Память крови

Глава первая

КОНИ НА КРАСНОМ ЛУГУ

Недавно прошел дождь. Сырой хворост разгорался плохо, костры едва тлели, дым низко полз над землею, спускался по пологому берегу к реке, уходил в камыши и растворялся в холодном воздухе ночи.

Иван почуял: коченеют ноги, и осторожно, чтоб не плеснула вода, переступил, с трудом выбираясь из илистого дна. Сильнее потянуло дымом от половецких костров, примешались запахи мяса, сыромятной кожи. Иван проглотил слюну, шепотом выругался. Ему захотелось есть, и голод заставил забыть о замерзших ногах.

Камыши стеной поднимались у самого берега Хопра, где передовой отряд половецкого хана Барчака встал ночевкой. Дружина Евпатия Коловрата, воеводы князя Рязанского, укрылась в зарослях ольховника на другом берегу реки. Едва стало смеркаться, воевода призвал к себе сотника Ивана, велел с темнотой подобраться к половецкому стану, выждать время и угнать лошадей.

— Пойдут с тобой два ратника, — сказал Коловрат. — Они поддержат, коли что.

— Один управлюсь. Лишние люди — только помеха.

И вот стоит среди камышей по горло в воде половину ночи, а на том берегу поганые никак не угомонятся. Время от времени поднимает Иван голову к небу и смотрит, как Лось[1] встал, и высоко ли поднялись Стожары. Лось хвостом в зарю еще не повернулся, до утра время есть, а вот заполночь перевалило, это точно. В деревнях уж первый спень[2] прошел, по разу петухи прокричали, а здесь какие петухи… Только ждать Ивану дольше нельзя, надо к берегу продвигаться, пока не застыл вовсе, да ближе к утру и лошади беспокойнее, ладить с ними труднее.

Иван вытащил с усилием ногу, ил совсем засосал, потом другую потянул, медленно стал приближаться к берегу, осторожно раздвигая под водой камышовые стебли.

Неожиданно пальцы ткнулись в корягу. Он обхватил ствол руками, подтянулся и лег на корягу грудью. Дым щекотал сотнику ноздри, он едва сдержался, чтобы не чихнуть, когда выбирался на берег. Крался потаенно, сторожко прислушиваясь к пасущимся на лугу половецким лошадям.

Тело, застывшее в воде, слушалось плохо. Но мало-помалу кровь заиграла в жилах. Иван подбирался все ближе. Он припадал к земле, замирал, когда до него доносились шорохи у костров, переклик дозорных.

Вот и кони. Стоят спокойно. Притих, затаился и рязанский сотник, пусть пообвыкнут, освоятся лошади с присутствием человека. Обождав малость, Иван снял осторожно шапку, вынул краюху хлеба, густо обсыпанную красноватой солью…

Ясно горели звезды в небе. Было еще темно. Только Лось норовил хвостом в зарю повернуться. Еще немного — и посветлеет небо…

Привстал Иван, поднял хлебную краюху над головой, начал подбираться к жеребцу, отодвинувшемуся от табуна в сторону, шагов на двадцать. Жеребец пофыркал-пофыркал, ударил копытом и мягкими губами бережно принял хлеб.

Мигом взлетел Иван на коня. И торжествующий клич разнесся над уснувшей рекой, под безучастными звездами, дошел он и до русских ратников, что ждали сигнала выше и ниже по реке от половецкого становища.

Ринулся жеребец в поле, увлекая за собой коней. Уклещившись, сидел Иван на лошадиной спине, ухватив коня за гриву и сжимая упругие бока его босыми ногами.

Ночь раскололась от криков, свиста стрел и топота коней. Позади остались костры и шатры половцев, впереди была вольная степь.

Все дальше и дальше уходили кони. И стало Ивану казаться — будто крылья у половецкого жеребца. Конь уже в воздухе и летит к звездам. Голова у Ивана закружилась, потерял он опору, повалился наземь.

…Когда во вчерашнем вечеру сотник Иван по крепкой лестнице поднялся в верхнюю половину просторного овина, по самую крышу забитую духовитой мостью[3], перевалило заполночь, и был он сам уже в крепком хмелю. Света разжигать не стал, поленился, на коленях подобрался к расстеленной шубе. Немного поворочался, голова гудела, а когда совсем было успокоился и сквозь медленно выходящий хмель стал думать о завтрашней встрече с Коловратом, сбиваясь порой на иные мысли, показалось Ивану, будто кликает его кто. Открыл глаза. Батюшки, да уж и утро настало!

И сразу сон свой вспомнил, про недавний бой с половцами. Тут его снова позвали со двора. Иван заторопился одеваться. Едва порог переступил, ударили на колокольне Успенского собора к заутрене, слева у Бориса и Глеба подхватили, подале, у городских ворот, отозвался Спас, и пошли петь-говорить колокола над столицей княжества Рязанского.

На дворе сотника Ивана в нарядной одежде стояла молодая хозяйка.

— Пошто зовешь, Анфисушка? — спросил Иван. — Али скучно спалось?

— Хорош, видно, был муженек во вчерашнем дне, что про жену забыл и в овин умостился. Плесни на себя водой да ступай к воеводе. Кликал тебя спозарани. Верно, по делу зовет.

У кузницы Евпатий Коловрат следил, как закаливали мастера мечи. Он издали заметил сотника, пошел ему навстречу.

— Табуны уж на лугу, Иван… Иль забыл уговор: поранее выйти да коней дружине добрых сыскать?

По каждой весне пригоняли под Рязань лошадей на большое торжище, что устраивали на второй день после летнего Николы дня. С задонских степей, с Дикого Поля, из-за Елецкого края, со стороны Мокши и Цны двигались кони на Красный луг, окаймленный с двух сторон реками Окой и Проней. Сюда, к Рязани, собирали поджарых степняков, горбоносых, с тонкими ногами, умеющих по-над полем словно летать. Шли на Красный луг боевые бахматы с богатырской грудью, заволжские лошадки, ростом невеликие, а выносливости непревзойденной, тяжелые битюги с черниговских уделов, привычные до трудной крестьянской работы.

Каких только лошадей не видели на Красном лугу! И своих, рязанских и суздальских заводов, и далеких, западных кровей потомков. Для особых княжеских выездов предназначенных приводили из-за южных морей добытых, невиданных в русской земле красавцев с чисто-белой шерстью по черной коже.

Большим докой по лошадиной части был сотник Иван, первый помощник Евпатия Коловрата в этом непростом деле. Не раз сватали его в конюшие, да не пошел Иван в службу на княжий двор… Любил он простор и волю, пропадал в далеких боевых походах. Воином был отменным, и, памятуя, что в дружине Евпатия, которая ладилась для ратных испытаний, народ должен быть переборный, князь Юрий отказался от мысли заполучить Ивана в главные конюшие.

— Мои сборы недолги, — сказал Иван воеводе. — Глаза на месте, руки, слава господу, по-прежнему к плечам пришиты. Будем смотреть, коня заставим свой норов показать, так и отберем лошадок на дружину. Можно и направляться, готов я.

Весь день пробыли они на Красном лугу. И одного коня не сразу выберешь, а когда их потребны десятки — заделье совсем хлопотное, да и трудное. Однако всякая работа к концу приходит. Порешили и эту. Коловрат зазывал Ивана и его помощников к обеду, который по времени и за ужин бы сошел. Тут Иван вывел последнего коня, доброго каракового жеребца вороной масти, с подпалинами. Жеребец косил глазом, нервно подрагивал резко очерченными ноздрями. Иван подвел коня к воеводе:

— Возьми на племя, Евпатий. Крутую силу вижу у жеребца.

— Дик он, пожалуй, необъезженный еще.

— А это мигом, — сказал Иван. — Держите его, молодцы, изготовьте для пробы!

Никогда не носил на спине человека жеребец. А как почуял, что оседлали его, взвился свечкой в синее небо. Только земля его назад притянула, и удила едва не разорвали губ. Снова поднялся конь, и опять подчинил его человек. Опасался Иван, что после неудачной попытки сбросить седока, жеребец опрокинется на спину. И горе тому, кто зазевается, не догадается сам упасть на землю, придавит его степняк. Но этот конь был гордым жеребцом. Не мог он рухнуть на землю, не мог позволить себе такого. Коротко заржав, рванулся на толпу. Мгновенно расступились люди. И он понесся, кидая по-особому вперед длинные ноги. В мгновение ока пропал Иван с Красного луга. Ратные люди только головами покачали да стали выводить в город купленных коней, чтоб расставить по конюшням.

А конь все нес и нес сотника Ивана, не проявляя намерения сдаться. Сотник изо всех сил давил его бока, играл удилами, сминал железом конскую прыть. Но жеребец будто не чуял боли.

Страха Иван не испытывал — не впервой коней объезжать. Дал он пробеситься, промяться жеребцу, время ведь надо было ему, чтоб уразуметь силу человека, смириться с нею. А когда понял, что дозрел гордый корак, тут и сжал Иван коню бока посильнее, затянул удила. И вдруг остановился жеребец, так и застыл на месте, как вкопанный.

Остановился и грустно заржал. Победил ты меня, человек. Значит, так и быть, принимаю волю твою.

Глава вторая

ЯРИЛИНО СЕРДЦЕ

— Оживи-ка костер, — сказал Федоту бородатый ратник по прозвищу Медвежье Ухо, — в такую ночь огонь полыхать-праздновать должен.

Федот Малой (прозванный так потому, что в дружине Евпатия Коловрата был и второй Федот — Корень), нашарив в расступающейся от света костерища темноте сучья, кинул их в огонь.

Поначалу потемнело, потом сухие ветви занялись, и круг людей, усевшихся у костра, стал шириться.

Часть дружины стояла в дозоре, а те, кому полагалось менять дозоры, спать не ложились: ночь была очень уж хороша, ночь на Ивана Купала. И места здесь добрые на берегу Хопра, по южной границе княжества Рязанского. Вот уже третью неделю стояли ратники Коловрата, ожидая очередной вылазки хана Барчака: о приготовлениях половцев к военному походу на землю Рязанскую донесли князю Юрию верные люди.

— Дядя, — обратился Федот Малой к Медвежьему Уху, — про «огонь-цвет» расскажи. Ведь его только в сегодняшнюю ночь и сыскать можно. Так все сказывают…

Был Федот еще безусым парнем, пошел он с дружиной впервые, воспитания был смиренного, приучен уважать старших, набираться от них ума-разума. Молодого ратника в дружине приняли отечески. Хоть и посмеивались над неумением, ребячьим удивлением его, но по-доброму шутили, беззлобно, понимая, что Федот Малой — они сами в минувшие годы.

— Я-то что, — молвил Медвежье Ухо, — знать знаю, да язык коряв, чтоб красивые говоренки складывать. Сотника надо просить.

— Ладно вам, — откликнулся сотник Иван, — не до говоренок. По утру выступаем, спали б лучше.

— Ничего, брат Иван, — послышался голос из темноты. — Сказывай им. Ночь и верно коротка, да ведь и празднична. В Рязани спать люди не лягут до последних петухов. Костры жгут, игрища по лесу водят. Нам ноне такое не выдалось, так хоть послушаем говоренки твои. — Это сказал Евпатий Коловрат. Он обошел дозоры, что выставила дружина в сторону Дикого Поля, откуда всегда жди напасти, и незаметно приблизился к костру, где сидели его воины. Они потеснились. Воевода сел у огня, щурясь от света костра и улыбаясь в бороду.

— Тогда ладно, — сказал Иван, — слушайте о том, как отец наш, ясноглазый Ярила, полюбил Землю-кормилицу.

Рассказ сотника о Ярилином сердце

Молод был тогда ясноглазый Ярила и состоял в холостяцком звании. Без устали носился по синему небу, колобродил, удалью своей перед сестрами-звездами похвалялся. А внизу под небом коротала одиночество Земля-кормилица. Хоть и прозвана она была кормилицей, да некого было ей кормить. И лишь только вздыхать ей оставалось, когда видела лихого Ярилу, который на нее, на Землю, взглянуть ни разу не догадался. Долго ли, коротко ли жили они рядом, только однажды возвращался молодой Ярила домой и уж очень притомился в тот раз. Сморила его усталость, а идти еще далеко. Прилег он на грудь Земли-кормилицы и уснул. И тут свершилось чудо. Жаркое тепло Ярилиного тела согрело Землю-кормилицу, и расцвела она. Спит Ярила, и так сладко ему, как никогда не было еще. Проснулся Ярила и не поймет, где же это он… Вокруг невиданной красоты луга с яркими цветами, ручьи, птицы поют. «Что это, — спросил Ярила, — какое чудо все пробудило?» И услыхал голос Земли-кормилицы: «Тепло наших сердец, Ярилушко!»

С той поры возлюбил ясноглазый Ярила Землю-кормилицу.

Прошло время, и принесла Земля-кормилица молодому супругу дочь. Сильно обрадовался Ярила, что положил начало новому роду.

— Будет множиться род человеческий на общую радость нашу, — воскликнул он радостно, пестуя новорожденную. — А у нас с тобой, Земля, забот приумножится. Ты как истая кормилица будешь даровать людям хлеб. Я — свет, тепло, без коих ни радости, ни счастья, ни самой жизни в этом мире не может быть.

Стала расти-подрастать девица. А родитель ее засобирался в дальнюю дорогу. Заплакала девочка. Ярила и говорит ей:

— Не кручинься. Хоть далеко от тебя буду, а приветы стану посылать. Коли закроют глаза мои черные тучи или отдалюсь так, что не дотянусь к тебе взглядом, пусть обогреет тебя и детей твоих, внуков Ярилиных, частица моего сердца. — Протянул Ярила кусочек своего сердца и отправился в дальнюю дорогу. Пока недалеко он был, тепло и свет от ясных глаз Ярилиных приходили к дочери и согревали ее. Потом и тепла, и света становилось все меньше, и вот настало время, когда лишь мельком мог взглянуть Ярила на оставленную далеко-далеко любимую дочь.

Страшно стало ей. Только частица Ярилиного сердца продолжала согревать девнину, давала силы и помогала дождаться возвращения родимого батюшки. Едва заприметила дочь отца за околицей, бросилась навстречу. Раскрыла руки, чтобы обнять, а дарованный кусочек возьми да упади на Землю. Разбился он, рассыпался на мелкие-мелкие частички. Так они и остались у Земли-кормилицы на груди, и превратилась каждая в невиданной красы цветок, и называют его «цвет-огонь» или «Ярилино сердце».

Земля-кормилица обиделась на дочь, что не уберегла частицу отчего сердца и положила зарок на «цвет-огонь». Невидим он стал для людского глаза. Только одну ночь в году цветет «Ярилино сердце», в ночь на Ивана Купала[4], и редкому человеку удается увидеть этот цвет. Ярилины враги стерегут его. Мало кто из людей рискнет отправиться за ним. Уж очень большую силу дает «Ярилино сердце» человеку. Сорвет он в Иванову ночь огненный цвет, и становится понятен ему язык каждого дерева, каждой травинки, говоры птиц и зверей. А уж про мысли человека и говорить не приходится. Велик дар Ярилы! Настолько велик, что слабый человек гибнет от той силы, что вдруг оказывается в его руках.

А Ярила всегда с людьми. Как и обещал, одаривает всех теплом и светом. Потому и празднуют они его день, тот, когда дочь в радости, бежавшая к родимому батюшке, обронила подаренный ей кусочек отцовского сердца.

В этот день отец наш ясноглазый поднимается высоко-высоко, чтобы получше рассмотреть, что же делается там на земле, как живут люди. Нет ли меж ними свары какой, или требуется им какая-нито помога. И внуки Ярилы, зная, что он смотрит на них, устраивают в его честь веселые игрища, жгут костры, водят хороводы, пьют во здравие его хмельную брагу.

Замолчал Иван, не заводили разговор и ратники. Припомнилась сразу Рязань-матушка, где остались жены, матери и ребятишки. От шумного гулянья в честь Ярилы да хмельной браги никто б из них не отказался, да что поделаешь, если тревожат родную землю враги, и не будь их, удальцов рязанских, здесь, у Дикого Поля, никаких праздников на Рязанщине не было бы вовеки.

Так никто и не промолвил слова до той поры, пока Евпатий Коловрат не сказал ложиться спать, кроме тех, кому надлежало менять стражу. Дружинники молча укладывались, Федот Малой спрашивал о чем-то шепотом Медвежье Ухо. Тот отмахивался, бубнил под нос, но стихли и они.

Сотник отправился менять караулы, Коловрат прилег у костра. Не спалось. И он долго глядел на затухающий огонь. Он вспомнил слова сотника Ивана о том, что обладание Ярилиным даром никогда не идет человеку на пользу, подумал, что слабому и впрямь не справиться с великим таким даром, смежил глаза и уснул.

Евпатию показалось: едва закрыл он глаза, как раздался боевой клич его воинов. В один миг воевода был на ногах.

Небо посерело. Дружинники спешно, но без лишней суеты, разбирали оружие. Ржали кони. Бряцал металл, а от реки несся топот.

В утреннем сумеречье возник гонец. Он подлетел к конному уже Коловрату и, задыхаясь, прокричал:

— Половцы идут через реку!

Глава третья

В РЯЗАНЬ С НЕДОБРОЙ ВЕСТЬЮ

На счастье оказалось, что поднимать тревогу не приспело. И биться рязанским удальцам было не с кем. Через Хопер-реку переправлялся небольшой конный отряд половецкий. И едва ночь на уход пошла, напоролись половцы на дозоры рязанцев. В темноте и не разобрать — двадцать ли конников вылетело к ратникам, сторожившим переправу, али две сотни и поболе.

Скоро все улеглось, успокоилось. Не с дурным умыслом ночные гости пришли.

Был у князя Юрия Рязанского не то чтоб великий друг, но неплохой товарищ, хотя и не православной веры, дальний родственник хана Барчака, хан Куштум. С половецкой родней Куштум не ладил, а с рязанцами и торговлю вел, и в гости ездил, старался все дела добром и миром решать. Это он и переправлялся через Хопер, направляясь в Рязань с важной, как сказал он Евпатию Коловрату, вестью для Юрия Ингваревича.

Радуясь, что ошибка быстро распозналась и не пролилась по случайности кровь, воевода и хан решили позавтракать вместе, благо короткая ночь поблекла, наступил день Ивана Купала.

— Что так спешил, хан? — спросил Евпатий Коловрат. — И ночью не оставил путь-дорогу…

— Нехорошую весть везу великому князю Рязанскому.

Рассказал хан Куштум, что из-за Великих степей, с другого края земли движется неисчислимое войско могучего Бату-хана. Когда идет орда, так называют это войско, пыль, поднятая копытами лошадей, затмевает солнце, и тогда наступает ночь. Многие царства покорил и предал огню Бату-хан. Недавно с Булгарским царством расправился, разорил его, и теперь, как доносят с берегов Волги верные Куштуму люди, идет на закат солнца, через мордовские племена, на здешние земли.

— У нас разная вера, Коловрат, — сказал Куштум, — но мы соседи. Плохо ли, хорошо, но как-то уживались между собой. И даже на Калке бились вместе. Хан Барчак — другое дело, он не может жить в мире с любым соседом, и со мной тоже, хоть по крови у нас — свойство. Иду я к Рязанскому князю. Пусть узнает об опасности. Ведь Бату-хан сначала половецкие пастбища захватит, вытеснит нас в леса, потом и за рязанцев примется. Значит, судьба у нас одна, Коловрат, вместе придется биться.

— Мудро мыслишь, хан Куштум. Жаль, что не слышат тебя князья наши. Послушали бы, как иноверец призывает к объединению. Может, устыдились бы, перестали затевать распри. Потому и говорю: скачи в Рязань, поведай обо всем князю Юрию. Пошлю с тобой сотника Ивана, чтоб проводил достойно, от помех обезопасил. Да и мне приказ доставил, что решит князь Юрий после сообщенного тобой.

Недолго собирался Иван в дорогу. Выбрал он в попутчики Федота Малого, Федота Корня да Медвежье Ухо.

Солнце невысоко над окаемом поднялось, когда отряд половцев с ханом Куштумом и рязанскими удальцами, простившись с дружиной, втянулся в густую дубраву. Заросли дуба, орешника сменились сухим сосновым бором, пронизанным веселыми лучами солнца.

Конники торопились. Где позволяло, пускали лошадей, не жалея их, важную везли новость, тут поспешать надобно, некогда смотреть окрест.

К полудню сосновый лес неожиданно прекратился. За желто-зеленым забором сосен забрезжили вдруг березки.

Глава четвертая

ДОБРО СИЛЬНЕЕ ЗЛА

Второй день лил дождь. Летний теплый дождь. Он был ко времени и для набиравших силу хлебов, и для луговых трав, сенокосная пора приспевала.

Изрядно вымокшие путники выбрались к берегу Прони и двинулись, чтоб выйти к Рязани, лежащей в четырех верстах от устья. Дождь, поистратив силу, постепенно сошел на нет. Небо посветлело, за лесом, на закатной стороне, обозначилось багрище: готовилось к ночлегу солнце. А тут и кончилась чащоба, тропа стала торнее, лошади прибавили рыси, чуя пристанище и покой. Половцы хана Куштума и сопровождающие их рязанские ратники вымахнули на вольное перед городом поле. Едва конники оказались в виду Рязани, там ударили в колокол у Спаса.

О, славная Рязань! Престольный град княжества Рязанского, столица земель Русских, что раскинулись на берегах вольной Оки почти до Волги, если идти к восходу солнца, а на полдень — до Дикого Поля, начинавшегося за Хопром и Польным Воронежем! На западе граничит Рязанское княжество с землями князей Черниговских, сродников князей Приокских, и самого Юрия Ингваревича, держащего престол в Рязани, и братьев его, Олега Красного, что сидит в Переяславле, верст за шестьдесят вверх по Оке, Давыда Ингваревича Муромского, Всеволода Пронского и Глеба Коломенского. А к северу от земли Рязанской — обширная страна гордого князя Юрия Владимирского, сына Всеволода Большое Гнездо, правнука Владимира Мономаха.

Рязань… За высокими, рубленными из вековых мещерских сосен, стенами, вознесенными по краю плоского холма, раскинулся шумный и уютный город. С какой стороны света ни выходил бы путник к Рязани, он видел прежде всего поднявшиеся над деревянным городом каменные храмы.

Главным из них был Большой Успенский собор, поставленный князем Ростиславом, внучатным племянником Олега Святославовича Черниговского и Тьмутараканского[5].

Успенский собор поставлен был рязанскими умельцами в полуденной части города — большое здание, вытянутое с восхода на закат солнца, с тремя алтарными полукружиями. В те времена немало было инородцев, поклонявшихся идолам рек и лесов: мещера, эрзя, мордва, мурома, вятичи-землеробы. Для них, «оглашенных», не принявших святого крещения, задумана была большая закатная часть храма. И хоть напоминал собор Великую Успенскую церковь во славном Киев-граде, стать имел свою, и кладка была иная, не из белого камня, как во Владимире и Суздале, а из тонких плит жженого кирпича. Красные ряды его перемежались белым раствором, нарядно смотрелись и вблизи, и издалека. Князья Рязанские издавна сродниками святых Бориса и Глеба себя считали, и поэтому Глеб Ростиславович просил князей-братьев стать заступниками земли Рязанской и поставил в честь их Борисоглебский собор, который должен был княжескому семейству послужить еще и усыпальницей…

Был Борисоглебский собор поменее Успенского, а сделан роскошнее. Князя Глеба гордыня никогда не оставляла. И тут он, чтобы перед другими себя показать, на спроворство русских умельцев не понадеялся, выписал мастеров из византийских земель. А все одно русское начало в соборе обозначилось. Да и как оно могло быть иначе?

Рязанцы храмами своими гордились…

Позднее и третий собор появился в Рязани — Спасский.

Когда отделилась Рязань от Черниговской епархии и собственный владыка сел во граде на Оке, тогда и построили собор Спасский. Возводили его сами рязанцы. Правда, приезжал на смотрины черниговский зодчий Петр Милонег, понравилось ему, как поднимали рязанские мастера высокий венец храма. Каждая сторона храма повторяла другую. Четыре круглых столба внутри, приделы с главками. Малые купола шли ярусами.

А внутри какие были сокровища! Иконы, плащаницы, золотая и серебряная утварь чеканки непревзойденной, с каменьями невиданной красоты, хоросы, подсвечники, паникадила, медные врата, расписанные золотом… И «Рождество Христово», «Вход в Иерусалим», «Преображение», «Сретение», «Сошествие в ад», «Распятие», «Снятие с креста», «Вознесение»… А главной была икона Николы Зарайского рязанского письма. Был этот Никола написан с воздетыми руками — защищал от врагов людей русских…

Хранились в рязанских храмах и византийская «Одигитрия», принесенная из Афона, а из Чернигова — «Редединская икона», где изображалась богоматерь, напутствующая черниговского князя Мстислава на победный бой с косожским князем Редедей. И самая древнейшая святыня русская — «Муромская богоматерь».

Любили, гордились рязанцы славным градом своим, построенным руками их отцов и дедов. Не хотели иных вод и земель, и неба чужого, но и за свое готовы были драться беззаветно.

И вот к этому городу с берегов Волги, с земли разгромленного уже Булгарского царства двигалось несметное войско. И с вестью об этом спешил Куштум, половецкий хан, который, опередив намного свой век, понял простую истину: чтоб существовать на земле — люди должны научиться уважать друг друга.

Когда конный отряд подошел к городским воротам, навстречу вышли воины под началом княжеского вратаря. Его известили заранее, что близятся половецкие конники. Потому были приняты все необходимые меры предосторожности: ворота закрыли, людей подняли.

Половцы сдержали лошадей, а Иван с товарищами выдвинулся вперед.

— Эгей! — крикнул он. — Половецкий князь Куштум с малою дружиною следует с важным делом к князю Юрию Рязанскому. Я от воеводы Коловрата, состою при хане в проводниках, али не признали меня?

— Признали тебя, сотник, как же, — отозвался вратарь, отступив в сторону и подав знак. — Передайте, люди, на княжий двор: гости будут! Открывайте ворота!

Обернувшись к Куштуму, промолвил:

— Добро пожаловать в славный Рязань-град! Гонца б вам заранее послать: вышли встречать за ворота. Ты, Иван, пошто оплошал?

— Мы и так, словно гонцы, спешили. Недобрые вести князю доставили.

— Что случилось?

— Не поручено говорить повсюду. Про то хан князю скажет, а затем уж и до вас доведут. Ну, тронули, братове, открыла ворота Рязань-матушка…

Неподалеку от княжеского двора путников встретили люди Юрия Ингваревича, почетно проводили в гостевые покои, оставили. Дали коням место и корм, предложили малую еду гостям, потому как настоящее угощение ждало на княжеском столе, когда принимать хана будет сам большой хозяин, князь Рязанский.

…После жаркой бани, когда сидел Иван на крылечке, пожаловал к нему на двор высокий седой старик, почитаемый всеми Верила. Иванову отцу он доводился дядей. Сотника любил, отличал во всей родне. Жил Верила при княжьем дворе, большой учености был человек. В молодые годы попал Верила в полон, чудом избежал смерти, но рабства хлебнул вдоволь. Побывал за тремя морями, бежал единожды, был бит многажды, науку прошел всякую, и уже в зрелом возрасте сподобился увидеть Родину, на что надежду было потерял.

Чтя великую мудрость старика, князь держал его в своих хоромах. Верила записывал в книгах все, что происходило в разные лета на земле Рязанской, а также и окрест. Верила и Ивана обучил грамоте. Книги ему читал не только русского письма, но и греческие, арабские, иудейские, румские — чужой язык был ведом Вериле как родной.

Увидев старика, сотник поднялся и стоял перед ним в длинной холщовой рубахе, красный от банного жара.

— Здоров будь, Иван.

— Пусть оставят тебя болезни, Верила, — ответил ратник.

— В бане паришься, — сказал старик, — а того не ведаешь, сколько хлопот княжьему двору задал: с ног сбились твоих половцев угощаючи. Не велик ли почет?!

— То добрые соседи, — возразил Иван. — Я стольким людям их племени головы посрубал, что могу так говорить об этих, что с собою привел.

— Не спорю с тобою, сотник, — сказал Верила. — Ведомо мне, какие вести привез хан Куштум. Княжий совет собрали, все стало известно, и гонцы в разные уделы княжества поскакали. Князь Юрий братьев созывает. А сейчас уединился с половецким ханом и ведет потайную беседу. Я за тобой послан. Кличет тебя князь, одевайся как воин, зовут на служилое дело.

Оповещенные гонцами бояре собрались, успев нарядиться. В большой горнице, где проходили княжьи советы, они перешептывались по поводу столь спешного сбора, уже ходили слухи, что половцы прибыли с дурными вестями, но каковы грядущие беды никто толком не знал…

Когда собрались бояре, с почетом ввели в горницу хана Куштума и ближних его людей, внесли подарки, привезенные гостями для князя Юрия, скоро вошел и сам князь Рязанский, Юрий Ингваревич.

На груди Юрия Ингваревича лежала лучшая его барма, сработанная в прошлом лете рязанским мастером Владием Краснятой. Слава о Красняте шла далекая. Великокняжескую барму сделал Краснята из золота и жемчуга, драгоценных камней. Изображения святых Бориса и Глеба поместил, Ирины и Варвары тоже. По бокам княжеских ликов сделал Владий крины[6] — символы жизни. Объяснил тогда князю Краснята: тут, мол, на барме, крины означают, что, приняв смерть свою в страшных мучениях, князья Борис и Глеб, причисленные к лику святых, заслужили самой гибелью бессмертие в душах людей, в памяти человеческой, образ их будет пребывать в этом мире всегда живым и юным. Слова мастера пришлись по сердцу князю Юрию, одарил он его по-доброму и еще больше приблизил к столу.

Едва появился князь Юрий, как по знаку Куштума выбежали вперед половцы и стали класть у ног хозяина богатые дары. Улыбнулся князь Юрий, обошел гору подарков, выросшую у его ног, приблизился к хану и протянул руку.

— Добро и мир тебе в нашем доме, хан Куштум, — сказал Юрий Ингваревич.

Хан принял княжью руку, пожал ее, затем руки свои сложил на груди и поклонился.

— Мир и тебе, князь Юрий, да не оставят боги тебя своей милостью. Прими жалкие дары в знак дружбы и покоя между нашими племенами.

После приветствий началось потчеванье гостей, пиршество князь Юрий затеял в честь хана отменное. Гости и бояре бражничали за столами, а хозяин с Куштумом покинули всех и уединились в укромные покои, куда вскорости вызвал Юрий Ингваревич старца Верилу и отправил за сотником Иваном.

Когда старик с внучатным братичем[7] прибыли на княжий двор, им велено было подождать второго зова. Чтоб скоротать время, Верила зазвал Ивана к себе в камору. Здесь старик жил, здесь записывал он в книги все, что свершалось на его глазах и приходило к нему от иных очевидцев.

В каморе хранились многие ученые и святые книги, на которые зарился рязанский владыка[8]. Он хотел держать их в Успенском храме, но князь Юрий согласился с Верилой: старик утверждал, что книги нужны ему для летописного дела.

Сейчас Верила устроил родича поудобнее, сам сел за стол, заваленный книгами в тяжелых переплетах, с медными и серебряными застежками. Из узкого оконца на закатной стороне проникал в камору луч уходящего на покой солнца и падал на седую голову старика.

— Нехорошо на душе у меня, — признался сотник. — Чует сердце большую утрату.

— Сердце — добрый вещун, редко обманывает, — отозвался старик. — Да оно и понятно сейчас. Сам ведь привез злую вестину.

— Боязно мне за Русь, — сказал Иван. — Половцы сказывали, что потребны многие дни, чтоб только объехать войско Бату-хана.

— Что ж, будем биться, — задумчиво произнес Верила. — Ходили к нам хазары, ходили печенеги, бывали и половцы. И всегда стояла Русь. Другое меня тревожит: нет сейчас единства между князьями. Князь Владимирский, Юрий Всеволодович, горд и спесив, метит в великие князья всех русских земель. Он только порадуется разорению Рязани. Князь Мстислав Черниговский — человек добрый, рачитель земли своей и родичем доводится князьям Рязанским, только недомыслив, осторожен. Дойдет до него весть о Бату-хане, станет молить богов, чтоб отвели от него удар, направили орду на Рязань, Владимир, Киев-град, куда угодно, только бы подальше от его земель. Вот что страшно! Русь крепка единством, а сейчас о нем говорить не приходится. Не понимают князья, что перебить их поодиночке куда легче.

— Странно все это, — вздохнул Иван. — Я про хана половецкого подумал. Поклоняется иным богам, а примчался к нам, чтоб сговориться вместе воевать против Бату-хана. Чужих богов и другой веры человек… Странно.

— Бог един по всей земле, — произнес Верила. — Только каждый народ дает ему свое имя и поклоняется в нем тому, что заповедано было отцами. Но приходит время, когда и боги стареют… Тогда богов меняют, как сделал это Владимир Красное Солнышко с Перуном, Волосом, Стрибогом и Ярилой. Великий князь понимал, что по новым временам старые идолы не годятся, выросла Русь из колыбели, не по мерке ей была уже прежняя вера. Но только князь Владимир не слепо принимал других богов…

Дверь каморы отворилась. Вошел старший княжьей охраны:

— Князь ждет тебя, Иван.

— Кто мы такие? — задумчиво произнес князь Юрий. — Мы можем гордиться своими победами в противоборстве с недругами и диким зверем, но мы никогда не должны забывать о поражениях…

— На Калке русские и половцы сражались вместе, — сказал хан Куштум. — Тогда богам нашим было угодно, чтобы мы объединились и повернули оружие против общего врага — хана Чингиса, деда нынешнего властителя орды.

— Великий князь Игорь Рюрикович, — задумчиво произнес Юрий Ингваревич, — как говорят старые летописи, поплатился жизнью, когда повадился в древлянскую землю ходить за данью. Если б на Калке мы в корень разбили Чингиса, не дождались бы внука снова у своих границ. Что ж, попробуем сломать хребет Бату-хану. Я уже разослал гонцов к братьям. День-два пройдет, прежде чем князья соберутся в Рязани. Прошу тебя, хан, погостить до их сбора, сам расскажешь о напасти. Думаю послать посольство к сроднику моему, отцу молодой княгини Евпраксии, сына моего Федора верной женки, к князю Мстиславу Глебовичу Черниговскому. Пойдут в его землю младший брат мой князь Ингварь Ингваревич да воевода Евпатий Коловрат. Тому Евпатию князь Мстислав жизнью обязан, верю в помощь князя Черниговского. А к Юрию Всеволодовичу, князю Владимирскому, пошлю Олега Красного, князя Переяславского. Сей славный муж и брат мой известен ратными делами на Руси, не должен князь Владимирский отказать ему.

— Ты веришь своему соседу? — спросил Куштум.

Юрий Ингваревич не ответил, опустил голову, затем, не глядя на хана, налил в кубок медовухи, не отрываясь, выпил.

— Надо верить, хан, — ответил он. — Как жить без веры в близких?

— Я приведу своих воинов к тебе, князь Юрий.

— У меня есть другая мысль, хан.

— Слушаю, князь.

— Сейчас пришлют сотника из дружины Коловрата, того воина, что привел тебя на землю Рязанскую. Его я пошлю к Евпатию, чтоб передал Коловрату: прибыть сюда немедля. Самого сотника оставлю у края Дикого Поля. Ты же собирай войско и держи его наготове. Сотник Иван с дружиною будет нитью, которая сведет тебя со мной. Когда мы изготовимся ударить на Бату-хана, я сообщу тебе время, и тогда твои воины набросятся на орду с тыльной стороны. И если судьба — одолеем татаровье.

— И снова прольется кровь… Зачем? — задумчиво сказал хан Куштум. — Земля велика, ее хватит для всех народов. Твои люди, князь Юрий, хлебопашцы, им по душе жить на одном месте. Половцы должны двигаться по степи и каждую ночь менять стоянку. Вы не мешаете нам, а мы — вам, так оно и должно быть в этом мире под звездами… Кому нужна жестокость, слезы и боль?

Глава пятая

СКАЗАНИЕ О БЛАЗНИЦЕ

Что мещерские леса без конца и края, и дремучи они безмерно, и стоят на низком месте, каждому известно. Про несчитанные-немерянные озера, ближние к Мещере, тоже наслышаны. Озера здесь всякие бывают. И большие, второй берег едва виден, в них дно недалеко, вода тепла и мутна. И загадочные малые озера, с ледяной водой ключевого вкуса, чистоты неповторимой, словно слезинки на щеке Мещеры-матушки, дна в таких озерах не сыскать, будто и нету его, до немыслимых глубин доходит. Эти озера лежат больше в середине Мещеры, откуда они и широкие озера питают, и реки, текущие во все концы. На север идут Вожа, Поля и Судога с Войнингой, несут они свои воды в Клязьму. На полуденную сторону пролегли Гусь с Колпью, Нарма с Куришей и лесная красавица Пра с Белой рекою. Вола в мещерских реках движется медленно, не торопясь… Тихи реки в Мещере. На что уж ледоход всегда шумлив и хлопотен, а здесь он тоже смирен. В лесных болотах и озерах, из коих берут свое начало и дальнейшую силу реки, снег тает постепенно, теплая вода помаленьку съедает его.

Знатные озера в Мещере! У каждого свое крещеное имя: одни зовут Черными, другие — Белыми… А есть еще озеро Святое, есть Дубовое, Великое, Мартыново, Ивановское, Воймежное, Радовицкое, Гусевское, Свиношное, а есть и озеро Лебединое.

Великое множество на мещерских озерах и рыбы, и пролетной дичи, и раки здесь зимуют, и комарью раздолье. Но тем русского человека не удивишь, есть и в других землях озера, водится в них рыба, и птица кормится, а раки где на Руси не зимуют, и комарья тоже везде хватает… Нет, отличье Мещеры в другом. Великие тут имеются мшары, непроходимые топи, подсильные лишь лесному, мещерскому человеку, кой и принимал всегда под их защиту сбегавший от многих разорений рязанский люд с добрых земледельных окраин.

Нет у мшары ни конца, ни краю, о которых человек сказал бы: вот это мое, тут твердь, здесь нечистая хлябь, пристанище окаянных водяных и леших, карамор и береговиц, дурниц и болотников. С каждым летом нечисти в мшарах все меньше бывает, человек беспокоен, все лес рубит, под пахоту выжигает, шумлив больно. А исконный обитатель мшары, болотный народ, суеты не любит, а за беспокойство бывает и людям заботу какую учинит, напугать может до умору или до хитины[9] довесть.

Когда-то были мшары озерами, водилась в них и рыба. Да потеснила ее нечистая сила, перевела рыбу. Теперь человек наступает на мшару, идет себе да идет… Остановится, топор вынет — глянь, вот и изба стоит. Заступом помашет — канава готова, а по канаве той вода из мшары в Пру или Колпь уходит. Ушла вода, вот и мшары нет, а есть земля для хлебушка и огородной разности. Болотный народ то вглубь подается, то идет на мировую и селится к людям, покончив с пустой вольницей. А русский человек таков… Ты ему зла не делай, живи в согласье, так он и черта возьмет в сожители, поскольку считает: коль отошел от зла, значит, и имя у тебя иное, и сам ты теперь другой.

Но то все присказка, а главное впереди. Сказка, а может, и вправду было, только говорят мещеряки, что отчаянные головы, смельчаки, что решились пройти мшару посередине, видели деву Блазницу. А дева такой неописуемой красоты, от которой человек сердцем заходится. Глаз не может оторвать от Блазницы…

Рассказывали, что не каждому является дева Блазница. Ежели ты зло творил или задумал совершить его, завистлив, омех[10] какой, душой мелок, тогда не тщись повидаться с Блазницей. Выходит она на смотрины лишь к доброму человеку.

А какого возраста муж забредет во мшару да не побоится дойти до жилья Блазницы, то ей все равно. Она ведь хозяйка над болотным царством, внучка самого Деда Болотника, только норов у нее подобрей, нежели дедовский. Кого отметит — помолодеть заставит, попадет же к ней молодой — силы добавит, мудрости.

Повидать деву Блазницу можно лишь ночью. Зайдешь во мшару, и коль не попал в бесовские сети, в ямы береговиц не угодил, детей карамориных не испугался — тогда жди. Как полночь придет, затеплятся огоньки кругом. Это слуги Блазницовы идут. Слуг у нее много, и все веселые такие, озорные. Дева Блазница хоть сама и грустна постоянно, а пляски, шутки, забавы любит.

Огоньков все больше, больше, скоро совсем станет светло, будто полдень на открытом месте, тогда и появится Блазница. С виду она девка и девка, сарафан на ней зеленый, весь в блестках, подол так и сливается с остальной мшарой, будто растет из нее Блазница. А тело белое, волосы русые по спине и плечам разбросались, на голове венок из цветов незабудки и ягод земляники, а глаза синие-синие, будто само небо просвечивает.

Про все остальное простым человечьим языком и говорить невозможно. Словами красоту Блазницы не описать, таких красавиц и в сказках, поди, не бывает.

И вот стоит перед ней человек и не знает: счастье ему привалило, а может, беда. Видит, как грустна Блазница, и рвется у него из сердца желание сделать все, чтоб она улыбнулась. А Блазница молчит и глазами словно в душу ему смотрит.

— Что, что я могу сделать для тебя? — восклицает человек.

А дева Блазница не отвечает. Ведомо ей: от души ли спрашивают, а может, от страха или еще какого чувства. Если поверит дева Блазница, то улыбнется и в окружении озерных огоньков медленно уплывет во мшару. Вновь потемнеет, проклюнутся звезды, можно и возвращаться по ним домой. Болотные анчутки не тронут, коли сама внучка Деда Болотника улыбнулась… Потом будет жить человек, как прежде, растить детей или нянчить внуков, работать землю и валить лес. Разве что задумываться станет порой, и в неуловимом будет отличен от других. И станет сопутствовать ему удача во всех делах и починах, только в сердце навсегда останется некое беспокойство, и улыбка Блазницы никогда не забудется…

Глава шестая

ИСАДСКИЙ УБИЙЦА

Собирался Евпатий Коловрат в путь-дорогу на Черниговщину, когда Петров день миновал и справили рязанцы летний праздник — братчину. Верхушка лета прошла, кончились летошние хороводы и пляски, попили медовухи в хмельную ночь рязанцы, когда сооруженного из соломы Ярилу сжигают — повернуло, мол, лето к закату, пошло твое, Ярила, время к зимушке-зиме. Тут идет главная крестьянская работа: жатва, молотьба, хлопот полон рот, до Семенова дня хватит, до «бабьего» лета.

Трудились на полях земли Рязанской люди русские, а Евпатий Коловрат с малой дружиной и князем Ингварем Ингваревичем спешил к Быстрой Сосне: от реки начиналось княжество Черниговское.

Еще никто не ведал о злой силе, что готовилась навалиться на Русь. Убирали люди добрый урожай, приветливо встречали дружину младшего брата князя Рязанского и Коловрата, потчевали их чем бог послал. Вестники грядущего несчастья опускали глаза, томило сердце при виде не ведающих ни о чем земляков. До времени князь Юрий не разрешил беспокоить народ, считая татар еще далеко, ожидая вестей от Ивана, оставленного вместо Евпатия на рубеже. Иван доносил, что Бату-хан стал лагерем в Диком Поле, за Воронежем, но границу не перешел.

«Авось, и обойдется, — думал князь Юрий, — пронесет стороной…» Силы он тем временем собирал. Всех удельных князей созвал в Рязань, за подмогой отправил в Чернигов и во Владимир.

Пересекли Быструю Сосну, повстречали черниговский дозор. Головной воин дозора отправил в стольный град гонца о пожаловавших гостях к князю Мстиславу Глебовичу, путникам предложил отдохнуть в доме посадника в городке Елец, что стоял неподалеку от устья Быстрой Сосны.

Вечером, когда после доброго потчевания от щедрот посадниковых Евпатий и князь Ингварь остались вдвоем, Коловрат спросил:

— Слыхал я в Рязани, как сказывал половецкий перебежчик из орды, будто есть у Бату-хана толмач из русских, из рязанских земель человек. Он и ведет татаровье к нам, показывает путь-дорогу. Ужель такое возможно, князь Ингварь?

— Знаю про то, Коловрат. А еще передавал со своим посланцем сотник Иван, будто предатель тот княжьего рода. Ежель последнее верно, то, сдается, известен он мне.

— Кто же это?

— Братоубийца, печать на нем каинова… Князь Глеб Владимирович. Вот кто.

— Неужто он? — воскликнул Евпатий Коловрат. — Говорили, будто бежал Глеб к половцам, к хану Барчаку пристал, а потом и исчез вовсе. Ан вот где объявился.

Коловрат и князь Ингварь были мальчишками, когда двадцать лет назад в селе Исады свершилось неслыханное злодеяние. В 1216 году скончался последний из старших Глебовичей — князь Роман. Рязанские Владимировичи, братья Глеб и Константин, собрали в Исадах сход всех удельных князей, чтоб рассудить княжьи уделы. Большой пир устроили для собравшихся гостей Владимировичи в своем шатре. А до того времени князь Глеб стакнулся с ханом Барчаком, заручился его поддержкой.

Пошла по кругу братчина, и едва рязанские князья сделали по глотку, как ворвались в шатер люди Глеба и Константина, а также половцы — головорезы Барчака, перебили всех князей с их близкими. Извели каины и родного брата своего, Изяслава: он противился братоубийству. Убили они и двоюродных братьев: князя Кир Михаила, князей Ростислава и Святослава Святославовичей, Романа и Глеба Игоревичей. Уцелел от избиения лишь отец нынешнего князя Рязанского — Ингварь Игоревич. Предшественник Верилы, летописец рязанский Опака, в крещеном имени Андрей, записал тогда, в лето 6725 от сотворения мира[11], в Ильин день:

«Владимировичи првие убо они оклеветаша дядей своих и братью свою и много крови пролиаша, и убийство сотвориша, та же ныне второе умыслиша збити всю братию».

А Ингварю Игоревичу суждено было уберечься от участи сродников.

«Ингварь же не успе приехати к ним, не бе бо приспело еще время его…»

Вся земля Рязанская ополчилась на подлых злодеев. Князь Ингварь настиг убийц в верховьях реки Прони. Не помогла им и половецкая подмога Барчака. Константин в бою на Проне был убит, а разгромленный начисто Глеб «беглаша половци». И вот объявился каин в стане злейшего для Русской земли врага.

— Может быть, это и другой кто? — прервал затянувшееся молчание Евпатий.

— Хорошо б, коли так. Позор превеликий, когда не просто человек, а княжеской крови вступает в сговор с врагом родной земли.

— Простому в таком деле позор не меньший.

— Тебе-то не понять по роду твоему, Евпатий, — сказал князь Ингварь Ингваревич. — Не сердись, воевода, мы все тебя любим, знаем и верность твою, и отвагу безмерную, и силушку небывалую. Да только надо родиться князем, чтоб понимать такое, как то, о чем я сказал сейчас.

— Спать надо, — ответил Коловрат деланно равнодушным тоном, пытаясь за равнодушьем скрыть обиду. — Пойду на людей взгляну, как отдыхают, да лошадей проверю.

Он согнулся у притолоки, чтоб пройти, по обыкновению пригнулся, как делал Коловрат почти у каждого порога, и, открытую уже дверь придержав, обратился к Ингварю Ингваревичу.

— Может, ты и прав, князь. Только окажется если, что тот толмач и советник Бату-хану есть князь Глеб, душегуб исадский, я сам его в битве мечом достану и рассеку наполы. С этим разуменьем лучше любого князя справлюсь. Ты уже не обессудь, Ингварь Ингваревич. — Сказал так, снова согнулся, то ли князю, то ли двери честь оказал, и вышел.

Глава седьмая

ЛОГИКА ЗЛА

Едва весть о переходе Бату-хана через Волгу достигла шатра половецкого хана Барчака, он немедля собрался в дорогу, приготовив в дар внуку Чингисхана самое ценное, что могло найтись у него.

Но дары дарами… Хан Барчак понимал, что и при известной всем жадности монголов рассчитывать надо не на драгоценности и добрых лошадей. Хан Барчак уповал на особую роль, которую сыграл он в битве на Калке-реке, той битве, что тринадцать лет назад выиграл дед нынешнего Властителя Вселенной у русских и его, Барчака, соплеменников. Может быть, внук не был посвящен Чингисом или отцом своим, ханом Джучи, в эту тайну. Так он, хан Барчак, поведает ему о ней, докажет, что и сейчас старый Барчак пригодится Властителю, а хан готов на все, лишь бы разделаться с ненавистными руссами, и всенепременно с проклятым Коловратом, ратники его не раз заставляли Барчака прятать лицо в конский навоз.

Люди хана постоянно следили за передвижением войска Бату-хана, и когда Барчаку сообщили, что Властитель разбил лагерь на расстоянии двух дней конного перехода от границ руссов и встал на его земле, он выехал в стан Властителя Вселенной, выслав перед собой табун отличных лошадей и приготовленные заранее дары. Услуга услугой, а без подарков нельзя.

На половине дороги нагнал отряд хана запыленный, закутанный до глаз всадник. Он ловко сидел на взмыленной лошади, по обличью и повадкам — половец. Воины Барчака вмиг окружили незнакомца, обнажили оружие, старший охраны крикнул, чтобы неизвестный открыл лицо. Но приблизившийся Барчак приказал отступиться от молчавшего половца.

Оба всадника поотстали от остальных. Неизвестный, размахивая рукой, принялся рассказывать о чем-то Барчаку. Когда они вернулись, хан приказал выдать всаднику корм и воду для коня, накормить его самого, после чего незнакомец, так и не открыв лица, исчез в поле.

Хан Барчак и его люди продолжали путь.

Неподалеку от монгольского стана Барчака встретили его пастухи. От них хан узнал последние новости. Тут же устроили долгий привал. А когда снова поднялись на коней, миновали плоский покрытый редким лесом курган, вдруг словно из-под земли появились сторожевые воины Бату-хана, в мохнатых шапках, скуластые, словно слившиеся с низкорослыми лошадьми. Они с гиканьем, леденящим душу воем окружили половцев со всех сторон, держа наготове страшные луки.

Половцы схватились за оружие, но грозный окрик Барчака остановил их. Воины с опаской поглядывали по сторонам, пытались сохранить спокойствие.

После недолгих переговоров Барчака с начальником сторожевого отряда половцев пропустили вперед, где их встретил второй отряд. Людей Барчака отделили и под конвоем отправили к отведенному им месту на внешнюю сторону монгольского стана, тянувшегося от окаёма до окаёма. Самому хану с оставленными ему тремя слугами было велено следовать в шатер для гостей Властителя Вселенной и там ждать, когда Бату-хан соизволит принять, а может быть, и не принять половецкого хана.

…Молодой монгол с редкой бородкой клинышком и жидкими висячими усами на необычно длинном лице сидел перед роскошным, вытканным золотой ниткой, ковром, заставленным изящной посудой с простой мясной пищей. Он брал мясо руками, порой прибегал к помощи ножа, лежащего перед ним, изредка вытирал засаленные руки прямо о халат.

Наискосок от него и немного пониже неторопливо насыщался старый, с изрубленным лицом и навсегда закрывшимся глазом, воин. В отличие от молодого монгола, жадно хватающего мясо, громко чавкающего и сопящего над едой, старик ел аккуратно, отправляя в рот небольшие куски мяса, тщательно прожевывал их.

— Ты не можешь сомневаться, храбрый и верный Сыбудай, в том, что боги благоприятствуют моим великим стремлениям, — сказал молодой монгол, обращаясь к старику. Было видно, что он вернулся к разговору, который возникал в шатре не впервые. — С булгарами мы расправились шутя. Так же побьем и руссов. Мне известно, что руссы — сильный противник, но сейчас они разобщены, их князья дерутся между собой за власть, как стая шакалов за труп павшего суслика. У руссов нет такого вождя, каким был мой великий дед — Чингисхан. Я раздвину свои владения от моря до моря. Поверь мне, Сыбудай: Властитель Вселенной омочит копыта своего белого скакуна в водах последнего моря, за которым нет ничего, кроме Великого шатра, в нем укладывается на ночлег Солнце!

— Ты прав, Бату-хан, — произнес задумчиво Сыбудай, откладывая в сторону нож, которым он разрезал сейчас мясо. — Ты прав, о мой молодой и мудрый повелитель! Я уверен: ты разобьешь руссов и возьмешь богатую добычу в их деревянных городах, но молю тебя, повремени с выступлением. Князь Глеб долго рассказывал мне о своей земле. Он предупреждал, что руссы любят заманивать противника в страшные места, откуда ни человек, ни конь не могут выбраться. Эти места проходимы лишь в сильный холод, когда они замерзают. Здесь, на этом месте, хорошие пастбища, пища пока у нас есть. А когда станет холодно, мы выступим на руссов, и наши воины будут рваться вперед, чтобы согреться у огня, который мы разожжем на месте городов руссов. Потерпи немного. И еще… Есть одно правило, его придерживался и твой не сравнимый ни с кем из живущих на земле дед. Когда собираешься начать битву, считай своего противника равным себе. Не забывай об этом, Бату-хан…

Наступило молчание. Бату-хан сыто рыгнул отодвинул полуобъеденную баранью ногу. Пристально посмотрел на Сыбудая, но старый полководец не отвел своего единственного глаза, и тогда Бату-хан сказал:

— Знаю, Сыбудай, в твоих советах содержится истина. Но я сам хочу говорить с бывшим князем руссов, сам хочу смотреть в его глаза. Ты учил меня, Сыбудай, не доверять предателям. Тот, кто предал один раз, предаст снова. Уверен ли ты, что этот человек хочет помочь нам?

— Я никогда не доверял предателям и, действительно, учил тебя поступать так же. Но этого человека изгнали соплеменники, и он ненавидит их, месть за испытанные унижения руководит его поступками. Желание вернуть утраченную власть может далеко увести человека, это самое сильное, после жажды жизни, человеческое желание. Порой оно бывает даже сильнее. Этот вот презрел зов крови и обагрил руки кровью братьев своих. Тебе не должно быть дела до надежд князя Глеба, и все же ты поощряй его в них, пусть надеется вернуть себе власть из-под копыт твоего скакуна. Тогда он будет верно служить нашему делу. Исчезнет надобность в его услугах — ты стряхнешь его, как колючку с шерсти верблюда, и пойдешь дальше. Иной участи предатели не заслуживают.

— Я хочу видеть его и говорить с ним, — сказал Бату-хан.

Сыбудай распорядился, и вскоре в шатре перед Бату-ханом появился бывший князь Рязанский — Глеб. Он склонился перед молодым монголом, — седеющий, с остатками былого величия на лице, человек, уже много лет кормящийся из рук хана Барчака, затем властителей городов, лежащих за Большой степью, а теперь вот услужающий в роли толмача и проводника в стане Бату-хана. Затаенная злоба, бессильный, глубоко запрятанный гнев к унижающим его хозяевам, жалкая угодливость и стремление не забывать о прошлом положении, страх раба и дерзость человека знатного происхождения — сложными были чувства, определявшие сейчас поступки этого изгоя.

— Ты можешь сесть и взять себе кусок мяса, — сказал Бату-хан, с любопытством всматриваясь в заросшее густой бородой лицо русса. — Садись, князь Глеб.

Глеб медленно опустился у ковра в стороне и немного позади Сыбудая, но к мясу не прикоснулся и застыл, глядя мимо Бату-хана, неестественно прямо держа спину. Эта прямая спина разгневала Бату-хана, и он был готов уже кликнуть верных своих нукеров, чтобы те прижали пятки дерзкого русса к его затылку, чтоб он, Бату-хан, насладился звуком хрустнувшего позвоночника. Молодой хан так бы и поступил, если б не было недавних слов Сыбудая.

Бату-хан подавил гнев, запрятал его, но для этого ему пришлось помолчать минуту-другую, и пока он молчал, в шатре сгустилась жуткая тишина.

— Мясо хорошее, князь Глеб, — укротив себя, решив поиграть в доброго повелителя, ласково и тихо сказал Бату-хан, — в моем шатре едят только хорошее мясо, князь Глеб.

Глеб вздрогнул. Он с ужасом понял вдруг, что только чудом избежал смерти, едва не переиграл в жалких потугах оставаться независимым здесь, в шатре человека, не знающего пощады ни к врагам, ни к друзьям. Глеб почувствовал, как по спине ползут капли холодного пота, низко склонился и задрожавшей рукой потянул к себе кусок мяса с ханского ковра.

Бату-хан вздохнул, встретился глазами с Сыбудаем, увидел, как старик улыбается единственным глазом, и перевел взгляд на Глеба.

— Мой верный и храбрый Сыбудай сообщил, что ты рассказывал ему про страшные земли руссов, где не может пройти ни пеший, ни конный. Так ли это? — спросил Бату-хан.

Глеб с усилием проглотил, не прожевав до конца, кусок мяса, и поднял глаза на Бату-хана. Бату-хан поощряюще кивнул Глебу.

— Да, Повелитель Вселенной. В русской земле чем дальше от границ поля забирать в полуночную часть окаема, тем чаще встречаются такие места. Они идут там, где есть лес, а лес на Руси повсюду. Особенно страшны мшары, так мы эти места называем, между Рязанью и Владимиром, в лесной стороне, где живут народы мурома и мещера. Летом все пути там исчезают вовсе, только водою можно пробираться к чащобе, но твое войско, Бату-хан, к водной дороге непривычное…

— Не тебе, князь Глеб, судить о том, к чему привыкли или не привыкли мои воины, — оборвал Глеба Бату-хан. — Ты отвечай на мои вопросы, затем тебя и звали сюда. Какова глубина этих проклятых мест?

— Никто не мерил их, Повелитель Вселенной, но есть поверье, что это чертовы бани, в которых любят купаться злые духи, живущие в лесах, и дна им нету вовсе. У нас боятся туда ходить, потому как попавший во мшару человек али зверь какой выбраться обратно не могут.

— Хорошо, — сказал Бату-хан, — этому я поверил. В наших пустынях есть подобные места, только там злые духи купаются в зыбучем песке. Из такого песка тоже не уйти живому. Скажи теперь, князь Глеб, если бы ты вел сейчас войско на русские города, как бы поступил?

— Я дождался бы морозов, Повелитель. В сильные холода вода замерзает, мшары становятся твердыми. Они выдержат и одинокого всадника, и конный отряд. Тогда хитроумные рязанцы лишатся возможности заманить твоих людей в леса, где ждут их не знающие жалости мшары.

— Что ж, за хорошие советы надо вознаграждать. Дарю тебе халат со своего плеча, князь Глеб. Но я бы очень не хотел, чтоб в стане моего врага был такой монгол, как ты. Распорядись, Сыбудай, чтоб все покинули нас, и охрана тоже, я хочу один на один задать этому руссу вопрос.

Когда они остались вдвоем, Бату-хан велел Глебу подсесть поближе, совсем рядом, и тогда, склонившись к его лицу и пристально всматриваясь в глаза, тихо спросил:

— Скажи мне, князь Глеб, правду… Сможешь?

— Я всегда готов верно служить тебе, Бату-хан, — растерянно ответил Глеб.

Бату-хан сморщился и махнул рукой.

— «Служить», «служить», — повторил он. — Мне не это, мне душа твоя нужна сейчас, князь Глеб. Говорят, ты убил своих братьев и братьев своего отца, чтобы ни с кем не делить власть?

— Да, — сразу ответил Глеб, не отводя взгляда от глаз Бату-хана. — Да…

Бату-хан поцокал языком и отодвинулся.

— У меня тоже есть братья и один брат моего отца, великого Джучи-хана, — задумчиво произнес он. — А власть может быть только одна… Если ее разделить — это не власть. Ты согласен со мной, князь Глеб?

Глеб не ответил. Трудно сказать, где были сейчас его мысли. Может быть, он вспомнил спор с Изяславом, родным братом, противящимся исадскому избиению. Или слышал страшный крик одноименника, князя Глеба Игоревича, проткнутого копьем, — раздирающий душу крик его оборвал удар половецкой сабли. А может быть, видел себя в последней битве с разгневанными бойней в Исадах рязанцами, изгнавшими князя-убийцу из родной земли… Кто знает, о чем думал Глеб, но когда Бату-хан снова спросил его: «А мог бы ты, князь Глеб, чтобы власть вернуть, вновь убить своих братьев?» — Глеб, не колеблясь, твердо ответил:

— Да, Повелитель.

Наступило молчание.

Наконец, Бату-хан хлопнул в ладоши, появился Сыбудай, отовсюду выросли фигуры телохранителей. Сыбудай всматривался в лицо молодого монгола, пытаясь угадать, что сказал ему этот русс, не вызвал ли он гнева Повелителя, гнева, который руссу будет стоить головы. Тогда он, Сыбудай, лишится толкового, знающего проводника в этом загадочном, неприветливом краю.

— Ты интересный человек, князь Глеб, — сказал Бату-хан. — Думаю, скоро тебе представится возможность расплатиться с рязанскими князьями за свои обиды. Может быть, я верну тебе власть над этим краем. Но право на власть нужно заработать. Сыбудай! Я делаю этого русского князя сотником! Он умеет проливать родную кровь. Пусть прольет и кровь своего народа! Право на власть приобретают одной ценой — за власть платят кровью. Пусть он идет, Сыбудай. Ты был прав, мой старый учитель, этот человек приносит нам пользу.

Последних слов Глеб уже не слышал. Он выходил из шатра и, отдалившись шагов на двадцать, увидел хана Барчака, которого вели под руки два рослых монгола. Хан и Глеб узнали друг друга, но, не ведая еще ничего о положении своем в монгольском стане, не подали и вида, что знакомы.

— Я знаю об услуге, оказанной тобой моему великому деду, — сказал Бату-хан Барчаку, — и принимаю твои дары с уверенностью, что принес их ты не только от страха, который испытывают все народы, заслышав топот монгольских коней. Мне хочется верить в твою искреннюю преданность делу, продолжить которое завещал мне дед. Если ты честью будешь служить мне, хан Барчак, то на хвосте моего белого коня ты и твое племя будут вынесены из вечной зависимости, в которой находитесь, теснимые руссами, к подлинной вольной жизни, ибо вольны лишь те, кто не привязан к земле, а попирает ее копытами своего коня.

— Благодарю тебя, великий и несравнимый Победитель! — вскричал, стоя на коленях, хан Барчак. — Но я принес тебе не только дары. Мне кажется, что старый хан Барчак может и впредь оказывать услуги потомку великого Чингиса, и первой пусть будет важная весть. Ее с великим поспешанием привез я в стан Повелителя сегодня. Важная, очень важная весть, о Бату-хан!

Сыбудай придвинулся к Барчаку, Бату-хан нахмурился и приказал:

— Говори, старик!

Посунувшись вперед, Барчак торопливо заговорил, пришепетывая от волнения и брызгая слюной. Он сообщил, что по пути к монгольскому стану встретился со своим верным человеком.

Человек этот давно служит ему. Хану Барчаку он обязан жизнью, на него можно положиться. Человек был устроен им, Барчаком, к хану Куштуму, этому ублюдку, отец которого издавна выступал за дружбу половцев и руссов и даже принял участие в битве при Калке на их стороне.

— Он осмелился поднять оружие против твоего ослепительного, как солнце, деда! — воскликнул Барчак.

Бату-хан нахмурился еще больше и нетерпеливо крикнул:

— Говори дальше!

Хан Куштум, рассказывал Барчак, продолжает идти по стопам отца и водит дружбу с Рязанским князем Юрием. Человек Барчака состоит в личной охране Куштума и недавно вместе с ханом побывал в Рязани. Подробности он пока, к сожалению, не знает, но доподлинно известно одно: хан Куштум договорился с Юрием Рязанским выступить против Повелителя Вселенной вместе. Князь Юрий созвал своих братьев в Рязани, все города княжества готовятся к обороне, собирается большое войско. Отправились гонцы просить подмоги в Чернигов и Владимир. Но какие вести пришли оттуда, неизвестно, так как хан Куштум покинул Рязань сразу после отъезда гонца, и человек Барчака ничего больше узнать не успел. Вот все, что мог узнать хан Барчак от своего верного слуги, и тогда он поспешил к Повелителю, чтобы как можно скорее рассказать об этом.

— Где сейчас твой слуга? — спросил Сыбудай.

— Он вернулся к Куштуму, — сказал Барчак. — Его стан был в трех днях пути к закату от того места, где я встретил верного человека. Но он мне сказал, что вернуться ему надо в другое место. Куштум собрал всех своих всадников вместе и постоянно меняет стоянки, будто ждет от кого-то сигнала.

— Понятно, — сказал Бату-хан. — Сговорились. Слышишь ты, хан Барчак, мы должны знать их намеренья!

Барчак наклонил голову и развел руками.

— Мой человек сделает все возможное, Повелитель, — сказал он, — и я счастлив сказать тебе, что это еще не все…

— Как? — завизжал в ярости Бату-хан, и Сыбудай с укоризною глянул на него: не пристало Повелителю так открыто выражать свои чувства. — Как! За моей спиной половцы, которых я считал верными союзниками и соплеменниками, лучшими среди тех, кто идет с моей ордой, за спиной у Повелителя Вселенной они сговариваются с руссами, и ты говоришь мне, что это не все? Что же тогда еще, хан Барчак?

— Прости меня, о Повелитель, — дрогнувшим голосом сказал Барчак. — Прости меня, что не мог сразу сказать тебе обо всем вразумительно и тем поверг тебя в неоправданный гнев. Больше нет причин беспокоиться, великий Бату-хан. Я хотел тебе сказать: мой человек получил приказ убить Куштума…

Несколько секунд Бату-хан смотрел на старого хана, затем откинулся назад и рассмеялся тонким, визгливым смехом. Глядя на него, стал подхихикивать и Барчак, и только у Сыбудая лицо было непроницаемым.

— Ну вот, — успокоившись, сказал Бату-хан, — вот ты и вторую услугу оказал, хан Барчак. Первую — деду, вторую — внуку.

— Разреши мне задать вопрос старому нашему другу, Повелитель, — сказал Сыбудай.

— Спрашивай, мой верный воин, спрашивай.

— Скажи, хан Барчак, означают ли твои слова, что Куштум уже мертв?

— Нет, о храбрый Сыбудай. Я приказал тому человеку быть готовым убить Куштума, как только ему передадут мой знак. Видишь ли, Повелитель…

Барчак замялся.

— Говори, говори, — подбодрил его Сыбудай.

— Я не знал, как лучше мне поступить. Может быть, у тебя иные намерения…

Бату-хан переводил взгляд с Барчака на Сыбудая. Лицо Сыбудая будто окаменело, его ученику предстояло испытание, и Сыбудай ждал, как он справится с ним.

— Ты верно поступил, хан Барчак, — сказал, наконец, Бату-хан. — Если бы Куштум умер сейчас, мы бы ничего не узнали о его сговоре с руссами, и у них осталось бы время найти другого Куштума или изменить намеренья. Нет, пусть живет хан Куштум, пока живет… Но мы должны знать все о его делах, о движении его войска. Этим ты и займешься, хан Барчак. Подробности обговорите с Сыбудаем. В должный миг этого шакала, сговорившегося с руссами, постигнет смерть. За это ты тоже в ответе, хан Барчак. Тому, кто служил моему деду, награда будет двойная. Но если упустишь Куштума…

Бату-хан не договорил. Он достал из ножен засверкавший в свете факелов кинжал, попробовал пальцами лезвие и протянул его половцу.

— Сам, — сказал он, — сам перережешь себе горло. Вот этим. Великой честью отметил тебя Повелитель Вселенной, хан Барчак.

«Ай-яй-яй! Как хорошо! — весело думал Сыбудай. — Совсем взрослый волк стал! Кажется, я выполнил наказ великого Чингиса: отрастил внуку зубы, закалил сердце и заострил ум. Еще немного — и я могу спокойно закрыть свой второй глаз. Вот побьем руссов, и Бату-хана нечему больше учить. Но трудная предстоит битва с руссами. Не дерись их князья между собой, да не было бы в нашем стане таких, как Глеб и Барчак, много бы ночей не спал Сыбудай, прежде чем решился вести своего питомца в страну бородатых людей. Сыбудай дольше живет на свете, и Сыбудай знает, что красивые слова о величии монголов, о неравенстве на земле и в небе — только слова. Конечно, они помогают воевать, зажигают воинов… Но кто знает, какими словами поднимает сейчас свой народ князь Юрий Рязанский?»

Глава восьмая

СВОЯ РУБАШКА БЛИЖЕ К ТЕЛУ

Дорога вымахнула из леса и круто свернула к опушке. Но люди оставили дорогу, и лошади побежали прямо через поле к видневшейся впереди деревне.

Соловый жеребец Евпатия Коловрата угодил ногой в незаметную по стерне сурочью нору, посунулся было вниз, но всадник уловил заминку, подернул повод и выправил бег коня. Выдавшийся вперед князь Мстислав Черниговский повернулся, не увидев неладного, стиснул каурую кобылу стременами, прибавил рыси. Княжьи ратники нестройным шометом[12] двигались верхами следом.

В деревне их не ждали. Гонцов вперед Мстислав Черниговский посылать не велел, и по случаю завершения полевой страды народ сидел по домам. Крестьяне ладили мелкую дворовую работу, готовились играть свадьбы.

Деревенские высыпали князю и его ратникам навстречу, и не толпились по дороге, загораживая путь, а стояли спокойно у изб. Евпатий Коловрат подумал, что сие не от робости какой, а скорее от достоинства. «Не забиты у Мстислава люди, — решил Коловрат. — Почтение гостям оказали, вышли поклониться, но и доброе уважение к себе соблюли».

По времени была середина первого полудня, осень на дворе, а солнце припекало знатно, по-летнему грело. Князь Мстислав спешился, передал повод конюшему, а сам глянул из-под руки на солнце.

— Добрый день выдался, Евпатий, — сказал он Коловрату. — Промыслим мы себе уху сегодня. Перекусим сейчас, чем бог послал, пока лодку изладят, и подадимся на озеро.

Угощение было простым, но сытным. Когда оттрапезничали, князь оставил ратников в деревне, а сам с Коловратом отправился пешком к озеру, оно лежало от деревни неподалеку, так что и коням трудить ноги не имело смысла.

— Рыбы наловим, Евпатий, ушицу сами сварим, без лишних людей поговорим о всех делах, что свершить надобно. Чую, как рвешься домой, князю Юрию мой ответ торопишься свезти, а я, Коловрат, и сам не знаю, что ответить тебе. Мог бы и без затеи, без езды на озеро все поведать, но хочу, чтобы ты понял меня, прежде чем осудишь, может быть, и сумеешь понять, а понять — значит, простить. Я всегда помню, чем обязан тебе. Не жить бы мне на свете, ежели бы тогда, на охоте, ты не всадил медведю ножа в глотку. Потому и позвал тебя сюда, здесь говорить свободнее.

Коловрат ничего не ответил, сумрачно было на душе, мысли его все там, в Рязани, были. Давно уж сидит он в Чернигове, потчуют его на славу, охотой забавляют, вот и на рыбалку свезли. На кой ему все это, посланцу князя Юрия Рязанского, прибывшему за ратной подмогой?

У берега качалась на плаву лодка с припасом, вблизи стоял высокий седобородый старик с шапкой в руках.

— Здравствуй, Лесина, — сказал Мстислав. — Как живется-можется, старый?

— Топчу пока земельку, князюшка, — степенно, с достоинством поклонившись, ответил старик. — Век мой затянулся, да я не жалуюсь. Царство небесное, спору нет, куда как веселее здешнего бытия, а только не каждый туда с охотой стремится. Потому хочется и на грешной этой земле пожить.

— Видал, Евпатий, какие старики на Черниговской стороне живут? — сказал князь Мстислав. — Это, Лесина, гость наш рязанский, Коловрат Евпатий, первейший воин князя Юрия. Все приготовил, Лесина?

— Все, князюшка, все ладно, — засуетился старик и принялся отвязывать лодку.

— Оставь лодку. Мы только вдвоем поедем. Небось, не разучился я туриком[13] стучать.

Они остались вдвоем.

— А где же снасти, князь? — спросил Коловрат. — Иль ловить не будем, ты только к разговору звал меня сюда?

— Мы без снастей, Коловрат, ловим рыбу, — ответил князь. — Так издавна наши прадеды ловили. Или рязанцы забыли про то?

— Не припомню, князь, подобную ловлю, — ответил Коловрат.

— Ты смотри да научайся.

Мстислав Черниговский отошел в сторонку, нагнулся над кучей срубленных кустов и перенес их в лодку, где уже лежали шесты, их Коловрат сразу заметил, но не понял, для чего назначены они.

Они выгребли от берега, подошли к островку, дугой павшему на середину озера.

Оставив Евпатия на веслах, князь Мстислав взял из лодки шест и туриком стал забивать его в дно. Затем привязал к нему веревку, выбрал куст, прихватил свободным концом его вершину, прикрепил к кусту камень-кругляш для тяжести и опустил куст в воду.

Евпатий с сомнением смотрел на это баловство, вроде бы не подобающее княжьему чину, Мстислав повернулся к нему:

— Смеешься, поди, Коловрат, ребячьи забавы, мол, затеял… Ладно. После полудня, к вечеру, поглядим тогда. Подгреби вон туда, Евпатий.

Он вбил второй шест, привязал и опустил подле него второй куст. Затем третий, четвертый, пятый… Кончились шесты, да и кустов не стало, лишь с пяток кругляшей оставалось в лодке.

Солнце свалилось ко второму полудню и палило еще знойно. Они сидели в тени, костер догорал, и угли по краям его подернулись пеплом.

— Триста воинов дам я тебе, Коловрат, — сказал князь Черниговский. — Это немало, подберу ладных ратников, наученных к битве, со снаряжением, верхами. Ну и оружием, припасами помогу, сотня возов пойдет с тобой на Рязань.

— Только-то! В Рязани настоящей подмоги ждут, — глухо проговорил Коловрат. — Это не половцы, князь. Сила идет страшная. Всю вотчину Черниговскую поднимать надо.

Хмуро, упрямо глядел в землю князь, медленно высказывая то, что обдумал, видно, заранее.

— Разве не рад я помочь князю Юрию? Дочь моя венцом ведь отдана сыну его. Но я отец не только для Евпраксии, но и всему черниговскому люду. Ты понимаешь это, Коловрат?

— Понимаю, — сказал Евпатий.

— А коли понимаешь, то скажи мне, как могу собрать все силы свои и бросить к Рязанской земле? Кто останется здесь, на Черниговщине? Вдруг подступит враг к моим границам… Кто тогда защитит Чернигов?

Коловрат молчал. Он потянул рукой толстый сук, и вдруг резко сломил его через колено, и бросил обломки в догорающий костер.

— Вот что сделает с Русью Бату-хан, — сказал он. — Попомни мои слова, князь. Ты прав, когда печешься о своей земле. Но разве Рязань для тебя чужая? Или там не русские люди живут? Не одни разве у нас боги и предки? Раньше, когда Русь была единой, дрожали и уходили подальше от границ ее враги, а великие князья русские прибивали свои щиты на ворота Царьграда, на Дунае искали середину своих владений.

— Так-то так, да времена меняются, и люди тоже.

— Нет! — воскликнул Коловрат. — Люди меняются, ты прав, и времена меняются тоже. Но во все времена была, есть и будет Великая Русь. Мы выстоим, князь Мстислав, в этом моего сомнения нет. От позора хочу избавить Русь, от большой крови… Прости, что я, человек не княжеского звания, поучаю тебя.

— Слушаю тебя.

— Не прогневайся на мои слова. Спору нет, хозяин ты своей земле добрый. Жаль тебе и людей черниговских. Но сейчас о всей Руси время думать настало. Рухнет Рязань, Бату-хан на Владимир, Суздаль подастся. Или по нижним рекам, где корма татарским коням вдоволь, пройдет на Киев. Словом, куда бы ни пошел Бату-хан, Чернигов все вроде бы в стороне. Да так ли станется?

Мстислав Черниговский ничего не ответил. Наступило молчание. Затем князь поднялся, подошел к озеру, зачерпнул ладонью воды и плеснул на лицо. Когда он вернулся к Евпатию и остановился перед ним, Коловрат подумал, что капли, задержавшиеся в бороде князя, как слезы, которых еще много-много прольет на грешную землю Русь.

«Кровь и слезы, — подумал Евпатий Коловрат. — И ты заплачешь, князь… Только пользы от слез тогда не будет. Когда льется кровь, слезы теряют цену».

— Ничего не отвечу, Коловрат, — сказал князь Черниговский. — Закончим рыбалку и в ночь вернемся домой, ночевать не останемся. Утром готовься в поход. Мои воины, те, что я обещал князю Юрию, всегда снаряжены к битве. Бери их и ступай на Рязань. Пусть князь Юрий Рязанский известит меня о делах своих. Может быть, сам приду позднее со своей дружиной…

Когда солнце валилось к окаему, над озером возникла вдруг радуга. Голубой цвет в ней был не густ, а желтый ярок, и вставала радуга с восхода на закат, будто луч светила вырвался на свободу, опоясал небо и впился в землю там, откуда и он, и братья его рождались на заре.

— Вишь ты, — сказал князь Мстислав, — знамение вроде…

Он перекрестился.

— Добрая погода будет завтра. К тому и знамение, — спокойно ответил Коловрат.

Князь и Евпатий столкнули лодку и вышли к шестам. Тихо, без всплеска подходили они к затопленным кустам. Коловрат ждал наготове с сачком, а князь осторожно выбирал веревку, затем быстро вытаскивал из воды куст. Рязанец, наученный князем, подводил сачок и брал рыбу, что спряталась от зноя в тени опущенных в воду кустов.

Евпатий Коловрат подхватывал сачком притаившуюся рыбу и опрастывал сачок в лодку. Делал он это, как делал всё, ловко и проворно, но сознание его целиком заполняла одна-единственная мысль: что скажет он князю Юрию?

Глава девятая

„И БЫЛА СЕЧА ЗЛА И УЖАСНА“

Есть дни, есть ночи, которые определяют судьбу народов, стирают целые племена с лица земли. А подходят они тихо, покойно. Словно и не грезится впереди кровавых сполохов. Все как обычно. Пробиваются сквозь темень звезды, плывет полуночное светило. Занимается утро.

…Князь Юрий Ингваревич в ночь перед битвой на Рясском поле не ложился спать, хотя понимал, что обязан отдохнуть, набраться сил перед роковым утром.

Едва невеселое солнце поздней осени встанет над Русской землею, вести ему рязанские полки. И не дрогнет его рука. Как не дрогнул его голос, когда ответил он ханским послам, требовавшим десятину во всем: «Лучше нам смертью славу вечную добыть, нежели во власти поганых быть».

Теперь ему неоткуда ждать подмоги для защиты рязанских лесов и нив. Князь Владимирский спесиво принял Олега Красного, похвалялся, что один побьет Бату-хана, глумился над рязанцами: струсили-де, перевелись в вашем краю на приокских землях резвецы да удальцы. С великою грустью и негодованием в сердце, с обидой на владимирского гордеца вернулся Олег Красный ко двору брата, с пустыми руками пришел.

Не дождалась Рязань и воеводу Евпатия Коловрата, с помощной ратью князя Черниговского…

Пытался князь Юрий Ингваревич утолить алчность Бату-хана великими дарами. Но ни князь, ни братья его, съехавшиеся под руку его с ратными людьми, не верили в это. Мыслили только несколько задержать Бату-хана. Вдруг Евпатий Коловрат подоспеет или еще кто окажет содействие рязанцам, первыми вступившим на защиту Великой Руси.

Только напрасны были надежды. Потерял Юрий Ингваревич разом и сына Федора, что возглавил посольство к Бату-хану, и невестку Евпраксию с малым внуком. Не уместила в сердце черниговская княжна весть о смерти Федора, злодейски зарубленного в татарском шатре, поднялась на высокий терем, держа в руках годовалого сына, и бросилась, прижав его к груди, наземь…

Войско Бату-хана вступило на Рясское поле. И князь Рязанский вышел ему навстречу. Завтра начнется сеча. Горели костры. Зябкий въедливый ветер норовил укрыться в одеждах спящих у костров ратников. Они ворочались, вздыхали, бормотали несвязно, не в силах очнуться от снов, в которых виделись им матери и жены, дети и невесты.

«Спите, сыны мои», — думал князь Юрий. Набросив поверх боевой одежды шубу, он, медленно ступая, обходил становище, задерживаясь порой у костров, пристально рассматривал безмятежные во сне лица воинов.

«Спите, славные рязанцы, для многих из вас — это последняя ночь… Великое испытание послала нам судьба, и лучше погибнуть всем в бою, чем дрогнуть перед врагом. Лучше смерть, ибо мертвые сраму не имут!»

Впереди замаячил человек, он приближался, и князь Юрий узнал брата своего, Переяславского князя Олега Красного.

— Глаз, наверное, не сомкнул, брат? — спросил Юрий Ингваревич.

— Как можно спать в такую ночь. От Куштума нету вестей?

— Жду сотника Ивана ближе к утру, такой уговор. Но еще прежде решено: Куштум зайдет с тыльной стороны, подберется насколько можно к шатру Бату-хана и ударит в самое сердце татарского войска. Ты со своим полком нанесешь удар с левой моей руки, татары кинутся в свободный проход, а там болото… Мороз прижимает, только за ночь не успеет затвердить мшару, авось, и не выдержит лед. Если судьба не отвернется от нас — одолеем татаровье, брат Олег.

— Будем биться, а там, как повернет судьба. Прощай пока, великий князь. Ухожу с полком в засаду, все сделаю, как ты велишь, положись на меня, брат Юрий.

— В добрый путь, береги людей, но и не осторожничай сверх меры. Прощай.

Ушел Олег Красный… Горели костры, спали рязанцы, перекликались сторожевые воины, бродившие по краю становища, а князь Юрий Ингваревич не ложился спать, ждал вестей от хана Куштума.

Едва светало, когда сотник Иван прибыл с малой дружиной своей.

— Беда, князь Юрий! — крикнул он, еще не спешиваясь. — Плохие вести привез.

— Говори.

— Великое злодейство свершилось в стане Куштума. Злая рука пресекла жизнь твоего побратима. Половцы не придут на помощь.

— Верно говоришь?

— Да, князь. Хан Куштум убит. Войско его сразу дрогнуло. Оно не пойдет против Бату-хана.

— Кто убил Куштума?

— Один из приближенных хана. Сказывают, будто приставлен был к Куштуму самим Барчаком. Убил и сбежал…

— Все оборачивается против нас! — с горечью воскликнул князь.

И смолк, опустив голову. Вдруг резко выпрямился, словно что-то решил.

— Нет! — крикнул Юрий Ингваревич, поднял кулак и погрозил кому-то. — Нет! Пусть грешен я, тогда и кара обрушится на меня одного! Еще поспорю с роком… Пусть остался один с братьями, пусть! Мы дорого продадим свои жизни. Скоро бой, Иван. Готов ли к нему?

— Готов, князь.

— Но тебе не придется биться, твоя сеча еще впереди. Собирайся в дорогу, сотник.

— Я останусь здесь, князь Юрий, — сказал Иван. — На поле мои воины.

— Знаю про то, сотник, — промолвил Юрий Ингваревич. — В тебе уверен, только ты другую службу сослужить должен. Твои дружинники не решат боя, немного вас, а татар — тьма. Скачи со своей малой дружиной в Рязань, передай всем, а княгине особливо мой наказ готовить город к обороне. Пусть надежно укрепят стены, запасают смолу, стрелы, камни, другой боевой припас. Княгиня Агриппина, матушка наша благословенная, должна заняться сохранением узорочья рязанского, чтоб внукам было чем помянуть нас. Дед Верила позаботится о святых книгах… Сам станешь правой рукой городского воеводы Клыча, коего в случае нашей смерти на бранном поле назначаю всей Рязанской земли головой. Донеси эти слова до Рязани: живыми отсюда не уйдем, стоять будем насмерть!

Князь Юрий притянул к себе Ивана и трижды поцеловал.

— А теперь держи путь в славную Рязань. Поклонись городу от князя Рязанского и братьев его, от всех ратников.

Затих топот коней сотника и его товарищей, а ночь еще продолжалась.

Догорали костры. Ворочались во сне рязанцы.

Утром началась кровавая сеча… Великой печалью для русского народа закончилась она. Предоставим слово летописцу, оставившему потомкам свое вечное слово в «Повести о разорении Рязани Батыем»:

«…И была сеча зла и ужасна. Много сильных полков Батыевых пало. И увидел царь Батый, что сила рязанская бьется крепко и мужественно, и испугался. Но против гнева божия кто постоит! Батыевы же силы велики и непреоборимы: один рязанец бился с тысячью, а два — с тьмою. И увидел князь великий убиение брата своего, князя Давыда Ингваревича, и воскликнул в горести души своей: «О братия моя милая! Князь Давыд, брат наш, наперед чашу испил, а мы ли сей чаши не изопьем!» И пересели с коня на конь и начали биться упорно. Через многие сильные полки Батыевы проезжали насквозь, храбро и мужественно биясь, так что всем полкам татарским можно было подивиться крепости и мужеству рязанского воинства. И едва одолели их сильные полки татарские. Убит был благоверный великий князь Юрий Ингваревич, брат его Давыд Ингваревич Муромский, брат его Глеб Ингваревич Коломенский, брат их Всеволод Пронский и многие князья местные и воеводы крепкие и воинство — удальцы рязанские. Все равно умерли и единую чашу смертную испили. Ни один из них не повернул назад, но все вместе полегли мертвые…»

Глава десятая

ПАМЯТЬ КРОВИ

В самый день рождества дружина Евпатия Коловрата и триста черниговских воинов, коих вел в Рязань воевода Климук, в сопровождении обоза, везущего ратное снаряжение, вступили в пределы Рязанского княжества.

Уже первые деревни, встреченные ратниками на пути, оказались взбудораженными слухами. Дружинники видели, как поселяне прячут скот по лесным чащобам, убирают добро, мечутся, не зная, что делать: то ли в города подаваться, под защиту их стен и княжьего войска, то ли положиться на себя.

Все просили совета у Коловрата, а он мучился, глядючи на людское смятенье. Не знал он, что там, впереди, куда он сам стремился… Хотел было бросить обоз, потом рассудил, что князь Юрий ждет не только людей, в бранном деле и припасы крайне надобны. И Евпатий торопил своих воинов и черниговцев, все меньше и меньше оставляя времени на отдых.

Они были уже в четырех днях пути от Рязани, когда в одной из деревень узнали, что была великая битва на Рясском поле, рязанское войско разбито, а орда двинулась к Пронску. Сказывали поселяне, что весть сию доставил израненный ратник.

Здесь, в этой деревне, Коловрат решил дать людям ночлег, всё не под открытым небом, а рано поутру держать путь на Рязань.

В одной с ним избе ночевал Федот Малой, доделистый[14] отрок, коего Евпатий брал в Чернигов и, полюбив за светлый ум и пытливость, приблизил к себе, взял к своему столу. Дорог стал ему отрок. Коловрату было уже сорок годов, десять лет женат он был на Чернаве, а деток бог не дал, одно только это и омрачало Евпатьеву жизнь с Чернавой, вот и лепился он сердцем к Федоту, приняв Малого под старшую руку.

Хоть и тяжел был дневной переход, а когда легли, не спалось Евпатию Коловрату. Ворочался с боку на бок.

— Не спишь, отец-воевода? — осторожно спросил Федот.

— Да вот засыпаю, а ты-то чего не угомонишься. По твоим летам тебе пора во втором али в третьем спене пребывать.

— Про матушку вспомнил, про Рязань нашу, про девнину свою…

— Ого! — удивился Коловрат. — У тебя и девнина есть. А ты не говорил мне.

— Невеста… Должен был играть свадьбу с Параскевой, да вот в Чернигов ушли.

— Ну и скрытен ты, Федот. Сколько времени вместе, а про такое не обмолвился словом.

— Случая такого не было, а то бы рассказал.

— Будь бы другое время, побеседовали подольше. В таком деле слово, совет старшего всегда надобны. Да не о том сейчас думы.

Коловрат замолчал. Мысли его были о Рязани. Но, вспомнив о Федоте, спросил:

— Так и не спишь?

— Нет, думаю все: что там впереди?

— Засыпай, завтра подниму рано.

Долго еще лежал Евпатий Коловрат с открытыми в темноте глазами. Потом показалось воеводе, что захрапели кони. Он прислушался. Ровно дышал во сне Федот Малой… Коловрат, не вздувая света, оделся и вышел во двор.

Тихая звездная ночь опустилась на стылую землю. Кони не беспокоились боле. Рядом темнел лес. Он неудержимо тянул воеводу. Вдруг захотелось ощутить под рукой шершавый ствол сосны. Сосна-то уже была рязанская, выросла на родной, земле.

Едва ступил на опушку: будто видит в глубине леса светлое пятно. Оно все приближалось и приближалось. Темнота словно сама собою отступала. И вдруг перед воеводой предстала женщина.

— Здравствуй, Евпатий, — сказала она. — Это я звала тебя, чтоб никто не помешал разговору.

Как русский воин, одета была незнакомка. Округлый шлем на голове, с шишаком на верхушке. Легкая кольчуга, на груди — панцирь, сбоку подвешен меч.

— Ты не узнал меня, Евпатий Коловрат. Я ведь всегда живу по соседству с тобой, в мещерских мшарах. Блазница я, внучка Деда Болотника… Слыхал про такую?

— Блазница, — прошептал Коловрат. — Твой ратный наряд смутил меня. Вот сразу и не признал. Сказать что-то хочешь? Про Рязань, может?

Блазницу качнуло как дуновение.

— Нет больше Рязани и твоей Чернавы тоже. С тем и спешила к тебе. Иди к воинам, поднимай их на святую месть.

Перекрестила мечом Коловрата Блазница и стала медленно удаляться в лес.

— Коловрат, а Коловрат! — услыхал воевода голос. — Беда, Коловрат!

Евпатий открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо черниговского воеводы Климука.

— Стража приняла ратника из Рязани, — сказал Климук. — Изранен весь. Сказывает, нет больше города, Коловрат. Куда теперь поворачивать?

— Что говоришь? — Евпатий и про сон забыл и про Блазницу, ухватил Климука за плечо.

— Иди сам все узнай, Коловрат, — сказал Климук. — Ратник рязанский в соседней избе.

Глава одиннадцатая

ГИБЕЛЬ РЯЗАНИ

Завыли трубы.

В горячке боя их заунывные голоса не сразу были расслышаны, и татары с пронзительными криками продолжали идти на штурм рязанских твердынь. Но трубы выли и выли. Это был сигнал отходить. И воины откатывались назад, переводили дух. Собирались в поредевшие десятки и сотни. И отходили к становищу, где уже готовилась идти на приступ новая орда, освеженная сном и едой.

А рязанцы не успевали отдышаться, перевязать как следует раны. Разве что испить воды хватало у них времени, как снова наваливалась орда на крепостные стены. Летели стрелы, все вокруг заполняли крики, предсмертные стоны.

С двух сторон, полуденной и восходной, наступала орда на Рязань. За спинами защитников города был высокий, обрывистый берег Оки. Здесь было покойно, воевода Клыч держал там лишь малую стражу на случай.

Когда под стенами Рязани появились первые конные разъезды врага, а до того пришли вести о сражении на Рясском поле и о гибели Пронска, великая княгиня Агриппина собрала Большой совет:

— Наш сын, — сказала она, — великий князь Юрий Ингваревич сложил свою голову в бою со злыми врагами земли русской. Не стало и братьев его, осиротела Рязань… Князь Юрий наказывал передать заботу о защите города воеводе Клычу. Пусть будет по сему. Веди совет, воевода, мне о другом заботу принять надо.

На совете голоса разделились. Кто предлагал оставить город и всем бежать в мещерский лес. Лед на Оке, пожалуй, окреп, выдержит пеших. Другие осторожно говорили о возможности почетной сдачи города на милость победителя. Войска больше нет, на соседей рассчитывать не приходится.

Старый Клыч молчал. Он хорошо понимал: Рязань обречена. Воевода мучительно пытался придумать стоящий выход, чтоб и людей спасти, и сохранить честь Рязани.

— Дозволь мне слово сказать, — попросил сотник Иван, ставший в последние дни незаменимым помощником Клыча. Воевода согласно кивнул.

— Много было разных речей, — начал Иван. — Мне думается, что и те, кто говорил о сдаче врагу, не трусили. Они пеклись о судьбе города и жителей его, рязанцев. Так я их понимаю… Но вот хочу сказать Большому совету. Верно, подмоги ждать неоткуда. Но подумайте: сдать город без боя — что может быть позорнее для русского человека? Если мы сдадимся на милость Бату-хана, в живых останется больше. Но разве то будут прежние рязанцы? Это будут уже рабы. И весь народ наш ослабнет духом, если Совет примет такое решение. Не только нынешние люди, но и в будущих поколениях скажется слабость духа, которую проявим сейчас мы, их предки. Надо биться с врагом, не жалея ни сил, ни самой жизни!

Он обвел глазами собравшихся.

— Драться! Драться! — послышалось со всех сторон, и воевода поднял руку.

Все затихли.

— Будем драться, — просто и буднично сказал старый Клыч.

Уже в первый день осады татарами Рязани княгиня Агриппина вызвала к себе Владия Красняту и деда Верилу. Возложила она рукодельцу обязанность позаботиться об узорочье рязанском, найти место, где бы можно было захоронить княжье добро: бармы, драгоценные вещи. Спрятать их от татарской хитины, чтобы, если не детям, то внукам досталось это узорочье, в коем была не только ценность сама по себе, но и красота неповторимая — свидетельство рязанского умельства.

— Тебе, Верилушка, сам знаешь, о чем следует позаботится, — сказала княгиня. — Старые книги сохрани, в них и наша память, и предков тоже. Побереги их, Верила, да зайди к владыке. Он хочет просить тебя заняться спасением святых икон.

После встречи у княгини Краснята и Верила не увидят больше друг друга. По-разному сложатся их судьбы. Молодому Владию жить осталось совсем немного, и конец ему был уготован страшный. А дед Верила еще увидит разорение Руси, глаза его устанут смотреть на поленницы трупов, горько вдыхать настоенный на свежей крови воздух. Встретится Верила и с Бату-ханом, не побоится старый летописец сказать Властителю Вселенной все, что хотел сказать, и заронит своими словами некое смущение в душу монгола. Все это будет, а пока Владий Краснята думал о захоронении узорочья, Верила готовился укрыть книги и святыни рязанские: афонскую «Одигитрию», черниговскую «Редединскую икону» и Николу Зарайского, за двенадцать годов до злой напасти перенесенного на Рязань из Корсуни.

Было у Владия заветное местечко на пустыре между Серебряным выгоном и Кожемякиной слободой. Рос на пустыре кряжистый дуб, окруженный порослью. Под корнями дерева была нора. В чащобе кустов ее сыскать было невозможно. Туда и задумал Краснята спрятать рязанское узорочье. Никто не вздумает сунуться — дикое и безлюдное место. И от пожаров безопасное, потому как вблизи нет никакого жилья.

Завершив все, Владий стал пробираться к Успенскому собору, чтобы сообщить княгине место захоронения клада.

Тем временем татары выдвигали все ближе к рязанским стенам широкие щиты, под их прикрытием медленно ползли страшные метательные машины, собранные уже на русской земле китайскими мастерами, их вывез с собой из Поднебесной империи дед Бату-хана. На большое расстояние бросали машины тяжелые камни, разбивающие городские стены. Еще дальше, на крыши домов внутри города, летели глиняные горшки с горючей смесью, она воспламеняла все вокруг, вызывала пожары.

У Сыбудая был свой замысел. «Стены города из дерева, — размышлял он, — от пожаров внутри они обгорят тоже. И тогда их легко будет разрушить камнями. Пусть же горит сначала город — улицы, дома…»

Спокойно и деловито сновали пришельцы у машин, закладывая в них горшки с горючей смесью. Раздалась команда, и огонь обрушился на обреченный уже город.

Вспыхнули первые пожары.

Владий Краснята спешил в Успенский собор, где укрылась Агриппина с другими женщинами и детьми и где рязанский владыка молил Георгия Победоносца об укреплении боевого духа в ратниках.

Краснята был уже у самого храма, когда над головой его ударил зажигательный снаряд. Хрупкая глина разбилась. Содержимое облило Красняту с ног до головы. Страшно закричал Владий, но огонь, поднимавшийся с груди, огонь, наползавший снизу, огонь, ревущий и пожирающий, загнал крик в горло. Рядом не было никого, кто мог бы помочь ему, да и помощь была уже не нужна. Не стало мастера Владия…

А укрытое Краснятой узорочье, княжеские бармы, с великим тщанием сработанные, пролежали в земле без малого шесть веков. В 1822 году крестьяне Ефимовы во время работы на пашне неожиданно найдут захороненные творения. Пусть и долго скрывала их рязанская земля, а все одно вернула потомкам рукотворную красоту далеких предков.

…Дрались на крепостных стенах рязанцы. Длинными баграми отталкивали они приставные лестницы, по которым карабкались разъяренные татары, разили стрелами гарцующих внизу всадников, лили со стен расплавленную смолу и кипяток, бросали камни. Тех же, кто сумел достигнуть вершины стены, брали на меч или копье, кололи, рубили, резали, душили в рукопашной схватке.

Женщины и подростки, старики и старухи стояли за спинами защитников города вторым рядом, они готовили боевой припас, а порой и сами схватывались с врагом, заменяя павшего воина.

Рязань сражалась.

Выли трубы. Рязанцы бились без сна, без отдыха, без просвета все пять кровавых дней и ночей. Утром шестнадцатого декабря начался бой, и длился он до утра двадцать первого дня.

Дед Верила понимал, что не сладить рязанцам с дикою силой и загодя послал верного человека за Оку, прося через него мещерского старейшину, дружившего с летописцем, прислать в потайное место лошадей с волокушами, чтобы укрыть в мещерском лесу до поры иконы и книги. В третью ночь штурма Верила с помощниками вынес через подземный ход угловой башни, стоявшей против слияния ручья Серебрянки и Оки, книги и святые иконы, обвязанные ветошью и рогожами.

Мещеряки-язычники, поклонявшиеся лесным и болотным духам, бережно приняли в свои руки рязанских богов, уложили их в волокуши, тронули лошадей и через хрупкий еще лед осторожно двинулись к невидимому в темноте лесу.

Верила остался в Рязани. Поговорив со старым Клычом и сотником Иваном, они вместе порешили ночами выводить из города понемногу женщин, детей, раненых ратников, отправлять за реку, укрывать в лесу. Этим и занялся дед Верила.

Рязань горела.

Удушливый дым поднимался над городом, стлался по улицам, клубился над крепостными башнями. Страшные, с воспаленными глазами, обагренные своей и чужой кровью, рязанцы не оставляли стены. Они дрались. И как дрались! Где взять слова, какими б можно было передать состояние души русской в бою, ее яростную одержимость, неукротимый гнев! Где, где эти слова?!

Но редели ряды защитников. Падали ратники один за другим не только от стрел татарских, но и от усталости беспредельной. Все меньше и меньше оставалось их на стенах. На серой зимней заре двадцать первого декабря пробили вражьи машины сразу два пролома: в городских воротах и на полуденной стороне, против Успенского собора.

И некому было встретить там всадников Бату-хана, разъяренных и долгим сопротивлением, и запахом крови, и ожиданием богатой добычи. Вновь пролилась русская кровь. Безжалостно были зарублены укрывшиеся в Успенском соборе великая княгиня Агриппина, престарелый владыка рязанский, а также все старики и дети, бывшие с ними в храме… Молодых женщин вязали сыромятными ремнями, сбивали вместе.

Когда Бату-хан и Сыбудай въезжали в развороченные, обгоревшие ворота, сопротивление было сломлено. Лишь на окраинах ввязывались порой в неравные схватки уцелевшие ратники.

В окружении нукеров Бату-хан и Сыбудай выехали на площадь перед храмом Спаса, остановились, озираясь, кашляя изредка от продымленного воздуха.

Из-за угла два монгола выволокли полуодетую женщину. Она вырывалась из их рук, но монголы держали ее цепко. Это была жена Евпатия Коловрата — Чернава.

— Смотри, Сыбудай, — усмехнулся Бату-хан. — Совсем татарская женщина. Волосы черные, глаза тоже… Дарю ее тебе в жены. Эй!

Повинуясь его знаку, подвели Чернаву ближе.

— Кто ты, красавица? — спросил Бату-хан.

Выдвинувшийся из-за спины князь Глеб тут же перевел вопрос. Чернава не ответила, лишь метнула яростный взгляд на того, кто произнес эти слова на русском языке.

— Молчишь, — укоризненно сказал Бату-хан. — Я великую честь тебе оказал, отдаю в жены славному полководцу, моему верному Сыбудаю.

— Повелитель Вселенной, — проговорил с усмешкой князь Глеб, — отдает тебя в жены этому одноглазому старику.

Чернава не ответила, она метнулась к одному из стоявших рядом монголов, выхватила из-за пояса нож, вонзила себе в сердце.

— Такие люди понятны мне только мертвыми, — пробормотал Бату-хан. Он тронул белого скакуна, хотел переступить труп Чернавы, но конь захрапел. Понукаемый седоком, встал на дыбы и прянул в сторону.

Анфиса, жена сотника Ивана, за день до гибели Рязани отправила сына за реку и вышла к мужу на стену, чтоб принять с ним смерть вместе.

Когда проломили стены, сотник отдал приказ уходить оставшимся в живых к угловой башне, где подземным ходом можно было пробраться к берегу Оки, а там через лед в леса.

Задами Красной улицы, мимо догоравшего княжьего терема и храма Бориса и Глеба пробирались уцелевшие ратники, ведомые дедом Верилой. И тут Анфиса вознамерилась забежать в дом, он оставался в ста шагах в стороне, и захватить кое-какой скарб.

Ратники были уже в башне, когда Иван хватился жены. Корень сказал ему про отлучку… Иван, еле державшийся на ногах от усталости, от беспрестанно кровоточащей раны в плече, выругался, поднялся было венцом выше, чтоб глянуть, не догоняет ли их Анфиса.

Через бойницу башни хорошо рассмотрел свою избу в Кожемякиной слободе. Изба горела. Вокруг суетились татары, доносились их крики. Иван рванулся вниз. И тут навалился ему на плечи Медвежье Ухо.

— Поспешаем, Иван! — крикнул Верила. — Жену не спасешь и сам погибнешь. Берите его, ратники, и в погреб, оттуда потайной ход.

К башне приближались татары.

Федот Корень, простоволосый, без шлема захватил створку тяжелых дверей, закрывающих башню, потянул ее за собой, и тут татарская стрела ударила Федота в незащищенную шею. Из последних сил Федот задвинул тяжелый засов и упал подле ничком.

Запряженные в волокуши мещерские лошади резво бежали по окскому льду, спасая последних защитников несчастной Рязани. Вдруг на реку вымахнул большой отряд татарских конников, отряженных в погоню. Их было много, и двигались они скопом. Потому не выдержал и рухнул под ними лед.

Трещины зазмеились повсюду, одна из них опередила волокушу Ивана и Верилы. Вот потянуло их вниз, хлестнул дед кобылу покрепче, лошадь рванулась и вынесла Верилу на прочное место. Иван, скатившийся с волокуши, окунулся в ледяную воду. Разгребая стынувшими руками льдины, подплыл к краю большого обломка и кое-как ухватился за него.

Гнавшиеся за русскими татары уже скрылись под водой.

Слева по течению реки синел насупленный мещерский лес. Справа оставалась на крутом обрыве разоренная Рязань.

Короткий зимний день подходил к концу. Великие же страдания русского народа только начинались.

Глава двенадцатая

ОГОНЬ НАД ПЕПЛОМ

Жирные, непуганые птицы головешками чернели на снегу. Они лениво отлетали прочь, недовольные вторжением в их страшные владения. Хрипло кричали, взмывая в печальное небо, сбивались в стаи и реяли, реяли в мрачном хороводе, утверждая разорение и смерть Рязани.

Медленно ступали кони ошеломленных, прибитых ужасом и великой печалью ратников Евпатия Коловрата.

От родного города, доброй уютной красавицы Рязани не осталось ничего. Огонь не пощадил ни толстых стен из необхватных сосен, ни ладных бревенчатых изб горожан, ни славных садов, ни княжьего терема. Над скорбным пепелищем, укутанным сейчас снежным саваном, высились лишь закоптелые стены некогда белых храмов: Успенского, Борисоглебского и Спаса. Только они, их остовы, и уцелели.

Не только черные стервятники с упоением предавались пиршеству на этом беспримерном могильнике. Одичалые собаки шныряли среди развалин и злобно рычали, когда ратники поднимали на них плети.

Нежный пушистый снег взрывался под копытами коней и вновь опускался на землю. Евпатий Коловрат ехал в молчании. За ним следовали ближние ратники, которых он взял с собой, оставив отряд на подступах к бывшему городу.

Коловрат ехал с поднятой головой и невидящими глазами упирался в серое небо. Страшно и невыносимо больно было смотреть окрест.

Ямки от собачьих следов и крестики, оставленные птицами.

Чистая пелена снега, едва прикрывшая обугленные бревна.

Зияющие провалы в уцелевших стенах.

Застывшие в крике, судорожно тянущиеся к небу сучья обгорелых яблонь, и само небо — равнодушное, январское.

Предавшее русских небо.

И никаких человечьих следов. Никаких следов.

Коловрат не знал, что белый холмик у почерневшей стены Успенского собора — останки умельца Владия Красняты. Он не знал, что под кучей бревен лежат трупы рязанского владыки и женщин, пытавшихся вместе с великой княгиней Рязанской найти спасение в храме.

Коловрат не ведал, что на площади против бывшего Спаса конь его ступил в то место, где пролилась кровь его Чернавы, назначенной Бату-ханом в жены кривому Сыбудаю. Много не ведал еще Евпатий Коловрат…

Тщетно пытались Коловрат и его спутники разглядеть признаки живого. Смерть и разрушение, казалось, безвозвратно воцарились на рязанском пожарище, ничто не обещало ратникам встретить уцелевших соплеменников, и каждый из них взывал к небу, моля о пощаде к близким и покарании кровавых пришельцев.

Колокольный звон, донесшийся вдруг от Бориса и Глеба, заставил вздрогнуть и натянуть поводья.

Удар, еще удар… Звук был глухим, незнакомым, хриплым, будто предсмертный зов о помощи. Они разом поворотили коней. Против очищенной от снега и трупов паперти Борисоглебского собора стояли три бревна, связанные вместе вершинами. Между ними висел колокол, его раскачивал седобородый старик в оборванной одежде. Рядом два немолодых рязанца и мещеряк настороженно смотрели на подъезжавших всадников, не двигались с места.

Заметив Евпатия, старик шагнул и остановился, из-под руки разглядывая тех, кто торопился к нему.

Еще с седла узнал Коловрат Верилу и теперь, обняв его и опустив голову на плечо, горестно спрашивал:

— Что же это, отец, а? Как все случилось? Где люди? Неужто навеки погибла Рязань и земля наша русская?

— Плачь, воевода, — сурово, недрогнувшим голосом сказал Верила. — Потом плакать будет нельзя, не для того мы ждали тебя, Евпатий. Нет больше Рязани, но будет она! Можно убить девять русских из десяти, но ежели сохранится русский дух в десятом, то вновь возродится наша Русь. Для того я и ждал тебя, Коловрат. И ты пришел. Да свершится возмездие!

С этими словами Верила отстранил от себя Коловрата и пристально глянул в глаза воеводы.

— Мои глаза сухи, отец, — сказал Евпатий. — Я готов умереть, но прежде умрут враги.

— Рязани нужна твоя жизнь, Коловрат.

— Рязани больше нет, отец. И только смерть моя может искупить то, что не был здесь со всеми в гибельный ее час!

— Рязань — это люди, Евпатий… Город можно построить новый. А людей мы спасли, мало, правда. В лесу рязанцы, на том берегу Оки. Вот он, — Верила кивнул в сторону мещеряка, — старейшина лесного племени, принял и укрыл наших. Там мы собираем всех, кто остался жив. Вот и сюда прибыли, в колокол бьем… Может, кто покажется, придет на наш зов. И тебя я ждал, Коловрат.

Евпатий хотел спросить про Чернаву, но тут же вспомнил: рядом его ратники. Им тоже ничего неизвестно о близких. Потому заговорил о другом, что все время тревожило:

— А как же князья? Юрий Ингваревич и его братья?

— Сложили головы, князья. Еще на Рясском поле.

— Все погибли?

— Князь Олег Красный, весь израненный, достался живым врагу. Бату-хан велел лечить князя, но князь не хотел: не ему, гордому, мириться с жизнью в полоне. На счастье, оказался приставленным к Олегу Красному один половец, бывший воин хана Куштума и мой побратим, вместе из заморской неволи бежали: он уговорил князя потерпеть и дал мне знать…

— И что? — нетерпеливо спросил Коловрат. — Я готов идти, чтоб выручить его!

— Не торопись, Коловрат. Князя Олега Красного отбили наши ратники. Он в лесном городке, ослабел от ран, но бог даст — поправится. Вон мой Иван, тот совсем почти здоров.

— Сотник жив?

— Живой, что ему сделается. Где твои люди, Коловрат, и большую ль подмогу привел с Чернигова?

Коловрат насупился.

— Люди рядом, в лесу на Проне. А людей князь Мстислав дал три сотни, ну и припасов еще.

— Маловато, — вздохнул Верила. — А припасы сгодятся… Посылай за воинами, Коловрат, пусть увидят, что сталося с Рязанью. И надо прибрать здесь все. Земля крепка, морозы в силе прибавили, не будет у нас времени на христианские могилы. Соберем все останки соплеменников наших и по древнему обычаю предадим их огню. Посылай за ратниками, Коловрат, и пойдем со мной вон туда, где мы жилье спроворили на время. Там и расскажу тебе все о твоих близких, что ведаю.

Весь остаток короткого зимнего дня и весь последующий день, который пришел на смену, ратники вместе с людьми Верилы и теми, кто откликнулся на зов колокола, убирали останки соотечественников со скорбной земли Рязанской.

К концу второго дня, когда Евпатий Коловрат, не отрываясь, глядел, как складывают заледенелые трупы на бревна-поленья огромного костра, сооруженного против Успенского собора, к нему подошел черниговский воевода Климук. Он кашлянул, чтоб привлечь внимание, помолчал, потом сказал:

— Дозволь мне повернуть, Коловрат. Поспешать надо в Чернигов.

— Что так, воевода? — усмехнулся Евпатий. — Ослабел духом, забоялся брани, не увидя еще врага?

— Не гневайся, Коловрат. Не боюсь ни брани, ни смерти, а только человек я князю своему Мстиславу подневольный. Ослушания позволить не могу, потому как и дом, и родина в Чернигове. Твоих князей больше нет, ты сам теперь голова всему. Мой князь наказал дочь его, княжну Евпраксию, вызволить. Ежели хочешь знать правду, то он меня с ратниками для этой цели и посылал. Теперь, когда знаю: нет молодой княжны в живых, буду поспешать домой. Дозволь мне повернуть в Чернигов, Коловрат.

— Понимаю тебя, Климук, — сказал Евпатий. — Понимаю тебя, потому и говорю: уходи! Мы останемся мстить за пролитую кровь рязанцев, а тебе вроде как нечего делать здесь. Так, что ли?

Климук молчал, опустив голову.

— Смотри! — закричал Коловрат. — Смотри, ты русский человек!

Коловрат протянул руку к страшной поленнице.

— Расскажи об этом Мстиславу, — тихо сказал он. — И уходи… Сейчас же уходи! Не то я передумаю и прикажу казнить тебя, как изменника. Одна у нас родина с тобой, воевода Климук, Русь Великая… Уходи!

Когда стемнело, облака исчезли, на небе загорелись звезды…

Обнажив головы, стояли оставшиеся в живых. Евпатий Коловрат вышел вперед, встал на колени, прощаясь с мертвыми, склонил голову до затоптанного снега. Затем он поднялся, повернулся к строю безмолвно застывших воинов, хотел сказать о том, что переполняло сердце, но слова не шли. Да и зачем они нужны были сейчас, слова…

Коловрат поднял вверх сжатый кулак и с силой разрубил им воздух.

— Зажигай! — хрипло выкрикнул он.

И вспыхнул костер.

Он горел всю ночь. Привлеченные заревом, двинулись к Рязани те, кто не услыхал колокольного зова. Они знали, что в Рязани гореть нечему, и ежели там затеплился огонь, значит, живы русские люди, и это они призывают всех уцелевших.

Тех, кто приходил в разоренный город на свет поминального огня, встречал ратник Медвежье Ухо с товарищами, оставленный здесь Верилой и Коловратом.

Сами они, Евпатий и старик, во главе отряда воинов и примкнувших рязанцев перешли застывшую Оку, скрылись в мещерском лесу.

Глава тринадцатая

ВСТРЕЧА В МОНАСТЫРЕ

На самой ранней заре христианства, во второй половине шестьдесят восьмого года от рождества Христова появилась первая книга Нового завета. Потом в каноническом Евангелии займет она последнее по порядку место и получит название Откровений Иоанна Богослова, или Апокалипсис.

Проходили годы. Постепенно прекратились гонения на ранних христиан, укреплялась новая религия. Тогда и причислили Иоанна Богослова к лику святых. Особо почитаем был он в Восточной Римской империи — Византии. А когда русские люди по приказу Владимира Красное Солнышко сбросили деревянных идолов с высокого киевского Подола в Днепр-реку и приняли христианство, иконы с изображением лика святого попали из Византии и на русскую землю. В честь иконы византийского письма, созданной в девятом веке и перенесенной на Русь, в рязанском селе Залесье был воздвигнут монастырь, его и назвали именем создателя Апокалипсиса.

Старый Верила, выполняя волю и последний наказ великой княгини Агриппины Ростиславны, надежно укрыл от поношения и скверны византийскую икону «Одигитрию», черниговскую «Редединскую икону», «Муромскую богоматерь» и другие святыни из разрушенных теперь рязанских храмов. Помнил летописец и про икону Иоанна Богослова, только недостало ему времени заняться спасением ее. Верилу заботило, как людей от погибели уберечь, сохранить их для будущей Руси. Он вел переговоры с вождями мещерских племен, ведь им приходилось потесниться. Пусть и необъятны леса в Мещере, а только и там надобно выделить местечко, поселить на своих угодьях потерявших кров и землю русских людей. Верила размещал рязанцев, сбивал их в дружины. Они строили лесные убежища, где б могли укрыться, пережить суровую зиму женщины, старики и дети.

Когда старый Верила повстречал Коловрата в разоренной Рязани, он сразу проводил воеводу в лесной городок. Тогда и подумал Верила, что может отойти от мирских дел, ими займутся воевода с Иваном, а сам заторопился в храм Иоанна Богослова, подался в село Залесье.

В этом месте Ока идет по дуге, огибая солнцезакатный выступ мещерского леса. На одном конце дуги — полуденном — Рязань, а на полуночном — Переяславль. За Переяславлем, в сторону Коломны, деревня Залесье, там неподалеку и содержалась дорогая святыня.

В доброе время двигался бы Верила берегом реки, по мещерской красной рамени[15], но старик знал, что войска Бату-хана передвигаются по льду Оки. Орда обтекает обе стороны речной долины, обильно застроенной русскими деревнями и городами. Потому Верила выбрал прямой путь, через дремучий мещерский лес, благо, что теперь не имел недостатка в добрых проводниках из мещеряков-охотников.

Бежали они на лыжах, другого передвижения в чащобах лесные люди не знали, в Залесье попали вовремя: татар здесь еще не бывало.

Верила оставил провожатых обогреваться в монастырской обители, а сам направился в покои отца игумена распорядиться о сохранении иконы.

Игумена он застал в полном смятении. Не ведал тот, как поступать ему дальше, каких и откуда ждать для обители напастей.

Старого Верилу отец игумен знал хорошо, да кто не знал его на Рязанской земле, потому встретил княжьего летописца с великой радостью, принялся расспрашивать.

— Не время для говоренья, отец игумен, — сурово остановил хозяина Верила. — Где хранишь ты лик святого Иоанна?

Игумен застыл с открытым ртом, недоуменно глядя на гостя.

— Как где? Он всегда там, в храме.

— В храме! — воскликнул Верила. — А ты знаешь, отец игумен, во что превращены рязанские храмы? И Успенский, и Спаса, и Бориса с Глебом… Спрятать, немедленно спрятать святыню! Для того и прибыл сюда, прямиком через Мещеру, чтобы выполнить волю великой княгини Агриппины Ростиславны и владыки Рязанского… Упокой, господи, души сих невинных мучеников, царство им небесное!

Верила перекрестился, отец игумен тоже, дрожащей рукой сотворил крестное знамение.

— Веди! — приказал Верила. — Поспешать надобно, пока не нагрянули татары.

Разведка уже известила Бату-хана о том, что руссы намерены дать его войску отпор у Коломны и собирают там ратников из уцелевших от разгрома рязанских уделов. Бату-хан знал, что от Переяславля до Коломны никто ему не угрожает, и без опаски отправился в нетронутое еще монгольскими войсками село Залесье в окружении полусотни телохранителей, с толмачом, оставив на этот раз верного Сыбудая в главном своем стане.

Короткий январский день близился к концу, и быстро густели сумерки, когда Бату-хан и его люди поднялись по крутому склону реки к монастырским воротам. Сторожевой монах, как на грех, завернул в привратную обогреться и узрел татар, когда передовые воины охранной полусотни Бату-хана прошли за монастырские стены. Метнулся непутевый сторож через двор, но захлеснут был за шею арканом и притянут одним из воинов к спешившемуся у паперти Бату-хану. Остальные обитатели монастыря, завидев татаровье, запрятались по кельям и творили молитву, просили защитить их от беды.

— Куда бежал? — спросил через толмача Бату-хан.

— Отца игумена известить о вашем прибытии, — схитрил монах.

— Он говорит, что хотел сообщить главному попу, хозяину этого жилища одного из русских богов, о твоем приезде, Повелитель Вселенной, — перевел толмач.

Бату-хан промерз дорогой, дул тяжелый, сырой ветер, потому был хмур, угрюм, но от слов толмача к нему вернулось доброе настроение, он коротко рассмеялся и, повернувшись к воинам, сказал:

— Останемся здесь! Расседлывайте и кормите лошадей, разжигайте костры! Я хочу видеть и бога, и главного русского попа.

Верила с игуменом уже сняли икону Иоанна Богослова, обернули ее ветошью, закрутили рогожами и готовились обвязать накрепко бечевой, как вдруг двери распахнулись, и в церковь быстрыми шагами вошел молодой монгол — в лисьей шапке, меховых сапогах, длинной накидке из шкур неродившихся ягнят, с кривой саблей в простых ножнах на боку. Монах и толмач поспешили за ним.

Бату-хан прошел к Вериле и игумену.

— Что за люди? И что они делают тут? — громко спросил Бату-хан.

Толмач выдвинулся вперед.

Верила поднял голову, оставил веревки, медленно разогнулся, поднялся во весь рост. Молодой монгол едва доставал ему головой до плеча.

— Это наш отец игумен, — пролепетал, отвечая Бату-хану, монах.

— Отвечай Повелителю Вселенной! — сказал толмач. — Сам великий Бату-хан спрашивает тебя!

«Так вот ты какой! — подумал Верила. — Ах, нож у игумена, отдал ему веревки резать! А я его руками, руками его…»

Шевельнулся Верила, его движение поймал взглядом Бату-хан, резко повернулся к нему.

— А это кто?

Не ответили на вопрос Бату-хана, и он снова повторил его:

— Кто ты, старик?

— Летописец великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а имя имею — Верила.

— Летописец? Ха! Скажи, а смерть своего князя в бою с моим непобедимым войском ты уже описал?

— Смерть князя и его братьев, и мученическая гибель княжьего сына Федора в твоем стане навсегда у меня в сердце, Бату-хан.

— Князь Федор не по возрасту оказался дерзок и потому принял смерть. Ты стар, летописец, но годы не научили тебя смирению. Или ты устал от жизни и смелыми речами просишь у меня о смерти?

— Кто знает больше, нежели другие люди, тот не боится смерти, — сказал Верила, отворотясь от игумена, который подавал ему украдкой знаки: прекрати, мол, речи, не накликай беды на обитель.

— Об этом еще поговорим, старик. Мой верный полководец и наставник Сыбудай просил сохранять жизнь многознающим руссам, чтоб через них лучше понять, в чем сила, душевная опора нашего врага. Возможно, отвезу тебя к Сыбудаю. А сейчас скажи, что вы хотели спрятать от Повелителя Вселенной? Что здесь?

Бату-хан носком сапога ткнул в край обернутой рогожами иконы. Игумен обмер, монах, так и не поднявшийся с пола, распростерся на нем.

— Здесь бог, — сказал Верила. — Русский бог.

— Бог? Русский бог? — переспросил Бату-хан. — Что вы хотели с ним сделать?

Верила стоял теперь во весь рост, развернув сильные еще плечи, длинная борода его стлалась по груди.

— Ты пришел на эту землю непрошеным гостем, татарский князь, — медленно заговорил летописец, его густой голос гулко зазвучал под сводами. — Ты двинул на Русь несметную силу и залил кровью нашу землю. Русские боги не хотят того видеть. Потому мы и решили спрятать бога, уберечь от поругания и бесчестия.

Бату-хан понял по тону, что слова монаха-летописца следует отнести к предерзким, но, странное дело, не мог вызвать у себя гнева к этому огромному бородатому старику.

— Это неправда, — еще гневясь, возразил Бату-хан. — Это не так! Мои воины знают строгий приказ: не обижать чужих богов и их служителей. Я воюю только с людьми, старик.

— А ты умен, татарский князь, — усмехнулся Верила.

Он так и назвал Бату-хана татарским князем, но толмач переводил эти слова так, как подобало обращаться к молодому монголу. Толмач, осевший в Самарканде пирейский грек, был умным человеком. Он оглаживал обороты Верилиной речи. И все трое были довольны разговором. Но порой толмач забывался, и речь летописца казалась Бату-хану дерзкой. Но это больше не трогало Повелителя Вселенной, даже нравилось ему.

Он шагнул вперед, протянул руку к иконе Иоанна Богослова.

— Я хочу видеть русского бога!

Снова задрожал игумен, но Верила, не ответив Бату-хану, подал игумену знак. Игумен засуетился, вдвоем они подняли икону, монах бросился им помочь.

Иоанна Богослова водрузили на прежнее место, легкую дерюжину, закрывавшую лик создателя Апокалипсиса, Верила снять не торопился. Закрепив икону, он позаботился о лучшем освещении ее, покончив с этими приготовлениями, знаком пригласил стоявших неподвижно Бату-хана и толмача приблизиться и тогда сдернул покрывало.

Глаза, глаза… Византийские мастера десятилетиями работали над тем, чтобы глаза изображаемого святого передавали настроение. Икона Иоанна Богослова, волею судеб занесенная в рязанское село Залесье, была одной из самых удачных таких попыток.

Когда Иоанн Богослов сурово и грозно глянул на Бату-хана, тот вдруг ощутил чувство некой вины. И все смотрел и смотрел не отрываясь, в глаза Иоанна Богослова, словно читал в них презрение к смерти, непримиримость и лютую ненависть к нему, Бату-хану. Такие глаза он видел уже у князя Олега Красного, у Федора Юрьевича, у тех руссов, что доставались монголами живыми, их приводили в ханский шатер его воины. Но те были только людьми, а это ведь бог…

«И у него те же глаза, — подумал Бату-хан и нервно рассмеялся. Смех придал ему силы, помог сбросить оцепенение. — Это их бог. Он заодно с руссами. Человек не может одолеть богов, даже если они не его боги, чужие. А я ведь только человек…»

— Суров твой бог, старик, — сказал Бату-хан, отступил на два шага и поворотился к иконе боком. — И соплеменники твои суровы. Гибнут тысячами, а не хотят покориться силе.

— Мы суровы только к врагам, — ответил Верила. — Приди к нам с миром — будешь дорогим гостем. Не силой ты взял сейчас руссов, татарский князь. Забыли русские князья о том, что Русь велика единством.

— Князь Рязанский всех братьев своих собрал, а я его разбил, — сказал хвастливо Бату-хан, и почудился ему на мгновение укоризненный глаз Сыбудая. — И боги вам не помогли.

— На бога надейся, а сам не плошай, — усмехнулся Верила, — придет время, и все переменится.

— Что ты можешь знать о времени, которое грядет? — спросил Бату-хан. — О нем знают только боги, а они в настоящем покровительствуют мне, Повелителю Вселенной. Иначе б моя голова торчала сейчас на кресте вашего главного храма в Рязани. Я, Бату-хан, овладел сейчас настоящим, а настоящее переходит в будущее. И будущее за монголами, ибо монголы — соль земли, старик!

— Судьба народа не только в настоящем и будущем, она и в прошлом. Что скажут о тебе и твоих людях завтра? Ты говоришь: «соль земли»… Но ведь соль сотворена для человеческой пользы. Какую пользу несешь людям ты, Бату-хан?

— Он угрожает мне? — спросил Бату-хан толмача.

— О Повелитель Вселенной, — сказал толмач. — Старик рассказывает о великом прошлом своего народа.

А Верила все говорил и говорил, проклиная пришельцев, предрекая им страшный конец. Последние слова Верила уже выкрикивал. Он ничего не боялся, был готов к самой лютой смерти и ждал ее, полагая, что подлый татарин не простит ему этих речей. Жалел лишь Верила, что мало кто слышал его. Трусливым монахам такие слова ни к чему, а убедить Бату-хана Верила не помышлял. Выговорился перед смертью — и ладно.

Но старый летописец недооценил Бату-хана. Умен был молодой монгол, да и общение с Сыбудаем не прошло для него даром. Он понимал, что обязан делать одно, а думать при этом может другое. Он выполнит завет деда и ударит копытом своего коня у Великого моря на закатной стороне земли, но никогда не станет принижать противника, хотя и истребит его при нужде до седьмого колена… Бату-хан знает теперь, что презрение к угнетенным не делает тирана сильнее.

— Спроси его, — обратился Бату-хан к толмачу, — спроси его, будет ли он так же самоотверженно служить мне? Повелителю Вселенной нужны умные люди.

— Нет, — сказал Верила, — я служу только богу и своему народу.

Про народ толмач переводить не стал.

— Что ж, — разочарованно произнес Бату-хан, — богу надо служить верно, я уважаю это в тебе, старик.

Он замолчал, опустив голову, додумывая, верно, какую-то трудную мысль.

Все молчали тоже.

Затем Бату-хан решительно направился к иконе.

Когда он отступил, поверх оклада иконы что-то блеснуло.

Толмач слабо ахнул.

Русские подались вперед, замерли, всматриваясь в икону.

На окладе иконы Иоанна Богослова желтела золотая пайцза Повелителя Вселенной, высший охранный знак на всех завоеванных ордою землях.

— Все, — сказал Бату-хан. — Теперь русского бога не тронет никто. Он под охраной Повелителя Вселенной. Молодой монгол усмехнулся. — Может быть, мне зачтется это на вашем страшном суде.

Тут он повернулся к летописцу.

— А ты иди, старик. Бату-хан уважает сильных и смелых людей, даже если они в числе его врагов. Но ты еще и служитель бога… Повелитель Вселенной знает, что и его собственные, и чужие боги призывают простых смертных к смирению и послушанию, они учат повиноваться тем, кто обладает силой и властью, отмечен свыше. Великий в этом смысл, зачем же мне спорить с богами!

Глава четырнадцатая

В МЕЩЕРСКОМ ЛЕСУ

Зима в 6745 году от сотворения мира выдалась суровая.

«И на ту осень бысть зима зла велми, тако, иже в нашю память не бывала николи же…»

В мещерском лесу, укрывшем обездоленных рязанцев, было тихо. Дров для обогрева хватало, и потому морозы терпели сносно, хотя и одежда у большинства была худая. Не думали рязанцы о скарбе, когда бежали от смерти да полона.

Добрую помощь оказывали попавшим в беду соседям лесные люди — мещеряки. И мясом, и хлебом разжились у них рязанцы, хотя мука была у лесовиков покупной да обменной. Мещеряки и кое-какой одежкой снабдили. Помогли они рязанцам и первые срубы ставить. Скоро в глухом, неприступном месте, среди незамерзающих мшар, вырос городок, в нем и копили силу, ненависть к врагу русские люди.

Управлял всем сотник Иван, именем князя Олега Красного отдавал он приказы, сам князь еще не поднимался, но раны его затягивались. Лечил Олега Красного сам Верила, в помощниках у Верилы ходил главный мещерский ведун, знатный мастер по части заговоров и травяного врачевания.

Так вдвоем они поднимали переяславского князя, а сотник Иван строил городок, копил припасы, заготовлял дрова, собирал оружие. Он сбивал из крепких мужиков дружины, отдавал в науку умелым воинам бывших пахарей, и воины готовили пахарей к предстоящим сражениям. Бабы обихаживали увечных и больных, стряпали по общим избам на несколько семей. Бессемейных вместе помещали, и воины ели из одного котла во главе с десятскими. Строгий был заведен порядок у Ивана-сотника, и никто не роптал, потому как понимали — суровое время.

Трудно описать радость, какую испытали в лесном городке при появлении Евпатия Коловрата, его небольшого войска и обоза с припасами от щедрот князя Мстислава. Правда, надеялся Иван и князь Олег Красный тоже, что придет на помощь рязанцам вся черниговская дружина. Потом помощи ждать перестали. И стали уже верить слухам, будто сгинул Коловрат бесследно по дороге домой. Но нет, объявился живехонек и всех ратников сохранил.

И радость была от встречи, и было великое горе для Евпатьевых ратников, для тех, кто не нашел близких в лесном городе, узнал лишь о том, как погибли они или пропали без вести.

Предаваться печали время не позволяло. Своих людей, не познавших поражения на Рясском поле и в Рязани, Коловрат выделил в летучие отряды. Они шныряли по татарским тылам, разведывали действия врага. Самых толковых ратников воевода определил в старшие для ополченцев, они приходили с окрестных деревень каждодневно, но воинского дела не знали — обучать надо было.

В один из зимних дней в лесной лагерь вернулись разведчики, их посылал Иван еще до прибытия воеводы Коловрата. Ратник Медвежье Ухо, он стоял во главе отряда, обстоятельно доложил, как втягивается в глубь русских земель татарская орда. Войско у Бату-хана преогромное, идет оно по льду Оки и в стороны расплескивается по долинам малых приокских речушек, по расчищенным от леса полям. Привыкшие к степному раздолью, татары боятся леса, лес они обходят, стороной, в лесу всадники становятся беспомощными. Вот туда и бегут крестьяне из разоренных деревень.

После падения Рязани Бату-хан подал орду свою на левую руку и захватил Пронск. К городу татары прошли берегом реки Прони. А здесь совсем рядом было уже и до вотчины князя Олега Красного — Переяславля, что стоял выше Рязани по течению Оки, в том месте, где впадали в нее небольшие реки Лыбедь да Трубеж. Тут и осел до времени Бату-хан, подтягивая обозы, копя силы. Переяславль Рязанский для сего намерения был пришельцами оставлен в целости, заботились они о крове для себя, потому как в январе одним костром обогреться на Рязанской земле трудно даже привычным к лишениям кочевой жизни монголам.

Бату-хан шел со своим войском между закатной и полуночной сторонами, куда Ока его выводила. Дальше стояла Коломна, последний оплот княжества Рязанского. От нее вел речной путь к Москве, тут же начинались владения князя Владимирского. От разоренной дотла Москвы Бату-хан пойдет к Владимиру и Суздалю, но это произойдет ближе к весне, пока он сидит в Переяславле, а войско его неуклонно надвигается на обреченную Коломну.

За передовым войском идут обозы с припасами, с женами и детьми воинов. Обозы охраняют малой стражей, да и та чувствует себя не сторожко, больше шарит по брошенным избам, подбирая то, что осталось от первых грабежей, вылавливает на опушках замешкавшихся рязанцев. Тысячи полоненных русских гонят татары к Дикому Полю, говорят, там их прямо и продают идущим за войском Бату-хана заморским купцам.

— Сюда направить первый удар, — сказал Иван, — вызволить полонников надо. Не позволим татарам продавать русских людей на чужбину!

— В этом есть зело великий смысл, — сказал Евпатий Коловрат. — И долг свой исполним, и увеличим дружину.

Оба они повернулись к Олегу Красному. Князь полулежал на одеяле из оленьих шкур. Он медленно приподнялся, ратник Медвежье Ухо посунулся к князю и придвинул под спину большую подушку.

— Слаб я еще, — проговорил, сжав зубы, Олег Красный, на лбу его выступили капельки пота. — Никак силушка не вернется.

Он устроился полусидя, отер пот рукавом, глубоко вздохнул и сказал:

— Понимаю вас, други мои, понимаю. И сам готов скакать на выручку единокровным моим рязанцам. Но хватит ли сил? Нам не просто отбить соотечественников надо. Им и впредь надобна будет забота. Укрыть, накормить-напоить. Можем сейчас мы это свершить? Нет, не можем, сил у нас не достанет, и вы знаете об этом не хуже меня. Пока здесь, в мещерском лесу, собралась пусть и малая, но боевая дружина. И нельзя нам бросать свое небольшое войско для того, чтобы смять татарскую охрану и освободить несколько тысяч рязанцев. Вместе с вами скорблю я об их судьбах. Только сейчас мы и им не поможем, и воинов своих потеряем.

— Не помышляю ни о чем ином, кроме мести, — глухо заговорил Коловрат. — Мне понятны твоя осторожность и предусмотрительность. Согласен с тобой, князь. Отдавай приказ! Поведу ратников на смертный бой с врагами…

— Могу я молвить слово? — спросил Иван.

— Говори, сотник…

— Сами знаете — смерти не боюсь. Но с малой нашей дружиной мы не можем позволить себе схватку со всем войском Бату-хана. Мы должны перехватывать небольшие татарские отряды, отбивать обозы, лишая врага припасов и возвращая их рязанцам.

— Вот что, — сказал князь, — ратник Медвежье Ухо, по моему разумению, достоин звания сотника… Как ты считаешь, Коловрат, он твой воин?

— Согласен с тобой, князь.

— Мы можем дать ему воинов, чтоб он охотился за теми обозами, с которыми следуют захваченные в полон русские люди. На многое мы сейчас не способны, но освобождать рязанцев из плена по мере сил и возможности будем. Но самые главные планы впереди. Будут и у нас еще большие битвы. Соберем силы, выйдем рать на рать!

— Справедливо сказано, — проговорил Коловрат. — И то, что ты, Иван, предложил, мною обдумывалось тоже. Нужно по-другому воевать. Нападать ночью, нападать неожиданно, перехватывать отделившиеся от главного войска отряды и уничтожать их. Не ввязываться в долгую сечу: налетели, смяли, вырубили врагов — и нет нас больше. Мы должны внести страх и смятение в ряды пришельцев даже не числом жертв, а их непременной мыслью о неотвратимости возмездия. Пусть забудут они про спокойный сон на Руси, пусть дрожат ночью от страха перед нападением неведомых воинов, карающих за безмерные зверства. Именно такую войну объявляем мы Бату-хану! И пойдет о нас слух по земле Русской, и соотечественники наши воспрянут. Помочь русским поднять головы — в этом наше предназначение… А придет время столкнуться с главным войском Бату-хана, что ж, ляжем в смертном бою, не выпустив мечей из рук.

— Мне бы тоже с тобой, воевода, — сказал угрюмо Медвежье Ухо. — До лихой сечи большой охотник.

— У тебя, сотник, другая будет работа, — ответил Евпатий Коловрат. — Посечь головы поганых успеешь. Освободишь русских раз и другой, татары всполошатся, будут тебя преследовать, караулить — вот и потешь душу, поиграй мечом.

— Когда выступим? — спросил Иван. — Дружина готова, князь и воевода, пятнадцать сотен ратников, да сотня у Медвежьего Уха, да сотня отменных воинов, что держим для разведки и лихих ночных деяний.

— Жду я хрониста Верилу, сотник, — сказал князь. — Старик должен пройти до самой Коломны. Есть слух, что тамошний князь, коему благоволит надменный наш сосед, князь Владимирский, надеется учинить Бату-хану отпор. Может, помогут владимирцы коломенским братьям, весть о нашем горе дошла, конечно, и до Клязьмы. Не могут отнестись они равнодушно к пролитой рязанцами крови. Коль соберутся все вместе, можно и Бату-хана достойно отразить. И мы в самый яростный бой у Коломны ударим пришельцам в спину, окажем братьям подмогу, внесем смятение в татарские ряды.

— Достойная мысль, князь, — сказал Коловрат. — Есть у меня соображение, как скрытно подобраться к пришельцам…

Договорить Евпатию не пришлось. Дверь распахнулась, вошел, шатаясь, облепленный снегом Верила. Старика поддерживал Федот Малой.

Сотник Иван бросился к Вериле. Он подхватил старика, но Верила выпрямился:

— Бату-хан осадил Коломну, — сказал он.

Глава пятнадцатая

В ЖИВЫХ ОСТАЛСЯ ОДИН

Отряд был смешанный. Большую его половину составляли люди хана Барчака, остальные — разноплеменное войско Бату-хана, которое он привел с собой на Русскую землю, воинство, скрепленное небольшим числом его единоплеменников-монголов.

В орде Барчака монголов не было, и, пользуясь этим, хан решил сыграть собственную игру.

Сейчас Барчак спешил под Коломну, где у стен города раскинул главный стан Повелитель Вселенной, готовясь одолеть неожиданно возникшее препятствие на его пути к Владимиру и Суздалю.

Половецкий хан рассчитывал появиться в стане Бату-хана, когда штурм Коломны уже начнется, сопротивление русских ослабеет. Тогда потери Барчака будут невелики, а добычу он постарается захватить немалую, хотя меряться по жадности с монголами трудно даже ему, старому и мудрому волку Дикого Поля.

А теперь вот приходилось торопиться: Барчак узнал, татары уже пошли на приступ крепостных стен города, запирающего путь дальше, ведь он стоял на слиянии рек Оки и Москвы. Обойти Коломну, оставить ее у себя в тылу не было никакого смысла.

Ночь застала отряд Барчака на окском льду, на переходе. До людского жилья добраться не успели, и потому выбрались на берег. Рядом шло мелколесье, стали рубить деревья на костры, но живое дерево занималось нехотя, костры дымили, воины ругались, без горячего мяса и сон не в сон, не наберешь сил для завтрашней дороги.

Затем им повезло. Один из приближенных Барчака, высланный на разведку, наткнулся на заготовленное неведомыми русскими сено.

Его весть была встречена радостными криками. Теперь и для костра есть пожива, сено заставит свежие ветки гореть веселее, и для лошадей добрая еда, сохранятся запасы, которые отряд везет с собой.

Плотно заправившись сваренным на огне мясом, люди Барчака легли спать у догорающих костров. Выставили охрану — не от людей, кто может угрожать воинам непобедимого Бату-хана, русские по всей округе трясутся от страха, когда десяток воинов завернет в деревню. Часовых назначили следить за лошадьми: не испугались бы волка, не рванулись бы со страху в разные стороны, собирай их потом в чистом поле.

Костры догорали. Подремывали часовые, лошади вели себя спокойно, причины тревожиться не было. Дозорные так и не вскрикнули под ударами русских ножей, не успев даже понять, что для них закончены все счеты с этим миром.

Сотник без лишнего шума увел лошадей для собранной в лесу дружины.

— Лошади у нас, — сказал Иван Коловрату.

— Не по мне это, — сказал воевода, и сотник словно увидел во тьме, как брезгливо искривилось лицо Коловрата. — Я привык встречать врага в честном бою.

— Силы наши еще невелики. Ратная хитрость сейчас тоже выручка.

— Ты прав, конечно, Иван. Мстим за Русь, за наших близких. — И медленно поднял тяжелый меч. — Вперед, рязанцы!

Дружина плотным кольцом окружила стан. Раздались крики, стоны, проклятья.

Иван стоял во втором боевом кольце. Его придумали, чтобы никто не ушел живым. Того, кому удавалось вырваться от Евпатьевой кары, смерть настигала через сотню шагов.

Половцы умели биться, но пешим против конных трудно выстоять да ежели еще застали врасплох. План задуманного сотником боя нарушили неожиданно два молодых воина. Стоять во второй линии им показалось зазорно, потянуло на истинно ратное дело. И они оставили свое место. Здесь-то и сумел пройти незамеченным половец. Он крался ползком к захваченным сотником лошадям. Один миг, и он уже, отбивая пятками меховых сапог по лошадиным бокам, несся прочь от кровавого побоища.

За ним отрядили было погоню, но Коловрат остановил рязанцев.

— Пусть уходит, — сказал он. — Будет кому рассказать Бату-хану, что земля Рязанская не покорилась, рано ему торжествовать победу.

Единственным человеком, спасшимся от мести рязанцев в ту ночь, был хан Барчак.

Глава шестнадцатая

„ВНАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО…“

Сотнику Ивану, пропадавшему в лихих налетах на заспинные татарские отряды, для сынишки, увезенного в канун падения Рязани в лес, времени не доставало. Дед Верила, для Иванова сына уже прадед, тоже в заботах пребывал. Потому смотреть за сыном сотника, маленьким Иваном, поручили молодой мещерячке, дочери Верилова друга, вождя лесного племени.

Женщина она была вдовая, мужа задрал медведь, детьми еще и обзавестись не успели. Вот и привязалась мещерячка к мальчонке, души в нем не чаяла, обихаживала, как родного. Каждое утро водила к деду Вериле. Старик стал учить правнука грамоте. Мальчонке миновал восьмой годок, и летописец решил: пора. Грамотные люди потребны в любое время, а в смутное — и того нужнее.

Старик занимался с сыном сотника по утрам. Затем Федот Малой сменял Иванка на книжном учении. Верила готовил Федота, грамотного и смышленого, дотошного в письме и науках, себе в преемники. Федот, как и все, почитавший Верилу, сначала было все-таки противился. Душа болела за пропавших без вести мать, невесту свою Параскеву. Потому старался остаться в дружине, где считался первейшим ратником. Но Верила стоял на своем. А ему не привыкли перечить.

Пока ее приглядыш учился рисовать всякие непонятные закорючки, молодая мещерячка устраивалась в уголке. Не искушенная в грамоте, она с интересом следила за уроком, с уважением и скрытым страхом поглядывала на русского мудреца, имевшего по ее непоколебимому убеждению прямые связи со всевозможными духами воды и леса.

Но вот пришел Федот, и Верила отпустил мальчонку с его пестуньей. Почти каждый раз начинал Верила с наставлений:

— Завещаю тебе, Федотушка, печься неустанно о русском языке, сохранять его в книгах, которые будешь продолжать, когда бог призовет меня к ответу.

— Не надо об этом, будем вместе заниматься твоим делом, тебе еще жить да жить!

Верила усмехнулся.

— Спасибо на добром слове. Только жизнью своей мы не вольны. Да и пустое — гадать о смерти. О будущем нашего народа все мои помыслы. О многом надлежит подумать перед угрозой рассеяния и забвения. Что бы ни случилось, надо сохранить свой язык, письменность, наши святыни — иконы, веру, летописи, предания, былины и песни. Они помогут выстоять, дождаться того часа, когда Русь освободится от ига и снова станет Великой!

— Когда придет это время?

— Все от нас, русских, зависит. Сейчас татары сильны, слов нет, а мы разобщены, вот они и бьют нас поодиночке. Но в сегодняшней силе, жадности пришельцев таится их будущая погибель, земля русская велика, проглотить ее любому врагу не под силу… Разве что обглодать можно. Но коли сохранилась кость, мясом она со временем обрастет.

Верила сидел, подперев седую голову, и задумчиво, с неким ожиданием смотрел на дверь, будто хотел, чтобы она отворилась и вошел тот, кого старик давно хочет повидать, но кто знает, кого он ждет, Верила…

Молчание затягивалось, Федоту стало не по себе, отрешенный взгляд наставника пугал юношу, и он спросил:

— Умею я писать слова, передавать, что чувствую, что вижу, и мысли других людей тоже. Но бывает так: напишешь слово и задумаешься, почему оно именно такое, а не иное. Почему состоит из таких звуков, а не из других. Когда договорились люди, что небо означено словом «небо», а земля — словом «земля»?

Верила оторвался от своих дум и с любопытством, добро улыбаясь, посмотрел на Малого.

— Вишь ты, — проговорил он, — к каким тайнам потянуло тебя. Это хорошо, когда ум пытлив и беспокоен. Будет из тебя знатный книжный списатель. Не ошибся я в тебе. Ну-ка, назови мне разные слова, что сразу в голову придут.

— Русь, — сказал Федот.

— Хорошо, — откликнулся Верила. — Еще называй.

— Плуг. Ока. Мясо. Пастырь. Солнце. Боль. Болото. Волк. Буря. Грудь. Бог.

— Нелегко докопаться до истока слова, — сказал Верила. — Надо знать хорошо не только свой язык, но язык и других народов. И соседних, с коими общаются твои соотечественники, и дальних, от них тоже приходят новые слова, меняются в звучании, но и их можно узнать при желании. Ведь недаром глаголет священное писание: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога…»

— Ты вот сказал «Русь», — продолжил Верила. — Имя это носило племя. Оно жило там, где стоит теперь Новгород. Старинные книги говорят, оттуда вышли наши предки и основали первые города, создали государство, наводившее страх даже на могучую Византию. Слыхал я, что называли наших предков росичами, а жили они на реке Рось. «Росом» в прежние времена звали медведя. Но имя это — «рос» — было запретным для произнесения, росичи верили в духов и боялись: если назовешь медведя истинным его именем, он тут же и явится, чтоб задрать тебя. Вот они и взяли себе имя лесного зверя, а его назвали открыто: тот, кто ест мед, медведь.

Федот с живым интересом слушал старика.

— С «пастырем» легче, наше исконное слово, от слова «пасти», стеречь, значит, и охранять скот от беды и напасти. Людей ведь тоже надо оберегать. Быть пастырем — великая честь. Не всякого таким званием величают. Важно не вознестись, не возгордиться. Понимаешь, о чем говорю…

Федот кивнул головой.

— Название нашей реки — Ока, — продолжал старик. — Затерялись где-то истоки слова этого. Слыхал я, что люди на берегах Варяжского моря так называют пруд или полынью, а то и колодец. Наши соседи — мурома да мещера — зовут «окою» старшую сестру, тут, наверное, больше смысла. Ведь Ока и впрямь старшая среди рек, идущих к Большой Волге. Может быть, наши предки принесли это имя, а может быть, переняли у тех, кто жил здесь издавна…

— Вот «боль» и «болото», — сказал Федот. — Похожи вроде, а совсем о разном говорится…

— «Боль» от старого-старого слова, оно есть во многих языках и означает для нас «погибель, зло», — объяснил старик. — А «болото» пошло от другого: трясина, грязь, тина. Так тебя поймут, если произнесешь это слово в других землях.

— Я всюду буду искать суть в слове. Клянусь тебе в этом, дедушка! — воскликнул Федот.

— Умен, дотошен ты, отрок! Значит, можно мне отойти со спокойным сердцем.

— Зачем такие речи ведешь? — воскликнул Федот.

— На всё воля судьбы, — сурово остановил его Верила. — Послушай, что я тебе скажу. Нужно, чтобы ты знал все, если вдруг заменишь меня в сей жизни. Вникай, запоминай.

Федот кивнул.

— Лик Иоанна Богослова оставил я на прежнем месте в обители его имени — в селе Залесье. Знай про то. Находится он под золотой печатью Бату-хана. Печать сия крепка, но надзирать за святыней потребно. Прятать же ее сейчас опасно, погодим пока. А там будет видно.

— Поглядеть бы на икону, а то не ровён час…

— Поглядишь, — откликнулся летописец. — Тебе на многое еще надо поглядеть, потому как оставлю тебе свои дела. Продолжишь мои заботы. Сохранишь все происходящее для детей и внуков наших… И еще знай, что остальные рязанские святыни: «Одигитрию», «Редединскую икону», «Муромскую богоматерь» — надежно схоронил я в Переяславле. Про то знает князь Олег Красный и сотник Иван. Место им известно. Если со мной что случится, они передадут тебе, где найти иконы, чтоб достать их и вернуть нашим людям в спокойное время. Утаил от огня и святые книги старого письма, и летописи, в коих занесена вся история земли Рязанской. Эти я передам тебе уже сейчас, чтоб мог ты обо всех славных делах поведать и продолжить их запись… Выйдем-ка на волю, томленно здесь, подышим лесным воздухом. Там и расскажу, как найти бесценный клад.

С трудом подалась промерзшая дверь, и они вышли. День был морозным, ясным. Над лесом висело низкое солнце. День уже набирал силу, становился длиннее, но приближения весны не ощущалось.

Верила и Федот медленно шли по городку. Лесное жительство рязанцев разрасталось, сколачивали новые времянки для прибывших, и рядом плотники ладили прочное для долгого обитания жилье.

Утоптанная в снегу дорожка вывела к лесной реке. Извилистая белая просека расколола сосновый бор и терялась в отдалении.

У проруби бабы полоскали белье. Верила и Федот свернули вправо, пошли берегом. Снег был и здесь проторен волокушами, берегом возили бревна в городок.

Верила задумался, забылся. Редкими выдавались вот такие минуты тишины, желанного одиночества. Шли молча. Нарушить думы Верилы, завести разговор Малой не решался. Старик обводил взором замерзшую реку, опушённую ивой и красноталом, сосны, с редким по краю перелеском из орешника и рябины, поднимал глаза к золотисто-синему небу, прислушивался к скрипу снега.

Не произнеся ни слова, Верила свернул с проторенной дороги. Увязая в снегу, двинулся к рябине, обвешанной ярко-красными гроздьями.

— Постой, дедушка! — крикнул Федот. — Сейчас заберусь наверх и наломаю… Снизу-то не достать ягоду.

Старик остановился. Федот обошел его, добрался до рябины, ловко поднялся по дереву и стал осторожно обламывать ветки с ягодами, прихваченными морозом, дозревшими до сладости. Бросал их в снег. Белая пелена снега становилась теплой, фиолетовой по цвету.

Федот Малой услыхал вдруг протяжный стон и повернулся. Огромная сосна достигла отпущенного ей срока и умерла. Протяжно застонав, она шевельнулась, стон сменился скребущим душу скрипом. Медленно начало крениться дерево, и Федот отчаянно закричал:

— Дедушка, берегись!

Падала сосна.

Верила стоял неподвижно, смотрел, как все быстрее и быстрее несется к нему смерть, и не двигался с места.

Федот сорвался с дерева в снег.

— Дедушка! — кричал он. — Дедушка!

С жутким гулом упала сосна, и крона ее пришлась в то место, где стоял Верила, летописец рязанский.

Он пришел в сознание уже в городке, куда доставили его соплеменники, с трудом высвободившие Верилу из-под тяжелых ветвей.

Старик открыл глаза и шевельнул губами.

— Тебя зовет, — сказал Федоту мещерский вождь, владевший и уменьем врачевать раны.

Юноша склонился над стариком.

— Федотушка, — прошептал Верила. — Не успел я, родной. Книги… История земли Рязанской… Книги… Они там… Береги их, — едва выдохнул старик. — Они… Книги… спрятаны там… Ты найдешь их…

Это были его последние слова.

Глава семнадцатая

БОЙ

— Мертвые остаются мертвыми! — вскричал Бату-хан. — Я сжег и разорил все города руссов на своем пути! Откуда может взяться здесь сила, способная обратить в бегство моих непобедимых воинов! Отвечайте!

Все молчали.

— Кто эти неизвестные, что вот уже в четвертый раз наносят урон моему войску? — снова обратился Бату-хан к потупившимся военачальникам.

Лишь Сыбудай не наклонил головы и только отворотил единственный глаз, словно не хотел или боялся смотреть на разгневанного молодого монгола.

— Я казнил тех, кто бежал с поля боя, бросив оружие, припасы и лошадей неизвестному врагу, — продолжал Бату-хан. — Но я, видимо, был слишком добр. Я взял Коломну… Рязанского княжества больше нет! Мы идем по Суздальской земле, впереди — богатый и сильный Владимир. Лазутчики доносят, что владимирский князь собирается отойти с войском в леса и там будет готовиться к сопротивлению. Но Владимир хорошо укреплен, и в нем останется достаточно воинов, легкой победы не будет. Скоро он не сдастся. И вот в такое время — новый враг. Кто-то отбивает обозы, сеет страх и смятение в моем войске. Кто они, эти люди? Восставшие из могил? Нет, мертвые остаются мертвыми.

Никто в шатре не шелохнулся. Лишь Сыбудай повел глазом по толпе приближенных. И тогда вперед выдвинулся бывший рязанский князь Глеб, «исадский душегуб».

— Дозволь слово сказать, Повелитель Вселенной.

— Говори!

— Ты помнишь, конечно, что первым подвергся нападению отряд хана Барчака. Хан один спасся в ту страшную ночь.

— Да, помню об этом, — нетерпеливо сказал Бату-хан. — Тогда я распорядился убрать с моих глаз эту старую трусливую собаку.

Сыбудай качнул головой. Бату-хан заметил это движение и сердито засопел. Он знал, что одноглазый наставник не одобрил тогда его решения.

— Ты, конечно, был прав, Повелитель Вселенной, — продолжал Глеб, — когда отказал в своей милости хану Барчаку. Он должен был умереть вместе со своими воинами, если не сумел оградить себя от внезапного нападения. Но Барчак — половецкий хан, а половцы — соседи руссов, они часто встречались раньше на бранном поле. И может быть, хан Барчак увидел или услышал в ту ночь такое, что может навести на след. Тем более я слыхал, будто Барчак узнал их предводителя.

— Так, так, — медленно проговорил Бату-хан, теребя рукой узкую бородку. — Значит, это все-таки руссы… Но откуда они могли взять такие силы?

Сыбудай едва заметно улыбнулся.

Привели Барчака.

Старый половец знал, что Бату-хан созвал на совет своих приближенных и разъярен сверх меры. За время, которое истекло с той ужасной ночи, Барчак приучил себя к мысли о неминуемой смерти и часто поглаживал рукоятку ножа, который подарил ему в первую встречу Бату-хан. С ножом этим хан Барчак не расставался, с его помощью надеялся избежать казни по монгольскому обычаю, когда дюжие нукеры повелителя соединяли затылок и пятки провинившегося. Внук Чингиса любил именно этот способ казни.

Бату-хан встретил Барчака ласково, и половец пал духом, такое начало не предвещало ничего доброго.

— Расскажи нам, хан Барчак, что произошло в ту ночь, когда ты потерял всех своих людей и наши воины погибли тоже, — сказал Бату-хан. — Мы хотим знать все подробности.

Барчак рассказал.

— Так кто были эти неизвестные? — спросил Бату-хан.

— Руссы, — ответил Барчак. — Конечно, руссы!

— Но откуда взяться сильному войску руссов в разоренной стране?

— Повелитель Вселенной, — сказал Барчак, — руссов не так уж много. Но если их ведет в бой тот человек, то сила каждого удесятеряется.

— Какой человек?

— Мне кажется, я узнал его голос.

— Кто же он?

— Евпатий Коловрат.

— Коловрат?

— Да, Повелитель Вселенной. Еще в первую встречу с тобой я говорил, что это мой смертельный враг. Воевода Коловрат со своей дружиной держал полуденную границу Рязанского княжества, и горько бывало там половцам. Это страшной силы человек.

— Но откуда он взялся? — спросил Бату-хан. — И где был раньше?

— Позволь мне молвить слово. Повелитель Вселенной, — произнес Глеб, выступив вперед. — Недавно удалось узнать об этом человеке. Евпатий Коловрат — рязанский воевода, князем Юрием был послан в Чернигов за подмогой. Вернулся, когда пала Рязань. Сейчас у Евпатия дружина небольшая. Да ведь он у себя дома… Ну, и храбры его воины до безумия. Одержимые они, великий Бату-хан, им нечего больше терять.

Замолчал «исадский душегуб», опустил голову. Не произнес ни слова и молодой монгол. Он перестал теребить бороду, насупившись, смотрел в пол. Молчание затянулось, но никто бы не посмел и шелохнуться, пока не заговорит Бату-хан.

— Трусы все! — вскричал он вдруг. — Надо изловить его и доставить в мой шатер!

Сыбудай решил, что пора вмешаться, и приблизился к Бату-хану.

— С этим человеком надо быть осторожным, мой Повелитель, — заговорил он. — Пусть дружина его мала, но он воюет с нами по-новому: он бьет нас и уходит сразу, не ждет ответного удара. А урон от него большой. Наши люди теперь в вечном страхе. Воины стали бояться ночи! Выслушай, Повелитель, князя Глеба. Ему есть о чем тебя известить.

— Не хитро мое слово, — сказал Глеб, — знаю я, каков характер воеводы Коловрата. Надо послать к нему гонцов от твоего имени, Повелитель Вселенной, обвинить рязанского воеводу в трусости.

— Как ты сказал?

— Надо обвинить его в трусости. Мол, он нападает только на спящих и безоружных, на малочисленную охрану обозов, на отставшие от главного войска отряды. На большее не достает храбрости. А коли действительно такой богатырь, как нам рассказывают, то пусть примет вызов на честный бой с любым воином. Пусть кто-нибудь из твоих батыров, Повелитель, вызовет Коловрата на поединок.

— Затея мне нравится, князь Глеб, — сказал Бату-хан. — Хостоврул!

— Здесь я, Повелитель, — отозвался из толпы грубый голос, и, расталкивая остальных локтями, вперед вышел здоровенный монгол, шурин Бату-хана.

— Ты бросишь вызов русскому богатырю!

Хостоврул пожал мощными покатыми плечами.

— Отчего же не подраться с руссом, — сказал он, и улыбка растянула еще больше его плоское лицо. — Давно я не развлекался…

— Вот и хорошо, — засмеялся Бату-хан. — Сыбудай, готовь посланцев к Коловрату. Его еще сыскать как-то нужно. Идите все прочь! Хан Барчак, я возвращаю тебе свою милость, можешь принять новую сотню. А ты, князь Глеб, останься. Мне надо поговорить с тобой еще кое о чем…

Ярко светило солнце.

По обеим сторонам Клязьмы вытянулись друг против друга рати. На левом, где раскинулась подале от берега деревня Покров, стояло татарское войско. Бату-хан расположился в походном шатре на возвышенье, чтобы получше разглядеть поединок шурина с Коловратом. На правом, поближе к лесу, за которым шли губительные мшары вплоть до озера Светец, расположилась русская дружина, малая числом, но великая в своем стремлении отомстить врагу.

Рязанцы сами выбрали такое место. Хитрый расчет был у сотника Ивана. Он же выступил против намерения Евпатия сразиться в открытом бою с татарским богатырем, видел в сем ловушку и обман. Но убедить Коловрата не сумел, воевода был вне себя от обвинений в трусости, хотел кровью врага смыть позорное оскорбление.

Сотник Иван долго с воеводой не спорил. Он верил в Евпатия Коловрата, что тот справится с любым богатырем. Только б не заманили, не схитрили татары… Надо и сотнику Ивану голову поломать, учинить врагу русскую хитрость.

Не знал Иван, что ловушку для них готовит тоже рязанец, которому ведомы повадки и премудрые затеи бывших своих земляков. И уже заранее он посылает отряды занять такие места, чтоб отрезать рязанской дружине путь к лесу, куда и собрался сотник Иван заманить проклятых татар.

А по указанию Сыбудая китайские умельцы спешили установить стенобитные орудия. Покривился Бату-хан, услыхав, что против людей готовятся орудия, коими разбивает он стены городов, но спорить с одноглазым полководцем не стал. Мудрость Сыбудая порой непонятна, но доверять наставнику можно и нужно.

Чист, незапятнан, неиспещрен следами был снег, покрывший лед на реке Клязьме.

Завыли татарские трубы от того места, где впадала в Клязьму небольшая речушка Вольга.

— Вызывают тебя, Евпатий, — сказал Иван.

— Пусть повоют, — ответил Коловрат. — Мне еще последнее слово надо сказать братьям.

Он повернулся к дружине.

— Рязанцы! — крикнул Коловрат. — Не станем расходовать силушку на говоренье слов, пускай и добрых… Наше слово будет коротким: смерть проклятой орде! Одолею я подлого татарина — все, как один, на врага!

Снова завыли трубы.

— Вишь, торопятся! — усмехнулся Коловрат. — А сейчас… — Воевода поднял руку. — Отче наш, — сказал он.

— Отче наш, сущий на небесах! — прокатилось по дружине.

На лед реки выехал с гиканьем Хостоврул.

— Во имя отца и сына, — возвысил голос Коловрат, — и святого духа!

— Аминь! — выдохнули рязанцы. И в тот же миг конь вынес Евпатия навстречу Хостоврулу.

Одобрив затею сотника заманить татар в болото, Коловрат понимал, что бой ему следует закончить скоро, неожиданно, чтобы ошеломить орду.

Он с маху пролетел мимо Хостоврула, тот не успел взмахнуть даже саблей. Коловрат развернул коня и стал сходиться с насторожившимся монголом, держа в правой руке меч и создавая впечатление, будто не решается сойтись рывком, трусит очертя голову броситься на противника.

Хостоврул привстал в седле, дико заверещал и рванулся вперед.

И вот они сшиблись. Монгол резко посунулся вправо, изогнулся, рванул коня и оказался сбоку от Коловрата, к его левой руке, теперь рубить Евпатию было несподручно.

Батыев шурин взмахнул рукой, сверкнула кривая сабля, клинок метнулся к незащищенной шее Коловрата, чтобы снести голову напрочь. Но перекинулся тяжелый меч Евпатия в его левую руку, а владел ею воевода так же отменно, как и правой. С лязгом ударила сабля Хостоврула о подставленный вовремя меч Коловрата. Встречный удар был так силен, что знаменитый заморский клинок монгола не выдержал и переломился.

И тут, поворотив коня, Евпатий вознес обеими руками меч, кованный в Кузнечной слободе, что была в славном граде Рязани, и обрушил его на Хостоврула. Это был страшный удар. О нем знали и боялись его.

Коловрат метил в основание шеи, наискосок. Тяжелый удар развалил богатыря Хостоврула, словно раздался в стороны чурбан под колуном.

Протяжный стон, перешедший в рев, прокатился над ратным полем. Конь Хостоврула уносил страшную ношу, а Коловрат, вращая в воздухе окровавленным мечом, увлек свою дружину на татар.

Ошеломленная страшной гибелью Хостоврула, орда недвижно стояла на левом берегу Клязьмы. Евпатий Коловрат поднял коня на дыбы, поворотил его вправо и поскакал вниз по течению реки, выжидая, когда сольется с ним дружина. В бою держаться им надо кучнее, так внушали они с сотником Иваном воинам-рязанцам.

Шатер Бату-хана стоял по левую сейчас руку Коловрата, к нему и мыслил воевода повести дружину.

Пронзительная тишина, что воцарилась в окруженье Повелителя Вселенной, нарушилась вдруг тоненьким воем-плачем. Это выл Бату-хан. Он раскачивался из стороны в сторону, не отрывая глаз от скачущего по льду Клязьмы коня Хостоврула. Это продолжалось недолго, но темникам и мурзам, окружавшим Повелителя Вселенной, долго чудился этот вой по ночам…

— А-а-а! — закричал вдруг Бату-хан и принялся размахивать руками.

И это не были жесты отчаяния или ярости.

Взмах рукой — пошла на лед реки правая тьма. Еще взмах — новая волна воинов несется навстречу рязанцам. Кривой Сыбудай одобрительно скалит зубы: он доволен молодым полководцем. Как быстро тот овладел собой, успев и достойно поскорбеть о погибшем родиче, батыре Хостовруле…

Рязанцев было мало, совсем мало, но одержимые в гневе, они дрались неистово и грозно.

«И стали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные. И бил их Евпатий нещадно…»

Ратник Медвежье Ухо держал меч обеими руками, работал им размеренно, добротно, будто дрова рубил на своем дворе. Достать его было невозможно, несокрушим казался закаленный в боях вояка-рязанец. Не отставали от Медвежьего Уха остальные дружинники, кто не раз бывал с Евпатием Коловратом в походах. А вот те, кто пришел в ратники недавно, гибли быстро. Но и они успевали причастить к смерти хоть одного.

Ржали кони, лязгало оружие. На разные голоса стонала битва, затеянная на белом-белом клязьминском льду. Умирали люди.

С первых минут боя рязанцы попытались смещаться к правому берегу реки, чтоб не дать себя отрезать от леса, куда намеревались заманить татарское войско. Но скоро с двух сторон монголы стали обтекать дружинников, стараясь заступить им дорогу. Заметив это, Коловрат подал знак пробиваться к опушке.

Рязанцы вырвались на берег, до леса рукой подать. Татары преследуют их, но больше для вида, чтоб не обвинили потом в проявлении трусости, да и друг перед другом старались. Один оплошает — десятке, в которую он входит, не жить.

И тут увидел Коловрат необычного воина. Одеяние его, сбруя на коне татарские, а сам русский: глаза голубые, русая борода.

«Чудной татарин», — подумал Коловрат.

А «татарин» вдруг окликнул его:

— Куда отступаешь, Коловрат? Или смелость твоя на Хостовруле избыла?

«Так это же Глеб, исадский злодей, — догадался Коловрат. — Ну, погоди, иуда!»

— Это ты, Глеб Владимирович, бывший рязанский князь?

— Почему бывший, а не настоящий? Сие звание даровал мне сам Бату-хан. А бывший твой хозяин — Юрий Ингваревич, чьи кости белеют на Рясском поле.

— Не бывать тебе князем на этой земле! Берегись, снесу голову, заставлю умолкнуть твой подлый язык.

Рядом с воеводой Коловратом возник вдруг сотник Иван.

— Дозволь, Евпатий, поиграть с ряженым! — крикнул он.

— Нет, Иван, сам управиться хочу. Смотри, видишь, наш старый враг — хан Барчак скачет! Бери его под свой меч.

Коловрат повернул коня на Глеба, но Глеб уклонился от встречи, поворотился и вскачь бросился в сторону, к лесу.

Воевода преследовал его.

А сотник Иван схватился с Барчаком. Хоть и стар был половецкий хан, но боец многоопытный, хитроумный, знал уловки, с русскими схватывался за свою жизнь многажды. Умел он уходить и от страшного удара, которым Евпатий Коловрат располовинил Хостоврула.

Барчак и бой повел так, чтоб вызвать сотника на этот удар, а потом, избежав его, поразить русса насмерть. Все шло по задуманному, когда сошлись эти двое в поединке. Взметнул Иван меч, хан изготовился к ответному удару. Но забыл старый половец: не в русском характере повторяться. Бой Иван повернул на этот раз по-своему. Меч, готовый опустится на плечо Барчака, пошел косо. Голова половецкого хана скатилась под ноги коней.

Коловрат настиг Глеба Владимировича у кустов. За ними темнела чаща. Отрезав ему путь к отступлению, Евпатий поднял меч:

— Погибни, проклятый, но прежде сотвори молитву. Все же русская кровь течет в твоих жилах. Или ты уже забыл о вере отцов и не знаешь святых слов, поганец?

— Нет, нет, Евпатий! — вскричал Глеб, озираясь по сторонам и проклиная Сыбудая, который должен был прислать к этому месту лучших воинов.

— Молись! — снова воскликнул Коловрат. — И покороче.

Но ловкий предатель и здесь ушел от мести. Ужом скользнул под брюхо коня. Меч Коловрата рассек воздух и ударил в пустое седло. Пока Евпатий мешкал, высвобождая меч, Глеб кубарем откатился к высоким зарослям лесного окрая. Коловрат вновь настиг его. Но иудино счастье не избыло. Трещали, метались голые ветви, с них сыпался снег. Конь Коловрата испугался, не шел следом.

Евпатий рвался на открытое место, надеясь обойти заросли, достать-таки предателя. Он успел увидеть поодаль, как сотник Иван бьется с десятком татар, отступая медленно к лесу.

…И вдруг словно открылась перед воеводой тропа. А на ней Блазница.

— Ко мне, Евпатий! Здесь ты найдешь спасение.

Повернул было коня воевода, но услыхал в стороне шум. Прочь от него мчался бывший князь Глеб Владимирович.

Коловрат кивнул Блазнице, спасибо, мол, за помощь, только не все еще расчеты покончил. И устремился воевода за князем.

И тут на него навалилась отборная полусотня батыевых охранников — нукеров. Одни рвались с кривыми саблями наголо, пытаясь затеять сечу и отвлечь внимание. Другие подбирались с боков и сзади. Метали арканы, бесстрашно лезли на меч Коловрата, чтобы излучить мгновение, полонить русского богатыря. Таков был им главный наказ. Как они старались, эти самые сильные и испытанные бойцы в Батыевом войске! Один за другим гибли под мечом Коловрата. А Евпатий оставался неуязвимым, словно заговоренный.

Затихал постепенно бой. Погибали тут и там дружинники, положив немало врагов и дорого заплатив за свои жизни. Оставшихся в живых собрал Иван и, пробив заслон, выставленный по наущению Глеба у кромки леса, уходил, отбиваясь, к мшарам. Сотник считал, что Коловрат, расправившись с предателем, тоже повернет в чащобу по заветной тропе.

А Коловрат продолжал битву.

Подобравшийся поближе Бату-хан с восхищением смотрел на кровавое побоище, забыв, что усеявшие снег трупы — его воины, что с диким ржанием несущиеся в стороны обезумевшие и осиротевшие скакуны — это их кони. Обо всем этом забыл Бату-хан.

Но одноглазый Сыбудай был трезвее молодого монгола. Не мог он позволить, чтобы русс безнаказанно уничтожал лучших воинов. И все потому только, что Повелителю Вселенной захотелось взять его живым. Он повернул голову, подал сигнал верному человеку. И тут же завыла труба.

С ликующими криками бросились в стороны от рязанского воеводы монгольские воины. Он остался один, все еще крутясь волчком вместе с лошадью и вращая в воздухе смертоносным мечом. Враги исчезли… Коловрат сдержал коня, остановился и медленно опустил оружие, недоуменно оглядываясь по сторонам.

Первый камень был пристрельным. Он упал шагах в двадцати от Евпатия. Взметнулся снег. Воевода с удивлением взглянул на неведомо откуда прилетевший снаряд. Ему не доводилось видеть, как разбивают крепостные стены. И тут же позади упал второй камень.

Коловрат оглянулся. Лед был недалеко. Там виднелись татары. Заполонили они и лед Клязьмы, оба ее берега. О спасении он и не думал. Взять мечом побольше врагов — была одна мысль.

Камни стали падать все чаще, но не доставали богатыря.

Вдруг Коловрат заметил шатер Бату-хана. Вот она цель, вот куда надо ему стремиться в последние минуты жизни.

Он привстал в стременах и, гикнув, пустил коня. Но смерть его, выпущенная из китайского орудия, уже неслась навстречу. Огромный камень, который с трудом отрывали от земли четверо воинов, ударил Коловрата в грудь и швырнул наземь.

Почудилось Коловрату, что склонилась над ним Блазница, покачала укоризненно головой и подала руку, помогу, мол, подняться. Евпатий, силился привстать, виновато улыбнулся, устыдясь своей немощи, и дух его отлетел навечно.

Со всех сторон бросились татары к поверженному богатырю. Без торжествующих воплей, опасливо приближались они к телу рязанского воеводы. А Бату-хан, хмурый и злой, нервно пристукивал по ковру носком мягкого сапога.

Резко вдруг поворотился к Сыбудаю:

— Зачем испортил красивую песню, старик?

Не забылись, не исчезли в памяти предков ратные дела Коловрата. Все, что было с ним, поведал поколениям бывший воин Евпатия Федот Малой, с благословения летописца Верилы принявший на себя угодное русскому народу дело. И были в этом сказании такие слова:

«Убили Евпатия Коловрата и принесли его тело к Бату-хану, и Бату-хан послал за мурзами, и ханичами, и темниками. И стали все дивиться храбрости, и крепости, и мужеству воинства рязанского. Они же сказали Бату-хану: «Мы во многих, землях и во многих битвах бывали и с тобой, и с великим дедом твоим, ханом Чингисом, но таких резвецов и удальцов не видели, и отцы не рассказывали нам. Это крылатые люди, не знают они смерти и так крепко и мужественно на конях бьются — один с тысячью, а два — с десятью тысячами. Ни один из них не съедет живым с побоища». И сказал Бату-хан, глядя на тело Евпатьево: «О Коловрат Евпатий! Гораздо ты меня попотчевал с малою своею дружиною, и многих богатырей сильной орды моей побил, и много полков разбил. Если бы такой вот служил у меня, — держал бы его у самого сердца своего, любил бы пуще родного брата». И отдал Бату-хан тело Евпатия оставшимся людям из его дружины, которых похватали на побоище. И велел Бату-хан отпустить их и ничем не вредить».

Глава восемнадцатая

ИУДИНО БЫТИЕ

Уйти с Дикого Поля замыслили в этом дне. Прикинули, что ежели поторопиться, то к полудню можно выйти к реке, за которой шли уже леса и рязанские земли. Потому и поднялись с ночевки рано, ехали скоро. И все равно прогадали: солнце высоко, реки не видно.

— Пора бы и привалу, — сказал Иван князю Олегу Красному. Они ехали рядом, впереди малой дружины, сопровождавшей обоих на унизительный поклон Бату-хану в главной его ставке — новом городе Сарае, — лошади пристали, кормиться им время.

— Знаю про то, воевода, — ответил князь. — Только хотелось бы на своей земле полдничать. Вот еще немного пройдем, а там, глядишь, появится за шеломянем[16] лес, вот и пристанем для отдыха.

— Лес за шеломянем, — задумчиво произнес Иван. — Много дней шли мы с тобою, князь, по Дикому Полю, по приволжским степям, где ровным-ровнехонько от края до края, и задумался я, что неспроста сходны слова «шеломянь» и «шелом». Посмотри, какие мы носим, и деды наши носили шеломы, округлы они…

— Не думал про такое, воевода. Не праздно ль мыслишь? Али наш позор у Бату-хана заботы тебе не прибавил?

— Как можно, князь, думать, — смутился и обиделся одновременно воевода, — что о главном я позабыл? Никогда о нашем позоре, и нынешнем, когда ходили с поклоном в Орду, и о прежнем, когда разорили пришельцы Рязань нашу, мысли меня не оставляют. О многом размышляю. Хотя бы о том, как ни учили нас враги, а разлад все одно среди князей не исчез.

— Ты прав, воевода. Не успела кровь просохнуть на отчей земле, как потянулись выжившие в сече князья на поклон к Бату-хану. За то судить их нельзя. Вот и мы явились, чтоб подтвердить наше право на владенье исконно русской землею. Сила солому ломит… Сейчас нам не до гордости. Только зачем перед ним друг друга охаивать, наветы плести, чтоб выдвинуться самому?

— Преодолеть разлад — в этом спасение, — проговорил, тряхнув поводья и убыстряя конскую поступь, воевода. — Много будет еще и крови, и страданий, но когда-нибудь соберутся русские под одну руку, сольют силы в единый кулак.

— Такая рука есть, — ответил Олег Красный. — Слыхал о князе Александре, прозванном за славные ратные дела Невским? Сам окаянный побаивается его. Трижды давал князь бой пришельцам из Закатной и Полуночной стран и не захотел принять помощь, кою предлагали ему послы румского папежа, желавшие склонить за это Александра и людей его в свою веру. И то сказать, в большую цену всегда обходится чужая помощь… Свои силы надобно копить. Не на год и не на два такая забота.

— Говорили еще, — отозвался Иван, — будто после разорения святого Киева дошел Бату-хан до самых Румских земель и повернул назад, когда узнал, что у него за спиной на Русской земле делается. Князь Александр в ту пору как раз латынянское войско на озере Чудском отправил под лед.

— Князю Александру куда легче, нежели нам, — сказал, нахмурясь, Олег Красный. — Ни Новгород, ни Псков — земли Александра — не были преданы огню и мечу, народ там не был рассеян по лесам да болотам. А мы едва ли не на новом месте начинаем… Собираем крохи, оставшиеся от княжества Рязанского. Хорошо, что Переяславль уцелел, а вот поднимется ли Рязань — не знаю. С трудом идут люди на ее пепелище, медленно обживают пожарище.

Топот коня прервал речь переяславского князя.

Это был один из ратников, высланных вперед дозором.

— Люди там! — крикнул он, осадив коня. — За рекою — люди! По обличью вроде наши, а там бог его знает… Старшой послал предупредить, а сам укрылся с другими, следит.

Но вскоре все разрешилось. Оказалось, что выехали на границу земли Рязанской встречать своих отцов молодой князь Роман, сын Олега Красного, и подросший уже, созревший для седла сын воеводы. С ними воинов было немного… Держать князьям большое войско татарами возбранялось, следили они за этим строго, приходилось ловчить, сохранять ратников тайно.

Переправились на лесную сторону и неподалеку от места, где ждали их встречавшие, установили быть привалу. Расседлали коней и, стреножив, пустили пастись. Зажгли костры, стали готовить мясо, его было вдоволь сейчас в лесах и в Диком Поле: людей поуменьшилось на этой земле, и зверье развелось, беспокоить его было некому.

Разузнав новости от сыновей и отдав распоряженья, князь и воевода отошли к реке, хотелось обсудить, каким путем пройти им по родной земле, чтоб увидеть, как обживаются люди, подбодрить рязанцев, поднять их дух добрым словом да ласковым наставленьем.

Сыновей взяли с собой: пора им привыкать к серьезным занятиям, мало ли что в такое смутное время может случиться с отцами. В трудные годы малец должен иметь разум юноши, а юноша обладать разуменьем мужа.

Но едва начался разговор, как вниманье всех четверых привлекли крики у костров. Подоспели туда князь Олег Красный, воевода с сыновьями и увидали в нескольких шагах от костров странное существо. Не сразу можно было признать в нем человека. Князю и воеводе поначалу показалось, что видят они неведомого зверя. Потом рассмотрели на нем ветхие, потерявшие цвет и подобье, остатки одежды. Обросший до глаз волосами, спутанными, висевшими прядями, он стоял на четвереньках и злобно рычал, скаля зубы по-волчьи. Четверо ратников, наставив копья, не давали ему бросаться в стороны. Едва он пытался сделать это, навстречу устремлялось копье, и тогда рычанье усиливалось. В правой руке-лапе была зажата баранья нога. Ее сорвал с вертела, подобравшись незаметно к костру, этот страшный человек.

Олег Красный пристально всматривался в искаженное злобой лицо. Князя передернуло. Из ощеренного рта стекала слюна. Глаза налились кровью.

Копья продолжали удерживать человека-зверя на одном месте. Было видно, что ратники не выпускают их из рук скорее в целях защиты. Они не ряды своему пленнику, да не решаются отпустить его, опасаются за себя.

Вдруг человек-зверь, зарычав пуще прежнего, поднял голову к небу и протяжно завыл. Мурашки пробежали по спинам рязанцев. Дикое существо, не выпуская мяса из рук, принялось медленно подниматься на ноги. Теперь его можно было рассмотреть лучше. Высокого роста, сгорбленный, почерневший от зноя и холода, с остатками одежды на теле. Когда-то русая борода свалялась. Все это существо имело такой омерзительный и гнусный вид, будто кто создал страшилище, чтобы поиздеваться над родом человеческим.

Человек-зверь вновь метнулся на копье, ратник отпрянул, а затем тут же принял оружие на изготовку.

Князь Олег Красный во второй раз передернул плечами.

— Расступитесь! — крикнул он. — Дайте ему уйти!

Ратники отскочили в стороны, открывая дорогу к лесу. Увидев, что путь свободен, человек-зверь большими прыжками помчался к деревьям, мясо он уносил с собой.

Перед тем, как скрыться в чаще, повернулся к людям, потряс руками, коротко взвыл и исчез.

Происшествие на стоянке навело всех на грустные размышления. Молодым рязанцам, уже смутно помнившим кровавые дни разорения, и старым ратникам сжимали сердце сожаление, обида за безымянного соплеменника, видно, утратившего разум с той ненастной поры.

Быстро покончили с едой, кусок в горло едва шел. И тронули дальше.

Князь Олег Красный и воевода Иван ехали конь о конь. Впереди, на два полета стрелы, пустили сторожевых ратников: береженого и бог бережет, не спокойно в этих местах, Дикое Поле рядом. Поодаль за отцами держались княжич и сын воеводы. Они говорили громко, смеялись, известное дело, молодые не печалятся долго, за ними шла малая дружина.

Поначалу князь и воевода молчали, каждый, видно, про свое думал, а может быть, и про одно были их мысли.

Воевода задумчиво проговорил:

— Лучше смерть, любая смерть, нежели такая судьба.

Олег Красный усмехнулся, ответил не сразу, выждал.

— Не стану спорить с тобою, воевода, — сказал он. — А ты узнал его?

— Нет, — растерянно ответил Иван. — Разве мне знаком этот несчастный?

— Должен быть знаком, — ответил князь Олег. — Ты видел его в последний день жизни Евпатия Коловрата и, как говорил мне после, сразиться с ним хотел…

— Неужели? — воскликнул воевода, голос его дрогнул, сорвался. — Неужели…

— Да, — кивнул, посуровев лицом, Олег Красный. — Это он, Глеб. Исадский убийца, предатель. Бывший человек…

— Вот она, кара, — с трудом выговорил Иван. — Что же ты молчал?

— А что скажешь? И зачем? Чтоб предать его казни? Так теперь он не поймет, за что убивают его. Смерть станет избавлением от мук. Сам бог покарал исадского убийцу, душегуба так, что никакая людская кара с таким наказанием не сравнится. Смерть от нашей руки была бы прощением для Глеба.

— Ты прав, князь, — тихо промолвил Иван. — Можно простить врагу. А на предателе вечное проклятье.

На том разговор прервался. Они ехали молча и лишь тогда оживились, когда повернули к опушке, увидали по-над берегом реки светло-желтые срубы недавно выстроенной деревни.

Глава последняя

„БЕГ ВРЕМЕНИ НЕ ПРЕКРАТИЛСЯ“

Ночь была ясной и покойной. Это была последняя ночь века, который впоследствии, по новому исчислению, назовут тринадцатым.

А пока сидит в келье и записывает ослабевшей рукою седобородый старец: «В лето 6808[17]…», от сотворения, значит, мира.

Ничем не примечательно было лето сие. Ни набегов особливо кровавых на медленно восстающую из руин русскую землю, ни межудельных свар между князьями, ни обильного, урожая, ни злого голода от недорода, год как год.

Может быть, и отметили б его, если знали, что в эту ночь завершил благородный труд летописец Федот Мудрый… В канун своего восьмидесятилетия закончил он историю славного жития великого воина рязанского Евпатия Коловрата, страшную повесть о разорении Рязани Батыем. Но кто мог знать про это: никому не говорил до поры о своей работе старец…

Он писал всю ночь, в эдакие годы сон плохо идет к человеку, да и рукопись близка к завершению, не хотелось относить ее на Новый год, глядишь, он станет последним в его жизни здесь, на земле.

Уже рассвет. Еще немного — и поднимется над лесом, осветит Оку и монастырь Иоанна Богослова ласковое солнце. Запоют птицы, но отсюда, из кельи, Федот Мудрый их не услышит, крепки стены обители, крепостные стены.

А за стенами весна, Новый год пришел ко двору…

Он подписывает последние слова и долго сидит, глядя в стену, словно вызывая в памяти знакомые лица. Вот и князь Олег Красный, умерший в лето 6766-го от сотворения мира, и сын его Роман, надежда рязанская, убитый в стане Бату-хана двенадцатью годами позже, покинувший этот мир воевода Иван, славный русский богатырь Евпатий Коловрат и Медвежье Ухо, суровый ратник, опекавший летописца, тогда еще юного дружинника, учитель его Верила… Он, Федот, завершил сейчас работу, завещанную ему Верилой, и теперь вызвал всех из небытия. Они откликнулись на зов, пришли в суровую келью, и старый Федот, прозванный людьми Мудрым, расскажет, что память о них сохранится в потомках, он написал правду о том кровавом времени, о великой скорби и великих делах.

Старый хронист с усилием поднимается, шаркающей, неторопливой походкой подходит к тусклому слюдяному оконцу, за ним рождается первый день нового века.

Окно мутное, и зрение у старика слабое, рассмотреть, каков этот день, ему не удается.

Федот с сожалением вздыхает, отворачивается от оконца, идет к двери, отворяет ее.

Обитель просыпается. Солнце поднялось над шеломянем, за стенами монастыря старику не видно его, но лучи коснулись уже куполов храма.

Начался первый день нового века, ясный и тихий мартовский день.

«Споткнулось время, — думает летописец, — для нас, русских, споткнулось… Но бег времени не прекратился. И у нас достанет сил, чтоб исправить содеянное пришельцами, вернуть Землю Русскую на истинные круги ея».

Старый Федот не знает, что пройдут еще долгие восемьдесят лет, прежде чем русские войска разобьют хана Мамая на Куликовом поле, и тогда еще не придет полное освобождение. Он не знает, когда минует татарское лихолетье, но старый хронист верит: избавится от него Земля Русская.

И Федот Мудрый чувствует, как прибывают силы, оттого, что выполнил он свой долг. И уже не старческим, твердым шагом возвращается в келью, где оплывает свеча и лежит на тяжелом дубовом столе завершенная работа.

Федот Мудрый сидит над развернутой рукописью. Он выполнил долг перед Верилой, перед памятью Евпатия Коловрата, памятью всех павших за Землю Русскую, и он знает, каким будет этот новый век, что начался сегодня за слюдяным окошком.

Бывший воин из дружины Евпатия Коловрата еще раз обводит точку, которой завершил он повесть.

Старик улыбается… Он берет в руки отложенное было перо и медленно выводит строки:

«Радуется купец, прикуп сотворив, и кормчий,

в отишье пристав, и путник в отечество

свое пришед, тако же радуется

книжный списатель,

дошед конца

книгам».

1971—1975 гг.

Примечания

1

Лось — Большая Медведица. Стожары — созвездие Плеяды. По их расположению на небосводе в древности определяли время ночью.

2

Спень — старинное выражение для обозначения промежутков ночи, точнее — ночного сна. «Первый, второй и третий спень, а четвертого не бывает…»

3

Мость — старое рязанское слово, равнозначное слову «сено». Отсюда глагол «примоститься».

4

24 июня по старому стилю.

5

Один из героев «Слово о полку Игореве».

6

Крины — лилии.

7

Братич — племянник.

8

Глава рязанской церкви.

9

Хитина — гибель (мещерск.).

10

Омех — жадный человек (мещерск.).

11

20 июля 1217 года.

12

Разновидность конского бега (древнерус.).

13

Деревянный топор.

14

Толковый, сообразительный, дельный (мещерск.).

15

Рамень — опушка, кромка леса. Красная рамень — хвойный лес, черная — лиственный (мещерск.).

16

Шеломянь — горизонт (древнерус.).

17

Год 1300-й.

Content

Память крови

Глава первая КОНИ НА КРАСНОМ ЛУГУ

Глава вторая ЯРИЛИНО СЕРДЦЕ

Глава третья В РЯЗАНЬ С НЕДОБРОЙ ВЕСТЬЮ

Глава четвертая ДОБРО СИЛЬНЕЕ ЗЛА

Глава пятая СКАЗАНИЕ О БЛАЗНИЦЕ

Глава шестая ИСАДСКИЙ УБИЙЦА

Глава седьмая ЛОГИКА ЗЛА

Глава восьмая СВОЯ РУБАШКА БЛИЖЕ К ТЕЛУ

Глава девятая „И БЫЛА СЕЧА ЗЛА И УЖАСНА“

Глава десятая ПАМЯТЬ КРОВИ

Глава одиннадцатая ГИБЕЛЬ РЯЗАНИ

Глава двенадцатая ОГОНЬ НАД ПЕПЛОМ

Глава тринадцатая ВСТРЕЧА В МОНАСТЫРЕ

Глава четырнадцатая В МЕЩЕРСКОМ ЛЕСУ

Глава пятнадцатая В ЖИВЫХ ОСТАЛСЯ ОДИН

Глава шестнадцатая „ВНАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО…“

Глава семнадцатая БОЙ

Глава восемнадцатая ИУДИНО БЫТИЕ

Глава последняя „БЕГ ВРЕМЕНИ НЕ ПРЕКРАТИЛСЯ“

Примечания