не ходи! У меня дурные предчувствия… Алешенька!!!

Она хватает Алешу за водолазку и держит цепко, отчаянно, изо всех сил, как будто действительно может остановить.

– Пожалуйста, не держи меня… Ну, пусти!.. – Он вырывается, выходит в прихожую.

Шлепая тапками, Пироженка бежит за неверным полюбовником. Потом, прислонившись к дверному косяку, молча смотрит, как он одевается. И когда он отворяет дверь, кричит надрывно, словно в этот миг решается ее судьба:

– Скажи хотя бы, ты меня любишь, Алешенька?!

– Еще как, – отвечает он с порога фальшивым голосом.

И выходит на безлюдную лестничную площадку – такую стандартную, что невольно усмехается и думает: все в этой жизни взаимозаменяемо, в том числе и он, и Пироженка. Он мог бы забрести в любой, первый попавшийся дом, и там наверняка окажется полная некрасивая тридцатилетняя женщина, мечтающая о муже. А разве мало таких, как он – неприкаянных алеш, которые сами не знают, куда и зачем бегут?

В тускло освещенном лифте он спускается на первый этаж. С пиканьем отворяется металлическая подъездная дверь – улица встречает его теменью и светом окон…

А может, было совсем не так – гораздо проще и, наверное, пошлее. Я не Федор Достоевский, вот он бы сумел навалять страстей и душераздирающих страданий на один квадратный метр маленькой прихожей Пироженки.

Впрочем, мое видение грешит откровенной неточностью.

Потому что, если судить по списку присланных Акулычем телефонных разговоров, Катя позвонила Алеше около восьми вечера. А грохнули Алешу в десятом часу, недалеко от дома Пироженки.

Стало быть, Алеша ушел от Пироженки не сразу, а примерно через час.

Представляю, каким мучительным был этот час и для Пироженки, и для Алеши. О чем они говорили, когда судьба неумолимо отсчитывала последние минуты, отведенные Алеше на земле? Этого нам узнать не дано. Пироженка вряд ли расколется, а Алеша уже не расскажет…

«Послушай, долбанный Королек, птичка божья, – сурово обращаюсь я к самому себе, – хватит истязать несчастные извилины, которые служили тебе как могли с самого твоего рождения, давай-ка спать».

Но не выполняю приказ. Осторожно вылезаю из-под одеяла, плетусь на кухню, включаю свет и принимаюсь старательно изучать список Алешиных телефонных звонков, который прислал Акулыч…

Чудны дела твои, Господи!

В столбике разнообразных цифр я обнаруживаю таинственный номер, с которого звонили Нике незадолго до ее гибели!..

* * *

Утром, едва проснувшись, тщательно проверяю номерок, словно за ночь он мог волшебным образом измениться. Проверяю четыре раза, с бьющимся сердцем, называя вслух каждую цифирьку, как будто я старый маразматик, не доверяющий собственной голове.

Нет, номерок тот самый. И он как-то связывает Нику и Алешу!

Но как?

Я надежно откладываю его в памяти – как зарубочку на сером веществе, как вопрос, который настоятельно требует ответа. Но пока ответа нет, будем заниматься другими проблемами.

Меня занимает одна любопытная загадка: где Алешины вещи? Не те, что были при нем в небольшой сумке – зубная щетка, паста и прочая дребедень, а другие, погабаритнее. В его сумку, например, не войдет пуховик, слишком громоздкий, а я однажды зимой видел на Алеше зеленый пуховичок. Где он? На мертвом Алеше были ботинки – а где его летние туфли и кроссовки? Куда девалась вся остальная одежда, включая – пардон! – трусы, носки, футболки и водолазки? Чтобы все это уместить, нужен, как минимум, чемодан, причем здоровенный.

Где чемодан, ребята?..

Пока такие мыслишки суматошно шныряют в моем убогом черепке, сам я неторопливо двигаюсь по длинному мрачноватому коридору. Слева от меня – в четырех комнатах – помещается редакция болтливой городской газетенки «Пульс мегаполиса».

Заглядываю в первую комнату. Совсем недавно здесь сидел Алеша, и я, отворив грязно-белую, не первой молодости дверь, сразу видел его, азартно барабанящего по клавиатуре.

Сейчас на его месте худущая, почти лишенная плеч кудлатая деваха. В ее очках отражается светящийся монитор. Подхожу. Она поднимает голову. Теперь в стеклах ее очков отражаюсь я.

Солидно и сдержанно здороваюсь. И сразу же сообщаю, что расследую обстоятельства Алешиной смерти. К моему изумлению, она не интересуется, откуда я выпал и не требует показать удостоверение.

Что ж, уже хорошо, терпеть не могу врать и выкручиваться.

– Я вас помню, – говорит она. – Вы иногда приходили к Алеше.

Вот те на! А ее не помню. Видно здорово умеет маскироваться, мне бы так.

– Покурим? – предлагает она.

– Бросил, – сообщаю с великой грустью и тут же учтиво добавляю: – Но рядышком с вами постою с удовольствием.

Она встает, оказавшись одного роста со мной, даже чуток повыше, и от этого кажется еще более тощей.

Мы шагаем вдвоем по коридору, спускаемся на один лестничный марш и пристраиваемся возле окна. Она щелкает зажигалкой, закуривает, и у меня от желания затянуться тут же начинает кружиться голова.

– Ну, истязайте меня, – говорит она с иронической усмешкой, но голос у нее резкий, отчетливый и холодный. Как нож, с которым сложно спорить.

На костлявом безымянном пальце ее правой руки поблескивает золотом тонкое обручальное колечко. Эта железная жердь – замужем! И я по-мужски жалею незнакомого мне человека, ее супруга. Бедолага, жизнь у него явно не сахар.

– Вы хорошо знали Алешу? – задаю первый вопрос.

Она затягивается, выпускает струйку дыма сквозь узенький промежуток между ехидными губами.

– Вряд ли. Я пришла в газету недавно. Кроме того, наше общение как-то не сложилось. Это бывает. И вообще – Алеша никого не впускал свою душу. На первый взгляд он был рубахой-парнем, открытым, дружелюбным… но – свою личную жизнь скрывал тщательно. Запирал на семьдесят семь замков и семьдесят семь запоров. Он был для меня ребусом. Детективным романом. А я детективы не люблю. Сыщиков – другое дело…

Она выдерживает паузу, и в ее небольших голубовато-льдистых глазах вспыхивает намекающий огонек, от которого меня продирает мороз. Делаю вид, что ничегошеньки не понял. Морда лопатой, моргалы чисты и невинны.

– Значит, здесь об Алеше я никакой информации не получу?

– Есть тут у нас… одна… – вместе с дымом презрительно выдыхает она. – Не сказать, что дурнушка, но такая… тихая мышка. Из тех, что рождаются и умирают старыми девами. Так вот она была откровенно влюблена в Алешу. Над ней у нас даже подтрунивали. Впрочем, вполне беззлобно. Она смотрела на него глазами беззащитной жертвы, обреченной на заклание. Уверяю, если бы он между делом погладил ее по голове, она была бы счастлива – полгода, как минимум.

– А он не замечал ее отношения к себе?

– Скорее всего, просто не хотел замечать. Зачем она ему?.. Поговорите с ней. Если вы от нее ничего путного не добьетесь, то от других и подавно…

Оставляю девицу докуривать сигаретку в одиночестве, а сам прямиком отправляюсь к влюбленной мышке. В «Пульсе мегаполиса» она занимается подборкой новостей. А поскольку наш городок на события небогат, девчонка шарит по интернету с утра до вечера и собирает в кучу все самое клевое, что происходит на планете.

Мышка оказывается на месте. На мою просьбу поговорить об Алеше она отвечает такой вымученной улыбкой, что я начинаю бояться, как бы с места в карьер не заревела.

Да, Алеша вряд ли бы смог влюбиться в такую – низенькую, округлую, с острым шмыгающим носиком и мелким острозубым ртом.

– Да, у нас с Алешей были хорошие отношения, – ее глазенки краснеют, наливаются влагой, но она крепится, только время от времени кусает губки. – Это был необыкновенный человек, таких сейчас совсем мало… Да что там – почти нет.

– И все же его убили, – напоминаю я, чтобы покончить с этой сусальной лирикой, которая ни к чему путному не ведет – разве что к слезам и истерике. – Из-за чего? Не исключено, что в его жизни была какая-то тайна. Возможно, постыдная.

– Как вы смеете так заявлять! – вскрикивает она – тихо, одними губами, чтобы – не дай Бог! – никто в комнате не услыхал. И вскрикивает-то совсем не зло, а укоризненно. И – свистящим шепотом: – Его ограбили. Ограбили и убили! О какой постыдной тайне вы говорите! Да как… как вы смеете даже подозревать такое!

И тут меня осеняет мысль.

Она так естественна, что я ни капельки не сомневаюсь в ее абсолютной верности, как школяр, который подсмотрел в учебнике ответ незамысловатой задачки.

– Мне хотелось бы уяснить вот что, – задумчиво произношу я. – Почему Алеша оставил свои вещи именно у вас?

И для убедительности указываю на нее пальцем. При этом мое лицо так и светится от понимания, сострадания и отеческой печали.

– Откуда… откуда вам известно, что у меня? – ее голосишко испуганно подрагивает.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Я понятия не имею, почему он это сделал! – девчушка нервно ломает пухленькие беленькие пальчики с аккуратно обстриженными ноготками (на одном из пальчиков серебряный перстенек с розово-фиолетовым камешком). – Просто Алеша попросил, чтобы я подержала у себя его чемодан и сумку. И я согласилась.

– Когда это было?

– То есть, когда он принес ко мне чемодан и сумку?.. Дайте подумать… Двадцать первого или двадцать второго марта… Сейчас скажу точнее… Это было в понедельник… – Она смотрит на календарик, стоящий домиком на ее столе. – Значит, двадцать второго.

– Сюда наверняка заявлялись ребята из милиции. И вы им, конечно же, ничего об этих шмотках не сказали? Верно?

– А зачем? – удивляется она. – В Алешиных вещах наверняка нет ничего ценного… Впрочем, я и чемодан и сумку не открывала… Честное слово!

Она краснеет, сжимается и смотрит на меня почти с ужасом, точно ждет, что я внезапно схвачу ее за волосы и поволоку в ментовку. В расширившихся карих глазенках вопрос: неужели я сделала что-то не так?

– Вы мне позволите в этих шмоточках покопаться? – я раздвигаю рот в самой любезной улыбке, на какую только способен. И в которой – чувствую сам – есть нечто волчье, что меня нисколько не красит.

Страх в ее глазах рассасывается. Успокоившись, она пожимает полными плечиками.

– Пожалуйста. Только, поверьте, ничего интересного не обнаружите…

Вечером того же дня продолжаю знакомство с тихой мышкой (которую, кстати, зовут Раисой), но теперь уже в ее норке. Девочка проживает вдвоем с мамашей в приземистой «хрущобе», в такой чудесной вылизанной квартирке, что, однажды здесь побывав, хочется вернуться снова – или вообще никуда не уходить.

В этой квартире имеется все, что – наверное – требуется по-настоящему интеллигентному человеку. Шкафы в гостиной под завязку забиты книгами. У окна благородно поблескивает коричневое пианино. На стенах картины – не подлинники, конечно, всего лишь постеры, зато в каких рамах, ребята! И какие авторы: Врубель, Ренуар, Караваджо, Гоген, Пикассо, Валентин Серов! За годы, проведенные с Анной, я кое-чего поднабрался, суперклассику узнаю с первого взгляда.

Раисина мамаша – худая, плоская, томная, с восточного типа лицом. Она напоминает инфернальную Пиковую даму, ту самую, от которой забубенные картежники шизеют и оказываются в дурке под надзором грубых санитаров.

Намертво вцепившись в меня, она принимается монотонно повествовать о том, как пятнадцать лет назад умер ее муж, оставив с шестилетней дочкой на руках. Как она могла бы снова выйти замуж, но не хотела, чтобы у Раюси был отчим. А ведь – были! – были претенденты на ее любовь, и какие!

При этом она окидывает меня оценивающим взглядом.

Раиса приволакивает в комнату сильно потертый рыжеватый чемодан и немалых размеров черную матерчатую сумку. И еще раз клятвенно заверяет, что даже не пыталась сунуть туда нос.

Охотно верю.

Мамочка меняет тему. Теперь она трындит об Алеше.

Под ее монотонное гудение вынимаю шмотки и укладываю на диван.

Сижу на стуле, прислонив к его спинке свою джентльменскую, кое-где покарябанную трость, и занимаюсь скучным и малопочтенным делом.

Сначала неторопливо опорожняю сумку, потом принимаюсь за чемодан. С ним приходится немножко повозиться, потому что ключик от него Алеша, похоже, держал при себе, а убийца очистил Алешины карманы и выгреб все, в том числе и ключ. Но я, проявив некоторые примитивные навыки, отмыкаю чемодан вязальной спицей.

Не стану перечислять всего, что вытащил из сумки и чемодана. Не буду вообще ничего перечислять. Я выуживал и шмонал Алешины манатки, а сам печалился: Алеша исчез, как будто и не было, осталась только его оболочка. Когда-то она, как могла, защищала хозяина от холода и небесной влаги, была его другом и хранителем. И вот его нет, а она вроде бы жива…

На тщательный осмотр уходит около получаса. Наконец, откинувшись на спинку стула и глядя на Раису снизу вверх, спрашиваю:

– Вы так и не намерены сообщать ментам об Алешиных вещах?

Она покаянно опускает голову. Темные волосы гладко зачесаны назад, и посредине – трогательный пробор.

– Зря. Это, возможно, сокрытие важных улик. Не собираюсь пугать, но предупреждаю: чревато.

Она прижимает ладошки к груди.

– Пожалуйста, пусть они побудут у меня – хотя бы еще какое-то время!

Я мог бы спросить, зачем ей это нужно? Но только смущенно и неловко усмехаюсь и говорю:

– Я возьму одну вещицу к себе домой. Через три-четыре дня верну. А уж вы сами решайте, что со всем этим делать…

Оказавшись дома, торопливо раздеваюсь, двигаю на кухню, выуживаю из холодильника бутылочку, падаю на стул и выдуваю пиво – до донышка, с такой жадностью, точно дня три во рту не было ни росинки.

И только потом бережно-бережно достаю из пакета маленький ноутбук (такой еще называют нетбуком), который оказался среди Алешиных вещей. Когда-то беленький, точно игрушечный, он со временем посерел и покрылся царапинами.

Включаю его, чуть не дрожа от возбуждения, быстренько пробегаюсь по папочкам, подпапочкам, файлам, отыскивая хоть какую-нибудь зацепку.

И не нахожу.

Пораскинув мозгами, достаю сотовый и набираю номер Акулыча.

– Просьба, Акулыч…

– Ну-ка, ну-ка, – поощряет он меня.

– Алексей Лужинин говорил перед смертью (и тому есть свидетели), что у него водится кое-какое бабло. И действительно, энную сумму он получил, продав свою комнату в «брежневке». Но имеются сведения, что он собирался уехать с любимой подругой Катей в другой город. Значит, деньжонок у него было достаточно, чтобы купить квартиру. Хотя бы однокомнатную. Так что Алеша наверняка открыл счет в банке. Или даже пару-тройку счетов.

– Пошукаем. Чего ишо?

– Вроде все.

– Тады гуд бай, охламон…

* * *

Автор

12 апреля 2009 года.

Этот телефонный разговор был коротким, торопливым, бессвязным, как и множество других бессмысленных хаотичных диалогов, которые роятся в переполненном голосами небе, точно подхлестываемые эфирным ветром.

– Маленькая, я не могу без тебя! Послушай, маленькая, зачем тебе этот ублюдочный наркоман? Ты нарочно ушла от меня к нему, чтобы сделать мне еще больнее? Так? Я спрашиваю, так?!..

– Уйди от меня!

– Ты сделала мне больно, маленькая дрянь. Ты вонзила иглу в любящее сердце, и оно истекает кровью!

– Отстань от меня, дьявол! Уйди! Пропади пропадом! Мне тяжело, мне душно с тобой! А игла – это классно. Это прикольно, игла! Я хочу, чтобы ты страдал. Если сдохнешь, я буду только счастлива!

– Чего тебе недоставало, Ника, жизнь моя? Ну, хочешь, женюсь на тебе. Потерпи. Совсем недолго осталось. Как только станешь совершеннолетней – сразу распишемся. Шикарная свадьба, белая фата, море белых и красных роз, огромный лимузин, лучший в городе ресторан. Хочешь в Париж? В Лондон? В Нью-Йорк? Пожалуйста! Экзотика – Мальдивы, Таиланд? Да хоть Папуа – Новая Гвинея! Никаких ограничений! Я весь мир кину к твоим прелестным ножкам!

– Пропади, не нужен ты мне, извращенец проклятый! Ненавижу! Ты мне всю душу испоганил и наизнанку вывернул! Сгинь, не хочу видеть тебя!

– Извини, кажется, попал в неудачный момент. Я еще позвоню…

И голоса пропали, растворились в розовато-солнечном вечере, точно их и не было вовсе. Точно они пригрезились одинокому мечтателю, глядящему из окна в бледно-голубой апрельский небосвод со светящимися перышками розовых облаков.

* * *

Королек

Вот уже третий день – с перерывами – ковыряюсь в Алешином нетбуке. Точнее, во всевозможных виртуальных папочках, в которых может оказаться необходимая мне информашка.

Ни единой зацепки.

Последняя моя надежда – папка «Это я, Господи» со всеми статейками Алеши. В ней три подпапочки. Одна из которых – понятное дело – именуется «Пульс мегаполиса». Другая – что тоже вполне объяснимо – «Ничего, кроме правды» (название предвыборной газетенки Завьялова). Обозначение третьей подпапочки – «Честный выбор» – ничего мне не говорит.

Сую нос в первую подпапочку – и ничего заслуживающего внимания не обнаруживаю. В Алешиных произведениях всякая-разная дребедень о нашем захолустном бомонде, о скоробогачах, об их золотых детках, бриллиантовых супружницах, коттеджах, виллах, шмотье, развлечениях и прочей гламурной шелухе.

Заглядываю в подпапочку «Ничего, кроме правды» – и офигеваю! И это – самое политкорректное слово, которое приходит на ум!

И не потому, что в предвыборном боевом листке Алеша превозносил до небес Завьялова (кого еще превозносить!). И не потому, что щедро поливал помоями завьяловского конкурента (кого же еще поливать!). Обалдеваю я от фамилии конкурента – Болонский!

Глубоко вдохнув и выдохнув, утыкаюсь в маленький плоский экранчик нетбука. Все верно: Болонский. Старший из братьев, шестидесятидвухлетний Стасик.

Вот уж не думал и не гадал, что он собирался стать мэром.

Впрочем, я не сильно интересуюсь такими делами. Я люблю свой город и вот уже сорок лет честно делю с ним пополам скромные радости и великие печали. Сорок лет назад он с беззлобной усмешкой склонился над малюткой Корольком, появившимся на свет в районном роддоме. Он же бросит горстку земли в могилу на моих похоронах.

Но меня почему-то не колышет, кто им руководит. В политике – даже на местном уровне – я, если честно, разбираюсь не слишком. Скучная и грязная материя. Просто вокруг меня вырастают новые здания, точно деревья в лесу, и мне нравится ходить между этими каменными и стеклянными зарослями и любоваться их нестоличной красотой…

Итак, Стасик Болонский!

Принимаюсь внимательно – чуть ли не по слогам – читать статьи.

Читаю до трех часов ночи. И делаю неутешительный для себя вывод, что никакого особенного компромата в этих материалах нет. Так, всякая грязюка, причем наверняка половина, если не больше – полуправда или откровенное вранье.

Кстати, зря Завьялов и старик Болонский друг дружку мутузили. Главой администрации нашего славного мегаполиса остался бывший непотопляемый мэр. А они утерлись. Да и кто они такие вообще – мелкая шелупонь, которая вышла помахать кулачонками против профессионального тяжеловеса.

Ладно. На сегодня хватит. Шабаш. Даже как-то зябко думать о том, что обнаружится, когда я начну исследовать содержимое подпапочки «Честный выбор».

* * *

Автор

13 мая 2009 года,

пятый этаж «хрущовки», освещенная голубоватой люстрой спаленка.

– Я знаю, – со злобой выкрикивает женщина, расхаживая взад и вперед, от двери к окну, – я уверена, у тебя есть любовница. Кто она?

– Глупышка, – снисходительным баритоном укоряет мужчина, – это все твои фантазии. Ты – моя единственная любовь.

– Брось свою демагогию, – от распирающей ярости женщина кружит по спаленке все быстрее. – Ненавижу твою красивую болтовню! Ненавижу!

– И меня ненавидишь? – мягко интересуется мужчина.

Она бросается к нему, сама не понимая, что собирается сделать: ударить, исцарапать или вцепиться в волосы.

Схватив за плечи, он швыряет ее на кровать. Она смотрит на него снизу, в глазах то ли бешенство, то ли страсть – не разобрать, но только не страх.

– Похотливый скот, – твердит она, – грубое животное. Тебе от женщин нужно одно…

– Господи, разве другим мужикам требуется иное? Не смеши, милая. Да, признаюсь, люблю сексуальные игры. А кто не любит? Человек развратен по природе своей. Да, я неутомим, доставляя наслаждение себе. Но я дарю его и тебе. Или не так?

– Ты извращенец, – глухо произносит она, не отрывая от него взгляда. – Грязный сластолюбивый козел.

– А разве тебе не нравится, что я такой? – усмехается он. – Ты же хочешь меня, а?

– Я люблю тебя, – женщина смотрит на него расширившимися жадными глазами. – Я вся принадлежу тебе. Но если ты изменишь мне, берегись.

– Господи, – морщится он, – какая пошлость!

– Учти, это не шутка, – быстро говорит женщина, зрачки ее глаз похожи на острия черных иголок. – Я буду следить за тобой.

– Только не надо мне угрожать. Если хочешь, паси меня, сколько влезет. Я чист, как агнец…

* * *

Королек

Вот и пересеклись две смерти – Ники и Алеши – в одной ослепительной точке. И эта точка – семья Болонских (или контора «Болонский и партнеры», что, в сущности, одно и то же).

Предварительно вынув из холодильника и оприходовав бутылку пива, со священным трепетом приступаю к третьей подпапочке. К той самой, которая называется «Честный выбор».

Приступаю – и с немалым изумлением обнаруживаю, что в этих статьях превозносится Болонский, и льются помои на Завьялова!

А вот это уже явный перебор!

Потягивая из кружки пиво и почти не ощущая вкуса, принимаюсь туго соображать. Если статьи из газетенки Стаса Болонского находятся в нетбуке Алеши, то они – наверняка – Алешины.

Действительно, какой смысл хранить в своем компьютере чужие статьи?

Это первое. Теперь второе. Алеша мог взять электронный вариант чьих-то публикаций только у самого автора, что крайне маловероятно. Конечно, у него была возможность скачать статьи в редакции «Честного выбора» – если только вышеупомянутая редакция вообще существует (в чем лично я сильно сомневаюсь: такие боевые листки обычно делает один человек). Но это еще невероятнее.

Третье. Каждому пишущему человеку (насколько я в этом разбираюсь) нужны комфортные условия работы. И не только, например, уютный стул, на котором так вольготно седалищу, но и привычная картинка на мониторе.

Один печатает свои творения десятым кеглем (поясняю для несведущих: это размер шрифта), другой – двенадцатым, третий – аж четырнадцатым. Как кому удобно. То же самое можно сказать и о ширине текста, и о масштабе, и о прочих примочках.

В обеих папочках – «Честный выбор» и «Ничего, кроме правды» – тексты были напечатаны шрифтом Times New Roman, четырнадцатым кеглем, имели одну и ту же ширину и были выровнены по левому краю. И в том, и в другом случае масштаб изображения 140 %. Не спорю, Алеша мог подогнать статьи некого журналюги из «Честного выбора» под привычные ему параметры. Но трудно понять, какой в этом смысл.

Наконец. Я, конечно, не филолог, но о стиле кое-какое понятие имею. И почти уверен, что статьи для Болонского и Завьялова писал один человек.

Напрашивается вывод. Нет никакого мифического журналиста, который – за бабло – вкалывал на Стасика Болонского. А есть шустрик Алеша – слуга двух господ: Завьялова и Болонского. Двух заклятых конкурентов.

Самую первую по времени статью Алеша написал в «Честный выбор» – 17 марта 2008 года. И в течение трех дней накатал (или скачал из интернета) еще с десяток материалов – получился газетный номер. Потом он состряпал еще один номерок «Честного выбора». После чего стал делать обе газетенки: «Честный выбор» и «Ничего, кроме правды» одновременно.

Значит, у Завьялова был еще один повод желать Алешиной смерти.

Мне почему-то становится скверно, даже сводит желудок, точно наелся гнили.

Чтобы как-то избавиться от этого гнусного ощущения, звоню Акулычу.

– Извини, что беспокою. Выяснили, какие у Алеши были сбережения?

– Побеспокоил ты меня в самый-самый раз, пташка божья. А я уж было наладился звякнуть тебе по ентому поводу.

– Ну и как?

– Порадовать тебя, голубок, што ли? Так уж и быть, порадую. На счету твоего Лексея в нашем местном банке, каком, знать тебе не обязательно, два с полтиной лимона. Примерно. Хватит аккурат на двухкомнатную фатеру. Не новую, конешно, но в приличном месте. Не в Москве, само собой. Но в таком городишке, как наш, за енти башли можно даже в центре поселиться, ежели повезет.

Теперь, значится, так. Ложил твой Лексей на счетец по мелочам, но кой-чего скопил. А в ентом году, двадцать первого марта положил ровнешенько полтора лимона… Усек? А потом, уже двадцать третьего марта добавил ишо семьсот тысчонок. Со второй цифирькой понятно: жилье продал. А с первой надобно сурьезно разбираться… Ну что, доволен, охламон? Порадовал тебя цифирьками папа Акулыч?.. То-то же. Небось, облизываешься. Но достанется енто огромадное богатство не тебе. Так что утрись, божья тварь, и попытайся радоваться жизни.

– А кому эти капиталы достанутся, если не секрет?

– У меня от тебя, птаха, секретов не бывает. А насчет Лексеиного бабла скажу так. Покойный был сиротой казанской. Но кто там разберет, вдруг да и объявится какой-нибудь родственничек, седьмая вода на киселе. Вот ему-то, стервецу, и свезет. Сильно свезет – ежели, конешно, вышеуказанные полтора лимона не криминальные. А в ентом я почему-то очень даже сумлеваюсь…

* * *

Королек

Заигравшись в расследование Алешиной смерти, я вроде бы позабыл про Нику и ее странное самоубийство. Но она – с того света – опять напомнила о себе. Причем двенадцатого апреля, в День Космонавтики.

Именно в этот самый день, в пасмурный ветреный понедельник, когда в предгрозовом неспокойном небе – во всю его ширь – смутно различимо лицо Юры Гагарина, старший партнер Болонский соизволил выкроить полчаса для разговора с ничтожеством по прозвищу Королек.

Наконец-то мы встретимся!

У меня от нежданной радости даже слегка сбоило сердце. После того как обнаружилась связь между журналистом Алешей и непреступным Стасиком Болонским, последний притягивает меня, как разгадка мучительно сложной, изматывающей задачи.

Около четырнадцати, как назначено, вхожу в офис юридической фирмы. В сумрачном коридоре навстречу мне попадается Витюня Болонский. Кивает (не без некоторого высокомерия) и любезно улыбается, не подавая руки.

В приемной немолодая очкастая секретарша – бесцветное приложение к мебели и компьютеру – разрешает пройти в кабинет.

Отворяю дверь. Просачиваюсь внутрь.

Стасик сидит за мощным (похоже, дубовым) столом и молча таращится на меня. Его совиные глазищи, увеличенные стеклами очков в тоненькой (не иначе как золотой) оправе, буравят меня с упорством дымящегося сверла.

И уж такой он солидный, такой высокомерный, что поначалу становится не по себе. Робею, как первоклашка перед директором школы.

Глядя на Стасика Болонского, понимаешь, каким станет лет через десять его младший братик Витюня. Фамильный, с благородной горбинкой, носина, физиономия одутловатая, тяжелая. А львиная грива седеющих темных волос делает мужика похожим на одряхлевшего артиста оперетты, который когда-то потрясал зрителей ролями героев-любовников.

Он не торопится начать разговор. Я тоже ни мур-мур. Заложив ногу на ногу и откинувшись на спинку кресла, изо всех сил пытаюсь побороть в себе внезапную застенчивость.

– Как я уяснил, – заговаривает он, сняв очки и слегка ими поигрывая, – вы занимаетесь смертью Ники, моей племянницы.

Без очков его зенки теряют свою пробойную силу, точно в стеклышках заключено нечто магическое. Самые заурядные гляделки, светло-серые, чуть слезящиеся, которые точно помещены между молотом и наковальней: сверху давят припухшие веки, снизу подпирают набрякшие мешочки. При виде этих старческих моргалок моя стеснительность немедленно испаряется, будто и не было.

Я уже заметил: в семействе Болонских главные отличительные черты – нос и глаза. Нос безразмерный, слегка крючковатый, а глаза круглые, птичьи. Но у Витюни, Никиной мамаши и Софьюшки они втиснуты в глубь глазниц, а у Павлуши и Машки выпучены наружу. Такие же вылупленные буркалы и у Стасика Болонского.

Старший партнер вынимает из кармана платок, неторопливо протирает очки и снова водружает их на переносицу.

– К сожалению, вряд ли смогу вам помочь, – с великой печалью в голосе заявляет он. – Хотя, поверьте, очень этого желаю.

Артистизма в нем, пожалуй, еще побольше, чем в младшем брательнике. И голосом – мягким обволакивающим баритоном – играет мужик виртуознее. Кстати, почему-то эта фигня – старческая маразматическая велеречивость – считается у нас признаком высокого уровня адвокатов.

Только сейчас замечаю: оба брата слегка грассируют. Не как Александр Вертинский – а так, чуть-чуть, еле уловимо.

Спрашиваю:

– Вы часто общались с племянницей?

Он на мгновение опускает глаза, потом поднимает снова и – или это мне кажется? – едва уловимо бледнеет.

– Следует признать, наши встречи были крайне редкими, – тихо говорит он. – Теперь-то я (увы, запоздало) понимаю, что должен, обязан был уделять ей значительно больше внимания. У нас с покойницей женой была всего одна внучка, Маша, так что Ника вполне могла стать как бы второй внученькой… Впрочем, – обрывает он себя, – прошедшего не вернуть.

– Вы знали, что Ника употребляла наркотики?

Он чуточку вздрагивает от вопроса, коротко взглядывает на меня. Глаза на мгновение вспыхивают и тут же прикрываются веками. Пожевав губами, отвечает:

– Боже упаси! Дочь моей родной сестры – наркоманка! Узнай я это при жизни Ники – с моей-то крайне возбудимой нервной системой – я бы такого натворил!..

И старикан с необыкновенным жаром принимается повествовать о том, как давненько (лет сорок пять назад) в десятом классе нацарапал сочинение о Владим Владимыче Маяковском.

Обычно он, сильно не заморачиваясь, передирал критические статейки из книжек, а тут, воспламенившись от стихов «агитатора, горлана-главаря», в припадке вдохновения самостоятельно накатал аж восемь листов.

Сочинение пацана так позабавило литераторшу, что она прочитала его на уроке вслух. Ребятня каталась от хохота. Злосчастный Стасик Болонский краснел, бледнел – и, не выдержав унижения, выскочил из класса. Но потом разузнал домашний адрес училки, терпеливо выждал почти полгода – чтобы эпизод окончательно забылся, – и ночью разбил камнем ее окно.

Стасик воинственно задирает львиную башку.

– Да, ничего тут не попишешь, я такой – ранимый и злопамятный. Если бы мне стали известны виновники смерти Ники, уверяю вас, никто бы из них не избежал возмездия! Ни-кто! И, возможно, до суда…

Заметив, что я иронично поднимаю брови, он тут же кривит в усмешке губы:

– У Ильфа и Петрова, помнится, сказано: «Остапа несло». Меня иногда так несет, что… – Он огорченно вздыхает и хлопает по столу мягкой дебелой, в старческих пятнышках левой рукой, блеснув обручальным кольцом вдовца. – Юрист должен быть скрытным, а я распахиваюсь перед первым встречным.

Я пропускаю мимо ушей «первого встречного», хотя и догадываюсь, что Болонский не удержался и по-бабьи царапнул меня коготком. Но слова о том, что он расправился бы с убийцами до суда, заинтересовали меня всерьез.

– Как думаете, почему она покончила с собой?

– Боюсь, вы не у того спрашиваете. К сожалению, я не знаток девичьих сердец. Советую обратиться к психотерапевту… Впрочем, более-менее ясно. Она, как вы сами упомянули, кололась…

– Она нюхала героин.

– Ах, вот оно как… Поняла, что не сможет вырваться из этого пагубного круга. И…

– Ага, – я глубокомысленно задумываюсь, как будто принял всерьез его банальный размышлизм. И добавляю с младенческой наивностью: – Но ведь кто-то же ее к наркотикам приучил.

– Вопрос не ко мне, – он разводит руками. – Хотя… У нее был… как это сейчас называют?.. бой-френд. Поинтересуйтесь у него… Кстати, мне только что пришло в голову. Не наркоман ли он?

– Он самый. Однако – по его словам – к тому времени, когда они начали встречаться, Ника уже подсела на героин.

– Ну-у-у, – тянет он мягко и слегка укоризненно, и на его юридических устах появляется иезуитская улыбочка. – Кто же верит словам наркомана.

Меня так и щекочет нестерпимый соблазн: эх, возьму сейчас, да и врежу этому хитровану про дьявола, у которого разница с ангелом – всего-то одна буква!

А еще меня так и подмывает – вроде бы невзначай – поинтересоваться у него об Алеше. Интересно поглядеть, как он станет изворачиваться, старый хрен.

Но – нельзя. С такими вопросами, надо повременить и задать их в самый подходящий момент – если, конечно, этот момент представится. Как говорил бессмертный Глеб Жеглов: «Спрос, он в нашем деле дорого стоит!»

Оторвавшись от спинки кресла, Болонский доверительно наклоняется ко мне. Прядь сивых волос падает до подбородка, вертикально перечеркнув его правый висок и щеку.

– Рад бы помочь расследованию. Но вряд ли смогу… – в его глазах горят смущение и неясная тоска. – О, да мы с вами совсем засиделись. А между тем мне пора впрягаться в работу…

Да, Стасик Болонский – что-то вроде Штирлица наших дней: наговорил с три короба, а толком ни-че-гошеньки не сказал. Впрочем, я от него ровным счетом ничего и не ждал.

А он – при всей своей вальяжности – действительно ранимый. Нервный. Вон как глазенками и ноздрями играл. Хоть я и не знаю, какую пользу из его нервозности извлеку, но чувствую: это мне, возможно, еще пригодится.

Дружелюбно пожав большую толстую мягкую руку главного партнера, выбираюсь из его кабинета и неторопливо бреду вдоль коридора, размышляя: насколько можно Стасику доверять? Этот привык врать с предельно честным лицом. Скрывать то, что знает, и придумывать то, чего не было. Мутный тип.

Мимо меня проплывают двери – коричневые, с медными табличками.

Вот дверь с табличкой «Зам по общим вопросам».

Приоткрываю, заглядываю. Никина мамаша поднимает глаза от бумаг и устало смотрит на меня. Здороваюсь и улыбаюсь – так, слегка, демонстрируя, что уважаю ее неистребимое горе. Она кивает в ответ.

Прикрываю дверь и следую дальше.

Табличка «Бухгалтерия». Всовываю в дверь свою высокомудрую башку – и тотчас натыкаюсь на вопрошающий взгляд приятной во всех отношениях Зои. Улыбаюсь ей – на этот раз шире, откровеннее – и высовываюсь обратно в коридор.

Мне доподлинно известно, что в этом богоугодном заведении, которым рулит нервный Стасик, трудятся аж шесть Болонских. Целый семейный клан. Но теперь получаю наглядное этому подтверждение. И немножко удивляюсь, потому что действительно странно видеть их всех в одном офисе: Витюню, Стасика, Зою, мамашу Ники…

Где-то тут кабинет весельчака Павлика. Кстати, я так и не спросил, какая у него должность – младший партнер или заместитель младшего партнера? А может, референт президента фирмы?

Папашу Ники я не заметил. Возможно, он сейчас в гараже обихаживает машину Стасика Болонского. Он по рождению не Болонский, плебей, черная кость, всего-навсего муж своей жены. И его терпят. Устроили персональным водилой (какая-никакая, а родня) – и терпят.

Дворяне Болонские. А фирма «Болонский и партнеры» – самое что ни на есть настоящее дворянское гнездо, которое каким-то шалым ветром занесло в двадцать первый век.

Они и преступление совершили внутри своего гнезда.

* * *

Автор

17 мая 2009 года.

Минутный телефонный диалог, мгновенно возникший и так же внезапно оборвавшийся.

– Ты вконец измучила меня, маленькая! Каждую ночь ты приходишь ко мне во сне. Вернись, умоляю! Хочешь, на колени встану перед тобой. Прямо сейчас… Вот. Ты не видишь меня, а я, как дурак, стою на коленках и заклинаю тебя: смилуйся, пощади! Проси – нет, требуй все, чего пожелаешь! Исполню любую твою прихоть!

– Это ты измучил меня, дьявол. Убирайся! Вали к… матери! Меня уже тошнит от твоего сладкого голоса!

– Маленькая, ты – мое наказание! Я расплачиваюсь за все свои грехи – и прошлые, и настоящие, и будущие. Чувствую, как медленно схожу с ума. И в этом виновата ты.

– Давай, свихнись! Давай! Я хочу увидеть, как тебя повезут в психушку. Бог за меня отомстит!

– Никуда ты от меня не денешься, маленькая. Придешь. За героинчиком. Что, твой прыщавый ублюдок не может обеспечить тебя героинчиком? А? А я могу. Так что не прощаюсь, маленькая…

* * *

Королек

Итак, я поговорил со всеми Болонскими.

А если точнее, то почти со всеми. Осталось потолковать только с женой Витюни. Она вроде бы и существует в природе, но о ней никто из Болонских, включая самого Витюню, ни единого разу не упоминал. А встретиться с ней необходимо – хотя бы для галочки. Чтобы подбить предварительные итоги.

Но она, совсем как Стасик Болонский, все время уклонялась от рандеву. По телефону вяло, неубедительно отнекивалась, дескать, ее дело заниматься домашним хозяйством, а о Нике она понятия не имеет. Конечно, несчастная девочка была ее родственницей, даже довольно близкой… и все-таки… Она и мямлила, и крутила, и тянула.

Вчера я ее дожал.

По-детски обиженно вздохнув, она покорно согласилась переговорить со мной. Но недолго.

Казалось бы, ей, как домохозяйке, самое естественное – пригласить меня в свой очаровательный уголок. Но не пригласила. Скорее всего, не желает, чтобы кто-то увидал незабываемые интерьеры жилища Витюни Болонского. А ведь верно. Этот настырный Королек еще сплетничать пойдет о богатстве младшего партнера. Пойдут разговоры, а народ завистливый, недобрый…

Кстати, не поверите, зовут ее Станиславой.

Стася Болонская – невестка Стасика Болонского. Офигеть!

Наша встреча происходит в безразмерном торговом центре – том самом, что занимает едва ли не целый квартал и всасывает пиплов-потребителей, как исполинский пылесос.

В назначенное время, около полудня жду на первом этаже в вестибюле, рядом с выходом (он же вход) из продовольственного магазина. Называется магазин «Гривенник».

Кукую возле стены.

По левую руку от меня непрерывным потоком струятся народные массы, плывут вверх-вниз на эскалаторах, наслаждаются шопингом и трепотней. По правую – тонкие прерывистые струйки озабоченных покупателей вливаются в «Гривенник» и выливаются с набитыми пакетами.

А вот и Стася.

Переваливаясь, переступает короткими ножками в бурых растоптанных сапожках и катит перед собой тележку, в которой, как два пьяных бегемотика обнимаются белые пакеты с эмблемой «Гривенника». Я сразу ее узнаю – по ультрамариновой курточке, ядовито-зеленым брючкам и огненно-красному платку, повязанному вокруг довольно жирной шейки. Таким она обрисовала свой наряд по телефону.

Даже мне – если откровенно, далеко не эстету – невооруженным глазом видать, что нарядилась она по-дурацки, как старая клоунесса с безрадостным типовым фейсом.

– Поговорим в машине, – буркает она, мельком мазнув по мне мрачным взглядом.

– Позвольте помочь, – галантно предлагаю я, указывая на пакеты.

Она с сомнением смотрит на мою трость и милостиво разрешает:

– Если вам не трудно…

Но в ее тусклом монотонном голосе появляется что-то вроде теплоты.

Мы выходим вдвоем из торгового центра, таща каждый по пакету. Нас обступает мутный апрельский день. Моросит противный дождь, «смывая все следы», как пишут поэты. Это его работа, нудная и грязная. Похоже, он у нас гастарбайтер. Вообще в нашем городке, как во всей Руси великой, два самых главных работника ЖКХ: дождь и снег. Один смывает, другой скрывает.

Стасина машинешка – ярко-оранжевый «жучок», горящий среди черных, белых и темно-синих машин, как ломтик апельсина. Мы закидываем пакеты в багажник. И я задаю сам себе удивленный вопрос: почему эта толстоватая мрачная женщина, которой явно за сорок, наряжается так пестро и катается в апельсинной машинешке, точно отвязная двадцатилетняя герла?

Она усаживается за руль, я примащиваюсь рядышком.

– Ну, спрашивайте, – вяло произносит она. – Только учтите, мне ничего не известно.

– Да мне многого и не надо, – почти нежно воркую я, стараясь хоть как-то растопить ледок ее невеселого усталого равнодушия. – Из всех Болонских, проживающих в нашем мегаполисе, вы последняя, не охваченная общением со мной. Хотелось бы восполнить этот пробел.

И я улыбаюсь ей так широко и сладко, как, наверное, никому и никогда, даже Анне.

– Ошибаетесь, – говорит она, – в городе есть еще одна Болонская.

– Вот как? Кто такая?

– Не имею понятия. Просто однажды кто-то сказал, что здесь живет еще одна наша родственница. Дальняя.

– А кто именно сказал?

– Не помню, честное слово… Не приснилось же это мне! – выкрикивает она с неожиданной злостью.

– Что вы! – прикладываю ладошку к груди. – Охотно верю!

Я бы и руками замахал, но боюсь неловким движением задеть Стасину голову. Эта невзрачная тетка, от которой я ничего путного не ожидал, с места в карьер выдала довольно занятную информацию к размышлению. Которая, возможно, недостоверна, но лиха беда начало! Теперь я боюсь только одного: что Стася замолчит и замкнется.

– Скажите, Станислава, что вы думаете о смерти Ники?

– Ничего не думаю, – насупясь, бормочет она. – Задавайте свои вопросы, и закончим.

И я опять изумляюсь тому, насколько ее внешний вид не соответствует поведению. Ей бы одеваться в черно-серо-коричневое, такое же усредненное, как она сама, и ездить на черной тачке. Может, она хочет понравиться своему холеному муженьку-дворянину?

Это было бы забавно.

– Но я и задал вопрос, – извиняющимся тоном говорю я. – Впрочем, если вы не желаете на него отвечать, то…

– Желаю, не желаю, какая разница, – угрюмится Стася. – Только вряд ли мой ответ придется вам по душе.

– Приму любой.

– Нику я почти не знала… – начинает жена Витюни, и я про себя уныло вздыхаю, предвидя, что она пробурчит дальше. Но продолжение оказывается неожиданным. – По-моему, она была шлюшкой. Молоденькой шлюшкой, но с большими перспективами. Если б она не умерла, стала бы шлюхой высшей пробы. То, что она покончила с собой, свидетельствует о многом. Ей надоела такая паскудная жизнь. Ее тошнило от себя самой.

– Странно получается, Станислава. Вы предупредили, что почти ничего о Нике не знаете, а отзываетесь о ней, как о последней швали.

– Я просто высказала свое мнение, – в ее напряженном голосе вибрирует подавленное раздражение.

– Вы ненавидите ее? – мягко спрашиваю я, причем нарочно произношу ненавидите вместо ненавидели, как будто Ника еще жива.

– Вот еще! – фыркает она. – Много чести будет.

И на меня внезапно накатывает вдохновение. Смутно, как будто сквозь редеющий туман начинаю различать разгадку смерти Ники.

– А что вы скажете, Станислава, – спрашиваю с бьющимся сердцем, – о других женщинах из семейства Болонских?

И со страхом жду: ох, пошлет она меня подальше и прекратит разговор. Но нет – отвечает охотно, хотя и немногословно:

– Жена Стаса была достойной женщиной. Умной, работящей. Верной.

Последнее слово она отчеканивает весомо, тяжело, как бы отдельно, и я понимаю, что верность в ее иерархии ценностей стоит на первом месте.

– А Зоя?

Как принято выражаться в подобных случаях, по ее лицу пробегает тень. Короче, ее физию слегка перекашивает.

– Это проститутка почище Ники! – выпаливает она, и мне кажется, что «жучок» едва заметно вибрирует от переполнившей кабинку злобы. – С виду тихоня, а сама…

Стася не договаривает, только сдержанно сопит, как закипевший чайник, но это сопение красноречивее слов. Меня слегка коробит: Зоя показалась мне привлекательной и уютной. От слов Стаси она словно бы съеживается в моих воспоминаниях и отодвигается куда-то в темноту.

– Но уж Маша-то, надеюсь, перед вами ничем не провинилась, – все еще мягко произношу я и ощущаю в своем голосе предательскую досаду. – Вроде бы нормальная девчонка…

– Этой вообще не следовало появляться на свет, – со злобным шипением выдавливает из себя Стася. – Несчастное создание… Все, я больше говорить не желаю. Хватит. Надоело.

И умолкает. Похоже, выплеснула в меня все, что долгие годы копилось в ее душе – точнее, самое верхнее, бурлившее и пенившееся.

А что у нее там, в темной непроглядной глубине?

Загадка.

* * *

Хорошо сказал Пушкин: «Пылай, камин, в моей пустынной келье, а ты, вино, осенней стужи друг, пролей мне в грудь отрадное похмелье, минутное забвенье горьких мук». Чего уж там, мастер художественного слова.

Мне лично забвенье горьких мук дает пиво отечественного разлива. И в осеннюю стужу, и в весеннюю, и в зимнюю. И уж тем более – в летний зной. Таким меня соорудил пивоман отец. И ничего тут не попишешь: мой друг – не аристократическое вино, а плебейское пивцо. Которое веселит и греет мое хладеющее с годами сердце.

А вообще, если разобраться, кто (кроме пива) мои друзья?

Считаем.

Анна – и друг, и любимая.

Акулыч – стопроцентный проверенный кореш.

Сверчок и Кондор скорее хорошие приятели, чем друзья… Гудок? Нет, вряд ли. Добрый старый знакомый, не более. А вот Шуз, Щербатый, Алеша были мне при жизни приятелями, а ушли в мир иной – стали друзьями.

Еще?

Кот Королек. Часы «Командирские». Мой родной город – с него-то, если по-честному, надо было начинать. Трость (надеюсь, что ненадолго). И, само собой, неувядаемая «копейка», которую когда-то приобрел за символическую цену: после взорванной «девятки» хотелось чего-то предельно примитивного. Простой железной коробки: руль, мотор и четыре колеса. Чтобы не царапала сердце, напоминая о сгинувшем «жигуле», а значит – об Илюшке. Но потом прикипел к этой непритязательной тачке.

С осени 2008-го я в «копейку» не сажусь, хотя порой бывает жаль ее до слез. «Прости, четырехколесный брат, еще покатаемся когда-нибудь. Иногда будто слышу, как ты тоскуешь, как зовешь меня: «Давай, Королек, махнем с ветерком по колдобинам расейского асфальта!» Не соблазняй, не поддамся. Я привык просиживать целые дни дома, за монитором и клавиатурой. А если и езжу, то разве что мышкой по столу…»

Но вернемся к другану пиву.

За окном весенняя ночь. Горит люстра. Я долго и бестолково блуждал в замысловатых лабиринтах интернета. Зато теперь, за полночь, расслабленно потягиваю на кухне пиво и принимаюсь вроде бы думать.

Анна, как обычно, читает в комнате. Кот Королек, царапаясь коготками, забирается мне на колени. А я тупо таращусь в пространство, тщетно пытаясь сконцентрировать рассыпавшиеся мысли. Но они шляются, как своенравные сорванцы. По петляющим дорожкам. Среди волшебных садов и диковинных городов. И суют свой любопытный нос в прошлое и будущее.

Отпускаю их на свободу. Может, чего углядят и мне поведают.

Вот одна маленькая мыслишка распахнула глазенки и по-детски пялится на окружающий мир, вдумчиво колупаясь в носу. А вокруг нее ходят разные люди, в числе которых Алеша, Катя, Ника, Стасик, Витюня, Зоя, Павлуша… И вдруг эта наивная мыслишка (не переставая упоенно ковыряться в ноздре), принимается тыкать пальчиком куда-то, а куда – не разберу.

Приглядываюсь, напрягая мозги, – и вдруг понимаю, что она хотела мне сказать!..

* * *

Назавтра звоню Акулычу.

– Привет обитателям грозных морей от пернатых жителей неба!

– Легок на помине, – благодушно басит мент. – Только вспомнился мне стишок ентого, кучерявого, с бакенбардами, который наше все, – а ты тут как тут. Нарисовался. Кстати, ктой-то про кучерявого сказал, что такими русские будут ровнехонько через двести лет. Срок-то уже наступил. Тапереча мы все кучерявые, с бакенбардами… Ну, слухай: «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда; хлопотливо не свивает долговечного гнезда; в долгу ночь на ветке дремлет; солнце красное взойдет, птичка гласу бога внемлет, встрепенется и поет…» Твой портрет, охламон… Чего звонишь?

– Меня интересует одна женщина…

– Только одна? – изумляется Акулыч. – А я-то грешным делом полагал, что тебя усе бабы интересуют.

– Живет она здесь, в нашем городке, – продолжаю я гнуть свое. – Она не ошивается в семье Болонских, не работает в их юридической конторе, к тому же фамилия у нее другая. Но! – среди ее предков есть Болонские. Мне нужно ее отыскать, Акулыч.

– Зачем енто тебе, птаха?

– Сам еще толком не разобрался. И все-таки очень тебя прошу.

– Так у своих Болонских и поспрошал бы. Они напрямки, чистосердечно и признаются.

– Сегодня я обзвонил их всех – утверждают, что впервые о ней слышат. И это меня сильно интригует.

– А откуда у тебя вестишка об ентой бабе? Ветерок нашептал?

– Сведения от жены Виктора Болонского, младшего из брательников. Не исключаю, что соврала. А может, головою скорбная.

– Работенка дюже сурьезная. Попробуем, но скорых результатов не жди. Чего еще?

– Сможешь сегодня заскочить ко мне вечерком?

– Пиво будет?

– Обижаешь, начальник.

– Тады жди, милашка, не обману…

И беспечное гудение Акулыча исчезает, точно в трубке жужжал-жужжал большой шмель, да и вылетел по своим шмелиным делам.

Вечером сидим с Акулычем на моей кухне.

Обычно гроза преступного мира одет в костюм, который ему откровенно тесен. Но с недавнего времени супруга Акулыча – это она покупает вещи для всей семьи – решила в корне изменить стратегию. И сегодня Акулыч явился в просторной, как мешок, одежонке. Новенькой, серенькой в полосочку. Он не скрывает, что костюмчиком доволен, и то и дело смахивает толстой ручищей невидимые пылинки. И у меня возникает большое и крайне гнусное желание (которое с трудом в себе подавляю) как будто нечаянно плеснуть на Акулыча пивом из кружки.

Выслушав мой рассказ, Акулыч впадает в глубокую задумчивость. При этом он машинально массирует красноватую, чуть отвисшую, но все еще (на вид) упругую щеку с отросшей за день щетинкой. Спрашивает:

– А ты уверен, что не ошибся, птаха?

– Сказано у кого-то из гениев: «Если бы знать, если бы знать!»

– Вот именно, охламон. Гений – он точно мысли свои выражает. Не то, что мы с тобой. А ежели окажется, что убивец – не тот, на кого ты подумал, а совсем даже наоборот? С тебя-то, пижон, взятки гладки, а мы будем по уши в ентом самом… Ну, лады. Допустим, я тебе поверил. Дальше чего?

– Мне нужно немного…

И я сообщаю Акулычу свое предложение.

– Ты совсем сдурел, птаха, – он сокрушенно качает своей шарообразной тыквой с полуседыми остатками прически. – Да ежели я кому прикажу енто выполнить, а в результате окажется все туфтой, меня до самой пензии будут держать за слабоумного. У тебя всегда были мозги чуток набекрень, а нынче их вовсе перекосило, навроде берета у десантника. Сам-то осознал, на какую авантюру меня толкаешь? Последствия оценил?..

И все-таки я его уламываю, клятвенно, с битьем себя в грудь, пообещав, что если ничего не выгорит, вообще не буду терзать его своими идиотскими просьбами.

Потом Акулыч шумно одевается в прихожей, ободряюще хлопает меня по плечу и уходит во мрак. А я, вздохнув, удаляюсь на кухню мыть посуду – к этому меня приучила Анна. После чего усаживаюсь за стол.

Надо еще разочек покумекать, прежде чем действовать, иначе можно и впрямь наломать дровишек.

Если бы знать, если бы знать!

Подхожу к окну и принимаюсь пялиться в темно-синюю полутьму. Мне бы сейчас размышлять о том, как изобличить душегуба, а я как малахольный думаю о двух несчастных нелепых влюбленных, об Алеше и Кате…

* * *

Автор

26 марта 2010 года.

Около восьми вечера, до смерти Алеши – час с небольшим.

Сидя за рулем своей машины – мощного длинного черного «лексуса» – Катя говорит по сотовому:

– Я кожей чувствую, что твои ребята меня пасут. Пожалуйста, Завьялов, не надо за мной следить. Я никогда тебе не изменяла… Любить? Извини, это не в моих силах… Ну, убей меня! Убей! Я знаю, что причиняю тебе боль, но что же делать, Завьялов?.. Какой журналист? Значит, ты все-таки следишь за мной… Клянусь, у меня с ним ничего нет! Не трогай его, умоляю! Завьялов, я никогда не уйду от тебя, я останусь с тобой навечно, только не трогай его!..

Захлопнув крышечку ультратонкого черного телефончика-раскладушки, она достает из сумочки пачку длинных тонких сигарет и золотую зажигалку, привычно прикуривает от язычка пламени, откидывается на спинку сиденья, выпускает из расширившихся ноздрей струйку дыма.

И, глядя прямо перед собой, ласково обращается к тому, кто отделен от нее километрами темноты, мокрых и грязных дорог, печальным полудождем-полуснегом, спешащими прохожими и проносящимися фарами машин:

«Алешенька, мальчик мой, единственный и ненаглядный! Только теперь начинаю понимать, почему мы расстались восемь лет назад. Мы оба считали себя необыкновенными личностями. Я не желала растворяться в тебе, ты – во мне. А потом жизнь все безжалостно расставила по местам. Ты стал рядовым журналистом, я – женой Завьялова. Просто женой Завьялова.

Ты сказал, что я боюсь бедности. Возможно, это и так. Я не декабристка, Алешенька, мне нелегко отказаться от комфорта. Что делать, я уже привыкла к такой жизни. Пойми, я не продалась Завьялову, просто не верю, что у нас с тобой получится что-нибудь путное. Прощай, любимый мой! Будь счастлив – без меня».

Потом набирает номер Алешиного мобильника.

– Привет, Алешенька, нам пора встретиться…

* * *

Королек

В понедельник, шестнадцатого апреля заглядываю (похоже, в последний раз) в «Пульс мегаполиса» и обнаруживаю мышку Раису на ее рабочем месте, добросовестно постукивающую пальчиками по клавиатуре.

Когда достаю Алешин нетбук, она расцветает, шепчет «спасибо», потом торопливо засовывает вещицу в висящий на спинке стула пакет и испуганно озирается: не наблюдает ли кто за нами.

Мне хочется еще раз предупредить девчонку, чтобы побыстрее заявила об Алешином движимом имуществе ментам. Но вижу ее разрумянившуюся мордашку, блестящие глазки – и язык не поворачивается.

Смущенно бурчу что-то невразумительное и ухожу, тяжело опираясь на трость.

Мне пора поторопиться на рандеву со Стасиком Болонским.

Через час с небольшим втаскиваю себя в его меланхоличную приемную. Морщинистая худущая секретарша, которую я с немалым трудом отличаю от окружающей обстановки, суховато-милостиво кивает мне – пока еще не как старому знакомому, но и не как человеку с улицы. Если явлюсь в третий раз, она мне улыбнется…

И вот он опять передо мной: стареющий лев со здоровенным горбатым рубильником – брэндом семейства Болонских. Его пористая дряблая мордаха наводит на мысли о великом композиторе Людвиге ван Бетховене. Но, если совсем начистоту, Людвиг ван сильно проигрывает Болонскому. Простовато он выглядит рядом с главой фирмы «Болонский и партнеры».

Калякаем о разном. Острых тем стараюсь не касаться.

И внезапно заявляю – как бы между прочим:

– Я иногда люблю помечтать о чем-нибудь этаком… иррациональном… А вы?

Он исподлобья коротко взглядывает на меня, должно быть, соображая: а не пора ли гнать этого недоумка взашей? Но сдерживается и вяло пожимает плечами.

– Мне, молодой человек, не до мечтаний. Времени нет-с. Дела-с. К тому же – человек я вполне рациональный и абсолютно земной. Кстати, недавно в мэры баллотировался… Надеюсь, это вам известно? – криво ухмыльнувшись, спрашивает он.

А парень-то фанфарон. Нервный, самовлюбленный и хвастливый – и все одном флаконе.

– Мы начали говорить об иррациональном, – произношу я задумчиво и рассеянно, словно погруженный в пучину своего богатого внутреннего мира. – Порой я представляю себе такую картину… Ярко, как наяву… Гигантское поле боя. Тысячи… десятки тысяч солдат. И вот – первый убитый. Его душа взлетает в небо… Потом второй… Десятый… Сотый… Души поднимаются вверх, словно снег, идущий наоборот – с земли в высоту, к облакам.

Только вообразите – мечутся над полем души бывших заклятых врагов. В азарте сражения они даже не поняли, что жизнь закончилась, и одна душа кричит другой: «Я тебя своими руками задушу!» А рук-то нет. А может быть, наоборот, они все понимают и смотрят на битву спокойно и грустно?..

Кустистые сивые брови Стасика взмывают вверх, а зенки раскрываются так широко, что мне становится жутковато: а вдруг они выкатятся из орбит и шлепнутся на пол?

Я даже представляю себе, как они шмякаются двумя кусочками желе, и содрогаюсь от омерзения. Но беру себя в руки и спрашиваю:

– Вы верите в приведения? – мой голос тих и таинственно-серьезен.

Стасик смотрит на меня с замороженной скептической усмешкой, точно хочет сказать: «Насчет приведений не знаю, а тебе я действительно не верю. Ты меня обмануть хочешь». Впрочем, возможно, он сейчас размышляет, не вызвать ли «скорую»?

Но – это я чувствую всем своим напрягшимся существом – заскорузлому крючку-правоведу страшно хочется признаться, что его неудержимо влечет сверхъестественное. Недаром рот приоткрылся завороженно, как у ребенка, и в левом уголке показалась слюна. Теперь он уже не твердит, что очень занят. Затаил дыхание и жаждет откровений. Знаю по опыту: циничные законники, в которых, вроде бы, не осталось и капли человеческого, подчас доверчивее романтиков и лохов.

– У меня жена – экстрасенс, – продолжаю я невозмутимо. – Она уверена, что души умерших улетают в космическое пространство, а через некоторое время возвращаются на землю, в тела новорожденных.

– Не понимаю, к чему вы собственно клоните? – говорит он с искренним изумлением.

И бледнеет.

– Что ж, попробую объяснить, – произношу я веско, сурово и печально. – Но предупреждаю заранее: тема крайне деликатная.

– Да о чем, в конце концов, речь? – вскрикивает он, заинтригованный до предела.

– Сейчас поймете. Я пообщался с людьми, которые живут в том самом доме, где Ника покончила жизнь самоубийством. В ту роковую ночь они – я имею в виду жильцов – Нику не видели. Ни одну, ни в компании с кем бы то ни было. И немудрено: большинство обитателей дома в это время уже спали – напомню, Ника погибла около полуночи.

Но что любопытно. В последние полгода – этому есть свидетели – ровно в полночь на лоджии шестнадцатого этажа появляется девушка. Из тех, кого я опросил, наблюдали ее, как минимум, трое. В подъезде уже поговаривают о привидении.

– Испанцы говорят: «Сон разума рождает чудовищ», – Стасик деревянно усмехается, но расширенные глаза смотрят на меня, не отрываясь, точно я их примагнитил. – Интеллектуальная пища народа – во все времена – легенды, сказки, сплетни и суеверия.

– Наверное, вы правы, – мой голос тих и печален. – И все-таки я решил проверить информацию и вчера отправился в этот двор… Представьте себе. Полночь. Тьма. Небо почти угольное, чуть синеватое. Лишь кое-где светятся окна, и горит лампочка над подъездом. Вижу – на лоджии последнего этажа кто-то появился. Я пригляделся – девочка. Не уверен, что это была Ника: ее лицо различалось смутно. Да и знакома она мне только по фотографиям.

– Во что она была одета? – хрипло спрашивает Болонский.

– Повторяю, был сумрак. Но мне показалось, что на ней что-то темное, наверное, курточка.

– Сейчас половина девчонок носит темные курточки, – с тоской говорит Стасик. И вдруг спрашивает: – Вы рассказали об этом родителям Ники?

– Зачем? Чтобы после моих слов они попали прямиком в дурдом? Мы с вами неглупые люди и отлично понимаем: ну какое, к дьяволу, привидение? Мало ли какие барышни шастают ночами по этажам.

– Верно, согласен, – он шумно переводит дыхание. – И все же ответьте: она делала какие-то движения? Ну, например, помахала вам рукой?

– Она стояла и смотрела.

– На вас?

– Нет, куда-то вдаль… Поймите, девушка была совсем крошечная – так, зыбкое пятнышко. У меня дома отличная двадцатикратная подзорная труба – не додумался взять. Как на грех… И на старуху бывает проруха… Огромная просьба, господин Болонский: никому не передавайте того, что я вам сейчас поведал. Я и вам-то сообщил лишь потому, что вы – патриарх семейства, его опора, фундамент и должны знать, что творится во вверенном вам… э-э-э… – я запутываюсь и не заканчиваю фразу.

Но Стасик Болонский моей промашки даже не замечает. Похоже, он весь во власти дурманящего мозги видения.

Мы еще немного базарим в том же духе, причем Болонский не сводит с меня тяжелого испытующего взгляда.

Откланиваюсь и удаляюсь. Но перед уходом еще раз беру с него слово: никому и ни под каким видом!

По коридору шествую с гордостью победителя, вальяжно прихрамывая и постукивая тростью.

Но когда выбираюсь на улицу, мрачно задумываюсь. Одна-единственная буква горит передо мной как путеводная звезда. А вдруг она – ложная? А я – последний дурак – повесил ее внутри своего черепка и завороженно бреду на фальшивый свет.

* * *

Автор

25 мая 2009 года.

– Слышал, маленькая, у тебя сегодня был последний звонок.

– Ну и что? Тебе-то какое дело?! Я же сказала, дьявол, чтобы ты отстал от меня! Изыди, сатана!

– Ника, девочка моя, ты стала изъясняться как монашка. Ты что, ходишь в церковь? Ставишь свечки? Уверовала в бога?.. Нет, малышка, я не сатана. Я для тебя и есть – бог! Потому что припас для своей девочки чудо-порошочек. Беленький, чистенький, как самый-самый первый, еще безгрешный снежок. Теперь тебе есть чем отметить свой школьный праздник, маленькая. Антураж будет романтический. Только представь. Полночь. Безмолвный дом. Лоджия шестнадцатого этажа. Совсем-совсем близко к звездному небу. Мы воспарим над этими мелкими клопами, которые называют себя людьми… Решайся!

– Согласна. Учти, в последний раз.

– Тогда записывай адрес, маленькая…

Окончив разговор, он набирает другой номер.

– Слушай, мне надоело. Хватит шпионить за мной. Я же сказал, что чист перед тобой. Чего тебе еще надо?

– Прости! Пожалуйста, прости! Я люблю тебя!

– Это не любовь, драгоценнейшая. Когда любят, верят. Разве я дал тебе хоть малейший повод сомневаться в моей верности?

– Ну, прости, я – обыкновенная дура. Влюбленная кошка. Не отчитывай меня, пожалуйста! Я сама понимаю, что поступаю глупо, но ничего не могу с собой поделать. Я места не нахожу от ревности.

– Хорошо, я тебя прощаю. С одним условием. Ты отправляешься домой, принимаешь снотворное и сразу засыпаешь, как маленькая девочка, которая набегалась, нашалилась и хочет баиньки… Я люблю тебя, малышка. Мы уже столько лет вместе, что срослись, как два дерева, нежно переплелись ветками и корнями. Не разрубишь.

– Спасибо тебе, родной. И я люблю тебя, ненаглядный мой.

– Спокойной ночи, солнышко. Сладких снов.

– И тебе, любимый…

В полночь того же дня, пролетев пятнадцать этажей, семнадцатилетняя Ника умрет на асфальте, еще мокром после недавнего мгновенного дождя.

* * *

Около двенадцати ночи он появляется во дворе; притаившись за деревом неподалеку от темной, прямоугольной, заслонившей полнеба глыбы здания, неотрывно смотрит в бинокль.

Минуты через две на лоджии шестнадцатого этажа – или это ему только кажется? – возникает маленькая фигурка. Он судорожно протирает платком стекла бинокля, снова наводит на резкость и снова всматривается…

Никаких сомнений!

Он вздрагивает всем телом: там, наверху, крошечная, еле различимая во мраке девушка машет ему рукой!

Этого не может быть!

Да нет же, нет, никакой ошибки! Напрягая зрение, он видит в бинокль ее приветливо машущую руку, видит темный рукав курточки.

«Иду, иду!» – шепчет он, направляясь к дому.

Но, подойдя к двери, вспоминает, что у него нет ключа от домофона. Он совершенно забыл, что дверь давно заменили. Кто ему откроет ночью! О-о-о, ч-черт! Он по-звериному воет от отчаяния и уже собирается нажимать на все кнопочки домофона подряд, пока не найдется тот, кто ему отворит.

Но ему фантастически везет: дверь отворяется, из нее, мельком взглянув на него, выходит парень. В другое время этот мгновенный взгляд насторожил бы его, показался подозрительным, только не сейчас.

Он молодой рысцой взбегает по ступенькам – и вот уже лифт, натужно гудя, везет его на верхний этаж.

Двери лифта зевающе раздвигаются, выпуская его в тускло освещенное темно-синее пространство. Он кидается на лоджию… Пусто! Никого! Как же так?

Слегка перегнувшись через парапет, холодея от ужаса, он смотрит вниз, в пропасть, туда, где в сумраке тают крохотные машины, деревья, песочница, скамейки. И видит ее – совсем маленькую, задравшую вверх голову. Лицо ее капельное, смутное, но он уверен: она наверняка улыбается!

Они поменялись местами: теперь он стоит на лоджии верхнего этажа, а она внизу, на улице и опять ласково и призывно машет ему рукой.

– Я иду к тебе, маленькая! – кричит он во весь голос.

Точно во сне или в лихорадочном бреду, он неловко пытается перелезть через парапет, чтобы поскорее оказаться внизу, рядом со своей ненаглядной девочкой. И когда железные руки стискивают его плечи, оттаскивая, отдирая от парапета, бешено сопротивляется, вопя во все горло:

– Я хочу к ней!.. Пустите!.. Да пустите же!..

* * *

Королек

Этот день, двадцать второе апреля 2010-го года, войдет в историю жизни человечка по прозвищу Королек.

И вовсе не потому, что в этот день – ровно сто сорок лет назад – родился вождь мировой революции, которого так нежно любит Финик.

А вот почему.

Поздний вечер. В очередной раз кукую у монитора. Изучать компьютер мне посоветовал Акулыч – я включать-то его не умел. И не горел желанием постигать компьютерную грамоту. Ну не хотел – и все тут. Но если Акулыч что-то вобьет в свою лысеющую башку…

Однажды в нашу с Анной квартирку завалился дюжий сержант, который приволок из ментовки системный блок и монитор. Естественно, б/у. Следом явился шустрый паренек и обучил меня азам работы с программами. Потом – благодаря тому же Акулычу – компьютер подключили к интернету.

И вот сейчас сижу, как нанятый, вонзившись глазами в экран монитора. Дымчато-серый кот Королек лежит у меня на коленях. В последнее время он растолстел, я его слишком балую, за что мне достается от Анны. В молодости он обожал лазать по шторам и вытворять много разных котячьих глупостей. С возрастом посолиднел, обожает смотреть телевизор – сядет, откинет хвост и таращится, только ушки порой шевелятся. И к мисочке подходит с ленивой важностью большого зверя. Знает, что еду не отнимут.

И еще он уверен, что мы оба – я и Анна – бесконечно любим его и вовсю этим пользуется. Действует по отработанному веками принципу «разделяй и властвуй». То ко мне ластится, то к ней. Я ревную его к Анне, Анна – ко мне. А хитрюге только этого и надо. В младенчестве он нахально залезал к нам в кровать, так и пристрастился. Лежит с видом героя-любовника, и согнать не поднимается рука.

Голосит мой мобильник. Кот Королек, вздрогнув, чутко поводит ушами и принимается ерзать на моих коленях. А мое сердце, внезапно подпрыгнув, оказывается у горла, чтобы затем кубарем скатиться к животу.

– Пляши, веселый Королек, ты угадать злодея смог! – басит Акулыч. – О, опять стихами заговорил. Выйду на пензию, беспременно поэтом стану… Только в яблочко ты не попал. Промазал слегка.

– То есть?

– Промахнулся ты, Робин Гуд хренов… Ладно, не бери в голову. Завтра вечерком загляну к тебе на огонек, поведаю по порядку. Жди, птичка божья. Готовься. Запасай для гостя пиво, будем бражничать с тобой… Ой, гляди-ка, стишата из меня так и прут.

– Погоди, вы его повязали?

– Само собой. Но есть ишо кое-какие новости. Ты сейчас меня не тереби. Завтра усе узнаешь. Но, в общем-то, можешь петь и плясать. Имеешь полную праву. Твоя победа, охламон…

Акулыч исчезает, а в трубке – словно шлейф его насмешливого баска – пикают гудки отбоя.

«Ай да Королечек, – кричу я (мысленно, чтобы не побеспокоить Анну и кота Королька), – ай да сукин сын!»

Не-ет, ребятишки, сегодняшнее двадцать второе апреля – не только день рождения Ильича. Это рождение моей личной Победы!..

* * *

Акулыч, как и обещал, заваливается около восьми вечера. Минут десять треплемся о всяком-разном, попивая пиво и подкалывая друг друга.

Мне жуть как хочется расспросить про убийцу Ники, но терплю изо всех сил. Понимаю, что Акулыч нарочно тянет с рассказом, желает меня вдоволь потомить, а он хитровато поглядывает медвежьими глазками, ждет, когда не выдержу и спрошу. Я креплюсь, сколько могу – и спрашиваю:

– Так в чем же моя ошибка, Акулыч?

– Повезло тебе, охламон, – он, ухмыльнувшись, крякает, отхлебывает из кружки. – Ткнул пальчиком в одного, а попал в другого. То есть – в другую. Душегуб-то наш вообще оказался бабой. Душегубкой. Што, утерся, сыщик?

– Догадываюсь, кого ты имеешь в виду, – вздохнув, говорю я.

– А раз ты такой догадливый, то и гуторить об ентом больше нечего.

– Ошибаешься, пивной бочонок. Болонского вы повязали не зря. Я вам подкину кое-какую информашку. Он – душегуб.

– Соображаю, на что ты намекаешь, пичужка малая. На убивство твоего журналюги Лексея, верно? Не сумлевайся. С Болонским мы работать будем всерьез, по-взрослому. Авось и наработаем чего.

– Обыщите его квартиру – наверняка найдете сотовый, по которому он разговаривал с Никой и Алешей. Или секретную симку – ту, что он вставлял в свою мобилу, когда требовалось поговорить о чем-нибудь конспиративном.

– Обыщем. Найдем, – обещает мент.

– Между прочим, Акулыч, – или ты не в курсе? – за содействие родной милиции мне полагается награда.

– Огромадный флакон пива? – интересуется Акулыч, кося под дурачка.

– А вот и не угадал. Желание у меня простое и вполне объяснимое. Хочу побывать на допросе Алешиного убийцы. Желаю в глаза ему поглядеть.

– Ну, ты даешь, охламон! Ничего себе посьбочка. Не, лучше я приволоку ящик пива… Не требуется?.. Лады. Глянешь ты мазурику в моргалы. Только учти – как в музее – ручонками не трогать…

* * *

Акулыч обещание сдержал.

Хотя, думаю, ему было очень непросто уговорить прокурорских, чтобы согласились допустить на допрос какого-то Королька. И девчушка-следачка косилась на меня с неудовольствием, сурово поджимая детские губки. Я был явно лишним в этом кабинете, где не чувствовалась женская рука – хотя бы цветочек в стеклянной вазочке стоял на сейфе.

Убийца Алеши давал показания в присутствии адвоката, заискивающего и хитропопого. Волосы у адвоката были длинные, завитые и обесцвеченные, рот большой с отвисшей по-стариковски нижней губой, и выдрючивался он так, словно выступал в суде перед немалой аудиторией. Время от времени он торжествующе озирал прокуроршу (а заодно и меня), спрашивая сияющими склеротическими глазенками: «Ну, как я вам нравлюсь?»

Он мне не нравился.

В отличие от него, Витюня Болонский цедил слова скупо, нерешительно, глядя на следачку преданными, глубоко посаженными глазами. Куда только девались и сладкоречие, и бархатистость, и артистизм! Голос был скучным, натужным и хрипловатым.

Он то и дело шумно сглатывал слюну и скомканным платочком вытирал мокрые губы. И просил пить. Следачка, недовольно морщась, наливала воду из графина в треснутую чашку, он припадал и пил ненасытно, захлебываясь, как перед смертью. И снова принимался выдавливать – точно не изо рта, а из сведенного судорогой живота – скучные жалкие слова.

Он признался в убийстве Алеши, но заявил, что его вынудили, и наотрез отказался выдавать киллера – то ли из благородных чувств дворянина, то ли из опасения, что даже в тюрьме его настигнет месть того, кого он предаст.

Зато смерть Ники расписал в мельчайших подробностях. Он старательно выгораживал себя и исправно топил свою ревнивую подругу.

Минут через двадцать я уже не мог хладнокровно глядеть на этого гада, мутило. Попросил разрешения у прокурорши и вышел…

Это было вчера. А сегодня я, как в старые добрые времена, отчитываюсь перед нанимателем о проделанной работе. Сидим на моей кухне, а над нами висит допотопный красновато-оранжевый абажур, и оттого вся кухня плавает в мягком оранжевом свете.

Специально для Кати я заварил черный кофе и выставил на стол фрукты и разные сладости – не пивом же и солененьким ее угощать. Но она отпивает маленький глоточек, а от печенюшек не откусывает ни кусочка.

Зато слушает внимательно, с бледным окаменевшим лицом. И мне даже не хочется думать о том, что она чувствует сейчас.

– Значит, – тяжело, с усилием выдохнув, подводит она итог, – Завьялов непричастен к убийству Алеши?

– Похоже, так, – отвечаю я и продолжаю мягко: – А вы как хотели, если совсем честно? Чтобы он был в этом замешан?

– Не знаю, – она прямо смотрит мне в глаза, и я невольно отвожу взгляд. – Возможно, втайне от себя самой, хотела убедиться в том, что он виновен в Алешиной гибели. Чтобы уйти от него с чистой совестью. А теперь я должна разрешить неразрешимую дилемму. Если не уйду от мужа – значит, предам память Алеши. Но оказалось, что Завьялов к убийству непричастен – почему я должна приносить ему незаслуженную боль?.. Да, наверное, мне нужен был повод, чтобы уйти. И вы сейчас лишили меня этого повода.

– Найдете другой, – так же мягко говорю я. – Если и впрямь хотите.

– Если хочу… – эхом повторяет она. – Завтра исполняется месяц со дня смерти Алеши.

Я молча склоняю голову.

– Спасибо, – говорит Катя, и я не понимаю, за что она меня благодарит: за выполненную работу или за сочувствие.

Она поднимается и выходит в прихожую.

Затворяю за ней дверь, слышу, как ее каблучки стучат по коридору, как подъезжает лифт, увозя ее вниз, на потемневшую улицу. А сам представляю себе разные живые картинки: вот она прикатывает домой, вот разговаривает со своим богатеньким успешным мужем. И мне почему-то становится жаль и ее, и его.

Подхожу к окну, вглядываюсь в темноту. В промежутках между домами виден матово-розовый горизонт. Небо над ним бледно-голубое, потрясающее душу тайным вечерним сиянием. Земля намного темнее неба. Слабо светятся окошки.

Вот и Катя исчезла из моей жизни, как уходят почти все. Остаются лишь самые необходимые. Остается Анна.

Но из памяти не исчезает никто. Одни остаются глубокими зарубинами, другие – едва различимыми царапинками, но мозги (или душа) помнят всех.

Подает голос моя мобила.

– А у меня для тебя подарочек, охламон, – басит она голосом Акулыча. – Сюрпрайз. Разведали мы ФИО родственницы Болонских… Хотя, когда дело почти закруглено, эта информашка вряд ли тебе нужна. Ну, хочешь услыхать, кто ента дамочка?

– Догадываюсь, – игриво отвечаю я.

– Он догадывается! – внезапно взрывается Акулыч. – Вся ментовка из-за него пупок рвет, цельными ночами не спит, а он уже чегой-то там наковырял в своем хитромудром мозжечке! Мыслитель хренов!

– Да ты не серчай, Акулыч, – сладко мурлычу я, хотя и понимаю, что он больше придуряется, чем сердится всерьез. – Без твоих орлов я беспомощен, как малое дитя. Спасибо, и храни вас Бог… Ну, говори эти ФИО.

– А вот спасибочки ты правильно сказал, – оттаивает Акулыч. – Меня с измальства учили: пожалуйста – самое главное слово, а спасибочки – второе после него… – Затем недовольным голосом сообщает свою информашку. И прибавляет: – Тады бывай, догадливый. Лети, пернатый дружок, доделывай свои хитромудрые делишки…

* * *

Автор

Услышав звонок, Финик, недовольно бурча, слезает с дивана, тащится в прихожую и отворяет дверь не глядя в «глазок». И, увидев Катю, смущается. Как будто только теперь он замечает, что на нем – надетый поверх футболки и плавок – лоснящийся, местами продранный пестрый халат, который когда-то носила его мать, а босые грязноватые ноги с отросшими ногтями засунуты в стоптанные сланцы. Длинные каштановые волосы, открывающие раннюю плешь, спутались, борода растрепалась.

– Пардон, мадам. Не ожидал вашего прихода, наряжен не по форме.

– Вы выглядите вполне комильфо.

– Не совсем, – возражает Финик с учтивостью рыцаря. – Для того чтобы я имел презентабельный вид, на мне должна быть такая немаловажная деталь как носки. С вашего разрешения я их сейчас надену.

– Прошу вас, Финик, обойдемся без политесов.

– Тогда позвольте, мадам, приготовить вам чай. Признаюсь без ложной скромности, я прирожденный знаток в заваривании чая. Эксперт. Академик чистой воды… о, простите мне невольный юмор… Я лишь хотел сказать, что в совершенстве овладел всеми тонкостями этой несравненной науки, изучил чопорную английскую традицию, изысканную японскую церемонию. Но для вас я приготовлю напиток китайским способом гун фу ча.

– Не утруждайте себя. У меня мало времени. Давайте просто поговорим.

Вздохнув, Финик послушно усаживается за стол. Катя садится напротив.

– Вы где-то работаете? – спрашивает она, чтобы что-то сказать.

Чувствуя себя скованно, неловко, точно в чем-то виноват, Финик тут же выдает нечто вроде автобиографии:

– Я, изволите ли видеть, кандидат физ. – мат. наук. Помаленьку корпел в неком научно-исследовательском институте. А потом моя мамаша померла – от нее эта квартира осталась. А следом за ней преставилась ее родная сестра – моя, стало быть, тетка, старая холостячка, к тому же бездетная. Я, не будь дурак, по наследству теткину квартиру получил, тут же продал, а деньжонки пристроил в надежный банк. Из института, само собой, сразу свалил – какой смысл высиживать тухлую докторскую? Ну, допустим, защищу, кому она на фиг (извините) нужна? Поставят на полку – и будет она, родимая, пылиться среди кучи других никчемных бумажек. Плод умственных испражнений. Так что я нашел почти идеальный выход: честно копчу небо и живу на проценты вроде какого-нибудь парижского рантье.

Свою «автобиографию» Финик заканчивает едва ли не с гордостью. Но Катя выслушивает этот монолог рассеянно и равнодушно. Она пришла сюда не для того, чтобы вникать в жизнь совершенно безразличного ей человека.

– Даже не знаю, как буду существовать без него, – тихо говорит она: ей кажется, что если чуточку повысит голос, то разрыдается. И в то же время с горечью понимает, что не заплачет. Не сумеет. Не привыкла плакать. – Когда мне было тягостно, я говорила с ним и облегчала душу. Мне было достаточно знать, что он где-то недалеко. Что можно встретиться, увидеть его глаза…

– Да, – кашлянув, заявляет Финик, тотчас сообразив, о ком идет речь. – Это верно. Леха был человеком, каких мало.

– Я измучила его. Но, признаюсь откровенно, до сих пор считаю, что не должна была уезжать с ним. Единственное, за что себя казню, – за то, что не сразу отказалась. Он погиб из-за меня! Теперь я всю оставшуюся жизнь буду себя проклинать! – мучительно выкликает Катя.

– Это судьба, – успокаивает ее Финик. – Фортуна. Жребий. Рок. Десница Божья. Так, видать, Лехе на роду было написано: умереть во цвете лет.

– Милый Финик, позвольте мне иногда заглядывать к вам. С вами так же славно и легко, как с Алешей… Почти. Пожалуйста, извините за это «почти», но вы умный, вы понимаете, что не сможете его заменить… – Катя краснеет, улыбается с печальной иронией. – Я расскажу о вас Завьялову. Он ревновать не станет.

Финик слушает ее, сияя, и кивает головой. Но при последних словах его лицо каменеет. Вызвать ревность могущественного Завьялова!.. Лоб Финика покрывает холодная испарина, и в животе что-то предательски урчит.

Заметив, что собеседник неожиданно помрачнел, Катя снисходительно усмехается.

– Не переживайте. У вас из-за меня не будет никаких проблем.

– Проблемы? О чем это вы? – нервно сглотнув слюну, Финик торопится изобразить удивление. – Вы просто неверно истолковали мое молчание. Так, знаете ли, задумался о своем…

* * *

Королек

Четвертое мая. Время приближается к семи. Центр города. Набережная. Сижу с Кондором на скамейке, на которой обычно сиживал со Сверчком. Но Сверчок со мной встречаться не торопится. После того как его жена родила, да еще пацана, он целиком и полностью занят искусством – чтобы заколотить побольше бабла для своей увеличившейся семьи. Я его не интересую.

Небо над нами голубое, не слишком яркое, то тут, то там перечеркнутое длинными тонкими размытыми облаками, похожими на след сверхзвукового истребителя. Вечер солнечный и прохладный. Блестят золотые купола храма, кажущегося отсюда миниатюрным.

Солнце, как принято писать, медленно, неуклонно клонится к горизонту, тени становятся длиннее, и как-то по-вечернему слепит вода, а я продолжаю повествовать о странно пересекшихся историях Ники и Алеши:

– … Никин приятель-наркоша сказал, что девочка приучилась к героину еще до встречи с ним. И я ему поверил. Парню не было смысла врать. Тогда возникает вопрос: откуда пацанка доставала бабло, чтобы покупать наркоту? Тащила из дома? Вряд ли. Родители бы сразу заметили. Крала у кого-то? Но Ника, судя по всему, воровкой не была. А отсюда вывод: существовал некто, снабжавший ее герычем. Разумеется, не бесплатно. И ясен пень, чем Ника с ним расплачивалась: своим молоденьким тельцем, никакого другого товара у нее не было.

Так на горизонте замаячила фигура таинственного незнакомца.

Затем я спросил себя: а собственно, почему Ника бросилась вниз именно с этой шестнадцатиэтажки? Что связывало ее с вышеуказанным зданием? По словам родителей, ровно ничего. И ее отмороженный бой-френд заявил то же самое. Но ведь связь какая-то была!

Я посетил место происшествия. И обнаружил любопытную подробность. В мае прошлого года в этом доме меняли подъездную дверь. Ее можно было отворить без домофонного ключа.

Если Ника действительно стремилась свести счеты с жизнью, она могла прыгнуть с любой высотки нашего городишки – например, со своего родного дома. И сделала бы это днем. Но она каким-то неведомым образом отыскала шестнадцатиэтажку, дверь которой отворялась без ключа, и окончила жизнь около полуночи. В темноте. Стеснялась, что ли? Маловероятно. Значит, все-таки существовал тот, кто выбрал эту высотку и пригласил в нее Нику.

И еще. Ника была в гостях у подруги, потом вдруг заявила, что ей пора. И ушла. С чего вдруг? Спешила покончить с собой? Но, по словам подружки, она была вполне спокойна, даже весела.

Следовательно, Ника была в шестнадцатиэтажке не одна.

Но кто этот незнакомец?

Ника была одиночкой. Рядом с ней, кроме ее хахаля, практически никого не было. А у того – на момент Никиной смерти – оказалось железное алиби. Между тем позвонить ей и вызвать в шестнадцатиэтажку мог лишь тот, кого она прекрасно знала. Кто мог общаться с Никой, не вызывая любопытства и подозрений. Стало быть, родственник. На него намекали и строчки Никиного стихотворения. Ангел – небезызвестный князь Болконский. Дьявол, стоящий на ее пути, – Болонский.

Но среди Никиной родни Болонских трое: великий крючкотвор Стасик, его младший братец Витюня и Павлуша – сынишка Стасика. Вся эта троица – красавцы хоть куда. Даже дряхлеющий Стасик. Который из них? Вопрос.

– Ты забываешь женщин из семейства Болонских. Дьявол может быть и женского рода, – криво усмехается Кондор, похоже, вспомнив безбашенную актрисулю, в которую был когда-то влюблен.

– Спасибо, что подсказал. Но тогда бы Ника в своих стишках назвала ее дьяволицей. Кроме того. Напоминаю строчку: «Дьявол! Ты хочешь дышать небом Аустерлица, а вдыхаешь серу геенны». Стало быть, если ангел – князь Болконский, то и сатана должен быть мужиком…

– И при этом – князем тьмы, – подсказывает Кондор.

А я излагаю дальше:

– Наиболее подходящим на роль Никиного соблазнителя показался мне старший Болонский. Конечно, шестьдесят два годочка, эротический пыл уже не тот, зато харизмы – хоть отбавляй. К тому же я чувствовал, что парнишка скрывает какую-то тайну, при словах о Нике его точно током било. Признаю, ошибся. Просто Стасик неспокойный человек. Нервозный. К тому же сильно склонный к мистике.

Глаза мне открыл коротенький разговор со Стасей – непрезентабельной супружницей Витюни. Меня поразила злоба, с которой она говорила о Нике, о Зое. Даже о Машке. Это было странно, Кондор. Отчего она ненавидит едва ли не всех женщин из клана Болонских – за исключением покойной супруги Стасика? Уж не оттого ли, что Ника и Зоя были наложницами ее муженька?.. Ладно. Допустим, что это верно. Но чем разъяренной Стасе не угодила дочка Павлуши? Почему она заявила, что Машке не следовало появляться на свет? И тут меня осенило: а что если девчоночка – незаконная дочь Витюни?

И все разом встало на свои места.

Я понял, почему Стася одевается так вызывающе ярко и ездит в рыжей машинешке, что совершенно не соответствует ни ее возрасту, ни характеру. Она же брошенная женщина! Мадам Брошкина, как лихо сказано в попсовой песне́. А в таких случаях психологи советуют заниматься собой: радостный шопинг, веселенькие цвета и прочая женская мура для поднятия настроения.

Теперь о брательниках Болонских. Стасик и Витюня обожали друг друга с детства. Старший был для младшего образцом и полубогом. Младший для старшего – мальчишкой, сорванцом, тем более что разница в возрасте между ними немалая: пятнадцать лет. Кстати, подозреваю, что Витюня женился на неказистой Стасе именно потому, что ее звали почти так же, как его старшего брата.

Более того, я совершенно уверен в том, что Стасик знал об эротических проказах Витюни. Интуиция подсказывает. Может, конечно, и врет. И все же почему-то представляю себе, как старший братец внимательно выслушивает излияния младшего. Так и вижу этого Стасика, его сальную улыбочку и даже слюну в уголке рта.

Стасик – человечек осторожный. Он не позволял себе гулять налево, он выстраивал свою жизнь добротно, основательно. Даже сделал попытку стать мэром – да, неудачно, зато заявил о себе, глядишь, клиентов прибавилось. Но – опять-таки не имею никаких доказательств, однако убежден, исходя из кое-какого знания людей: подпольные любовные похождения меньшого братца его развлекали, доставляли сладкое удовольствие. Вряд ли Стасика смущало, что Витюня трахался с женой его родного сына. Думаю, ему наверняка было известно, что Машка – ребенок не Павлуши, а Витюни. Слушая похотливую исповедь своего младшего партнера, он, как зритель в кино, переживал то же сатанинское наслаждение, что и Витюня, хотя сам грешить не осмеливался…

– Семейка монстров, – качает головой Кондор.

– Эта почти астральная связь двух козлов-брательников безукоризненно сработала на меня. Я по секрету сообщил Стасику, что на лоджии последнего этажа шестнадцатиэтажки видели призрак Ники. Каюсь, бессовестно соврал. Но он поверил! Я видел, как старикана сотрясает мистический озноб. Просто грех было этим не воспользоваться.

А дальше случилось следующее. Впечатлительный Стасик передал этот рассказ о призраке Витюне – причем, скорее всего, эмоционально, со своими прибавлениями, как бывает у чересчур возбудимых людишек, подергиваясь и выпучивая зенки. Мне бы Витюня не поверил. А ему поверил безоговорочно.

И явился в полночь на место преступления. На лоджии последнего этажа его поджидала Ника – точнее, чуточку схожая с ней барышня из ментовки. В темноте да на таком расстоянии не разберешь. И одетая примерно так же, как малолетняя любовница Витюни.

Прокуратура уже кое-что выяснила. Ну и мне, недостойному, маленько информации перепало. Когда Нике исполнилось четырнадцать, добрый дядя Витя втихаря приучил ее к наркоте. А затем, когда она целиком и полностью стала зависеть от него, потребовал сексуальных услуг. Через некоторое время Ника сбежала от дяди Вити к пацану-наркоше. А Витюня без своей нимфетки жить уже не мог. Умолял, чтобы бросила парня и вернулась к нему. Девочка уперлась. Тогда он пригласил ее в вышеупомянутую шестнадцатиэтажку. Об убийстве не помышлял, наоборот, намеревался уговорить вернуться. Принес дозу, но не отдал – пускай сначала Ника его поцелует. Она не пожелала. Ну, он со злости и заявил: «Встанешь на парапет – получишь дозу».

Понятия не имею, какие безумные мысли бродили в его больной башке, но девочка – возможно, от гордости и упрямства – на парапет встала…

Я произношу эти слова, а сам представляю себе такую картинку.

Ночь. Лоджия на последнем этаже. «Вставай сюда, не бойся, я буду тебя держать. – Он помогает ей влезть на парапет, бормоча, словно в горячечном бреду: – Если бы ты знала, как я люблю твое чудесное тельце, тонкие ручки, угловатые плечики, злое личико. Я с ума схожу от твоих длинных ножек, от еще неразвившейся грудки…»

А она стоит на парапете, вцепившись в его руку и вскрикивая от ужаса, и разом похолодевшей спиной ощущает черный провал, в глубине которого еле различима земля.

Так они застывают на лоджии, как парная статуя. Ника кричит: «Держи меня крепче!», а он смотрит на нее, и по губам его бродит странная улыбка.

В это мгновение на лоджию врывается Зоя, но вряд ли бы я узнал милую женушку Павлика в этой обезумевшей от ревности мегере.

«Я выследила тебя, подонок! Так вот ты с кем связался, с малолеткой! А ты, сучка, нашла себе папашку, богатого любовника… Так вот тебе!..» – Уже не сознавая в бешенстве, в помрачении рассудка, что творит, она изо всех сил толкает ненавистную соперницу.

Страшно вскрикнув, Ника срывается с парапета, а Витюня Болонский от неожиданности выпускает ее руку…

И вот они стоят, два давних любовника, еле видя друг друга в темноте, и оцепенело смотрят на парапет, на котором уже нет Ники, и боятся взглянуть вниз, в страшную пропасть глубиной в пятнадцать этажей…

С немалым трудом выныриваю из этого видения и слышу собственный голос:

– … Никины стихи выводили меня на Болонских. Но я не был уверен в том, что несколько диких строчек малахольной девахи, да еще наркоманки – именно то, на что я всерьез могу опереться. А вдруг они – не более чем бред сумасшедшей малолетки? Так бы я и мучился, не понимая, как относиться к виршам Ники, если бы не смерть Алеши.

Когда я узнал, что он работал и на Завьялова, и на Болонского-старшего, то сообразил, что убийства Ники и Алеши каким-то образом связаны между собой. И спросил себя: откуда у Алеши Лужинина вдруг объявились полтора лимона? И ответил себе: он добыл компромат на Болонского и шантажировал старого правоведа… Логично? Вполне. А чем он мог шантажировать старого правоведа? Уж не тем ли, что тот развратничал со своей несовершеннолетней племянницей, а потом угрохал ее? (Да, поначалу я здорово ошибался, считая душегубом Стасика, а не Витюню. А что убийцей окажется тишайшая Зоя… Такой вариант мне даже в голову не влезал, настолько казался нелепым).

Теперь об Алеше. Я убежден в том, что он не собирался шантажировать сексуально озабоченного Витюню Болонского. И отважился на шантаж лишь тогда, когда Катя согласилась бросить Завьялова и уехать с ним. Вот тогда-то Алеше и понадобилось бабло.

Тут есть одна занятная деталька. Алеша вытряхнул из Болонского ровно полтора миллиона – именно столько ему не хватало на покупку квартирки в другом городе.

– Ну, как же-с, высокоморальный субъект, – хмыкает Кондор. – Хапнул полтора лимона – вместо того, чтобы заявить на убийцу в милицию. Можно сказать, герой нашего времени.

– Еще неизвестно, как бы ты поступил на его месте.

– На его месте я не окажусь никогда, – жестко отрезает Кондор. Потом – уже мягче, усмехнувшись над самим собой: – Хотя бы потому, что из-за бабы никогда не совершу ни преступления, ни подвига. Кишка тонка.

– И все-таки Алеша был порядочным человеком. Поверь, очень многие, окажись они в Алешиной шкуре, не удержались бы от соблазна подоить свою жертву. А он не стал. Я скрупулезно перешерстил его вещи, просмотрел все файлы в нетбуке. Ни одной зацепочки. Он отдал Болонскому весь компромат. Или – если компромат был в электронном виде – выкинул из своего нетбука. Дал слово – и сдержал, хоть и не дворянин. А дворянин Витюня Болонский судит людей по себе, по своей похотливой и мерзкой душонке. И грохнул он Алешу только потому, что был уверен: тот, пока жив, не оставит его в покое.

– Тогда объясни, почему Болонский не уничтожил шантажиста сразу, а сначала отвалил ему немалую сумму? Ему что, не жалко было своего бабла?

– Это мне неизвестно. Скорее всего, Алеша постарался сделать так, что сразу вычислить его оказалось практически невозможно.

– И все-таки твой высоконравственный приятель, извини, был круглым дураком, если позволил выследить себя и отправить на тот свет.

– Мне кажется, я понимаю его. Он был уверен, что в течение двух-трех дней уедет с Катей, а она тянула с ответом, никак не могла решиться. Вот он и дождался – киллера с бейсбольной битой.

– Инфантильные тридцатилетние несмышленыши, – бурчит Кондор, и я понимаю, что он имеет в виду Алешу и Катю. – Вот только не надо убеждать меня в том, что эти двое – пасторальные пастушок и пастушка из блаженной Аркадии. Они далеко не так невинны, как ты пытаешься изобразить, и вконец испорчены баблом. Лужинин уже предстал перед вечным судьей, а Кате еще предстоит нагрешить на этой земле… И довольно о них… Да, кстати, от кого твой Алеша узнал о сексуальных утехах Витюни Болонского?

– Пока я только догадываюсь – от кого. Но надеюсь скоро…

Я застываю с оторопело разинутым ртом: перед нами возникает Машка Болонская. Она появляется так внезапно, что до меня не сразу допирает, кто это.

– Я увидела вас на трамвайной остановке, – объясняет она напряженным звонким голоском. – По правде мне нужно было на другой трамвай, а тут ваш подъехал. Гляжу – вы в окошке. Я села в него и тоже поехала. Вы вышли – и я тоже. Только мне было неловко подходить. А сейчас набралась смелости и подошла.

Я хлопаю рукой по скамейке.

– Садись, в ногах правды нет.

– Я постою, – непреклонно заявляет Машка и остается торчать на месте, похожая на бескрылую птицу в цыплячьего цвета ветровочке и голубеньких джинсиках на тощих ножках. Ее блеклые волосенки заплетены в две чахлые косички.

Небось, учится на пятерки, верховодит девчонками и втайне влюблена в какого-нибудь отмороженного пацана.

– Правильно сделала, что подошла, не постеснялась, – одобряю я. – Так впредь и поступай. Ну, как жизнь молодая?

– Какая теперь у меня жизнь, – вздыхает Машка горько и смиренно как взрослая.

И продолжает:

– Маму увезли. Папа пьет. Со мной почти не разговаривает, как будто я чужая. Наверное, он меня ненавидит. Но разве я в чем-то виновата?

– Собирай манатки и топай к дедушке Стасу. Он же тебя любит, правда?

– Он свою работу любит, а не меня. Он ведь даже хотел стать мэром. Я ему не нужна. Ему хорошо одному. Бабушка в прошлом году умерла. Ника в мае, а она – в августе. Дедушка живет один в большом коттедже. Ему никто не нужен, только работа. И деньги.

– Тогда уходи к родителям Ники. Станешь им дочкой. Уж они-то будут тебя любить, не сомневайся.

– Я думала об этом, – опять по-взрослому говорит она и шмыгает носом.

Ну, сейчас польет в три ручья. Но нет – коротко всхлипнув, произносит дрожащим голоском:

– Боюсь, они меня не возьмут. Понимаю, я им неприятна.

Мне жаль Машку, хотя обычно сострадают тихим и слабым. Тем, кто не создан для этого беспощадного мира. А Машка выкована из особо прочного железа и не пропадет ни при каких обстоятельствах.

– Ладно, я переговорю с родителями Ники.

Она благодарит – звонко, как юная пионерка довоенных лет, деревянно, точно солдатик, поворачивается и удаляется тихо и сутуло, словно старуха.

– Откуда выпало это несчастное дитя? – интересуется детективщик. – А-а, догадываюсь, это Машуня, дочка того самого… забыл имя…

– Павлик.

– Пожалуй, на сей раз позаимствую у тебя сюжетец. За соответствующее вознаграждение… Ох, чую, суждено мне стать твоим летописцем, Ватсоном номер два. Опубликую книжку под названием «Записки о Корольке». Потом будет «Возвращение Королька» и, наконец, – «Его прощальный поклон». И ждут Кондора и Королька слава и бабло. И будут отдыхать они на Канарах в окружении прелестных телок…

Минут через двадцать прощаемся, и я ковыляю домой.

Сияющий вечер, очень похожий на день. Только солнце стоит так низко, что вижу его или тогда, когда оказываюсь на открытом пространстве, или в просветах между домами. Только ощущение умиротворения и покоя ласково нашептывает: вечер. И сердце больно сжимается от неясного чувства, то ли сладкого, то ли тревожного.

Хромаю себе понемножку, вдыхаю теплый воздух весны и – внутренне морщась, не желая того, – вспоминаю свой последний разговор с родителями Ники. В их квартире, около недели назад.

«Если б заранее знала, чем это закончится, – сказала Никина мамаша, – не стала бы обращаться к вам. Почему вы не посоветовались с нами, прежде чем… Господи, что же вы наделали! Нику уже не вернуть, ее нет, а вы просто взяли и уничтожили клан Болонских! Виктор и Зоя арестованы, Павел пьет. Станислав в тяжелой депрессии. А он – мозг фирмы, мы все без него просто ничто. Дела катятся под гору. На нас показывают пальцами: семейка убийц. Скоро мы все будем безработными».

Я лишь виновато пожал плечами, пробормотал нечто нечленораздельное и ощутил себя нашкодившим пацаном, получающим выволочку от училки.

Действительно, что мне было ей возразить? Разве что прочесть лекцию о нравственном и безнравственном. Но я и сам в этом не слишком тверд.

Я хотел отказаться от гонорара, но мамаша Ники настояла, чтобы я взял деньги, обреченно махнув рукой:

«Они нас все равно не спасут».

На том и расстались, не понимая друг друга. Потомственному смерду не дано постичь всех тонкостей психологии наследственных дворян. Не дорос.

Ночью сижу на кухне за кружкой пива и с маниакальной дотошностью размышляю о Нике. Уж, кажется, и расследование мое закончено, а какое-то горькое послевкусие осталось.

Сначала думаю: бедная, бедная девочка. И тут же обрываю себя: с чего это вдруг? Почему, собственно, бедная? Избалованная малолетка, в которой намертво спаялись нелюдимость и поперешность. Сама выбрала свою участь, никто не заставлял. И она, и ее убийца Зоя – два тихих омута, в которых (по присловью) черти водятся. Видать потому их и потянуло к сладкоречивому дьяволу Витюне Болонскому.

Как поведал мне по телефону Акулыч, на очной ставке Зоя, налившись кровью, кричала Витюне: «Ты сломал три жизни: свою, мою и этой чертовой шлюшки!» (Про Стасю, законную жену Витюни, она даже не вспомнила.)

Она продолжала любить его вопреки всему! Ненавидела – и любила! Да стоит ли один человек – горсть праха – чтобы из-за него гробил себя другой гомо сапиенс?.. Лично у меня нет ответа.

«Всем нам, людишкам как воздух необходимо самооправдание, – думаю я. – Даже самый чудовищный злодей, маньяк, выродок, зверь не признается себе: «Я – последняя мразь, меня четвертовать мало». Нет, обязательно отмажется. Во всем виноваты сами проклятые жертвы. Он выпускал кишки, насиловал, грабил только потому, что эти твари его провоцировали.

Не может человек жить, сознавая, что он нелюдь.

Вот и Виктор Болонский в душе (если, конечно, таковая у него имеется) наверняка находит причины, которые очень убедительно объясняют, почему он приучил к наркотику и соблазнил племянницу, почему убил – пускай и не сам, а с помощью киллера – Алешу. Так что вряд ли этот гаденыш мучается угрызениями совести».

Кстати, киллера он сдал почти сразу. Вот только того отыскать не могут, свалил в неизвестном направлении. Совершенно отмороженный скот (я имею в виду наемного убийцу). Или помешанный. Где только Витюня его откопал? Впрочем, богатый хозяин всегда найдет себе злобного пса…

На кухню заходит Анна. Она в длинной, почти до полу, ночнушке.

– В последнее время ты стал громко разговаривать сам с собой. Милый мальчик, тебя что-то беспокоит? – Она целует меня мягкими губами, гладит по щеке. – Ты сейчас кричал о каком-то злобном псе.

И я разом утихомириваюсь.

– Все в порядке. Действительно, что-то я слишком разбушевался. Пора спать…

* * *

Сижу на скамейке неподалеку от мэрии.

Вечер голубой и прозрачный. Мимо меня шатается праздная публика, в основном, молодняк. Кстати, что я заметил: в самом центре нашего городка (на Бонч-Бруевича и на примыкающих к ней разнообразных мелких улочках) люди старше пятидесяти, а то и сорока встречаются крайне редко. Не ведаю, как в других российских мегаполисах, а у нас сердце города отдано на откуп радостному молодняку. А молодняк сосет себе пиво и коктейли, жует чипсы, шоколадки и орешки, хохочет, матерится, треплется по мобиле и уверен, что мир принадлежит ему.

В двадцать часов с минутами рядом со мной, окатив окаянным запахом духов, усаживается пышнотелая женщина. Мы встречаемся уже второй раз – и я опять изумляюсь ее лицу, пухлому, свежему, как у молоденькой девочки. Да, оно не блещет красотой: глазенки маленькие, тускловатые, нос толстый, рот бесформенный. Но кожа! Атлас, как говаривали в старину.

На ней голубовато-сиреневое, в беленький цветочек, платьице с о-очень нескромным вырезом. Ее бежевая курточка с капюшоном расстегнута, и мое зрение ласкают две могучие выпуклости, которые обнажены почти до самых сосков. Дама игриво покачивает жирненькой ножкой в белой босоножке, что тоже приятно меня волнует.

– Извините, что побеспокоил, – журчу я ласково, как продавец, который пытается всучить завалявшийся товар. – Я отниму у вас буквально считанные минуты. Просто хочется кое-что уточнить.

– Пожалуйста, уточняйте, – разрешает она кокетливо. – Я не против. Но вряд ли чем-то сумею помочь.

– И все-таки, – мои губы раздвигает самая любезная улыбка, на какую я только способен, – хотелось бы прояснить кое-какие подробности… Начнем? Алексей вышел от вас вечером двадцать шестого марта…

– О-о-о! Вы опять об этом проклятом вечере! – нервно вскрикивает она, закатывает глазки и стискивает ручки, кажется, никогда не знавшие работы.

А ведь знают. Эта барышня, которую Алеша называл Пироженкой, хоть и выглядит ленивой кустодиевской купчихой – живет одна, торгует в комке. Выживает, как может.

– Еще раз прошу извинить, – продолжаю тянуть свою незамысловатую песенку. – Но я пытаюсь разобраться. Например, ответьте мне, пожалуйста, как душегуб узнал, что Алеша гостит у вас?

Она слегка пожимает круглыми плечами.

– Наверное, следил за ним. Как же еще?

– Предположим, что вы правы… Нет, я ни секунды не сомневаюсь в том, что вы правы. Но вот чего никак не могу себе логически объяснить: почему двадцать шестого марта киллер встретил Алешу у вашего дома? Представим себе: он целый день пас Алешу, довел прямиком до ваших дверей (я имею в виду дверь подъезда) и… и что? Он же не окончательный идиот и наверняка должен был сообразить: если Алеша три ночи оставался у вас до утра, то и в четвертую наверняка произойдет то же самое! Ну и какой смысл торчать под окнами и караулить жертву? Чтобы утром убить? Тогда почему он не сделал этого, например, утром двадцать шестого? Или еще раньше?

– В толк не возьму, к чему вы клоните, – глазки Пироженки суживаются настороженно и зло.

– Пытаюсь выяснить истину, – добродушно говорю я. – Глядите, а ведь вполне может быть и так, как вы предположили. Почему бы и нет? Допустим, киллер начал следить за Алешей двадцать шестого. Следовательно, он просто не мог знать, что три предыдущие ночи Алексей пробыл у вас. Вот и решил, что тот перекантуется в вашей квартирке часок-другой и выйдет.

– Ну, наконец-то разобрались! – обрадованно восклицает Пироженка.

– Увы, не совсем, мадам… – возражаю я с невыразимой печалью. – Нет, конечно, такой вариант возможен, но мы-то с вами знаем, что на самом деле было по-другому.

– И как же? – интересуется она, соблазнительно, по-кошачьи изгибаясь жирненьким телом и непрерывно изливая на меня томительно-острый аромат своего парфюма.

– Увы и ах, мадам. Киллер за жертвой не следил. Все было с точностью до наоборот. Некто сообщил заказчику преступления (а он вам известен, это Витя Болонский, младший партнер своего старшего брата), что Алеша у вас. Затем тот же самый некто передал, что Алеша скоро выйдет. А уж Болонский подсуетился, отправил к вашему дому наемного душегуба.

– Как я поняла, – в ее голосе распрямившейся пружинкой звенит злость, – вы подозреваете, что я навела убийцу на Алешу? Да вы с ума сошли! – она срывается на крик. – Никакого Болонского – или как его там зовут? – я знать не знаю!

Потом – уже тихо – заканчивает свое маленькое гневное выступление:

– Это ваш глупый домысел. Вам за него должно быть стыдно.

– Стыдно, – эхом повторяю я. – И еще как. Но стыд мне друг – а истина дороже. Болонские вам незнакомы? Да как такое возможно, мадам? Ведь вы – их родственница. Дальняя, очень дальняя, но родственница. И не пытайтесь возражать. Есть документы, четко подтверждающие мои слова. Более того, я убежден: именно вы сосватали журналиста Алешу Лужинина своему родичу Стасику Болонскому, чтобы Алеша делал для него газетку «Честный выбор». Причем, думается, сначала поговорили с младшим брательником Витюней, а уж тот походатайствовал за Алешу перед старшим, Стасиком…

– Вы несете чушь! – испуганно и враждебно выдыхает она.

Мы сидим на скамейке, повернув друг к другу лица, – так, что, кажется, вот-вот судорога сведет напрягшиеся шеи. Наверное, со стороны мы похожи на ссорящихся влюбленных.

Пристально глядя в ее глаза, произношу медленно, основательно, словно владею истиной в последней инстанции:

– Более того, лично я убежден в том, что именно вы сообщили Алеше о сексуальных похождениях Витюни Болонского… Кстати, вы-то как с ним, с Витюней… нет? Обошлось без интима?.. Ну-у-у, никак не поверю. Ведь вы – женщина в полном соку, вам нужен мужчина. И еще как. А баловник Витюня такой неутомимый самец, ну просто лав машин. Но он, проказник, наобещал с три короба, попользовался и бросил. Вот вы и решили отомстить. И дали в руки Алеше компромат на Витюню.

Представляю так. Вы рассказали Алеше, что Витюня трахается с Никой и назвали адрес конспиративной квартирки, и Алеша сумел парочку заснять. Но о шантаже он не помышлял – разве что о том, чтобы прищучить Витюню Болонского в газете «Пульс мегаполиса». Но, поразмыслив, отказался от этой затеи: скандал ударил бы по старшему брату, Стасику Болонскому. Это было бы слишком подло: Алеша к тому времени уже работал на Стасика. Ох, как вы злились, как требовали, чтобы снимки немедленно попали в газету! И все же Алеша устоял и фотографии в редакцию не отдал. Но через год, когда ему срочно понадобились деньги, вспомнил о них и вознамерился шантажировать Витюню.

Не знаю точно, как развивались события дальше, но предположить могу. Алеша вряд ли поведал вам о своем намерении подоить Витюню Болонского. А вот Витюня вполне мог пожаловаться на то, что из него вымогают бабло. И вы поняли, кто это делает. А еще поняли, что сможете Алешеньке отомстить. Он ведь был ничуть не лучше Витюни: спал с вами, а любил Катю Завьялову. Верно?..

Именно вы сообщили Вите Болонскому, кто его шантажирует. Именно вы – двадцать четвертого или двадцать пятого марта – известили его, что Алеша у вас. А когда двадцать шестого Катя позвала Алешу, и он собрался уйти от вас, чтобы встретиться с ней, вы звякнули Болонскому – а уж тот принял свои меры…

– Не было этого! – кричит она так, что прохожие оборачиваются на нас и пялятся с веселым любопытством.

– К сожалению, было, – мягко говорю я. – Есть распечатка телефонных звонков. Около восьми вечера Катя позвонила Алеше. А через восемь минут вы звякнули Болонскому – на его секретный номер. Которым он пользовался, когда, например, общался со своими наложницами – Никой, Зоей и вами…

Пироженка молчит. Ее бесцветные глаза, расширившись, пылают такой ненавистью, что я невольно отодвигаюсь. Но отважно продолжаю:

– Вернемся к двадцать шестому марта. Алеша вышел от вас примерно в девять, то есть почти через час после того, как вы позвонили Болонскому. За это время киллер вполне мог получить от заказчика надлежащие инструкции и подъехать к вашему дому.

Ну же, признайтесь откровенно: когда Алеша в тот вечер засобирался к Кате, вы позвонили своему родственнику: «Скоро выйдет». Месть женщины, которой пренебрегают: так не достанься ж ты никому, гнусный изменщик!

– Вы ничего не докажете! – Пироженка злобно ощеривает зубки. – Нет у тебя доказательств, ну и катись… колобком!

И я кожей чувствую, как ее дебелое тело дрожит от страха и ярости.

– Это ты отправила Алешу на верную смерть, – я улыбаюсь ей как самой дорогой и желанной фемине. – Ты его убила. Он не захотел взять тебя замуж – и теперь мертв. И Витюня Болонский пренебрег тобой – и теперь в тюрьме. Отомстила обоим… Счастлива?

Пироженка не отрывает от меня тяжелого звериного взгляда. Я невольно опускаю глаза.

– Пойду я, – говорит она, усмехнувшись.

И удаляется, грузно виляя задом. Я неотрывно смотрю ей вслед и задаю себе вопрос: почему Витюня Болонский ее не сдал? И не нахожу ответа.

* * *

Автор

Первый час ночи. Потемневший двор. На лавочке сидят четверо парней. Пьют пиво, хохочут, обмениваются короткими фразами. Им хорошо, и жизнь кажется не такой уж тяжелой и безжалостной.

– Пойду, отолью, – говорит Гога и привычно отправляется к железному коробу гаража, одиноко стоящему возле трансформаторной будки.

Зайдя за гараж, достает сотовый и набирает номер. Он не думает о том, что человек, которому он звонит, скорее всего, спит. Это его ни капельки не заботит – он повинуется только своим желаниям. А сейчас у Гоги появилось желание поговорить.

– Слушаю, – после довольно долгих гудков говорит трубка.

– Это нечестно, – с места в карьер заявляет Гога.

– Что нечестно? – недоумевает трубка. – И вообще – кто это звонит?

– Гога.

– Привет, Гога.

– Я слышал, ты нашел убийцу Ники.

– Я оказался в числе тех, кто нашел, – мягко поправляет трубка.

– Вот именно. Ты обещал, что отдашь этого хмыря мне. И не выполнил.

– Во-первых, взяли убийцу менты. А, во-вторых, это – женщина.

– А-а-а, – разочарованно тянет Гога. – Баб я не трогаю… Слушай, а ее не отмажут? Небось, богатенькая. Сунут на лапу кому надо, ее и выпустят.

– Не волнуйся, этот номер не пройдет.

– Ну ладно. Тогда бывай, Королек.

– Спокойной ночи, Гога.

Гога сует мобильник в карман и неожиданно для себя смотрит в темное, покрытое еле видимыми белесоватыми облаками небо. В промежутке между двумя облачками серебристо-белым светом безмятежно горит звезда. И Гога впервые в жизни любуется ею, не зная, что она – та самая, которую Королек называет своей…

В это же время Виктор Болонский стоит у зарешеченного окна СИЗО. За его спиной дышат и всхрапывают. Едко воняет парашей, немытым мужским телом, потом, грязным бельем, сигаретным дымом. Все это смешалось в один тяжелый запах, к которому здесь уже привыкли.

Он думает о Нике. Две ночи она снилась ему. Манила, звала… Теперь он все яснее понимает, что любил только ее. Физическая тоска по ней так остра, что в первую ночь заключения он по-звериному выл во сне, за что соседи по камере жестоко избили его: били по почкам и в пах. Потом он лежал на своей шконке и плакал от боли, обиды и унижения и проклинал Нику – источник его несчастья – и еще сильнее желал ее. Так, что темнело в глазах.

Глядя из мрака камеры изолятора в ночь, кажущуюся почти светлой, он думает о прожитой жизни и сожалеет только об одном: он должен был сразу сказать Нике, что она будет его женой! Он, дурак, пичкал ее наркотиками, а следовало постоянно внушать: ты – моя жена. И с Зоей нужно было порвать – разом и навсегда. Тупая прилипчивая баба!

После смерти Ники он и Зоя прекратили свои встречи в тайной квартире, это было бы крайне неосмотрительно. Зоя как будто успокоилась, перестала преследовать его. Он был раздосадован ее охлаждением, но в глубине души доволен. Поскольку с трудом представлял, как они будут заниматься сексом после той мучительной ночи, дикого вскрика Ники и парализующего ужаса от того, что совершилось.

Он стал приводить в свое любовное гнездышко уличных девок, снимая самых молоденьких, но тоска не отпускала. Мертвая Ника завладела им еще сильнее, чем живая.

Вот и сейчас он смотрит сквозь грязноватое стекло небольшого оконца – но не на колючую проволоку, хищными кольцами вьющуюся над забором, а вверх, в сияющую тьму.

– Мы скоро встретимся, маленькая моя, – шепчет он тихо-тихо, одними губами, боясь, что его услышат соседи по камере и изобьют. – Ты подожди. Совсем немножко… Ладно?..

* * *

Королек

Вечером восьмого мая, накануне великого праздника общаюсь со своей родной «копейкой» (я отдал ее Гудку – на время, пока не поправлюсь).

Моя машинешка стоит на приколе перед убогим сараем Гудка, который высокопарно именуется автосервисом. И не просто себе стоит, а являет собой образец волшебства золотых рук Гудка, его наследника Петрухи и еще пары-тройки слесарей высокого полета.

Гудок каждый день подводит к ней клиентов со словами: «Вот, конфетку сделали, а было такое…» А еще он сфоткал «копейку» снаружи и внутри в ее первозданном (до реставрации) виде и ненавязчиво демонстрирует снимки как доказательство своих пламенных речей. Думаю, благодаря эффективной рекламе ремонт и содержание моего авто окупились с лихвой.

Кстати, империя Гудка медленно, но неуклонно расширяется. Появилась вторая автомастерская, на другом конце нашего городка, почти точная копия этой. С позапрошлого месяца ей заправляет Петруха. Наполеоновские мечты Гудка понемногу начинают сбываться.

Итак, я стою возле «копейки», в стеклах которой отражается заходящее солнце, тихо разговариваю с ней и нежно поглаживаю.

И тут трезвонит мой сотовый. Подношу вибрирующую коробочку к уху и слышу незнакомый голос:

– Это Завьялов. Надо встретиться.

Голос повелительный, неторопливый. Не просящий и не предлагающий – приказывающий. Еще бы, такая микроскопическая шелупонь, как частный сыч по прозвищу Королек, должна вприпрыжку бежать по первому его зову. Раньше я просто послал бы этого козла по общеизвестному адресу. Сейчас не то – даже интересно, что представляет из себя криминальный барон Завьялов.

– Согласен.

– Вы сейчас где? – спрашивает он.

Сообщаю адрес сарая Гудка.

– Через десять минут буду, – хмуро и пренебрежительно роняет Завьялов и пропадает.

– Скоро сюда подвалит большой человек, – сообщаю Гудку (он вышел из своего кабинетика погреться на солнышке). – Хочешь познакомиться?

– Кто такой? – живо интересуется Гудок, которого хлебом не корми, дай только завести знакомство с местной элитой.

Он с самого детства почти не изменился – низенький и солидный. Разве что плешь благоприобретенная.

– Его фамилия Завьялов. – поясняю я.

– А-а, известная личность, – с уважением говорит Гудок, как прапорщик о генерале.

Мы стоим вдвоем возле автосарая Гудка, из полутемных недр которого несет запахами железа, резины, пластика, кожи, машинного масла, бензина и чего-то еще, и перебрасываемся пустыми короткими фразами. И подставляем свои физиономии светлому уходящему солнцу. Точно и впрямь с холуйским терпением ждем значительного начальника.

И он появляется.

Посверкивая, как новенький, к ангару подкатывает черный внедорожник размером с небольшой автобус. Из него вываливается грузный амбал, скорее всего, охранник в черном костюме и белой рубашке и направляется к нам.

– Ко-ро-лек? – адресуется он ко мне, выговаривая мое прозвище грубо и презрительно, точно он самый что ни на есть крутой бизнесмен, а не лакей крутого бизнесмена.

Впрочем, это манера всех лакеев: лизать сильных и презирать слабых.

Я мимикой показываю Гудку, что ему не суждено увидать Завьялова, и в сопровождении телохранителя направляюсь к черному джипу.

Охранник вышколенно распахивает передо мной дверцу, и я усаживаюсь рядом с коротко остриженным мужиком, которому явно за пятьдесят. Лицо у него простовато-круглое, глазки маленькие. Чем-то он напоминает Акулыча. Ребят с такой внешностью на Руси как грязи – от сантехников до министров. Надежных мужиков с невозмутимо-насмешливыми глазенками и тяжелыми ручищами. Такие выкарабкаются из самой вроде бы безвыходной ситуации, да заодно и другана вытащат. Причем как будто между делом, играючи, без истерик, с обычной своей усмешкой, не повышая голоса.

– В «Жар-птицу», – коротко велит водиле Завьялов.

И мы отправляемся. По дороге, точно сговорившись, храним молчание. Точнее, помалкиваю я. Завьялов непрерывно общается по мобильнику, и все его разговоры сугубо деловые. Говорит он спокойно и немногословно, точно сидит в своем кабинете.

Когда вылезаем из внедорожника и движемся к ресторану «Жар-птица», он нарочно сдерживает шаг, чтобы я не надрывался, ковыляя за ним. Это мне нравится.

В «Жар-птице» я не был года четыре. Войдя в этот кабак, сразу замечаю, что он сильно преобразился. Мебелешка – на вид – явно подороже, интерьер респектабельный, шикарный, хотя не мне об этом судить. И только русская птичка счастья по-прежнему независимо парит под потолком, словно дразня: попробуй, выдерни перышко, фраер ушастый!

Усаживаемся за столик в уединенном закутке для вип-персон. Завьялов милостиво разрешает мне сделать заказ, заплатит он. Почему бы и нет? Я не гордый.

Приступаем к трапезе.

– Моя жена поручила вам расследовать убийство этого… журналиста… Алексея, кажется… – он выплевывает косточку маслины в кулак, бросает на меня мгновенный взгляд и тут же опускает глаза. – И вы нашли убийцу. Если не ошибаюсь, его зовут Виктором Болонским?

– Вы отлично информированы, – я улыбаюсь уголком рта, понимая, что известно ему наверняка больше, чем мне. Не зря он ментам платит.

Опершись локтями о стол, он глядит на меня твердым взглядом. Крутой, уверенный в себе мен, только совсем седой.

– В наше время информация решает все… Но продолжим. Я благодарен вам. По сути, вы сняли с меня подозрение в убийстве. Говоря это, я не имею в виду домыслы легавых. На всю их криминалистику, на все подозрения мне плевать. Я говорю о Кате. Она – единственный человек на планете Земля, чье мнение меня интересует.

– Можно спросить?

– Валяйте.

– У вас было желание уничтожить журналиста?

– Что ж, не стану скрывать. Имело место нечто подобное. Но я человек рациональный, стараюсь избегать крайностей. Жизни лишать – это слишком, а проучить хотелось. То, что он тискал статейки и в мою газетку, и в газетку моего конкурента, меня ничуть не волновало. Тут все законно. Капитализм. Свободный рынок. Каждый зарабатывает бабло как может. Но он собирался увести у меня Катю. А она нужна мне… И точка.

Он негромко хлопает ладонью по столу, и к нам подскакивает официант, худенький прыщавый мальчик. Завьялов жестом отпускает пацана, а я молча жду, что он произнесет дальше.

– У меня освободилась вакансия, – Завьялов потупляется, потом бросает на меня быстрый взгляд. – Начальник службы безопасности… Пойдешь?

Предложение настолько внезапно, что я офигеваю с отвисшей челюстью. Потом кое-как собираю растрепанные мысли в реденький пучок.

– Спасибо, конечно, но я инвалид. Видишь, с тросточкой хожу.

Он, видимо, не ожидал, что на его тыканье я отвечу своим. На мгновение его глаза загораются – и тотчас закрываются веками.

– Я тебя не стометровку бегать приглашаю. Для того чтобы руководить, здоровые ноги необязательны. Деньгами не обижу. Зарплата тебе понравится.

– Подумать надо.

– Думай. Я не тороплю, время терпит. Недели на размышление хватит?

– Какое там. Сегодня-завтра отвечу…

Королек

Девятое мая.

С утра звоню маме.

– С Днем Победы, мам!

– Спасибо, – отзывается в трубке ее голос. – И тебя. Господи, а на улице-то какое чудо! Ну просто лето! Черемуха расцвела. Вот такие белые сережки. Запах тяжелый, волнующий… Придешь?

– Извини, вчера намотался. Отдохнуть бы.

– Как знаешь…

Звякаю Сверчку.

– И тебя с праздником, – отвечает он на мои поздравления. – С великим праздником. – И тут же подливает ложечку дегтя. – Жаль только, что власть так откровенно переборщила с фанфарами. Победа – в душе каждого из нас, и негоже месяцами забалтывать ее, горлопанить о ней. Она стала игрушкой в руках политиканов, которые пиарятся на страданиях и подвиге народа…

Он говорит еще много и долго. Потом спохватывается, желает мне всего самого лучшего и отключается.

А я звоню Кондору.

– Твой дешевый пафос не по адресу, – заявляет он мрачно. – Лично для меня это не праздник. Пускай тупая толпа считает, что великий и ужасный советский народ, несмотря на небывалые жертвы, бла-бла-бла, сломал хребет фашистской гадине. Или что-нибудь в подобном роде. А, по-моему, так: два диктатора играли в солдатики, и бойцы вождя всех народов надрали задницу дойче зольдатен фюрера…

Зато Акулыч настроен по-боевому:

– Шестьдесят пятый День Победы, не пуп царапать! Верь, охламон, енто не последняя наша Победа! Погоди, мы еще всей нечисти вгоним осиновый кол! В самое гнилое нутро вгоним! Мы не смогем – детишки наши доделают, внуки, правнуки! Но Победа будет за нами!.. Кстати, слыхал, птичка божья? Твой Витек Болонский в СИЗО удавился.

– Погоди, Акулыч… – я остолбенело таращусь в пространство, с трудом врубаясь в услышанное. – У него ведь даже шнурков не было.

– Долго ли умеючи. Было б желание, а уж средства завсегда отыщутся. Вообще-то мне подробности неведомы, но лично для тебя, птичий охламон, разузнаю.

– А ты не врешь, Акулыч? В такой день грешно.

– Брешут собаки, а мы, акулычи правдивы, как сама правда…

Акулыч продолжает базарить, а я, слушая краем уха, погружаюсь в свои невеселые размышления. И потом, когда его басок точно отрезается гудками, продолжаю думать о том, что из ребяческого любопытства влезаю в судьбы людей. И ломаю их. Мне хочется разгадать захватывающую задачку, но они-то не цифирьки, а живые страдающие люди, и на кон поставлены их жизнь и смерть…

День водворяется нарядный, сияющий и даже почти жаркий. Деревья на улице опушены светлой зеленью. Дверь на балкон отворена, в комнату льется коктейль из солнца и счастливого птичьего щебета.

В обед выпиваем с Анной фронтовые сто грамм. За нашу Победу. Анна морщится, отдувается и смеется. Водку она на дух не переносит. Но в таких случаях я неумолим: «До дна!» Я небольшой любитель горького зелья, но это – святое.

Потом Анна выходит с книжкой на балкон, а я, порывшись в интернете, нахожу «Прощание славянки» и принимаюсь слушать. Будь моя воля, сделал бы эту мелодию гимном России. Потому что в ней – то потаенное, что есть в каждой русской душе: удаль, печаль, вера, надежда и любовь.

Пока русский солдат будет умирать за свою и не свою землю, пока будет расставаться с любимой – возле теплушки, на забитом народом перроне или в блистающем холодным хай-теком аэропорту – не перестанет греметь над ним рвущая сердце песня без слов, песня разлуки и судьбы…

* * *

Десятого мая мы с Анной остаемся дома, занимаемся своими делами, и мне кажется, что вместе мы уже тысячу лет, а может, даже дольше. И уже не понять, где заканчиваюсь я и начинается она.

День теплый, ветреный – это видно по колышущимся деревьям, одетым в молодую листву, – и скучноватый.

В одиннадцатом часу вечера выходим вдвоем на балкон и усаживаемся – в метре друг от друга – на допотопные скрипучие стулья. Обычно в это время во дворе кучкуются пацаны и девчонки, сосут веселящие напитки, горланят, хохочут и матерятся. Но сегодня двор точно вымер.

Мы сидим, изредка негромко перебрасываясь словами. Небо потускнело. От громадных облаков не осталось и следа. В нежной и печальной голубизне еле различимы темно-синие и фиолетовые облачка – как будто исполинский курильщик стряхнул пепел. Все вокруг постепенно синеет, и двор, и деревья. И Анна, оставаясь на месте, неуловимо уходит в сгущающуюся синеву.

– Есть в нашем городишке, – говорю я, – некий крупный коммерсант по фамилии Завьялов. Предлагает стать начальником службы безопасности в его конторе.

– А что этот Завьялов собой представляет? – настороженно спрашивает Анна.

– Бывший уголовник, – нехотя говорю я. – Но таково время, и не нам его изменить. Я не чистоплюй и понимаю: если основательно колупнуть любого расейского бизнесмена, начинавшего в девяностые, такое вылезет кровавое и вонючее, хоть караул кричи. И еще. Мне пора зарабатывать бабло. Насиделся на твоей шее. Пора и честь знать. Стыдно-с. В конце концов, я не в киллеры подаюсь. Заметь, начальник службы безопасности – вполне респектабельная должность.

– Не имею права настаивать. Но если тебе небезынтересно мое мнение… Я не хочу, чтобы тебя что-то связывало с этим человеком. И вообще с такими людьми.

– Мне светят немалые бабки.

– Они не принесут тебе счастья, Королек.

– Ты это предсказываешь как экстрасенс?

Она задумывается и говорит ласково:

– Как женщина, которая любит и, надеюсь, понимает тебя.

– Господи, Анна, родная моя, до чего ж ты несовременна! Каким ветром тебя занесло в это безумное человечество?

Сокрушенно вздохнув, вытаскиваю из правого заднего кармана джинсов визитку Завьялова, а из левого заднего – мобильник и, освещая мобильником визитку, с трудом различая цифры, набираю номер.

– Слушаю, – раздается у моего уха жесткий голос Завьялова.

– Это Королек… Не помешал?.. Я тут на досуге хорошенько подумал… Извини, но я отказываюсь от должности. Не скрою, заманчиво, даже очень, но такая работенка не по мне.

– Как знаешь, – мрачно и неприязненно цедит он. – Спокойной ночи.

Засовываю мобилу обратно в карман. И снова исчезает все постороннее, остаемся только мы – я и Анна – и неотвратимо чернеющая синева, усеянная огоньками окон.

– Почему ты не соглашаешься выйти за меня замуж? – тихо спрашиваю я. – Считаешь, что когда-нибудь полюблю молодую? Не хочешь связать меня по рукам и ногам узами брака? Посмотри. Я наполовину инвалид. Молодуха на такого даже не взглянет, а если взглянет, то с состраданием. Любимая, мы обречены быть вместе. Прошу, стань моей женой.

Повисает пауза. Сердце мое чуть сжимается в мучительном ожидании – и только. Потом слышу ее голос:

– Я согласна, Королек.

Мы не вскакиваем со стульев, чтобы поцеловаться, так и сидим – молча, как два немолодых человека, муж и жена, глядя на угасающий мир…

Content

Александр Аде
Время сыча. Прощальная весна

Королек

Автор

Королек

Автор

Королек

Автор

Королек

Автор

Королек

Автор

Королек

Автор

Королек

Королек

Автор

Королек

Автор

Королек

Автор

Королек

Автор

Королек

Автор

Королек

Королек