Лисл Шуртлиф

РУМП: НАСТОЯЩАЯ ИСТОРИЯ О РУМПЕЛЬШТИЛЬЦХЕНЕ

Твое Имя — Твоя Судьба

Моя мама назвала меня в честь коровьего крупа. Это любимая и, возможно, единственная деревенская шутка, но это неправда. По крайней мере, мы с бабулей считаем это неправдой. На самом деле, моя мама выбрала мне другое имя. Оно замечательное, но его никто не слышал, а знают все только первую часть. Худшую часть.

Мама болела, когда я появился на свет. Бабуля сказала, что у нее была высокая температура и кашель. Я появился раньше, чем должен был. Все же мама прижала меня к себе и в ухо прошептала мое имя. Никто не слышал его, кроме меня.

— Его имя? — спросила бабуля. — Назови мне его имя.

— Его зовут Румп… хааа-кхе-кхе-кхе…

Бабуля дала маме выпить что-то теплое и взяла меня из ее рук.

— Назови мне его имя, Анна. Полностью.

Но мама так и не сказала. Она вздохнула, потом выдохнула и больше не сделала ни вдоха. Никогда.

Бабушка сказала, что я потом заплакал, но я никогда в своем воображении не мог подобного представить. Все, что я слышал — тишину. Ни шороха, ни дыхания. Не трещал огонь, и даже феи затихли.

Наконец, бабуля поднимает меня и говорит:

— Румп. Его зовут Румп.

На следующее утро зазвонили колокола и по всей Горе побежали, голося, гномы: «Румп! Румп! Нового мальчика зовут Румп!».

Имя нельзя поменять, потому что в Королевстве твое имя — это не то, как тебя зовут люди. Твое имя наполнено смыслом и силой. Твое имя — твоя судьба.

Моя судьба настоящий отстой.

Начнем с того, что я перестал расти, когда мне было восемь, и был слабым ребенком. Повивальная бабка Гертруда говорит, что я такой, потому что вместо сильной матери меня кормила молоком слабая коза, но я знаю, что, на самом деле, это из-за моего имени. Ты не можешь вырасти до конца, когда у тебя нет полного имени.

Я старался не слишком много думать о своей судьбе, но только не в свой день рождения. Когда мне исполнилось двенадцать, я не мог думать ни о чем другом, сидя в шахте и мешая глину в горшке в поисках золота. Нам нужно было золото, золото, золото, но я видел только глину, глину, глину.

Кирки выбивали ритм, который раздавался по всей Горе, наполняя воздух стуком и шумом. Для меня это была песнь Горы. Тук, тук, тук. Стук, стук, стук. Румп, Румп, Румп. Во всяком случае, это была неплохая рифма.

Тук, тук, тук.

Стук, стук, стук.

Румп, Румп, Румп.

— Эй ты, Зад!

Я охнул, потому что, угрожающе ухмыляясь, ко мне приближались Фредерик и его брат Бруно, сыновья мельника. Почти мои ровесники, они были вдвое больше меня и уродливы как тролли.

— С днем рождения, Зад! У нас для тебя подарок, — Фредерик бросил в меня комок грязи. Я попытался неловко закрыться руками, но он попал точно в лицо. Меня затошнило от запаха: комок грязи был вовсе не грязью.

— Вот этот подарок подходит к твоему имени! — бросил Бруно.

Остальные покатывались со смеху.

— Оставьте его, — сказала девочка, которую звали Краснушка. Она смерила Фредерика и Бруно осуждающим взглядом, держа свою лопату на плече, как оружие. Другие дети прекратили смеяться.

— Ого, — протянул Фредерик. — Ты влюбилась в Зада?

— Это не его имя, — зарычала Краснушка.

— Тогда как его зовут? Почему он нам не скажет?

— Румп! — бездумно закричал я. — Меня зовут Румп! Все просто взорвались от хохота: я сделал именно то, чего они хотели.

— Но это не мое настоящее имя, — безнадежно пробормотал я.

— Да ну? — удивился Фредерик.

— Как думаешь, как его зовут по-настоящему? — спросил Бруно.

Фредерик сделал вид, что глубоко задумался.

— Что-то необычное… что-то особенное… Румп — коровий круп.

— Румпаша, — сказал Бруно.

Все засмеялись. Фредерик и Бруно изо всех сил держались за животы, и слезы текли у них по щекам. Они катались по земле и визжали как свиньи.

На мгновенье я им позавидовал. Казалось, им так весело кататься в пыли и смеяться. Почему я не могу делать то же самое? Почему я не могу к ним присоединиться?

Потом я вспомнил, над кем они смеялись.

Краснушка со всей силы воткнула свою лопату в землю как раз между головами двух мальчишек. Фредерик и Бруно прекратили смеяться.

— Уходите, — произнесла она.

Бруно нервно сглотнул, косясь на лопату в дюймах от своего носа. Фредерик поднялся и ухмыльнулся Краснушке.

— Конечно. Вам двоим не терпится остаться наедине.

Братья убрались, фыркая и спотыкаясь на ходу.

Я чувствовал, что Краснушка смотрит на меня, но я уставился в кастрюлю. Стряхнул подарок Фредерика и Бруно, не хотел смотреть ей в глаза.

— Тебе бы лучше отыскать сегодня хоть немного золота, — сказала Краснушка.

Я посмотрел на нее:

— Знаю. Не дурак.

Она приподняла брови. Некоторые люди считали, что я дурачок, и все из-за моего имени. А порой я думал, что они, вероятно, правы. Может быть, если у тебя только половина имени, у тебя и мозга лишь половина.

Я сосредоточил взгляд на своей кастрюле с глиной, надеясь, что Краснушка уйдет, но она стояла рядом со мной со своей лопатой, словно проверяла меня.

— Нормы ужесточаются, — сказала Краснушка. — Король…

— Да, знаю я, Краснушка.

Она взглянула на меня:

— Отлично. Тогда удачи тебе.

Краснушка потопала прочь, а я почувствовал себя хуже, чем тогда, когда Фредерик с Бруно кинули какашки мне в лицо.

Краснушка не была моим другом, но она была самой близкой из тех, кого я смог бы так назвать. Она никогда надо мной не смеялась. Иногда она вступалась за меня, и я понимал, почему. Ее имя тоже было не таким уж славным. Подобно тому, как люди смеялись над таким именем, как Румп, они боялись таких имен как Краснушка. Ведь Краснушка — это не имя. Это цвет, дьявольский красный цвет. Какую судьбу он пророчит?

Я покрутил глину в кастрюле в поисках отблеска. Наша деревня стояла на золотой Горе, хоть и было его там немного. Королевский сборщик налогов забирал его и отвозил королю. Королю Барфу. Если король Барф был доволен нашим золотом, он отправлял нам лишнюю пайку продовольствия. Если нет, мы голодали.

Вообще-то, короля Барфа зовут не король Барф. Его настоящее имя — Король Бартоломей Арчибальд Реджинальд Флейта. Отличное королевское имя. Имя с великой судьбой, конечно же. Но мне без разницы, насколько великолепно и могущественно это имя и как сильно оно влияет на тебя. Оно не произносимо. Поэтому я сократил его до короля Барфа, хоть никогда и не произношу его вслух в таком виде.

Мне в лицо прилетела фея — пятнышко из розовых волос и полупрозрачных крыльев. Я стоял смирно, пока она не села мне на руку и не принялась за поиск. Я постарался аккуратно стряхнуть ее, но она лишь махала крылышками и продолжала обыск. Она искала золото так же, как и я.

Феи одержимы золотом. Некогда они были весьма полезны в шахтах, так как могли чувствовать крупные артерии золота на расстоянии в милю глубоко в земле. Всякий раз, когда феи принимались летать вокруг определенного места на горе, шахтеры знали в каком месте им нужно копать.

Но на Горе золота было немного, поэтому феи были безобидны со своими яркими крылышками и разноцветными волосами. Но все же их укусы были куда хуже, чем укусы пчел, белок и ядовитого плюща одновременно (а я испытал на себе их все).

Фея на моей руке, наконец, решила, что золота у меня нет, и улетела. Я набрал побольше глины из жёлоба и покрутил ее в своей кастрюле. Золота нет. Только глина, глина, глина.

Тук, тук, тук.

Стук, стук, стук.

Румп, Румп, Румп.

Золота я не нашел. Мы работали до тех пор, пока солнце не село, а гном не побежал по шахтам, голося: «Работе конец! Работе конец!» — таким веселым и радостным голосом, что мне захотелось его пнуть так, чтобы он с Горы отправился в полет. Но я все же вздохнул с облегчением. Теперь я могу пойти домой и, может быть, бабуля приготовила курицу. Может быть, она расскажет мне историю, которая заставит меня не думать о моем рождении, моем имени и моей судьбе.

Я отставил свои инструменты в сторону и в одиночестве отправился по Горе через Деревню. Краснушка тоже шла одна чуть спереди от меня. Остальные жители шагали кучками, некоторые детишки вместе, а некоторые — с родителями. Кто-то нес кожаные сумки, полные золота. Те, кто нашел приличное количество золота, получал дополнительный продовольственный паек. Если кто-то находил очень приличное количество, мог оставить себе часть, чтобы продать его на рынке. Я никогда не находил достаточно, чтобы получить дополнительный паек.

Перед лицом порхали феи и щебетали мне в уши, я отмахнулся от них. Если бы только феи смогли показать мне гору золота, тогда, может быть, то, что я такой маленький, не имело бы значения. Если бы я нашел много золота, тогда, может быть, никто не стал бы смеяться надо мной и моим именем. Золото сделало бы меня более значимым.

Прялки Вертятся, Феи Бесятся

Домой зайду укрыться от дождя,

Здесь постепенно утихает боль моя.

И нет здесь дела, глуп или умен,

Каков твой рост, твое какое из имен.

Я сам придумал этот стишок.

От рифмы мне всегда становится лучше. Повивальная бабка Гертруда сказала мне, что стишки — это напрасная трата мозгов, но мне нравится, как они звучат. Когда ты произносишь слова, и их звучание совпадает, кажется, что все в мире расставлено по своим местам. И все, что ты произносишь, обретает силу и становится правдой.

Я живу в крошечном коттедже с однобокой протекающей во время дождей крышей. Но там у меня бабуля, а ей все равно как меня зовут.

Когда я зашел в дом, меня встретило тепло очага, запах хлеб и лука. Бабуля шила, сидя у огня, и не прекратила свое занятие, когда я вошел. Но она встретила меня улыбкой и прибауткой: «Вымой руки, вытри ноги, в щеку чмокай, садись, лопай».

— Расскажи, как прошел день, — сказала бабуля.

Я не стану рассказывать ей про подарок Фредерика и Бруно. Это либо расстроит ее, либо рассердит, а я не люблю видеть, как бабуля огорчается. Я решил рассказать о менее ужасном, что случилось за день.

— Я не нашел золота. Совсем, — сказал я.

— Хм, — сказала бабуля. — Здесь нечего стыдиться. В Горе осталось не так уж и много золота. Ешь свой ужин.

На тарелке лежало два тоненьких ломтика хлеба. Я проглотил один, укусив его два раза, и посмотрел на второй.

— Съедай, — сказала бабуля.

— А ты?

— Я уже поела. Набила живот, словно пугало огородное.

Я взглянул на хрупкое, иссохшееся тело бабули. У нее были узловатые руки с синими венами, проступавшими через кожу. Когда она пыталась вдеть нитку в иголку, ее пальцы дрожали. Я знал, что она не доедала, что она будет голодать, лишь бы мне досталось больше еды. Мне, мальчику, который с годами так и не вырос.

— Я не голоден, — сказал я.

— Отлично, тогда отнеси остатки курам, — сказала она.

Я уставился на хлеб. Я был так голоден. Не настолько голоден, чтобы красть кусок у бабули, но достаточно голоден, чтобы стащить еду у кур. Я взял хлеб и съел его, но не наелся.

Мне уже исполнилось двенадцать. Большинство мальчишек в двенадцать лет становятся мужчинами и начинают работать в туннелях с кирками, разыскивая большое золото. Мне же не разрешали брать в руки даже лопату. Со своим половинным именем меня считали за получеловека.

Порой мне казалось, что, если я напрягусь, то смогу вспомнить имя, которое мама прошептала мне, прежде чем умерла. Иногда я все еще слышу ее шепот. Румп… Румпус, Румпалини, Румпалиш, Румпердинк, Румпи-думпи. Я произносил вслух сотни имен. Каждое щекотало мне мозг, словно перышко, но мое истинное имя, если у меня таковое было вообще, никак на поверхность не выплывало.

— Бабуля, а что, если я никогда свое имя так и не найду?

Ее шитье на мгновение замерло в воздухе:

— Не стоит так много переживать по этому поводу, дорогой.

Она всегда так говорит, если я спрашиваю про свое имя или судьбу. Раньше я думал, она просто хочет, чтобы я был терпелив и не переживал. Я думал, она убеждает меня, что все наладится и однажды я найду свое имя и у меня будет великая судьба. Но теперь я понял, что она говорила так, потому что я никогда не найду свое настоящее имя.

— Полагаю, я останусь Румпом до конца дней своих? — сказал я.

— Ты еще слишком молод, — сказала бабуля. — У Румпа может оказаться вполне великая судьба… в конце концов. — Я увидел, как она закусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Это не смешно, бабуля, — сказал я, хотя и сам давился от смеха. Жизнь будет мрачной и угрюмой, если я не смогу смеяться над собой.

— Все рождаются и умирают, — сказала бабуля. — Если тебе суждено остаться Румпом до самой твоей смерти, я все равно буду любить тебя не меньше.

— А как на счет того, что между? — сказал я. — На счет того, что посередине, что делает человека особенным. Как я могу прожить особенной жизнью, не имея особенного имени?

— Ты можешь начать с того, что принесешь мне немного дров, — сказала бабуля. Это был ее способ сказать о том, чтобы я перестал себя жалеть. Жизнь продолжается. Пора возвращаться к работе.

Я вышел на задний двор нашего дома и глубоко втянул в себя свежий воздух. Лето заканчивалось. Листья на деревьях из зеленых становились желтыми. Молочко, наша коза, стояла привязанной к дереву и жевала листики с куста.

— Привет, Молочко, — сказал я. Молочко проблеяла мне в ответ.

Наш осел, Ничто, привязан не был, потому что не стал бы двигаться, даже если бы загорелся его хвост.

— Привет, Ничто, — сказал я. Ничто ничего не ответил.

Мы не давали животным имен. Имя — это особенность, оно хранилось для человека, но я чувствовал, что должен их как-то звать, поэтому козу я назвал Молочком, потому что именно его она нам и давала. А осла я назвал Ничто, потому что в этом он был особенно хорош. Отец использовал его в шахтах, но я не смог заставить его что-либо делать. Так что он — Ничто, а от его имени, по сравнению с моим собственным, я чувствую себя гораздо лучше.

Я собирал дрова, а цыплята крутились у меня под ногами в ожидании жуков, выползающих из поленьев. Поленница уменьшалась на глазах. Я думал о предстоящем вскоре походе к лесорубу, когда что-то привлекло мое внимание. Из кучи торчал странной формы кусок дерева, гладкий и изогнутый. Я отшвырнул несколько поленьев в сторону и увидел спицы и веретено. Это была прялка. Я остановился в замешательстве. На Горе прялки встречались редко. Сам я знал, как они выглядят только потому, что у дочери мельника была прялка, и она могла напрясть шерсти за дополнительную плату золотом или продуктами. Иногда это было дешевле, чем одежда и пряжа, продающаяся на рынке. Но больше я ни у кого ничего подобного не видел. Что эта прялка делает в поленнице?

После того, как я отнес дрова к очагу, я спросил о прялке у бабули. Она только отмахнулась от меня и сосредоточилась на своем шитье.

— Это старье, мусор. Пойдет на дрова.

— Откуда она? — спросил я.

— Она принадлежала твоей матери.

Прялка моей матери! Осознание того, что эта вещь принадлежала ей, что она пряла на ней, вызывало чувство, что я лучше ее знаю.

— У тебя есть что-то, что она пряла?

— Нет, — голос бабули стал непроницаем. — Она продавала все, что напрядет.

— Можно я оставлю прялку? — спросил я.

— Она слишком покорежена, чтобы прясть, и принесет больше пользы, согрев нас.

— У меня не осталось ничего от мамы. Она наверняка хотела бы, чтобы у меня была какая-то ее вещь.

— Но не эта.

— Пожалуйста, бабуль, позволь мне оставить ее. Ради моего дня рождения.

Наконец, бабуля подняла на меня глаза. Я никогда раньше не говорил о своем дне рождения, но мне очень хотелось оставить прялку. Это была крошечная часть моей мамы, и если бы мы ее сожгли, от мамы совсем ничего не осталось бы.

Бабуля вздохнула.

— Держи ее от меня подальше, я не собираюсь об неё спотыкаться.

Я работал до захода солнца и уже в темноте отправился к поленнице за прялкой; внес ее в дом и поставил рядом с кроватью. Я дотронулся руками до поцарапанной и покореженной поверхности так, словно это было чистое золото. Потом крутанул колесо и удивился — оно не скрипело и шло ровно с тихим, почти музыкальным жужжанием. Несколько фей вылетели из щелей и затанцевали над ним, весело болтая тоненькими голосками. Бабуля нахмурилась и посмотрела на прялку, как если бы на ее полу разложили кучу мусора.

— Можно я попробую? — в нетерпении спросил я.

— Ты слишком мал, — ответила бабуля. — Когда немного подрастешь, тогда возможно.

Я нахмурился. Я не рос уже четыре года.

— Я могу вытянуть ноги, видишь? И у нас есть немного шерсти…

— Нет, — резко сказала бабуля, потом смягчилась, — от этого ремесла много грязи, дорогой. Даже если ты знаешь, как делать правильно, я не хотела бы, чтобы ты поранил пальцы.

— Может быть, дочка мельника…

— Включи немного разума, дитя, — оборвала меня резко бабуля. — Она решит, что ты пытаешься украсть ее дело, а мельник попытается обмануть нас, придержав наш паек. — У бабули аж лицо покраснело. Я отступил немного, пока она делала глубокий вдох, набирая побольше воздуха.

— Во всяком случае, твой отец с самого начала хотел изрубить прялку на дрова. Твоя мать не любила прясть. Она ненавидела прясть. А пряла, потому что… должна была, — бабуля прикрыла глаза и вздохнула, словно разговор о моих родителях потребовал большого количества энергии. Она никогда прежде не говорила ни о матери, ни об отце. Папа был единственным ее ребенком; он погиб в шахтах еще до того, как я родился. Бабуле, наверное, было больно об этом говорить. А еще она никогда не говорила о моей маме, я думаю, потому что не много о ней знала. Только теперь я заподозрил, что знала она куда больше, чем говорила, но по какой-то причине хотела скрыть от меня.

Поздно ночью, когда от огня в очаге остались лишь тлеющие угли, а бабуля похрапывала во сне, я вылез из кровати и сел за прялку. Положил руки на дерево. Даже в полумраке было видно, что оно старое, перекошенное и потертое от лет, проведенных под дождем, снегом и на жаре. Но все же прялка была, словно молчаливый спутник, тянущий отведенное свое время, чтобы можно было поговорить со мной, чтобы мы могли поговорить друг с другом.

«В шкафу есть шерсть, — сказал тоненький внутренний голосок. — Бабуля никогда не узнает».

Голосок казался убедительным, а меня легко было убедить. Я сходил за шерстью.

Мне нужно было хорошо вытянуться, чтобы достать до педальки. Нога толкнула ее несколько раз, вскоре колесо закрутилось в привычном ритме, словно песня, которую мне пели в колыбели.

Жух, жух, жух.

Мое сердце наполнила музыка, волнение и биение прялки делало меня больше, наполняло жизнью.

Я намотал немного шерсти на колесо, но пальцы застряли, и колесо замерло, зажимая руку в спицах. Я дернул руку, ощущая, как сдирается кожа, пока я падал на пол.

Несколько фей вылетели из трещин в камине и подлетели к колесу. Я сидел смирно, прижимая больной палец. Вокруг колеса прялки порхали феи, танцуя на веретене и спицах. А потом они направились ко мне. Они заползли мне на шею, прогарцевали по моей голове и похихикали. Голоса фей такие высокие и пронзительные, что их хохот звоном отдается в ваших ушах. Эти скряги сводили меня с ума. Единственное, почему я ценил этих фей, своим присутствием они давали мне надежду, что в Горе все еще есть золото. Но почему сейчас они приставали ко мне, когда поблизости не было ни грамма золота?

На мой нос, щекоча его, села фея. Я чихнул, феи завизжали и разлетелись на мгновение, но потом вернулись, переполненные скрипучей болтовней.

Фея с ярко-красными волосами и листовидными крылышками села на мои кровоточащие пальцы и покопалась своей маленькой ножкой в моем порезе. Я почувствовал, словно мне туда воткнули жирную иглу. Я вскрикнул от боли, но потом прикусил язык.

Бабуля перестала храпеть.

Феи подхватили кусочек шерсти с колеса прялки и, хихикая, вылетели в камин.

Тихонечко я скользнул обратно в кровать и сжал окровавленный палец под одеялом. Я слышал, как бабуля медленно подошла ко мне. Я закрыл глаза и постарался дышать глубоко. Через минуты тишины, я осторожно приоткрыл глаза и увидел, что она смотрит на колесо прялки.

— Дурость какая, — сказала она. — Более полезна эта штука в камине.

Она взялась за колесо и потащила его по полу. Мое сердце было готово выскочить из груди. Я подумал, что она и вправду бросит его в огонь, но она выпустила его из рук и вернулась в кровать. Вскоре она опять начала похрапывать.

Сердце еще долго бешено колотилось. В пальце пульсировала боль. Мне казалось, что прялка укусила меня, словно подавляя, потому что не хочет, чтобы я вращал ее. Но вокруг меня плясали феи, будто они-то уж точно хотели, чтобы я что-нибудь спрял. Я не был уверен, к кому из них мне стоит прислушаться: к феям или к прялке.

Жадный Мельник и Его Дочь

Я проснулся от звона деревенского колокола, который ознаменовал начало нового рабочего дня. Бабуля всё ещё спала, поэтому я взял немного сухарей, козьего сыра и вышел на улицу.

Ко мне, стрекоча и повизгивая, моментально подлетели феи. Я отшатнулся и отмахнулся от них. А потом наступил в лепешку, оставленную Ничто.

Такова уж моя судьба.

Прямо передо мной пробежал гном, чуть не сбив меня с ног. Он проскандировал:

— Сообщение для Бертрана, сообщение для Бертрана.

Снова и снова. И он не замолчит, пока не отыщет этого Бертрана.

Гномы очень полезны в Королевстве, особенно в Деревне, где никто не умеет читать письма. Бабуля научила меня немного, но гномы обожали распространять новости и доставлять послания. У них было в некотором роде чутье, позволявшее им определять, где находится нужный им человек, и они никогда не останавливались, пока не отыскивали его.

Другие гномы также вылезали из своих норок, желая собрать письма и передать их правильным адресатам. Норки гномов располагались по всей деревне: посреди дорог, между корней деревьев и в камнях. Выглядели они как обычные кроличьи норки, отличаясь лишь тем, что, предположительно, все они вели к огромной подземной пещере, в которой гномы держали запасы еды. Так все мы думали, потому гномы довольно прожорливы, но никогда нельзя было увидеть, как кто-то из них ест на виду. Однажды Фредерик с Бруно попытались докопаться до их запасов, но сдались, безрезультатно выкопав двенадцатифутовую яму.

В тот день работа на прииске была сущим кошмаром. Мой палец сильно пульсировал, впрочем, как и моя голова. А Фредерик и Бруно забавлялись тем, что стрелялись в меня голышами каждый раз, когда шли промывать грязь. Весь день меня одолевали феи. Я надеялся, что это верный знак того, что вскоре найду много золота, но так ничего не нашел.

По окончании рабочего дня все отправились на мельницу. Сегодня должны были раздавать паек. Я шел за Краснушкой, ощущая как мой живот урчит, скандируя на каждом шаге — еда, еда, еда!

На мельнице было неспокойно. Старый Руперт грозил кулаком в лицо мельника.

— Ты, мерзкий лгун! Ты нас обманываешь! Сколько мешков золота я добыл?! Да я заработал в десять раз больше того зерна, что ты даешь мне! — Старый Руперт был хрупким стариком, который с трудом мог передвигаться, однако всё ещё продолжал работать киркой на приисках.

— При всем моём уважении, дорогой Руперт, — ответил мельник заискивающим тоном. — Я дал вам ровно столько, сколько причитается. После помола зерна всегда кажется меньше.

— Вздор! Я приношу много золота, вы только посмотрите! Вы считаете, что это справедливо? — Руперт потряс мешком с мукой перед мельником, потом повернулся и помахал мешком перед всеми жителями деревни. Муки в мешке едва хватило бы, чтобы испечь две буханки хлеба.

— Времена сейчас трудные, — сказал мельник. — Нам всем надо бы затянуть пояса потуже. Он рассмеялся, а вместе с ним рассмеялся его огромный живот. Так удачно мог пошутить только толстый мельник с десятком пухлястых детишек!

— Ты грязный, гадкий обманщик!

— Ах так, Руперт, — предупреждающим тоном сказал мельник. — Такая черная неблагодарность тебе боком выйдет. Смею предположить, что на следующей неделе для тебя вообще не будет никакого пайка!

Руперт затих. Он поплелся прочь вниз по дороге, ругаясь так, что всем было слышно.

Следующая женщина безмолвно приняла свой скудный паек, равно как и остальные.

Бабуля всегда говорит, что мельник Освальд — обманщик. Королевский сборщик налогов не любит приезжать на Гору чаще, чем должен, поэтому он просто присылает телеги с едой и другими товарами и поручает Освальду распоряжаться ими на своё усмотрение за золото, добытое нами. Бабушка говорит, что Освальд всегда забирает себе больше, чем ему причитается. Но что мы могли сделать? Последнее время мы добыли совсем мало золота, к тому же мы не знали, насколько велики запасы еды. Это было ведомо только Освальду, поэтому он и решал, сколько еды мы заработали за неделю. Вся деревня голодала, за исключением мельника и его семьи. Может ли имя сделать кого-то жадным, так же как моё имя сделало меня маленьким?

По мере того, как я приближался, моё внимание привлекло вращение. Опаль, дочь мельника, пряла на крыльце. Я наблюдал за ней, не в силах пошевелиться. Я вглядывался, как её ноги нажимали на педаль и как её руки ритмично плели пряжу. Шерсть становилась тонкой, уплотнялась и трансформировалась, будто по волшебству.

— Нравится прясть? — мельник стоял прямо передо мной, а вокруг уже никого не было. Сколько же я стоял тут, наблюдая за ней?

— Мне просто любопытно как это работает, — ответил я.

Мельник поднял густые брови.

— Прясть — женское занятие, но она могла бы тебе показать… за определенную плату. — Он поднял два мешка еды, наш паек. Я хотел было согласиться. Что-то внутри меня перевернулось. Мои ноги отбивали ритм вместе с ногами Опаль. Мои пальцы жаждали крутить колесо прялки; как же мне хотелось смотреть, как происходит трансформация шерсти в пряжу. Я почти согласился, но вдруг я вспомнил о бабушке. Я мог бы голодать неделями, лишь бы научиться прясть, но бабушку я предать не мог.

— Нет, — ответил я. — Мне просто нравится смотреть.

— Да, моя Опаль — настоящее сокровище этой Горы. Её ждет прекрасное замужество, — ответил мельник.

Моё лицо вспыхнуло. Я совсем не о ней говорил. С чего мне вообще ей восхищаться?

Да, она была хорошенькая, золотистые волосы, алые губы. Ханс Джейкоб предлагал мельнику четырех овец и дойную корову за женитьбу на Опаль. Это было целое состояние! Но мельник категорически отказался. Он считал, Опаль стоила гораздо большего; все подумали, что мельник просто сошел с ума. Он что, хотел выдать свою дочь за королевскую особу?

В тот самый момент Опаль посмотрела на меня, и я заметил то, чего раньше никогда не замечал. Она была красива, да, но лицо её было каким-то пустым. Опаль уставилась на меня, высунула язык, как лягушка, которая ловит мух. Не очень-то красиво. Она повторила движение, выглядело это как нервный тик. Я подумал, заметил ли Ханс Джейкоб подобное, если да, возможно, ему стало легче пережить отказ.

Мельник положил паек к моим ногам.

— Добудь побольше золота, и я скажу Опаль, чтобы научила тебя прясть. У неё отлично получается, но я знавал таких, у которых, как бы сказать… дар от природы. — Он посмотрел на меня, странно улыбаясь. Он что, проявлял доброту? Не думал я, что мельник был способен на это.

Я отнес паек домой, но поскольку бабуля отдыхала, поесть дома было нечего, кроме кусочка сыра. Я накормил Молочко, Ничто и куриц, а они блеяли, кудахтали и вымаливали добавку. У лица порхали феи, а под ногами проскакал гном, скандируя: «Сообщение для Гертруды! Сообщение для Гертруды» с настойчивостью в голосе. Еще один ребенок, наверное.

Вдруг мир показался мне шумным и переполненным. Я не хотел быть рядом с кем-либо или с чем-либо. Я хотел остаться один. А на Горе есть только одно такое место, где можно побыть одному. Это Леса.

Большинство людей избегают Лесов из-за троллей и орков. Ещё там живет Ведьма Лесов, а от ведьм лучше держаться подальше. Я слышал про одну ведьму, которая отлавливала детишек и готовила их на ужин! А бабуля рассказывала мне про ведьму, которая выхватила малышку прямо из рук родителей и заперла её в башне, откуда та так и не смогла выбраться. Как же это гадко — украсть малыша!

Но самая большая опасность от ведьм — это их магическая сила. Не стоит и упоминать о тех ужасах, которые могли творить ведьмы: нагнать ураган прямо над твоей головой или превратить тебя в жирную свинью, чтобы полакомиться тобой на обед. Будучи худощавым, я не хотел рисковать, поэтому далеко в лес заходить не стал, зашел ровно настолько, где был окружен высокими деревьями, и никто из Деревни не мог меня видеть. Повсюду стояли пеньки, оставленные дровосеком. Он был единственным, кто когда-либо заходил глубоко в леса. На один из этих пеньков я и уселся.

Сквозь деревья я мог разглядеть долину, в которой простиралось Королевство. Дома казались такими маленькими, что я мог накрыть их большим пальцем. За домами стоял королевский дворец, который я смог накрыть, используя обе руки. За дворцом ничего не было, кроме дорог, которые вели к деревням ВонТам и ЗаПределами.

Точно так же, как мы не даем имена нашим животным, мы не даем названия местам, в которых живем, мы просто пользуемся их названиями, ну, или даем название по местам, где они расположены: Гора, Королевство, ВонТам… Мне кажется это скучным, но я подозреваю, что мы тратим столько сил и энергии, давая имена нашим детям, что просто ни на что больше её не хватает.

Мне на руку сел фей, я прогнал его. Он запищал и, щебеча, бросился на меня снова.

У фея были голубые волосы и большие зеркальные крылья. Он казался таким милым и безобидным, что я позабыл про разум и поднес к нему палец, словно фей был ручной птичкой. Он сел на него и хихикнул. У фея был такой самодовольный и дразнящий взгляд, словно он знал про меня какую-то тайну. Может быть, он знал, где зарыто много золота.

На меня сели еще две феи. Я осторожно их стряхнул. Они умчались прочь, но потом вернулись. Одна села мне на плечо, вторая — на ухо, а потом прилетели еще и еще. Они танцевали у меня на голове, на руках и пальцах, и все щебетали и попискивали. Я попытался стряхнуть их, но потерял равновесие и упал на пенек.

А потом феи на меня напали. Они прилетали прямо в меня, словно маленькие разноцветные искорки. Одна укусила меня за ладонь. Некоторые кусали меня за руки. Я пинался и извивался, чтобы прогнать их.

— Ах, вы, стервятники! — прокричал я, но они визжали и нападали на меня, словно летающая армия. Другие кусали меня за шею.

Потом на меня сверху что-то посыпалось, а когда я открыл рот, чтобы закричать, в него тут же набилось полным-полно грязи. Она все сыпалась сверху. Это был какой-то грязевой дождь. Феи закричали громче, чем обычно, и роем улетели. Когда я очистил от грязи глаза, их уже не было, а я увидел девочку.

Это была Краснушка.

Она серьезно на меня посмотрела и сказала:

— Ты что, сделан из золота?

Краснушка и Ее Бабушка

Лежа на земле, словно придушенный цыпленок, я посмотрел на Краснушку снизу вверх.

— Феи не ведут себя так, если только твои карманы не полны золота, — сказала она. — Ты что, украл часть?

— Нет, — ответил я, вскакивая на ноги. Затем я стряхнул грязь и немного отступил назад. Несмотря на то, что Краснушка никогда не смеялась надо мной, она все же немного меня нервировала. Однажды она ударила мальчика, который дразнил ее, в нос кулаком так сильно, что ее имя текло по его лицу. Именно тогда всем стала понятна ее судьба.

— Я не собираюсь бить тебя, — она словно прочитала мои мысли. — Что ты делаешь в Лесу?

— Просто думаю, — ответил я, собираясь спросить ее о том же. Но Краснушка внезапно шагнула вперед и указала на мою шею.

— Они покусали тебя, — сказала она, подозрительно глядя на меня. — Феи не пристают, пока рядом нет золота. И уж точно не кусают, если у тебя его нет, причем немало.

Внезапно я почувствовал пульсирующую боль во всем теле. Четыре пальца выглядели будто сосиски, на руке увеличивался синяк, а воротник сдавил опухшую шею. Краснушка была права. Я никогда не видел, чтобы фея кусалась, если только у тебя не было кучи золота. Но у меня его не было. Я вывернул карманы и продемонстрировал руки Краснушке.

— Как ты избавилась от фей?

Она подняла кулаки и выронила грязь.

— Феи ненавидят быть грязными, они любят сверкать.

Мне бы стоило держать горшок с грязью возле кровати и рядом с очагом. Учитывая, как меня отделали, не помешало бы всюду таскать за собой мешок с грязью.

Деревенский колокол зазвонил, заставив нас обоих подпрыгнуть от неожиданности.

— Ребенок родился, — произнесла Краснушка.

— Да, — ответил я.

Вскоре по деревне побежит гном, сообщая имя ребенка. Когда жители узнают имя, все станут обсуждать его особенности, длину, звуки. Обсудят и то, какая судьба уготована ребенку.

— Ненавижу колокол, — сказала Краснушка.

— Я тоже.

— И ненавижу гномов.

— Я тоже.

Мысленно я всегда представлял, как звонит колокол и бегут гномы, крича: «Румп! Румп! Имя новорожденного зовут — Румп!» Мне стало интересно, смущена ли Краснушка, она выглядела по-другому. Может, мы оба одиноки именно из-за наших имен.

— Почему мы даем имена только детям? — внезапно спросил я.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему мы не даем имя Горе или Королевству, дорогам, животным или даже Лесу?

Краснушка насмешливо посмотрела на меня.

— Этим вещам не нужны имена, — ответила она. — Все это знают. В именах скрыта сила, и она не должна впустую тратиться на что-то неживое. Деревня не нуждается в судьбе.

— Но иногда место может жить, чувствовать свою мощь и судьбу, как если бы она у него была. Эти деревья — они живые.

— Да, живые, — согласилась Краснушка. — Но это не значит, что им необходимы имена. У них нет судьбы, а у нас она есть.

— А как насчет Деревни? Разве не славно было бы назвать ее Астерией или Оченлефом? И если бы ты захотела отправиться в путешествие, ты бы могла сказать: «Наконец-то я покидаю Астерию!» А когда возвращалась бы домой, то сказала бы: «Ах, милый Оченлеф, моя родина». Это приветствие давно потерянного друга, а не какой-то горы из металла или просто земли. Возможно, тогда у нее появилась бы судьба.

— Это самая сумасшедшая мысль, которую я когда-либо слышала, — сказала Краснушка, но ее губы улыбались.

В отдалении были слышны гномы, кричащие что-то своими резкими голосами. В конце концов, один из них пробежал мимо нас.

— Шерстянка! Имя новорожденной девочки — Шерстянка! Шерстянка!

Мы с Краснушкой уставились друг на друга и прыснули со смеху. Мы смеялись и хохотали, держась за животы, пока слезы не потекли у нас из глаз, как вдруг что-то появилось из темноты между деревьями, надвигаясь прямо на Краснушку.

Я перестал смеяться. Краснушка еще хихикала, когда худая узловатая рука легла ей на плечо. Она обернулась и взвизгнула.

— Бабушка! — она нервно посмотрела по сторонам, как будто кто-то наблюдал за нами. — Ч-ч-что ты здесь делаешь?

— Я иду, куда пожелаю, девочка моя, — ее голос был удивительно тверд, несмотря на то, что выглядела она весьма старой. Щеки свисали ниже подбородка, а опиралась она на корявую палку, которая тряслась в ее руке.

— Но…

— Придержи свое но! Что такого смешного?

— Ничего, — ответила Краснушка. Она слегка подтолкнула меня локтем, не сводя глаз с бабушки.

— Совсем ничего, — мой голос дрогнул.

Старушка искоса взглянула на меня.

— Ты живешь у Элсбит.

— Я ее внук.

— И как она поживает? Несомненно, по-прежнему ворчливая старая перечница.

— Да, мэм. В смысле, нет, мэм, она в порядке.

— Ты единственный, у кого только половина имени.

Я шаркнул ногой и взглянул на Краснушку.

— Ох, прекрати бессмысленно беспокоиться. Краснушка все знает, и она никому не скажет.

Откуда они знают? Бабуля велела мне никогда и никому не говорить, что Румп — мое неполное имя. Некоторые могли посчитать человека с половиной имени умственно отсталым или даже опасным.

Бабушка Краснушки наклонилась к моему лицу. У нее был сильный, но не отталкивающий запах, как у растений.

— Хм, — она вглядывалась в мои глаза. — Ты узнаешь его.

— Кого?

— Твое имя, полное имя.

— Правда?

Старушка внезапно изменилась, выглядела она теперь очень мудрой и как-то даже менее сгорбленной и морщинистой.

— Но не раньше, чем столкнешься с кучей неприятностей. И тебе необходимо вначале найти свою судьбу.

— Но я думал, что мое имя и есть моя судьба.

— Нет, нет, совсем наоборот. Найдя судьбу, ты обретешь и свое имя. Она как раз у тебя под ногами.

Я посмотрел себе под ноги. Обычная земля.

Я совершенно запутался. Бабушка Краснушки нагнулась еще ниже и сгорбилась так сильно, что теперь ее лицо было на одном уровне с моим. Казалось, она одновременно смотрит сквозь меня, вокруг меня и за меня.

— Еще кое-что, — и она указала своим узловатым пальцем на меня. — Смотри под ноги.

— Под ноги?

Старушка проигнорировала мой вопрос и взглянула куда-то между мной и Краснушкой.

— А из-за чего хиханьки-хаханьки, вы двое?

— Не из-за чего, — мы с Краснушкой настаивали на своем.

— Да было из-за чего. Вам показалось смешным имя новорожденного ребенка? Я вот не думаю, что у кого-то из вас было право смеяться над таким именем.

— Разве у нас меньше прав, чем у других? — спросил я. — Ой!

Каблук Краснушки вонзился мне в ногу, но ее бабушка только слегка улыбнулась.

— Для мальчишки с половиной имени ты весьма смышлен, внук Элсбит, — сказала она. — Передай старой ворчливой перечнице мои наилучшие пожелания.

Я глядел ей вслед, пока она ковыляла прочь и не исчезла за деревьями.

— Странная у тебя бабушка.

Краснушка покраснела с головы до пят и наступила мне на другую ногу.

— Она не странная, — и она зашагала прочь, бросив мне в лицо комок грязи.

По крайней мере, мне можно не опасаться очередного нападения фей.

Дома я передал бабуле наилучшие пожелания от бабушки Краснушки, опустив то, как она ее назвала.

— Пфф, — фыркнула бабуля. — Старая ворчливая перечница.

Что ж, наверное, все пожилые женщины такого мнения друг о друге.

В ту ночь я долго не мог уснуть, слова старушки пронзали мысли и не давали спать. Она сказала, я узнаю свое имя. Но как? Я забыл спросить ее как. Потом она сказала, что я столкнусь с кучей неприятностей, каким образом? Наконец, я должен смотреть под ноги. Возможно, это просто общий совет, у меня часто заплетались ноги.

А в голове прокручивались снова и снова одни и те же слова: «…найдя судьбу, обретешь имя». Где же она, моя судьба?

Не знаю, почему я продолжал смотреть на прялку. Она застыла в лунном свете, дожидаясь своего часа. Того дня, когда я начну прясть.

Пустышка в Мышку, Мышка в Целый Выводок

Когда наступил следующий день раздачи пайков, мы с Краснушкой возвращались с прииска вместе. Мы прижимали эти мешочки к себе, содержимое которых было обещанием свежего хлеба. Мне хотелось побольше узнать у Краснушки о её бабушке и о тех странностях, которые она мне наговорила, но я не осмеливался спросить после её реакции на моё замечание о том, что её бабушка была странновата. Иногда Краснушка выходила из себя из-за таких мелочей! А что это были за мелочи — предсказать невозможно, вот в чем кроется опасность общения с Краснушкой: её абсолютная непредсказуемость.

Вдруг Краснушка заохала, и я увидел высокого тощего человека, который прислонился к дереву, с его плеча свисал гигантский мешок.

— Это же уличный торговец Кесслер! — прокричал я.

Человек повернулся ко мне, стянул с головы шляпу и поклонился. Его светло-рыжие волосы торчали во все стороны. Кесслер был единственным человеком из Королевства, которого мы когда-либо видели, не считая сборщика налогов. Он приходил на Гору, чтобы продать товары из Королевства: цветные нитки, глиняные горшки и деревянные ложки. Иногда он торговал золотом (скорее всего с наших приисков), переплавленным в кольца, браслеты или цепочки. Комично, не так ли? Мы добывали всё это золото, но не могли позволить себе его выкупить. Но меня не интересовало золото, а то, что мне больше всего было нужно от Кесслера, не скрывалось в его старом заплатанном мешке.

— Детки! — заговорил Кесслер. Он огляделся, чтобы убедиться, что мы были одни, затем прошептал: — Не хотите ли заклинаний, магии?

Волшебство! Я было сделал шаг вперед, но Краснушка схватила меня за ворот и дернула назад.

— Конечно же, нет! — фыркнула она.

— Говори за себя! — Я высвободился. Я слышал, как Бруно и Фредерик обсуждали магические способности Кесслера. Ничего общего с тем, как ведьмы превращают кого-то в жабу или вызывают ураган. Он мог дотронуться до огня, заставить что-то исчезнуть или превратить одну вещицу в другую. Вот, что я хотел увидеть больше всего на свете: превращения.

— Всего-то за горстку зерна, — сказал Кесслер.

Я замялся. Бабуля взбесилась бы, узнав, что я выменял пусть даже крошечную часть нашей пищи на фокус. Начнем с того, что у нас еды и так было ничтожно мало. Кроме того, она не одобряла магию. Я замотал головой и отступил назад.

— Да ладно тебе, всего одна пригоршня. Из-за неё ты не умрешь с голода. Готов поспорить, что ты уже давненько не развлекался, только и делаешь, что копаешь, — едва улыбаясь, сказал Кесслер. Внезапно я увидел в его глазах голод, увидел его впалые щеки, придававшие его лицу заостренный вид. Похоже, он был ещё более голоден, чем я, раз был готов показывать фокусы за горсть зерна. Так ли сильно я был голоден до волшебства?

— А вы можете сделать превращения?

— Конечно, конечно! — он поманил меня ближе.

— Не делай этого, Румп, — я обернулся и увидел, как Краснушка пристально смотрела на Кесслера, обхватив свой паек обеими руками.

— Вреда не будет, — нахмурился Кесслер

— Кто бы говорил, — сказала Краснушка, в её голосе вдруг проскользнуло что-то материнское. — Когда вы появились в прошлый раз, то подожгли Гусу волосы!

— Ну, немного….

— А вспомните Хельгу с её бородавкой…

— Чистое совпадение! — воскликнул Кесслер, прерывая её нервным смешком. Он полез в карманы. — Смотрите, видите? Ни огня, ни бородавок, я только превращу этот комочек пуха в… мышь! — Он помахал этим комочком перед моим лицом. Неужели он, в самом деле, мог превратить его в мышь? Бабуля рассказывала мне истории о превращениях мышей в лошадей, а обычной тыквы в золотую повозку. Ну не здорово ли было бы увидеть, как комочек пуха превращается в настоящую мышь?

— Румп, не надо, — стиснув зубы, произнесла Краснушка.

Я не обращал на неё внимания. Всего-то горсточка зерна. Бабуля даже и не заметит, а чтобы всё было честно, утром я не стану завтракать.

Я раскрыл свой мешок и Кесслер выудил из своего кармана оловянную чашку. Он быстро зачерпнул кучу муки и снова засунул чашку в карман. У меня свело живот. Мне придется пропустить три завтрака, учитывая то количество муки, которое он забрал. Краснушка фыркнула от разочарования.

— А теперь, — сказал Кесслер, держа в руках кусочек пуха, — я совершу превращение этого комочка в мышь!

Кесслер взял комочек обеими руками и поднес к своему лицу. Он неразборчиво что-то проговорил, его глаза расширились и остекленели.

Пушок задрожал и начал раздуваться. С одного конца показался хвост, на другом конце отрасли уши и показалась маленькая мордочка, которая издавала тоненький писк. Последними, для придания формы, вылезли четыре лапки и два глаза, похожих на бусины.

Мышь! Он превратил пушок в мышь!

— Ты это видела? — спросил я Краснушку, указывая на мышь.

— Видела-видела, — раздраженно ответила Краснушка.

Я улыбнулся Кесслеру, а тот улыбнулся мне в ответ и положил мышь в нагрудный карман.

— В следующий раз, возможно, я превращу эту мышь в кота. Ага, точно!

Мы опустили глаза и увидели, как к нам бежит ещё одна мышь. А затем ещё одна и ещё. Да, да, да! Шесть мышей крутились под ногами Кесслера.

— Ну-ка, посмотрите! — он достал из своего кармана мышь. — Все они пришли поприветствовать своего нового друга! Ну, разве это не волшебно?!

Я закивал в согласии, как вдруг услышал странные звуки, стук, как от дождя, а также далекий писк, как будто надо мной пролетала стая птиц. Звук приближался.

— Ну вот, начинается, — сказала Краснушка.

Глаза Кесслера расширились. Он поднял мышь вверх и уставился на неё:

— О, о бо..

Затем последовал взрыв из мышей. Сотни мышей валили с деревьев, из нор в земле, из окон и дверных щелей. Крики и вопли проносились эхом по всей Горе. Что-то рухнуло в доме неподалеку, и оттуда, распахнув дверь, выбежал человек, ноги его были усыпаны пищащими мышами. Мыши слились воедино и направились к нам. Я вскарабкался на ближайшее дерево, обвивая его ногами.

— Ну, всё, мне пора, — Кесслер подтянул штаны, повесил мешок на плечо и побежал, гонимый мышами.

Краснушка рассмеялась и помотала головой:

— Ну и дурак! Он до сих пор не понял, что ему пора завязывать с магией. Ему с огнем играть и то безопаснее.

— Но ведь Кесслер показывает только маленькие безобидные фокусы, что в этом такого?

— Любая магия несет за собой последствия, Румп, даже у маленьких фокусов могут быть большие последствия.

— Так что же, если бы он превратил тот пушок в белку, сейчас на нас бы белки напали?

— Да могло случиться всё, что угодно, ещё и похуже. Как, например, у него могли бы отрасти беличьи зубы, — Краснушка показала зубы и подергала носом, изображая белку.

Я рассмеялся. Краснушка перестала гримасничать и вновь стала серьезной и мрачной.

— Кесслер рискует ради еды, но однажды это ему боком выйдет. Возможно, он даже не успеет ничего съесть, его опередят мыши.

— Почему?

— Да потому что он избавился от всех мышей в Деревне!

Краснушка пристально посмотрела на меня, затем покачала головой и ушла.

Если бы я мог творить чудеса, я бы многое изменил навсегда, как, например, вырос бы или превратил весь пух в пищу. И в Гору положил бы побольше золота.

Эти фокусы заставили меня желать ещё. Ещё магии, ещё превращений, и уж точно не с помощью Кесслера. Я хотел сам творить чудеса. Интересно, насколько разрушительными были бы тогда последствия?

Золото! Золото! Золото!

Той ночью я проснулся от пронзительного гула. Надо мной завис рой фей. Одна сидела на кончике моего носа, другая — на ухе, а еще две прогуливались по моей груди. Несколько танцевали на моих руках и возбужденно щебетали.

Я замер. Мне не хотелось пережить еще одно нападение, подобного тому, что случилось в Лесу. Они дергали меня за пальцы и, благодаря их усилиям, я ощутил желание встать.

Было все еще темно. Лишь лунный свет лился через окно, освещая мою кровать и прялку. На другом конце комнаты как обычно похрапывала бабуля, ее не беспокоили ни вопли, ни стрекотание фей. Внезапно они оказались прямо рядом с моим ухом, поэтому их крики и щебет вонзались прямиком мне в мозг. Они что-то говорили. Мне пришлось напрячься, чтобы понять их, но они кричали, перебивая друг друга. Я не знал, что феи могут разговаривать.

«Золото! Золото! Золото!» Звучало примерно так. Феи теребили мои волосы, уши и одежду. Десятки из них крутились вокруг моих пальцев, яростно хлопая от усилия крыльями в попытке поднять меня с кровати. Они подталкивали меня к прялке.

И в тот момент мой мозг взорвала одна идея. Словно долго-долго высиживал яйцо и внезапно оно треснуло, идея вырвалась наружу. Она летала у меня в голове, не желая останавливаться, щебеча и покачиваясь, пока я не выпущу ее. Я должен был ее выпустить.

Что если феи могут чувствовать золото не только в Горе? Что если они так же могут чувствовать его в человеке, в ком-то, кто владеет волшебством. Берет вещь (кусочек пуха, шерсти или соломы) и превращает его в…

— Золото! Золото! Золото!

Я встал с кровати и подошел к прялке. Феи запищали и запорхали, летая туда и обратно между мной и колесом. Я положил руки на него и почувствовал, как сквозь меня прошла дрожь. Я крутанул его рукой и прислушался к жужжанию, словно оно хочет сказать мне что-то, что я должен услышать. Судьба. Вот о чем речь.

У меня не было шерсти. Феи забрали все в прошлый раз. Я осмотрел весь домик. Были куриные кости, куриные перья и немного ниток. Были одеяла, тарелки и большой пустой чайник в очаге. Я посмотрел вниз на свои ноги. Судьба. Она прямо у тебя под ногами. Просто грязь и…

— Солома, — громко сказал я.

— Золото! Золото! Золото! — пели феи в ответ.

Я собрал с пола горсть соломы. Потом сел за прялку. Несколько фей порхали вокруг моих рук, соломы и катушки.

— Золото! Золото! Золото!

Я разложил солому на колесо.

Жух, жух, жух.

Я закрутил солому.

У меня перехватило дыхание. Я остановился не в силах поверить своим глазам. В руке у меня было немного соломы, но на катушке висели светящиеся, мерцающие нити. Я провел по ним, гладким и теплым, пальцами. Золото. Я только что соткал из соломы золото.

Я выдохнул и выпятил грудь. Солома! Еще больше соломы! Я притащил с пола солому, всю, что смог подобрать. Положил на колесо. Больше золота! Я разорвал свой матрас и вытащил солому. Кому нужен соломенный матрас, если он может спать на золоте?

Я рассмеялся и пропел стишок, пока крутил колесо:

Золотую нить пряду -

В сумку хлеба положу.

Как клубок закончу я,

Корона будет вся моя.

Жух, жух, жух.

Я нанизал солому на колесо, ритмично вытягивая и выкручивая ее. Колесо издавало самый великолепный звук, превращая солому в золото. Это была звонкая песня, мягкая, полная жизни. Из трещин повылетали еще феи. Они танцевали на золоте, щебеча и повизгивая:

— Золото! Золото! Золото!

Я рассмеялся. Я любил фей! Я убрал с катушки шелковистое золото, чтобы освободить место новому. Я соткал всю солому из своего матраса. Ткал до тех пор, пока сквозь маленькое окошко не прорвалось утро и солнечный свет не заставил золото сверкать. Я встал и полюбовался плодами своего труда. У меня под ногами лежало будущее. Достаточное, чтобы прокормить нас с бабулей на всю оставшуюся жизнь!

Бабуля все еще глубоко спала, хотя уже светало. Последнее время она спала до тех пор, пока я не уходил в шахты, но я был настолько взволнован, что хотел разбудить ее и показать наше сокровище. Вот какая судьба мне предначертана — быть богатым, толстым и счастливым!

Уголком глаз я уловил призрачное движение. Я крутанулся и увидел фигуру, нырнувшую под окно. Я подбежал к двери и выскочил наружу. Вниз по улице удирали двое. На фоне восходящего солнца они были всего лишь черными тенями, но я узнал эти чудовищные очертания. Фредерик и Бруно.

Меня начало трясти. Все мое волнение испарилось. Меня не волновало, зачем они сюда пришли или какую шутку хотели со мной сыграть. Меня волновало лишь одно.

Видели ли они золото?

Будет Золото — Будет Еда

Я спрятал золото под одеяло. Эйфория, которую я испытывал, глядя на него, испарилась как снег на сковородке. Теперь ее место занял тягостный страх вины, который заставлял колотиться мое сердце.

Я не вышел на работу в срок. Вместо этого я сидел на своем золоте и обдумывал все те вещи, что могли со мной произойти. Фредерик и Бруно могли подумать, что я его украл; скажи они это, и меня арестуют. Меня могут бросить в темницу до конца дней или даже казнить.

Нужно было сказать бабуле, она бы сказала, что делать. Но когда она встала с постели, она всем своим видом это показала. Ведь я мог прясть не просто нитку или пряжу, я превращал солому в золото, а бабуля пыталась меня оградить от этого. Что это за магия такая?

Нет, бабуле говорить нельзя. Но кому-то сказать необходимо, потому что мне было тяжело выносить беспокойство, и я не смогу понять, насколько оно беспочвенно, пока не выскажу все кому-нибудь. Единственным, кто приходил на ум, была Краснушка.

Пока бабуля не видела, я забрал катушку с прялки, завернул ее в тряпку и привязал к поясу.

Фредерика и Бруно не было видно на прииске. В любой другой день я посчитал бы это счастьем, но сегодня это вызывало скорее тревогу.

Феи толпились вокруг меня как никогда. Когда я размазывал грязь по голове, они отлетали на минуту или две, но всегда возвращались. Поэтому я просто предоставил им ползать по мне, а их тонким голоскам пищать и звенеть в моих ушах: «Золото, золото, золото!»

— Ого! Гляньте на него и на фей! — сказала девочка, работавшая в шахте ближе всех ко мне. — Должно быть, ты нашел целый клад.

Ни крошки не нашел.

Солнце уже садилось, и я ждал, когда Краснушка выйдет из туннеля. Она сердито прошла мимо меня, выглядела она ужасно, все лицо ее было вымазано грязью. Я отправился за ней.

— Чего тебе надо? — спросила она.

— Хочу показать тебе кое-что.

— Тогда показывай.

Я опасливо оглянулся.

— И мне нужно кое-что тебе сказать.

Она зашагала быстрее.

— Тогда говори.

— Лучше я скажу там, где нас никто не увидит и не услышит, — я отмахнулся от фей, которые лезли мне в глаза. — И чтобы там было как можно меньше фей.

Не останавливаясь, Краснушка сердито взглянула на меня. Но скоро она обернулась.

— Поторапливайся, я голодна.

Я шел за Краснушкой вниз по склону и через Деревню. Проходя мимо мельницы, я почувствовал холодный укол в спину, как будто кто-то за мной наблюдал. Я прибавил ходу.

Думаю то, что Краснушка шла в Лес, не должно было меня удивить, но становилось темно и холодно. Я остановился за деревьями.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Туда, где никто не увидит и не услышит, и где нет фей, как ты и хотел, разве не так? — Краснушка нетерпеливо скрестила руки.

— Там безопасно? — спросил я.

— Если не сходить с тропы. И не задавай вопросов.

— Какой тропы? — я поглядел вниз и удивленно открыл рот. Под ногами отчетливо виднелась протоптанная дорожка, петляющая дальше в Лес. Я мог бы поклясться, что раньше ее там не было. Никогда ее не видел. — Откуда…? — начал было я, но Краснушка оборвала меня.

— Я сказала, не задавай вопросов.

Я закрыл рот и последовал за ней.

— Ты часто сюда приходишь? — Краснушка глянула на меня. — Прости.

Мне не следовало задавать вопросов, но мой мозг воспроизводил только их.

Тропинка петляла и изгибалась. Куда она меня ведет, и насколько это далеко? Я прикусил себе язык, чтобы промолчать. Внезапно стал слышен какой-то звук, низкий гул, который становился все громче по мере нашего приближения. Тут мы завернули за угол и приблизились к огромному поваленному дереву. В нем роились пчелы. Я поежился. Конечно, Краснушка права: пчелы и феи не переносят друг друга, так что вам наверняка встретится рой либо одних, либо других. Но по мне, так жало пчелы ничем не лучше укуса феи, и я остановился поодаль.

Краснушка же подошла прямо к рою и, словно крадущаяся кошка, двинулась сквозь стену из пчел. Она опустила руку в улей и вытащила полные золотистого меда соты, а потом так же медленно вернулась. Пчелы облепили ее голову, руки и даже лицо, но она не двигалась, и вскоре они улетели обратно в улей. Краснушка разломила соты пополам и дала мне кусок.

— Золото, которое можно есть, — заметила она, и мы начали есть липкую массу.

— Ты могла бы обменять его на зерно, — сказал я. — Возможно, много бы выручила.

— Я бы этого не хотела, — ответила Краснушка.

— Почему? — она могла получить полный мешок муки за один такой кусок медовых сот.

— Потому что некоторые вещи люди предпочитают оставлять для себя. Это дерево всегда было моим, и я не хочу, чтобы кто-то еще о нем знал. Если проболтаешься, выбью тебе зубы.

Я почувствовал себя особенным, ведь она показала мне это место.

— Кроме того, не думаю, что ты сможешь сюда дойти без меня.

— Не приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Даже если бы я и осмелился зайти в Лес так далеко в одиночку, я уж точно не смог бы достать соты с медом, не получив тысячу укусов пчел, как это сделала она.

Мы высосали весь мед и пожевали соты. Потом облизали пальцы. Было так сладко, что я почти и позабыл, зачем мы сюда пришли, пока Краснушка не показала на сверток, привязанный к моему поясу, и не спросила:

— Что ты хотел мне показать?

Я отвязал катушку и протянул ее, чтобы она посмотрела. Краснушка взглянула на нее, потом тупо уставилась на меня.

— Это принадлежало маме, — сказал я.

Краснушка приподняла бровь, неожиданно заинтересованно:

— Она была пряхой. Из ВонТам.

Я в замешательстве посмотрел на нее:

— ВонТам?

Бабуля никогда не говорила мне, что мама была из ВонТам. Она никогда не говорила мне про ткачество, пока я не нашел прялку. Меня разозлило, что Краснушка знает подобные вещи, а я нет.

— Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что она была пряхой?

— Это известно некоторым людям, — сказала она, не глядя на меня, и я почувствовал, что она что-то от меня скрывает.

— Каким людям?

— Некоторым, — сказала она и раздула ноздри.

— Катушка, — сказал я. — Я думаю, она особенная.

Мне не хотелось говорить «волшебная». Я знал, что Краснушка думала по этому поводу.

— Это просто катушка, — сказала она.

— Но, может быть, она особенная.

— Что в ней особенного? Что она делает?

Я выбирал слова осторожно:

— Мне кажется, она по-другому прядет.

— Катушки сами не прядут. Они захватывают то, что ты в них вставляешь, — а потом ее глаза распахнулись, словно он внезапной догадки. — Что ты спрял?

— Ничего, — быстро ответил я. — Я просто… Что, если бы ты могла спрясть что-то, что отличается, не просто пряжу из шерсти?

— Например?

— Например… Что если ты могла бы взять немного… соломы и спряла… ум… золото?

Краснушка уставилась на меня. Я не смог бы сказать, о чем она задумалась.

— Нам золото необходимо. Разве это не было бы великолепно?

— Может быть.

Она не поверила мне.

— Если корова дает молоко, курицы несут яйца, а драконы дышат огнем, так почему бы и катушке не производить золото?

— Потому что катушка не волшебная, — сказала она. — А вот ты можешь быть.

— Я? Волшебник? Нет, я не такой.

Использовать магию это одно. Быть волшебником — звучит подобно горе из неприятностей.

— Если что-то преобразуется в золото, когда ты прядешь, это идет изнутри тебя, а не катушки.

— Тебе-то откуда знать?

— Просто догадка.

— Ну, может, твоя догадка ошибочна.

Краснушка вздохнула.

— Вообще-то неважно, откуда приходит волшебство. Важно, что это магия, а магия приносит одни неприятности. Твоя мама использовала магию, когда пряла, и нажила кучу проблем из-за них. Когда используешь волшебство, всегда будут последствия.

— Но последствия будут хорошими, — сказал я. — Золото.

— Да, но…

— Золото могло бы решить множество проблем, — проблемы с желудком так точно.

— Может быть, но…

— Не то, чтобы мне оно нужно было только одному…

Краснушка ударила меня по голове, чтобы я перестал говорить:

— Это естественные и регулярные последствия, Румп. Но будут еще и магические последствия. У волшебства свои правила.

— Откуда ты знаешь? Только не говори, что это твоя догадка.

Краснушка стиснула зубы:

— Разве ты ничему не научился, когда смотрел, как Кесслера преследовали все мыши до последней, живущие на Горе.

— Но ничего не случилось, когда я прял! Я не загорелся, и на меня на напали мыши! Я просто сделал немного золота! Жирные мотки золота, что смогли бы прокормить всю деревню! — я захлопнул руками рот, но Краснушка не выглядела удивленной.

— Румп, — сказала она тихим голосом, — а еще кто-нибудь знает об этом?

Я вздохнул.

— Фредерик с Бруно заглядывали в мое окно сегодня утром, прямо сразу, как я напрял золото.

Краснушка нахмурилась.

— Но, — продолжил я, чтобы заставить себя почувствовать уверенность, — они, наверное, и не поняли, что увидели. Может, им показалось, что это просто моток пряжи.

Краснушка нахмурилась еще сильнее.

Только сейчас я понял, что за беспокойство меня терзало. Тревожное чувство зарождалось в голове, двигалось вниз к груди и отдавалось неприятным чувством в животе. Фредерик и Бруно могут быть последними дураками на деревне, но любой идиот узнает золото, увидев его.

Следующий день был днем выдачи пайка, и у мельницы выстроилась длинная очередь. Все стремились сделать запасы на зиму, ведь холода были совсем близко. Воздух стал ледяным, каждое утро были заморозки. Феи летали подавленные, они начали строить гнезда для зимней спячки. Теперь мы ждали только снега.

Подошла моя очередь, и мельник вручил мне мешок с провизией больше обычного. Я удивленно посмотрел на него: никто больше не удостоился подобной щедрости.

— Будет золото — будет еда, — весело сказал мельник.

Я смутился. Все, что мне удалось добыть на прошлой неделе, так это немного золотых обломков, а мельника нельзя было назвать щедрым.

Я открыл мешок только отойдя от мельницы, и густое облако пыли взметнулось вверх. Я задохнулся и закашлялся: пыль попала мне в легкие. Мельник наполнил мешок мелом и опилками. «Будет золото — будет еда».

Это было сообщение для меня.

Будет Золото — Будут Тайны

Я не знал, что предпринять. Нам нужна еда. Еда есть у мельника, и ему нужно золото. У меня было много золота, которое я спрял в маленький клубок на маминой прялке. Это было волшебством, которое, как настаивала Краснушка, опасно.

— А где еда? — спросила бабуля. Мои руки были пусты после того, как я выбросил мешок с опилками.

— Полагаю, я не нашел достаточно золота, — сказал я, глядя себе под ноги.

— Так, пойду-ка я поговорю с этим мельником по душам, — бабуля поднялась с кресла, пошатнулась и упала обратно.

— Бабуля! — я метнулся к ней, но она отмахнулась от меня.

— Всего лишь небольшое головокружение, — она закрыла глаза и несколько раз вздохнула. У нее тряслись руки. Ей нужна была еда. Я мог бы отнести часть золота мельнику. Возможно, я мог бы вымазать катушку немного в грязи, добавить туда немного золота и мелких камешков из штольни. Он может и не заметить разницы. Но во мне нарастало темное предчувствие. Если мельник настолько жаден, каким кажется, он обязательно заметит. Так что я оставил золото спрятанным и надеялся, что мельник просто ошибся, отдав мне мешок с опилками.

— Мы справимся, — сказала бабуля. — У нас есть куры и коза. Мы не будем голодать.

Мы зарезали одну из наших куриц. Это означало, что мясо нам придется растягивать до следующего рационного дня.

Мы с бабулей ели молча. Поедание курицы должно быть праздником, великой роскошью, но мы грустили. Мой взгляд прошелся по прялке и кровати, где было спрятано золото.

— Моя мама поранилась? — спросил я. Вопрос вылетел у меня без предупреждения.

Бабуля застыла с кусочком курицы, поднесенным ко рту. Она развела руки:

— С чего ты задаешь такой вопрос?

— Почему ты не говорила мне, что она была из ВонТам?

— Кто тебе рассказал? — спросила бабуля.

— Краснушка.

— Краснушка. Да, ну, ее бабушка…

— Что пряла моя мама? — спросил я.

Бабуля напряглась:

— Что она пряла? А что обычно прядут люди? Почему…? А ты уже…? — Она перевела взгляд с прялки на меня. Я видел, как она борется сама с собой, пытаясь решить, что мне сказать.

— Твоя мать пряла одни неприятности, — сказала она, — а потом оставила тебя у меня на руках.

— Так вот ты какого обо мне мнения? — спросил я. — Что я — оставленные неприятности?

— О, дитя.

— Румп! — прокричал я. — Меня зовут Румп!

Глаза бабули блестели от слез:

— Ты мой внук, Румп. Я всегда тебя любила. Я всегда старалась тебя защитить и сделаю для этого все от меня зависящее. Не думай о своей матери или ее прялке. Это принесет тебе только горе.

Больше вопросов я не задавал. У меня было такое странное чувство, что вещи движутся вокруг меня, когда я не смотрю на них, но я не знаю, что это значит.

Той ночью мне снились странные вещи. У камина сидела за прялкой женщина. У нее были длинные черные волосы и зеленые глаза. Как у меня. Я никогда не видел эту женщину прежде, но знал, что это моя мама. Она пряла из соломы золото.

Поначалу она улыбалась, а сверкающие мотки громоздились у ее ног. Но ее улыбка погасла, когда ворох вырос. Она продолжала прясть, несмотря на то, что прялка замедлилась, и ей стало труднее ее крутить. Куча все росла, росла и росла, расползаясь вширь и поднимаясь вверх. Когда золото добралось до маминого подбородка, она выглядела испуганной, словно она погружалась в воду, не умея плавать. Когда куча добралась до ее глаз, они были наполнены ужасом. В конце концов, золото скрыло ее полностью с головой, и я больше ее не видел. Но куча золота продолжала расти.

Когда она добралась до потолка, я проснулся.

Золото Найдено, Сокровище Утеряно.

Наконец снова наступил день раздачи пайков. Я вышел на улицу с желанием начать работу пораньше, и меня засыпало чем-то сверкающе-белым. Пришла зима. Сначала я обрадовался, потому что под одеялом из только что выпавшего снега мир казался безмятежным и обновленным, но, когда холод пронзил меня насквозь, я тут же вспомнил, что, на самом деле, означал приход зимы.

Приход зимы означал, что доступ к горе в скором времени будет закрыт. Никто не сможет пробраться, чтобы обменять золото на еду. Это означало медленную, изнурительную работу на заледеневшем прииске. Это означало холод и голод, в основном, преобладал голод.

У Молочка почти не было молока, оставшаяся курица не несла яйца, а Ничто мычал на меня, потому что его копытца примерзли к земле. Когда я, наконец, освободил его, он лягнул меня сзади, и я упал лицом в снег.

Ненавижу зиму.

Когда я пришел на прииск, Фредерик кинул снежком мне в лицо. Бруно схватил меня сзади, а затем с ветки, прямо мне за шиворот, свалилась куча снега.

Зима, похоже, ненавидит меня в ответ.

Это был долгий рабочий день. Я старался не сойти с ума и придумывал стишки.

Озябли пальцы рук и ног

Золото, где ты, ответь?

Сшей шляпу ты, спряди носок.

Никто не знает тех мест.

А ты пушистую кошку свяжи,

Спряди крылатую мышь.

А потом рагу ты их всех преврати.

Золото, где ты? Услышь.

Мне нравилось, как это звучит!

Я пошел на мельницу за пайком. Пока я ждал, стоя в длинной очереди, мой живот урчал. На этой неделе мне удалось найти чуть больше золота, чем обычно. Я думаю, что стало только лучше от того, что феи улеглись в зимнюю спячку. Если золото означало «еда», значит, мельнику придется выдать мне паек. Но, когда подошла моя очередь, он просто посмотрел на меня из-за своего огромного живота и сказал:

— Нет золота — нет еды, — в глазах его светилась жадность. Он знал.

Теперь я понял, что значил мой сон. Я сплел не так-то много золота, а оно уже душило меня.

Когда я вернулся домой, бабуля всё ещё была в постели. Её глаза были открыты, но взгляд её был направлен на потолок.

— Бабуля?

Она моргнула, но не взглянула на меня и ничего не сказала.

— Бабушка! С тобой всё в порядке? — я подошел к ней и положил руку ей на щеку. Я тотчас же отдернул руку, она была такая горячая, что я обжег ладошку.

Я отпрянул назад и упал, затем я выбежал на улицу и побежал вниз по дороге к дому Краснушки. Я не знал, куда бы ещё мог пойти, я стал колотить в дверь, в надежде, что кто-то был дома.

Женщина распахнула дверь, размахивая деревянной ложкой. Выглядела она сурово, совсем как Краснушка, но, увидев, что я захлебывался рыданиями, она вздрогнула.

— Румп? — выглянула Краснушка.

— Моя бабуля… с ней что-то не так… пожалуйста…

Мать Краснушки бросила ложку, схватила накидку:

— Идем, — сказала она.

Краснушка последовала за нами, и мы побежали к дому.

Когда мы вошли, мама Краснушки сразу направилась к бабуле.

— Элсбит, — она тихонько коснулась бабушкиного лба. — Краснушка, иди на улицу и принеси ведро снега.

Я стоял возле кровати, пока мама Краснушки осматривала бабулю. Та открыла глаза, попыталась что-то сказать, но вместо этого послышалось какое-то бульканье, будто слова были очень тяжелыми и цеплялись ей за язык.

— Что с ней такое? — спросил я.

— Она старенькая, — ответила мама Краснушки, не поднимая на меня глаз.

— Но, что с ней?

— Дитя моё, — теперь она смотрела на меня глазами, полными жалости; мне показалось, что меня сейчас стошнит. — Никто не вечен. Она больна. Её разум уже не может полноценно работать.

Разум? Но мне так нужен был бабушкин разум!

— Вы можете ей помочь? Она поправится?

— Остается только ждать, — она печально улыбнулась. — Всё будет хорошо, — сказала она, дотрагиваясь до моего плеча. От этого прикосновения всё моё тело прогнулось.

Краснушка с матерью положили мокрую холодную тряпочку на лицо бабушки, а ноги обмотали тёплым пледом. Они сварили бульон из оставшихся косточек цыпленка и с ложечки попытались накормить бабушку. В основном, всё стекало по её щекам и подбородку, но, казалось, бабушка потихоньку приходила в себя, пока её кормили. Она взглянула на меня, ну, по крайней мере, мне так показалось, а потом уснула.

— Она должна проспать до утра, — сказала мама Краснушки. Она взяла свою накидку и направилась к двери. — Я вернусь утром, пойдем, Краснушка!

— Я сейчас!

Мама Краснушки кивнула и закрыла дверь снаружи.

Краснушка помедлила всего несколько секунд, а потом, как я и предполагал, начала меня поучать.

— Я прекрасно знаю, о чем ты думаешь, но даже не смей!

— Как ты можешь знать, о чем я думаю? Я же дурачок, не забыла? Я вообще мало думаю.

— Я не думаю, что ты дурачок, Румп, — глаза Краснушки стали грустными.

— Ну, тогда ты одна такая, кто так не думает.

Точно, я был дурачком. Ну, зачем надо было прясть золото из соломы? Надо было послушаться бабушку. Но, может, если обменять золото на еду, бабушка поправится?

— Румп, не обменивай золото.

— С чего ты взяла, что я собираюсь? — я посмотрел на Краснушку, она немного попятилась. Краснушка попятилась от меня!

— Всё будет хорошо, — сказала она, — но не обменивай золото, это небезопасно.

Я сел у огня, поднял несколько соломинок и бросил их в пламя:

— Просто уйди.

— Румп…

— Оставь меня в покое! — закричал я.

Краснушка резко вздохнула и открыла дверь. Я содрогнулся от ворвавшегося порыва ветра.

— Беру свои слова обратно. Ты — дурачок! — она с силой хлопнула дверью.

Я сидел перед камином, пока угли не остыли.

Я не спал всю ночь. Когда зазвонил деревенский колокол, обозначая начало дня, я никуда не пошел. Я остался возле бабушки и покормил её супом. Она всё ещё ничего не говорила и не смотрела на меня, но я наливал суп ей в рот и она глотала.

Ей нужна была ещё еда. Она не могла поправиться без еды.

Когда бабуля уснула, я подошел к своей кровати и достал три мотка золота. Я завернул их в грязную тряпку и запрятал в куртку. Затем я вышел и направился к мельнице.

Говорим «золото» — подразумеваем еду.

Дверь открыла Опаль. Она уставилась на меня, не выражая никаких эмоций.

— Мне нужно увидеть мельника, — сказал я.

Она облизнула губы:

— Зачем ещё? — спросила она. Я впервые услышал её голос; казалось, она была раздражена.

— У меня для него кое-что есть. То, что он захочет обменять.

— День раздачи пайка был вчера. В другие дни отец не меняет.

— Сейчас он захочет поменяться, поверь мне, — ответил я.

Она снова высунула язык:

— Приходи, когда будет следующий день раздачи.

Она начала закрывать дверь, как вдруг позади неё раздался громкий голос:

— С кем ты разговариваешь, Опаль?

Она отпрыгнула от дверного проема, и мельник Освальд полностью закрыл его своим огромным телом. В ширину он был почти такой же огромный, как и в длину. Ремень его был застегнут на последнюю дырочку.

— А, это ты, не так ли? Для тебя пайка нет, все мы затягиваем пояса потуже. Убирайся.

Я попытался заговорить, но язык во рту стал таким тяжелым, будто он распух и затвердел. Я сообразил, что то, что я принес, несомненно, прозвучит гораздо громче слов, поэтому я достал сверток из куртки и показал золото.

Мельник быстро сделал шаг вперед, загораживая золото от Опаль. Он посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг никого не было, затем опустил свой носище в мой узелок. Его жирное лицо расширилось, и в его жадном взгляде заблестело золото.

Он потянулся за одним из мотков, но я отшатнулся. Я подумал о том, что мог потребовать у него: о еде! Я попросил бы его отвести меня на склад и позволить мне выбрать столько, сколько я захочу: мед, пшеница, яблоки, лук, морковь. Он бы перемолол пшеницу в муку высочайшего качества. Но мой язык отяжелел, и я не мог произнести ни слова.

— Что вы мне дадите? — мой голос был сдавлен. — Что вы мне за это дадите?

Мельник улыбнулся, словно ощущая мою внутреннюю борьбу.

— Хитрый малый! — сказал он. — Опаль, иди и принеси мешок муки и мешок пшеницы, каждого по десять фунтов.

Я хотел сказать, что это было несправедливо. У меня же было три мотка золота, а это стоило куда больше двадцати фунтов еды. Мне причитались соль, мед, хотя бы немного мяса, но я не мог ничего сказать. Ощущение было такое, как будто золото затыкало мне рот.

Когда Опаль вернулась с продуктами, она поставила всё к моим ногам. Она посмотрела сначала на отца, потом на меня. Затем уставилась на сверток в моих руках, он был завязан.

— Оставь нас, Опаль, — сказал Освальд.

Она облизнула губы и поспешила прочь.

Я держал сверток с золотом, как бессловесный болванчик, мельник выхватил его из моих рук:

— Какой смышленый мальчик, — сказал он, добавляя сладости своему масленому голоску, хотя вместо этого в нем ощущалась тухлятина.

Я взвалил провизию на плечо и отнес всё это домой. Я сварил жидкую кашу из пшена, зачерпнул полную ложку и поднес её ко рту бабушки. Она дернулась, когда ложка коснулась её губ и отвернулась.

— Бабуля, это еда. Тебе нужно поесть.

— Откуда… — она не смогла закончить фразу.

— Тише, просто поешь, — я покормил её с ложечки, в надежде, что ей станет лучше.

Следующие три дня у бабушки не спадала температура. Я приготовил пшенную кашу, печенье, размоченный в молоке хлеб, но она ничего не ела. Она так похудела, что, казалось, вот-вот сольется с матрасом. Если так и дальше пойдет, она превратится в соломинку.

Я всё время вслух разговаривал с бабулей, прижимая прохладную тряпочку к её лбу, в надежде, что она ответит мне. Изо дня в день я рассказывал ей истории, все те истории, которые она рассказывала мне: про ведьм, про троллей, про орков и волков. Я рассказывал их до самой ночи, пока не пересказал все, какие знал, по несколько раз. И вот сегодня я рассказал ей правдивую историю. Историю обо мне. Я рассказал ей точно так же, как она когда-то поведала мне о том, как я родился, и про моё имя и про мою неизвестную судьбу.

— А теперь у меня есть прялка, — рассказывал я, подбираясь к концу истории. — Эта прялка досталась мне от моей матери. И я могу прясть золото. Могу из соломы спрясть золото, как и мама. Она показывала тебе золото? Рассказывала тебе о своем даре? Это дар перешел ко мне.

Внезапно до меня дошло, каким бы всё было, если бы мама была жива. Всё, что сейчас шло не так, было бы устроено по-другому. Я бы знал своё полное имя и понимал бы, какая мне уготована судьба.

Глаза бабушки расширились, и она крепко схватила меня за руку. Голос её забулькал, она попыталась заговорить.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди: неужели бабушке становилось лучше?!

— Бабуля, что?!

Прилагая неимоверные усилия, она сказала:

— Ма… а… мальчик мой.

— Да, бабуля, я здесь, — я держал её тонкие, грубые руки, которые впивались в мои.

Глаза бабули были неподвижны и наполнились слезами, которые стекали по её морщинистым щекам.

— Ты продолжай прясть, — она медленно подняла дрожащую руку и положила её мне на грудь, прямо на сердце. — Пряди золото здесь, — она легонько постучала по моей груди. — Золото… здесь, — она закрыла глаза, продолжая бормотать: «Пряди, пряди, пряди».

Я попытался ещё её покормить, но она отказывалась от еды, продолжая бормотать: «Пряди, пряди, пряди».

Вскоре она снова уснула.

Утром она больше не проснулась.

Несправедливые Сделки

Зазвонил колокол, и по всей деревне побежали гномы, крича:

— Элсбит, бабушка Румпа, покинула землю!

Гномы извещали о смерти ровно так же, как и обо всем остальном, с визгливым восторгом. И этим утром я презирал этих низкорослых пухлых созданий, передвигающихся вразвалочку, как никогда. Я вышел на улицу и стал кидать снежки в каждого пробегающего мимо гнома, но ни в одного не попал.

Более подходящего времени для слез не было, но я не мог плакать. Всё внутри меня высохло и опустело, я был как засохшее дерево. Я не заплакал, когда понял, что бабуля не проснется. Я не плакал, когда пришли гномы, накрыли её и забрали. Я не плакал и тогда, когда её опустили в твердую, замерзшую землю. Я не заплакал, когда мама Краснушки дотронулась до моего плеча и вложила ломоть ещё теплого хлеба мне в руки.

Когда я вернулся домой, он был похож на курятник, в котором только что побывала лиса. Повсюду валялись перья и косточки. Пшено и мука были рассыпаны по всему полу. Солома, грязь, посуда, тряпки, кучи растаявшего снега стекали по земле, образуя маленькие грязные реки. Всё выглядело ровно так же, как я себя чувствовал: разорванным на клочки.

Постель бабули была пуста, а матрас всё ещё сохранял отпечаток её маленького тельца.

В тот самый момент я расплакался. Я рыдал с такой силой, пока все слёзы не вытекли из моих глаз и все эмоции не покинули меня, я был полностью опустошен. Бабули больше не было. Она больше никогда не подарит мне приветствие в стихах и не утешит меня, когда я почувствую себя маленьким. Она никогда больше не будет сидеть у огня, рассказывая мне свои истории.

Я сидел посреди этого беспорядка. В руке я до сих пор держал ломоть того хлеба, который дала мне мама Краснушки. Пребывая в растерянности, я отрывал большие куски и ел, глотая не прожевав. Я ел, ел и ел. Я разделался с целым ломтем, но по-прежнему был опустошен.

Рядом с выгоревшим камином стояла прялка. Колесо, будто гигантский глаз смотрело на меня. Я подошел к кровати и распорол матрас, из которого на пол посыпалось золото, жестоко и ледяно поблескивая.

Я ненавидел это золото, я не хотел даже рядом с ним находиться, поэтому выгреб всё до последнего мотка и отнес его на мельницу. На этот раз мельник уже поджидал меня.

— Какой печальный день для тебя, — сказал он с фальшивым сочувствием, — но такое ощущение, что счастье обрушилось на тебя с другой стороны.

Его глаза сузились, он смотрел на мой тяжелый сверток. Я швырнул его к ногам мельника, и золото разлетелось по всему порогу. Мельник отпрыгнул, а потом улыбнулся:

— О, ты был очень занят.

— Что вы дадите мне? — спросил я.

— Вот, — он протянул мне небольшой мешок картошки, не больше пяти фунтов. — Еда всегда дороже зимой, но продолжай работать. Я всегда готов предложить тебе честный обмен.

Кипя от ярости, я уставился на мельника. Мне очень хотелось сказать ему, что он лжец, мошенник, что он подлый, бессердечный подлец. Я так хотел швырнуть ему картошку в лицо и забрать свое золото обратно. Но я сжал челюсть, а руки крепче сжали мешок.

Мельник наклонился и собрал золото. Потом он захлопнул дверь перед моим безмолвным лицом.

Это не волшебство. Это проклятие. Я почти ощущал, как оно оборачивается вокруг меня и затягивается все туже.

Я думал, что никогда больше не стану прясть, но, в конечном итоге, еда закончилась. Я заколол последнюю курицу, а Молочко не давала достаточно молока, чтобы даже утолить жажду. В рудниках было бессмысленно искать золото. Но даже, если бы я и нашел, я знал, что мельник мне ничего не даст. Ему было нужно мое золото.

Так что время шло, и я был вынужден снова сесть за прялку. Я собрал немного соломы с пола и из курятника, но все, что получил, — немного ссохшейся репы и лука. Когда последняя репа была съедена, я разорвал матрас бабули и начал прясть из этой соломы.

Я соткал золото из всего матраца, который когда-то принадлежал бабуле. Сначала я плакал. Я предавал бабулю и прял ее память. Но потом я перестал плакать. Я перестал переживать, что случится что-нибудь плохое, я перестал переживать, что случится что-нибудь хорошее. Я думаю, я перестал вообще что-то чувствовать. Я просто прял.

На протяжении четырех месяцев я прял и продавал золото мельнику. Сделки никогда не были честными, но я никогда и не спорил. Однажды, я продал десять мотков золота за мешок муки и немного гнилой моркови. Вскоре я обнаружил, что мне нет никакого дела до честности сделок вообще. Продажа золота стала скорее привычкой, нежели необходимостью.

Я больше не ходил в шахты. Я даже больше не выходил наружу, если только не шел на мельницу, но, казалось, никто этого даже не замечал, никому не было дела, кроме Краснушки. Она порой приходила ко мне, хоть и разговаривали мы совсем мало. Время от времени она приносила мне буханку хлеба от своей мамы. Это было единственное время, когда я хоть что-то чувствовал. Сложно не чувствовать вины, когда голодающие приносят тебе еду.

Я думал, что просто проживу так остаток всей своей жизни, прядя золото и никогда не становясь богатым, поедая пищу и никогда не наедаясь. Или не становясь выше, или умнее, или добрее, или что там еще.

Возможно, так и осталось бы навсегда, если бы определенный посетитель не приехал на Гору в поисках определенного вида золота.

Король Барф

С окончанием зимы жители Горы начали выходить из спячки. Однажды утром я проснулся с феей на носу. По всему, феи прочно обосновались в моем камине, и теперь, когда они просыпались, дом походил на одно большое гнездо, кишащее феями. Я попытался было отогнать их от золотых нитей, путающихся на полу, но они завизжали и покусали меня. Пришлось выбежать наружу. Воздух был еще прохладным, но, по крайней мере, нос уже не замерзал.

Тут я заметил нечто странное. В это время жители должны были работать на прииске, но все, напротив, собирались на деревенской площади. Народ толпился от моего дома вниз по улице и напротив мельницы. Казалось, вся деревня собралась: шум и гвалт стоял не меньше, чем создавали феи внутри.

Я нашел Краснушку — она шагала с матерью к площади.

— Что происходит? — спросил я.

— Перевал на Горе открыт, — ответила она.

— И что?

Она указала к подножию Горы.

— Кто-то приезжает.

Открытый высокий звон прорезал воздух, он походил на деревенский колокол, но был глубже и длиннее. Звон звучал снова и снова в определенном ритме.

— Это королевская процессия, — сказала какая-то женщина.

— Коро…что? Для чего это?

Самым влиятельным человеком, посещавшим нас, был сборщик податей, но его никогда не сопровождала процессия.

Я взглянул на дорогу, огибающую Гору, и увидел потрясающее зрелище. Дюжина лошадей, две дюжины! Не низкорослых лошадей с Горы, а огромных боевых коней из Королевства, которые несли одетых в красные с золотом туники воинов с копьями, мечами, луками и стрелами.

Мы ждали. Все оживленно перешептывались, гадая, кто же это мог быть, и какова цель визита.

— Может, началась война, — предположил Фредерик. — И они собирают солдат.

— Возможно, мы посылали недостаточно золота, чтобы снискать расположение короля, — сказала женщина, чье предположение выглядело более правдоподобным.

Наконец, процессия добралась до деревни. Один из воинов поднял рог ко рту и выдул три высокие ноты. Феи крутились возле рога.

— Представляем Его королевское величество, короля Бартоломея Арчибальда Реджинальда Флейту!

Вся деревня одновременно выдохнула, все начали шептаться. Король никогда прежде не посещал Гору. Когда солдаты расступились, и он выступил вперед, все зашикали.

В течение всей жизни, когда я слышал упоминание этого имени — король Бартоломей Арчибальд Реджинальд Флейта — я воображал кого-то очень большого, привлекательного и умного, наверное, как и все. Теперь, когда я увидел его, «король Барф» казалось более подходящим.

Полагаю, я мог бы быть впечатлен, просто взглянув на его королевское одеяние, хотя золото не производило больше на меня сильного впечатления. Король Барф носил золотую корону, золотые цепочки на шее, доспехи из золота на груди, золотые перстни на пальцах. Даже его седло было позолоченным, а на ботинках сверкали золотые пряжки. Если бы я мог видеть подковы его коня, они наверняка оказались бы золотыми. Золото, золото, сверкающее золото. По обе стороны от короля стояли слуги с огромными опахалами, отбрасывая прочь фей, стекающихся к королю и всему этому золоту.

Но король Бартоломей Арчибальд Реджинальд Флейта…

… был круглолицым малым…

… со вздернутым носом и оттопыренными ушами.

И выглядел он, как розовенький поросеночек с короной на голове.

— Мои люди Горы, — произнес он, тряся двойным подбородком. Голос его походил на визг поросенка с заложенным носом. — Ваша работа столь полезна для Королевства.

— Я лично приехал в вашу деревню, потому что мне стало любопытно, — Король Барф вытащил что-то из седельной сумки, и кровь прилила к моему лицу. Он держал катушку ниток. Золотые нитки. Мое золото!

— Вот уже на протяжении нескольких лет я получал от вас совсем мало золото для уплаты налогов. Я щедрый король и поддерживал вас, и вот я нахожу это золото, которое принес мне один из советников. Отменное золото. Тонкой работы. И все же никто в Королевстве не знает, откуда оно взялось.

Мое золото. Мельник. Когда я продавал его, я не задумывался над тем, что он с ним сделает, где оно, в конечном итоге, окажется. Но почему я не подумал об этом раньше? Конечно же, он станет торговать золотом в Королевстве. А король, любящий золото, как и он, немедленно наложит на него свои лапы, а потом, конечно же, ему станет интересно. Это ведь не обычное золото, добываемое в Горе из камня и глины, перемешанное с грязью. Ни один ремесленник не сможет преобразовать золото в такую тонкую нить. Такое золото мог спрясть только я.

В поросячьих глазках короля Барфа появился лед и подозрительность.

— Мои солдаты обыщут ваши дома и шахты, чтобы убедиться, что вы не крадете у меня мое же золото в моем королевстве. Если я узнаю, что вы воруете у меня, обманываете меня… — он крепче сжал золото в своей руке. Он не раздавил его и не заставил исчезнуть, но мы все поняли.

По толпе побежал ропот, пока солдат не задул в свой горн снова:

— Всем жителям Горы вернуться в свои дома и ждать инспекторов!

Все засуетились, заторопились, натыкаясь друг на друга, поскольку двигались в разные стороны.

Я стоял неподвижно. Почти ощущал, как на меня смотрит Краснушка. Наконец, я взглянул на нее и впервые с тех пор, как мы работали бок о бок в шахте, Краснушка ударила меня. Она стукнула меня прямо по голове и сказала:

— Ты и впрямь тупица, — и ушла.

Имело ли смысл спорить?

Я был обречен. У меня на полу валялись перепутанные нити, словно вместо соломы. Я даже не пытался прятать их. А что на счет мельника? Золото все еще у него дома? Конечно, он-то его хорошо припрятал, или у него был какой-то план. Я тоже должен спрятать свое, в Лесу. Может, в полое бревно рядом с ульем Краснушки. Мне было наплевать на золото, но мне не хотелось всю оставшуюся жизнь провести в подземелье или же сидеть на лобном месте, чтобы люди могли бросать в меня грязь и гнилые помидоры.

Я поспешил домой. Собрал все клубки, спутанные нити и кусочки золота, что смог найти, завернул их в тряпку и выбежал через заднюю дверь. Несколько фей, что летали снаружи, подлетели, понюхали сверток и начали трещать, летая вокруг пакета. Не отгонять их. Не привлекать внимание. Если позволить им быть рядом, никто и не заметит.

Я пробрался через деревья и прижался к скале, подальше от дорог и тропинок, где ходили солдаты в дома и обратно. По округе с сообщениями бегали гномы от солдат к королю. Только у гномов были трудности с произношением длинных имен и посланий, поэтому имя короля Барфа всегда выходило несколько искаженным:

— Сообщение для короля Барто-хью Арчи-бальди Реджи-нальди Флейты!

— Золота здесь нет!

— Золота здесь нет!

— Золота нет!

— Золота нет!

— Золота нет!

Я шел медленно. Поскольку я был маленьким, никто не обращал на меня внимания (пока я не поддавался панике). Я пересек деревенскую площадь и подошел к мельнице, возле которой стоял мельник со своими девятью сыновьями и Опаль. Трое солдат собирались зайти внутрь, но мельник не казался встревоженным. Может, он уже продал все золото. Но когда он заметил меня, крадущегося в сторону деревьев с подозрительным свертком в руках, у него в глазах проступил ужас. Я покачал головой и постарался показать в направлении Леса. Я мог бы проскользнуть. Если он оттянет на себя внимание солдат, они меня не заметят.

Но меня заметили феи. У меня в свертке было слишком много золота, чтобы его удалось от них спрятать. Они подлетели ко мне одна за одной, и шум возрастал. Все началось с тихого щебетания, словно чириканье далеких птиц, а потом громкость стала нарастать, превращаясь в равномерный гул.

Потом стало абсолютно тихо.

Это такой род тишины, который длится лишь секунду или две, но тебе кажется вечностью, потому что ты ждешь, что вот-вот произойдет что-то ужасное.

Я помню, когда у меня родилась идея, что я умею летать. Я смастерил себе крылья из палок и куриных перьев, взобрался на высокую скалу и спрыгнул. Я не взлетел. Я сломал руку. Но это было не самой худшей частью. Худшее случилось лишь минуту назад, когда в полете мой восторг от того, что я парю в воздухе, перешел в страх осознания того, что я упаду на твердую землю. Я понял, что сильно ударюсь, и мне будет больно.

И сейчас был тот самый момент. Мгновение перед тем, как все станет очень плохо.

Когда феи напали, я раскинул руки и начал от них отмахиваться. Так что я раскачал свой сверток с золотом. Впившись когтями в землю, я начал мазать себя грязью вперемешку со снегом. Наконец, феи улетели, и все опять стало тихо. Даже тише, чем до этого.

Я осмотрел себя. Сверток с золотом все еще был у меня в руках. Я обернулся. Мельник, его девять уродливых сыновей и прекрасная дочурка, а также трое солдат, все сначала пялились на меня, а потом перевели взгляд на что-то, лежащее на земле. Я проследил за их взглядами и у меня внутри все сжалось. Земля была покрыта золотом, клубки которого размотались в сторону солдат.

Катушка разматывалась все дальше и дальше, а жизнь моя разваливалась все больше прямо у меня перед глазами: один оборот мотка — один год. Я схватил золото, прижав его к груди, повернулся и рванул к Лесу. Я не знаю, почему решил, что смог убежать, но я старался до тех пор, пока мне дорогу не перегородила огромная лошадь, а перед лицом не замаячили блестящие черные сапоги. Сапоги с огромными золотыми пряжками.

Король Барф посмотрел на меня сверху вниз, его поросячьи глазки сощурились, глядя на золото, которое я все еще сжимал в руках. Он принюхался, словно почуял оставшееся золото в моем свертке.

— Так, так, — сказал он. — Кажется, феи находят тебя более очаровательным, чем меня. Как это мило.

Вранье Мельника

— Отдай мне то золото, что у тебя в руках, — сказал король Барф.

Мельник встал передо мной и одарил меня предупреждающим взглядом:

— Золото мое, Ваше Величество, — ляпнул он.

— Твое? — спросили мы с королем в унисон, но никто, кажется, меня вообще в тот момент не заметил.

— Я попросил мальчишку принести его. Это мой прислужник. Пойди сюда, парень, быстро. Принеси все остальное! — рявкнул он.

Я не сдвинулся с места. Какую игру он затеял? Его накажут за то, что он прячет золото. Зачем ему подставлять свою шею ради меня?

— Шевелись, мальчишка! Простите его, Ваше Величество. Он у нас тугодум. Имени своего собственного не знает! — мельник рассмеялся и следом заколыхался его большой живот.

— Нет, — сказал король. — Дай золото мне. Все, полностью.

Я попытался пошевелиться, но ноги словно вросли в землю. Язык разбух, а мозг затуманился. Я не знаю, почему сказал это, но слова просто вылетели наружу.

— А что вы дадите мне? — я закрыл рот, а все ахнули. Воздух замер и похолодел. Король Барф подвел лошадь так близко ко мне, что кончик его меча оказался на уровне моего носа.

— Отдай мне золото, и я оставлю тебе жизнь, — сказал король. Его гортанный голос звучал тихо и таил опасность.

Медленно, дрожа, я протянул королю Барфу золото, и он выхватил его у меня. Король осмотрел клубок, потом открыл сверток и долго изучал содержимое. Наконец, он достал еще один клубок. Барф положил золото на ладонь и водил рукой туда-сюда, наблюдая за тем, как играют на нем отблески солнечного света.

— Как это сделано? — спросил король Барф, протягивая золото в сторону мельника. Я же снова стал невидимкой.

— Ну, видите ли… Ваше Величество… тут немного странные дела. Полные тайн и… и… и волшебства.

Король застыл. Не многие люди были терпимы к магии, а король Барф и подавно. Ему не нравилось то, чтобы было более могущественным, чем он сам.

— Это не ведьмовское колдовство, — быстро добавил мельник. — Оно хорошего свойства… волшебство, которое создает хорошие вещи. Видите ли, моя дочь… она не просто красавица, она еще и талантлива, прядет, соприкасаясь с магией. Она может спрясть из соломы золото!

У меня от удивления открылся рот, да и у Опаль тоже. На ее пустом лице отразился ужас. Она переводила взгляд с отца на короля, туда и обратно, облизывая губы снова и снова.

Король Барф даже не взглянул на Опаль. Он просто держал золото на солнце таким образом, что на него падал свет и улыбался:

— Я слышал о тех, кто может прясть не только шерсть и хлопок. Но никогда не видел, как это делают. Покажи мне. Покажи мне процесс. Покажи, как она превращает солому в золото.

— Ну, видите ли, — мельник нервно рассмеялся, словно не ожидал подобного. — Это же часть волшебства, Ваше Величество. Даже я этого не видел, а она проделывает это в моем доме. Но, поверьте мне, дайте ей кучу соломы, полную комнату соломы, и на следующее утро она спрядет из нее золото! Это просто чудо!

Мельник мельком на меня взглянул, а потом сказал:

— Мы можем спрясть для вас еще, прямо сегодняшним вечером.

Король Барф наконец-то оценивающе посмотрел на Опаль. Та побледнела и застыла на месте, даже язык не показывался. Она была так хороша, что я мог бы поверить в то, что она прядет золото, но я-то знал, что она на подобное неспособна. И она знала. Опаль задрожала.

— Почему я раньше не слышал о чудесном даре твоей дочери? — спросил король Барф. — Подобные таланты доставили бы мне великое удовольствие и были бы вознаграждены, только если бы я не подумал, что вы обманываете. Если только я не решил бы, что вы пытаетесь у меня красть.

Мельник затараторил:

— О нет, Ваше Величество… Да, Ваше Величество… Конечно же, нет… Да, не стоит волноваться. Мы не имели в виду никакого обмана. Мы скромные, честные граждане. Мы живем лишь для того, чтобы служить вам. Этот дар совсем недавно проявился у моей дочери. Просто что-то росло вместе с ней, выросло вместе с ее красотой. Мы принесли это золото на торговлю просто, чтобы убедиться, что оно имеет хоть какую-то ценность, чтобы понять, что оно настоящее. Чтобы потом мы смогли принести его вам в дар и знали, что оно достойно вас, Ваше Величество. Мы и не думали обманывать вас, Ваше Величество.

Король махнул одному и своих солдат, чтобы тот приблизился, и что-то приказал тому на ухо. Солдат отошел и встал рядом с Опаль.

— Мне очень приятно, что твоя дочь будет сопровождать меня в мой замок, — сказал король.

Опаль подняла взгляд, ее глаза были наполнены ужасом.

Мельник разинул рот.

— Ну, я… я… ну, да… почту за честь, Ваше Величество, но, видите ли…

— Если ты сказал правду, — ответил король Барф, — ты и твоя семья, да и вся Гора, будете вознаграждены. Если нет, наказание за обман короля будет суровым. Подземелье или смерть.

Опаль посадили на лошадь и увезли с королевской свитой. Король Барф прижимал к груди сверток с золотом, словно младенца. Он оглянулся на мельника с триумфальной ухмылкой. Лица Опаль я так и не увидел.

Мельник покачнулся, и вокруг него собрались его сыновья:

— О, что я наделал? Что я наделал? Что я наделал? — он закрыл руками лицо.

Мельник Освальд мне никогда не нравился. Он был лжецом, жуликом и жадиной. Это его вина, это он обрек свою дочь на гибель. Но, нет, это неправда. Это моя вина. Я тоже оказался жадиной. Это я сплел золото. Это я продал золото. Это я замешкался, споткнулся и рассыпал золото. И теперь в это втянута Опаль, хоть и ничего не сделала. Бедная, красивая Опаль. Эта мысль меня окатила холодной водой. Невинная девушка погибнет из-за меня.

Ко мне подлетела фея, тряся кулачками и визжа, словно ругая меня. Фея укусила меня за нос, и он моментально раздулся, отчего я мог теперь дышать только ртом. Нос стал больше моего лица.

Полагаю, я это заслужил.

Все еще было утро, но в шахтах никто не работал. Все разбрелись по городу и судачили о короле Барфе и его солдатах. У меня под ногами вниз по дороге пробежал гном, голося:

— Король уехал! Король уехал! Он забрал с собой дочку мельника!

Бабуля как-то сказала, что у меня в жизни будут такие времена, когда я окажусь загнанным в ловушку, вокруг меня вырастут стены такой высоты, что я не смогу через них перебраться, и выхода тоже не будет. И мне потребуется кто-то, кто снаружи скинет мне веревку и вытащит меня. Я поверил бабуле; только вот я всегда считал, что именно она будет той, кто бросит мне веревку.

Мне нужна была помощь. Мне нужен был совет. Но на Горе я мог вспомнить ни одного человека, кто мог бы мне помочь. Краснушка все еще злилась на меня. Мельник, наверное, хотел меня придушить. Ни Молочко, ни Ничто предложить мне ничего не могли. А волшебство и золото спряли для меня такие неприятности, о которых я и подумать не мог.

И вот тогда я понял, кто сможет мне помочь, единственный, кто будет способен дать мне ответы на вопросы о моей маме, прялке и волшебстве.

Мне была нужна Лесная Ведьма.

Лесная Ведьма

Я схватил гнома за ноги и потащил его в Лес. Обеими руками я держал его вниз головой. Он ворчал на меня и хлопал руками, но, когда я сказал ему, что у меня есть сообщение, которое нужно доставить, он хлопнул в ладоши и улыбнулся, показав крошечные желтые зубки. Я усадил его и зачитал сообщение:

«Для Краснушки.

Я знаю, ты злишься на меня, а это разозлит тебя еще больше, но я собираюсь встретиться с ведьмой. Если я не вернусь, пожалуйста, позаботься о Молочке и Ничто.

Румп»

— А теперь повтори и веди себя тихо. Это должна услышать только Краснушка.

Гном повторил сообщение хриплым голоском, а потом умчался прочь, чтобы доставить его, голося: «Послание для Краснушки! Послание для Краснушки!» Снова и снова.

Я стоял на краю Леса. Там было так темно, хоть глаз выколи, несмотря на то, что был день. Весеннее тепло казалось таким далеким. Земля была покрыта чистым белым снегом, было неестественно тихо. Лес должен был казаться спокойным, но он казался жутким. Мое сердце колотилось так сильно, что его биение отдавалось в ушах и горле.

Я посмотрел на дорожку, которую Краснушка показала мне раньше, когда мы ходили за медом. Что-то в этой тропинке заставляло меня чувствовать себя безопаснее, но ни одного признака этого не наблюдалось. Может, эти признаки были скрыты под снегом. А может быть, ведьма не хотела, чтобы ее нашли.

Я начал задумываться, что это была очень плохая идея.

Как только я собрался повернуть назад, обломилась ветка и появилась Краснушка. Ее щеки и нос порозовели от холода, дыхание было хриплым от бега.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что собираешься встретиться с ведьмой? — спросила Краснушка.

— Я должен, — ответил я.

— Румп, ведьмы не помогают с подобными вещами. Не то, чтобы они не могут. Они не любят этого делать. А даже если и делают, это порой вызывает только большие проблемы.

— Опаль в беде из-за меня, — у меня задрожал подбородок.

— Опаль забрали, потому что ее отец — жадная свинья!

— Нет, — сказал я. — Потому что я спрял все то золото. А потом я продал его мельнику, несмотря на то, что ты просила этого не делать. А потом я пытался спрятать золото, но уронил его прямо перед королем! — я задержал дыхание, чтобы сдержать душившие меня слезы.

Краснушка молча застыла. Она, вероятно, подумала, что я больший тупица, чем есть на самом деле. Я решил, что она может стукнуть меня по голове или по носу еще раз. Вместо этого она схватила меня за руку и потащила в Лес.

— Ты что делаешь? — спросил я.

— Веду тебя к Лесной Ведьме.

— Ты? Ты знаешь, где она живет? Откуда?

— Просто не сходи с дорожки.

— Да, но там нет никак… — я замолчал, когда глянул вниз и снова увидел тропинку, уходящую в Лес. Теперь я был уверен, что дорожка появлялась только тогда, когда рядом была Краснушка.

Мы шли по тропинке, пока деревья не окружили нас, а деревня не исчезла позади. Дорожка особо не петляла. Она была узкой, но ее было четко видно, поскольку с обеих сторон она была обложена камнями.

Краснушка шла быстро и решительно, все еще таща меня за руку. Прямо у меня над головой застрекотала белка.

— Белка! — взвизгнул я, приседая и закрывая голову руками.

Фицджеральд, мальчик помладше, но намного крупнее меня, однажды на спор сбегал в Лес, где на него напали сумасшедшие белки. У него все еще есть на лице и шее отметины от их зубов.

— Они не станут на тебя нападать, — сказала Краснушка. Я медленно поднял взгляд и увидел, что белки исчезли. — И на Фицджеральда они тоже никогда не нападали. Это его выдумки, но, на самом деле, все его шрамы оттого, что он сильно расчесывал оспины.

Теперь мы поднимались в гору. И чем дальше мы заходили, тем на Горе становилось холоднее. Вскоре начал падать снег, несмотря на то, что в Деревне было тепло. Большие толстые снежинки прилетали и падали, угрожая засыпать тропинку и скрыть ее от нас, если мы не поторопимся. У меня онемели ноги.

Затем, как будто совсем внезапно, передо мной появился домик, построенный среди деревьев. Из трубы шел дым.

Я замер на минуту и уже был готов дать деру обратно, но открылась дверь, и кто-то вышел, облокотившись на палку.

Я молча таращился на человека, а челюсть у меня отвисла до пола.

— Краснушка, детка, это ты? — спросила пожилая женщина.

— Привет, бабуля, — сказала Краснушка. — С тобой хочет увидеться Румп.

У меня во рту все пересохло. Бабушка Краснушки! Лесная ведьма! Бабушка Краснушки была Лесной ведьмой!

Мой язык заплетался о зубы:

— Т-т-тв-твоя бабушка! Твоя бабушка в-в-в…

— Вообще-то, она не совсем ведьма, — защищаясь, сказала Краснушка. — Она прорицательница.

Ведьма рассмеялась:

— Да, это я, — сказала она, подмигнув.

— У тебя отлично развиты органы чувств, бабуля. Уши, глаза и нос. Да и все остальное. Это часть твоей судьбы.

— О, какой праздник для моих чувств услышать это. Ну, заходите, — бабушка Краснушки не выглядела так, как я себе обычно представлял ведьму. Она, конечно же, была стара, но у нее не было бородавок или зеленых зубов, а улыбка была искренней и привлекательной. Может, ведьмы как раз и должны быть привлекательными, чтобы они могли заманить тебя, изрубить на куски и бросить в свое рагу.

— Давайте же. У меня на огне готовится рагу.

Я сделал еще один шаг назад:

— Рагу…? Это какое такое рагу?

— Она не собирается тебя есть, Румп. — Краснушка подтолкнула меня вперед. А потом я учуял запах рагу. У меня потекли слюнки: так вкусно пахло. Я шагнул за порог.

Сначала я увидел то, что и ожидал увидеть в логове ведьмы. Везде стояли бутылочки, от крошечных до гигантских. Было достаточно темно, чтобы разглядеть, что у них внутри, но я-то представил, что в них содержатся глазные яблоки, кровь, змеи или тараканы. Может, маленькие пальчики. В углу в своей клетке кудахтала курица. С потолка свисали травы, растения и цветы. Они выглядели очень свежими, и я удивился, как она их вырастила, если земля вся мерзлая, не говоря уже о том, что лес часто посещали. Возле камина стоял большой котел. Вот именно там, без сомнений, ведьма и покромсает меня на кусочки.

Ведьма или бабушка Краснушки (я не знал, как мне сейчас стоит ее воспринимать) поманила меня к огню. Котел был наполнен бульоном с овощами, которых я не видел уже несколько лет, хоть и ел много. Запах базилика, сельдерея, лука, мяса и других вкусностей пробрался до моего носа, и животе у меня заурчало.

— Итак, — сказала ведьма, преграждая дорогу к рагу, — неприятности начались.

— Начались? — спросил я.

— О да, ты только начал, мальчик мой, — рассмеялась она хриплым смехом. — Прядешь золото? Продаешь его мельнику? Великие горы, парень, кто ж тебя надоумил-то? Что бы сказала твоя мама? Ох, все вращается по кругу! — она снова рассмеялась.

— Это не смешно, — сказал я.

— Нет, не смешно, — согласилась ведьма. — Это чудовищно. Настолько ужасно, что это смех сквозь слезы.

Я начал сердиться, ведь пришел я сюда не затем, чтобы меня дразнили:

— А что вы знаете о моей маме?

— Садись, — ведьма показала на стул возле прялки. Я замер.

— Не хочу, — сказал я. Никогда больше я не сяду за прялку. Никогда.

Ведьма наполнила миску дымящимся рагу и поднесла к моему лицу:

— Я не прошу тебя прясть.

— Я не хочу, — сказал я.

— Так и не надо. А теперь, сядь.

Я сел на пол, она хихикнула и отдала мне миску. Я понюхал содержимое. Вы сможете унюхать яд? Отравленное или нет, но пахло оно великолепно. Я наполнил ложку и положил ее в рот. Я втягивал в себя весь вкус рагу, прежде чем проглотил его. Никогда прежде я не ел такого замечательного рагу, наполненного ароматами, которые я даже и назвать-то не мог.

— Хорошо, — сказала ведьма. — Твоя бабушка когда-нибудь говорила тебе, почему твоя мама уехала из ВонТам?

Я покачал головой:

— Я никогда и не знал, что она была из ВонТам, пока мне Краснушка не сказала об этом.

— Хм. С чего бы начать… Хорошо, полагаю, что лучше всего начать сначала. Твоя мама была прирожденной пряхой. Здесь, на Горе, мы искали золото. В Долине есть фермы, а в ВонТам выращивают овец и собирают с них шерсть. Они ее красят, ткут из нее, вяжут и прядут. Твоя мама была одной из лучших, она была необычной пряхой. У нее был… особый дар.

— Вы хотите сказать, что она была ведьмой? — сказал я.

— Ну, не думаю, что в это слово люди вкладывают верное значение. Магия — это не что иное, как превращение чего-то во что-то из того, что уже существует. В этой Горе золото сплетается со скалой и грязью. Откуда оно взялось это золото? Земля полна тайн и волшебства, так и твоя мама. Да, в таком смысле она была ведьмой. У нее в крови была способность прясть, используя магию.

Я опустил взгляд на свои руки, гадая, смогу ли увидеть ткацкую кровь, текущую по венам.

Но всякая сила может обернуться слабостью. Твоя мать по-глупому использовала свою магию.

— Моя мама не была глупой… — сказал я.

— Она была наивной дурочкой, — сказала ведьма, прерывая меня, — она не понимала всю силу волшебства и не осознавала, что оно вытягивает из нее жизнь. Когда она пришла на гору, она была почти при смерти. Это просто чудо, с моей точки зрения, что она прожила достаточно долго, чтобы выйти замуж и родить тебя.

— Но почему? Что было не так с ее прядением?

— Ну, конечно же, ты догадался о последствиях этой магии, — сказала ведьма.

Я на мгновение задумался:

— Что-то, связанное с торговлей этим золотом?

— Правильная догадка. Когда ты отдал свое золото мельнику, ты совершил сделку, так?

— Глупую сделку, — сказала Краснушка.

— Тише, девочка.

Краснушка притихла.

— Он дал мне еды, — сказал я.

— Сколько еды?

Я помедлил:

— Для меня достаточно.

— А если подумать о сделке в целом?

Я стоял неподвижно. Я понимал, что это были необычные сделки, но я не хотел верить, что кроме обычной торговли там было что-то еще.

— Мельник никогда не был справедлив. Когда он вообще торговал честно?

— Прясть из соломы золото — это совершенно радикальное преобразование, — сказала ведьма. — Это отнимает очень много у человека, даже его способность контролировать волшебство. Ты был неспособен потребовать справедливой сделки за свое золото. Ты ведь даже не был способен назвать цену.

По мне пробежал озноб. Это не может быть правдой.

— А как же король? — спросил я. — Он забрал мое золото, но ничего не дал взамен.

— В самом деле?

Я мысленно вернулся в то время, когда король Барф потребовал себе мое золото. Я не отдал ему его сразу. Сначала я спросил его, что он даст мне взамен. «Отдай мне золото, и я пощажу тебя». И я отдал.

— Так что… они могут предложить мне взамен пустоту? Что если они предложат мне грязь, или слизней, или… или что-то мерзкое?

— Ну, я предполагаю, что это может быть что-то не очень приятное. Но раз уж они обещали, что это будет иметь свою цену и они смогут это дать, то сделка все-таки состоится.

— Но что, если я не хочу того, что они мне предложат?

— Ага. Вот именно это и делает подобный бизнес опасным. Твоя мать никогда не пришла бы ко мне, если бы могла отказаться от сделки. Именно по этой причине она и нашла меня. Когда предложение было сделано, она была обречена. Она должна была отдавать им золото и брать то, что они предлагали, даже если она в этом не нуждалась.

Мое желание. Мой контроль. Вот цена, последствия этого волшебства.

Я подумал о тех случаях, когда приносил золото мельнику.

— Что вы дадите мне? — спросил безнадежно я, словно притащил мусор вместо золота. Я никогда не высказывал ни требований, ни пожеланий. Никогда не отказывался от его предложений и никогда не видел смысла что-то спрашивать или удивляться.

Все это время волшебство скручивало меня, лишая контроля. Я подумал о маме, тонущей во всем этом золоте.

— Вы совсем не смогли помочь моей маме?

— Ну, хочется верить, что я все-таки ей помогла, хоть и не в том виде, в каком она ожидала.

— Но она мертва! — как горячие искорки внутри меня вспыхнула злость. — Если бы вы и вправду помогли ей, она бы не умерла!

— Ее судьба был предрешена задолго до того, как она пришла ко мне, — сказала ведьма. — Но, пока она была жива, я говорила ей о том, как она может освободиться от своей привязанности.

— И как? — спросил я с долей надежды.

— Ты когда-нибудь слышал о штильцхене?

Штильцхен. Звучало для меня знакомо, но я не знал, что это значит или где я это слышал.

— Штильцхен — самая великая магия. Чистая магия, более могущественная, чем любые другие чары или заклинания. Ее ни с чем нельзя смешать: она особенная.

— Где мне ее взять? Как она выглядит?

— Ну… полагаю, она может быть где угодно и выглядеть может как угодно. Это может быть дерево, скала или гора. Магия штильцхен растет вместе с предметом, становится его частью. Это тип магии, вросшей в самую кость. Ее нельзя забрать, нельзя отменить или ею злоупотребить. Она сильнее, чем самое сильное проклятие. Я сказала твоей матери, что это единственный способ распутать ее клубок проблем. Но она ее так и не нашла. По крайней мере, до тех пор, пока не стало слишком поздно.

— Значит, она нашла ее? Где она? Она у вас?

Ведьма выглядела испуганной, но потом улыбнулась:

— Хороший вопрос, но лучше спросить: а у тебя она есть?

— Откуда? Я никогда до сих пор даже не слышал о штильцхене

— Что ж, тогда штильцхен — это что-то, что каждый должен отыскать самостоятельно. Ее нельзя взять взаймы или украсть. Она должна быть именно твоей.

— И как мне найти свою магию?

— Ну… — ведьма медлила, а я ждал, уверенный, что сейчас она откроет мне великую тайну, даст совет, который все объяснит. Но она всего лишь произнесла:

— Тебе нужно смотреть внимательно.

Ведьмы абсолютно бесполезны.

— А ее семья? Моя мама рассказывала что-нибудь о своей семье из ВонТам? Они тоже прядут?

— Вероятно. Она лишь упоминала несколько сестер, но никогда не вдавалась в подробности, возможно, они даже не знали о ее проблемах. Она могла сбежать еще до того, как все открылось.

— Но они могли знать, — сказал я. Семья моей матери могла бы мне помочь, если бы я нашел их.

— Опаль, — произнес я. — Дочь мельника. Я должен помочь ей.

Краснушка фыркнула.

— Помочь ей? В смысле напрясть ей золота из всей соломы?

— Почему нет?

— Румп, ты хоть слышал, что бабушка только что говорила о пряже и сделках? Что если Опаль пообещала что-то, в самом деле, глупое?

— Насколько глупое? Вряд ли она пообещала что-то ужасное.

— Отчаяние может породить странные обещания, — заметила ведьма. — Иногда лучше предоставить других своей собственной судьбе.

— А что насчет моей судьбы? — спросил я.

Острый взгляд ведьмы пронзил меня насквозь.

— Ты должен найти ее, вместе с твоим именем, — ответила она.

— Становится темно, — сказала Краснушка. — Нам нужно идти, мама будет волноваться.

Бабуля бы тоже стала волноваться. Как бы мне хотелось, чтобы она сейчас дома волновалась за меня.

Мы двинулись к выходу, когда ведьма сказала:

— Стойте.

Я повернулся. Она подошла, зажав что-то в кулаке.

— Протяни руку.

На мгновение я подумал, что она собирается дать мне нечто необычное, возможно, волшебное, что могло бы мне помочь. Маленькая крупинка упала мне в руку, и все надежды рассеялись.

— Ох… спасибо…

Семечко. Она дала мне маленькое семечко. Что хорошего оно может принести мне на горе, где не растет ничего, кроме сосен и дикого кустарника?

— И маленькое становится большим, — сказала ведьма.

Я просто положил семечко в карман и кивнул, слишком измученный, чтобы спорить.

— И последнее, — добавила она. — Гляди под ноги.

Мы с Краснушкой шли обратно по снегу, путь указывали только камни на обочине. За весь путь мы ни разу не заговорили друг с другом. Мы оба думали, и хотя, возможно, об одних и тех же вещах, но по-разному. Я думал, что нужно помочь Опаль, Краснушка была уверена, что мне не следует этого делать. Я размышлял о сделках и смерти, Краснушка думала, что я идиот.

И опять мои мысли вернулись к судьбе и моему имени. Было что-то, чего я не знал, такое чувство, что это витает прямо над головой, а я никак не могу схватить эту мысль. У меня было полное имя. Моя мама прошептала мне его, и оно существовало где-то в мире, иначе меня бы здесь не было. Вот то, о чем я думал. Но прямо сейчас меня интересовало, связана ли та судьба, которой я следую, с моим настоящим именем или той его частью, которая была мне известна.

Когда мы были почти возле моего дома, я оступился и растянулся в канаве.

Вот она, расплата за мудрый совет.

Румп спешит на помощь

До дома мы добрались только к полудню. Краснушка встала возле меня и наконец-то поделилась своими размышлениями:

— Собираешься идти спасать Опаль, не так ли?

На самом деле, это не было вопросом, это было подтверждением моих сомнений. Я должен был идти.

Краснушка тяжело вздохнула. Её брови нахмурились, а уголки губ скривились, но она не выглядела злой. Ей было грустно? Я никогда не видел Краснушку грустной. Вот тут-то я понял, что, если Краснушка и называла меня дурачком, то только потому, что ей не было всё равно. Она была моим единственным настоящим другом.

— Ты позаботишься о Молочке вместо меня? Иногда она даже дает молоко.

Она кивнула:

— А что насчет твоего осла?

— Я беру его с собой, — я не хотел сильно нагружать Краснушку, и хотя Ничто был очень упрям, он мог бы везти меня или мои вещи, если бы только удалось заставить его шевелиться.

— А как ты найдешь Опаль? — спросила Краснушка.

Я пожал плечами.

— А что, если она взаперти?

Я снова пожал плечами.

— Что, если тебя поймают или отравят, или пустят в тебя стрелу…

— Ну, тогда я умру, — я улыбнулся, потому что ответ получился в рифму, хотя и не очень веселую.

Краснушка одарила меня улыбкой, на которые не была щедра.

— Хоть ты и дурачок, Румп, но всё же самый умный из всех дурачков, каких я знаю.

Я засунул руки в карманы, достал семена, которые дала мне бабушка Краснушки, и поднял их к солнцу. Я подумал, какие препятствия уготованы этому маленькому зернышку и мне, маленькому мальчику, запутавшемуся между настоящей жизнью и волшебством.

— Маленькое может перерасти в большое, — сказал я.

— При соблюдении определенных обстоятельств, — сказала Краснушка, потом она наклонилась и вскопала кусочек холодной земли; я положил маленькое зернышко в землю, и мы вместе его закопали.

После ухода Краснушки я сложил немного вещей в сумку: буханку черствого хлеба, немного печенья, флягу с водой и катушку с прялки моей матери. Я знал, что не в ней заключена магия, но всё равно мне захотелось взять её с собой. Это была как часть матери, часть моего дома. Я очень бы хотел взять что-то, что напоминало бы бабушку, но взять было нечего. С собой я мог взять только воспоминание о ней.

Когда я вышел из деревни на дорогу, которая вела к горе, день уже клонился к вечеру. По пути я остановился и обернулся, чтобы взглянуть на Деревню. Я никогда её не видел отсюда. Дома были нагромождены друг на друга на склоне горы, некоторые из них настолько покосились, что, казалось, они вот-вот соскользнут вниз. Из труб домов поднимался дым, а в окнах горели свечи. Мельница стояла на возвышении и была самой высокой постройкой в деревне. Высоко над Деревней находились прииски, на которых я проработал всю свою жизнь. Я никогда никуда из деревни не выбирался. И хотя я знал, что в мире были другие королевства, другие деревни и даже горы, эта деревня была моим миром. Я представил, как моя мама покидала деревню ВонТам с теми же чувствами, которые я сейчас испытывал.

Умом я понимал, что я буду отсутствовать не очень долго, но сердцем предвкушал, что отправляюсь в великое путешествие и что если когда-то вернусь назад, то совсем другим, во всяком случае, я на это очень надеялся.

Наконец, я покидал пределы Горы. На самом деле, мой уход был бы куда более значительным, если бы я покидал место, которое носило бы имя, как, например, Очинеф или Астерия.

Всё казалось таким значительным, полным приключений, однако мои возвышенные переживания растворились ещё на полпути на спуске с горы. Ничто ничего не хотел тащить на себе. Вместо него всё волок на себе я. Это было примерно так же весело, как играть с феями. Когда я пробовал сесть на него верхом, он либо стоял как вкопанный, либо несся с такой скоростью, что я не в силах был удержаться. Затем он спотыкался, и я падал. Кончилось всё тем, что я тащил его за собой всю дорогу, пока он мычал и плевался мне в ухо.

Когда я, наконец, добрался до подножья Горы, наступила ночь. К счастью, светила луна, иначе бы вообще ничего не было видно. По пути я встретил человека в повозке и спросил у него, далеко ли до Королевства и в каком направлении двигаться.

Он указал мне то же направление, по которому как раз я и шел и сказал, что идти добрых двенадцать миль. Моё сердце ёкнуло.

— Я бы с удовольствием тебя подвез в своей телеге, — сказал человек, — но мне кажется, твой осел не угонится за лошадью.

— Да уж, это точно, — ответил я, остро желая пнуть Ничто. Может мне стоило его просто где-нибудь тут привязать, а самому поехать, но тогда кто-нибудь мог его украсть. Как бы он ни был бесполезен, он всё же был моим единственным спутником. Я дернул его, и мы поплелись вниз по дороге.

Спустя час я умирал от голода и съел всё печенье, что у меня было. Мы нашли ручей, из которого можно было попить, и немного молодой травы для Ничто. Наевшись, Ничто уселся на траве, не желая двигаться с места. Сколько бы я ни тянул его, он только мычал. Я взобрался ему на спину и со всей силы лягнул его обеими ногами. Он по-прежнему не двигался. Я достал мамину катушку и сильно ткнул ей ему в бок. Он тут же замычал и поднялся и засеменил вниз по тропинке, а я болтался на нем из стороны в сторону.

Ничто провез меня всего несколько миль, а потом мне снова пришлось тащить его и спустя ещё час я начал задумываться: уж не ошибся ли тот человек, когда сказал, что до Королевства было не двенадцать, а двадцать или даже тридцать миль! У меня не было чутья на расстояния. Что, если я не доберусь туда к вечеру, и к утру произойдет нечто ужасное. Что король может сделать с Опаль и её семьей, если она не спрядет золото из соломы? Как мне вернуться домой, если я не смогу ей помочь?

Дорога становилась шире, и начали появляться небольшие домики, в которых было темно и тихо. Должно быть, было уже очень поздно, но присутствие домов давало мне надежду на то, что я приближался к Королевскому Городу. Домов становилось всё больше, они всё ближе располагались друг к другу, почти громоздились друг на друге. Они были похожи на маленькие замки, сделанные из щебенки, выглядели они настолько непрочными, что, казалось, порыв ветра может сдуть их. Затем расстояние между домами увеличилось, а сами дома были больше, намного больше. Дорога стала извилистой, пошла вверх на крутой холм, а на самой вершине холма показалась гигантская каменная стена. За этой стеной стоял замок Короля Барфа. Опаль была там.

Ничто не хотел подниматься вверх. Подъем был почти таким же крутым, как и на Гору и, сколько бы я ни лягал его, ругался и тыкал в него катушкой, он и не думал шевелиться. Никто не смог бы заставить его. Я оставил его на обочине у дерева, надеясь, что стайка фей искусает его упрямый костлявый зад!

На полпути к вершине холма энергия моя начала испаряться, а вместе с ней и моя храбрость. Все это — моя героическая бравада, я ведь ничего не продумал. Я отправлялся в путешествие с чувством, что все препятствия на моём пути были всего лишь незначительными помехами. Но, когда я добрался до вершины холма, я осознал, что это были препятствия, притом очень большие. Замок был окружен стеной, ворота были закрыты, на страже ворот стояли солдаты, вооруженные копьями и стрелами.

Был бы я трусом, если бы развернулся и пошел обратно? Что бы сделала на моем месте бабуля? Глупый вопрос. Бабуля, во-первых, никогда бы в такое не вляпалась. Как бы мне хотелось с ней сейчас поговорить!

Мне нужно было всё обдумать.

Я подумал о том, какие препятствия были на моем пути, и о том, как их преодолеть. Мне нужно было пробраться в замок к Опаль, но там были солдаты, стрелы, копья, каменная стена и неизвестно, что ещё меня ожидало за стеной. А что было у меня?

Упрямый осел, застрявший у подножья холма, засохшая буханка хлеба и старая прялка. И ещё кое-что. И в тот самый момент свершилось чудо.

К воротам подъехала повозка, и с неё спрыгнул погонщик, заговоривший со стражниками.

— Доставка сена для конюшен — с другой стороны замка, — сказал один из стражников.

— Это сено не для конюшен, это приказано доставить сюда, в палаты.

— Сегодня?

— У меня письмо.

Солома в покои! Это наверняка для Опаль! Стражник посмотрел на письмо, которое показал ему погонщик. Пока они разговаривал, я незаметно забрался в повозку. Закопался поглубже в сено, чтобы меня было невидно, и тут же услышал скрип открывающихся ворот; повозка тронулась вперед. Я чуть не рассмеялся от восторга.

Через минуту повозка остановились, и я услышал, как погонщик отвязал мула. Он ещё поговорил со стражей и тогда я полностью убедился, что мы заехали в замок, потому что все звуки начали отдаваться эхом.

Солома царапала мне руки, шею, всё тело. Я изо всех сил старался не шевелиться, а зуд по всему телу вызвал неприятные воспоминания, в которых так же присутствовала солома. Это случилось несколько лет назад. Я прятался от Бруно и Фредерика в амбаре, за большим стогом сена. Они разозлились на меня, потому что я громко высморкался во время свадебной церемонии их старшего брата, как раз в момент тишины. И вот Фредерик и Бруно гонялись за мной, пытаясь поджечь мне штаны. Надо было мне понимать, что сеновал не самое удачное место, где можно спасаться от огня. Весь амбар выгорел дотла, а я насилу выбрался оттуда живым. Не стоит упоминать, что штаны мои всё-таки загорелись. Эти воспоминания кинули меня в дрожь. Мне вдруг стало удивительно, что я с такой готовностью зарылся в этот стог сена.

Наконец, повозка остановилась, и я услышал стук в дверь, затем последовала неразборчивая речь, после чего я услышал голос женщины, возможно, это была Опаль. Вдруг я вывалился из повозки вместе с сеном, на полу сено скрывало меня, и я услышал, как повозка выехала и дверь закрылась.

Я только собрался высунуться, как вдруг ощутил чьи-то руки, выгребающие пучки соломы. Я замер, как вдруг кто-то схватил меня за волосы и потащил. Я завопил и выскочил из сена, звонко ударившись головой об пол.

— Ой, — сказал кто-то. Я поднял глаза и увидел над собой женщину, но это была не Опаль.

В руках у неё была щетка для чистки пыли, сделанная из перьев, а за юбку была заткнута тряпка. Она была немолода, но тщательно скрывала это под слоем румян. В одной руке у неё был большой кусок ткани, а в другой пучок соломы.

Эта солома предназначалась для набивки матраса, а не для прядения.

Удивление служанки быстро сменилось на гнев. Она отпрянула назад, схватила кочергу и направила её на меня:

— Пошел прочь, маленький негодяй! Тут нечего воровать!

— Да я и не…

— Вор! — завизжала женщина. — Вор! Вор в замке!

Я наклонился, пытаясь увернуться от кочерги.

Она размахивала кочергой, пока не прижала меня к окну. Окно! Так, по лестнице я не поднимался, значит, земля сразу под ним. Я пошарил рукой в поисках щеколды. Окно распахнулось, и я выпал из него прямо на спину. Я не мог вздохнуть, от удара искры из глаз посыпались, но надо было бежать, поскольку вопли служанки могли привлечь стражу в любой момент.

Я бежал вдоль стены замка до тех пор, пока не нашел кусты, в которых можно было спрятаться; я буквально занырнул в них. Ааа! Там было полно шипов! Я старался не шевелиться и не дышать. Шипы вонзались в меня со всех сторон, но я прикусил язык и наблюдал, как стража подходит к окну, из которого я только что выпал. Несколько их стражников отправились на мои поиски, один даже подошел прямо к тем кустам, в которых я прятался, но было так темно, а я сидел так неподвижно, что он меня не заметил. Вскоре они все ушли.

Я с трудом заставил себя ещё подождать в кустах; пока я там сидел, я прочувствовал боль до мозга костей. Голова и спина болели от падения, а плечи горели от побоев служанки. Шипы, будто иглы, вонзались мне в голову и в руки, но особенно в зад. Судьба может быть очень жестокой.

Я поднял глаза к небу, размышляя далеко ли ещё до рассвета. Небо было всё ещё темным, но, скорее всего, до рассвета оставалось несколько часов, возможно, даже меньше. Интересно, сколько соломы дал король Опаль? И сколько времени ей отвел? Лучше бы мне поскорее её найти.

Я медленно выполз из кустов и постарался вынуть все шипы. Земля подо мной была мокрой и липкой, поэтому каждый шаг отдавался хлюпаньем. Я замер в ожидании звука или шороха. Всё было спокойно. Отважные спасатели, на самом деле, не так привлекательны, как представляют себе люди, думал я, хлюпая ногами в навозе.

Далее нужно было найти башню. Я был уверен, что Опаль была заперта именно там. В рассказах бабули бедные девицы всегда томились в башнях. Обычно в самой вершине башни, чтобы никто не мог их спасти, если только их волосы не были длиной в милю. Волосы у Опаль не были настолько длинными. И как же тогда попасть внутрь?

В замке было много башен. В какой именно была Опаль? Думай, думай. Почти во всех окнах, кроме двух, которые я мог видеть, свет был погашен. Я прикинул месторасположение каждой из башен. Обе они располагались по разные стороны замка. С одной стороны находились главные ворота замка, куда прибывали король, королева и прочие королевские гости. С другой — располагались конюшни и кузница, и где было полно соломы. Если нужно было наполнить комнату соломой, удобнее, если комната располагается неподалеку.

Я приблизился к замку со стороны конюшни. Вокруг никого не было, даже стражи, что показалось мне странным. Я ощупал стену башни вокруг. Несколько камней неплотно прилегали друг к другу так, что я смог просунуть руку в отверстие между ними. Я полностью смог вытащить один камень. Казалось бы, такому богатому королю как Барф следует лучше следить за состоянием своего замка. Но, полагаю, что ему нет дела до внешних стен замка, его больше беспокоит то, что внутри, ведь там находится золото.

Я полез наверх. Это было не очень сложно, почти то же самое, как карабкаться на дерево. Только мне приходилось проверять каждый захват на прочность, выдержат ли камни мой вес. То, что я был мал и худосочен, в данный момент было мне выгодно. Если бы я был огромным рыцарем в доспехах, то башня рассыпалась бы, как сухарь, под моим весом.

Изможденный и выдохшийся, я, в конце концов, добрался до окна. К счастью, оно было открыто. Я услышал всхлипы. Кто-то плакал, должно быть, Опаль. Из последних сил я проскользнул на подоконник и тяжело повалился на пол.

— Ой, — Опаль поспешила к камину за кочергой. Она возвышалась надо мной, замахнувшись кочергой. Я вздрогнул. Опаль опустила своё оружие и уставилась на меня своими огромными голубыми глазами:

— Что ты здесь делаешь?

— Я здесь, чтобы спасти тебя, — ответил я.

Она безучастно смотрела на меня, настолько безучастно, что мне показалось, она меня не расслышала, как вдруг она рассмеялась. Она смеялась так сильно и визгливо, что, в конце концов, захрюкала.

— Не тебя ли зовут Задом?

Приветствие было не столь почетным, как я ожидал.

— Румп, — ответил я, — меня зовут Румп.

— Румп, — сказала она, давясь от смеха. — Румп, мой герой!

И она расхохоталась ещё сильнее. Она наклонилась вперед, держась за живот. Опаль хи-хи-хикала и ха-ха-хакала и хо-хо-хокала, упала и каталась по соломе, совсем как её брат. И тут вдруг она расплакалась. Не просто стала всхлипывать и шмыгать носом, а всё её тело содрогалось от рыданий, сопли текли по её лицу, но ей было всё равно.

— П-п-помочь м-мне? Т-ты? — спросила она, всхлипывая. — Предполагается, что я превращу всю эту солому в золото, потому что мой о-отец сказал к-королю, что я м-могу это сделать.

От неё было столько шума, что я забеспокоился. Что, если кто-то войдет в комнату проверить всё ли с ней в порядке? Опаль снова всхлипнула:

— Почему он так сказал?

— Потому что я могу спрясть золото из соломы, — ответил я. — Твой отец это знает. Думаю, поэтому он так сказал королю. Вряд ли он думал, что тебя могут забрать. Скорее всего, он думал, что король просто потребует больше золота.

Опаль перестала плакать и вытерла лицо рукавом:

— Т-ты? З-золото? Ты можешь ткать золото?

Я поразился её удивлению. Она что до этого момента не видела у меня золота? Её что, не интересовало, что я обменивал на еду все эти месяцы?

— Да, я могу прясть золото.

Опаль сморщила нос, будто запахло тухлятиной.

— Докажи! Спряди всю эту солому в золото! — она указала на кучу соломы в углу комнаты. Я никогда раньше не прял столько соломы за один раз: там было столько, что можно было набить ею три или четыре матраса. Перед кучей соломы стояла прялка, огромная и сверкающая, только что вырезанная из дерева и отполированная.

— Ну? — сказала Опаль, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. — Чего же ты ждешь?

Она уже не казалась такой милой или невинной девочкой.

Я сел за прялку и взял несколько соломинок. Теперь я смотрел на происходящее глазами Опаль, насколько же глупо всё выглядело. Куда уж мне, маленькому глупенькому мальчишке, спрясть из соломы золото? Я выдумал себе, будто бы я великий герой, но тут я понял, насколько глупо выглядел. Дрожащими руками я продел солому в прялку и начал прясть, не дыша, в готовности, что она вот-вот выскользнет и упадет на землю, только чтобы поиздеваться надо мной.

Жух жух жух.

Опаль воскликнула и закрыла рот руками. Её глаза излучали тот же жадный блеск, который я так хорошо знал: такой же блеск был в глазах мельника. Она потянулась к золоту, но я остановил её своей рукой.

— Что я получу за это? — спросил я.

— Что ты получишь? Я должна что-то тебе за это дать?

— Ты хочешь, чтобы я спрял столько соломы в золото бесплатно?

— Чего же ты хочешь?

Перед глазами пронеслось всё то, чего я хотел: больше еды на Горе, лошадь взамен Ничто, больше кур, семью, полное имя. Но сама необходимость просить чего-либо плотно запечатала мой рот. Ведьма точно сказала, что я не мог требовать чего-либо, я мог только умолять и довольствоваться тем, что дадут:

— Что ты мне за это дашь? — повторил я.

Опаль облизнула губы с безучастным взглядом. Она приложила палец к губам, а потом подбоченилась. Боже, что ей пришло в голову?! Я начал подозревать, что имя Опаль сулило красоту, но не ум.

Наконец, она дотронулась до шеи.

— Я дам тебе своё ожерелье, — сказала она. Я вздохнул с облегчением. — Мне его подарил отец, оно сделано их чистого золота.

Даже, скорее всего, оно сделано из того золота, которое сделал я. Я взял ожерелье и положил его в карман, глубоко дыша. Ну, не так уж и плохо.

— Закрой окна, — сказал я, приступая к делу. Они всё ещё были распахнуты.

— Мне нравится, когда открыты. От соломы я чихаю.

— Я собираюсь спрясть кучу золота. Феи со всей округи слетятся и будут роиться здесь, если оставить окна открытыми, а они похуже чихания.

— Она нахмурилась и закрыла окна, я снова принялся прясть.

Жух жух жух.

Потихоньку куча соломы превращалась в золотой стог. Опаль некоторое время внимательно наблюдала за происходящим, а потом уснула на полу с мотком золота в руках

Я спрял последнюю солому в золото по мере того, как небо становилось пурпурным. Вылез из окна, глаза слипались, всё тело ломило от усталости, мне приходилось напрягаться вдвойне, чтобы спуститься вниз по стене.

Я выполнил свой долг и мог отправляться домой, но сначала мне нужно было поесть и немного отдохнуть. Я пробрался к конюшне, где съел остатки хлеба, который достал из сумки. Мне так захотелось пить, что я попил воду, которая предназначалась лошадям. Им не было дела. Затем я обнаружил пустое стойло и соорудил себе там гнездо из соломы. Мне начинала нравиться солома: в ней удобно было спать, и феям она не нравилась. Мне подумалось, что солома куда лучше золота.

Засыпая, я поклялся себе, что никогда больше не буду прясть. НИКОГДА. И на золото мне больше не хотелось смотреть. Но я был настолько уставшим, что не мог разумно мыслить.

Солома, Солома, Солома

Я проснулся от ржания лошадей и кряканья уток. Когда я открыл глаза, то обнаружил, что нахожусь в опасном положении. Прямо возле моей головы маячил лошадиный зад.

Люди перекрикивались, открывали ставни, хватая ведра и веревки. Кто-то подошел к моему стойлу и вывел коня, что стало огромным для меня облегчением, но потом пришел другой человек и воткнул вилы в сено, едва не попав мне в глаз. Я пискнул и прикрыл рот. Слуга пробормотал что-то о крысах и ушел.

Я не знал, что делать. Если я выйду из конюшни, остановит ли меня кто-нибудь? Ищут ли они все еще ночного воришку? Я решил, что будет лучше, если я пока останусь на месте, пока все не стихнет, может быть, до самой темноты, а потом я пойду домой.

Я ждал. Считал солому, гадая, сколько золота из него может получиться. Мне хотелось есть. Я уже отвык голодать длительное время с тех пор, как начал торговать золотом с мельником. Теперь я был так голоден, что жевал соломинки. А потом мне захотелось пить. Во рту стало горячо и сухо, так что я снова попил из лошадиного корыта.

Трудно сказать, сколько прошло времени, когда ты голоден и тебе нечем заняться. Говорят, что минута все равно остается минутой, неважно, где ты находишься и что делаешь, но мой мозг отказывался это понимать. Мне кажется, что время — это просто аферист. Когда у меня дел невпроворот, оно сжимается, но, когда мне нечего делать, оно потягивается и зевает, посмеиваясь над моей пыткой. Порой минуты тянутся часами. И это был один и таких случаев.

Я не находил себе места, переживал. Гадал, что случилось с Опаль. Пришел ли король за золотом? Отправится ли Опаль теперь домой?

Наконец, в конюшню проникло красно-оранжевое закатное солнце. В конюшне опять стало шумно и оживленно. Слуги распрягали лошадей, кормили и чистили их. Все слуги громко болтали. Мне было скучно от того, что им казалось интересным. Лорд Так-и-так женился на Леди Такой-то-Такой-то. Служанка опрокинула на кого-то бокал вина. Барон Какой-то-Там опять нес бред о троллях в Восточных Лесах.

— Иди и помоги мне с этой кучей соломы. Король желает, чтобы ее всю отнесли в западную башню.

В мою кучу соломы погрузились вилы.

— Зачем? Мы же только что набили матрасы свежей соломой.

— Не знаю. Он хотел, чтобы прошлой ночью туда отнесли лишь кучу, а теперь желает, чтобы всю солому из конюшен до последней соломинки отнесли в восточную башню.

Их вилы втыкались в солому одни за другими, и я был вынужден сдвигаться и ворочаться, чтобы они не прокололи меня.

— Король что, корзины плетет?

Слуги рассмеялись. Они наполнили тележку соломой и ушли. К счастью, они не заметили моей головы, торчащей над оставшейся кучей.

Я спрятался за большие баки, пока не стало темно и все не затихло. Меня трясло. Я не мог пойти домой. Не теперь, когда Опаль по-прежнему в беде. О, как бы мне хотелось, чтобы я их не слышал! Но с чего же я удивляюсь? Почему я об этом не подумал? Вчерашняя ночь была всего лишь проверкой. Конечно, король Барф прикажет принести еще больше соломы, всю солому, которая есть, и заставит Опаль прясть ему золото. Но даже после этого будет ли он удовлетворен? Остановится ли он вообще?

Мне не хотелось сейчас думать о будущем. Я должен подумать о настоящем. Опаль все еще в беде, и это была, больше, чем моя вина. Я не мог ее бросить.

Мне оставалось лишь вернуться в башню.

Когда я выпал из окна на этот раз, Опаль, казалось, ждала меня:

— О, я знала, что ты придешь, Роберт!

Роберт?

— Я Румп, — сказал я.

— О, не думай об этом. Я знаю, что Фредерик с Бруно обзывали тебя всякими разными дурацкими именами. Но я не стану. Я буду звать тебя Робертом. Это подобающее имя.

Она улыбнулась, словно это добрейший поступок, но я не мог улыбнуться в ответ. Я с открытым ртом глазел на всю эту солому. Ее было в два, нет, в три раза больше, чем до этого. Ее свалили у стен почти до потолка.

— Дыхание тролля, — пробормотал я.

— О, все не так уж и плохо, да? — сказала Опаль. — Ты ведь такой умный, можешь спрясть это все, не моргнув и глазом.

Мне поплохело, да и выглядел я, пожалуй, неважно. У Опаль глаза наполнились слезами, когда она заговорила, подбородок ее дрожал:

— Ты должен! Король говорит, если все до последней соломинки не превратится в золото, я умру! Они у-убьют меня! — она стонала, хоть я и не думал, что это было также искренне, как прошлой ночью. Не было никаких розовых соплей. Но искренне она рыдала или нет, был ли у меня выбор?

— А что ты мне дашь? — спросил я.

Опаль надула нижнюю губку так, как бывает у малыша, когда он готов расплакаться.

— Я уже отдала тебе свое ожерелье. Оно сделано из чистого золота, ты, болван! Ты вообще представляешь, сколько оно стоит?

— Это был расчет за прошлую ночь. Ты должна дать мне что-то за сегодняшнюю. Кроме того, я ведь для тебя гору золота сооружаю, — сказал нетерпеливо я. И кто из нас болван?

Опаль отчаянно озиралась. Я нервничал от того, что мне приходилось наблюдать за тем, как она размышляет. Она, казалось, ничего не понимала и была заинтригована. Опаль провела рукой по волосам, облизала губы, покопалась в платье и, наконец, обратила внимание на свои пальцы.

— Я дам тебе свое кольцо, — сказала она, стягивая колечко с пальца. Оно не было ни золотым, ни серебряным, скорее всего, сделано из дешевого олова, но у него был небольшой камушек, отсвечивающий белым с завитками фиолетового и синего. Опал.

— Его дала мне мама, — сказала она, — перед тем как умерла.

Она вложила мне его в руку, и я почувствовал угрызения совести. Я не думал, что у нее было что-то ценнее золота, что она может дать мне или пообещать, но теперь я видел, что это был бесценный знак внимания. Я начинал по-настоящему ненавидеть эти сделки и обещания. Впрочем, ничего ужасного тут не было.

— Закрой окна, — сказал я и принялся прясть. Мое тело все еще болело с предыдущей ночи. В ноге пульсировала боль каждый раз, когда я нажимал на педальку. Но я не останавливался. Жух, жух, жух. Золото, золото, еще больше золота. Я искал его всю свою жизнь и вот оно, течет, словно вода. Мне был ненавистен его вид.

На этот раз Опаль провалилась в сон гораздо раньше, одна рука обвита золотом, другая — соломой. Когда первые лучи восходящего солнца появились на небе, я забрал у нее остатки соломы и спрял их тоже. Везде валялось золото, но для меня оно выглядело как сверкающая солома. Я не понимал, почему люди настолько сильно его любят.

Как только я спустился с башни, открылась двери, и король Барф проговорил своим протяжным голосом:

— Ах, моя милая девочка, ты просто сокровище несравненное.

Мои пальцы одеревенели и болели. Ногу сводило судорогой, спина и голова раскалывались от боли. Спуск по стене превратился в агонию, но все, о чем я мог думать, — это добраться домой. Кров и еда. В животе заурчало, когда ноги коснулись земли. Но потом я услышал другое урчание. Оно становилось все громче, и это, определенно, урчало не в моем животе.

Я стоял посреди дворцовых земель, даже не заботясь о том, чтобы спрятаться. Я не мог ни шевельнуться, ни заговорить, несмотря на то, что рот у меня был широко открыт, а язык почти выпал из него. У меня аж слюни потекли.

Через замковые ворота катила процессия из телег. Одна, две, три… больше десятка телег размером с дом.

И все они были битком набиты соломой.

Я присел у дерева и наблюдал за тем, как слуги разгружают солому, поддевая вилами наверх и занося внутрь. С каждой партией, которую они заносили, я ощущал, как на меня давит весь груз этой соломы, тяжелый, словно золото. Мне было тяжело дышать, и я понял то, что должно было быть ясно для меня с самого начала. Вот моя судьба — прясть золото для капризного жадного короля всю оставшуюся жизнь.

Я-то думал, что когда находишь свою судьбу, то становишься счастливым. Но, возможно, я ошибался. Может быть, это нечто, что нужно просто принять как должное. Поддаться ему. Разве я не видел жителей Горы, которые отдавались на милость своей судьбы? Они приняли ее, потому что всегда знали, как их зовут и знали то, какая судьба им уготована. А еще они знали, что ничего изменить нельзя. Может, мне просто нужно принять то, что лежало прямо передо мной.

Я ощущал навалившуюся тяжесть и сонливость. Нужно было так много спрясть. Я должен был вернуться к Опаль прямо сейчас, но мне нужно было хотя бы чуть-чуть поспать. Я двинулся по направлению к конюшням, но кто-то меня остановил:

— Эй, парень, куда это ты идешь?

— В конюшни, — сказал я сонно. Мне плевать, что он подумал.

— Не сейчас, парень, у нас много работы, — и он бросил к моим ногам солому. — Неси внутрь за остальным.

Я посмотрел вверх и увидел цепочку людей, несущих за спиной солому в замок.

Глубоко вздохнув, я взвалил тюк соломы на спину. Колени прогнулись под его тяжестью. Я последовал за цепочкой в замок по ступенькам и далее в покои. Мы, должно быть, были в другой башне, поскольку размеры этой комнаты превышали предыдущую раза в три. Солома лежала по углам и поднималась по стенам, закрывая гобелены, картины, окна. Это никогда не прекратится. Пока в Королевстве есть солома, король Барф будет готов всю ее превратить в золото.

Я беспомощно посмотрел на всю эту солому и зарылся в нее. Никто меня не заметил, работники продолжали носить солому, куча становилась все выше и выше, пока полностью не закрыла окна, и свет не погас.

Одной Сделки Много

Я вздрогнул и проснулся. Сколько же я проспал?

Кто-то всхлипывал. Слишком поздно? Я барахтался в соломе, пока не выкатился из стога прямо под ноги Опаль. Она ныла, а ее лицо было мокрым от слез и красным. Когда она сердито нахмурилось, оно стало еще краснее, а глаза превратились в узкие щелки.

— И где же ты был? — подбоченившись, вопрошала Опаль.

— Разгружал солому.

Снопы соломы в комнате почти достигали потолка, они были сложены вплотную к камину, где опасно потрескивал огонь. Опаль стояла между очагом и прялкой.

— Ты только посмотри на эту комнату, — говорила она, как будто была моей матерью и бранила меня за беспорядок.

— Имей в виду, король обещал сделать меня королевой после этой партии, и если ты где-то напортачишь, то станешь первым, кого я прикажу обезглавить!

Я хотел было сказать, что если напортачу, то она вряд ли станет королевой и сможет кого-нибудь обезглавить, но я слишком устал для споров. Моим единственным утешением было то, что если что-то пойдет не так, то Опаль и ее отец тоже будут наказаны. Я представлял их обоих в темнице закованными в цепи.

Я склонился над прялкой и бросил солому на колени. Снопы закрывали окно, и я не мог увидеть, было ли еще светло или уже наступила ночь. Заснул я уже ранним утром, но оставалось все еще очень много соломы. Неважно, сколько было времени, мне нужно было работать, и быстро. Глубоко вздохнув, я закрутил солому пальцами и нажал ногой на педаль. Боль и спазмы снова вернулись.

Я прял так быстро, как только мог, но Опаль ходила по кругу, нетерпеливо потирая руки и спрашивая:

— Ты можешь быстрее?

— Нет.

— Держи солому поближе! Не разбрасывай ее! — она схватила пару упавших соломинок, упавших с моих коленей, и бросила мне в лицо. — Разве ты не знаешь, что произойдет, если завтра утром все до последней соломинки не превратится в золото? Неудивительно, что мои братья говорят про тебя, что ты болван.

Я остановился.

— Хочешь продолжить?

Опаль поджала губы и посмотрела на меня:

— Пряди, иначе…

Иначе мы оба будем мертвы. Я работал быстро как никогда, завалившись с головой соломой, и нажимая на педаль так, словно от этого зависел мой следующий вздох.

Шли часы. Все тело ныло от сидения в неудобной позе и долгой работы. Несмотря на растущую кучу золота, солома высилась надо мной, словно дикий зверь, готовый проглотить меня целиком.

Я заработал быстрее. Вскоре я мог различить гобелены на стенах, а затем окна. Снаружи было темно, а значит, еще было время.

Светало, когда я уже заканчивал прясть. Все стены были покрыты мотками золота, я оставил только пространство между собой и окном, чтобы иметь возможность уйти. Оставалось только надеяться, что на эти стены не труднее вскарабкаться, чем на предыдущую башню.

Оставалось лишь несколько пучков соломы у моих ног. Опаль спала у огня, положив голову на моток золота и пуская слюни. Пальцы одной руки ощупывали другую, как если бы там чего-то недоставало. Ее кольца.

Я прекратил прясть.

Мы не заключили сделку с Опаль. Я был так сосредоточен, чтобы успеть в срок, что забыл спросить, что она мне даст взамен. Я спрял золото, но что, если сделка не состоится? Что, если оно превратится обратно в солому? Кто-то пострадает? Может, я не смогу покинуть замок?

— Опаль, — громко зашептал я. — Опаль, проснись.

— А? — она села. На лице виднелись красные полосы от мотка золота, на котором она спала. Ее волосы были смешно взъерошены. Она вытерла слюни рукой и, зевнув, спросила:

— Ты закончил?

— Почти, но ты забыла дать мне что-то взамен.

— Ты и не спрашивал, — ответила она с милой улыбкой.

— Ну, я спрашиваю сейчас. Что ты мне дашь?

— Ничего, — ответ прозвучал надменно, она уже чувствовала себя королевой. — Ты почти закончил, а у меня нечего больше тебе дать, я уже отдала обе самые ценные вещи, которые у меня были.

И она снова потерла безымянный палец.

— Слушай, — сказал я, закручивая последнюю соломинку, — я не могу отдать тебе золото, пока ты не дашь мне что-то взамен, я даже уйти не могу. Разве король не удивится, войдя сюда и увидев меня, сидящего за прялкой?

Ее лицо исказилось от гнева и стало уродливым.

— Убирайся! Отойди от прялки! — проворчала она. — Никто не поверит, что такой болван, как ты, мог это сделать! Это мое золото!

Она наклонилась, чтобы поднять моток золота, но не смогла. Она пробовала тянуть его, вытащить и выцарапать, но золото как будто было все размыто по полу и скреплено между собой.

— Что ты сделал? Ты, маленький негодяй! — зарычала она. — Ты лишишься головы за это!

— Золото не твое, — спокойно произнес я. — Оно не твое, пока ты мне что-нибудь не дашь. И король не сможет его взять.

Я улыбнулся. Магия ловка и разумна.

Угрожающее выражение сошло с лица Опаль. Казалось, она съежилась и без конца облизывала губы.

— Отдать тебе что-то, — пробормотала она.

Она почесывалась, теребила свои волосы и платье. Господи, она что, собирается отдать мне свое платье?

— Ты не обязана давать мне что-то сейчас, — в отчаянии сказал я. — Ты можешь пообещать мне что-то в будущем. Я понятия не имел, сработает ли это, но Опаль заставила меня нервничать, и в голове эхом пронеслись слова ведьмы. Отчаяние может породить странные обещания.

— Пообещать тебе что-то? — она думала вслух. — Ну, я же стану королевой. Думаю, я смогу дать тебе практически все, что угодно. Но я не смогу дать тебе золота: король, мой будущий муж, не позволит. Что бы такое я могла тебе отдать? Не знаю, что именно будет принадлежать мне.

Мое нетерпение нарастало. Солнце поднималось из-за конюшен.

— Просто пообещай мне что-нибудь, что угодно, наверняка, твое. Я не прошу твоего первенца.

— Моего ребенка? Тебе нужен ребенок?

— Нет, я совсем не то…

— Конечно, своих детей у тебя так может и не быть. А у меня, возможно, будет больше, чем я смогу воспитать, — она бессвязно бормотала вслух. — У моей матери был десяток детей, а у бабушки — дюжина, наверняка, я пошла в них. Что такого, если я отдам одного тому, у кого никогда не будет своих детей? А если у меня их не будет, то отдавать никого не придется. Ничего не случится, если пообещать то, чего может не быть.

— Опаль… — снаружи послышались шаги. Я не имел в виду, что мне нужен ребенок. Да что угодно: пирожное, яблоко, ее платье! Но мой язык будто окаменел. — Просто дай мне что-нибудь, — попросил я. — Что ты мне дашь?

Шаги приближались, и Опаль напряглась.

— Убирайся, выметайся отсюда! Тебя не должно здесь быть, когда он войдет! — она подтолкнула меня к окну.

— Что ты мне дашь? Ты же не сможешь взять золото! — я уже стоял на подоконнике.

Опаль оглянулась на дверь и на золото позади нее. В замке звякнул ключ.

— Опаль!

— Отдам тебе своего первенца, обещаю, — она схватила моток золота и прижала его к груди. Затем она торжествующе улыбнулась мне и погладила золото, словно пушистого зверька.

Дверь распахнулась.

Я выпал из окна.

Было бы здорово, если бы прямо сейчас подо мной оказался сноп соломы. Но из всей соломы, с которой я имел дело в моей жизни, не находилось и пучка, когда я нуждался в ней больше всего. Я упал на землю, прыгнул и покатился, остановившись в колючем кустарнике.

— Ай, — вскрикнул я и зажмурился. Боль разлилась по всему телу, шипы кололи кожу, оставляли синяки и порезы, и…

— Ай, — было больно дышать. Должно быть, я сломал ребра, возможно, руку. Я не был уверен, чувствую ли свои ноги.

На меня обрушился шквал суеты и шума, но все было размытым и нечетким.

— Что такое?

— Он только что свалился с башни!

— Он помер?

— Думаю, жив.

Кто-то наклонился надо мной:

— Ты живой?

— Живой, — сказал я, едва дыша. — И скоро у меня будет ребенок.

— Что он только что сказал?

— Что-то на счет ребенка.

— Ребенок, — сказал я и отключился.

Бесконечные Сказки Марты

— Король завтра женится? На простолюдинке?

— Так говорят, на очень богатой простолюдинке. Поговаривают, что она может ткать золото из соломы. Поговаривают, что она ведьма.

Мужчина с женщиной разговаривали тихо, но очень выразительно. Я попытался открыть глаза, но веки были тяжелыми.

— Но как же, король не может жениться на ведьме!

— Может, если она превращает солому в золото. Ничто король не любит так, как золото, думаю, он на всё способен ради того, чтобы его заполучить.

У меня было ощущение пробуждения от очень плохого сна, в котором мне пообещали младенца, и попадания в другой плохой сон, в котором всё моё тело ныло так, как будто я выпал из окна башни. Вскоре я вспомнил, что всё так и было на самом деле. Я застонал.

— Смотри, он просыпается. Бедняжка!

Я открыл глаза и увидел женщину, склонившуюся надо мной. Она была довольно пухленькой и, хотя она была взволнована, мне она показалась очень доброй женщиной. Щеки её были красными и круглыми, словно яблоки, казалось, что все морщинки на её лице появились исключительно от искренних широких улыбок и смеха от всей души.

— На, вот, парнишка, возьми выпей, — она поднесла чашку с горячим бульоном к моему рту, и я отпил. Это помогло мне немного прийти в себя и осмотреться.

Комната была большой, и в ней царила неразбериха. Всех звуков я не различал, но видел, как входили и выходили слуги, приносили посуду, подносы, ведра и тряпки. В двух больших каминах горел огонь, в них стояли большие горшки. Стены были серые и потертые. Я находился в королевских кухнях. Это было совсем не то место, где мне хотелось бы быть.

— Здорово ты свалился, малец!

Ко мне подошел мужчина в красно-золотой форме с мечом. Я отпрянул назад.

— Не волнуйся, я не причиню тебе вреда, хоть ты и напроказничал, — усмехнулся он. Казалось, он не обвиняет меня, а потешается. Он был намного моложе той доброй женщины, но у него было такое же смеющееся лицо, которое скрывала борода.

— Да ладно тебе, Хельмут, он всего-навсего любопытный мальчишка, — сказала женщина, посмеиваясь. — Вспомни себя в его возрасте. Постоянно сновал по углам в поисках чего-нибудь интересного. А помнишь, как однажды глотнул лучшего королевского вина, и всё оно оказалось на чистом кухонном полу?

— Да, мне за это хорошенько от тебя досталось, — сказал солдат, — вот именно поэтому я вырос и стал здесь хранителем покоя от таких хулиганов как…

— Ему просто было любопытно, какое в том преступление. Услышал, должно быть, сплетни и прибежал сам посмотреть. Я бы и сама залезла на эту башню, да, боюсь, она подо мной рухнет, — она засмеялась, и всё её пухлое тело засмеялось вместе с ней, совсем как у Освальда, только эта женщина мне нравилась, и смех её мне нравился куда больше. Мне тоже хотелось было засмеяться, но всё тело свело от боли, и я сильно закашлялся.

— Ну что ты, тише, выпей ещё. Ты себе всё отбил. Прослойки-то на косточках нету, а иногда полезно её иметь, — она похлопала себя по бедрам.

— Ну, теперь говори, как тебя зовут? Всем нравится, когда к ним по имени обращаются, не так ли?

Не всем.

— Роберт, — ответил я. Как только ложь соскользнула с моего языка, я осознал, что этим именем меня называла Опаль. Но я был доволен, что не назвал этой женщине своего настоящего имени. На мою беду, о происхождении моего имени все знали, не нужно было ничего объяснять, а сейчас что-то объяснять у меня просто не было сил.

— Хорошо, Роберт, — ответила женщина. — Меня зовут Марта, я одна из поварих в королевстве, а это мой сын, Хельмут. Я дала ему это имя, чтобы он стал стойким солдатом, крепким и бесстрашным.

— Я таким и стал, — сказал Хельмут.

— Но, на самом деле, он и мухи не обидит, можно было с тем же успехом назвать его Пушистик.

— Ладно, хватит уже, зануда! — одернул её Хельмут, улыбаясь.

— Для тебя — Мама, Пушистик. Давай уже свои носки!

Хельмут протянул ей пару изношенных до дыр носок, и Марта принялась их штопать. Это зрелище до боли напомнило мне бабулю, которая тоже частенько штопала мне носки. Теперь они уже были все дырявые, я чувствовал, как пальцы вылезают через дырки и трутся об изношенные сандалии.

— Ну что же, — сказал Хельмут, — сейчас мне лучше отправиться на свой пост. Похоже, что нам придется быть предельно бдительными, чтобы защитить будущую королеву от глаз всяких хулиганов, желающих на неё полюбоваться. Король приказал удвоить охрану башни, где она находится.

Он подмигнул мне и ушел. Марта проводила его взглядом, было видно, что она им очень гордилась, даже несмотря на то, что поддразнивала его за мягкость характера. Мне стало интересно, а смотрела бы на меня так же моя мама, если бы была жива?

— Ну что, Роберт, рассказывай, как ты тут оказался, я же вижу, что ты не здешний.

Я огляделся по сторонам, чтобы понять, с кем она говорит, но потом вспомнил, что Роберт — это я. От её вопроса я замер, судорожно пытаясь придумать какое-нибудь объяснение, но Марта не дождалась ответа:

— О, ну не рассказывай. Вижу, что это секрет, так что лучше храни его, потому что я всем разболтаю.

— Странные дела творятся, девушка с этим золотом. Ничего хорошего из этого не выйдет, скажу я вам. Никогда ничего хорошего не выходит, если в деле замешана магия, знаешь ли. Всегда приходится за это платить. Знала я одну женщину, она на кухне тоже работала, так вот она пошла к ведьме, чтобы та дала ей снадобье для красоты. Да, снадобье ей помогло, она стала красивой, но у неё начались страшные проблемы с дыханием, что же хорошего? И всё равно она состарилась. А снадобья от старости нет, насколько я знаю. Охохо.

Марта болтала без умолку, она выдавала по десять слов на один стежок, а шила она быстро, но меня это не раздражало, наоборот, мне не нужно было ничего объяснять самому.

— А эти дела с золотом… Если король Бартоломей Арчибальд Реджинальд Флейта так же мудр, как и его имя, в чем я лично сомневаюсь, он перестанет безобразничать и начнет выращивать хлеб. Золотом королевство не прокормишь.

Разве нет? На Горе слово «золото» всегда означало еду. И мельник Освальд всегда так говорил: «Золото — значит еда». Чем больше ты находил, тем больше еды у тебя было. Но потом я понял, что сама еда откуда-то должна была браться.

— А что, в Королевстве мало еды? — спросил я Марту.

— Боже мой, а ты не знал? Хотя ты ещё такой молодой, тебе, наверно, не больше десяти лет, — я очень удивился, хотя мне было двенадцать, я не выглядел старше восьми, и был приятно удивлен, что мне дали десять.

— В общем, — продолжила Марта, — зерно в Долине пострадало от непогоды и вообще. Голод в этом году нам пока не угрожает, но если и в следующем году будет неурожай… что ж, тогда нам всем придется добавить чуть больше воды в рагу, — так, значит, нехватка продовольствия, действительно, была. Возможно, я судил мельника Освальда слишком строго.

— Дефицит сейчас во всем, — продолжала Марта, — с Горы теперь приходит куда меньше золота, а это, знаешь ли, наш главный источник торговли. А золото это все, о чем думает король. Боже мой, ты бывал в замке? Там всюду золото, не на кухне, конечно, но в других комнатах золотые зеркала, золотые вазы, даже полы позолоченные, да и король увешивает себя золотом каждый божий день.

Пока Марта говорила, она не прекращала шить.

— Он мог бы обменять золото на еду в соседнем королевстве, но нет, это же радость его жизни. Слуги тратят половину своего времени, отгоняя фей. Что за зануда! Я знаю девушку: она все время опухшая от постоянных укусов. Но вряд ли ты когда-нибудь услышишь, что это заботит короля. Даже теперь, когда мы на грани голода, — она вздохнула, это была первая пауза за десять минут.

— Ну, нельзя пренебрегать зерном, ожидая пира. Может, эта девушка спасет нас всех, в конце концов. Вдруг она умеет превращать золото в молоко и картофель.

Марта продолжала, рассказывая о различных неприятностях, к которым приводит магия, и слухи о девушке, которая прядет из соломы золото. Она знала все детали предстоящей свадьбы вплоть до того, какие цветы будут на торте и в волосах невесты и как король планирует бросить в толпу золотые монеты.

— Ну… я…

— А, я понимаю, — рассмеялась она, — она не знает, куда ты отправился. Ах ты, проказник! Ну не могу сказать, что Хельмут такое не вытворял, постоянно куда-нибудь да влипнет. Но она с ума сойдет от беспокойства за тебя, надо ей сообщить, где ты. Скажем, что ты немного поцарапался. Не стоит её посвящать во все подробности, но надо сказать, что ты в порядке и Марта позаботится о тебе, пока ты окончательно не поправишься и сможешь пойти домой. Ну, так как зовут твою маму, дорогуша?

— Краснушка, — заплетающимся языком сказал я. Если послание должно было быть отправлено, она так же должна была его получить. Таким образом, мне ничего не пришлось бы объяснять Марте.

— Странное имя, должно быть, она весьма занятный человек.

Я молча согласился.

— Последнее время я не придаю большого значения именам. Знавала я одну девушку по имени Гладиола. Предполагалось, что она вырастет красавицей, но, на самом деле, она выросла скрюченной, вдобавок ещё и косоглазой. Или взять хотя бы моего Хельмута, ай, да что тут говорить, — она засмеялась и отправилась к окну. — Эй, сообщение! — прокричала она нараспев, хватая толстенького маленького гномика, извивающегося от волнения.

— Итак, Роберт, что ты хочешь ей передать?

— Ну… передайте, что мне очень жаль, что заставил её волноваться, скоро буду дома.

Марта выпалила длиннющее послание гному, со всеми подробностями моих ран, четкое описание места, где я находился и рассказ о том, кто была Марта и её сын. Когда она попросила гнома всё повторить, он всё перепутал, и ей пришлось ещё раз всё повторить, а в этот раз получилось ещё длиннее. Гном снова всё перепутал, в конце концов, Марта потеряла терпение и выкинула гнома из окна. Гном засеменил прочь, напевая: «Сообщение для Краснушки! Сообщение для Краснушки!»

Я размышлял, сколько времени ему понадобится, чтобы разыскать Краснушку и какое послание он ей передаст в итоге. Скорее всего, она поймет всё, что нужно. И я знал, что она подумает: подумает, что предупреждала меня об этом.

Да, наткал я себе кучу проблем. Опаль пообещала мне своего первенца! От этой мысли меня настиг приступ тошноты. Опаль не понимала смысла магии. Она же не могла всерьез думать, что я могу забрать её ребенка, а, может, она думала, что сможет отказаться от обещания. Она не понимала, что мне-то придется ребенка забрать! Краснушка объясняла мне, что правила есть правила, магия обязывает их соблюдать. Опаль пообещала ребенка за золото. Я должен был его получить, если он когда-нибудь у неё родится.

Но это было только частью моих проблем. Было ещё веретено и золото. Разумеется, что король захочет, чтобы Опаль ещё пряла. Будет ли он угрожать смертью собственной королеве, если она не спрядет ещё золота из соломы? Может быть, мне придется остаться здесь навсегда… всегда быть подле королевы, когда ей понадобится прясть золото из соломы?

Нет, я не мог остаться тут навсегда.

Я думал о том, что Опаль опрометчиво могла бы мне пообещать. Свой правый глаз, руку или ногу. Ещё детей. Теперь я отчетливо видел свою судьбу. Я держал на руках дюжину плачущих детей, пытаясь спрясть гору соломы в золото, пока Опаль криками понукала мной, потому что была королевой. Я почувствовал головокружение, у меня разболелась голова. Я не мог идти домой. Мне нужно было убраться отсюда как можно дальше, туда, где я больше не услышу об Опаль, или о короле, или о ребенке.

Но в основном я должен был отыскать штильцхен. Штильцхен — вот единственный способ все исправить. Именно это и искала моя мама. И Лесная Ведьма сказала, что я нуждаюсь в нем.

Но где мне найти его? Ведьма сказала, что я должен искать, но искать где? Под камнями? Под землей? На дереве? В небесах? В ВонТам и ЗаПределами?

Утром во всем замке зазвонили колокола и колокольчики, но не одним ударом как деревенский колокол на Горе, а десятком разных голосов. Звук должен был быть приятным, но у меня голова раскалывалась от боли.

— Ладно, Роберт, — сказала Марта, — мне пора на свадьбу. Мне думается, сегодня я принесу немного золота. Разве это не замечательно? Ты лежи, отдыхай, а я принесу тебе монетку, сотворенную твоей королевой. Может быть, случится хоть что-то хорошее. На столе хлеб и пирожки, дорогой. Бери и ешь, ешь, ешь! Не люблю, когда растущий мальчик такой костлявый.

Когда Марта ушла, я сел и отбросил одеяло. Потом соскользнул с кровати, морщась от боли во всем теле. У меня закружилась голова, и я на мгновение замер, приходя в себя. Все мои вещи Марта аккуратно разложила у огня. Мои туфли, маленькая сумка с катушкой и бурдюк.

Я съел еще пирожок с мясом и кусочек хлеба, потому что Марта сказала, чтобы я ел. Я положил хлеб и пирожок в сумку, отчего почувствовал укол вины, но мне нужна была еда. Мне хотелось бы сделать что-то для Марты за ее доброту (спрясть ей катушку золота или целую стопку), но со всей своей добротой она не предложила мне сделку. Кроме того, у нее не было прялки.

И, честно говоря, я завязал с прядением. Пора оставить это в прошлом. Навсегда.

В Поисках Штильцхена

Выбраться из замка оказалось гораздо проще, чем войти в него, особенно из-за свадьбы. Через ворота меня практически вынесла толпа народа, кричащая и бросающая горсти зерна. Они особо о голоде не переживали. Но, полагаю, если у вас есть королева, способная ткать золото из соломы, вы ни о чем не станете переживать.

День был теплым и солнечным — идеальным для свадьбы. Среди толпы метались и прыгали гномы, повизгивая от замечательной новости дня.

Свадьба у короля! Свадьба у короля,

С девушкой, что из соломы золота напряла!

Я последовал за толпой вниз по склону, и что бы вы подумали? Ничто был именно на том самом месте, где я его оставил, жуя травку и выглядя скучающим. Я думаю, что никто не стал тратить время на то, чтобы его забрать. Или же он не пошел бы с ними, даже если бы кто-то и постарался его увести. Я почти был чуточку горд за Ничто, когда взял его за веревку и потащил прочь.

Вскоре из ворот замка, что были позади меня, появилась королевская карета, направляющаяся по Королевству, чтобы продемонстрировать новую королеву. Дороги были переполнены знатью, солдатами, слугами и крестьянами. Все они победоносно кричали, когда карета появлялась в их поле зрения. В карете была Опаль, Королева Опаль, на голове которой была надета золотая корона, а платье было расшито золотой нитью. Она улыбалась, но была бледнее, чем обычно, а язык, как и раньше, вился по губам. Я задавался вопросом, неужели она до сих пор нервничала.

На короле Барфе золотая корона была больше, чем его голова, а одет он был в такое количество золота, которого я не видел на нем в первый раз. Доспехи из золота, нарукавные повязки, покрытый золотом меч и ножны, золотые кисточки и пряжки и повсюду вышивка золотом. Потрясающе, но на обоих не нападали феи, но потом я увидел окружающих их слуг, отмахивающихся от фей и брызгающихся на тех грязью. Да и карета была завешена сеткой.

Несколько несчастных слуг бросали монеты из чистого золота на улицу, отмахиваясь от фей, как только могли. Народ ползал по земле и выцарапывал лежащее золото. Мельник с сыновьями тоже были в толпе, они толкались больше остальных и рычали, пытаясь добраться до монет. Все выглядело так, словно дикие животные дерутся за куски мяса. Животные. Вот, кто они все.

Пока я проталкивался сквозь раздувшуюся толпу, то увидел еще кое-кого знакомого. Разносчик Кесслер сидел сам по себе на обочине дороги. Его пятнистый мешок лежал обмякшим и пустым сбоку от него. Кесслер был босым и грязным, его яркие рыжие волосы свалялись от грязи и жира. Но, по крайней мере, рядом с ним не было мышей. Я удивился, как же ему удалось от них избавиться. Может, он мне подскажет, что нужно сделать, чтобы исчезли все неприятности, которые я учудил.

Возле лица Кесслер держал какой-то небольшой предмет. Потом он зажал его между рук, прикрыл глаза и что-то прошептал. Когда он раскрыл руки и заглянул внутрь, то зарычал от злости и разочарования. А потом повторил ритуал.

— Привет, Кесслер, — сказал я.

— Что? — он торопливо огляделся, пытаясь понять, кто с ним заговорил, потом его взгляд остановился на мне. — Ах, да. Привет. Прекрасного дня вам, сэр, — он взглянул вниз на свои руки и что-то еще пробормотал. Я наклонился поближе, чтобы увидеть, что он там держал и углядел золотой отблеск. Одна из пухленьких монет со свадьбы.

— Что делаете?

— Размножить, размножить, — сказал он и почесал голову. — Больше золота. Больше, больше, больше, — он снова принялся бормотать и тереть монету пальцами.

— Что случилось с мышами? Как вы прогнали их? — спросил я.

— Что? Мыши? О. Их нет. Я могу заставить исчезнуть всякую всячину, ты же знаешь. Хочешь на кое-что посмотреть? Но, о… я забыл, я забыл. О чем я забыл? — он почесал голову и потянул за волосы. Потом он вернулся к своей золотой монете, поднеся ее к лицу и что-то ей шепча.

Я в ужасе уставился на него. Бедняга Кесслер! Его свела с ума его собственная магия, и он не мог теперь остановиться. Случится ли подобное со мной?

Я потянул на себя Ничто и мы свернули на дорогу, которая вела прочь от толпы, короля с королевой и Кесслера.

Я прошел по мосту через речку и подошел к указателю, направленному в сторону, на котором было написано:

ВОНТАМ и ЗАПРЕДЕЛАМИ

ВонТам. Моя мама была родом оттуда. ВонТам находилось далеко от Королевского Города. Если ее семья все еще там, может, они знают что-нибудь о прядении и о том, как мне выбраться из всех этих неприятностей. Может, я даже узнаю свое имя.

Мы едва ли прошли милю, когда сгустились сумерки.

Я хотел убраться подальше от Королевства, но Ничто развернулся и направился в другом направлении. А потом, когда я попробовал повести его правильной дорогой, он решил попастись на травке. Мы шли очень медленно. Так медленно, что муравьишки под нашими ногами бежали гораздо быстрее. Я придумал о Ничто стишок:

Ничто у меня глупый такой,

Что пускает он только слюни.

Да и из меня возница совсем никакой,

Ведь я наступил в его нюни.

На Восточный Лес опускалась темнота. Я весь вымотался, несмотря на то, что прошли мы всего две мили после того, как Ничто выбрал неправильное направление. Все мое тело ныло и болело от падения.

На дороге, повизгивая, показался гном:

— Послание для Румпа! Послание для Румпа! — гном скатился мне прямо под ноги. — Послание для Румпа! Послание для Румпа!

— Я Румп, — раздраженно сказал я.

Гном, тяжело дыша, подпрыгнул от радости. Он, должно быть, искал меня очень долго. У этих существ вообще энергия когда-нибудь иссякает? Гном прочистил глотку и приготовился зачитать послание, наполовину крича, наполовину повизгивая:

«Дорогой Румп,

Ты просто идиот. Чем ты занимался, с башни падал? Мы знаем, что Опаль теперь станет королевой. Бабуля говорит, что, если ты продолжишь для нее прясть, ни к чему хорошему это не приведет (если уже не привело). Никаких больше сделок. Уходи от нее, как можно скорее и прячься. Опаль сама должна со всем разобраться.

Твой друг,

Краснушка.

P.S. Бабуля попросила меня напомнить тебе: гляди под ноги».

Ну, надо же! Такие полезные советы после того, как я уже упал с башни.

Гном с нетерпением прыгал вокруг меня в надежде заполучить другое сообщение. Я схватил его за уши и крепко держал.

— Послание для Краснушки в ответ:

«Дорогая Краснушка,

Я выпал из башни, потому что Опаль пообещала мне отдать своего первенца в обмен на золото. Как бы ты поступила? Я уже последовал твоему совету убраться как можно дальше. Я иду в ВонТам, если только дойду и не умру с голода или меня не съедят феи, или тролли, или гномы до смерти меня не замучают своими воплями.

Твой друг,

Румп».

— А теперь повтори, — сказал я гному.

Гном, повизгивая от волнения, повторил сообщение, даже ту часть, где я говорил о том, что гномы меня раздражают. Мне пришло в голову, что у гномов действительно нет мозгов, есть лишь немного места, в котором хранятся наши слова и то, что помогает им добраться до получателя. Ради собственного восторга они были готовы терпеть оскорбления.

Гном поспешил переключиться на визг:

— Послание для Краснушки! Послание для Краснушки!

Я задумался, он вообще поспит или поест, прежде чем доберется до нее. Я же знал, что поесть нужно мне и найти место для ночлега. Мне нужно было где-то остановиться на ночь, потому как я не мог рассчитывать на то, что смогу добраться до какой-нибудь фермы или деревни.

На обочинах дороги росло множество деревьев и кустарников. Может, я смогу найти там ранние ягоды или съедобные грибы, чтобы сохранить хлеб и пирожок Марты. Кто знает, сколько мне еще топать по дороге? Я потянул Ничто к деревьям, но он не шевельнулся.

— Лучше пастись там, — сказал я. Я сильнее потянул его, но Ничто не сдвинулся с места. Я хлопнул его по заду, потянул, потом попробовал тащить. Он же двинулся вперед, чтобы толкнуть меня в спину. Из меня со свистом вышел весь воздух. Я показал Ничто язык и оставил его пастись на дороге.

Я зашел за деревья. Была ранняя весна, так что растения только начали всходить и распускать почки, но съестного пока ничего не было. Я переворачивал листья и порылся в грязи, но все, что нашел, — улитку. Я прошел дальше, и внезапно справа от меня возникло великолепное зрелище. Яблоня! Огромная яблоня, ветви которой до земли склонились под весом плодов. Красные спелые сочные яблочки звали меня впиться в них зубами.

У меня потекли слюнки. Я шагнул вперед и потянулся за яблоком.

ЩЕЛК!

Швип!

Шланк!

Мгновенно меня что-то дернуло за лодыжку, и я взлетел в воздух. Я вскрикнул и начал извиваться, но мои лодыжки были крепко связаны чем-то на подобии веревки. А в следующий момент я услышал, как что-то большое, неуклюжее продирается сквозь ветки.

— Мы поймали одного! Мы поймали одного! — существо прорывалось сквозь деревья. — Мы поймали… мальчишку?

Через деревья ко мне спешили и другие существа. Они были огромными и звероподобными. Их руки, свисающие до колен, были толстыми, как мой желудок. У них были вдавленные звероподобные лица с носом в форме луковицы. А еще у них были желтые глаза и зубы.

Тролли!

Тролли, Ведьмы и Отравленные Яблоки

При виде меня тролли поднялись и заговорили, причмокивая губами:

— Отличная работа, Брат. Кажется, в твою ловушку угодил чудный вкусный мальчишка.

— Но она была для козла, — возразил первый тролль.

— Да нет, мальчишка даже лучше, он сочнее. Сегодня у нас почти пир, — они оба фыркнули и запрыгали от радости.

— Он отвратительно тощий. Думаешь, хоть на ногах есть мясо?

— Я беру пальцы, они выглядят самыми сочными.

— Я возьму зад, давно хотелось жаркого.

Я не смог сдержаться и начал смеяться. Жареный зад! Моя судьба — быть съеденным!

— Он смеется! Мне нравится этот малый! Давай съедим его прямо сейчас, — тролли окружили меня, облизывая губы своими отвратительно серыми языками. Я крутился и вертелся, пытаясь высвободиться. Если бы только получилось спуститься вниз, у меня появился бы маленький шанс убежать, но все было напрасно. От моих усилий веревки только затянулись, а тролли теперь окружали меня. Я зажмурился и приготовился к худшему.

— Стойте, — сказал вдруг один из них.

Я открыл глаза. Тролль протягивал руку, не давая остальным приблизиться. Возможно, он хотел сам меня съесть. Он втянул воздух своими огромными деформированными ноздрями:

— Чувствуете? — другие тролли тоже принюхались и двинулись вперед, пока не оказались стоящими все вокруг меня. Снизу были видны их ноздри, все покрытые волосами и слизью.

— Он пахнет… — начал один из троллей.

— Не так как все, — закончил другой.

— Спустите его вниз, — приказал первый тролль. — И не дайте сбежать.

Мое положение не давало полной картины происходящего, но тролли казались сбитыми с толку.

Веревку быстро разрезали, я был освобожден и упал прямо к ногам моего похитителя. Взглянув на него, я охнул. Он был на вид-то отвратителен, а пах и того хуже.

— Перенесите его к огню, — приказал он, — Бука захочет это увидеть.

Огонь. Они не станут есть меня сырым. Тролли волокли меня сквозь кусты, словно дохлого кролика. Я не мог и слова вымолвить, не то, что пошевелиться.

— Голову потерял от страха, — засмеялся один из троллей.

— Вот так мы действуем на людей.

Тролли тащили мое безвольное тело все дальше в лес, пока не добрались до небольшой поляны с разведенным костром, возле которого собралось еще больше их сородичей. Меня бросили на землю, я упал на четвереньки и попытался убежать, но был тут же окружен. Окружен вонючими уродливыми людоедами. Над костром булькал котел с отвратительным варевом. Наверное, меня хотят приготовить в нем.

— Что это? — спросил один из троллей. Единственное, что натолкнуло меня на мысль о принадлежности ее к женскому полу, был более высокий тембр голоса и две длинных спутанных косы. В остальном она выглядела точно как все.

— Этот мальчишка пытался съесть яблоки, — ответил тролль, который тащил меня.

— Разумеется, — сказала троллиха. — А с чего ты приволок его сюда?

— Борк велел, — ответил тот, — сказал, не отпускать его.

Тот, кого назвали Борком, нагнулся и поднял меня сзади за рубашку одной рукой. Я неловко взмахнул руками в воздухе.

— Понюхай-ка, Бука, — предложил он.

Троллиха наклонилась и втянула носом воздух, вначале слегка, а потом серьезно принюхиваясь. Я затаил дыхание в надежде не узнать, как пахнет она сама. Наконец, ее глаза округлились, и она посмотрела на Борка.

— Странно, — протянула троллиха. Вероятно, это ее звали Букой.

— Знаю, — ответил Борк, — пожалуй, я бы хотел посмотреть, что случилось бы, съешь он одно из этих яблок.

При этих словах несколько троллей зарычали, вероятно, им показалось, что Борк произнес нечто ужасное. Парочка приближалась ко мне, может, им думалось, что яблоки могут испортить вкус их ужина. Все эти разговоры про еду раззадоривали мой аппетит, и если я не мог поесть перед смертью, то хотел бы умереть скорее.

— Может, мы поскорее покончим с этим? — взмолился я.

Тролли озадаченно посмотрели на меня. Думаю, им нечасто встречались люди, умоляющие их сожрать.

— Покончить с чем? — переспросил кто-то. — Ты кто такой, чтобы тут командовать?

— Слушайте, я через многое прошел, и рад передышке. Нельзя ли просто съесть меня побыстрее?

На секунду повисла тишина, пока тролли переглядывались между собой, смотрели на меня и снова переглядывались. Потом они все дружно взорвали от хохота, ну, по крайней мере, мне так показалось. Их тела содрогались вроде как от смеха, хотя звуки напоминали больше рычание, вой и фырканье. Борк внезапно уронил меня, и я со стоном упал на землю. Сломанные кости отозвались болью.

— Он умоляет нас съесть его! — расхохотался тролль.

— Что-то мы не хотим тебя есть, да и есть-то нечего.

— Но… — начал я.

— Держи вот, — троллиха Бука протянула мне миску с чем-то похожим на горячую грязь. — Ты, должно быть, проголодался, раз позарился на те яблоки. Съешь немного тины.

Тина была зеленовато-коричневой, она воняла и булькала. То, что тролли ели ее, причмокивая, аппетита не прибавляло.

Я взглянул на тину, а затем опять перевел взгляд на троллей.

— Вы не собираетесь меня есть?

— Кх, фуу! — выпалила еще одна троллиха, по крайней мере, так мне показалось. Наверняка сказать было все еще сложно.

— Забавная шутка, люди думают, что мы хотим их съесть, — заметил Борк.

— Как ни странно они думают, что вкусные. Весьма самодовольно.

— Но это не дает им приближаться. Как правило.

— Приближаться?

— Приближаться к нам, — объяснила Бука. — Люди — волки в овечьих шкурках, вечно создают проблемы. Особенно тот жадный идиот Барто-хью или как его там.

— Какие проблемы? — спросил я. — Люди, в смысле мы, думаем, что это тролли создают проблемы.

— Вот так пусть и останется, — согласился Борк. Некоторые тролли хохотнули, кто-то сплюнул в знак согласия. — Если бы эти жадные людишки не думали, что мы хотим их сожрать, они бы попытались сделать из нас рабов.

— Рабов? Зачем? — спросил я. Тут все тролли оглянулись по сторонам и поежились.

— Неважно, зачем, — ответила Бука. — Люди с первого взгляда оценивают любое живое создание, как можно его использовать.

— А так мы сами сделали из себя злодеев, — заметил Борк. — Это ли не умно?

— Не умно то, что ты говоришь ему все это, — подал голос тролль в шлеме с оленьими рогами. — Если ты заметил, он тоже человек.

— Он не такой, как другие. Запаха не чуешь? — возразил Борк.

— Чую, — ответил Оленьи рога.

— Чует что? — я попытался себя понюхать. Конечно, я был довольно грязным, но сквозь зловоние троллей и их варева решительно ничего нельзя было почувствовать.

Тролли осторожно переглянулись.

— Забудь об этом, — сказала Бука. — Мы не станем тебя есть.

Мне все еще неуютно было сидеть в толпе всех этих троллей, заявлявших, что я как-то не так пахну.

— А кого ты тогда хотел поймать у яблони, если вы не едите людей?

— Борк пытается поймать домашнее животное, — ответила Бука. — Он всегда хотел питомца.

— Я хотел козу, а не мальчишку, — проворчал Борк.

— Пей свою тину, — закончила Бука.

В животе урчало, но глядя на эту непонятную жижу, я не был уверен, достаточно ли голоден, чтобы это проглотить. Как хотелось того пирога с мясом, который остался вместе с Ничто. Я подумал о красных сочных яблоках с того дерева. Может, тролли не любят яблоки. Может, они считают, что они на вкус как тина, а тина похожа на сладкий плод. Может, они не знают, что человеку больше по вкусу яблоки, чем тина.

— А что плохого в яблоках? — спросил я.

— Что плохого в яблоках? — переспросил Оленьи рога. — А ты когда-нибудь видел яблоню, усыпанную созревшими яблоками в это время года?

На мгновение я задумался.

— Вообще-то мне не приходилось раньше видеть яблоню. На Горе, откуда я родом, они не растут. Я видел только сорванные яблоки.

— Ну, это не обычная яблоня, — объяснила Бука.

Борк наклонился над огнем, его руки были так же густо покрыты волосами, как моя голова.

— Она отравлена, — сообщил он. — Ты мог умереть… или еще хуже. Ты должен благодарить нас.

— Спасибо, — сказал я.

— За тину, — Борк поднял свою чашу. — И за то, чтобы не было отравленных яблок!

— За тину! — дружно пробурчали остальные тролли и выхлебали содержимое своих чашек. Теперь они выжидательно смотрели на меня. Вероятно, я должен был выпить это, или меня бы сочли невежливым. Что тролли делают с невежливыми гостями? Я поднес чашу к губам и отхлебнул немного. На вкус было похоже на гнилые овощи, довольно склизко и, кажется, я проглотил червяка. Тролли заулыбались и закивали головами.

— Ага! Вот это дело!

— Прибавит тебе сил!

— Сделает тебя большим и сильным!

Очень хотелось задать еще кучу вопросов, отчасти из любопытства, но в основном, чтобы не пришлось больше пить эту жижу.

— Откуда вы знаете, что яблоки отравлены? — одно отравленное яблоко — это еще куда ни шло, но целое дерево уже чересчур.

— Ох, опять яблоки, — проворчал Оленьи рога. — Давайте расскажем ему историю, что ли? Расскажи, Борк.

— Почему я? Сам и рассказывай, Помойка.

— Это ты нашел мальчишку, — ответил Оленьи рога, или Помойка, — и у тебя отлично получается.

Борк что-то проворчал себе под нос, но когда он начал, голос его звучал тихо и печально.

— Много лет назад жила-была ведьма, ясно? Она была королевой далекого королевства, дальше ВонТам, дальше даже, чем ЗаПределами! Она пыталась убить свою падчерицу, потому что завидовала ее красоте.

Бабуля рассказывала мне эту историю, она была одной из моих любимых. Девочка убежала и поселилась у гномов, но ведьма нашла ее и угостила отравленным яблоком: оно заставило девушку заснуть вечным сном. Но ненадолго: принц разбудил ее первым поцелуем настоящей любви, а потом они жили долго и счастливо. Так заканчивалась бабулина сказка, но Борк продолжал, и его история была мне незнакома.

— Но отравленное ведьмой яблоко не пропало бесследно. Гномы, беззаботные создания, сбросили его с горы, и оно упало в землю, а вскоре сгнило. Но семена ожили, дали ростки и выросло дерево. Волшебная отравленная яблоня.

— Волшебная? — удивился я. — Откуда вы знаете, что она волшебная?

Тролли придвинулись друг к другу и поглядели по сторонам.

— Потому что, — Слоп почесал рога, — яблоки на ней спелые круглый год. Что, если не магия, может сделать такое?

Все согласно зашептались и закивали головами, но я чувствовал, что они что-то недоговаривают.

— Так если бы я съел яблоко, то уснул бы вечным сном? — уточнил я.

— Ну, может, до первого поцелуя настоящей любви.

Лучше не придумаешь. Настоящая любовь для девчонок, сказочных принцесс и рыцарей в сверкающих доспехах. Единственная девчонка, с которой я дружил, была Краснушка, но она, скорее, ударит меня кулаком в лицо, чем поцелует. Разбудить меня затрещиной она бы точно смогла.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы кто-то ел эти яблоки?

— Нет, — ответил Борк.

— Тогда откуда вы знаете, что они отравлены? — что-то в этой истории с яблоками меня заинтриговало.

— Однажды я видел, как их ел олень, — вспомнил Помойка. — А на следующий день мы нашли его мертвым, — и он поправил рога на шлеме.

— Волки нашли его, Слоп, — поправил Борк.

— Это были не волки. Это яблоки сожрали его изнутри!

— Хватит уже о смерти и яблоках! — воскликнула Бука. — Пейте уже свою тину.

Тролли дружно зачавкали, прихлебывая напиток и фыркая, мне приходилось от них не отставать и подносить чашку к губам. Я ухитрялся понемногу проливать жижу позади себя, и вскоре моя чашка опустела.

К несчастью для меня тролли были гостеприимны. Бука забрала у меня чашку, опустила ее в котел и вернула полной, со стекающей по бокам тиной.

— Ешь. Тебе нужно нарастить больше мяса на своих костях, — заметила она.

Я проглотил еще одного червяка, извивающегося у меня в горле.

— А знаете, — сказал один из троллей, доев свою порцию тины. Он выглядел очень старым. Все тролли были покрыты морщинами, но у этого были морщины внутри морщин, а волосы с проседью, — я слышал, что король женился.

— Король Барто-хью женился? — спросил Борк. — Кто ж выйдет замуж за такого уродца?

— Я слышал, девица может превращать предметы в золото.

— Солому, — сказал я. — Она солому превращает в золото.

— Ведьма, — сказал Помойка, рогатый тролль. — Король женился на ведьме.

— Чую, отсюда придет беда. Я бы и на десять шагов к этой ведьме не подошел, — сказал Борк.

— Ну, люди не подходят и к нам на десять шагов, а нам от этого и вовсе не плохо, — сказал другой тролль.

— Ведьма, сотворившая то яблоко, была злой, — сказал Борк. Остальные заревели, соглашаясь с ним.

Я задумался, вся ли семья моей мамы из ВонТам состояла из ведьм. Были ли они хорошими или плохими ведьмами? Может, мама в действительности убегала от них.

— Но они же не все злые, правда? — спросил я. — Некоторые ведьмы пытаются помогать.

— Ведьмы не помогают, — сказала Бука. — Они только еще больше доставляют бед.

— Чтоб ты знала, — сказал большой тролль, и Бука хлопнула его сзади по голове своей рукой-дубиной. Он стукнул ее в ответ. А потом все тролли начали быть друг друга, кто-то сцепился и начал кататься и бороться по земле. Я вскочил, опрокидывая себе на рубашку остатки варева из плошки. Пара троллей прокатилась довольно близко к костру и искры взметнулись в воздух, прежде чем те покатились дальше, хохоча своим хрюкающим, фыркающим смехом. Кажется, это была некая послеобеденная игра троллей.

Я наблюдал за тем, как тролли боролись, фыркали и колотили друг друга, почти наслаждаясь происходящим, пока один из них внезапно не провалился под землю, укрытую листвой. Все тролли ахнули. Они быстренько вытащили его и начали засыпать то место листьями. Бука вперевалку подошла ко мне и попыталась меня отвернуть в другую сторону, ну, а потом еще один тролль подскользнулся на краю ямы. Вскоре вся листва разлетелась, обнажая то, что я не должен был видеть. Я вырвался из лап Буки.

Под листьями оказалась дыра, в которой находилось множество необычных вещей: башмак, зеркало, много маленьких коробочек и безделушек, которые выглядели очень старыми и весьма ценными, катушка с золотой нитью, которая странно была похожа на волосы, мерцающий плащ и золоченая арфа. И арфа играла сама по себе.

Тролли Воняют, но еще и Чуют

Некоторое время мы с троллями стояли смирно и молчали, прикованные к этой груде сокровищ. Единственным звуком был мягкий перезвон арфы.

— Это что все такое? — спросил я. Мои слова нарушили молчание.

— Ничего! — все вместе прокричали они, и перед отверстием встала стена троллей, загораживая мне путь.

— Арфа играет сама по себе, — сказал я с широко распахнутыми глазами.

— Нет, не играет. Это ветер.

— Арфа очень чувствительна к дуновению ветерка, — сказал Борк.

Тролли закивали, выражая свое согласие.

— Ой, да хватит, — сказала Бука. — Вам стоит и это тоже ему объяснить.

— Но… наша тайна, — сказал Борк.

— Он сам секрет, — сказала Бука. — Ты же чувствуешь, как от него пахнет.

— Чем от меня пахнет? — я устал от того, что они говорят, будто бы от меня чем-то пахнет. Я ощущал лишь прогорклый запах от троллей.

— Магией, — сказала Бука. — От тебя несет волшебством.

— Волшебством? Вы можете учуять… магию? — спросил я.

— Она пахнет сладостью, — сказал Борк, — но с некоей ноткой горечи. Как… терпкая ягода. Это сложно описать, но этот запах угадываешь безошибочно. А ты им весь переполнен.

— Ох, — сказал я, украдкой пытаясь себя обнюхать, чтобы понять, смогу ли я учуять сладость, горечь или ягоды.

— Так это значит, что все вещи в той дыре…

— Да, — ответил Борк.

— Но ты ими владеть не можешь, — сказал Помойка. — Ты даже прикасаться к ним не можешь. Мы их защищаем.

— От чего?

— От людей! — сказала Бука. — От противных, назойливых существ! Они и так создают кучу неприятностей, а с магией неприятностей от них будет только еще больше. Проклятия, голод, разрушения, безумие и смерть. В один прекрасный день они повергнут весь мир в пучину магического хаоса.

Все тролли закивали, соглашаясь.

— Люди использовали нас, чтобы мы находили для них волшебство, — продолжила Бука. — Мы были рабами (или наши предки были), нас держали на цепи, как собак, и заставляли искать, вынюхивать магию.

— Так что мы заставили людей поверить в то, что мы людоеды, и они оставили нас в покое, — сказал Борк. — Все это придумал мой пра-пра-пра-пра-пра-прадед.

— Не гони, — сказал Помойка. — Все мы знаем, что это была моя пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-прабабушка.

Борк хмыкнул и продолжил свой рассказ:

— Его звали Борк Храбрый. Однажды, когда он вынюхивал магию, его хозяин приказал ему съесть волшебный боб, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

— Бьюсь об заклад, он тоже был отравлен, как и яблоки, — сказал Помойка.

— Не перебивай, — сказал Борк и продолжил. — Борк не был глупцом. Тролли, конечно же, способны учуять волшебство, но мы не используем его и уж всяко не едим. Ну, думаю, что-то в тот день в Борке надломилось. Он схватил своего собственного хозяина и сказал, что сожрет его самого вместо магии, если тот не отпустит Борка. Легенда гласит, что он чуток укусил своего хозяина и тот со страха его и отпустил. Вскоре и остальные тролли прознали о чудесном избавлении Борка и сделали то же самое, угрожая съесть своих хозяев, их жен или детей. А один из троллей выторговал себе свободу тем, что пригрозил сожрать любимого козла, который был за домашнюю зверушку у хозяина.

— Ну, а потом такого рода россказни прошли по миру. Сказки о том, что тролли едят своих хозяев, или их жен, или детей. А вскоре троллей изгнали из Королевства, из ВонТам, из ЗаПределами и отовсюду, где живут люди. Теперь, когда мы приближаемся к ним, мы должны сделать вид, что собираемся их съесть и позволить им сбежать, чтобы они смогли рассказать о том, как их чуть не сожрали тролли. Это держит их на расстоянии, что очень хорошо.

— Но при этом вы все еще ищите магию? — просил я.

— Только так мы можем держать ее вдали от людей, — ответила Бука.

— Ох, — сказал я. Теперь тролли были ко мне очень близко.

— От тебя идет очень сильный запах, — сказал Помойка. — Даже ведьмы так не пахнут. От тебя просто разит волшебством.

— Ох, — снова сказал я. Тролли принюхиваясь еще плотнее сгрудились вокруг меня. Они что, бросят меня в свою копилку и тоже будут охранять? — Хм… может, я уже пойду? Мне надо в ВонТам. Хочу семью свою отыскать.

— Оставайся на ночь с нами, — сказала Бука. — Уже слишком поздно для прогулок.

— Ага, — сказал Помойка. — И, кроме того, это опасно. А ты не сможешь быть слишком осторожным, — они затащили меня обратно в свой лагерь, словно потерявшуюся зверушку.

Когда пришло время ложиться спать, я узнал, что у троллей нет ни хижин, ни какого другого укрытия. Я спросил, что же они делают, когда идет дождь или снег. Помойка весело посмотрел на меня и сказал:

— Позволяем осадкам выпадать.

Бука нагребла для меня сухой листвы, а потом накрыла меня огромными листьями, у которых был мягкий пушок. Так что мне было довольно уютно:

— Здесь ты будешь в безопасности, — сказала она.

Несмотря на то, что я был измучен, сон никак не шел. Тролли храпели, словно гром, а их зловоние становилось лишь сильнее в ночи. Я узнал, что, когда тролль пукает, от него воняет в сотню раз хуже, чем от человеческого рода.

Но, на самом деле, мне не давали покоя ни храп, ни вонь. Я продолжал думать о той куче волшебных предметов и том, как же тролли могут унюхать магию. Ее запах они почувствовали и от меня. И они продолжали прятать от человечества всякие разные волшебные штуки. Может ли быть такое, что мой штильцхен находится здесь, среди троллей.

Молча я выскользнул из своей кровати из листьев и на цыпочках прокрался к дыре. Ее снова прикрыли. Я смахнул несколько листьев и потянулся внутрь. Первой моя рука нащупала арфу, и я быстро ее отдернул. Если бы я ее вытащил, музыка могла разбудить троллей. Я не понимал, как арфа помогла бы мне. Конечно, она была волшебной, но был ли в ней штильцхен? Росла ли она вместе с магией? Я дотронулся до сапога и вытащил его. Это был старый, поношенный сапог с пятнами и дырками. Просто сапог. Я задумался, что случится, если я его надену. Я почти уже засунул в него ногу, когда раздалось громкое ворчание и фырканье. Прямо над кладом на дереве сидел Помойка.

— Семи-мильный сапог, — сказал он. — Сотворен ведьмой из ВонТам. Сделай лишь шаг, и ты окажешься за горами.

— О, это может оказаться весьма полезным, — я мог бы добраться до ВонТам в мгновение ока и смог бы сбежать, если бы случились какие неприятности.

— Полезным, — фыркнул Помойка. — С каждым шагом ты начинаешь ужасно чесаться, и это длится на протяжении семи лет. Последний парень, который носил эти сапоги, чесался двадцать лет. Нам удалось стянуть с него лишь один сапог. Он все еще обут в другой и все еще весь подвержен чесотке.

Я осторожно убрал сапог подальше от себя. Семь лет чесотки наверняка сведут человека с ума.

— А что, все эти вещи причиняют только вред?

— Все, — ответил Помойка. — Вот это зеркало, например. Оно расскажет или покажет тебе все, что ты захочешь.

У меня екнуло сердце. Я мог бы спросить у зеркала свое имя! Оно могло бы показать мне, где найти штильцхен!

— Но оно будет все больше и больше тебя порабощать, — сказал Помойка. — До тех пор, пока единственным, о чем ты будешь думать, — это ты сам и зеркало. Оно искажает человека и вселяет в него зло.

Сердце у меня сжалось. Я не хотел, чтобы меня искажали и делали злым. Всего в целом.

Я аккуратно положил сапог обратно под листву, и на мгновение мне показалось, что я смог уловить запах магии, как и говорили тролли. Она пахла сладостью с примесью горчинки, как пахнут подпорченные фрукты. Я подумал о яблоне. Те яблочки никогда не портились. Они выросли из самой магии. Из всего этого волшебного клада яблоня была единственным, где можно было найти штильцхен.

Я повернулся к Помойке:

— Слушай, а вот та яблоня, ты когда-нибудь видел ее магию в действии? — спросил я.

— Конечно, — ответил он. — И это волшебство просто ужасно, — он постучал по шлему.

— Борк сказал, что оленя растерзали волки.

— Ну, волков я никогда не видел. А оленя нашел мертвым прямо под деревом.

— Но ты сам не видел, как олень поедал яблоки. А ты знаешь вообще кого-нибудь, кто их ел?

Лицо Помойки скривилось, словно прокисшее молоко, он наставил свой толстый волосатый палец на меня:

— А теперь слушай-ка сюда. Я знаю, что в тебе есть что-то странное. От тебя забавно пахнет, не так как от большинства людей, но те яблоки тоже пахнут забавно. Неприятностями. Нам, троллям, известен такой запах. Яблочки нельзя есть, так что просто держись от них подальше. Понятно?

Я кивнул и отступил от Помойки и клада. Я пожелал троллю спокойной ночи и сделал вид, что направился в лагерь. Но, когда я вышел из его поля зрения, я скользнул в темноту деревьев.

Я бродил, пока не нашел яблоню. Яблочки мерцали в темноте, словно сияющие драгоценности, растущие на ветвях. Это, действительно, была магия, а судя по тому, что сказала мне ведьма, это была не просто магия. Штильцхен. Я почти чувствовал его, ощущал его почти до костей. Но, судя по словам троллей, этот штильцхен вырос на отраве.

Я прошелся вокруг дерева. Поднял палку и бросил ее в ствол. Протянул руку и дотронулся до одной из веток, а потом быстро руку убрал, словно ветви могли обжечь меня. Но они не обожгли. Наконец, я подошел ближе и положил руку на ствол. Дерево было очень теплым, что я почти мог ощущать пульсацию жизни внутри. Я подтянулся и забрался на ветки. Может быть, если я просижу здесь достаточно долго, магия впитается в меня и все станет хорошо. Я ждал очень долго, наверное, целый час. Ничего не почувствовал.

Наконец, я протянул руку и сорвал яблоко, потом поднес его к лицу. Такое идеально гладкое. Такое красное. Я подумал, что бы сказала Краснушка об этих яблочках. Она, скорее всего, выбила бы его из моей руки и сказала бы, чтобы я оставил магию в покое. Она вызывает лишь неприятности, может, даже саму смерть, если яблоки действительно отравлены. Мне же умирать не хотелось. Я позволил яблоку упасть на землю, потом спрыгнул вниз с ветвей и прислонился к стволу. Я прислушался к яблоне, ее гул эхом отдавался в моем сердце. Сон пришел ко мне, когда небо начало светлеть.

Помойка разбудил меня, ткнув оленьими рогами.

— Я нашел тебя по запаху, — сказал он. — От тебя больше неприятностей, чем от всего нашего клада в целом.

Помойка потащил меня обратно в лагерь, где начали просыпаться все остальные тролли. Они брюзжали, потирали глаза и почесывались своими волосатыми руками.

Бука помешивала бурлящий котел тины одной рукой, другая была полна извивающихся червей.

— Ты так и не сказал нам, как тебя зовут. Мы должны знать.

Я почти уже произнес Роберт, но потом подумал, что в сравнении с такими именами, как Борк и Помойка, Румп звучит не так уж и плохо.

— Румп, — сказал я.

Бука с одобрением хмыкнула:

— Самое лучшее человеческое имя, которое я когда-либо слышала. Они всегда так романтичны и сентиментальны, — сказала она, словно и не о моих сородичах говорила, — когда дают имена своим детям, будто это какие-то фантастические блюда — Бартоломей Арчибальд Реджинальд Рыбья Башка или как-то там… это просто глупость. Все, что нужно — просто набор звуков, чтобы тебя можно было отличить от кого-то другого, — она закричала на двух троллей, которые были примерно моего роста: — Жадина! Пещера! Быстро из ручья в грязь!

— А как же на счет судьбы? — спросил я.

Она фыркнула:

— Чем меньше, тем лучше, — она бросила червей в котел, потом зачерпнула чашку и передала мне. Я уставился на свое шевелящееся пойло.

— А вы что-нибудь другое едите? — спросил я.

— Тина очень полезна для тебя. Ее просто готовить, она делает тебя сильным и умным. Люди… они все всегда усложняют. Даже еду.

— А для троллей жизнь когда-нибудь осложняется?

Бука покачала головой:

— Когда тролли были под рабством у людей, тогда, может быть. Но мы не переживаем на счет большинства вещей, по поводу которых люди поднимают суматоху. Чем проще все вокруг, тем проще жизнь.

Просто. Им не понять, насколько все уже осложнилось для меня как внутри, так и снаружи. Трудно сложное превратить в простое так же, как и распутать узел. Ты даже порой не знаешь с чего начать.

Я позавтракал с троллями тиной (в этот раз уже было не так противно), а потом Помойка засандалил комком грязи в лицо Борку. Тот бросил грязь обратно. Следом присоединились и все остальные. Так что грязь летала повсюду. Я подумал, что мне бы уже пора собираться в путь, но тут мне прилетело грязевым комком. Я не мог больше стоять просто так, поэтому метнул свой комок. А Жадина с Пещерой в ответ бросили меня в грязь. Я смеялся, пока они катали меня в ней, понимая теперь, почему они в ней купались. Грязь пахла куда приятнее, чем они сами.

Теперь, когда я удостоверился, что тролли его не съедят, я притащил Ничто в лагерь (ослик все еще пасся на дороге). Тролли зафыркали от удовольствия, особенно Борк, который сразу того принял. Поразительно, но Ничто делал все, что говорил ему Борк! Его даже не пришлось тащить. Борк ехал на нем верхом, а Ничто передвигался сам!

— Ему нравится звук моего голоса, — сказал Борк. — От него он чувствует себя равным мне.

Я подумал, что мне надо начать рычать и фыркать, чтобы хоть чего-нибудь добиться от Ничто, но у меня родилась идея получше.

— Оставь его себе, — сказал я. — Знаю, что это не коза, но он будет здесь счастлив, а мое путешествие без него станет быстрее.

Борк потрепал Ничто по холке и улыбнулся, продемонстрировав острые желтые зубы:

— Отличная сделка за пару плошек тины.

— Ну… и за спасение от отравленных яблок.

Борк рыкнул, и я воспринял это за «да». Я отвязал седельную сумку от Ничто, похлопал его по крупу и попрощался. Он громко прокричал что-то по-ослиному, и я понял, что он говорит: «Скатертью дорога!»

Я со всеми попрощался. Некоторые из троллей попытались меня уговорить остаться еще на одну ночь, но я не думал, что смогу съесть хотя бы еще одну порцию тины. К тому же я настолько устал, что не смог бы вынести еще одну ночь их храпа и вони.

— Возьми немного тины с собой, — сказала Бука, протягивая небольшой кувшин. — Может, это поможет тебе некоторые вещи сделать гораздо проще.

— О… спасибо, — я сглотнул. — Спасибо за то, что не съели меня.

Они все забурчали и захмыкали. Даже несмотря на то, что я понимал: они смеются — это все равно звучало немного страшновато.

С сумкой в одной руке и тиной в другой, я направился вниз по дороге в сторону ВонТам. Я немного позавидовал троллям и их простой жизни. Моя же судьба простоты не допускает. Все, что осталось позади и все, что ждало меня впереди, все было ничем иным, как скоплением сложных хитросплетений.

ВонТам

«Дорогой Румп!

Мельника посвятили в рыцари. Ни за что не стану звать его лордом Освальдом. Он все тот же толстый жадный мельник, а его сыновья — уродливые тролли.

Твой друг,

Краснушка».

Я так и покатился со смеху. Если бы Краснушка могла встретить живых троллей, она бы увидела, что они гораздо любезнее, чем Фредерик и Бруно, да и симпатичнее тоже.

Гном нашел меня уже затемно, когда я остановился на обочине отдохнуть. Я отправил ответное сообщение, описывая свое местонахождение, а еще попросил Краснушку, если она решит мне ответить (что совершенно необязательно, потому что ответ может меня не найти), чтобы не говорила ничего об Опаль и детях. Никогда.

После тяжелого дня на ногах и почти без еды, не считая тины, я посчитал, что заслужил пирог с мясом, который дала Марта. Он лишь немного зачерствел, а спал я лучше, чем когда-либо в последнее время.

На следующий день я набрел на ручей вблизи от дороги, но еды у меня не было, поэтому я выпил немного тины (спасибо Буке). От нее немного мутило, но это было хоть что-то.

За три дня путешествия я не встретил ни души, а на четвертое утро показалась развилка. Один знак гласил «ВонТам», а другой направлял в «ЗаПределами». Сердце, казалось, перестало биться от радости. ВонТам! Такое чувство, как будто я нашел свою мать или штильцхен, а здесь, возможно, так и случится!

К обеду стало доноситЬся блеяние овец, коз и мычание коров, но все эти звуки вскоре утонули в блеянии овец. Овцы были повсюду: паслись на лугах, отдыхали в тени деревьев, пили из ручья.

Желудок заворчал. Я не ел ничего с прошлого утра, когда кончилась тина троллей. Интересно, получится ли пробраться в стадо и подоить одну из коров так, чтобы она меня не лягнула?

Я шел через небольшую деревню, где между маленькими домишками с соломенными крышами и дымящимися трубами сновали цыплята и гномы. Женщины развешивали белье на просушку, а дети приплясывали вокруг, стараясь поймать фей.

Подойдя к пожилой женщине, вытряхивающей коврик, я объяснил, что ищу человека, который мог бы знать мою мать.

— Она умерла, но была родом отсюда, и я хочу найти ее семью.

Увидев мои лохмотья и неприглядный внешний вид, женщина слегка отшатнулась. Должно быть, от меня пахло не лучше тролля.

— Как ее звали? — спросила она.

— Анна, — ответил я.

— Я ее не знаю, — был ответ. — Но в пяти милях отсюда есть другая деревня, там изрядное количество купцов и коробейников. Иди по дороге, на развилке налево.

— Спасибо, — сказал я, уходя, но желудок напомнил о себе. — Не могли бы вы дать мне что-нибудь поесть? Я в пути уже долгое время.

Женщина поколебалась, а потом кивнула.

— Подожди немного.

Вернувшись, она протянула мне ломоть хлеба и кусок козьего сыра.

Мне бы хотелось дать ей что-то в качестве благодарности, но все, что у меня было с собой, драгоценности Опаль, которые могли возбудить подозрение и потребовали бы слишком много объяснений или лжи. Поэтому я снова поблагодарил ее и пошел своей дорогой.

Когда я оказался вне ее видимости, то спустился к ручью и принялся за еду. Сложно было ожидать помощи от кого-то в таком виде, поэтому я постарался смыть с себя как можно больше грязи, пыли и запаха троллей. Оборотной стороной того, что я был теперь чистым, стало появление фей. Приходилось идти, пока они летали над моей головой и вокруг тела, а их голоса звенели у меня в ушах.

До следующей деревни я дошел уже в конце дня, она напомнила мою родную деревню на Горе. Маленькие однобокие дома были разбросаны невпопад, а единственным большим зданием была мельница, стоящая на краю леса. Люди были заняты доением коров, стрижкой овец и сеянием семян в садах. Счастливчики, они могут выращивать собственную еду.

Я остановил прохожего и спросил, не знает ли он женщину, которая жила тут много лет назад, которую звали Анна. Он ответил, что не знает. В отчаянии я прислонился к шаткому забору, надежда понемногу покидала меня. Я отгонял фей от лица и рук, но они то и дело возвращались, хихикая.

— Должно быть, ты везунчик, — позади послышался голос.

Я обернулся и посмотрел сквозь забор — перед деревянной лачугой сидел старик и прял. Вид кого-то, кто умеет прясть, возвращал надежду. Может, стоит упоминать не только имя моей мамы, но и то, чем она занималась.

— Везунчик? — переспросил я, смахивая фею с носа.

— Феи, они приносят удачу, — объяснил старик.

— Я самый невезучий из всех, кого знаю, — фыркнул я.

— Удача изменчива.

Я наблюдал за тем, как он прядет, ритмично скручивая шерсть.

— А много здесь тех, кто умеет прясть?

— Есть несколько человек. У нас довольно шерсти.

Конечно. Все эти овцы. Я открыл ворота и подошел ближе к старику и прялке. Обычная шерсть.

— И все прядут так же, как вы?

— Ну, думаю, что парочка из них лишилась пальца или двух из-за этого ремесла, но в основном мы все делаем одинаково. Ничего интересного в этом нет.

— Но я слышал сказки… истории о тех, кто умеет прясть чудесные вещи. Не обычную пряжу, а нечто… эм… более ценное.

Старик перестал прясть и взглянул на меня проницательными выцветшими глазами.

Я попятился.

— Ты не о Шерстяных ли ведьмах говоришь?

— Шерстяные ведьмы? Есть такие?

— О, да, — ответил он со смешком. — Эти ведьмы могут легко превратить шерсть в шелк, а траву в серебро! Говорят, отлично прядут, хотя сам я никогда не видел. Они путешествуют и продают свою работу, но не станут торговать с тем, кого знают. Они живут там, в этих лесах, — он указал в направлении мельницы.

Должно быть, ведьмам нравится прятаться среди деревьев.

— Спасибо, — отозвался я и повернулся, чтобы уйти.

— Гляди под ноги, — сказал старик.

Я застыл на месте.

— Прошу прощения?

— Ты наступил на мою шерсть, — он указал мне под ноги.

— Аа… правда. Извините… Спасибо.

Проходя по деревеньке, я смотрел под ноги, чувствуя взгляды затылком. Вряд ли им часто попадаются чужаки, так же как и нам на Горе. Проходя мимо мельницы, я поднял глаза. На улице сидела девушка и прочесывала шерсть. Она напомнила мне Опаль. Опаль, сделки, дети. Живот скрутило. Я снова опустил глаза и поспешил в лес.

Вначале я шел по пыльной дорожке, ведущей сквозь деревья, но вскоре она превратилась в узкую каменистую тропу, которая так сильно петляла, что я подумал было, не хожу ли я кругами. Тут след и вовсе исчез, как тогда, когда Краснушка нашла секретный путь до дома своей бабушки. В конце концов, тут живут ведьмы.

Феи мелькали перед носом, их голоса звенели в ушах. Может, стоило снова вываляться в грязи. А может, лучше найти тропинку и вернуться обратно? Но тут я увидел вдалеке дым, идущий из трубы. По мере моего приближения число фей, казалось, увеличивалось, они танцевали и верещали вокруг меня. Наконец, я вышел к небольшому домику с цветами вдоль изгороди и каменной дорожкой, ведущей к ярко-красной двери.

Красная дверь — плохой знак. Мне стало не по себе. Не стоило приходить сюда, эти ведьмы, наверняка, ничего не знают о моей матери и о моем даре. И вряд ли они дружелюбные.

Прежде чем я успел передумать, дверь открылась и из дома вышла девочка. Увидев меня, она восторженно завопила:

— Гость, надо же! Ой, заходи! У нас есть пирог!

Шерстяные ведьмы

Девочка схватила меня за руку и потащила внутрь. Первое, что я почувствовал, — это превосходный запах, сладковатый и пряный. В животе заурчало. Еда, настоящая еда!

Комната была большая, но соединяла в себе несколько, совсем как у меня дома: кухня, спальня и гостиная располагались каждая в своем углу в одном пространстве, которое пестрило цветами и тканями. Солнечный свет струился из трех длинных окон, занавески которых были замысловато расшиты цветами, виноградом и птицами. Четыре стула стояли вокруг дубового стола. Они были раскрашены в ярко голубой, фиолетовый, желтый и зеленый цвета, и каждый стул имел свою уникальную форму и размер, будто они были сделаны для разных заказчиков. Большая кровать занимала почти всё пространство вдоль стены и была покрыта одеялом, сотканным из сочных радужных оттенков. Казалось, комната была живая и распевала песенки.

— Как тебя зовут? — спросила девочка. — Ой, нет, не надо, дай сама догадаюсь, обожаю отгадывать! Она приложила палец к губам и оценивающе на меня посмотрела. Должно быть, она была всего на несколько лет старше меня, симпатичная девочка с черными кудряшками и зеленющими глазами, совсем как трава весной. — Тебя зовут Герберт, нет, нет, подожди, на Герберта ты не похож, Бертрам? Нет, тоже не похож… вот так загадка… должно быть, что-то необычное, что-то вроде Зелгмейер? Волденихт? Рольфандо?

— Ида, кто там? — послышался голос из-за маленькой двери справа. В комнату вошла женщина, сильно напоминающая девочку, только старше. В черных волосах виднелась седина, а вокруг гляз и губ были морщинки. Когда она меня увидела меня, то застыла:

— О, боже!

Женщина зажмурилась, глубоко вздохнула и снова открыла глаза.

— Что случилось, Сестра? — спросила Ида.

— Хэйдел! Иди сюда! — закричала женщина.

В комнату, прихрамывая, вошла еще одна женщина. Эта женщина напомнила мне ведьму. Она была не такой уж и старой, но сгорбленной, с тростью и косолапила на одну ногу. Лицо было перекошенным, один глаз был прищурен, а другой широко открыт. Губы были плотно сжаты, но, когда она поравнялась со мной своим широко открытым глазом, её лицо смягчилось, а рот приоткрылся от удивления.

— Ты это видишь? — спросила вторая женщина.

— Вижу что? — спросила Ида.

— Анну, — ответила та, что напоминала ведьму.

— Анна была моей матерью, — объяснил я.

Ида ахнула. Они все замерли, будто заколдованные. Они были настолько поражены, что даже дар речи потеряли. Я чувствовал себя идиотом.

В конце концов, Ида рассмеялась:

— Племянничек! — она поспешила ко мне и крепко прижала к себе, что было бы даже приятно, если бы я мог дышать. Потом она меня отпустила, прижала свои руки к моим щекам и сказала:

— Ну разве он не красавчик? Наш племянник! Сын Анны, кто бы мог подумать!

Вторая сестра моргнула и подошла ко мне. Она подставила свой палец мне под подбородок, поднимая моё лицо.

— Он очень похож на Анну, не так ли, Хэйдел?

В конце концов, Хэйдел тоже вышла из ступора, но ко мне она не подошла. Она молчала, оглядывая меня своим широко открытым глазом, а потом проворчала:

— Я не вижу, чему тут радоваться.

Она поковыляла к выходу. Тут же радость сошла с лица Иды, а её старшая сестра поглядела на меня, нахмурившись. Было ошибкой приходить сюда. Я им был не нужен. Я отпрянул назад, но Ида поймала меня за плечо.

— О, дорогой племянник, не обращай вниманиия на Хэйдел, — сказала Ида, — она всегда раздражительна, такова Батильда. Мы так рады, что ты к нам зашел! Можешь называть меня тётушка Ида. Проходи, попробуй….

— Ида! Нам ничего о нем неизвестно, — встряла Батильда, — откуда он пришел, как нашел нас или как его хотя бы зовут!

— Как его зовут, я не смогла отгадать. Так любопытно, обычно я всегда попадаю в точку, — лицо Иды потемнело.

Я посмотрел в сторону. Я был таким уставшим, что сама только мысль о рассказах о моём имени и обо всем остальном подкосила меня. Я не хотел видеть их реакцию на всё это.

— Меня зовут Роберт.

Батильда в замешательстве приподняла брови.

— Ну, я бы никогда не отгадала твоё имя, — разочарованно сказала Ида.

— Как ты нас нашел, Роберт? — спросила Батильда.

— В деревне я спрашивал о своей матери, но никто её не помнил, но потом, когда я спросил о прядении…

Батильда напряглась, но закивала головой. Должно быть, она знала, что моя мама пряла.

— О, ну иди же, поешь торта и посмотри, что мы тут готовим! — Ида потащила меня через маленький коридорчик, который вел в другую комнату, но Хэйдел тростью загородила проход:

— Ты, противный мальчишка! — заворчала она

— Хэйдел! Роберт — наш племянник и наш гость!

Хэйдел смотрела на меня сверху вниз, и мне показалось, что она могла разглядеть все мои секреты.

— Так, Роберт, перед тем, как ты войдешь сюда, иди, искупайся. Ты выглядишь так, будто купался в грязи!

Ванна находилась в углу комнаты. Батильда налила в неё горячей воды и выдала мне мыло и мочалку, чтобы я хорошенько отмылся. Затем они вышли из комнаты, последовав за Хэйдел.

После купания я завернулся в разноцветное стеганое покрывало, пока моя одежда сушилась возле огня.

— Это я сама шила, нравится? — входя в комнату, сказала Ида.

— Как тебе удается получить столько оттенков? — спросил я, проводя руками по замысловатым узорам.

— Всё на кончиках пальцев. Погоди, ещё увидишь то, над чем я сейчас работаю.

Пока сохла моя одежда, Ида кормила меня. Я ел очень и очень много. Я уже и забыл, что это такое быть чистым. Ещё я забыл, каково это кушать настоящую еду, вместо тепловатой жижи. И эта еда была даже лучше, чем мясные пироги Марты или бабушкино жаркое. Но это уж точно лучше жижи. Меня кормили свеклой, картошкой с травами и сыром, свежим хлебом и молоком. Я раньше никогда не пробовал торт, оказалось, что он похож на хлеб, только был сладким, рассыпчатым и сочным. Я съел три куска.

После ужина мне очень захотелось спать, особенно, когда надел свою теплую, выстиранную одежду, но у Иды были другие планы. Она отвела меня в другую комнату, где сидели Хэйдел и Батильда. Я остановился в дверях и разинул рот.

Хэйдел сидела за прялкой, а у её ног были мотки ниток таких цветов, которые не получишь с помощью красителей. Красные были ярче, чем клубника, желтый ярче солнечного света, голубой был, будто утреннее небо, а синий, как глубокие воды, зеленый, как листья в лесу, а остальные оттенки были такие, каких я никогда раньше не видел.

Батильда шила что-то вроде шали, создавая плавный замысловатый узор с помощью нитей, которые пряла Хэйдел. Она работала настолько быстро и ритмично, что невозможно было распознать, где были её пальцы, а где швейные иглы.

Но больше всего меня поразили гобелены. Каждый дюйм стены был покрыт яркими, полными жизни картинами: белый носорог на маковом поле, танцующие принцессы, рыцарь, защищающийся от огнедышащего дракона, пленница в башне. Посередине комнаты стоял большой ткацкий станок, заправленный нитками всевозможных оттенков. Ида села за станок и начала перебирать руками по ниткам, создавая живые картины — птицы, цветы и феи, они выглядели настолько натурально, что, казалось, могли дышать и шевелиться. Конечно, это было волшебство. Точно такое же как, когда я прял золото или когда моя мама это делала.

По мере того, как я наблюдал за всем этим, то ощущал покалывание в ногах, на кончиках пальцев, в груди и в голове. Это было местом, где всё началось, отсюда пошло и моё начало. Всё началось с моей матери, которая начинала тут.

— Как это работает? — спросил я.

— Заклинания, — с восторгом ответила Ида. — Волшебство.

— Ида! — предупреждающе одернула её Батильда.

— Большую часть работы проделываем мы, а не магия, — сказала Ида, — а заклинания — это всего лишь толчок в работе с тканями.

— Тебе не кажется, что ты увлеклась с заклинаниями? — сказала Хэйдел. Она начала прясть шерсть с легким оттенком лаванды, но за разговором цвет усилился и стал пурпурно фиолетовым.

— Такой цвет даже поднимет ткань в цене, — ответила Ида.

— Да, но как это на тебе отразится?

— Хэйдел, ты слишком много беспокоишься. Мной управляет не жадность и не гордость, только чувство прекрасного.

Хэйдел смотрела на гобелены, продолжая прясть, и по мере, того как она вошла в ритм, нити снова приобрели лавандовый оттенок.

— А вы можете менять только цвет нитей или состав тоже?

— Совсем немного, — ответила Хэйдел, — я никогда не поведу себя так глупо и алчно.

Она посмотрела на меня, и я снова почувствовал, что она видит меня насквозь, видит мою глупость и алчность, которые принесли мне столько проблем.

— Хэйдел очень осторожна, — сказала Ида.

— Нам всем следует быть очень осторожными, учитывая то, что случилось с его матерью, — сказала Хэйдел, кивая в мою сторону.

Батильда отложила шитьё:

— Хэйдел, такое могло случиться с кем угодно.

— С кем угодно, кто оказался бы таким же жадным.

— Любой может быть жадным, — ответила Ида.

— Очевидно так, — сказала Хэйдел.

— Прошу прощения, — заговорил я. — Но я никогда не знал, что моя мать…

— О, бедняжка! Какие же мы бесчувственные! — воскликнула Ида. Она оставила работу и поспешила успокоить меня.

— Да нет же, нет, просто… Ну, я о ней почти ничего не знаю. Я только знаю, что она была из ВонТам и что она могла прясть, но не так как все люди, но в чем проявлялось её глупость или жадность? — три мои тётушки прекратили работу и с осторожностью посмотрели друг на друга.

— Она что-то подобное делала? — спросил я, указывая на нити и гобелены.

— Нет, — ответила Батильда, — она обменивала всё, что создавала.

— Включая душу, — пробормотала Хэйдел.

— Хэйдел! — одернула её Ида. — Бедный племянник!

— Ну, бедный он благодаря ей. Думаешь, он не имеет права знать?

Все замолчали. Батильда и Ида уставились в пол, а Хэйдел смотрела на меня, её глаз подергивался.

— Я знаю, что она могла прясть, — заговорил я, ходя вокруг и около вопроса, который заботил меня больше всего. Я хотел узнать, что ж случилось с мамой. Я хотел узнать, можно ли было что-то сделать, чтобы решить мои проблемы, но я никак не мог решить, что именно я могу им о себе поведать. — Я знаю, что она могла прясть… ценности. Расскажите мне, что с ней случилось?

— Жадность, — ответила Хэйдел. — Жадность и магия засосали ее, и она сама спряла себе могилу.

— Хэйдел, пожалуйста, будь учтивей, — попросила Ида.

— Но это правда, ты была ещё слишком молода, чтобы это понять.

Ида было открыла рот, чтобы возразить, но Батильда остановила её.

— Она была прекрасной мастерицей, — мягко сказала Батильда. — Самой лучшей в ВонТам и не только.

— Не такой уж и отличной, учитывая обстоятельства, — возразила Хэйдел.

Батильда взглянула на Хэйдел и продолжила:

— Должна сказать, что она была недальновидна, чрезмерно самоуверенна, и, хотя она и была отличным мастером, отсюда и пошли все её неприятности. Видишь ли, Роберт, в нашей работе мы должны соблюдать баланс между работой, которую мы проделываем руками и магией, которой мы пользуемся для превращения нитей, — она протянула своё шитьё, будто показывая мне. — Мы не используем магию, больше, чем необходимо, мы мастера своего дела. Если мы начнем злоупотреблять ей, то потеряем контроль над работой и над тем, что в итоге получится. Мы потеряем контроль над собой.

Я вспомнил несчастного Кесслера, и у меня в животе вновь зародился тошнотворный страх.

— Анна знала об этом, но всегда выходила за рамки, всегда экспериментировала.

— Каким образом? — спросил я.

Батильда положила шитьё и смахнула прядь седых волос с лица.

— Твоя мать могла шерсть превратить в бархат, а траву в шелк. Прекрасные нити. Её работой все восхищались, но она опасалась, что потеряет баланс. И каким-то образом этот страх и повлиял на неё. Она всегда успешно торговала на рынках, и, несмотря на наши предупреждения, Анна поверила, будто её мастерство было могущественней любой магии.

— Вы имеете в виду, что она думала, что могла управлять магией?

Батильда закивала в знак согласия.

— Однажды Анна сказала одному богатому торговцу, что могла превратить любую ненужную вещь во что-нибудь прекрасное и ценное. И он поймал её на слове. У него была связка соломы в телеге, и он сказал, что поверить в её мастерство только, если она сможет превратить солому в золото. Он пообещал ей хорошую цену, если она сможет это сделать.

— Я предупреждала эту глупышку, — сказала Хэйдел, — но её одолели гордыня и алчность.

— Само собой это было опасно, — продолжала Батильда.

— Но она не могла знать насколько это опасно, — сказала Ида, — она не виновата. Торговец тоже был жадный!

— Когда она мне рассказала о сделке, я искренне надеялась, что у неё ничего не выйдет, — сказала Батильда. — Одно дело бархат, лен и шелка, но золото? Я не думала, что это возможно, во всяком случае, очень на это надеялась, но к моему ужасу, Анна преуспела и в том, о чем я подумать никогда не могла. Она спряла золото из соломы в идеальные сверкающие золотые мотки, даже чище королевского золота. Но даже её мастерство не справилось с тем количеством волшебства, которое для этого понадобилось.

Все три сестры опустили глаза в безмолвном горе.

— А тот торговец предложил ей честную сделку? — спросил я.

Хэйдел фыркнула будто лошадь:

— Ха, честную! Этот человек жестоко обманул её! Когда он вернулся и потребовал то, что она сделала из соломы, то поначалу обрадовался, более того Анна не могла потребовать достойной оплаты за свой труд. Вот, что происходит, когда жадность волшебства охватывает тебя. Ты теряешь контроль! Торговец отдал ей мешок зерна за кучу золота, уверяя её, что это и было честно, ведь без его соломы у неё ничего бы не вышло.

Я вздрогнул, вспомнив, как я первый раз менялся с мельником, как у меня язык не поворачивался что-то сказать, и я машинально принял всё, что он дал мне взамен. В тот момент я не понимал, что на меня нашло.

— Я помню тот день, — сказала Ида, — я была маленькая, но я помню, как она чуть в обморок не упала, держа в руках тот мешок с зерном. Её лицо! Она выглядела так, будто саму смерть увидела!

— Думаешь, она на этом остановилась? — сказала Хэйдел. — Нет, она будто стремилась стать самой алчной девчонкой в мире!

— Хэйдел, нельзя так говорить о нашей сестре. Она только хотела исправить ошибку, — сказала Ида.

— Да, но не вышло, не так ли?

Я почувствовал себя так, словно все мои проблемы были разложены перед моим носом, и что я надеялся получить решение:

— Что же произошло?

Глаза Батильды заблестели от слез. Она теребила в руках шитье, поднося его ближе к лицу, словно работа поможет ей справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Она не верила, что из-за волшебства потеряла контроль. Она твердила, что это всё потому, что торговец дал ей солому. В следующий раз она спряла ещё больше золота из собственной соломы, надеясь, что в этот раз сможет честно сторговаться, но не смогла. Она отнесла золото на рынок и продала его за гроши. Люди всегда начинают торг со смешной суммы, а у Анны не было сил отказаться или предложить свою цену. Ей приходилось принимать то, что ей предлагали, и они получали золото.

Мне было знакомо это чувство. Сначала я его не замечал, но в случае с Опаль, я вспомнил свою беспомощность, как я не мог предложить свою цену или же отказаться принять то, что казалось мне отвратительным.

— Затем вернулся торговец, — заворчала Хэйдел.

— Да, это самая худшая часть истории, — сказала Батильда.

— Он вернулся с целой телегой соломы для Анны, — сказала Ида, — я запомнила это, и я знала, чего он хотел. Я знала!

Торговец был очень похож на мельника.

— Анна отказалась, — сказала Батильда, — но торговец сказал, что как раз направляется в Королевство, и что, наверняка, Король Гербертус, который правил в то время, заинтересуется даром Анны. Эта была ужасная угроза. Анна была очень независимой и знала, что король захочет использовать её дар в своих целях. Итак, она ещё раз спряла торговцу золото, а в качестве оплаты он дал ей новое веретено, чтобы она могла ещё прясть для него.

— Румпель, — сказала Хэйдел, — она была заперта в румпеле.

Её голос был таким мягким, я почти не расслышал её.

— Что? Где она была заперта?

— Румпель, так мы называем нашу работу. Означает, что мы погружены или застряли в магии. Мы заворачиваем нашу работу в магию, а твоя мать себя в неё завернула, да так крепко, аж до смерти.

— Хэйдел, что за глупости! — сказала Ида. — Нельзя человека обернуть магией! И ещё я уверена, что Анна никогда больше не пряла после ухода. Скорее всего, она умерла при родах.

— Она умерла сразу после того как я родился, — сказал я.

— Вот видите!

— Ну, если тебе от этого легче, Ида, то продолжай так думать. Но я считаю, что как только потеряешь баланс между магией и мастерством, румпель тебя хватает и начинает крутить очень быстро, он держит тебя настолько крепко, что вырваться невозможно. Он душит тебя. Она так и не освободилась от него и неважно, от чего она умерла. Румпель никогда не отпускает. Хэйдел смотрела на меня искоса до тех пор, пока по всему моему телу не побежал холодок, пробирающий до костей.

— А что произошло дальше? — спросил я.

— Она знала, что торговец никогда не оставит её в покое, — ответила Батильда, — и в тот же день она убежала, никому не сказала куда и ничего с собой не взяла, кроме веретена, которое ей дал торговец.

— Я умоляла её не уходить, — сказала Ида, вытирая слезы с лица, — я бежала вниз по дороге, рыдая ей вслед. Я ждала её целыми днями на улице. О, как же мне хочется обмотать свои нити вокруг толстой жадной шеи торговца! — добавила она, покрутив нитки в руках.

— Последнее, что мы о ней слышали, это то, что она вышла замуж за человека издалека и вскоре умерла от болезни. Мы и не знали, что у неё есть сын…

Они продолжали что-то говорить, но их слова до меня не долетали. Румпель. Так вот значит как назвала меня мама? Потому что попалась в ловушку магии и знала, что я тоже в неё попадусь? Да, это имело смысл, но легче мне от этого не стало. Я не почувствовал себя бОльшим человеком, чем был, я не стал выше или умнее, на что я всегда надеялся, наоборот, я почувствовал себя очень маленьким и таким одиноким, как никогда.

— Роберт, пойдем, ты наверно очень устал, — Ида подняла меня и отвела обратно на кухню. — Ну вот, мило и уютно.

В углу возле камина из соломы покрытой двумя одеялами была сооружена кровать для меня.

Ида нахмурилась и прикусила губу:

— Мы с сестрами спим на одной кровати, а другой у нас нет, к сожалению. Я подумала, что здесь тебе будет удобно.

— О, — сказал я, выдавливая улыбку. Мне не хотелось показаться неблагодарным. — Тут прекрасно, солома… она такая… теплая.

Ида пристально на меня посмотрела. Она была такой доброй и радостной, когда я только пришел, а теперь я мог видеть в её глазах беспокойство, такое же, как и у её сестер.

— Спокойной ночи, Роберт, — она вышла, оставляя меня наедине с догорающим камином.

Каждая часть моего тела была истощена, я плюхнулся на соломенную кровать и закрыл глаза. Я слишком устал, чтобы думать. Единственное, что крутилось у меня в голове снова и снова, пока я засыпал, было слово Румпель, Румпель, Румпель…

Сойти с ума

Я проснулся от приглушенных голосов в темноте. Где я находился? Кто это разговаривал? Мне грозила опасность? Моё сердце тяжело билось, и тут я вспомнил, что был у Шерстяных Ведьм, моих тётушек, сестер моей матери. Они же только что мне рассказали о том, как она умерла и о том, почему я был тем, кем был. Они назвали мне моё имя.

Румпель.

Шепот ведьм доносился с противоположного конца комнаты. Я их не видел, но изо всех сил старался услышать, о чем они говорили.

— Что-то он нам не договаривает, — шептала Хэйдел.

— А что, по-твоему, он должен нам сообщить? Анна умерла, когда он был младенцем, он не мог знать о её неприятностях!

— Анна-то умерла, но ведь это не означает, что её неприятности ушли вместе с ней. Если она была заперта в румпеле…

— Ой, да ладно вам! Не была она в ловушке!

— Ты не понимаешь, — сказала Хэйдел, — если она была в ловушке румпеля во время рождения малыша, то, возможно, магия не умерла с ней. Возможно, она передалась ребенку.

— Думаете, что мальчик тоже под властью румпеля? — спросила Батильда.

— Ой, не говори глупости! — зашипела Ида. — Скорее всего, он обладает тем же даром, что и она. Мы могли бы его обучить нашему мастерству, только на этот раз…

— Нет! — резко зашептала Хэйдел. — Это может нам всем навредить. К тому же, откуда мы знаем, от чего он бежит?

Наступила тишина, затем заговорила Ида:

— Думаете, что он пришел к нам за помощью?

Хэйдел заговорила серьезным голосом:

— У румпеля очень сильные чары, если мальчик родился с этим, то, наверняка, его магия теперь ещё сильнее.

— Эта мысль, должно быть, мучила Анну, как же она, наверно, страдала! — сказала Батильда.

— Она это заслужила, — ответила Хэйдел.

— Как тебе не стыдно, Хэйдел! — огрызнулась Ида. — Никто не заслуживает таких страданий, слышишь, никто!

— Может, лучше его расспросить обо всем? — предложила Батильда.

— Если бы он хотел, он бы давно нам всё рассказал, оставьте его в покое, — возразила Ида.

— Разве мы не имеем права знать? Если он от чего-то бежит, рано или поздно это что-то настигнет его. От румпеля не спрячешься.

— Но он такой маленький и такой ещё молодой, мы должны суметь ему помочь! — сказала Ида.

— Мы же не смогли помочь Анне, мы ничего не смогли сделать, — ответила Батильда.

— Откуда нам знать, как может отразиться на нас его появление, — сказала Хэйдел.

Все замолчали и больше ничего не говорили. Вскоре я услышал их ритмичное посапывание, но сам не мог заснуть, обдумывая их слова, особенно одно. Своё имя. Румпель. Теперь я был полностью в этом уверен. Меня звали Румпель, это была моя сущность. Поэтому я мог прясть золото. Поэтому тролли учуяли, что от меня пахло магией. Я был рожден в магии, магия окутывала меня. Какую цель преследовала моя мать, когда дала мне это имя? Было ли это предупреждением или криком отчаяния? А может быть просто невыносимая правда?

Батильда сказала, что от румпеля нельзя избавиться. Знала ли о румпеле Лесная Ведьма? Знали ли мои тётушки о штильцхенах? Если я найду один, сможет ли он мне помочь? И разрешат ли тётушки остаться у них? Я же могу быть опасным для них, они сами так сказали, но мне некуда было идти. Они были сестрами моей матери, единственная семья, которая оставалась у меня на всём белом свете.

Я поплотнее завернулся в одеяла, чтобы почувствовать тепло и уют, но я ощущал лишь одиночество и страх. Больше всего на свете я хотел оказаться на Горе, сидеть с бабулей у камина и слушать её истории о проблемах с магией у других людей.

Я снова услышал разговоры тётушек, когда проснулся утром. Они сидели за столом, каждая на своём стуле: Батильда на фиолетовом, Хэйдел на голубом, а Ида на желтом. Это означало, что зеленый стул принадлежал моей матери.

При виде меня тётушки замолчали. Хэйдел тщательно изучила сено, на котором я спал, как будто я во сне мог превратить его в золото.

Ида дала мне два куска хлеба на завтрак.

— Как ты спал? — спросила она меня, внимательно вглядываясь, словно хотела увидеть румпеля, который овладевал мной.

— Прекрасно, спасибо! — ответил я, присаживаясь с хлебом на зеленый стул. Больше за завтраком никто и слова не проронил.

Тётушки занялись своими делами. Они пекли хлеб, вычесывали шерсть, подметали. Когда я предложил помощь в работе по дому, Ида значительно смягчилась и очень обрадовалась, когда я сказал, что могу подоить козу. Она вручила мне ведро:

— Элоиза пасется на заднем дворе.

— Элоиза?

— Коза, разумеется! Её зовут Элоиза.

— Никогда раньше не встречал животных с именами.

Конечно, называть нашу козу Молочком, а осла Ничто было довольно странно, но давать животному человеческое имя было просто неслыханно.

— Неужели! — сказала Ида. — Как глупо! Как же можно ожидать от них уважения или отдачи, если не дать им хорошее имя? Вполне разумно.

Пока я доил Элоизу, то думал, что тётушка сумасшедшая. Я надоил молока до краев ведра. Молочко давала всего несколько глотков. Может и Ничто был бы не таким злобным, если бы у него было настоящее имя. Возможно, ему не нравилось, что его зовут Ничто, не меньше, чем мне отзываться на имя Румп.

В тот вечер я снова сидел с тётушками, пока они работали. Ида работала над тем же гобеленом, что и в предыдущий вечер, и по мере того, как у неё получались феи, я почти слышал их писк и смех. Батильда шила что-то новое тем вечером, что-то из зеленой ткани, но я не мог понять, что это было. Хэйдел сидела в тёмном углу и пряла, но шерсть, которая наматывалась на катушку, будто мерцала, озаряя темноту.

В пальцах покалывало, пока я смотрел, как они работают, будто им хотелось прясть. Я крепко сжимал кулаки, стараясь выгнать из себя это ощущение. Хэйдел подняла глаза, впиваясь в меня взглядом. Я повернулся к Иде.

— Расскажите поподробнее о своей работе? — попросил я Иду.

Ида расплылась в улыбке от удовольствия, как будто всю жизнь ждала момента, чтобы кому-то показать своё мастерство.

— Представь воду, которую вычерпывают из родника, так же и ты вычерпываешь магию из себя, медленно, стараясь не пролить. Ты сам оцениваешь, сколько тебе нужно, когда представляешь на что израсходуешь магию. Затем, ты проливаешь магию в нити из своих пальцев, не много, только немного побрызгать.

Её пальцы быстро двигались по станку, вставляя и выдергивая нити, цвета в которых кружились и переливались.

— Откуда ты берешь магию?

— Отовсюду! — рассмеялась она. — Магия повсюду! В воздухе, в почве, в огне и в воде, в звездах и облаках, а так же в солнце. Солнце пышет магией. Из всего, что тебя окружает можно добыть магию.

— Но как?

— Так же как ты вдыхаешь воздух в легкие.

— А что, если вдохнуть слишком много?

— Ну я… — Ида замешкалась, — тогда выдыхаешь её обратно. Можно почувствовать, когда она начинает овладевать тобой.

— Но как вытолкнуть её из себя?

Она смутилась. Было видно, что она пытается объяснить то, что она всегда знала, но как точно она это делала, он объяснить не могла. Это так же, как смотреть, или нюхать, или шевелить пальцами.

— Просто выталкиваешь её из себя.

— А что, если не вытолкнуть её из себя? Что, если позволить ей овладеть тобой?

— Тогда попадешь в беду, — резко ответила Хэйдел, — как твоя мать.

Больше я не задавал вопросов.

Следующие несколько вечеров я намеренно изучал работу тётушек. Особенно, мне хотелось увидеть, как Хэйдел вдыхает и выдыхает магию во время прядения. Но за ней было очень тяжело наблюдать, потому что она всегда смотрела на меня своим большим глазом так, что меня дрожь охватывала. Поэтому я в основном наблюдал работу Батильда и Иды. Я концентрировался на их пальцах, стараясь рассмотреть, как в них входит магия, но ничего не мог разглядеть. Хотя и не было ни вспышек, ни пламени, для меня это всё выглядело как волшебство.

Я пытался забыть о том, что прял золото, и на следующей неделе Ида и Батильда помогли мне в этом, подарив новую одежду, целых два комплекта! Кто ещё, помимо королей или знатных людей мог похвастаться этим? Ида сшила для меня коричнево синие штаны и две рубашки. А Батильда подарила мне два свитера: один цветной, а второй зеленый, яркий, но, в то же время, спокойный, как весенняя трава на Горе. Зеленый цвет был моим любимым.

— Хэйдел этот цвет специально для тебя сделала, — сказала Ида.

— Спасибо! — поблагодарил я.

— В цвет твоих глаз, — проворчала Хэйдел.

— У тебя глаза, как у мамы, — сказала Батильда.

— Надеюсь, мы тебя удивили дарами, — сказала Ида, подчеркивая рифму, от чего я заулыбался. Думаю, что стихоплетство — наша семейная черта.

Пока я складывал свитер, я размышлял о том, какой была моя мать. Как она улыбалась и смеялась. Интересно, она тоже любила рифмовать? Тётушки редко о ней говорили, а если и упоминали о ней, то всегда с грустью или, в случае с Хэйдел — со злостью. Я представлял себе, что моя мама была очень похожа на Иду, с такими же черными волосами и веселой улыбкой.

— А чем-нибудь, кроме моих глаз, я похож на мать? — спросил я её.

Ида помотала головой:

— Остальным ты должен походить на отца, держу пари, он был красавчик!

— Я его не знал, он умер ещё до моего рождения на приисках.

— Кто же заботился о тебе все эти годы?

— Бабуля, но теперь и она умерла.

Глаза Иды наполнились слезами:

— О, бедняжка! Больше с тобой не должно случиться ничего печального!

Она крепко прижала меня к себе, так, что у меня искры из глаз посыпались. Мне нравилась Ида, но мне не очень нравились все эти слезы и обнимашки, которые так любят девчонки. Я скучал по Краснушке.

Спустя несколько недель, мои тётушки начали ко мне относиться с меньшей подозрительностью, и мы зажили обычной жизнью. Ида относилась ко мне лучше всех, она готовила мне очень много еды, а я всё ел и ел. Батильда была доброй, но очень тихой, а Хэйдел держалась от меня на расстоянии. Если я оказывался рядом с ней, её большой глаз открывался ещё шире, а второй прищуривался ещё сильнее. Казалось, она считает меня заразным. А я никак не мог забыть её слов: от румпеля не спрячешься.

Весна плавно перетекла в лето, и тётушки теперь работали не у камина, а у открытых окон, в надежде на прохладу. Открытые окна привлекали фей.

— Ох уж эти феи! — приговаривала Ида, выгоняя зеленоволосую фею с пушистыми крылышками из комнаты. — Мне кажется в этом году их больше!

— Да уж, — подтвердила Хэйдел, глядя на фей, которые сидели на моей рубашке.

— Что их так здесь привлекает? — невинно спросил я.

— Им нравятся яркие цвета, — ответила Батильда. — Цвета — это следующее, что их привлекает после золота, поэтому у нас их больше обычного, но такого нашествия у нас никогда не было!

Три феи кружились возле моей головы. Их было чуть слышно, но я уловил, как одна напевала про золото. Я очень надеялся, что тётушки не заметят.

Теперь выгонять фей из дома стало моей работой. Я поджидал их у окна с тряпкой, замахиваясь ей каждый раз, когда они подлетали. Обычно они смеялись, и это превратилось в своеобразную игру, но иногда мне удавалось ударить их, они кувыркались в воздухе и улетали прочь вверх ногами. Меня это веселило.

В прохладные дни, когда окна были закрыты, я помогал тётушкам. Батильда давала мне держать нитки, чтобы они не запутывались, пока она шила, а иногда я сортировал нити для Хэйдел в соответствии с их оттенками.

Больше всего мне нравилось помогать Иде. Она разрешала мне выбирать цвета или картинки для своих работ.

Мы с Идой сочиняли рифмы, пока работали. Она знала множество слов, и мы играли с ними. Вот мой любимый стишок:

В ВонТам живут три прелестные ведьмочки,

И шьют, и вяжут, и пряжу прядут,

Прекрасный наряд они мне подарили,

Теперь я с ними одет и обут.

Не позволяйте этим ведьмам

Солому превращать в богатство,

Иначе золотишко это

Доставить может неприятности!

Иногда мы с Идой так увлекались, что и не замечали, как говорили стихами:

— На голове твоей сидит фея!

— Должно быть, она смотрит на нити…

— Смахни её поскорее!

— Давай, и не говори: подождите!

Однажды утром, когда я надевал штаны, я заметил, что в длину они стали выше коленей.

— Мои штаны уменьшились! — закричал я тётушкам. Я пританцовывал, штаны были узкие, и в них было неудобно.

Тётушка Ида рассмеялась, прикрывая рот руками.

— Да ничего с твоими штанами не случилось, причина в тебе, — сказала Хэйдел.

— Я ничего не сделал.

— Роберт, посмотри на себя, ты вырос! — сказала Ида, смеясь и качая головой.

Я перестал прыгать и чуть не упал:

— Я что?

— Ты ещё удивляешься, с твоим-то аппетитом! — сказала Хэйдел. — Даже коровы столько не едят!

Я посмотрел на себя, а потом взглянул на Иду. Когда я только к ним пришел, я с трудом доходил ей до груди, а теперь мой нос равнялся с её плечом.

— Но я не могу вырасти, — всё ещё не веря, говорил я.

— Теперь можешь, — рассмеялась Ида. — Кушай кашу, пока не остыла!

Я был очень рад и в то же время смущен: я вырос! Может быть, это произошло, потому что я узнал своё имя? Должно быть, поэтому.

Я был так счастлив, что и думать забыл обо всем остальном: о прядении, о золоте, о румпеле и о том, что пообещала мне Опаль. То, что я вырос, заставило меня поверить, что и всё остальное переменилось. Возможно, я уже не был так околдован?

Тем утром я съел две миски овсянки, набив живот так, что тот чуть не лопался. Я практически ощущал, как расту! На половине третьей миски Ида начала рассказывать сплетни с рынка.

— Королева ждет ребенка, — восторженно сказала она.

Я подавился кашей, закашлялся и выплюнул её.

— Надеюсь, что он не будет таким же уродливым как отец, — проворчала Хэйдел.

— А кто сказал, что это будет мальчик? — спросила Ида. — Возможно, родится маленькая принцесса.

У меня свело живот, я отодвинул миску с кашей. Я уже не слышал разговоров тётушек, на меня нахлынуло странное чувство. Я ощущал, как маленькие ниточки внутри меня разрастались, сплетались вместе, крепко обвивая всё во мне. Это был румпель — моё проклятие.

Это ощущение не покидало меня весь день.

Моей единственной надеждой было то, что если я буду прятаться, то и не узнаю о рождении малыша, тогда не придется его забирать. Тётушки жили далеко от Королевства. Мелкие новости до них не доходили, однако большие всегда, а рождение наследника-это большая новость! Шанса на то, что я не узнаю о рождении ребенка, не было. Нужно было уходить, уходить далеко и жить одному.

Это должен был быть счастливый день. Я вырос.

Но я думал только о том, что сходил с ума.

Есть желание, но нет возможности

Я решил не отправляться сразу в дорогу. Пройдет почти год, прежде чем ребенок родится, можно и подождать. Летняя жара спала, листья начали желтеть, а мои тетки уехали торговать. Они обменивали свою пряжу, ткани и гобелены на зерно, картофель, морковь и лук. Ида вернулась с бушелем яблок и горшком меда, что было расточительством, по мнению Хэйдел, но даже она не могла скрыть своего восторга от яблочных пирогов и горячих булочек с медом.

Я облизывал губы при виде всей этой снеди, заготовленной к зиме, думая, что у меня достаточно времени, чтобы перезимовать тут.

Однажды утром, с первыми заморозками, Хейдел попросила меня помочь ей с работой. Она вообще редко говорила со мной, так что это уже показалось мне странным, но ее просьба была еще более странной.

— Самое время передвинуть гнезда фей.

— Гнезда фей? Передвинуть?

— Нужно выдворить фей до того, как они уснут на зиму, когда им будет уже лень возвращаться.

— Почему бы просто не передвинуть их, пока они спят?

— Ты когда-нибудь будил фею от зимней спячки? Несусветная глупость. Мы передвигаем их, когда они устали, но еще не спят.

Я наблюдал, как Хэйдел, прихрамывая, подобрала нечто на первый взгляд похожее на обычное гнилое полено. Когда она поднесла его ближе, я заглянул внутрь и увидел, по меньшей мере, сотню роящихся фей. Они зевали, обнимали друг друга или укутывались листьями, перьями и клочками шерсти. Казалось, они не замечают, что их уносят, или им все равно.

Если бы я знал об этом раньше, то мог бы убрать фей подальше от дома и прииска. Весна на Горе могла стать даже приятным временем года.

— Подержи-ка, — велела Хэйдел, — я соберу остальные, и мы вместе отнесем их на новое место.

Она осторожно передала мне гнездо и отошла за другими. Подобрав пучок травы, она протянула руку среди веток и вытащила спутанный клубок, похожий на птичье гнездо, но утепленный шерстью и в форме правильного шара. Еще одно гнездо из листьев и веток свисало с дерева, как корзина. Она завернула его в передник.

Я посмотрел на полено в своих руках. Одна фея сонно выпорхнула из отверстия, она щебетала и принюхивалась как белка в поисках пищи и приземлилась на мою руку. О, нет. Вылетела еще одна фея и еще, пока половина гнезда не очнулась от сонного оцепенения и не стала ползать по моим рукам и лицу, щебеча и повизгивая. Очередная фея сползла мне на нос, обвила руками ноздри и заглянула внутрь. Ее крылья защекотали мне нос, и я чихнул, остальные тут же взвились в воздух. Но вскоре они опять приземлились на меня и продолжали исследовать.

Хэйдел обошла дерево и замерла, глядя на меня.

— Думаю, было бы лучше дождаться, пока они совсем заснут, — сказал я.

— Не двигайся! — прошипела она.

— Не двигаюсь.

— Не шевелись.

— Не шевелюсь.

— Не болтай!

Я закрыл рот.

Одной рукой Хэйдел развязала передник и бережно поставила гнездо на землю. Затем она набрала полное ведро грязи и медленно подошла ко мне.

— Я собираюсь вылить все это на тебя, но ты не должен двигаться, пока я не скажу, понял? Не отвечай. Не двигайся, даже не моргай.

Но я же не мог не моргать. Глаза горели, а нос начал чесаться, снова захотелось чихнуть. Мои глаза наполнились слезами, а Хэйдел приближалась медленно, мучительно медленно. Слезы потекли по щекам, феи роились возле лица. Нос ужасно чесался, я хотел сдержаться, но не смог:

— Аап-чхи!

Хэйдел бросилась ко мне и перевернула ведро над моей головой. Грязь стекала по лицу, волосам и рукам.

Феи завизжали и бросились врассыпную. Хэйдел взяла гнездо, вытащила клочки шерсти и листья и пробила для них путь внутрь полого полена. Феи медленно успокаивались, собирали свои постельные принадлежности и возвращались обратно в гнездо.

Как только они устроились там, Хэйдел заковыляла ко мне, ее глаза сверлили меня.

— Такое уже случалось?

Конечно, это случалось раньше. Феи постоянно не давали мне прохода. Но Хэйдел уже подозревала, что со мной что-то не так, и я не собирался давать ей еще один повод так думать.

— Нет, ответил я, — феи обычно меня презирают.

— Разве? — казалось, она удивлена. — Здесь всегда было много фей: им нравятся красивые вещи, блестящие штучки, но с твоим приходом их вроде стало даже больше. Как будто они чуют то, что действительно любят, — золото.

— Золото? — переспросил я, как если бы слышал об этом впервые.

— Да, золото. Они чуют его издалека, даже глубоко под землей. Они чуют его, как волки чуют кровь, Роберт, — ее единственный глаз оказался на одном уровне с моими. Сердце в груди билось так сильно, что звон отдавался эхом в ушах.

— Меня зовут не Роберт, — тихо сказал я. — Моя мама так и не произнесла имя полностью перед смертью, так что целиком его никто никогда не слышал. Она только сказала «Румп…», — я нервно засмеялся, но Хэйдел молчала, только ее единственный глаз открылся еще шире. Она знала, каким должно быть имя. Слезы навернулись мне на глаза. Я не мог заплакать, только не сейчас, напротив Хэйдел, поэтому затаил дыхание, пока не успокоился.

— Так ты прял, не так ли? — спросила Хэйдел, ее голос немного смягчился.

Я кивнул.

— Спрял себе проблему?

— Ве… Бабушка моего друга сказала, что есть возможность решить проблему, сказала, что мне нужен штильцхен.

— Штильцхен, — задумчиво произнесла Хэйдел. — Да, я слышала об этом. Очень редкая, загадочная магия, никогда не встречала ее. Но да… возможно. Но даже если у тебя будет штильцхен, это будет сложно.

— А нет других вариантов?

Хэйдел положила свою узловатую руку мне на плечо и сжала:

— Только одно о прядении я знаю наверняка.

В ожидании все мое тело наполнилось надеждой.

— Если твоя шерсть спуталась, распутать ее сможешь только ты сам.

Сказав это, она снова завернула в передник гнездо с феями и заковыляла прочь. Не попросив помочь.

— Что-то не так, Роберт? Ты выглядишь бледным, — Ида потрогала мои щеки. — Ты ничего не ешь. Ты заболел?

— Просто устал.

— Слишком устал, чтобы есть?

Хэйдел взглянула на меня, но не произнесла ни слова. Она не рассказала Иде и Батильде о моем имени, но это почему-то заставляло чувствовать себя еще более безнадежно, как будто не было необходимости объяснять, потому что они все равно ничего не могли сделать.

Ида рано отправила меня в постель, но я никак не мог уснуть, ждал, пока заснут домашние. Услышав их ровное дыхание и храп, я прокрался в прядильню с пучком соломы. Прялка поблескивала в лунном свете. Я сел за нее, обычное дерево. Обыкновенная солома в моих руках. Солома и золото, ничем не примечательные, абсолютно не волшебные. Я силился ощутить магию в воздухе. Закрыв руками глаза, представил, как выталкиваю магию. Обратно в землю или к солнцу, или откуда она появилась.

В руках моих солома

Ей золотом не стать

Ведь золото есть золото

Соломе — не блистать!

Я нажал ногой на педаль и начал прясть. Солома есть солома. А золото…

Золото. Солома превратилась в золото. Я оборвал золотую нить и намотал ее на палец. Попробуем еще раз. Солома, солома, солома.

Золото. Я выругался и скатал нить в маленький шарик. Не позволю румпелю одержать верх надо мной.

У моих ног стояла корзина Хэйдел полная шерсти, я взял оттуда горсть. Может, солома и всегда превращается в золото, но могу же я прясть без магии.

Старую шерсть,

Тусклую шерсть

Сверкать не заставит никто

Золотом ярким,

Золотом светлым.

Каким бы не было твое мастерство.

Я крутил колесо с бешеной скоростью. Возможно, если я буду достаточно быстр, магия не успеет сработать. Сердце екнуло. Изменений не было! Но вдруг тусклый серый посветлел и замерцал и прямо на моих глазах превратился в толстую сверкающую нить, туго натянутую над колесом. Золото.

В горле будто камень застрял. Я быстро оборвал нить и отпрыгнул от прялки, будто мог заразить ее своим проклятием.

Затем я вернулся в кровать с золотыми нитями, намотанными на палец, он покраснел и начал неметь. Думал я о своей маме, как она держала меня при рождении и тихо шептала мое имя. Румпель…

Обманутый. Запутавшийся. Пойманный в ловушку. Почему? Зачем любящей матери награждать собственного ребенка такой долей? Мне бы хотелось, чтобы было еще что-то, другое объяснение, но чем больше я думал об этом, тем больше чувствовал себя обманутым и запутавшимся и понимал, что ничего больше не было. Лишь жестокое эхо моего имени. Румпель, Румпель, Румпель.

Предостережения Краснушки

Неделю спустя землю покрыл первый снег. Мои тетки ютились в прядильне, работая возле очага. Мне там быть не хотелось, и я пошел прогуляться до деревни. Гномы топтались с высунутыми языками, пытаясь поймать снежинки. Эта картинка мучительно напомнила мне о Краснушке. Я поймал гнома с косами и пухлым носом.

— Сообщение для Краснушки с Горы.

— Сообщение для Краснушки с Горы! — заверещал тот.

Я не получил ни одного сообщения от нее с тех пор, как пришел в лес к теткам, и немного беспокоился. Все ли у нее в порядке? Хотелось так много ей сказать, но сейчас, удерживая гнома в руках, я понял, что не могу вымолвить ни слова.

«Дорогая Краснушка.

Я живу у своих теток, трех ведьм. Мое настоящее имя Румпель, и это значит, что магия держит меня в ловушке навсегда, и никто мне не поможет. У Опаль скоро будет ребенок, и мне нужно будет его забрать».

Едва ли такое послание вызовет у нее желание ответить. А послать ей сообщение хотелось главным образом для того, чтобы получить ответ.

«Дорогая Краснушка.

Сейчас я в ВонТам. Здесь немного прохладно, и угадай что? У меня есть три тети! И угадай еще что? Я вырос, может, я теперь выше, чем ты помнишь. Здесь все зовут меня Роберт, лучше будет, если и ты будешь звать меня так.

Твой друг,

Роберт».

Гном унесся вниз по дороге, пока не стал крохотным пятнышком на снежном фоне.

С тех пор я каждый день приходил в деревню, хотя понимал, что пройдет минимум неделя, прежде чем гном вернется с ответом.

Сообщение пришло через шестнадцать дней. Гном так замерз, что пришлось тащить его в дом и отогревать у огня, прежде чем он смог сказать мне что-либо. Вначале я сиял, но сообщение Краснушки не было таким уж радостным.

«Дорогой Роберт.

Господин жадный-толстый-мельник-Освальд удерживает все больше пайков, потому что мы находим все меньше золота. Думаю, король раскусил Опаль. Не волнуйся, я никому не скажу сам-знаешь-о-чем. Понятно, что Опаль не может превратить солому в золото, но король не может убить ее… сам знаешь почему… поэтому король обрушил свой гнев на Гору, требуя больше золота. А золота нет. Поэтому все голодные и злые.

Краснушка.

P.S. Даже если ты выше меня, я все равно смогу тебя побить».

Итак, король наказывает жителей Горы через «господина» Освальда. Как он, должно быть, бушевал, когда обнаружил, что Опаль не может прясть золото из соломы! Может быть, она рассказала королю про меня, чтобы сберечь себя. Может, солдаты уже ищут меня повсюду. Нет. Не может быть. Прошло слишком много времени. Мельник и его дочь побоялись бы рассказать королю, что они обманули его. Они должны были придумать объяснение, почему она больше не может превращать солому в золото, например, ожидание ребенка забирает всю магическую силу. Да, это вероятнее. Но я не был уверен, додумается ли до этого Опаль.

Бедная Краснушка! Послание было таким несчастным. Мне хотелось подбодрить ее рифмой, но гном, который принес сообщение, сбежал так быстро, что я и глазом моргнуть не успел. Даже у гномов есть предел. Я нашел другого в деревне и послал Краснушке стихи:

«Наместника нашел король:

Он жаден, глуп и толст,

Вид крысы, воняет словно тролль

И тот еще прохвост.

Золото он утаит ото всех,

Крадется не хуже кота,

Но однажды, очистив тот грех,

Упадет на него Гора!

Шлеп!»

Подождав семь дней, я ежедневно отправлялся в деревню на поиски гнома от Краснушки. Шестнадцать дней. Семнадцать. Восемнадцать. Я говорил себе, что это из-за снега и льда. Может, гномы отказались доставлять послания на такое большое расстояние.

Двадцать дней.

Двадцать пять дней.

Тридцать четыре дня! Ответ шел тридцать четыре дня, и он был еще более грустным, чем предыдущий. Она ничего не сказала о моих стихах.

«Дорогой Роберт.

Мельник спрашивал меня о тебе. Спрашивал, не знаю ли я где ты, и не получаю ли вестей. Мне захотелось двинуть кулаком в его любопытный нос, но мне нельзя, поэтому я двинула потом Фредерику, за дело. Он Фредерик, а этого уже более чем достаточно.

Не посылай гнома обратно. Думаю, мельник попытается разнюхать что-нибудь своим огромным носом.

Твой друг,

Краснушка.

P.S. Бабушка передает как всегда: гляди под ноги».

Мельник интересовался мной. Я попытался проглотить внезапно появившийся комок в горле. Он не сможет найти меня здесь, или сможет? Я находился далеко в ВонТам, прятался в маленьком лесу с тремя ведьмами, моими тетками. Я был в безопасности. Разве нет?

А что, если мельник меня найдет? Не хотелось верить, что это возможно, но если это случится, может произойти ужасное. Он может создать проблемы моим родственницам или использовать их так же, как использовал меня. С моей стороны было эгоистично оставаться у них так надолго, я мог навлечь на них беду, а они этого не заслуживали.

Может, мне стоит уйти прямо сейчас.

Зов судьбы

Я не был в безопасности, так же как и те, кто обо мне заботился. Я пытался гнать от себя тревогу, особенно сидя за ужином с тетками в тепле или наблюдая волшебство их прядения, вязания и ткачества, но это было бесполезно. Чем больше я уговаривал себя не беспокоиться, тем больше переживал и понимал, что пора уходить.

Ушел я холодным утром, ни с кем не попрощавшись. Нельзя было рисковать, говоря им, куда направляюсь, кроме того, я не смог бы вынести выражения их лиц, особенно Иды. По ней я буду особенно скучать. И по нашим рифмам. Перед уходом я написал прощальные стихи:

Дом — где тепло,

Дом — где еда.

Моих трех тетушек заботу

Я не забуду никогда.

Прощайте, милые друзья!

По лесу я шел, пока было еще темно. Сумка давила на плечо, еда, которую я украл у тетушек, оттягивала руки, а в животе было тяжелое чувство вины.

Наст хрустел под ногами. Я решил идти в горы за ЗаПределами: это было самое удаленное от Королевства место, о котором я знал. Стану жить в горной пещере подальше от людей, пасти коз, питаться их молоком и всем, чем обеспечит меня земля. Я думал о возвращении к троллям, они наверняка могут защитить меня от собственной магии, но идея питаться тиной до конца жизни меня не вдохновляла. При этой мысли живот скрутило. И потом, они находятся слишком близко к Королевству, получали же они новости о свадьбе и детях. Риск был слишком велик.

Перед самым рассветом я вышел из леса на дорогу. Воздух был холодным, и я плотнее закутался в теплый плащ, который сшили для меня тетушки. Вскоре деревня останется позади.

Через некоторое время послышались приглушенные голоса. Было еще темно, и я мог разглядеть только темные силуэты дальше по дороге. Я свернул в лес. Это мог быть фермер, направляющийся в деревню с шерстью, или коробейник, торгующий разными безделушками, но мне не хотелось никому показываться на глаза. По мере их приближения, голоса слышались все отчетливей.

— Не думаю, что мы идем правильно, — этот мальчишеский голос показался раздражающе знакомым.

— Женщина сказала, что он пошел в эту сторону, — еще один знакомый голос.

— Но она не видела гнома! Мы должны были идти за гномом! Если бы ты его не потерял…

— Невозможно плестись за гномом, идиот! Ладно, неважно. Мы идем по его следам. Когда я найду эту Задницу, я поколочу его так, что он фей увидит!

— Ты дерешься, как девчонка, Фредерик.

— Заткнись! Если мы его не найдем, то отец пошлет нас обратно на Гору работать на прииске. Тебе оно надо?

— Нет.

Мороз, пробежавший по моей коже, не имел ничего общего с морозным воздухом. Сердце бешено заколотилось в груди. Фредерик и Бруно стояли в шаге от меня. Я двинулся в сторону, и сухая ветка хрустнула под сапогом.

— Тсс! Ты слышал?

— Может, кролик.

Я замер на месте. Фредерик двинулся в моем направлении, если он подойдет ближе, мне придется бежать. Я отступил назад, сдерживая себя.

Тут я бы хотел пожаловаться на расплывчатые формулировки Лесных ведьм. Видите ли, когда даешь кому-нибудь совет, важно быть конкретным. «Гляди под ноги» — это вовсе не конкретно. Мы делаем столько шагов каждый день, хорошо было бы знать, когда именно стоит быть осторожным! Гляди под ноги, когда рядом какашки, или западня. Гляди под ноги, когда ты в башне рядом с окном. Или возле гнезда фей!

Я наступил на гнездо фей.

Думаю, совет тетушки Хэйдел тоже был неполным. Разбудить фею от зимней спячки — несусветная глупость. Разбудить гнездо фей — смертный приговор.

Пронзительный вопль раздался у меня под ногами и разнесся, наверное, на милю вокруг. Феи вылетали и бросались на меня словно тысячи тоненьких стрел, розовых, голубых, красных, оранжевых огоньков, воинственно обнажив зубы. Я завопил, как горный лев, упал на землю и покатился в пыли, размазывая грязь по всему телу. Но эти маленькие создания кусали меня повсюду: нос, щеки, уши, все десять пальцев. Они пробрались в штанины и кусали меня как раз за то место, которым меня дразнили.

Наконец, феи скрылись среди деревьев, то ли удовлетворенные тем, что наказали меня достаточно, то ли устав от грязи. Все части тела начали мгновенно опухать, в том числе и та, на которой я сидел. Ноги напоминали толстые бревна, бесконтрольно качающиеся на воде, лицо вздулось, кожа натянулась. И хотя глаза уже опухли так, что почти закрывались, я все же разглядел стоящих передо мной Фредерика и Бруно в солдатской униформе, оба направляли мне в лицо большие охотничьи ножи.

— Приветик, Зад! — сказал Фредерик. — Хочешь прогуляться?

— Нет, спасибо, я немного занят, — хотел сказать я, вышло же немного другое, больше похожее на: — Нет, хпаиба, я неого санят, — опухшие губы не могли удержать слюну.

Фредерик рассмеялся.

— Не думаю, что можно выглядеть уродливей. Свяжи его.

Бруно опустился на колени и схватил меня за руки, чтобы связать запястья. Ему пришлось повозиться, они так опухли, что их почти невозможно стало соединить. Наконец, он связал мне локти, пожалуй, единственное место, куда не добрались феи.

— Мы так скучали по тебе, Зад, — Фредерик похлопал меня по опухшим щекам. Я поморщился.

Бруно рассмеялся.

— Как и наш отец, и наша сестра-королева.

Вдруг сейчас они скажут, что Опаль родила ребенка! Но этого не произошло, и я выдохнул. Пока она не родила, ну, или пока я не слышал об этом, был способ покончить со всем этим. Мельник, наверняка хочет, чтобы я прял для него, но я не обязан это делать. Да я ни за что не стану!

Мы вышли из леса и двинулись вниз по дороге, в том направлении, откуда я пришел, и возвращаться куда не хотел совершенно. Я понимал, что происходит нечто ужасное: Фредерик и Бруно похищают меня, угрожая ножом, мне должно быть страшно. Вместо этого я кипел от злости, вспоминая рой фей и расплывчатые советы бабушки Краснушки. Ко всему прочему мои пальцы напоминали сосиски, я едва мог видеть, изо рта текли слюни, а зад наполовину опух, так что ходить было затруднительно.

Пока я ковылял вниз по дороге, мое сердце наполнялось печалью. Казалось бы, что такого произошло, нужно смириться и позволить обстоятельствам продолжать запутываться в клубок вокруг меня. Что с того, что Фредерик и Бруно поймали меня? Что с того, что они тащат меня к мельнику, который мечтает заставить меня всю жизнь прясть для него золото? Но в глубине души мне было не все равно. Я не желал быть загнанным в ловушку. Я хотел расти, хотел вырваться на свободу.

На закате мы разбили лагерь и меня привязали к дереву недалеко от дороги. На самом деле, я был даже признателен, за то, что сидел на снегу, холод и лед приносили облегчение. Еще я был ужасно голоден, но пришлось наблюдать, как Фредерик и Бруно вытряхнули рюкзак и съели все мои запасы. Они бросили мне лишь кусок хлеба, который я, как собака, должен был подобрать с земли и съесть.

Фредерик приказал Бруно охранять меня. Когда он был рядом, Бруно беспрекословно его слушался, но сам по себе он был более жестоким. Возможно, эта жестокость была направлена на меня, потому что остальные заставляли его чувствовать себя маленьким, а ему так хотелось быть значимым. Внезапно мне стало, как никогда, жаль Бруно, и Фредерика, который должен был чувствовать себя таким маленьким рядом с мельником, а тот, в свою очередь, чувствовал себя также рядом с кем-то, например, с королем Барфом. Но мне было не слишком их жаль. Чувствуй Бруно себя даже менее значимым, чем я, не думаю, что в нем поубавилось бы жестокости. Ведь жестокость не судьба, а наш выбор.

Вначале мы просто сидели в тишине, но Бруно стало скучно, и он ткнул меня прямо в опухшее лицо.

— Они из тебя знатную отбивную сделали, гляди-ка! — он смеялся до тех пор, пока не упал в снег и не зашипел от холода.

С наступлением темноты стало очень холодно. Дрожа, я прислонился к дереву, пока Фредерик укутывался в толстое шерстяное одеяло. Бруно хотел было сделать то же самое, но Фредерик вырвал одеяло из его рук.

— Продолжай следить за Задом, — велел он.

— Он и так крепко привязан, — пробубнил в ответ Бруно.

— Я сказал, следи за ним!

Бруно развернулся и сердито глянул на меня, но как только Фредерик заснул, он укутался в свое одеяло и свернулся калачиком возле огня.

— Приятных снов, Зад! — громко прошептал он, и вскоре они уже храпели вдвоем.

А потом случилось чудо. Наверное, благодаря холодному воздуху мои отеки начали спадать, а вместе с этим путы ослабли, хотя и недостаточно для того, чтобы освободиться.

Я постепенно сдувался, словно шарик, и выворачивался, пока Фредерик и Бруно продолжали храпеть. Только когда небо начало светлеть, мои руки и запястья почти вернулись в прежнее состояние и выскользнули из веревок.

Да здравствуют феи! Я был бы готов к лишней сотне укусов, да и стать таким же толстым, как мельник. Красивейшие, чудесные создания! Удивительно, как некоторые события, казавшиеся ужасными, оборачиваются совсем другой стороной. Теперь я был в восторге от своих отекших рук, пальцев, а особенно от наполовину опухшего зада!

В кустах что-то хрустнуло, возможно, белка или кролик. Бруно перестал храпеть. Он причмокнул губами и натянул посильнее одеяло на себя.

Я двигался так быстро и бесшумно, как только мог. Со свободными руками я смог освободиться от остальных веревок. Но как только я перекинул через голову последнюю, снова раздался шорох, и из кустов показался нетерпеливо подпрыгивающий гном.

— Вести из Королевства! Король Барто-хью Арчибальди Реджинальди Флейта и королева Опаль рады сообщить о рождении своего первого сына, наследника престола Королевства, именуемого…

Я зажал гному рот, но было уже поздно — я уже услышал то, чего не хотел слышать, а Фредерик и Бруно проснулись, переводя сонные глаза с гнома на меня.

Я вскочил на ноги, опрокинул гнома и бросился бежать. Правда, бежал я в сторону противоположную той, куда хотел. Хоть я и освободился от веревок, которыми меня связали Фредерик и Бруно, но настоящие путы, которые находились внутри меня, затягивались сейчас узлом, они тянули меня словно упрямого осла в направлении Королевства.

Наступило время худших сделок в моей жизни.

Мельник и Торговец

Это очень странное ощущение, когда твой мозг думает об одном, а тело делает совершенно другое. Словно какое-то странное существо захватило меня и тащит в плен.

Вскоре Фредерик с Бруно догнали меня и весь остаток пути они вели меня на веревке, словно корову, но я не обращал на это внимания. Румпель гораздо крепче любой веревки, его нельзя ни разрезать, ни ослабить. Ноги несли меня через мост, вверх по холму к стенам замка. Они бы пронесли меня и через сами стены, огонь, копья прямиком к Опаль, настолько беспомощен я был по отношению к магии. Но с Фредериком и Бруно все было гораздо проще. Когда мы достигли замка, стража поприветствовала их и открыла ворота.

Мы прошли через сад, вошли в двери замка, нынче позолоченные, поднялись по большой золотой лестнице, потом пошли по длинному коридору и уперлись в золотую дверь с золотым ручками. Фредерик постучал и мы вошли.

Комната была меньше, чем я ожидал. В центре стояла колыбель, закрытая таким образом, чтобы ребенка нельзя было забрать.

Колыбель заныла и Опаль полезла внутрь, достала малыша и прижала его к груди. Она вздрогнула, ее глаза наполнились слезами, когда она увидела, что я наблюдаю:

— Пожалуйста…

Я открыл было рот, чтобы сказать, что ее ребенок мне не нужен. Я просто хотел убраться отсюда и никогда больше в своей жизни не давать обещаний. Но не смог. Язык просто прилип к небу. Я не мог вымолвить ни слова против заключенной сделки.

— Так, так, так, — произнес другой голос. — Наш юный друг вернулся, чтобы получить обещанное, — это был мельник Освальд и был он толще, чем обычно. Его тело было покрыто красным бархатом с отделкой из золотых нитей. Он выглядел, словно огромный помидор, созревший до такой степени, что вот-вот лопнет.

— А теперь, дочка, отдай этому молодому человеку то, что обещала, — сказал он маслянистым голосом.

Опаль крепко сжала челюсть и застыла, явно сопротивляясь команде отца. Но что-то мешало ей: волшебство. То же самое, что управляет мной. Она боролась так же, как и я, с этими невидимыми путами, которые тянули меня к малышу. Когда я прял ей золото, Опаль смеялась над самой идеей отдать мне своего первенца. Она не восприняла это обещание всерьез или, возможно, она не осознавала в тот момент, что значит быть матерью, что значит любить свое дитя. Она рассматривала это обещание в качестве отличной шутки. Я и представить не мог, что она даст такое глупое обещание. Мы оба оказались глупцами. Мне не нужен был ее ребенок, а она не хотела его мне отдавать. Какой смысл торговаться, если никому эта сделка не нужна? Но магия надвигалась на каждого из нас. У нас теперь не было выбора.

— Я знал, что ты пойдешь за ней, — сказал мельник, — после того, как король забрал ее. И не беспокоился, потому что знал, что ты будешь прясть золото, и Опаль даст тебе что-нибудь взамен. Что-нибудь, и золото будет ее, — он рассмеялся, его тело заколыхалось. — Ох, но ее нерожденное дитя! Ее нерожденное дитя! Ну, я полагаю, это ее научит не давать опрометчивых обещаний. А сейчас, дочка, отдай ему то, что обещала. Отдай ему ребенка.

Я невольно сделал шаг вперед, а Опаль задрожала, пытаясь отступить от меня, но не смогла. Мы стояли друг от друга всего в нескольких шагах. Опаль еще крепче прижала к себе ребенка.

— Не подходи ко мне или я закричу! Я закричу, они взломают дверь! Тебя бросят в подземелье, закуют в кандалы или повесят!

Мельник рассмеялся.

— Не неси чепухи, глупая девчонка. Что скажет король, когда узнает, что ты никогда не умела прясть золото, но променяла ребенка, чтобы отдать его этому… существу? Этому маленькому демону?

Демон? Меня по-разному называли, но демон? Это было несколько резковато.

— Ты и так уже попала к нему в немилость, — продолжил Освальд, — но отдай этого ребенка и мы сможем все исправить. Он будет снисходителен к твоей легкомысленности, если у него будет золото. Он предпочел бы иметь золото, а не ребенка.

Неужели, правда? Люди часто говорили, что король любит золото больше всего, но, конечно же, не больше своего сына, своего наследника.

— Нет! Нет, это не так. Он любит нашего сына! — запротестовала Опаль.

Я видел, что мельник понимает суть волшебства. Словно он мог видеть невидимые веревки, что опутывали меня. Он знал (может, знал всегда), что я должен забрать младенца, что я не могу это контролировать. Но что-то еще было в его глазах, злобное удовольствие, словно он наслаждался страданиями. А это было только начало. Он хотел, чтобы я забрал ребенка, дабы причинить еще большую боль.

Мельник сцепил руки на животе.

— Итак, давайте-ка продолжим. У нас есть гораздо более интересный предмет для разговора, нежели младенцы.

Невидимые пути стянули меня еще крепче, и на этот раз Опаль сделала шаг вперед. Если бы я вытянул руки, я смог бы коснуться малыша. Опаль всю трясло.

— Я отдам тебе все богатства Королевства. Все, что захочешь. Пожалуйста, не забирай моего ребенка.

Мельник усмехнулся:

— Он-то как раз тебе и подарил все эти богатства, — мне не хотелось этого признавать, но он был прав. — У тебя будет еще много детей, если все пройдет успешно, а ты не проторгуешься и с ними, — голос мельника стал жестким и холодным. — Отдай ему дитя, девочка.

— Пожалуйста! — Опаль не выдержала и заплакала, с каждым вдохом выдавая мучительные рыдания. Меня переполняла жалость к ней. Я боролся насколько мог со своим следующим шагом. Я подумал о своей собственной матери, прижавшей меня к себе и прошептавшей мне на ухо мое имя. Такой ли судьбы желала она мне? Хотела бы она, чтобы я погряз во всей этой магии? И все из-за моего имени. Имя должно быть твоей судьбой, оно должно было дать тебе силу, но я был абсолютно бессилен. Мое имя сказало мне, кто я, а я не знал, как могу это изменить.

Опаль стояла передо мной на коленях, протягивая ребенка. Это крошечное существо быстро заснуло. К счастью, он не был похож на своего отца.

— Как его зовут? — спросил я.

— Арчи, — прошептала она. — Арчибальд Бартоломей Освальд, — и она зарыдала еще пуще после того, как произнесла два последних имени. Я не мог ее в этом винить.

Я взял ребенка на руки, а Опаль рухнула на землю, орошая деревянный пол слезами. Я же держал на руках будущего короля. Он принялся извиваться и шуметь. Что же я должен был делать-то?

— Отлично, — сказал мельник. — Теперь, когда все сделки завершены, а обещания выполнены, думаю, нам надо двигаться дальше. Да, маленький демон, нам надо бы обсудить кое-какие дела.

Глаза мельника были переполнены ненасытной жадностью. Я с отвращением отвернулся и понял, почему комната казалась такой маленькой. Солома. Стены соломы, горы соломы. Она возвышалась с обеих сторон комнаты, покрывая стены до потолка. От двери до цента комнаты была лишь узкая дорожка, где стояла колыбель, и небольшое чистое место позади нее у окна. Справа от меня, у камина, соломы не было. Напротив очага стояла прялка. По спине пробежал холодок, и я содрогнулся.

— Нет, — сказал я. — Никогда больше!

— Ой, ну, будет, будет, — сказал Освальд. — Мне кажется, тебе нравится делать золото. Это дает тебе ощущение силы, полезности. У твоей матери были точно такие ощущения, — он злобно усмехнулся.

— Моя мама? Но вы… она…

— О, да, — сказал он. — Я знал о ее даре. Я познакомился с ней задолго до того, как она пришла на Гору. Мне кажется, я был первым, кто узнал о ее умении, равно как и стал последним. А как я обрадовался, когда узнал, что подобный дар можно передать по наследству.

Внутри меня все похолодело. Под ногами покачнулся пол.

— Вы и есть тот торговец, — сказал я. — Вы тот, кто заставил ее прясть всю ту солому, превращая ее в золото.

— Нет, нет, я никогда ее не заставлял. Я верю, что это чистый ее энтузиазм, и мы всегда заключали сделку. Я всегда был честным торговцем. Ты ведь знаешь, солома недорого стоит. Я был достаточно щедр, правда, — он потер свой необъятный живот.

— А потом она сбежала на эту гору. Думала, что там она сможет спрятаться от золота, но я ее догнал… это ведь хорошо. Осмотрительно даже. Мельник только что умер, не оставив сыновей. Я был достаточно богат, чтобы купить мельницу, и думается мне, что, в конце концов, твоя мать была этому рада. Осмелюсь сказать, ты жив, потому что я хорошо подкармливал ее, когда умер твой отец. Разве ты не благодарен? Ты вообще мог не родиться, если бы я не заключал с ней сделок, бедная душа. Жаль, что она умерла, — он глубоко, с преувеличением, вздохнул.

— Но я надеялся, что у ее сына будет хотя бы часть немного ее таланта. И я ждал. Я был терпелив, и ты меня не разочаровал. Фредерику с Бруно было поручено приглядывать за тобой, и как же я обрадовался, когда мои сыновья пришли ко мне и рассказали забавную историю о том, что у тебя в доме куча золота.

Было достаточно просто сделать так, чтобы ты пришел заключить сделку, а потом ты становился все более ненасытным. Хотел больше еды, чем кто-либо другой. И не делился. Как не стыдно. А потом вышла эта оплошность с королем! Да, он чуть внимательнее, когда дело касается торговли золотом в его Королевстве. Я должен был знать… Эх, ну, все вышло гораздо лучше, чем я мог надеяться. Все то, что случилось с Опаль. А теперь она королева.

Опаль, всхлипывала, свернувшись на полу.

— Но еще не все кончено. Видишь ли, маленький демон, хоть Опаль и королева, а я Владыка Горы, король в последние месяцы недоволен тем, что она не выполняет то, что нужно. Конечно, мы придумали кучу отговорок из-за ее деликатного положения, но все это уже прошло. Поэтому настало время удовлетворить нашего короля да, и себя заодно, — он усмехнулся, поведя рукой по соломе.

Я ненавидел его. В животе скопилась ярость, горела огнем в груди, пульсировала в голове. Это он был демоном. Он был причиной печали моей мамы, ее заточения, ее смерти. Все мои беды начались с мельника.

— Я больше не стану прясть ни грамма золота, — сказал я.

— Неужели? — спросил, забавляясь, мельник.

Ребенок в моих руках заплакал, и Опаль завыла следом.

— Думаю, у меня есть все, что нужно. Спасибо, — я попятился. Он мог бы держать меня здесь вечно, но ему нечего мне предложить, чтобы заставить меня спрясть золото хотя бы из одной соломинки. Нечего!

— Но ты даже еще не слышал, что я хочу тебе предложить, — сказал он, зло усмехнувшись.

Холодок пробежал у меня по спине. Я просто был уверен, что это будет что-то ужасное.

— Мне ничего не нужно. Я не пряду больше, — я начал отступать с ребенком на руках. Лучше на этом и остановиться. Забрать дитя и уйти. Но Фредерик с Бруно схватили меня за руки по бокам и крепко держали.

— О, мне кажется, ты передумаешь, — сказал мельник. — Это просто отличная сделка. За твое золото я отдам тебе… — он потянулся за стог соломы, и вся куча задрожала, словно оттуда пыталось вырваться какое-то животное.

— … целой и невредимой твою подружку.

Из соломы мельник вытащил девушку, связанную и с кляпом во рту. Один глаз у нее был черным и заплыл, но второй был широко открыт, в нем плескалась лютая и дикая ярость.

Краснушка.

Хватаясь за Соломинку

Краснушка боролась с веревками и оглушительно кричала с кляпом во рту, пока лицо её не стало пунцовым.

Мельник рассмеялся:

— А она злюка, должен сказать. Довольно невежлива. Бруно и Фредерик вместе её ловили. Они мне сказали, что она твой единственный друг на всём белом свете, ну и… я думаю, раз она и, правда, твой единственный друг, возможно, ты захочешь сохранить ей жизнь.

Фредерик и Бруно покатились со смеху, а Краснушка крутилась, стараясь высвободиться от веревок. Фредерик с Бруно перестали смеяться и отступили. Хотя Краснушка и была связана, но была, как сумасшедший зверь, который вот-вот может высвободиться.

— Мальчики, — сказал мельник, — посадите нашу маленькую подружку в углу, а затем идите и помойтесь, от вас несет как от свиней!

Фредерик и Бруно затолкали Краснушку в угол возле камина и ушли.

— Ну что, — сказал мельник, поворачиваясь ко мне, — будем торговаться?

Краснушка сдавленно захрипела и замотала головой. Что она думала, я должен был сделать? Я не мог допустить, чтобы она пострадала.

Ребенок всё это время извивался и хныкал у меня на руках, но тут он разразился рыданиями. Эти звуки были похожи на те, что издает рой фей.

— Он голоден! Отдайте мне его! — закричала Опаль, бросаясь ко мне, но мельник остановил её.

— Не раньше, чем он начнет прясть.

Прясть, прясть, прясть. Краснушка и золото, Опаль со своим ребенком. Я не мог думать среди этих причитаний. Подумаю, когда буду прясть.

— Возьми и покорми его! — крикнул я Опаль и сел за прялку. Руки мои тряслись, пока я собирал солому. Прялка завибрировала, когда я положил ногу на педаль, будто бы знала, что происходило что-то плохое. Это было то, о чем предупреждала меня Хэйдел. Что-то было не так. Запутано. Я засунул солому в прялку и принялся за работу.

— Вот и хорошо, — сказал Освальд. — Так, у короля кончается терпение, он ждет не дождется, когда королева вновь блеснет своим талантом, как видишь, он всё это время собирал солому, чтобы она начала прясть. У тебя есть три дня.

— Три дня? — спросил я. — Но я не успею за три дня!

— Через три дня король вернется с охоты, мы обещали ему дары, — сказал мельник. — Ты должен пообещать успеть за три дня. Провалишься, я аннулирую сделку.

Он злорадно улыбнулся Краснушке. Она пристально смотрела на него. Злоба закипала во мне сильнее, чем когда-либо. Я хотел ударить его, ударить его в его огромный красный живот, чтобы он взорвался! А затем злоба переросла в отчаяние. Я вернулся туда, откуда начал. И через три дня это не кончится. Никогда я не перестану прясть золото из соломы. Бабушка старалась оградить меня от всего этого: от мельника и его жадности, от моей собственной глупости, но, возможно, никто из нас ничего не мог с этим поделать.

Но я не мог проиграть! У меня было имя: Румпель. И меня поймали в ловушку.

Один моток золота.

Краснушка сидела на полу. Она была очень грязной, у неё были порезы и ушибы, а грязь на лице была размазана так, будто она плакала. Краснушка и слезы… Сильная, свирепая, бесстрашная Краснушка и слезы! Я даже не хотел думать об этом.

Два мотка золота.

Опаль сидела на куче соломы и кормила младенца. Она тоже плакала. Когда она его покормила, мельник заставил её положить Арчи в корзину рядом со мной и велел отойти, тем самым напоминая, что ребенок принадлежал мне. Тот ещё дедушка.

Три мотка, четыре.

Мельник собирал сотканное мной золото, обматывая его вокруг шеи и пояса, посмеиваясь всё это время. Когда он был обмотан сильней, чем Краснушка веревками, он плюхнулся на пол и начал клевать носом. Во мне загорелась надежда. Если он уснул, я мог бы развязать Краснушку и можно было убежать, но тут я вспомнил про Арчи. Даже, если я смогу себя освободить, мне придется забрать ребенка, и Опаль станет кричать, на этом все попытки и закончатся. Но я хотел хотя бы поговорить с Краснушкой.

— Опаль, — сказал я после того как мельник захрапел. — Вынь кляп изо рта Краснушки.

Опаль посмотрела на меня так, будто я её оскорбил. Я старался говорить покорно.

— Ваше Величество, пожалуйста! Выньте кляп!

— Нет, — резко ответила Опаль. — Я королева, и ты не можешь приказывать мне. Она противная. Она всегда дергала меня за волосы, когда я была маленькой. Она само Зло, вот, кто она такая.

Краснушка одарила Опаль таким взглядом, и правда, само Зло. Опаль испугалась и набросилась на меня:

— И ты ничуть не лучше! Ты, маленький демон, ворующий младенцев! — она снова зарыдала. Пусть это прекратится, я не мог думать. Мне нужны были мозги Краснушки, мои уже просто были всмятку.

— Опаль, Ваше Величество! Если вы позволите мне поговорить с Краснушкой, то я смогу вам подсказать способ сохранить вашего ребенка.

Это было пустое обещание, но на тот момент оно могло сработать. Опаль прекратила плакать и широко раскрыла глаза.

— Ребенка? Ты отдашь его мне… насовсем?

— Я смогу сказать тебе, если ты вынешь кляп.

Опаль послушалась, и как только она вынула кляп, Краснушка разразилась такими проклятиями, которые явно были не для ушей младенца. Младенцу это тоже не понравилось, он заплакал, а мельник зашевелился во сне. Опаль мгновенно схватила ребенка и начала его утешать, покачивая и напевая, что успокоило и мельника тоже. Должен признаться, было очень трогательно смотреть, как Опаль баюкает малыша. У меня сердце защемило от этого. Я не хотел забирать её ребенка.

— Румп, ты идиот! — резко зашептала Краснушка. — Зачем ты вернулся сюда?

— Я и не хотел, — ответил я, продолжая прясть. — Фредерик и Бруно нашли меня и похитили, но я почти убежал, но потом гном нашел меня и известил о рождении ребенка Опаль. Тут мне и пришлось вернуться. Ты знаешь, что магия может силой заставить тебя делать то, что ты не хочешь?

— Ты сам напросился, — сказала Краснушка. — Отчего ты думаешь, ведьмы ни во что не вмешиваются? Ты окован, Румп.

С самого рождения.

— Ну, а как же ты? Если я не спряду золото, ты умрешь.

— А что, как ты думаешь, они с тобой сделают? Сделают тебя королем фей? Хватит, Румп! Ты сам умрешь, если не прекратишь!

— Я не могу, Краснушка, не могу.

Шепотом я быстро рассказал ей всё, что узнал: о своих тётушках, о матери и о своём имени. Её глаза расширились и, когда я закончил, всё, что она могла сказать, было:

— О….

Какое то время всё, что я только что ей рассказал, повисло в воздухе.

— Такова моя судьба, Краснушка, выбора у меня нет.

— Это неправда, Румп, выбор есть.

Меня начинало это раздражать:

— Нет, выбора у меня нет, если только позволить мельнику причинить тебе боль, а, может, даже и убить. Или позволить убить себя. Такой выбор я, по-твоему, должен сделать?

— Нет, Румп, это то, что я…

Мельник всхрапнул и резко поднялся, ещё до конца не проснувшись.

— Что..? Что вы…?

Краснушка неистово зашептала:

— Твоё имя, Румп. Должно быть продолжение. Твоя мать не могла так назвать тебя!

— Думаешь, ты слишком умная! Нет никакого продолжения. Такова моя судьба!

Мельник пришел в себя. Он схватил Краснушку за волосы, а она рычала и сопротивлялась.

— Румп! Это не твоя судьба…

Мельник засунул кляп обратно ей в рот и швырнул в солому с такой силой, что её засыпало по грудь. Они яростно смотрели друг на друга. Затем он медленно направился ко мне.

Я сосредоточился на работе, сильно сгорбился, засовывая солому в веретено. Жух, жух, жух. Ещё один моток. У моих ног начала образовываться небольшая кучка. Огромная тень мельника легла на меня. Он наклонился ко мне так близко, что я чувствовал его дыхание. От него воняло гнилой едой и прокисшей выпивкой, хуже, чем от троллей.

— Ещё раз такое сделаешь, я засуну твою маленькую подружку в сено и подожгу, — он ударил меня по лицу так, что я отлетел от прялки. Солома разлетелась во все стороны, как крупный золотой дождь. — Вставай! Ты не прекратишь работать, пока последняя соломинка не станет золотой!

Он повернулся к Опаль, которая сжимала ребенка, защищая его от ярости своего отца:

— Быстро клади это обратно в корзину. Это не твоё!

Опаль подчинилась. И я тоже.

Я молча прял в течение нескольких часов. Полуденное солнце обжигало через окно, накаливая золотые мотки докрасна. У меня уже получался хороший стог из золота, но, мне казалось, я забыл отметить, сколько успевал сделать за день. Мне нужно было работать всю ночь, чтобы закончить за три дня, а первый день уже подходил к концу, и я был измотан.

Когда солнце уже было низко на небе, Фредерик и Бруно вывели меня на улицу, чтобы я мог справить нужду. Они стояли возле меня, держа руки на бедрах, где висели большие ножи, напоминая тем самым, что я был в ловушке. По крайней мере, прохладный воздух взбодрил меня, и я смог отчетливее мыслить. Я заставил себя не думать о себе или о своей судьбе. Я думал только о том, как вытащить Краснушку. Что бы со мной ни происходило, она не заслуживала того, чтобы быть в этом замешанной. Сначала освобожу её, а потом разберусь с остальным.

Когда я вернулся в башню, мельник снова привязал меня к веретену и не отходил от меня, пока я работал. Когда я заканчивал катушку, он быстро снимал моток и складывал его к уже имеющейся куче золота. Опаль старалась приблизиться к Арчи настолько близко, насколько могла осмелиться, оглядываясь то на меня, то на отца. Она обхватила колени руками и раскачивалась вперед и назад в ритм стука прялки. Она раскачивалась с такой силой, что доски в полу под ней заскрипели. К наступлению ночи, доски от ее раскачиваний ходили ходуном. Хрясь, хрясь! Скрип, щелк!

Краснушка очень сосредоточенно наблюдала за моей работой. Я беспомощно поёжился, а она закатила глаза и снова плюхнулась в солому. Я не осмеливался заговорить. Лицо всё ещё горело от удара мельника. Но вопросы вертелись у меня в голове, словно тысячи маленьких птиц клевали мне мозг. Краснушка сказала, что я не узнал своё полное имя. Но что я мог сделать? Даже если это и было правдой, я был так далек от ответа. Да, и к тому же имя Румпель имело смысл. Заколдован, заколдован, заколдован.

В конце концов, мельник уснул на куче соломы, в тот же момент ко мне подползла Опаль и с отчаянием спросила:

— Ты говорил, что знаешь способ, чтобы я могла оставить ребенка себе. Говори.

Я уставился на неё. Я почти забыл о нашем уговоре, но Опаль всё это время ждала, пока мельник не уснет, чтобы поговорить со мной. Её глаза покраснели и опухли, а лицо было мокрым от слез. Подбородок дрожал, и, прежде чем я успел что-то ответить, она снова заплакала.

— Прекрати, прекрати! Ой, я хочу сказать, Ваше Величество. Есть только один способ сохранить вашего ребенка. Прекратите плакать!

Она перестала плакать и облегченно вздохнула.

— Говори! — велела она, вытирая нос рукавом платья.

Я сильно задумался. Я взглянул на Краснушку, но в ответ она только покачала головой. Мы оба знали, что этого способа не было, но я же должен был что-то сказать Опаль. Что угодно. Я должен был дать ей невыполнимое задание.

— Ты должна назвать мне моё имя, — сказал я.

— Твоё имя? — спросила она.

— Да, моё настоящее имя. Целиком. Если сможешь угадать моё имя до того, как я закончу работу, сможешь забрать ребенка.

— Но твоё имя Роберт, — сказала она. — Ой, нет, Зад. Фредерик и Бруно всегда называли тебя Зад.

— Моё имя не Роберт и не Зад, — сказал я нетерпеливо. — Ты должна отгадать моё настоящее имя.

— А если отгадаю, ты отдашь мне Арчи?

Я кивнул. Я знал, что это было безобидной сделкой. Она никогда не сможет отгадать моё имя. У меня ведь его и не было, было только проклятие.

— Обещаю.

Опаль вздохнула, всхлипывая:

— Я могу попросить советников короля, чтобы они поискали в Книгах Имен.

Пусть делает всё, что угодно, лишь бы не рыдала. Она вышла за книгой, лицо её посветлело. Но моя ноша всё ещё была слишком тяжела, а ноги и руки ломило. Теперь я будто плавал в море из золота, мерзком океане из золота.

Позже в комнату притопала Опаль со списком имен, написанных на длинном свитке:

— Тебя зовут Гаспар? Или Мельхиор? Бальтазар? Это очень редкие имена. Твое одно из них?

Я смотрел на неё безо всякой надежды:

— Румп, моё имя начинается с Рупм, — сказал я.

— Но ведь это не может быть твоим настоящим именем!

— Это только часть моего имени.

Она смущенно разглядывала рукописи:

— Твоё имя — Небучаднеззар?

Я прекратил работу и уставился на неё. Она не шутила? Моя жалость к ней испарилась, как она могла быть такой твердолобой?

— Нет, это не моё имя.

— Ах, — это всё, что она ответила, затем отвернулась, вздыхая, что потратила столько времени впустую.

Опаль пялилась в рукописи ещё какое-то время, затем растянулась на соломе и уснула, протягивая руки к ребенку.

Как только уснула Опаль, от своего собственного храпа проснулся мельник, протер глаза и оскалился, гляда на золото. Он взял большой мешок и начал набивать его золотом, приговаривая: — Вот так, хорошо, всем хватит!

Он наполнил мешок до краев, а затем, шатаясь, вышел из комнаты с мешком, свисающим с плеча.

Первый день закончился, и, хотя куча золота уже была выше моей головы, куча соломы по-прежнему была громадной.

Сквозь щели в полу пробралось несколько фей. Наверно их разбудили от зимней спячки магия и золото. Они немного потанцевали и пощебетали вокруг меня, а затем устроились в мотках золота и уснули. Вот скряги! Как же мне хотелось улечься с ними!

В Игру Поиграй, Имя Угадай

— Овцехвост, Вертехвост, Веретенохвост?

Я позволил Опаль выдавать любые глупые имена, какие приходили ей в голову. То, что моё имя вообще-то начиналось с Румп, до неё так и не дошло. В любом случае, это ни к чему бы ни привело, по крайней мере, поиск отвлекал её от рыданий.

— Куцехвост, Мохнахвост, Перцехвост?

Дверь открылась, и вошел мельник. Опаль скомкала список глупых имен и отпрыгнула от меня, но мельник не обратил на неё внимания. Он подошел к золоту и начал снова набивать им мешок.

— Думаю, мы превзойдем ожидания короля, даже если не отдадим ему всё золото, — он злобно рассмеялся, продолжая набивать мешок.

— Да, он не заметит пропажи.

Опаль взглянула на отца:

— С чего это ты решил, что можешь оставить себе хоть что-то? Я могу ему всё рассказать. Я же королева.

Мельник улыбнулся:

— Ты можешь ему рассказать, но с тем же успехом и я могу ему рассказать, что не ты его спряла. Как ты думаешь, королю это понравится?

Опаль замолчала и отвернулась. Мельник бросил на меня взгляд, и я поспешил опустить ногу на педаль прялки. Затем он ушел. Как только захлопнулась дверь, Опаль выдала ещё три имени.

— Твердохвост, Прядохвост, Шипохвост?

Она перебрала сотню имен, оканчивающихся на «хвост». Она продолжала говорить со слугами и посыльными через щель в двери, пока они передавали ей новые списки имен. Услышав некоторые имена, я радовался, что меня зовут Румп. Кто захочет назвать своего ребенка Горошек? Уж лучше быть Задом, чем Горошком.

Опаль была занята поиском имен, не смотря на присутствие мельника, и, когда Арчи нужно было кормить, она очень быстро завершила кормление, почти оторвав его от груди. Она была так увлечена поиском моего имени, что забыла, ради кого она это делает.

Между тем, мельник складывал золото в мешки и пересчитывал их. Фредерик и Бруно помогали, но стоило им замешкаться, мельник тут же шлепал их по рукам. Иногда они наблюдали за моей работой с неким изумлением, мне почти показалось, что они восхищаются мной, но в их глазах читалось только «золото».

Краснушка поначалу пыталась общаться со мной знаками, мотая головой и строя рожи, но после нескольких попыток сдалась и ушла в себя, иногда дремала понемногу, иногда просто смотрела на огонь.

Освальд дал нам с Краснушкой затхлый хлеб и заплесневелый сыр, но Краснушка ничего не съела, и я забеспокоился. Я запихивал еду в рот и глотал как можно быстрее. Даже если она была тухлой, меня это мало беспокоило, потому что мне нужны были силы, чтобы закончить работу.

Опаль продолжала отгадывать моё имя:

— Адельбрехт, Герберик, Зеттлмейгер…

— Нет, — сказал я, продолжая работать. Веретено крутилось — жух, жух, жух, а я слышал только Румпель, Румпель, Румпель. Заколдован, заколдован, заколдован.

— Фердинанд! Фердинандо! Игинхард!

— Нет, не то.

Опаль уже начала отчаиваться, а я ещё больше ощутил свою вину. Я дал ей ложную надежду. Может, я и себя тешил ложной надеждой на то, что могло быть что-то лучше, чем вся эта неразбериха.

Жух, Жух, Жух…

Румпель, Румпель, Румпель…

Заколдован, Заколдован, Заколдован…

К концу второго дня, Опаль снова раскачивалась на полу, а доски под ней скрипели: хрясь, хрясь — а я продолжал прясть: жух, жух, жух.

Несколько раз мне удавалось разглядеть людей через щели в полу, они ходили по комнате, которая располагалась внизу. Я слышал, как они разговаривали, и даже узнал голоса. Это была Марта, повариха, которая выходила меня, когда я упал с башни. Было забавно, что сейчас я находился в комнате прямо над ней. Я старался напрячь слух, чтобы расслышать, о чем они там болтают, но ничего не мог разобрать.

Теперь мешки с золотом возвышались над соломой, но всё равно её оставалось ещё очень и очень много. Конца и края не было. И я знал, что когда закончу, мельник всё равно найдет способ манипулировать мной.

Должен быть какой-то выход. Краснушка говорила, что он есть! И её бабушка так говорила. Было что-то, чего мне хватало, но я не мог понять что именно. Я не мог думать в таком маленьком помещении, набитом соломой и золотом. Мне нужен был воздух и отдых. Я закрыл глаза и опустил голову на веретено. Отдохну всего минутку.

Хрясь, хрясь, хрясь.

Я резко поднял голову от этих звуков. Опаль снова раскачивалась, поднимая доски. Я огляделся, находясь ещё в полудреме. Повсюду была солома и золото, а за окном уже было темно. Я заснул. Подошел к концу второй день. Который был час?

Я поднял руки, чтобы потянуться. Я не отходил от прялки весь день даже по зову природы. Теперь природа уже отчаянно призывала меня и мозг тоже. У меня было странное ощущение, будто я только что очнулся ото сна, только не мог вспомнить, что это был за сон. Я думал об именах и судьбе. О Ведьме Лесов и о штильцхене. О тётушках и о румпеле. О троллях и их кладовых с волшебными вещицами. О яблоне. О своей матери. У меня возникали мысли, ответы крутились в голове, но они не могли преобразоваться во что-то отчетливое, пока я был в этой комнате. Мне нужно было выйти на воздух.

— Мне нужно на улицу, зов природы! — объявил я.

— А подождать нельзя? — спросил Освальд.

— Я уже давно сдерживаюсь, боюсь больше не смогу, могу и на солому наделать, а уж из такой соломы вряд ли выйдет золото.

Глаза мельника вспыхнули от злости, но он вывел меня на улицу:

— Фредерик, Бруно! Проводите нашего маленького друга! Убедитесь, что он под хорошей защитой!

Братья поднялись, злорадно скалясь. Они почти ничего не делали последние два дня, только глазели, как я пряду или бегали по глупым поручениям мельника. Они маялись от скуки, а для них такое состояние было опасным.

— Да, — сказал Бруно, — с удовольствием!

— И ребенка прихватите, — сказал мельник, — не хочется, чтобы он почувствовал себя одиноко.

Он от души рассмеялся, а Опаль захныкала. Я заскрипел зубами: только этого мне не хватало. Бруно развязал мне руки и вручил мне корзину с ребенком.

Когда мы оказались снаружи, Фредерик с Бруно зависли рядом с деревом, у которого я встал облегчиться.

— Мне не нужна ваша помощь!

— Это для твоей же безопасности, — ответил Фредерик. — Нам не хочется, чтобы тебя сожрали тролли.

Тролли. Что-то щелкнуло у меня в мозгу. Я знал некоторых троллей. Тех троллей, которые могли учуять волшебство, которые берегли и стерегли отравленную яблоню, штильцхен.

— Нет, — сказал я. — Это будет просто ужасно.

У меня в уме созрел план. Он был немного безрассудным, возможно, опасным, но я должен был что-то предпринять.

— Знаете, — сказал я, тщательно взвешивая каждое слово, — помимо троллей, там есть еще куча разных вещей. Прямо за воротами, если пройти немного вглубь Восточного Леса, я вообще-то припрятал тайник с золотом.

— Золото? — Бруно облизал губы, словно я произнес «бараньи отбивные».

— Золото, — ответил я. — Я не смогу один принести все, что там есть. Но, если вы мне поможете, я поделюсь с вами.

У них заблестели глаза. Бруно кивнул, но Фредерик оттащил его назад:

— Откуда нам знать, что ты не обманываешь нас, чтобы просто сбежать?

Я показал на замок:

— Но ведь Краснушка все еще там. Я не смогу сбежать. И, кроме того, в тех лесах опасно. Там могут быть волки, ведьмы или тролли. Я просто подумал, что с вами у меня больше шансов, ведь вы теперь солдаты. Я мог бы сначала покончить дела с вашим отцом, но потом он прознает об этом и захочет забрать все золото себе.

Фредерик что-то прошептал на ухо Бруно, и жадно оскалился:

— Мы поможем тебе, — сказали они в один голос.

— Мне много не надо, — сказал я.

Фредерик подтолкнул меня вперед:

— Тебе достанется столько, сколько ты заслуживаешь, Зад.

Штильцхен

Фредерик и Бруно были солдатами и кем-то вроде высшего сословия, так что они смогли бы получить на конюшне экипаж с лошадьми.

— Нам надо поторапливаться, — заметил Фредерик. — Я пошлю сообщение отцу о том, что дела у тебя туго идут, — Бруно хмыкнул. Фредерик нашел гнома, продиктовал ему послание, а затем мы ушли.

Когда я путешествовал вместе с Ничто, мы добирались до леса, где живут тролли, полдня. Теперь же в экипаже это заняло около получаса. Бруно подстегивал лошадей, чтобы шли быстрее, и мы неслись по дороге.

Арчи проснулся от щелканья кнута и шума колес и начал плакать. Я пытался успокоить и укачать его, но от моих неуклюжих попыток он только заплакал громче.

— Где это место? — Бруно перекрикивал плач младенца. — Ты сказал, что оно прямо за воротами, — он всматривался в деревья, как будто из них в любой момент мог выпрыгнуть волк.

— Помедленнее. Чуть дальше, — мы подъехали к знакомому мне повороту дороги.

— Стойте, — сказал я. Арчи успокоился, как только экипаж остановился. Мы вышли, и я сошел с дороги.

— Сюда, — я указал на темноту между деревьями. Фредерик и Бруно остановились у края дороги.

— Туда? — одновременно спросили они. Голос Фредерика дрогнул.

— Я должен был надежно спрятать золото, чтобы его никто не нашел, — я зашагал между деревьями. Несколько мгновений спустя за моей спиной послышались их шаги. Медленно и тихо мы дошли до яблони. Ее ветви клонились к земле под тяжестью отравленных плодов. Я искренне надеялся, что Борк все еще пытается поймать питомца, несмотря на то, что у него теперь есть Ничто.

Осторожно я посадил ребенка на землю.

— Ждите здесь, — я подошел к дереву. Было довольно темно, и ловушка нашлась не сразу. Осторожно я поместил ногу в ее центр.

ЩЕЛК!

Трамс!

Треньк!

Веревка дернула меня вверх, и я кричал громче, чем было нужно, чтобы привлечь троллей. У парней челюсть отвисла. Через несколько мгновений кусты позади меня зашевелились, и показался первый тролль, как всегда, уродливый и смердящий.

— Тролли! — крикнул я. — Помогите! Тролли! Тролли! Кто-нибудь!

Фредерик и Бруно взвизгнули и побежали прочь, размахивая руками. Они даже не остановились, чтобы подобрать своего маленького племянника, удирая через лес к повозке. Удары хлыста и топот копыт были едва различимы сквозь их крики, затем шум стих.

— Это ты? — спросил один из троллей. — Ничему не научился в прошлый раз?

— Привет, Борк.

Арчи начал плакать.

— А ты не один, — заметил Борк. — Что ж, мы всегда можем приготовить гарнир.

— Ты же не хочешь этого, — возразил я. — Слишком горько. У вас найдется тина?

— Тина всегда найдется, — и он поставил меня на землю.

Первая часть плана сработала: я оказался вне замка, а Фредерик и Бруно испарились — но это была не самая сложная часть. Теперь мне предстояло найти штильцхен, пока не стало слишком поздно. Что-то подсказывало мне, что я оказался в нужном месте.

Меня встретил многоголосый рык и фырканье троллей. У Помойки на голове вместо оленьих рогов красовалась шкура волка.

— Где ты ее достал? — спросил я.

— Он ел яблоки, — ответил Помойка.

— Волки не едят яблоки, — поправил Борк. — Он умер от голода, кожа да кости был.

— Потому что отравленные яблоки сожрали все мясо, — Помойка натянул голову волка так, что зубы оказались прямо над его глазами. Потом он обнюхал меня.

— От тебя все еще несет магией.

Я хотел было сказать, что от него воняет как от тролля, но промолчал.

Бука обняла меня, когда увидела, и это было ободряюще, несмотря на запах.

— Что это? — она указала на Арчи в корзинке.

— Это… Арчи, — ответил я без объяснений.

— Он отвратительно чистый, да и ты тоже, — Бука забрала Арчи из моих рук, а Жадина и Пещера сбили меня с ног и размазали грязь по моей одежде. Когда я встал, ко мне подбежал толстый ослик.

— Ничто! — он заревел и толкнул меня головой обратно в грязь.

— Его зовут Хорас, — сказал Пещера. — И ему нравятся черви.

Я засмеялся. Ничто зовут Хорасом, и он любит червей. По крайней мере, выглядит он счастливым. Может, настоящее имя сделало его куда лучшим ослом.

Бука сунула мне в руки чашку с тиной.

— Тебе необходимо поправиться, — сказала она. — Ты вырос.

Она опустила пальцы в тину и предложила немного Арчи. Я был уверен, что тот расплачется, но нет, он зачмокал и все проглотил. Наследнику престола черви оказались по вкусу.

— Это сделает его сильным мальчиком, — произнесла Бука.

— Зачем ты вернулся? — спросил Борк. — И кто были те мальчишки?

— Они братья королевы.

— Они тоже могут прясть золото из соломы? — поинтересовался Борк. — Смышлеными они не выглядят.

— Они не могут. Да и королева тоже, — я глубоко вздохнул. — В отличие от меня.

Чавканье, кряхтение, фырканье стихло, все тролли уставились на меня. И я рассказал им свою историю. Всю. Про прялку, маму, свое имя и про то, как Арчи оказался у меня.

— Неудивительно, что от тебя несет магией за версту, — заметил Помойка. — Ты с ней родился!

— Почему ты не можешь его вернуть, если он тебе не нужен? — спросил он.

— Потому что она пообещала его в обмен на золото, мне придется его забрать: это часть магии.

— С чего ей обещать своего ребенка? — спросил Жадина.

— Не знаю. Люди совершают столько бессмысленных поступков…

Тролли хмыкнули в знак согласия и подняли свои чашки.

Вдруг заплакал Арчи, Бука подскочила и начала его баюкать.

— Слишком чистенький, бедняжка, — она зачерпнула пригоршню грязи и размазала ее по лицу ребенка, который теперь выглядел, как поросенок в луже. Я был уверен, что последует истерика, но вместо этого ребенок перестал плакать и задремал на руках укачивающей его Буки. От этого зрелища у меня защемило сердце. У ребенка должна быть мать, а у матери должен быть ее ребенок. Это, если судьба складывается, как положено. Я должен был найти способ вернуть Арчи обратно Опаль. Вот почему я оказался здесь.

— Я кое-что тебе покажу, — сказал Борк.

— Что?

— Нашел тут кое-что недавно. Пошли к дереву.

Мы взяли факел и пошли через лес к той самой поляне с яблоней, такой безмолвно прекрасной в темноте. Борк протянул руку, сорвал яблоко и поднес его к свету.

— Ты знаешь, что это дерево выросло из семян отравленного яблока, так что я никогда и не думал есть их, но несколько недель назад я видел странную вещь. Целое семейство енотов пришло сюда среди ночи, они ели яблоки. Я наблюдал за ними, проследил до их норы, но они не умерли, даже не заболели. Так что я решил, что для енотов эти яблоки не ядовиты. Но я продолжал наблюдать за деревом, и неделю спустя яблоки грызли несколько белок, они тоже не заболели. Знаешь, о чем я еще подумал? Может, эти яблоки вовсе не ядовиты на самом деле. Может, из отравы не всегда должна вырасти такая же отрава. Это дерево, на мой взгляд, росло так, как хотело, те семена оказались сильнее магии.

Без всякого предупреждения Борк откусил кусочек яблока.

Я выхватил яблоко и выбросил его.

— Что ты делаешь?

Он прожевал и проглотил, мы ждали. Сердце бешено колотилось, потому что я ожидал, что Борк в любой момент может упасть замертво. Он облизал губы и поморщился. Яд уже наверняка проник внутрь.

— Не так вкусно, как тина, — заключил он. — Я просто подумал, что это может тебе пригодиться. Тебе надо подумать об этом.

— О чем подумать?

— О том, что ты знаешь, но не знаешь, что знаешь. Ты не особо выдающийся по сравнению с троллем, но все же умнее, чем большинство людей.

— Спасибо, — ответил я. — Но не уверен, что понял тебя.

— Вы люди всегда говорите о магии и судьбе как наиболее могущественной вещи на земле. Как будто ей все подвластно.

— А разве это не так?

— Так, если тебя это устраивает. Людей да, а тебя, Румп? Ты родился среди магии. Я чую это, от тебя пахнет сильнее, чем от любого волшебного предмета, сильнее даже, чем от этой яблони.

— В этом-то и проблема, — ответил я. — Эта магия втянула меня в передрягу так же, как те вещи из вашего тайника. Я ничего не могу с этим поделать.

— Проблемы создаются людьми, Румп, не магией самой по себе. В тебе полно магии, с чего чувствовать себя беспомощным?

— Не знаю, — совершенно запутался я.

Было холодно и тихо, за исключением потрескивания факела. Я уставился на яблоню, поверить не могу, что Борк сделал это. Может, на троллей яд не действует, только на принцесс. Или Борк прав, и семена, действительно, оказались сильнее магии.

Но я не дерево. При рождении у меня было имя, и оно — моя судьба. Румпель поймал меня в ловушку, он властвует надо мной. Судьба властвует надо мной.

Внезапно в моей голове возник вопрос.

Что такое судьба?

Я знал, что судьба есть у всех, также как и имя, и они связаны друг с другом. Никто не волен выбирать себе имя, так же как и судьбу. Это неподвластно людям. Но что, если это не так? И когда бабушка Краснушки сказала, что мне нужно найти свою судьбу, не значит ли это, что я могу знать, где искать?

Может, судьба — это не просто события, которые случаются. Может, это — то, что мы делаем, наши поступки. Может, судьба растет, словно семечко. Я не был беспомощным. Несмотря на мое имя, все козни и передряги. Я мог прясть золото из соломы, совершать ужасные ошибки, закончившиеся девушками, почти доведенными до гибели и пообещавшими мне своего первенца. Это все было частью моей судьбы.

Меня зовут Румпель.

Мое имя значит, что я связан, но могу перерасти свои путы.

Я больше чем имя, которое всегда знал.

Глубоко внутри себя я почувствовал силу, которую никто не смог бы забрать. Глубинная магия, более могущественная, чем любая магия извне. Магия, с которой я родился, что выросла во мне, что скрывалась в моем теле.

Штильцхен.

Я Румпель. И я штильцхен.

Румпель.

Штильцхен.

Я представил свою умирающую мать: как она держит меня на руках и дает мне имя, имя, которое одержит верх над магией, поглотившей ее. Она шепчет его. Это имя должно было сделать меня таким, какой я есть. Никто кроме меня его не слышал. Мое имя — моя судьба. Мое имя — сила.

Румпель. Штильцхен.

Шепот матери доносился сквозь годы, через горы и долины.

Румпель. Штильцхен.

Румпельштильцхен.

Имя, мое имя отозвалось во всем теле, с головы до ног, эхом отозвавшись глубоко внутри и так громко, что я был готов взорваться.

Прямо там я сочинил рифму, полную мощных слов, способных разогнать темную ночь:

Свободен завтра буду,

Сегодня еще жив я.

Проклятиям и бедам места нет.

Ту мудрую истину я не забуду,

Что Румпельштильцхен зовут меня.

Я и был штильцхеном. И эта магия была сильнее румпеля. Сейчас я чувствовал это все внутри себя, словно простое звучание моего имени разрушало силы и готово было разорвать мои оковы.

Сорвав яблоко с дерева, я откусил немного, и сладкий сок заполнил мой рот.

— Я сильнее дерева! — выкрикивал я в ночной воздух, смеясь и танцуя.

Мелькнувшая тень привлекла мое внимание, и я оборвал смех. Из-за дерева на поляну выступил Фредерик, руки его дрожали, когда он поднял лук и стрелы.

— Не двигайся, — велел он и пнул брата. — Выходи, Бруно, — тот завопил и вывалился из-за другого дерева, крепко прижимая к себе копье. Он был белый как полотно, а дрожал так, будто его кто-то тряс за плечи.

— Не двигайся, — повторил Фредерик, направляя на меня стрелу. — Тебе придется вернуться с нами. Ты должен еще напрясть кучу золота, или твоя подружка пострадает. И ты пострадаешь, — Фредерик сделал шаг вперед. Бруно шагнул назад и всхлипнул, бормоча:

— Тролли, мерзкие тролли, проклятые тролли.

Я опустил яблоко. Я больше не боялся их. Фредерик и Бруно выглядели такими жалкими и маленькими, поджав хвосты с оружием в руках. Поразительно, что когда-то они были способны запугать меня. Но еще я понял, что не был до конца свободен. Я нашел свое имя и все еще чувствовал его внутри. Магия штильцхена пробивалась через руки, ноги, голову, делая меня большим и сильным. Но румпель только предстоит распутать. Краснушка все еще заперта в замке, нужно было встретиться с мельником, Арчи был до сих пор со мной. И никто не распутает этот клубок, кроме меня.

Заклинание третьего дня

Арчи крепко спал в корзине, покрытый грязью и крепко закутанный в одеяла. Его нужно вернуть матери, и я это сделаю, я был в этом уверен. Ничто больше не застилало глаза: ни мельник, ни золото, ни румпель. Теперь я знал, что могу все исправить, и начал разрабатывать последние пункты своего плана.

— Готов поспорить, ты считал себя умным, — сказал Фредерик. Он все еще направлял на меня стрелу, пока мы удалялись все дальше и дальше от троллей, а дрожал он все меньше и меньше. Приходилось идти пешком, потому что лошади, напуганные криками братьев, понесли повозку.

— Наверняка, ты думал, что сможешь перехитрить нас, — продолжил Фредерик. — У тебя что, друзья среди троллей? Отец всегда говорил, что ты не от мира сего, демон. Может, ты демон троллей.

Бруно хныкал и шагал подальше от меня. Выглядело так, будто он боялся, что я превращусь в тролля и съем его.

— Вообще-то тролли довольно милые, — ответил я. — Гораздо приветливее вас.

— Ха! — усмехнулся Фредерик. — Ты, мелкий демон!

Небо светлело, когда мы подходили к замку. По пути я изучал обочины дороги согласно своему плану. Обилие золота во дворце притягивало фей, тут повсюду должны были быть гнезда. Я внимательно рассматривал камни и дупла деревьев. Вот оно! Гнездо нашлось внутри полого дерева.

— Куда это ты? — спросил Фредерик, когда я бесстрашно свернул с дороги.

— Природа зовет, снова.

— Ну-ка вернись, не то пристрелю!

— Тогда, Фредерик, я не уверен, что смогу так же быстро прясть золото, если ты это сделаешь, — я улыбнулся ему, наслаждаясь выражением ярости на его лице. Бруно раскачивался взад-вперед, как будто мог обмочиться.

Дойдя до дерева, я осторожно переложил гнездо с феями в корзину к Арчи. Земля была мерзлой, так что я знал, что феи спят. Два гнезда нашлось в кустах, а в щели между корнями дерева еще одно, блестящее. Присмотревшись, я к своему удивлению и радости обнаружил, что в гнездо вплетены тонкие нити золота. Выходит, король Барф не был способен спрятать все свое золото.

— Ладно, выходи сейчас же, или я сам за тобой приду! — крикнул Фредерик.

Я быстренько прикрыл гнезда одеялком Арчи. Потом снял свою куртку и нагреб туда грязи. Все это время Арчи спал; матерям всего Королевства следовало бы узнать рецепт тины троллей.

И наконец, я засунул руку в сумку и вытащил ожерелье и кольцо Опаль. Я завернул их в одеяльце Арчи в надежде, что они вернутся к Опаль, своей истинной владелице.

— Зад! — прокричал Фредерик. — Если ты не выйдешь в течение десяти секунд, я приду и вытащу тебя за уши! — на этот раз угроза звучала достаточно серьезно. Я скатал куртку и засунул ее под руку.

— А ты ведь странный маленький демон, — сказал Фредерик, когда я вышел из-за веток. — В любом случае, ребенок-то тебе зачем?

Я просто улыбнулся, потому что знал, они на йоту не поверят в мою историю.

Когда мы дошли до замка, солнце уже полностью встало, его лучи прорывались сквозь башни и башенки. Я глубоко вдохнул утренний морозный воздух. Вот и все. Пришло время встретиться лицом к лицу со всеми моими клубками и путами.

Когда я проходил через ворота, то почувствовал, как зашевелилось одно из гнезд фей.

— Это был глупый поступок, — сказал мельник. — Твоя подружка уже решила, что ты бросил ее умирать, — Краснушка была на полу, все еще связанная и с кляпом во рту. На щеке у нее красовался свежий большущий след от удара. Это мельник снова ее ударил!

— Мой малыш! — прорыдала Опаль. — Отдай его мне!

Мельник отмахнулся от Опаль, когда та бросилась вперед:

— Он больше не твой малыш, глупая девчонка! Родишь себе другого! — Опаль, всхлипывая, рухнула на пол. Бруно встал на колени рядом с ней и погладил по спине.

— А теперь пряди золото, парень, — сказал мельник.

— Нет, — нетвердым голосом сказал я. Несмотря на всю храбрость, которая была у меня в присутствии Фредерика и Бруно, мельник все еще меня пугал.

— Что? — спросил мельник мягким голосом, в котором звучала угроза.

Краснушка посмотрела на меня, в ее больших глазах плескалось замешательство.

Из гнезд в корзине раздался гул. Никто, кроме меня, похоже, этого не заметил. Меня трясло. Лицо мельника стало почти пунцовым. Он сжимал и разжимал кулаки. Вся сила, которую я ощущал несколькими часами ранее, покинула меня. Слова мои казались незначительными и слабыми.

— Я не пряду, — прошептал я.

Освальд шагнул ко мне, его живот уперся в корзинку с Арчи и гнездами. Гул стал громче. Арчи начал извиваться, защебетал как птичка (или это феи щебетали). Не так у меня много времени…

— Мы заключили сделку, парень. Как ты думаешь, что случится с твоей маленькой подружкой, если ты не выполнишь свою часть сделки?

Сделки, сделки… сделка! Теперь я понял:

— А вы свою часть сделки не выполнили, — сказал я.

— Чего? — крикнул Освальд. — Твоя подружка все еще жива! А я могу…

— Но вы не это обещали. Вы обещали, что не причините ей вреда. Очевидно же, что вы нарушили свою часть сделки. Так что соглашение расторгнуто.

Лицо мельника стало глубокого красного цвета. Краснее, чем его накидка. Он постарался сцапать кучку золота рядом с собой, словно хотел задушить меня. Но потом он воскликнул с тревогой, когда не смог его поднять. Как и Опаль раньше, магия не позволяла мельнику забрать золото.

— Нет сделки — нет золота, — сказал я с улыбкой.

— Почему ты… — набросился на меня мельник.

— Я хочу кое-что сказать, — проговорила Опаль.

— Не сейчас, девочка, — мельник схватил меня за ухо и повернул его.

— Нет! Я королева! — Опаль стояла, а за спиной у нее маячили Фредерик и Бруно. — Больше ты мне не приказываешь! Я королева.

Мельник выпустил меня, толкнув так сильно, что я упал на пол, почти прихватив с собой корзинку Арчи. Одно из гнезд шлепнулось на пол, и фей сонно вышел из него. Он вспорхнул мне на руку.

— Ты, — сказала Опаль, наставив на меня дрожащий палец. — Ты сказал мне, если я угадаю твое имя за три дня, ты вернешь мне ребенка.

Я уставился на Опаль. Она что, хотел поиграть в угадайку?

— Я не…

— Нет! — прокричала она. — Ты обещал, а я собираюсь назвать твое имя. Ты отдашь мне обратно моего малыша.

Она встала передо мной. Все молчали, ожидая, что же она сделает.

— Тебя зовут Роберт? Нет. Дэн? Это не Бальтазар, и не Навухадоноссер, и не Вертихвост. Я знаю, что тебя зовут, — она повернулась ко мне с торжеством на лице, — тебя зовут Румпельштильцхен? — она откинула голову назад и, словно безумная, рассмеялась. Позади нее ухмылялись Фредерик с Бруно, будто между ними был какой-то приятный секрет. Должно быть, они услышали, как я произнес свое имя возле яблони.

Румпельштильцхен. Да. Именно так меня и зовут. Я почти забыл. На какое-то время я вновь стал Румпом, маленьким и беспомощным. Но я больше уже не был маленьким. Я не был глупым. Я не был слабым. Я был связан по рукам и ногам, но я был сильным и умным. Я сам был штильцхеном. Я поднялся с пола, и фей улетел.

— А теперь отдай мне моего ребенка! — прокричала Опаль. Она подбежала к корзинке и выхватила Арчи. Выкатилось еще одно гнездо.

Взглянув на ребенка с засохшей грязью на лице, она завопила:

— Что ты с ним сделал, ты, демон! — она бросилась на меня, угрожающе выставив ногти и оскалив зубы, словно дикий зверь.

Вот оно. Все произошло так быстро, но каким-то образом мой мозг ускорился, а окружающее замедлилось. Все то, что я теперь знал: свое имя, свою судьбу, свою силу — слилось в одно целое и сделало меня сильным, а ум ясным, и я понял, что мне нужно делать.

Гляди под ноги.

— Да, да, да! — закричал я. — Ты права! Меня зовут Румпельштильцхен! — тут я наступил ногой на гнездо фей, и воздух наполнился шипением, как будто закипел чайник. Я пнул еще одно гнездо и еще. Половицы у меня под ногами скрипели и ходили ходуном. Все словно застыли, глядя на меня. Шипение сменилось пронзительным визгом, и комната наполнилась феями.

Опаль вскрикнула и закрыла собой ребенка, пока мельник с сыновьями бессмысленно взмахивали руками и ногами. Я вытряхнул свое пальто и забросал грязью себя и Краснушку как раз перед тем, как феи обрушились на нас. Их рой уклонился от облака пыли над нами и вместо этого нацелился на мельника с его сыновей.

Я резко заставил Краснушку встать и снова начал топать по скрипучему полуразрушенному полу, ослабленному постоянным хождением Опаль. Это продолжалось, пока доски не затрещали, и я подбросил последнее гнездо с феями к прялке прямо перед тем, как пол не выдержал. Феи буквально взорвались над золотом, когда мы с Краснушкой провалились вниз.

Мы приземлились на гору картошки — теперь картофельного пюре — прямо на кухне замка.

Марта закричала, занося над нами длинный нож.

— Ох, это ты, Роберт! — воскликнула она, увидев мое лицо, и опустила нож.

Я поднялся и отряхнулся.

— Здравствуйте, Марта. Можно мне позаимствовать это? — я забрал из ее рук нож и перерезал веревки на запястьях и лодыжках Краснушки. Она выплюнула кляп и тяжело задышала.

Марта перевела взгляд с потолка на нас с Краснушкой. Над нами раздавались крики и вопли, феи должно быть с ума сходили от количества золота.

— Роберт, во имя Господа, что…

— Меня зовут не Роберт, — перебил я Марту, — а Румпельштильцхен.

— Румп… как? — переспросила она.

— Румпельштильцхен. Разве не чудесное имя? Когда-нибудь я расскажу тебе свою историю, она того стоит, но сейчас не самое подходящее время. Можно нам..? — я кивнул в сторону кухонной двери. У Марты просто челюсть отвисла. Она перевела взгляд с меня туда, откуда раздавались крики, вопли, топот ног и треск потолка. Я взял за руку Краснушку и двинулся к двери.

— Стойте! — окликнула нас Марта. — Возьмите пирогов!

Мы схватили еду, поблагодарили Марту и помчались изо всех сил.

Имя определяет твою судьбу

Ещё несколько следующих недель я просыпался, слыша звук своего имени. Этот звук был прекрасен, напоминал необычайно чудесную музыку. Мне захотелось, чтобы у всего, что окружало меня, было имя. Не только у людей, но и у животных, у деревень, у дорог и королевств, даже у гор должно было быть имя.

Когда пришла весна, мы с Краснушкой забрались высоко-высоко на Гору, так высоко, что смогли увидеть Деревню целиком и все дороги, Королевство и ещё дальше, где еле различались деревни ВонТам и ЗаПределами. Передо мной простирался весь путь, который я проделал. Я размечтался, что смогу увидеть троллей в Восточных лесах, которые хлебали тину, а может быть, кушали яблоки. Я представил, что вижу своих тётушек в ВонТам, которые пряли волшебное полотно, представил Иду, которая сочиняла стишки и пекла торт. Однажды я обязательно их снова навещу и буду прясть с ними, соединяя своё волшебство с их. И вместо того, чтобы вить из меня веревки, магия соединит нас вместе. Но сейчас я был дома, там, где всё начиналось. И у меня было одно незавершенное дело.

— Я собираюсь дать имя Горе, — сказал я.

— Зачем? — спросила Краснушка. — Горе же не нужна судьба, как нам.

— Нужна, — ответил я. — Всё в мире должно иметь судьбу. Всё должно соединяться и переплетаться с нашими судьбами.

— Чувствую я, что быть беде, — сказала Краснушка.

Я улыбнулся:

— Ну, может и быть. Но разве в судьбе может быть всё гладко?

Иименно в тот момент, стоя там, я выкрикнул имя своей Горы. Имя, которое воспарило в небо и ушло в облака. Я чувствовал, как магическая сила распространялась по всей Горе, впитывалась в землю, протекала прямо под моими ногами, наполняя всё судьбоносной силой.

Имя — это огромная сила.

Content

Лисл Шуртлиф
РУМП: НАСТОЯЩАЯ ИСТОРИЯ О РУМПЕЛЬШТИЛЬЦХЕНЕ

Твое Имя — Твоя Судьба

Прялки Вертятся, Феи Бесятся

Жадный Мельник и Его Дочь

Краснушка и Ее Бабушка

Пустышка в Мышку, Мышка в Целый Выводок

Золото! Золото! Золото!

Будет Золото — Будет Еда

Будет Золото — Будут Тайны

Золото Найдено, Сокровище Утеряно.

Несправедливые Сделки

Король Барф

Вранье Мельника

Лесная Ведьма

Румп спешит на помощь

Солома, Солома, Солома

Одной Сделки Много

Бесконечные Сказки Марты

В Поисках Штильцхена

Тролли, Ведьмы и Отравленные Яблоки

Тролли Воняют, но еще и Чуют

ВонТам

Шерстяные ведьмы

Сойти с ума

Есть желание, но нет возможности

Предостережения Краснушки

Зов судьбы

Мельник и Торговец

Хватаясь за Соломинку

В Игру Поиграй, Имя Угадай

Штильцхен

Заклинание третьего дня

Имя определяет твою судьбу