Елена Силкина

ХАН ФАЙР

1

— Я узнал, что тайрианская медицина творит чудеса: из дурнушки — красавицу, из кентавра — гуманоида! А из мужчины — женщину? То есть, я хотел сказать, наоборот, из женщины — мужчину…

В дверях резко остановился молодой человек: лицо пылает нервным румянцем, голос — как до предела натянутая струна, в глазах — готовность немедленно сделать с собой что угодно, услышав отказ.

— Да, делаем. И это, и многое другое. Входите, садитесь.

Хэгши показала на стул в метре от себя, одновременно выключая пульт. Теперь, если этот человек нечаянно и заденет какую-нибудь кнопку, ничего не произойдет, а он будет чувствовать себя на равных.

Он стремительно вошел, сел, с силой сцепив пальцы в замок между колен, и вызывающе заявил:

— Отговаривать меня бесполезно!

— Я не собираюсь вас отговаривать, — мягко сказала Хэгши.

В ответ — удивленный взгляд и мгновенно вспыхнувшая улыбка. Бросалось в глаза, что он не видит тайрианку, хоть и смотрит в упор, как не видит ничего вокруг себя, поглощенный одним стремлением.

Это так и было. Он только заметил, что здесь все светлое: пластик и металл не то предметов интерьера, не то приборов, волосы, кожа и одежда у молодой женщины, сидящей за пультом с экраном.

— Хэгши Керайдин — это вы?

— Да.

— Я — именно к вам, — и сконфуженно прибавил, — забыл сказать «илэ — оо».

— Ничего страшного. Я сегодня уже устала от приветствий, — улыбнулась Хэгши.

Он заметил, что стул имеет винтовую ножку, и стал слегка поворачиваться вправо — влево, отталкиваясь от пола ногой, поймал себя на этом, поморщился и перестал.

— Что предпочтете: отдохнуть, послушать объяснения по поводу предстоящей операции или прямо сейчас начать, провести некоторые измерения?

— Начать.

— Тогда разденьтесь и встаньте туда, внутрь, — Хэгши сделала жест в сторону большой блестящей призмы.

Он немедленно вскочил и почти бегом направился к аппарату.

Хэгши включила пульт, объясняя: — Замер параметров для коррекции фигуры, чтобы она соответствовала полу. Плечи будут шире, бедра — уже…

Он резко обернулся и пару секунд недоуменно глядел в ее сторону, потом у него вырвался нервный смешок.

— Да, конечно. Мне это в голову не приходило, у нас такого не делают, только меняют пол.

Он нагнул голову, оглядывая себя.

— Да, конечно. И еще — руки. Такие кисти и запястья — не для парня.

Он почти сорвал с себя одежду, побросав все на пол, потому что боялся положить куда-нибудь, чтобы не повредить приборы — замшевую куртку с бахромой, рубашку, кроссовки, носки, джинсы и плавки — и неловко, боком, ступил внутрь излучателя.

Стыдится наготы, но по осанке это не заметно.

— Жаль вас менять, вы красивы.

— Но это же не я, это не мое! Это ошибка природы, которую следует исправить как можно скорее! Все это я с удовольствием подарил бы тому, кому оно нужно, мне же нужно совсем другое!

— Я не отговариваю вас, я сделаю операцию. Вы будете мужчиной, словно родились им. Слышали что-нибудь о частичном клонировании?

— Читал, — с юмором сообщил он. — Я читал о-очень много фантастики.

— Это — основной этап, — улыбнулась Хэгши. — Клонирование отдельных органов, присаживание их оперативным путем и ускоренное приживление с помощью…

— Сдаюсь! — он шутливо-умоляюще вскинул руки вверх, нагнув голову. — Основное я понял, дальше не надо, все равно не вникну, слишком взвинчен…

Что-то в этом жесте, несмотря на весь его юмор, заставляет больно сжаться сердце. Словно ему уже приходилось просить пощады, и всерьез.

— Можете одеться.

Он быстро натянул на себя свою одежду и уселся на ступеньке платформы излучателя.

— Как вас зовут?

Неожиданно он ужасно растерялся, снова залился густым румянцем.

— Я… хочу взять новое имя… из литературных произведений, причем не своей страны, чтобы ни за что не узнали, кто, откуда…

— Вы обдумаете это, но сейчас мне нужно вас как-то называть…

Он не слышал, уставившись куда-то перед собой широко открытыми глазами, с полминуты молчал, потом заговорил вполголоса:

— Мне нравится имя из…

Он не смог произнести название — «Звездные войны», — зная, что оно имеет смысл, нелестный для землян… — из одного фантастического романа. Хан Соло. Хан — нравится. А Соло — нет.

Не хочу быть одиноким, хоть пока и являюсь. Возьму что-нибудь другое, но непременно связанное с космосом. Скайуокер? Слишком длинно. Стармен, Спейсмен? Неблагозвучно. Солар? Одной системы, а не всего космоса… Звезды, свет, пламя… Огонь. Файр. Нашел.

Хан Файр.

Итак, меня зовут Хан Файр, — объявил он шутливо-торжественно.

— Красивое имя. Но не слишком ли быстро вы выбрали? Возможно, потом передумаете.

— Нет. Я чувствую, что нашел точно, — в его голосе смешались ликование и обращенная к самому себе ирония. — Внезапное вдохновение: у меня так бывает.

Подумал и прибавил:

— Раз я вспыльчивый, значит, должен быть и темпераментным, так что имя точное, — и с досадой почувствовал, что краснеет. С такой способностью к естественному макияжу не следовало и пытаться выглядеть раскованно.

— Мы продолжим подготовительный этап после того, как я посчитаю. Подождите немного, Хан. Вот кресло, — мягко сказала Хэгши.

Да-а, это называется, пока не ткнули носом, не заметил.

Хан пошел и сел в это кресло. Вначале он сидел неподвижно, боясь помешать. Потом осторожно пошевелился. Заметил, что ладони влажны от пота, и с яростью потер их о джинсы. Потом сел удобнее, привалившись плечом к спинке кресла. Сообразив, что эта поза выдает неуверенность, сел по-другому, очень прямо, на самый край. Но тут ощутил такую усталость, что сдался и утонул в кресле, как оно к тому располагало.

Долго считать вовсе не требовалось, Хэгши дала ему эти несколько минут, чтобы он освоился и успокоился. Вот дыхание стало ровным. Даже слишком.

Она обернулась.

Хан спал в кресле, запрокинув голову.

Не разбудить — обидится, разбудить — невозможно.

Через два часа он проснулся, сконфуженный и злой на себя. Впрочем, стыдиться тут нечего, внезапно пришла мысль, словно откуда-то извне. Просто устал, все обычно и естественно. Хан вдруг успокоился, не осознав этой перемены в себе и, тем более, не догадавшись о ее причине.

Хэгши обернулась к нему.

— Голограмма готова, можно посмотреть, как вы будете выглядеть после операции. Слышали о голографии?

— Да, у нас уже изобрели, но я ни разу не видел.

— Сейчас увидите. Смотрите туда, к дальней стене.

У стены в столбе света возникла фигура обнаженной девушки. Действительно «голо», сострил мысленно Хан, краснея. Если бы не этот столб света и не неподвижность, девушка выглядела бы реальной, живой. Хану стало не по себе.

Рядом с первой голограммой появилась вторая — фигура юноши, как две капли воды похожего на девушку, одного роста. Световые цилиндры Хэгши сделала специально, чтобы не было слишком сильного впечатления.

— Слева — это вы сейчас, а справа — каким вы будете. Размеры коррекции фигуры в плоскости в земных мерах следующие: ширина плеч увеличивается на пять сантиметров, на столько же уменьшается ширина бедер, запястье — плюс два миллиметра, ширина пальцев — плюс полмиллиметра, их длина — плюс пол-сантиметра, ширина ладони — плюс миллиметр.

— Мне кажется, коррекция маловата, — осторожно сказал Хан, не в силах скрыть недовольство.

— Иначе нарушится гармония.

— Нельзя ли осуществить более радикальную коррекцию? — спросил он с таким видом, словно вниз головой в воду бросался.

— А именно?

— Прежде всего — рост. Сто шестьдесят пять сантиметров — для парня это смешно. Должно быть хотя бы около ста девяноста. Ну, и соответственно — фигура с мускулатурой. Вроде Арнольда Шварцнеггера. Такие вот у меня преувеличенные представления о мужественности…

Самоирония — явно постоянная его манера, средство самозащиты.

— …А длинные волосы оставлю. Это не признак пола. Длинные волосы, например, у индейцев. И в мужестве, и в мужественности им разве что расисты откажут! — с неожиданной яростью продолжил Хан. И тут же сильно смутился. — Так можно ли осуществить подобную коррекцию?

— Да. Но не советую. Нарушится координация движений, восстанавливать ее долго, сложно и не всегда удается полностью. Вы не можете не понимать, как это важно.

— Конечно, — обескураженно согласился Хан. — Мужчина — защитник. Он должен уметь драться. А какая драка при нарушенной координации? Кажется, я говорю глупости.

— Да нет, все правильно, — сказала Хэгши. — И будут недоступны некоторые профессии.

— Еще я хотел бы изменить лицо — чтобы никто не мог узнать.

— А вот это не советую категорически. Вы очень красивы. Изменить такое лицо до неузнаваемости можно только в худшую сторону.

Подобрать другую гармонию, подходящую к строению лицевых костей, трудно. Менять же их строение… Я не решусь скорректировать ваше лицо даже минимально, чтобы сделать черты чуть резче. Но оно одинаково красиво и для девушки, и для юноши.

— Для юноши даже больше подходит — подбородок квадратный, — вздохнул Хан, сдаваясь.

— Вот видите. Теперь — материал для клонирования. Идите сюда. Это просто и быстро, как анализ крови у вас на Земле. Программировать клоны буду завтра, поскольку я уже устала… Все. Теперь идемте, я покажу вам комнату.

Хэгши встала и направилась к двери.

— Что я как раз и имел в виду, — пробормотал Хан. — А если девушке, которая мне понравится, я буду по плечо?

Хэгши обернулась, чуть заметно улыбаясь.

— Это совершенно не имеет значения.

— Еще как имеет, — сердито возразил Хан. — Или она меня вообще не заметит, или будет смеяться, или над ней будут смеяться, что хуже всего.

— Не заметить невозможно. Если будет смеяться или придавать значение насмешкам, значит, не стоит внимания. Но здесь никто не будет смеяться.

Хан утомленно провел руками по лицу и ничего не ответил.

От ужина он отказался, но Хэгши убедила его выпить стакан какого-то «соуса» — вкусно, полезно и быстро.

2

Оставшись один в отведенной ему комнате, он — вместо того, чтобы повалиться на кровать, ведь почти падал от усталости — подошел к зеркалу и воззрился на свое отражение. Очень красив?!

Темные волосы откинуты назад и падают на спину, прикрывая лопатки.

Продолговатое бледное лицо, высокий лоб, густые черные брови, крупные глаза, светлые, но в сумрачной комнате кажутся темнее и ярче, а потому еще крупнее, тонкий нос с горбинкой, маленький рот, тяжеловатый подбородок. Очень красив? Сказать так о себе он мог с полным правом на Земле, но здесь, если кто и очень красив, то именно сами тайриане, все без исключения. Это первое, что бросается в глаза даже человеку, ничего не замечающему вокруг себя. Услышать такое от тайрианки!

Хан в недоумении пожал плечами, отошел от зеркала, разделся и улегся в постель.

Стемнело. Сон не шел. Хан смотрел в окно на Ириолис, столицу планеты. Ему были видны два-три ближайших здания, возвышающихся над вершинами могучих деревьев парка, и дуга верхнего яруса эстакады, огибающей дома. По ней и в воздухе проносились блестящие обтекаемые машины — гравимобили. В таком же он примчался сюда, к знаменитой Хэгши Керайдин, едва межзвездный корабль приземлился на Хинн-Тайре.

Другая планета, не Земля. Фантастика! А все такое же: солнце, небо, зелень.

Небо, правда, выше, чем на Земле. Или так кажется из-за колоссальных зданий Ириолиса?

И люди такие же. Нет, не такие. Во-первых, несравнимо красивее. Во-вторых, корректнее, тактичнее, доброжелательнее и… И — что? Уже ни одна извилина не ворочается, а все никак не заснуть. Пойти проветриться, что ли?

Хан поднялся и вышел (все двери раздвигались, едва он к ним приближался), оглянулся на здание (одноэтажное, выглядит небольшим, хотя внутри помещения очень просторные) и стал смотреть туда, где за лесом был космопорт.

Там, далеко, из-за сплошной темной массы деревьев вставали, упираясь в небо, столбы света, очерчивающие на высоких легких облаках огромный бледный круг, и корабли, сверкая разноцветными огнями, поднимались и уходили в этот круг, а другие спускались с неба, появляясь из облаков. Хан долго не мог оторваться от этого зрелища.

«Ладно, пора все-таки бай-бай, а то сейчас упаду там, где стою».

Он подошел к двери, но она не открылась. Вот тебе раз. Пароль, что ли, какой нужен? Выходит, теперь ночевать на улице? Влип в историю, нечего сказать, хохма для всей планеты. Только с ним и могло произойти такое.

Хан сел на скамейку, подтянул колени к подбородку и обнял их руками — так теплее. Он вышел в рубашке и плавках, а сейчас ночь — хоть и лето, но все равно холодно. Сидел, дрожал и кипел от досады на себя.

Неожиданно он краем глаза уловил движение, вздрогнул и резко повернул голову. В открывшемся дверном проеме стояла Хэгши.

— Захотел подышать свежим воздухом, а потом не смог открыть дверь, — объяснил Хан, не дожидаясь вопроса.

Он слез со скамейки и пошел к входу, двигаясь несколько скованно оттого, что замерз. Дрожь вдруг исчезла, словно ее выключили, стало тепло. Хан слегка удивился, но не понял, что произошло.

— Встаньте туда, — Хэгши тронула клавиши на пульте в стенной нише. — Запирающее устройство запомнит вас и будет открывать дверь в любое время, когда вы подойдете.

Хан стоял неподвижно, пока его ощупывали невидимые лучи.

— Все, — сказала Хэгши, и он вошел в корпус.

— Я чувствую, что не засну сам, — несмело выговорил Хан в коридоре. — Нельзя ли меня усыпить, так же, как делали в корабле? Заметили, что я легко поддаюсь.

Тайрианка насторожилась. Хан не смог бы объяснить, каким образом он это почувствовал: она не шевельнулась и не издала ни звука.

— Напрасно они это делали, — ровно сказала Хэгши. — Такое воздействие недопустимо, кроме самых необходимых случаев.

— Необходимый случай как раз и был, — виновато проговорил Хан. — К тому же я очень просил.

— Вы заснете и так, — мягко произнесла Хэгши. — Ведь беспокоиться больше не о чем, все хорошо. Вы здесь, скоро операция, а потом — нормальная, совершенно полноценная жизнь.

Она не утешала и тем более не внушала, просто перечислила факты.

— Да, — сказал Хан. Он не нашелся, что возразить.

— Илэ-оо.

— Илэ-оо.

Хэгши смотрела, как он вошел в свою комнату, и дверь за ним закрылась.

Похоже на то, что у него давняя привычка к пси-воздействию.

Хан бегом добрался до кровати и в раздражении нырнул под одеяло. Засну, как же! Что я, себя не знаю?

Он обиделся на Хэгши за ее отказ, а потом рассвирепел на себя за свое негодование. Она знает, что лучше всего, а ты дурак и скотина. Если смеешь на нее злиться.

Он заснул, как ни странно, быстро.

3

Открыв глаза около полудня следующего дня, он вспомнил все, что было вчера. Я — Хан Файр, и я — на другой планете, и скоро буду полностью сам собой.

Хан, улыбаясь, спрыгнул с кровати, быстро оделся, привел себя в порядок и выбежал из комнаты. Теперь — к Хэгши Керайдин в кабинет, спросить, что делать дальше.

— Прежде всего, поесть, — улыбнулась Хэгши. — Так же, как и мне.

Она показала, как набрать на пульте заказ, достать контейнер из люка и разобраться с его содержимым. Хан старательно изучал все это и очень много смеялся над своими оплошностями. На вопрос, почему выбрал только знакомые блюда, ответил:

— Все равно вкуса не разберу, так что пробовать новое — потом.

После завтрака Хэгши сказала:

— Клоны я уже запрограммировала, поэтому сейчас мы можем поехать на экскурсию по Ириолису.

Хан вдруг помрачнел.

— Экскурсию придется отложить. Во время поездки неизбежны встречи, знакомства. Пусть меня узнают в моем настоящем виде, я не хочу показываться кому-либо до операции.

— Фонарь мобиля можно не открывать и поляризовать.

— А-а.

4

Хан смотрел на гравимобиль, зависший в полуметре над плитами дорожки, сверкающий на солнце, приземистый и обтекаемый, стремительных очертаний, похожий на гоночный автомобиль, только без колес. А прозрачный полусферический колпак, прикрывающий салон с четырьмя сидениями и пультом управления — как у машин из фантастических фильмов.

Надо же, так торопился, что не разглядел толком, на чем и примчался сюда из космопорта.

Хан смотрел на гравимобиль, а Хэгши смотрела на Хана. Волосы, в помещении казавшиеся черными, на солнце стали темно-коричневыми, яркого, насыщенного цвета, точь-в-точь как замша его куртки, но живые, сияющие, теплые, притягивающие пальцы — коснуться, провести медленно и нежно, ощутить эти тепло и шелковистость.

Хэгши стремительно подошла к мобилю, рывком отодвинула сегмент фонаря, села за пульт, подождала, пока Хан заберется на сиденье рядом с ней, положила руку на панель с клавиатурой, и машина плавно пошла вверх, а потом зависла на небольшой высоте и стала поворачиваться вокруг своей оси — Хэгши давала Хану возможность осмотреть окрестности.

Он попросил открыть кабину, пока вокруг никого нет. Хэгши тронула клавиши, и прозрачная полусфера разделилась на сегменты, которые убрались в стенки мобиля. Хан осторожно перегнулся через борт, глядя вниз и по сторонам — склоненного лица не видно, ярко озаренные солнцем волосы развевает слабый ветер, и все окружающее поворачивается вокруг него, словно он стал центром мира.

Когда он выпрямился, Хэгши вернула полусферу обратно, направила мобиль к эстакаде и аккуратно встроила его в поток таких же машин, несущийся через город.

Хан прижался лбом к прозрачному пластику и смотрел молча и жадно, забыв про саму возможность задавать вопросы.

Город огромных, просторно стоящих зданий с фантастическим разнообразием архитектурных форм и расцветок, город многоярусных, расположенных на головокружительной высоте эстакад, город, полный солнечного света, ветра и зелени, город с сетью наземных дорог, полотно которых — из пестрой мозаики, цветного камня, металла, пластика, зеркального материала и даже прозрачного, а под ним — тоже улицы и площади, ярусы которых уходят на такую глубину, что даже смотреть страшно.

И город людей. Точнее, сапиенсов, поскольку многие из них происходят не от обезьян, а от других существ — рептилий, амфибий, птероидных, рукокрылых, сумчатых, кошачьих и прочих, не имеющих аналогов в земной фауне. На корабле Хан просматривал каталог цивилизаций, а здесь увидел воочию представителей некоторых из них.

Но через два часа волнение, вызванное новизной увиденного, улеглось, Хан почувствовал непреодолимую усталость, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и больше уже ни на что не смотрел.

Хэгши повернула мобиль назад.

— Как бы опять не заснуть в кресле. Плохо, совсем расклеился, — Хан вздохнул, пристраивая голову удобнее на спинке сиденья.

— Наоборот, хорошо. Это значит, что вы выходите из стрессового состояния.

Сейчас мы приедем обратно, и вы немедленно отправитесь отдыхать. Клоны будут расти три недели, за это время необходимое обследование можно провести не один раз.

Хан чувствовал себя таким разбитым, что позволил Хэгши помочь ему выбраться из мобиля и дойти до комнаты.

Он спал семьдесят семь часов подряд, отказываясь просыпаться даже хотя бы раз в сутки, чтобы выпить стакан «соуса» и навестить «удобства» за переборкой.

5

Днем на четвертые сутки Хэгши из кабинета услышала, как он проснулся.

Всплеск изумленной радости. Затем прыжок с ложа и маленький шторм по всей комнате — торопливое одевание, причесывание, и т. д. Шаги в коридоре, высвистываемая смешливая мелодия. И наконец встал в дверном проеме, рассеянно оглядывая кабинет и улыбаясь:

— Илэ-оо.

Голос утратил нервную резкость, стал низким и чистым. Пожалуй, не только такой подбородок больше подходит для юноши.

— Илэ, Хан, входите.

И он вошел, и торопливо заказал завтрак, и быстро проглотил его, чтобы скорее начать подготовительное обследование…

Он послушно переходил от аппарата к аппарату, точнее, перебирался из одного в другой, не задавая вопросов, не интересуясь всей этой техникой, только возле первого комплекса задержался, оглядел его и улыбнулся, потому что ничего в нем не понял.

— Хан, расскажите о себе.

— О себе? — Хан улыбнулся с оттенком неловкости. — Мне двадцать семь, родился в 1961 г. на Земле в… А-а, понял. Как я дошел до жизни такой, да?

С самого начала все и было. Всегда чувствовал себя более комфортно и в мужской одежде, и в мужском стиле поведения. В сюжетных играх брал себе мужские роли. Прекрасный принц, прекрасный тореадор, прекрасный корсар, прекрасный раджа или султан. Прекрасный индейский вождь. В последнем случае очень кстати были длинные волосы.

Девчонки даже забывали, кто я, и по роли с удовольствием бросались мне на грудь.

Когда подрос, начались эротические сны. В них — тоже всегда мужская роль.

И какие сны! Подробные, с острыми и мощными ощущениями, надолго остающиеся по пробуждении, очень красочные и реалистические. Поразил мать, рассказав один такой сон. Подробности его — ласки, то есть — оказались точными, подробности, которых я до этого сна не знал.

Почему-то всегда был уверен, что эту странность нужно скрывать от всех, даже от родителей. Позже убедился, что прав. Транссексуалов избегают, высмеивают, даже доводят до самоубийства. Кажется, надо бы наоборот — да будь ты кем угодно, меняй себе что хочешь, только живи!

Были и паузы в этом состоянии. Лет до восемнадцати. Летом жил у родственников, и двоюродная сестра, любительница всяких женских штучек — бижутерии, косметики, одежды с люрексом, и т. д., заразила этим и меня. Я с удовольствием носил клипсы, красил лаком ногти, ходил на танцы, даже влюбился в одного парня. В общем, чувствовал себя настоящей девчонкой.

Когда вернулся домой, сестрино влияние кончилось, и все прежнее вернулось. И больше не уходило, даже если уезжал. Собственно, это все.

Если не считать того, что от безвыходности положения я тоже почти дошел до тех самых мыслей. Операцию делают неизвестно где, туда не пробиться, от нее почти никакого толку, родителям рассказать невозможно — не поймут, а они еще и с замужеством пристают… И тут встретил одного из ваших, он предложил лететь. Вот я и здесь.

— Хан, что вы знаете о психотронике?

Неожиданный вопрос поразил его.

— Ну-у… Знаю, что есть телепатия. А теперь и сталкивался с нею. Есть биополе, им многое можно делать — двигать предметы, поджечь, усыпить… Даже убить. Очень мало знаю.

— Вполне достаточно, чтобы я могла объяснить. Хан, ваше состояние — не естественное. Его вам внушили телепатически. Что это — личная выгода, месть, или преследовалась какая-то другая цель, я не знаю. Но если бы не это воздействие, ничего подобного с вами бы не произошло. Так что операция, возможно, не понадобится.

Потрясенный Хан некоторое время молчал, глядя в сторону широко открытыми глазами.

— Внушили… То есть, была бы обыкновенная девчонка без всяких «транс»-идей?

— Да.

— Была бы… Любящая сласти и бижу, шмотки и индийские фильмы, а не фантастику и детективы, бегающая на каблучках, а не в кроссовках… Была бы… Это я могу себе представить. Не представляю другого — что я ею стану, смогу стать. Я ведь вырос с этим. Естественная причина или искусственная, но я — парень, а не девчонка, это однозначно. Я не смогу измениться, даже узнав такое.

— Значит, победа минус-эспера?

— Что ж, выходит, что так. Он, правда, рассчитывал на земной уровень медицины, при котором после перемены пола я стал бы инвалидом в интимном смысле. Просто я буду знать, чему этим обязан, но решения не изменю.

Хэгши окликнула мысленно:

«Динор!»

«Оу», — быстро последовал ответ.

«Зайди ко мне, ты очень нужен. Необходимо отговорить одного человека от операции, а у меня не получается. Насколько я помню, не было случая, чтобы тебе это не удалось».

«А в чем дело?»

«Девушка неистово стремится стать юношей. И никого не хочет видеть до операции.»

«Сейчас буду».

Этот диалог произошел молниеносно — скорость телепатического общения может быть намного выше, чем звукового.

6

Хан сидел в кресле, Хэгши — за пультом. В коридоре раздались быстрые уверенные шаги, и на пороге остановился рослый тайрианин с прямыми светлыми волосами, падающими на плечи.

— Илэ, Хэйги.

Хан вздрогнул, с досадой подумав, что его увидели и запомнят не таким.

— Хан, это Динор Эрдж-Гэрэйст. Динор, это Хан Файр.

Хан встал, слегка наклонил голову, не глядя на тайрианина, и снова сел. Он бы ушел, но этот самый Динор мало того, что загородил собой дверной проем, так еще и взялся обеими руками за косяки, и похоже на то, что в ближайшем будущем менять свою позицию не собирается. Хан не слушал разговор Хэгши и Динора, а просто с нетерпением ждал, когда можно будет уйти, и делал вид, что дремлет.

Наконец выход освободился, и Хан поспешил покинуть кабинет, чего, кажется, даже не заметили.

— В лучших традициях юных цивилизаций — заслонить дверь, чтобы нельзя было выйти, — усмехнулась Хэгши. — Почему ты даже не попытался поговорить с ним… с ней?

— Зато разобрался в нем самом.

— То есть, считал память.

— Неэтично, понимаю. Но это пришлось бы сделать все равно. Хочешь знать, нужна ли операция? Мое мнение — нет другого выхода, кроме как сделать ее. Личность сложилась. Это действительно «он», а не «она» в полном смысле слова, и остается только привести тело в соответствие с этой личностью. Ты опасаешься, что не сумела отговорить потому, что не очень стремилась к этому?

Хэгши не ответила.

7

Как только Динор ушел, Хан вернулся в кабинет и молчал, не осмеливаясь задать вопрос из опасения, что это будет выглядеть грубостью.

— Все зависит от вашего решения, — мягко произнесла Хэгши. — Необходимости нет, а риск есть, любая операция — риск. В Охэнде, где находится центр психотроники, помогут восстановить подлинную личность.

— Эта и есть подлинная, была всегда только эта, — глухо сказал Хан. — Меня можно убедить, никогда не отличался силой характера, тем более, что не разбираюсь во многих вещах. Но знаю точно, что мне нельзя менять решение.

— Значит, все по-прежнему. Операция будет, Хан.

Хан вздохнул с облегчением.

8

— Похоже, я здесь один? — как-то спросил он.

— Да. Больше одного пациента вести недопустимо. Исключение — экстремальные ситуации.

— Когда вырастут клоны — через две с половиной недели.

Хан ахнул в панике:

— Чем же мне занять это время? Я не выдержу столько! Никакое серьезное дело мне на ум не пойдет, а спорт… Во взвинченном состоянии я как-то резко теряю координацию, могу не рассчитать и повредить себе что-нибудь. Впрочем… — паника внезапно ушла из его голоса. — Знаю рецепт. Где сейчас может быть мой рюкзак, который я взял с собой с Земли?

Хэгши с улыбкой набрала на пульте код и немного погодя, открыв люк, достала из ниши контейнер, а из контейнера — бесформенный тючок с лямками, выглядящий довольно странно на фоне неземного интерьера. Хан поразился — тайрианка легко взяла одной рукой то, что он едва поднимал двумя.

— Тяжелый. Что там, если не тайна?

— Книги. Фантастика. По одной — две в день — как раз хватит. Мать ворчала, мол, лучше бы взял, что на себя надеть. Любимые вещи я и так взял — то, что на мне. А книги… Целый день перед шкафом сидел, выбирал, все бы взял, если бы можно было.

— Ваши родители остались на Земле?

— Нет, они здесь. Я не мог их бросить, да и они меня одного так далеко не отпустили бы, они-то не считают меня парнем, — Хан засмеялся с горькой иронией.

— Вероятно, они хотели бы видеть вас, убедиться, что все в порядке, — осторожно сказала Хэгши.

— Зато я не хочу! — вскрикнул Хан. — Особенно мать! Она опять на меня набросится с требованием, чтобы я не делал глупостей, как было перед самой посадкой на Тайре! Она ничего не хочет понимать, она пыталась удержать меня силой, как сумасшедшего! Я не вынесу этого!

Он осекся, потому что голос сорвался на рыдание, и весь согнулся, спрятав лицо и в ладони, и в колени. «Хорош, нечего сказать, мужчина называется», — съязвил он мысленно сам себе, чувствуя, что вот-вот ударится в истерику.

Словно теплый ветер ворвался в окно, коснулся судорожно дышащей груди, перехваченного спазмом горла, пролетел сквозь Хана, и стиснувшие его тело невидимые обручи исчезли.

— Силы любого человека имеют предел, в этом нет ничего постыдного, Хан.

Негромкий и спокойный голос тайрианки окончательно привел его в себя.

— Они… они не могут настоять на встрече?

— Против вашей воли — нет.

Хан глубоко вздохнул.

Значит, вот почему он был в таком состоянии, когда появился здесь, в кабинете — из-за безобразной сцены, устроенной близкими людьми.

— На подрастающие клоны посмотреть не хотите?

Хан немного подумал.

— Нет. Не привык к таким зрелищам. Это может повлиять на мое намерение, а я не хочу, чтобы на него что-нибудь влияло.

9

Хэгши обнаружила, что Хана очень трудно оторвать от книги даже для подготовки к операции, не говоря уж о еде и сне.

И когда она сказала:

— Хан, операция послезавтра, — это оказалось для него неожиданным.

Он уже не мог ни читать, ни есть, ни спать. Послезавтра! Все внутри стянулось в тугой нервный ком. Хан то ходил по комнате взад-вперед, то застывал у окна, глядя наружу и ничего не видя. А потом внезапно успокоился, лег и уснул.

Утром Хэгши увидела его в коридоре и заметила, что взгляд у него изменился, перестал быть обращенным внутрь себя.

Хан любовался пластиковым покрытием коридора. Обернулся к Хэгши, обежал ее взглядом с ног до головы, посмотрел в глаза и замер.

Он меня увидел. Что-то уж очень сильное впечатление, вроде потрясения. До сих пор, встречая красивых людей, он просто восхищался. Теперь едва ли будет чувствовать себя так же свободно, как до этого момента. Жаль.

Хан был увлечен «паркетом», поэтому и приближающуюся тайрианку начал оглядывать с ног. Мимоходом оценил великолепную фигуру в мягко облегающем комбинезоне, поразился красоте утонченных черт лица, посмотрел в глаза и утонул в их глубине, забыв обо всем. Смотрел бы так сколько угодно времени, если бы Хэгши не сказала:

— Илэ-оо.

— Илэ-оо, — ответил Хан, неохотно оторвав от нее взгляд. Надо же, голос звучит как обычно.

Забыв про завтрак, он вернулся в комнату и сел в полном смятении. Вначале даже мыслей не было, только в воображении — это потрясающее, фантастическое и тем не менее реальное лицо. Смотреть на него — еще, еще и еще. Просто смотреть.

Потом пришло восторженное удивление — неужели так бывает? Встретить свой личный, индивидуальный, давным-давно составленный и-де-ал! До мельчайшей черточки, до тончайшей линии. И внешность, и личность. Личность, которая видна во взгляде, глубоком и открытом, все понимающем, нежном и потаенно печальном. Таких глаз не увидишь на Земле.

Хан сидел и улыбался. Все, все — и голос, и манера речи, и жесты, и движения — безупречно прекрасно. Как же он жалел, что во время поездки по Ириолису смотрел на город, а не на нее, и помнит теперь только изящную руку на пульте и несколько негромких фраз. Только с ним и может произойти такое — быть рядом столько времени и не видеть буквально в упор!

Он вспоминал любую мелочь, малейшую интонацию, каждый оттенок жеста, наслаждался этими подробностями снова и снова. Но более всего представлял себе лицо в обрамлении пышных, мелко вьющихся бледно-золотистых волос. Прямые брови, удлиненные, даже можно сказать, очень длинные серебристо-серые глаза, тонкий нос, некрупный аккуратный рот, изящно очерченный подбородок и овал лица.

Потом пришли мечты, в которых за несколько минут он успел объясниться в любви, услышать ответное признание, жениться и счастливо прожить целую жизнь.

Но все это возможно только после операции, а сейчас ну и странно же ей, должно быть, видеть перед собой девчонку и считать ее парнем, называть мужским именем… Хан вздрогнул. Все вокруг враз померкло.

Размечтался, залетел, ау. Забыл, кто ты есть? У-у, сколько самомнения — выше крыши. Опомнись, ненормальный, пока не поздно. Кто ты такой, чтобы мечтать о ней?

Хан поискал для себя самое короткое определение, перебрав ругательства и жаргонные словечки, но наиболее точным оказалось нейтральное, холодное и ужасное: дикарь и бывшая «Ханна».

И таким «сокровищем» наградить ее?

Даже в своих комплексах занесся. Сидишь тут, пер-реживаешь, словно все только от тебя и зависит. А она просто-напросто — ноль внимания в личном смысле. Только и всего. Вот и сиди, и не смей мечтать о ней.

Но от картинки в воображении избавиться невозможно, сколько ни тряси головой. Особенно если избавляться как раз не хочется. Хотя бы смотреть. Кому от этого плохо? Просто смотреть, если ничего другого не остается, и то лишь в воображении, иначе выдашь себя.

10

Хэгши обследовала клоны и вызвала Югея, который должен был проверить аппаратуру в операционной.

— Надень свой «магический талисман», — шутливо предупредила она.

— Так, — мрачно сказал Югей с экрана. — А ты, я вижу, без него. Таким образом, не только без изоляжа, но даже без фильтра, вообще без защиты. А пациент опять из юной цивилизации, не владеющий ни своими эмоциями, ни своей энергетикой. Хэйги! Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Понимаю. Я должна слышать его состояние.

— Могу себе представить. Должно быть, его было более чем просто слышно задолго до того, как он у тебя появился. По крайней мере, объяснила бы ему, чтобы он хоть немного сдерживался.

— Сейчас нельзя, он и так на пределе.

— А ты? Раз за разом все то же!

— Молчи, Югей, я знаю, что делаю.

Хэгши прервала связь, нажав на клавишу. Судорожный вздох заставил ее вскинуть глаза. В дверях стоял Хан.

— Значит, я бью, — в ужасе сказал он. Бью ту, которая…

Он выдавал такие всплески, что было бы лучше, если бы ничего не знал, как раньше.

— Я хочу скорей научиться. Экранироваться или как там. Можно же хоть чуть-чуть объяснить мне это сейчас, в двух словах?

Хэгши подошла, нежно взяла его за плечо и легонько встряхнула.

— Успокойся, Хан, ты вовсе меня не бьешь. Если бы ты меня ненавидел или сильно страдал, тогда — да. Но ты в спокойном состоянии, поэтому совершенно никому не мешаешь.

Хан вздохнул с облегчением.

— А учатся этому не второпях и не самостоятельно, а под контролем, иначе можно очень сильно навредить себе. Индивидуальный психотронный мини-кибер-комплекс использовать тоже нельзя, поскольку я должна наблюдать за твоим состоянием. Кстати, почему ты предпочел впечатать в память язык, а не пользоваться этим аппаратом, как телепатическим усилителем?

— Привычка мысленно болтать самому с собой очень мешает телепатии, поэтому впечатать язык оказалось удобней. Тем более, что у меня есть способности к языкам. Обожаю хвастаться… А я что, действительно на пределе?

— Нет, но близко к тому. Так что будь осторожней, не переутомляйся и не нервничай. Тем более, что волноваться не о чем, все хорошо.

Хан едва сознавал смысл того, что слышал.

Она забылась и назвала меня на «ты»! На Хинн-Тайре нет этого идиотского, чопорно-ледяного «выканья». И она забылась и стала обращаться ко мне по-тайриански! И не подумаю поправлять, мне это очень нравится.

— Сейчас придет Югей, и если ты по-прежнему не хочешь, чтобы тебя кто-нибудь видел…

Хан кивнул, прикрыв ладонью губы, неудержимо расползающиеся в глупейшую улыбку, и убежал в свою комнату.

Звенящая вибрация ликования, охватившая его, внезапно исчезла.

Что, собственно говоря, тебя так обрадовало, а? Это не признак особого отношения. Не ищи, таких признаков нет настолько, что даже желаемое за действительное принять невозможно.

Вдруг он оцепенел.

Все слышно! Какой же ты идиот! Что теперь будет? С ужасом представил себе снисходительную жалость к обезьяне, возмечтавшей о невозможном — о физической близости с человеком, о настоящей любви между ними.

Что может предпринять полный в психотронном деле профан? Где-то читал о таком приеме: чтобы не думать вовсе — взгляд с точки на точку…

«Хан! Я ведь предупреждала! Чем способней человек, тем больше он рискует себе навредить! Нельзя самостоятельно осваивать такие вещи!»

Хан вздрогнул от громкой фразы в своем сознании, устыдился непослушания, но тут же и обрадовался, Так хорошо получилось, что даже перестарался!

«Что произошло, чего ты испугался?»

Пришлось объяснить, хоть и без подробностей:

«Меня слышно».

«Не мысли, а состояние» спокойно уточнила Хэгши, и Хана обдало жаром стыда за свой гнев и ужас, за недостойное предположение. Конечно, она не подключается к его мыслям, это не этично.

Цепочка переживаний могла бы продолжаться бесконечно, одно тянет за собой другое, но пришел Югей и отвлек Хана.

Хан сейчас же приоткрыл дверь и смотрел в щелку на тайрианина с восхищением и завистью. Они с Хэгши похожи, у обоих пушистая шапка бледно-золотых волос, почти одинаковый рост, но Югей чуть ниже. Из-под завитков на лбу у Югея виднелся узкий обруч из цветного металла, гладкий, без всякого декора.

Хан сразу понял, что Югей любит Хэгши, давно и без взаимности.

В чем сравнялись, печально усмехнулся Хан, закрывая дверь, чтобы не подслушивать. Ему не пришло в голову, что он подглядывал.

11

Он смотрел только тогда, когда считал, что Хэгши этого не замечает, жадно впивал малейшие подробности облика с тем, чтобы потом у себя в комнате без конца перебирать их в памяти. Понимал, что это бессмысленно, ведь взаимности нет, и опасно — от безответной любви и с ума сходят, и с собой кончают, и просто истаивают. Но ничего не мог с собой поделать.

Даже забыл о том, что операция — завтра.

«Почему?! Почему именно она должна разбирать меня по косточкам? Что может быть после такой физиологии? Опять заехал. А что может быть вообще?»

Хан оперся локтями о стол и закрыл глаза ладонями.

— Что с тобой? Тебе плохо? — услышал он тревожный голос Хэгши и поспешно отнял руки от лица.

— Нет, я просто задумался. Привычка — затенять глаза, чтобы ничто не отвлекало.

И больше так делать не буду, раз это пугает.

— Что ты намерен делать потом? Вернуться на Землю?

— Тысяча причин для того, чтобы я вернулся. И только одна, чтобы остался. Она перевешивает, — ответил Хан.

Улететь за уйму светолет и больше никогда не увидеть? Даже если бы все было идеально, то есть, взаимно — взять с собой на Землю, чтобы погибла там? Да ни за что.

…Он был уверен, что не сумеет уснуть, потому что очень сильно нервничал. Но ошибся.

12

Тщательно вымытый, выкупанный по горло в депиляторе и совершенно нагой, Хан подошел к двери операционной.

Дверь открылась, он шагнул внутрь, оказавшись в тамбуре, где его обдали потоки лучей, видимых и незримых. После этого открылась вторая дверь, и он вошел в собственно операционную.

Громадный зал вновь поразил его своими размерами и обилием сложной техники, хотя Хан уже видел это все несколько дней назад. Ему бросилось в глаза устройство с высоким ложем, окруженное аппаратурой — операционный стол. Возле стола ожидала Хэгши — герметичный легкий комбинезон, бесстрастное лицо за прозрачным пластиком маски. Она взглянула на Хана, улыбнулась ободряюще, и он перевел дыхание.

— Без ассистентов? — смог еще и удивиться.

— Их заменяют автоматы.

Она нажала на кнопку, ложе опустилось — Хан сел, потом лег, — и снова поднялось на тот же уровень.

Хэгши наклонилась, чтобы заглянуть Хану в глаза.

— Все будет хорошо.

Он чуть улыбнулся в знак согласия. Совсем по-тайриански, но просто потому, что на свою обычную улыбку был сейчас не способен.

Хэгши не удержалась, протянула руку и легко провела пальцами по его волосам. Он задержал дыхание, слушая это прикосновение и ощущения, которые оно рождало. Если бы еще раз так же.

— Вот эта линза испускает усыпляющее излучение. Ты уснешь и ничего не будешь чувствовать, а проснешься уже другим человеком.

Хан посмотрел на линзу, одну из целой грозди, нависшей над ним, потом собрался перевести глаза на Хэгши — он хотел, чтобы ее лицо было последним, что он увидит перед тем, как заснет, — но не успел, веки неудержимо сомкнулись, и больше он ничего не помнил.

Зато ее лицо было первым, что он увидел, едва очнулся. Увидел и улыбнулся — возвращению к жизни, возможности снова смотреть в эти глаза.

— Не шевелись, Хан, — предупредила Хэгши. — Все равно не сможешь двинуться, но навредишь себе усилием. Ты в силовом поле. Тебе свойственны порывистые движения, и я не могу рисковать, поэтому фиксаж максимальный. В нем ты будешь трое суток, и, поскольку это трудно выносимо, вероятно, не возразишь, если я усыплю тебя на все это время. Зато потом сразу можно будет вставать.

— Да, — шевельнул губами Хан и прикрыл глаза. Он так и уснул со слабой улыбкой на лице, не заметив, что рядом с Хэгши стоит Динор.

— Почему ты это сделала? Было бы гораздо полезнее, если бы он сразу после операции питался и совершал все отправления естественно.

— И терпел осмотры, которые при его стыдливости невыносимы.

— Как же с осмотрами потом?

— Они не понадобятся. Мягкий фиксаж имеет датчики; все данные будут поступать в комп.

Динор ушел, а она села возле спящего Хана.

Вот он, на расстоянии вытянутой руки. Легко и просто — коснуться, поцеловать. Не проснется, не почувствует, не узнает. Но так можно дойти до чего угодно. И вот именно — не почувствует. А должен чувствовать и желать этого. Только так, иначе все бессмысленно. Но как трудно удержаться.

13

Проснувшись в следующий раз, Хан обнаружил, что может двигаться, но несколько ограниченно — из-за того, что на нем надеты этакие леггинсы и что-то вроде женской индийской блузки, тоже эластичной, плотно охватывающей верхнюю часть груди и спины. Кроме того, руки от кистей до плеч включительно закрывали плотные перчатки. То, и другое, и третье — конечно, не просто одежда, а нечто, напичканное микроэлектроникой.

Изменения в фигуре бросаются в глаза, их не могут скрыть эти штуки, но жаль, что нельзя полюбоваться собой без всего в замечательно большом зеркале, которое тут находится.

Зато уже сейчас можно (и даже очень нужно) опробовать свое новое хозяйство в нише с «удобствами» за переборкой.

Хан ощущал сильную слабость и нес себя, как хрусталь, боясь упасть от головокружения, но едва не смеялся от радости. Другой, новый, такой, как должно, настоящий, ставший самим собой! Наконец-то!

Так, на леггинсах должен быть разрез. Ага, вот он. Все хоккей; работает, как часы, то есть, как это самое, что ему и полагается.

М-да. В туалет ходить удобнее, а вот двигаться придется учиться заново. Это место беречь от ушибов не привык, а привык — совсем другое, сверху. Лечь ничком побоюсь. Если кто-то будет приближаться, чего доброго, шарахнусь. Если вокруг будет много мебели, психовать начну, как бы не повредить драгоценное достояние.

Хан добрался до кровати совершенно без сил и повалился на нее, беззвучно смеясь.

Вошла Хэгши, и он с ходу, как всегда, забыв про «илэ-оо», сообщил о том, что пробовал встать, и вполне успешно.

Она кивнула, улыбнувшись, и не объяснила, что знает об этом, специально не стала входить и помогать, чтобы не конфузить, но следила сквозь дверь и поддерживала энергетически.

Хэгши принесла ему завтрак. Она поставила поднос на столик, тронула кнопку на торце кровати, и изголовье поднялось, так что Хан оказался в сидячем положении, не прилагая к тому ни малейших усилий.

Он так устал, пересекая комнату взад-вперед, что не мог есть сам. Его пришлось кормить с ложечки, против чего он не возражал, хотя и несколько смутился.

Хэгши объясняла, пока он ел.

— Мягкий фиксаж, — сказала она, слегка притронувшись к «индийской блузке», — не позволяет движениям достигать опасной амплитуды. Аппараты на руках — для коррекции неоперативным путем. Все это будет снято через три-четыре дня. Я хочу обратить внимание на другое. Проходит перестройка гормонального баланса.

Неожиданная пауза удивила Хана. Это о чем? Он недоуменно глянул на тайрианку.

— Изменится состояние. Изменится реакция на окружающих. Иногда она будет очень сильной, что естественно и не должно шокировать. Следует иметь это в виду заранее и относиться к происходящему, как к должному, не испытывая… отрицательных эмоций по отношению к себе.

Хан понял. Кончилось безмятежное существование. Он побагровел.

— Значит, я теперь буду вроде подростков с их гиперсексуальностью?

— Да. Но это естественно, и стыдиться не надо.

Она ушла, оставив Хана в растерянности.

Хорошо было раньше — никаких внешних признаков возбуждения.

Впрочем, он скоро успокоился. Пока что, вероятно, из-за общей сильной слабости, новые свойства организма никак не проявлялись. Хан уснул и спал до обеда.

В тот день вообще все обошлось, и он нервничал напрасно. Но наутро, когда он хотел пойти и заказать себе еду с помощью пульта самостоятельно, то обнаружил, что не может это сделать… в таком виде. Следовало встать сразу, а не вспоминать сны, дополняя их буйными мечтами, тогда бы не было таких результатов.

— Я не хочу есть, — не глядя, заявил он Хэгши, которая заглянула к нему в комнату.

— Причина именно эта или все же другая?

За совершенно ровным тоном он расслышал тревогу и испугался того, что причинил ей.

— Другая, — заставил он себя признаться, остро ощущая не только эту самую причину, но и свое горящее лицо, и безумно бьющееся сердце. — Я не могу в таком виде… Я должен сначала научиться владеть собой. Или… или перевязать, хоть что ли, потуже.

Он стиснул зубы. Как ужасно вот так объясняться.

— Уметь управлять самыми сильными своими чувствами и желаниями можно только после курса обучения в Охэнде, это сейчас невозможно. Перевязать потуже?! Я не допущу, чтобы ты калечил себя. Есть простой выход из положения — просторное одеяние. Не надо стыдиться этого, Хан, — тихо добавила она. Настойчивость в голосе или даже мольба? — Это естественно. Владеть собой так, как тебе хочется, ты научишься, когда окрепнешь. Пока же тебя никто не видит.

Хан вздохнул. Если бы на ее месте был кто-то другой, может, этому совету — не стыдиться, — было бы легче последовать. Дурацкий фиксаж. Почему он именно эту амплитуду никак не сдерживает? Придется просто смириться. И состряпать «тогу», например, из гобелена, покрывающего кровать. Хотя они оба все равно будут знать, что под этой тогой, раз она надета.

И носить ее придется постоянно. Потому что сие состояние неуправляемо и почти беспрерывно благодаря воображению.

Воображению, прикованному к такому близкому и такому недосягаемому человеку. Воображению, которому мало бесценных воспоминаний. Отсвет экрана на лице у волосах, тонкие пальцы у клавиш; безмятежный изгиб руки на подлокотнике кресла; неторопливый паряще-летящий шаг; абрис полной достоинства и спокойствия фигуры. И так далее, и так далее, и так далее.

Воображению этого мало. Она, освещенная солнцем, на поляне в лесу; танцующая в разноцветных лучах дискотеки; плывущая в воде…

Воображению и этого мало. Как она выглядит без одежды? Если бы можно было коснуться тихонько, провести ладонью, ощутив тепло и шелковистую гладкость нежной кожи… Абрис щеки, тень от ресниц, рисунок рта, линия шеи, плеча, груди — если бы можно было их очертить губами…

Хан шарахался мысленно от таких картинок, но тщетно.

Ты! Что — ты — посмел! Думать о ней — и как! Ты! Не смей думать о ней!

И не мог не думать.

Не смей, тем более — так!

И все чаще именно так.

И не помогали ни мысленный крик на себя, ни самоистязания напоминаниями о бессмысленности этих мечтаний, об отсутствии взаимности, о непреодолимой разнице между ними…

Он мечтал, забывая обо всем. К состоянию почти постоянного возбуждения быстро привык и не думал об опасности.

14

Хэгши не слушала мыслей, но ощущала это направленное внимание.

Какая-то взаимность все же возникла. Когда впервые увидел, впечатление было особое; и потом, едва пришел в себя, устремил внимание в прежнем направлении. Знать бы, насколько это серьезно. Быть может, лишь временное увлечение. Даже если так, я не смогу отвергнуть. Почему он молчит? Объяснилась бы первой, но земные представления отличаются от тайрианских. Такой поступок может оттолкнуть его. Почему же он молчит?

15

Хан по-прежнему избегал всех, теперь уже из-за нелепого «костюма», но как-то зазевался, глядя на Хэгши, и внезапно пришедший Югей увидел его лицо в тот момент. Тайрианин мгновенно все понял о Хане, так же, как недавно Хан — о нем. Но, в отличие от Хана, молчать не стал, сказал резко и прямо, когда они остались одни:

— Ты мечтаешь о Хэйги.

— Да, — вызывающе ответил Хан. Что скрывать, если все равно уже прочли. — Но это так и останется. Я знаю свое место.

— Ах, вот как, — еле сдерживаясь, бросил Югей. — Лучше бы ты его не знал!

И именно этого она предпочла всем! Что с нею будет?!

Югей смотрел в упор, и Хан не отвел глаз. Он делает как раз то, что от него ждут, разве не так?

Лицо Югея вдруг расплылось у него перед глазами, мир потемнел, исчезли звуки, стало душно. Хан пошарил вокруг себя рукой, ища, за что ухватиться, он уже почти ничего не видел.

По очертаниям узнал кресло, качнулся в этом направлении, чуть не промахнулся, но упал все же на мягкое сиденье, а не на пол. Ноги тряслись так, что совершенно не держали, а к горлу подкатывала тошнота.

В кабинет ворвалась Хэгши — Хан еще ни разу не видел ее бегущей — и бросилась к нему. Она прижала одну ладонь к его лбу, другую — к груди в районе солнечного сплетения, и сразу стало легче, тьма рассеялась, дурнота отступила.

Хан закрыл глаза и сидел так некоторое время. А когда открыл их, то увидел, что в кабинете появились Динор и еще несколько тайриан. Югей сидел поодаль от всех, отвернувшись к окну.

— Потерял контроль над собой, забылся настолько, что направил удар своих эмоций на человека, не имеющего защиты! — голос Хэгши сейчас был далек от спокойствия.

— Он должен оставить это место работы, — бесстрастно произнес Динор, и Хан отчетливо ощутил общее безмолвное согласие с этими словами.

Югей молча сидел у окна, не шевелясь и, казалось, даже не слыша того, что о нем говорят, внешне спокойный.

Нет, захотелось крикнуть Хану, нельзя его отсюда, он же должен видеть ее!

Динор взглянул на Хана.

— Говори, мы слушаем.

Хан поднялся, невольно опустив глаза от всеобщего внимания, обращенного на него. И увидел себя, маленького, неловкого, в смешном виде — вместо одежды фиксаж, аппараты на руках. С такими же смешными претензиями на весомость своего мнения.

— Не надо его отсюда, нельзя. Это… это не моя тайна. Он должен быть здесь. Он же не специально… ударил. Он больше не будет.

Никто не улыбнулся.

Хан сел, не поднимая глаз, мучительно покраснев, и не спрятал лицо в ладони только потому, что это было бы совсем уж нелепо, просто ужасающе нелепо.

Неожиданно после короткого молчания все с ним согласились. Югей может остаться, но должен лучше контролировать себя.

«Почему ты это сделал?»

Хан вздрогнул от беззвучного вопроса.

Югей в упор смотрел на него.

Хан отвел глаза.

Потому что понимаю, что ты не можешь ее не видеть. Потому что я в таком же положении, только у меня не будет предлога приходить сюда потом.

«Нет, не в таком же».

Этих слов Югея никто, кроме Хана, не слышал, а Хан им не поверил, даже не придал никакого значения.

Хэгши ждала, пока все покинут кабинет, ждала, не отходя от Хана.

Он поднялся, собираясь уйти в свою комнату. От плохого самочувствия не осталось никаких следов, тем не менее Хэгши поддержала Хана под руку. Лучше бы она этого не делала. Хан схватил «тогу». Вот странная реакция на опасности, подумал он.

Он попытался осторожно высвободить свой локоть из рук тайрианки. Уже невозможно переносить даже малейшие ее прикосновения. Я — грузин, хотелось сказать ему. Как в том анекдоте-были: — медсестра на поле боя подползла к раненому и велела ему обнять ее за шею, чтобы удобнее было тащить его. «Я — грузин», — категорически возразил тот.

Хэгши сразу отпустила его, но проводила до двери комнаты.

16

Прошло несколько дней.

Хэгши потребовалось отлучиться, и с Ханом остался Динор.

— Не беспокойся, Хэйги, — сказал он.

Хан, который уже слышал раньше это уменьшительное, стиснул зубы от острого желания и невозможности самому называть ее так. Или нет. Он придумал бы другое нежное именование. Чтобы так называл ее только он и никто другой.

Динор, чтобы занять чем-то Хана, стал учить его водить гравимобиль и тут же позволил летать самостоятельно, убедившись, что Хан вполне освоил пульт и достаточно, возможно, даже излишне осторожен.

Хан решил осмотреть лесопарк. Он неторопливо вел машину над самыми верхушками деревьев, любуясь неожиданно открывающимися живописными полянами, каньонами речек.

Безлюдно.

Э, нет. На той поляне что-то происходит. И даже — что-то довольно странное для Хинн-Тайра. Корабль на плитах небольшой площадки, к нему бегут люди, отстреливаясь из бластеров, и кого-то тащат.

Хан задействовал оптику и застыл, похолодев. От ужаса пропали мысли и эмоции. К кораблю тащили Хэгши. Еще несколько секунд — и они будут на борту. А гравимобилю нападать на звездолет — все равно, что… Контрольную автоматику — вон. Ну, я вас сейчас приутюжу.

Хан бросил машину вниз, пронесся над самыми головами, но не тех, кто тащил тайрианку, а тех, кто их прикрывал огнем. Цель была достигнута — все мгновенно бросились плашмя на землю.

Хан грохнул мобиль о плиты, твердо зная, что машина не будет всмятку, прыгнул наружу, подхватил с земли чей-то лучемет и заорал, срывая голос:

— Лежать или стреляю! Хэгши, в мобиль!

Хэгши вскинула голову.

Хан ощутил, как пальцы его разжались, оружие упало. Психотронный удар. И сейчас будет второй, уже верняк. Но она может успеть, она-то умеет защищаться.

Он отступил от мобиля и опустился на землю, обессилев от ужаса и стиснув веки в ожидании неминуемой смерти.

Кто-то подбежал к нему и вместо какого угодно удара бережно приподнял.

— Все нормально, Хэйги, он просто сильно испугался.

Хан открыл глаза, холодея уже от предчувствия того, что попал в идиотскую ситуацию.

— Покажите мне этого типа! Загубить такие кадры! Откуда он здесь взялся? Землянин из отделения Хэйги? Если бы я не знал, что там хирургия, то решил бы, что — психушка! Ты! Дошло наконец, что это просто съемки фильма? Что ничего подобного здесь произойти не может? Здесь тебе не Земля!

Хан враз обрел голос.

— Произойти может что угодно и где угодно! — огрызнулся он.

С землянами он за словом в карман не лез, а в том, что этот парень — землянин, Хан был уверен. Сразу видно по манерам, хоть внешне он ничем не отличается от высоких, красивых людей Тайра.

— Впрочем, ладно. Эпизод, возможно, пригодится. И скаж-жите, как подкрался!

Никто не заметил!

Хэгши и тайрианин обменялись взглядами, после чего он поднял Хана на руки, отнес в мобиль и уложил на сиденье. Хэгши села за пульт и подняла машину в воздух.

Хан не открывал глаз. Лицо у него пылало, сердце колотилось. Вот уж на сей раз посмешище так посмешище. Как теперь показываться всем на глаза? Кошмар, позор.

Он неловко замер, лежа на сидении гравимобиля, его трясло от стыда.

Ей безумно хотелось схватить его в охапку и убаюкать в объятиях, но нежность в подобных случаях провоцирует нервный срыв. Она вцепилась в покрытие сидения побелевшими пальцами, повернула к Хану безмятежное лицо и слегка улыбнулась.

— Наоборот, Хан. Ошибиться подобным образом может кто угодно. Все в восхищении, даже Ирек. Он тебя еще сниматься пригласит, вот увидишь.

— Ирек? Он случайно не с Земли? — Хан отвлекся и обрел дар речи.

— Да. И не он один. Есть и другие люди с Земли, ты познакомишься с ними потом, если захочешь… Хан, никто не будет смеяться, они восхищаются твоей храбростью.

— Да я чуть не умер от страха. Особенно когда заставили уронить бластер.

— Это сделала я. Прости меня, Хан. Лучемет был настоящий. Я ударила только по руке.

— Да я ничего, я в порядке, — пробормотал Хан, немедленно попытавшись сесть. Если бы он знал, что ударила она, то ни за что бы не сказал о своем страхе.

— Голова не кружится?

— Нет, нет, ничего такого.

— Хан, не отлучайся никуда в мое отсутствие, хорошо? — попросила она, высаживая его у самых дверей больничного корпуса.

Элегантное предупреждение, чтобы не высовывал носа без сопровождения. Дождался. Теперь все тебя тут будут держать за недотепу, вечно влипающего в самые дурацкие истории. Хотя, почему это я так сразу? Я здесь впервые, ничего не знаю, оплошности неизбежны и естественны, и так же естественно желание их предотвратить, чтобы со мной не произошло что-нибудь похуже.

— Обещай мне не выходить из корпуса, иначе я не смогу уехать, — тихо добавила Хэгши.

Невыносимо оставлять его с такой эмоциональной бурей в сознании, но в ее присутствии он, наоборот, дольше не успокоится. И потом, он остается не один, а с Динором.

Хан кивнул, не глядя. Волна нежности и жара поднялась в нем. Она тревожится за него, она не смеется. Он носа не высунет из своей комнаты, пока она не вернется со съемок.

17

Но куда девать эту взвинченность, которая никак не проходит? Чем снять, на что потратить, как отвлечься? В таком состоянии хорошо писать, но это дело уже давно не клеится вовсе. А все потому, что теперь единственный объект для дифирамбов — она.

Хан хотел сочинить песню — современную серенаду, оду, шлягер-хит — и уже пытался это сделать, еще до операции, но у него ничего не вышло. Он обнаружил, что ему нечего вложить в текст песни, не знает он Хэгши совсем и даже в мыслях называть не смеет иначе, чем полным именем, отчего безнадежно запутался в размере и рифмах.

Выходило что-то вроде:

— Хэгши Керайдин,

Торий и радий…

Торий и радий, цезий, плутоний, в дурацких сравнениях мы утонем. Спрашивается, при чем здесь радиоактивные элементы? На красноречие, исходящее из самого себя, он не способен, а ничего другого не имел, и потому тогда бросил эти попытки.

Но сейчас все же потянулся к мини-синтезатору, который дал ему Динор. На этой штуке размером с портфельчик, которую легко держать на коленях, даже не нужно уметь музицировать. Достаточно наиграть буквально одним пальцем мелодию и дать команду на обработку в нужном ритме, спектре тембров, настроении, и т. д.

Он вдруг понял, о чем писать, и стихи родились сразу вместе с мелодией за какой-то час.

— Звездная леди из звездной страны.

Ваши ресницы длинны.

Вы, проходя, оставляете след —

Ваш удивительный свет.

Звездная леди из звездной страны,

Ваши манеры странны —

Слишком корректны и слишком тонки,

Мне их понять не с руки.

Звездная леди из звездной страны,

Знаю, что мы не равны —

Слишком уж юн породивший меня

Мир изо льда и огня.

Звездная леди из звездной страны,

Вы мне, как воздух, нужны.

Пусть только видеть, хоть издали пусть,

Иначе — я — задохнусь.

— Ты должен писать. — Оказалось, что в дверях стоит Динор.

Хан считал, что будет чувствовать себя очень неловко и скованно среди людей, которым и до плеча не всегда достает. Но даже не вспоминал, как правило, об этом. Он посмотрел на Динора из глубины кресла.

— Я уже все вложил в эту песню, мне больше не о чем писать.

— Будет о чем, — усмехнулся Динор. — А пока и одной достаточно. Готовый концертный номер и для фильма Ирека очень подходит. Красивый номер, красивое исполнение.

Хан кивнул. К чему возражать? Силком на сцену не затащат, тем более здесь. Он все равно не будет выступать, не сможет, нервы не выдержат.

У Динора было другое мнение. В синтезаторе осталась запись. Хэйги говорит, что емусвойственно играть. Жесты явно заимствованы, нарочито эстетичны, но тщательно отобраны и настолько грациозно исполняются, что это смотрится совершенно естественно и изящно. Она права. Наклон головы Гойко Митича в его индейских ролях, жесты из бхарат-натьяма, походка — танго, как выразился Ирек. Он рвался сюда, чтобы предложить Хану роль, и оскорбился, что не пустили.

Подстраивая синтезатор, Динор незаметно скопировал запись и ушел, унося кристаллокассету.

Хан снова не знал, куда себя деть. Взвинченность не проходила.

У меня, что ли, такая реакция на все катавасии? Вот странно.

Гимнастика и танец не помогут, он это знал. Утомить утомят, а эмоции все равно не отведут. Книги уже не отвлекают. Не лезут в голову приключения ни Ф, лара Бенденского, ни Корвина из Амбера, ни Джона Гордона, ни Хана Соло, ни Тарзана.

Хан сдался, бросился на постель и принялся мечтать. Мечтать было сладко. Он упивался приятным томлением, охватившим все тело. При этом не забыл о реальности. Но сознаваемая безнадежность этих мечтаний не ослабляла, а только усиливала эффект.

18

Хэгши передохнула, улыбаясь. Снова он забыл, что — передает. И тем более не сознает, с какой силой это делает. Слышать — большая радость, но переносить — довольно трудно. Почему же он молчит?

Поток вдруг прервался. Кто спохватился, сам? Нет, Динор позаботился. Если с ним рядом Динор, значит, ничего плохого не случилось и случиться не может.

19

Мечтать было сладко. И томление все нарастало. Хан вдруг обнаружил, что довел себя до состояния, которое не в силах терпеть и с которым не может справиться. Только бы не выкинуть какой-нибудь фортель, опасный для других и позорный для себя. Сжав зубы, Хан терпел, надеясь, что все пройдет само. Из зажмуренных глаз по пылающему лицу текли обильные слезы. Вот не думал, что физическое желание может быть неотличимо от физической боли, причем сильнейшей.

— Немедленно прекрати транслировать с такой силой! Ты не понимаешь, что ты с ней делаешь! — Загремел на всю комнату гневный голос.

Динор.

Динор — это хорошо. Рассердится, но поможет.

Прохладная волна прокатилась по телу, и чудовищное напряжение отпустило, исчезло, словно его и не было. Хан глубоко вздохнул и пошевелился, пытаясь потянуться. Все тело ныло и дрожало от слабости.

Динор понял, что Хан даже не слышал его слов. Он подошел и присел на постель рядом с Ханом.

— Не ожидал такого от себя, да? — спросил вполголоса. — Когда ты был под воздействием на Земле, в том числе гасили твои чувства. Тем сильнее теперь распрямилась сжатая пружина, отсюда весь этот эффект. А может быть, «виноват» только твой темперамент. Так или иначе, впредь будь поосторожней с воображением. Но хотел бы я знать, ты любишь или влюблен? — снова повысил голос тайрианин.

И этот легко прочел, как Югей.

Вопрос Хану не понравился, возможно, именно потому, что он не мог на него ответить.

— Вероятно, она просто первая, кого ты здесь увидел. И это всего лишь временное увлечение. Ты увидишь и других, гораздо более эффектных, а она — самая обыкновенная. Для нее будет правильнее, если ты оставишь ее в покое сейчас. Ей нужно постоянное, прочее же — убийственно, я знаю это даже лучше нее самой. Легче сразу не иметь, чем потом потерять… А ты должен нести ответственность! Так скажи мне, что это у тебя!

Хан молчал. Он вдруг обнаружил, что сам не знает, как назвать то, что чувствует. Может, Динор прав?

— Если это временное, то лучше немедленно переключи свое внимание на кого-нибудь другого. Я могу прямо сейчас познакомить тебя с несколькими девушками. Они будут этому рады.

Хан широко раскрыл глаза. Услышать такое предложение на Тайре?!

— Это не то, о чем ты подумал, — холодно отчеканил Динор. — Просто девушки выбрали себе профессию, из-за которой не могут иметь постоянную привязанность. Сейчас они в отпуске. Поедешь?

Словно ждет, что я откажусь, так смотрит, подумал Хан. И кивнул. Он решил проверить себя.

20

… было недалеко. Дом этот — бледно-голубую рельефно-цилиндрическую башню — Хан видел из окна своей палаты. Три ответвления от основного полотна трех ярусов эстакады сворачивали и крепились на разных уровнях к этому зданию. Квартира находилась намного выше третьего — на верхних этажах в Ириолисе живут в основном сами тайриане, а эмигранты и гости предпочитают поселяться ближе к поверхности планеты. Далеко не каждый сможет спокойно обитать в жилище на высоте ресторана «Седьмое небо» как минимум.

Хан едва заметил все это. Он мучительно колебался, не зная, правильно ли поступает. По той же причине не рассмотрел и квартиру, отметил только спартанскую обстановку, что напомнило ему кабинет Хэгши, голографические снимки пейзажей разных планет и прозрачный шкафчик, довольно беспорядочно заполненный разнородными вещицами, явно сувенирами.

Совершенно безразлично Хан отнесся и к представленным ему девушкам, даже не запомнил их имен, чему про себя обрадовался. Но у безразличия оказалось исключение.

Динор знал, что делает. На лицо эта прекрасная тайрианка — вылитая Хэгши, те же черты, те же волосы, даже взгляд похож. Но она красивее, потому что изящнее, одного роста с Ханом, и не надо смотреть снизу вверх, чувствуя себя неловко. Даже имя звучит почти так же — Хеди.

Хан не сводил с нее глаз, тщетно пытаясь понять, что же он чувствует, забыв о том, как может быть истолковано такое поведение. Он все время молчал, а на вопросы отвечал настолько невпопад, что к нему перестали обращаться.

«Нравится он тебе, Хеди?»

«Очень. Пожалуй, из-за него я могла бы сменить профессию.»

«Тогда попробуй очаровать.»

«Разве он уже не очарован?»

«Пока нет. Это человек наоборот. Очарованный, он не смотрит вовсе, чтобы не подавать виду. А если не сводит глаз, значит, никак не может решить, очарован он или нет.»

«Если он уже на кого-то не смотрит, значит, не следовало его сюда приводить.»

«Он сам пришел. Кстати, учти, что инициативу он целиком предоставляет другой стороне.»

Беззвучный диалог Динора и Хеди остальные не слышали, тем более — Хан. Очень скоро выяснилось, что права именно Хеди.

Играла негромкая музыка, Хан танцевал с Хеди возле окна, когда заметил, что в комнате уже никого, кроме них, нет, поймал пристальный взгляд тайрианки и понял, что сейчас последует поцелуй. Он решил не сопротивляться этому и узнать, что почувствует.

Узнал.

От легкого, вопросительного прикосновения нежных губ Хеди начала раскручиваться мощная спираль пронзительного ощущения, такая же, как та, от которой недавно избавил его Динор. Такая же.

Побелев, Хан отшатнулся — Хеди легко выпустила его из объятий — и выбежал в коридор, где привалился к стене и сполз по ней на пол с искаженным лицом, кусая губы и пальцы, чтобы не зарыдать в голос, не закричать. Такое же чувство, то же самое, что он ощущал, когда мечтал… мечтал о Хэйги. Если бы он любил ее, то сейчас остался бы совершенно безразличен. Дикарь, животное, кобель. Безнравственный, бесчувственный циник, не способный на настоящую любовь.

Кто-то поднял его, вывел на крышу, где находилась посадочная площадка, втащил в мобиль, который тут же сорвался с места.

«Хан!» — беззвучный окрик оглушил сознание, только тогда Хан открыл глаза и стал воспринимать обычную, звуковую речь. Он увидел себя в мобиле рядом с Динором, который явно был готов трясти его, чтобы заставить слушать.

— Прекрати себя обзывать. Это не твои ощущения, это трансляция — для придания смелости по моему совету и для большего удовольствия. Мне в голову не пришло, насколько ты не знаешь себя и не уверен в себе. Хэйги лучше поняла тебя, не читая. Не хотелось бы, чтобы она узнала об этой поездке. Хеди уже со мной не разговаривает.

Хан постепенно приходил в себя.

Не мои ощущения? Как говорится, не торопитесь хватать инфаркт — причины, может быть, не существует вовсе… Не будет с ним разговаривать — и правильно сделает. Но я ничего не расскажу не поэтому.

Он посмотрелся в зеркальный бок пульта управления, пригладил руками волосы, надеясь, что выглядит, как ни в чем не бывало.

21

Хан перестал мечтать. Мало того, что это бьет, так еще и неэтично, все равно, что принуждать силой, против воли.

Он попробовал молиться. Неважно, есть ли бог, или ответ на молитвы — всего лишь один из психотронных эффектов. Потом спохватился — ведь это тоже влияние, а значит, насилие над личностью, как и колдовство, привораживание. Не любит — значит, не любит. Остается только смириться, хоть смириться — невозможно.

У него возникло странное раздвоенное состояние — все время находясь на грани срыва, жуткой истерики или чего похуже, запросто острил и имел обычный вид, наблюдая за собой как бы со стороны.

Наконец можно было снять фиксаж и «перчатки». Хэгши объяснила принцип застежек, чтобы Хан сделал это наедине с собой. И с зеркалом, в котором он увидит нового себя во весь рост.

Нагой Хан пристально разглядывал свое отражение. Фигура с пропорциями соответственно росту стала безупречной: широкие плечи, узкие бедра, тонкая, по-девичьи гибкая талия, оставшаяся прежней, но очень подходящая и для нового облика, длинные ноги, которые тоже не изменились. Красиво развитая грудь юноши — результат приживления клонированных мускулов. Чуть «потолстевшие» руки и шея. И никаких следов швов, гладкая кожа груди и нежные соски нисколько не потеряли своей чувствительности, мужское естество выглядит так, словно в самом деле Хан с ним родился.

Зачем все это теперь?

Он прикрепил на кожу в оперированных местах мини-датчики, которые позволят компьютеру в кабинете Хэгши следить за состоянием пациента. Датчики были похожи на круглые блестки, примерно того же размера; они прочно прилипали, стоило их приложить к коже. «Блестками» оказались украшены шея, плечи, грудь, руки, бедра, колени и самое интимное место.

Рок-звезда на празднике Нептуна, сострил сам себе Хан, закутался в гобелен и вернулся в кабинет.

— А где моя одежда? — спросил он у тайрианки.

И тут оказалось, что прежние вещи нельзя надевать на изменившееся тело, чтобы не навредить себе.

— Все правильно, — пошутил Хан. — Неважно, в первый или во второй раз рождаешься, все равно рождаешься в соответствующем виде. Собственно, мне одежда не очень и нужна, от восторга готов ходить, как Чака…

Хан пересказал подробность из биографии зулусского короля, о котором читал когда-то. В юности Чака слишком долго развивался — его высмеивали — и когда обрел должный облик, то, гордый этим, ходил «одетым по-зулусски», даже не в набедренной повязке, а всего лишь с колпачком на кончике пениса.

Эту шутку Хан придумал заранее, и сейчас она прозвучала машинально. Заметно ли это?

— Можно надеть нечто более эффектное, — чуть улыбнулась Хэгши. — Плавки из гермета. И все видно, и совершенно неуязвимо. Гермет абсолютно прозрачен и непробиваем ни для клинка, ни для пули, ни для луча.

Хан смутился, на мгновение выйдя из своего отстраненного состояния.

— О, — сказал он, краснея. — До этого я все-таки еще не дошел. Значит, здесь такое допустимо?

— Да. Можно заказать комбинезон из гермета, какие носят в экспедициях под прочей одеждой.

— А обычный комбинезон?

— Какой угодно. Хоть целый гардероб, в одном стиле или эклектичный, по собственному выбору или согласно рекомендациям специалиста. Хочешь, Раэм подберет тебе стиль? Он — один из лучших художников.

Хэгши набрала на пульте личный код связи.

Хан не интересовался ни появившимся на экране лицом очередного тайрианина, ни его словами. Он был занят тем, что смотрел на Хэгши. Через несколько дней его из больницы выставят, и ему останутся только воспоминания. Он вернулся к реальности, когда услышал, как Хэгши упомянула понравившуюся ей замшевую куртку, и Раэм предложил всю одежду сделать в индейском стиле, который очень подойдет к облику Хана, с его темными волосами ниже плеч и орлиным профилем.

Хан яростно блеснул глазами. Это еще что за тонкий намек на толстые обстоятельства? Хотят показать, что он дикарь? Хан собрался было вспылить, выдать гневную тираду, но промолчал. Не потому, что понял, что его никто и не думал оскорблять, а потому, что ему стало все равно.

Он не мешал Раэму говорить, а после всего заявил, что не нужен ему никакой стиль, достаточно всего одного комбинезона, точно такого же, как у Хэгши Керайдин.

Раэм присмотрелся к его лицу и не обиделся.

Хэгши отключила связь и сделала заказ. Он поступил через несколько минут. Хан схватил сверток и собрался убежать из кабинета. Вопрос Хэгши догнал его на пороге. Что делать со старой одеждой? Да все равно. Если не нужна для какого-нибудь музея, значит, выбросить.

У себя в комнате Хан неловкими руками надел костюм. Точно такой же — белый, мягко облегающий, с декоративными двойными лацканами (вторые — темно-синего цвета), «крылатыми», с острыми кончиками, жестко выступающими над линией плеч.

Костюм подчеркивал фигуру, оттенял бледное чернобровое лицо, придавая облику неземной, романтический оттенок.

Зачем все это теперь?

22

Почти прошел еще один день.

В окне был виден совсем юный, тоненький лунный серп на темнеющем, но все еще розово-голубом небе. Когда-то Хан именно так, по собственному способу, запомнил это — молодой месяц тот, что повернут рожками влево, в сторону сердца.

— Завтра ты будешь свободен, — сказала Хэгши.

Может, это заставит его признаться?

— Как завтра? — в ужасе спросил Хан, не осознавая того, каким тоном все произносит. — Я думал, еще несколько дней.

— Завтра, — мягко и ровно повторила Хэгши. — Все можно, но умеренно поначалу. Учеба, работа, спорт. И интимная жизнь.

Хан непроизвольно помотал головой. Вот уж это не придется попробовать вовсе. И понял, что выдал себя. Придется объяснять свой жест.

— Почему?

— Я и раньше не мог… просто так, без всего… без любви. А теперь… Здесь, на Хинн-Тайре, я встретил женщину, которая… Это мой идеал, и внешность, и личность, до малейшей черточки. Я… не знаю, люблю ли я ее. Слишком ответственное слово. Я не знаю, что это у меня. Я хочу беспрерывно видеть ее, ее жесты и движения, ее лицо, глаза, слышать ее голос. Хотя бы в воображении. Произносить ее имя. При одной мысли о ней мне очень глупо и неудержимо хочется улыбаться, смеяться. Хочется быть рядом, на всякий случай, мало ли что, и просто потому, что не могу быть далеко. А еще…

Как лучше выразиться, чтобы не было дико шокирующе? А еще мне хочется поцеловать ее… и все остальное. Эвфемизм, не отражающий и малой доли ощущений. А еще я нестерпимо, неистово, безумно хочу ее. На такую фразочку, да еще обращенную к ней, язык не повернется.

Хан бросил попытки подобрать выражение.

— Разве это любовь? Только и всего? — устало спросил он.

— А что же еще, Хан? — очень нежно ответила Хэгши.

Он не смотрел на нее и не слушал. Он ужасался сам себе.

Идиот, кто тебя тянул за язык? Зачем? Зачем тебе это понадобилось? Хоть так признаться, косвенно, если уж нельзя прямо? Зачем?

— Но почему так печально? Это же прекрасно. Всё сразу, одновременно — и начало новой жизни, и начало настоящей любви.

— Она меня не любит.

— Она сказала тебе об этом?

— Она не знает.

— Тогда ты должен ей сказать.

Хан помотал головой, резко, так что волосы на мгновение захлестнулись вокруг шеи.

Почему?

— Это бессмысленно. Она не может меня любить.

Пораженная Хэгши откинулась на спинку стула.

— Почему?!

— Она тайрианка.

— Ну и что?

— А кто я? Дикарь и бывшая «Ханна». Несоответствие очевидно, разница в уровнях непреодолима, начиная от уровня разума и этики и кончая уровнем внешности.

Хэгши была так ошеломлена, что повисла недолгая пауза.

— Хан, не смей так говорить о себе. Нет никакого несоответствия. Начнем с самого наглядного, с внешности. Я посоветовала бы тебе посмотреть в зеркало, но там видят только то, в чем убеждены. Может быть, ты поверишь специалистам. Любой художник Тайра скажет тебе, что ты не менее красив, чем кто угодно из нас. Не говоря уж о том, что внешность не имеет значения.

— Тем более, что ее можно и изменить.

— Вот именно. Далее, что касается уровня разума. Интеллект, скорость и способы восприятия — нечто приобретаемое, а не врожденное. Строение мозга и потенциальные его возможности совершенно одинаковы. А этика не возникает внезапно, вдруг; отдельные ее носители появляются задолго до того, как этот уровень становится общим. Ты из таких, Хан.

— Значит, никакого несоответствия?

— Никакого. Теперь ты скажешь?

Но Хан безнадежно покачал головой.

— Это аргументы, логика. А я просто вижу свое несоответствие. Да и ничего особенного не ощущаю. Масштаб чувств маловат для крупного слова.

— Ты сам не сознаешь силы своего чувства. Ты же сгоришь, если не признаешься, Хан.

Хан молчал.

Он не скажет, поняла Хэгши. Изведет себя или превратится в полуробота, вырубив все эмоции, чтобы выжить, но не скажет ни за что. Придется рискнуть.

Хан сидел, утонув в кресле, обессиленный разговором, опустошенный, безразличный. И немного удивленный тем, что не чувствует отчаяния. Хорошо бы сейчас провалиться в темноту, сойти с ума, потерять сознание, на худой конец. Но что-то словно держит в бережных ладонях разум и сердце, прочно охватывая, не давая взорваться и кануть в небытие.

Хэгши вдруг оказалась совсем рядом. Подлокотник кресла сложился, превратившись в часть сидения, место для нее. Она взяла в ладони лицо Хана и нежно повернула к себе, он невольно взглянул ей в глаза и засмотрелся, как тогда, когда увидел впервые.

— Я люблю тебя, Хан. Ты слышишь меня? И знаю, что ты любишь меня. Скажи же мне это, наконец, прямо.

— Да, — сказал Хан. Не мог не сказать. А добавить что-нибудь еще уже был не в состоянии. Он удивлялся, как не лишился сознания оттого, что услышал.

Так и будет смотреть, не помня ни себя, ни того, что даже вообще нужно что-то еще делать. Но одна инициатива его не шокировала и не оттолкнула, возможно, не вызовет отчуждения и другая.

Хан почувствовал на своих губах ее губы. Острое ощущение от поцелуя, пронизывающее все тело до самого средоточия естества, было таким непривычным и непереносимо сильным, что Хан не выдержал и попытался отстраниться, хватая ртом воздух.

— Я не могу это терпеть, — едва выговорил он.

— И не нужно. Все у нас произойдет сейчас.

— Но…мы же еще не женаты.

Хэгши засмеялась.

— Ты не знаешь, в чем заключаются на Тайре брачные обряды? Объяснение в любви — и все.

И она снова поцеловала его, пока он не изобрел новой темы для разговора. А потом быстро расстегнула на нем комбинезон, то есть, провела ногтем от горловины до пояса и немного ниже, и ткань по этой линии разделилась. Хан покорно позволил себя раздеть, дрожа от смущения пополам с желанием. Он не заметил, когда кресло оказалось разложенным полностью и превратилось в довольно обширную софу.

— Теперь ты. Сделай то же. Да не смотри же так беспомощно, Хан. Опять забыл, что мы на равных?

Она взяла руку Хана и провела его пальцами по своему одеянию, расстегнула которое фактически сама.

— Сними его с меня, — попросила она совсем тихонько.

Хорошо, что ткань легка и нежна, потому что руки такие непослушные и слабые, что не способны на малейшие усилия, подумал Хан, отвернув образовавшиеся полы и медленно, чтобы от неловкости не причинить боли, стягивая их с плеч Хэгши.

Свое раздевание она довершила тоже сама, потому что Хан на полпути остановился.

— О! Я не сделала одну вещь. Даже две, — вдруг сказала она и одним гибким движением метнулась к пульту. Хан не отрывал глаз от ее белеющего в сумраке прекрасного нагого тела.

Окна затемнились, вдоль стен и потолка комнаты словно задрожал гор ячий, нагретый солнцем или пламенем костра воздух. Эта слабо видимая рябь встала сплошной завесой, изолирующей их от всего мира.

— Теперь нас никто не увидит и не услышит, даже случайно.

Хан только вздохнул. Он в который раз забыл, что на Тайре — телепатическое общество.

— Но я хочу видеть тебя, — добавила Хэгши.

Под потолком затеплился округлый плафон, испускающий мягкий, бело-синеватый свет. Хан сразу назвал его про себя лунным, имея в виду, разумеется, неземную луну. Он восторженно улыбнулся, потому что она сделала то, о чем он не осмеливался попросить.

Она вернулась на софу, села рядом с ним, потом легла, откинувшись на спину. Теперь можно было запросто дотянуться, чтобы коснуться, поцеловать, но Хан об этом не помнил. Он просто смотрел. Он гладил ее взглядом, не только не осмеливаясь на большее, но даже глазами не смея спуститься ниже линии плеч.

Она протянула руки, чтобы привлечь его к себе.

Пока он только смотрел, все шло нормально, он был спокоен, потому что забылся. Но едва понял, что от него требуется, как почувствовал ужас. Коснуться ее так! Ему по-прежнему представлялось это кощунством, потому что он подсознательно считал секс чем-то низменным. В равной степени он не смел, да и не хотел сопротивляться ей, потому что дрожал от желания.

Она поняла, что может легко настоять на своем, и он переступит через свои комплексы и противоречивые эмоции, но этот стресс дорого ему обойдется. Она села и принялась играть его волосами, пропуская сквозь пальцы темные блестящие пряди, при этом будто случайно слегка касаясь его шеи и плеч. Он заметно успокоился и прикрыл глаза, млея от этих прикосновений.

— Хан, ты сказал, что я — твой идеал.

— И могу повторить сколько угодно раз всему свету, — неожиданно твердым голосом заявил он.

— Могу, хочу, должна сказать тебе то же. Ты — мой личный, индивидуальный, давно созданный в мечтах идеал, и внешне, и внутренне. Соединение черт тайрианина и тави — небольшой рост, изящество, хрупкость в меру, грациозная, стремительная пластика, темные волосы и светлая кожа, пылкость и сдержанность, юмор и ранимость, чуткость и нежность, ничуть не умаляющие мужественности.

Динор носит прозвище — Нарушитель Этики, но я оказалась гораздо хуже. Я отговорила тебя менять внешность из личных мотивов. Координацию восстановить можно, лицо изменить можно. Ты хотел уничтожить облик, каждую черточку которого я уже любила.

Больше того — я запрограммировала клоны под свои параметры, чтобы мы идеально подходили друг другу. Это преступление.

— Все бы совершали только такие преступления, — пробормотал ошеломленный донельзя Хан.

— А если бы ты не ответил мне взаимностью? Я так боялась этого.

— Ты?! — пораженно вскричал он. — Ты боялась, что я… Да не может этого быть! То есть, я хотел сказать, что такого и быть не могло, это немыслимо, чтобы я не ответил тебе взаимностью! — тут же пылко поправился он.

— Хан, иди же ко мне. Я хочу чувствовать твои руки.

Разумеется, он начал с волос. Он давно мечтал запустить в них пальцы, но это прикосновение было и самым невинным, и наименее возбуждающим, по его мнению. Хэгши воспользовалась тем, что он отвлекся на ее прическу и лицо, и притянула его за бедра к себе.

Хитрость не удалась. Хан успел осознать, что сейчас произойдет, и, хоть не собирался противиться, но страх и отвращение к самому себе сделали свое дело: эрекция вдруг исчезла.

Почувствовав это, он отшатнулся и закрыл лицо руками. Бывает ли предел позору?

Хэгши увидела, что случилось.

— Хан, это бывает со многими, когда все происходит впервые. Ты слишком сильно меня желаешь, и организм защищается, отключая то, что чересчур опасно.

Да, он читал об этом. Но что, и здесь тоже?

— Все равно иди ко мне. Дай мне просто обнять тебя, больше ничего не нужно. Доставь мне это удовольствие.

И привыкни ко мне.

Он позволил ей притянуть его к себе, даже чуть ли не возложить на себя — его голова покоилась у нее на груди, а согнутую в колене ногу пришлось пристроить поверх ее бедер. Это ему показалось ужасным.

— Я вешу не так уж мало, шестьдесят с чем-то, — тихо сказал он.

Хэгши засмеялась.

— Позволь судить об этом мне.

Объятия оказались вовсе не такими простыми. Ее ладони нежно скользили по его волосам, по плечам, по спине, по бедрам, по ягодицам. Потом она легко повернула его на бок, а прикосновение стало очень интимным. Он не оттолкнул ее руку, позволив касаться его так, как ей угодно.

От сильных, быстро нарастающих ощущений у Хана мгновенно отяжелели веки, полуприкрыв глаза, изогнулись губы, напряглось лицо, которое неудержимо сводило гримасой острого экстаза. На секунду он подумал, что выглядит безобразно, но потом уже не мог думать совсем и весь подался навстречу ее рукам, выгнувшись и запрокинув голову.

Хэгши внезапно отняла пальцы, он услышал ее движение и не успел опомниться, как оказался слитым с ней воедино. Она прижала его к себе, перекатилась с ним на спину и шепнула:

— А теперь двигайся.

Захлестываемый острым наслаждением, он отрешился от окружающего, забыл обо всех своих опасениях, сознавая только то, что должен продержаться подольше, сколько сумеет, и быть осторожным и нежным.

Он двигался, закрыв глаза, и она двигалась вместе с ним, незаметно направляя, каждый раз чуть-чуть меняя положение тела. Кульминация молниеносно приближалась, а когда наступила, то оглушила Хана, он рухнул на Хэгши и лежал, не в силах шевельнуться, едва не лишившись сознания от жгучего и немыслимо сладкого взрыва. С удивлением и радостью ощутил, что Хэйги тоже достигла вершины экстаза, но ощутил как-то отстраненно.

Хватит ли его еще на что-нибудь немного погодя, после того как он отдохнет, или выдохся с первого раза?

Дыхание и пульс постепенно замедлились, но — и только. Хан чувствовал, что у него от слабости дрожат руки и ноги, и не способен он сейчас на самое малейшее движение.

А ее руки уже снова скользили по его телу. Она чуть сжала бедра, и желание, вроде бы недавно утоленное, вернулось мгновенно и остро.

Сил не осталось даже на бурные эмоции, он просто беззвучно заплакал. Вот еще одна грань непреодолимого неравенства. Не в том беда, что он ей по плечо, и она легко поднимает одной рукой то, что он не может двумя, а в том, что ей, такой сильной и неутомимой, он не в состоянии дать и малой части того, что ей нужно. Как там у Ефремова? — «…для неравного партнера даже смертельно».

— Ты будешь сильным, Хан, потерпи немного. Ты ведь даже еще не окреп как следует после операции, — сказала Хэгши, нежно стирая слезы с его щек ладонью. — Два-три месяца в терапевтическом центре — и ты будешь таким же, как те, кого ты считаешь эталоном.

— Как Динор? — неровным голосом с иронией спросил Хан. — Динор — самый рослый и мощно сложенный из знакомых ему тайриан.

— По силе — нет, а по выносливости — да.

Ладонь Хэгши остановилась на спине Хана. Он не знал, что она таким образом слушает сердце, не просто пульс, а как если бы держала его в руке.

Она обняла Хана и повернулась вместе с ним на бок.

— Я буду двигаться сама.

Вторая вершина экстаза была выше, и Хан даже не мог вспомнить, достигли ли они ее оба, или — только он один. Хэгши разъединила их тела, но не выпускала его из объятий.

Отныне можно нежно баюкать, целовать и гладить, утешая. Хотя очень мучительно уже то, что его длинные волосы разметались по ее плечам и груди, не говоря о прильнувшем к ней теле. Когда он заснет, придется надеть пояс с пси-блоком. Локальное влияние не очень сильно помешает слышать состояние спящего Хана.

— Спи, — прошептала она в его шелковые волосы, горячие и влажные от пота. — Все будет хорошо. — И укрыла их сплетенные в объятии тела мягким гобеленом.

«Лунный» плафон померк.

Засыпая, Хан пробормотал:

— А этика у меня все-таки хромая. И эгоист я кошмарный. Что я, себя не знаю?

Он заснул быстро и легко, оберегаемый ее руками и не только. Человек, обладающий множеством положительных качеств и не признающий за собой никаких других, кроме отрицательных. Будущая многогранная знаменитость Хинн-Тайра. Но если бы ему кто-нибудь сейчас об этом сказал, он в начале рассмеялся бы, а потом оскорбился.

Content

Елена Силкина
ХАН ФАЙР

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22