Евгений Сухов

Казначей общака

ЧАСТЬ 1

ЗА СТЕНОЙ И НА ВОЛЕ

Глава 1

СЕКРЕТ ПЯТАКА

– О «кормушку» бился, товарищ полковник, – сообщил начальник караула прапорщик Коваль – двухметровый детина с улыбкой средневекового упыря. – В «хату», говорит, не пойду. Спрашиваю, в чем дело, а он мне талдычит, будто бы там его хотят на пику поднять, а то и на кожаный клык посадить. Желает с вами поговорить. Я его сначала хотел в холодную запереть, пусть, думаю, поостынет. А потом все-таки решил к вам привести, может, действительно что-нибудь дельное сказать хочет.

Глеб Иванович с интересом посмотрел на заключенного, уже изрядно пообтершегося по камерам, с огромной ссадиной на лбу. Такое впечатление, что надзиратели силком волокли беднягу до кабинета хозяина, не пропуская при этом ни одной ступеньки.

– Гражданин начальник, мне с тобой на линию нужно выйти, – неприязненно посмотрел тот на Коваля.

– Где это ты ободрался? – доброжелательно поинтересовался Глеб Иванович.

– Со шконаря слетел, – грубовато обрезал арестант.

Полковник Ковров хмыкнул:

– Если разговаривать не хочешь, может, тогда стоит в камеру вернуться?

– Базар серьезный пойдет, гражданин начальник, ты бы убрал этого дубака со спины. Не для слухачей перетирка.

Коваль двинулся вперед, угрожающе повертев дубинкой.

– Отставить, – негромко распорядился полковник. – Обыскали его?

– Так точно, товарищ полковник, пустой, – доложил прапорщик.

– Ладно, иди… если что, позову. Потолкайся пока здесь под дверью.

– Есть, товарищ полковник, – Коваль спрятал за спину дубинку и, четко развернувшись, вышел.

– Ну что там у тебя? – несколько раздраженно спросил полковник, всем своим видом давая понять, что государственное время он обязан тратить на более существенные дела, чем на бессмысленную беседу с арестантом. И если он снизошел для разговора со своим подопечным, то только потому, что он человек по натуре очень мягкий и привык заботиться о заключенных.

Но действительность была иной: Коваль отважился привести заключенного к хозяину не сразу, а сначала позвонил ему и сумел убедить его в том, что дело, наверно, не простое и что такие блатные, как Пятак, на «амбразуру» без причины не кидаются. Не исключено, что тот не поладил со смотрящим камеры, а следовательно, есть возможность перекрасить блатного в красный цвет.

– Начальник, мне в аквариуме не жить, в стирки продулся, а крыть нечем. Если не поможешь – кранты мне, в лучшем раскладе – петушиный закуток… А такого позора не стерплю, уж лучше сразу косарем по венам.

– Мне что, в кукарешник, что ли, тебя сажать? – заулыбался Глеб Иванович. – Пока вроде бы и не за что.

– Кукарешник не спасет, если не сейчас зашибут, так потом.

– Ты что предлагаешь, чтобы я тебе побег организовал? – разговор начинал веселить Коврова. Полковник снял китель и повесил его на спинку стула.

Пятак сделался серьезным:

– А если я тебе расскажу такое, за что и ворота распахнуть перед зэком не жалко?

– Что же это такое может быть? – с наигранной беспечностью поинтересовался Глеб Иванович. – Свистишь, наверное.

Пятак сидел напротив, на табурете, намертво привинченном к полу. Сидеть на нем было неудобно, у самого края выступала шляпка гвоздя и свирепо впивалась в мякоть заключенного. И каждый арестант непременно начинал ерзать, чтобы облегчить страдания. Пятак же не замечал боли, что само по себе настраивало на серьезный лад и заставляло думать о том, что разговор затевался нешуточный.

– Гражданин начальник, я поганку гнать не привык, не той масти, а за пустой базар можно ответить по всей форме. Если хочешь на старости лет в золотые писсуары мочиться, то я тебе могу это устроить.

– Клад, что ли, нашел? – скривился в ухмылке полковник, недоверчиво глядя на Пятака.

– Кладом не назову, но денег там побольше, чем у персидского шаха.

– Грабанул, наверное, кого-то, да и сложил в укромном месте, а теперь твое богатство по всей России ищут.

– Гражданин начальник, деньги эти насиженные. Если с умом подойти, то, не напрягаясь, можно золотишка черпануть по самое горло. Дай мне волю!

Пятак был блатным серьезным, о чем свидетельствовало его личное дело. На карманные кражи себя не растрачивал, а специализировался на вооруженных грабежах. Сфера интересов широка: пункты обмена валюты, ювелирные магазины, любил наведываться к коллекционерам антиквариата. Дважды привлекался за убийство: первый раз проходил как свидетель, а вот во второй —«рога замочил» и «пропарился до звонка».

– Хорошо… – не без внутренней борьбы произнес Глеб Иванович, – обещаю. Колись!

В глазах Пятака промелькнуло нечто вроде сомнения (а нужно ли?), но через мгновение, переломив собственную натуру, он размеренно заговорил, от чего голос его приобрел еще большую значимость:

– Я знаю, где хранится наличность воровского общака.

Полковник отозвался не сразу, и, по мере того, как он усваивал сказанное, лицо его менялось и становилось все более серьезным. Подобные признания он слышал раз пять в своей жизни: два раза от бакланов и трижды от мелкого жулья, не имевшего никакого отношения к элите уголовного мира. А в этот раз все вроде обстояло иначе – Пятак был вхож в самые верха и пользовался немалым авторитетом на всех зонах, где побывал.

– Ну ты и выдал, – негромко произнес Глеб Иванович, почувствовав, что его прошибла испарина. – За такое знание и голову могут оторвать.

– Мне не оторвут, – спокойно отвечал Пятак, – я один из тех, кто стережет наличность.

– Чем можешь доказать?

Пятак расшнуровал ботинок, снял его и указательным пальцем выковырял откуда-то из-под стельки перстень.

– Такая вещица есть у каждого хранителя… Как только мы с тобой подружимся поближе, я расскажу тебе, чем она замечательна, – улыбнувшись, он положил перстень на стол.

Полковник взял перстень. С минуту наблюдал за игрой света в бледно-желтых бриллиантах, после чего спросил:

– Как ты пронес его?

Вопрос не риторический: если в «крытку» можно пронести кольцо, следовательно, есть шанс протащить и пистолет.

– Не скажу, гражданин начальник, лучше не спрашивай. Но лично мне это стоило немалых денег.

– Ладно, оставим… Предположим, я тебе поверил. Так где же лежит наличность? – положил перстень на стол полковник.

– В Печорском монастыре, в склепе. В четырех больших гробах. Под самую крышку заполнены долларами, марками, франками, фунтами стерлингов. Всего не перечислишь.

– Давно они там лежат? – безразлично спросил Глеб Иванович.

– Шесть лет.

– И что, за это время деньги ни разу не понадобились?

Пятак, не замечая внимательного взгляда полковника, взял со стола перстень и аккуратно уложил его снова в ботинок, после чего отвечал:

– Ни разу. Как-то обходилось. Хотя если бы поступил приказ от казначея, то деньги доставили бы в любую точку России в самое короткое время.

– А казначей кто?

– Барин. Слыхал о таком?

– Приходилось. Кроме тебя, сколько еще хранителей?

– Сложный вопрос, все-таки у нас конспирация, а не бабьи посиделки. Но я так кумекаю… человек двадцать. С некоторыми я по жизни знаком, о других наслышан. Но все люди путевые, без базара. Отвечаю.

– Они все в законе?

– Не все, но большинство. И возможности имеют такие, какие не снились многим коронованным.

– И как же охраняете наличность?

– Этим делом занимался Святой…

– Вот как? А я думал, что он куда-то пропал… – вскинул глаза Глеб Иванович.

– Часть хранителей остались при Печорском монастыре, приняв постриг. Это, можно сказать, внутренняя охрана. Другие обосновались поблизости. Стерегут крепко.

– А игумен-то догадывается?

– Не похоже, отец Яков – человек божий. Все молится да кается.

– А сам Святой тоже в братии? – от услышанных новостей полковник развеселился.

Пятак отрицательно покачал головой:

– Он в другом монастыре, по соседству. Но до меня слушок дошел, будто он от дел отходит, богомазом прописался. Талант будто бы у него открылся. В последнее время его даже как-то и не трогают. Но если кто и может помешать, так это Святой. Он хранитель надежный. Я бы на твоем месте избавился от него сразу.

– Ясно… А что Барин?

– Барин хоть и правильный, но пожиже будет. Но за общаком присматривает. Едва ли не каждый месяц в монастырь наведывается. Все свечи ставит, видно, грешит много.

Дверь бесшумно отворилась, и в проеме показалась голова Коваля:

– Товарищ полковник, я уж беспокоиться начал. Как вы там?

– Все в порядке, Коваль. Закрой дверь. – И когда они вновь остались в одиночестве, полковник задал следующий вопрос: – Но, кроме наличности, должны же быть какие-то счета? Тебе о них что-нибудь известно?

– А ты, гражданин начальник, оказывается, большой хитрец. Ты бы меня сначала в хату приличную определил, жраниной бы путевой снабдил, водочкой бы угостил. Может быть, телку какую-нибудь сисястую подкинул бы, а потом бы и допрос продолжал. А то ведь мозги-то у меня с голодухи варить перестали. А уж как отдохнул бы я, то тебе много чего интересного рассказал бы. И как со счетов денежки поиметь, и про перстенек мой именной.

– Договорились. – Полковник снял со спинки стула китель. – Коваль! – На пороге мгновенно предстал двухметровый прапорщик. – Определи Пятака в четыреста вторую хату.

Коваль недоуменно посмотрел на полковника.

– Товарищ полковник… Глеб Иванович, но там же…

– Знаю, знаю…. Кажется, их там трое? Рассели по камерам, ничего страшного, не баре. Пусть поживут вместе со всеми и смрад тюремный понюхают. Холодильник поставь туда. Ну и заполни его чем-нибудь приличным, да про водку не позабудь. – Коваль продолжал стоять, хлопая глазами. – Ну чего застыл? Уводи этого сидельца.

* * *

Отношения между хозяином и заключенным теперь упростились неимоверно, и Пятак был рад этому. Если общение будет и дальше прогрессировать в таком же темпе, то уже через неделю они начнут хлопать друг друга по плечам в проявлении дружеских чувств.

– Все, выговорился как на духу. Теперь ты все знаешь, – сказал Пятак, стряхнув пепел прямо в стакан, из которого несколько минут назад пил коньяк. Вот уже несколько часов они сидели в кабинете Коврова и беседовали. В голове Пятака приятно гудело, а душу раздирал многошумный праздник. – Пойми, гражданин начальник, я на многое не претендую, но, кроме обещанной воли, мне бы хотелось иметь немного деньжат. Все-таки я их заслужил… А с твоими возможностями хапнуть общак – дело плевое.

Полковник посмотрел на стакан, испачканный пеплом, и спросил:

– Ладно… Сколько ты хочешь?

– Десять процентов будет в самый раз.

– А не много ли… для арестанта?

– Шутить изволишь, гражданин начальник. Ты же обещал. А потом, много денег никогда не бывает. И еще… если я вдруг неожиданно исчезну, на воле это может многим не понравиться, – уколол взглядом хозяина Пятак. – Они будут знать, с кого спросить.

– Ты уж прямо осерчал, – примирительно проговорил Глеб Иванович. – Будут тебе десять процентов. Денег, как ты говорил, там много, на всех хватит. Или, может, ты мне не доверяешь?

– Доверяю… Просто хочу внести некоторую ясность.

– Теперь о главном. Побег твой состоится завтра. Коваль принесет тебе в камеру форму, переоденешься в нее. Свои шмотки сунешь в сумку и оставишь ее в камере. Потом твои вещички заберут. С Ковалем ты выйдешь во двор, сядешь в фургон, который он тебе покажет. Машина проверяться не будет. Тебя высадят за кольцевой дорогой. Мы же с тобой встречаемся, как договаривались, через неделю ровно в восемь вечера. Место ты помнишь… Я постараюсь выправить тебе кое-какие ксивы. Ну лады… Выспись как следует, попей водочки. Коваль тебе еще принес… В общем, будь как огурчик. Коваль! – крикнул Глеб Иванович. И когда на пороге появилась внушительная фигура прапорщика, Ковров привычно распорядился: – Проводи Пятака в четыреста вторую.

– Есть, – охотно отозвался детина. – Пойдем, чего застыл? Нагостился!

Пятак шел по длинному коридору, который успел изучить до последней трещинки. И от нечего делать считал шаги. До его хаты их было ровно триста двадцать. На стене кто-то нарисовал голую бабу со всеми анатомическими подробностями. Художественное дарование в рисунке присутствует налицо. Что ни говори, а зэки талантливый народ, бывает, так вылепят из хлебного мякиша пистолет, что от настоящего ствола не отличишь.

На двести восьмом шаге Коваль приказал остановиться. Оно и понятно – впереди железная решетка, разделяющая коридор на две ровные секции. Но неожиданно прапорщик приказал повернуться. Пятак недоуменно обернулся и увидел направленный в лицо ствол пистолета. Последнее, что он увидел в своей жизни, – пучок яркого пламени, брызнувшего из ствола. Он опрокинулся на разделительную решетку, и она гремуче вздрогнула, чуть прогнувшись.

Коваль приблизился.

В центре лба заключенного зияло небольшое отверстие, из которого несильно сочилась кровь. Прапорщик снял правый ботинок покойного, отодрал стельку и вытряхнул крупный перстень. Секунду он любовался преломившимися в камнях лучами, а потом небрежно опустил перстень в карман. После чего вытащил из кармана револьвер и вложил его в руку убитого.

Загромыхали металлом перегородки, и коридор наполнился торопливым топотом.

– Коваль, что случилось? – подскочил со спины дежурный по этажу, упитанный краснощекий верзила.

– Пушку на меня наставил, – бесстрастно доложил прапорщик, – пришлось его уделать.

– А ствол-то у него откуда взялся? – недоуменно заморгал дежурный. – Не из кишки ведь вытащил?

– А хрен его знает?! – пожал плечами Коваль.

– Будет теперь разбирательство, – озадаченно почесал затылок толстяк. – Ты-то сам как? – поинтересовался он участливо.

– Я-то что, – махнул рукой Коваль, – не меня ведь убило.

– Тоже верно, – охотно согласился дежурный.

Рядом стояли еще трое надзирателей. Дело обыкновенное, подумаешь, зэка грохнули, – закопать, да позабыть. Один достал початую пачку сигарет и ненавязчиво принялся угощать приятелей.

– Хозяину-то кто доложит – ты или я? – поинтересовался дежурный по этажу.

– Давай лучше я, – уныло вздохнул Коваль, – все-таки я стрелял.

– Ну как знаешь, – с заметным облегчением проговорил толстяк.

Глава 2

НЕЖДАННЫЕ ГОСТИ

Самое главное в писании икон – это достоверно передать лики святых. Иконопись – ремесло очень непростое, и допускаются к нему только избранные, люди, отмеченные божьей печатью. Одно дело – выводить хитоны, где достаточно всего лишь одного мастерства, и совсем иное – одухотворенная плоть. Без молитвы тут не обойтись, а кроме того, важно душевное просветление. Оно же достигается только долгим постом и чистыми помыслами.

Отец Герасим тонкой кисточкой добавил морщину на лбу, и Спас Нерукотворный чуток посуровел и теперь смотрел с такой строгостью, будто хотел вывернуть душу наизнанку. Странное дело – даже при самом скрупулезном соблюдении всех канонов лики святых выглядели всякий раз по-иному. Не то чтобы они не были похожи на себя прежних, просто в их облике появлялись какие-то дополнительные черточки, возможно, незаметные для неискушенного зрителя, но очевидные для богомаза.

Монах отстранился и критически осмотрел сотворенное. Редко он оставался доволен написанным, но сейчас как раз был тот самый случай. Икона удалась, и он отчетливо осознал, что это лучшая его работа за последние три года.

Трудно было сказать, что поспособствовало удаче – справно заготовленные доски, особый состав красок, замешанных на охре, очистительные молитвы с изнуряющим постом, – или, может быть, все это вместе. Но икона получилась именно такой, какой он желал ее видеть – просветленной, с божьей отметиной на челе.

Труд был завершен, закончился и пост. Сегодняшним вечером иконописец решил порадовать себя небольшим куском семги, а после причастия выпить стакан кагора.

Ополоснув кисть, он аккуратно положил ее на мольберт.

Уже несколько лет Герасим писал иконы. Теперь он мог сказать со всей определенностью, что двигался к этому всю свою жизнь, хотя вначале невозможно было даже предположить, что он займется иконописью. Прежде чем у него открылся талант, Герасим два года простоял на дорогах с копилкой в руках, выпрашивая у мирян деньги на восстановление храма, и когда однажды взял в руки карандаш, то, к своему немалому удивлению, обнаружил, что тот ожил, создав на бумаге образ Божией Матери. Игумен, молчаливый и сутулый старик, никогда не выказывающий своих чувств, вдруг одобрительно крякнул, заметив:

– Ладная картинка вышла. Видно, талант у тебя, богомазом при монастыре будешь. – И, чуть прищурившись, попытал: – Осилишь? Работы много будет. Иконостас расписать нужно, фрески подправить. А потом в округе три церквушки разоренные стоят, нуждается в них митрополия. Архиерей сказал, что их тоже поднимать предстоит, так что тебе и там поработать придется.

– Как скажете, отец Гурьян, – смиренно отвечал Герасим, слегка наклонив голову, как и подобает монаху.

Игумен, ценивший более всего послушание, в этот раз недовольно повел бровью:

– Тут одного моего желания мало. А сам ты чувствуешь к этому делу призвание?

Смутился Герасим под пытливым взглядом игумена и отвечал, как чувствовал:

– Два дня назад ко мне видение пришло, будто бы я с кистью в монастыре стою. Решил попробовать, и вот этот рисунок получился. Хотя мне и раньше рисовать приходилось, но способностей больших за собой не подмечал. Но дело это мне по душе. Может, сон в руку?

Старый монах был более категоричен:

– Не видение это, сын мой, а просто на твою голову провидение божье сошло, а такой промысел большая редкость. Талант в тебе открылся, так что пиши на здравие.

Первый год отец Герасим писал хитоны, не отваживаясь на большее, а когда опыта было накоплено предостаточно и он ощутил в себе немалые силы, приступил к изображению ликов.

Он никому не показывал своих икон раньше положенного срока, не из суеверия, которое прячется даже в самом набожном человеке, а из эстетического чувства, что всегда присутствует в каждом настоящем художнике. Только готовое произведение может быть предано суду, и первый зритель, как правило, человек близкий, умеющий по достоинству оценить работу. Таким ценителем для Герасима всегда оставался игумен, и его скупая похвала была куда весомее восхвалений целой братии. Краски, уложенные на доску тонким и ровным слоем, подсохли окончательно, самое время, чтобы пригласить старца. Иконописец любовно протер доски мягкой ветошью, отчего лик ожил еще более.

Неожиданно дверь отворилась, и в проеме, узком, словно башенная бойница, застыл старец Гурьян.

– Не помешал, Герасим? – сдержанно полюбопытствовал игумен.

– Вы, как всегда, кстати, отец Гурьян, – стараясь скрыть волнение, произнес Герасим. – Икону написал… «Спас Нерукотворный». Такую, как вы просили, для храма Радость Всем Страждущим.

Старик, чуть подобрав длиннющие полы рясы, шагнул в келью и, отыскав глазами икону, сдержанно, подавляя распиравшие его чувства, протянул:

– Эко, как углядел! У Рублева он построже будет, – старец чуть прищурился, – вот здесь у Спаса морщинка, здесь еще одна черточка… Она его делает строже да и старше. А на твоем как будто бы разгладились складки.

– Не понравилось, отец Гурьян? – не подобает монаху тревожиться, но голос предательски сорвался.

Настоятель отвел взгляд от иконы и с укором посмотрел на воспитанника.

– Не забывай, что ты не художник, а богомаз, а это народ особенный. Их руками боженька на мир смотрит. – Старик взял в руки икону и внимательно всмотрелся в лик Спаса. – Хм, а теперь он строг, будто бы чего-то сказать хочет. Хороша икона, не тревожься, – успокоил Герасима игумен. – Освятим ее да и установим на самое почетное место.

– Значит, не зря старался, – улыбнулся монах, от сердца малость отлегло.

– Не зря, не зря, сын мой, – почти ворчливо отозвался старик, – только я ведь к тебе не с тем пришел. Гости к тебе явились, – проницательный взгляд отца Гурьяна застыл на растерянном лице иконописца, заставив его слегка смешаться.

– Вот как? И кто же это? – Герасим выглядел удивленным. – Заказчики?

Игумен неопределенно хмыкнул, потом, подумав, ответил обстоятельно:

– На божьих людей они не похожи. Да и одеты как миряне. – Неожиданно старец сделался серьезным и продолжил: – Хотя кто знает, может, я ошибаюсь, и они имеют какое-то отношение к духовному званию… У одного из них я на шее цепь золотую разглядел весом граммов в двести, да распятие золотое с дюжиной бриллиантов. Думаю, на полкило потянет. У другого тоже крест есть, но поскромнее, да и камешки пожиже будут. На третьем рубашка расхристана, а на волосатой груди крест в аршин выколот. Да и на пальчиках у каждого крестики просматриваются… тоже выколоты. – Лицо у Герасима изменилось, на худых скулах отчетливо проступили глубокие складки, а игумен, будто бы не замечая растерянности монаха, продолжал все тем же бесстрастным тоном: – Признаюсь тебе откровенно, Герасим, хотел я их спровадить прямо с порога. Но что делать, они пришли к тебе, а ты у нас человек уважаемый и, опять-таки, иконы пишешь. Я у тебя никогда не спрашивал, как ты к нам в монастырь пришел, а только к собственному покою люди идут разными дорогами. Вот так-то… Знаю, что не все у тебя в жизни гладко было. – И, махнув рукой, добавил: – А впрочем, кто из нас не без греха! Принимай гостей, – и мягко притворил за собой дверь.

Через минуту в коридоре послышался сдержанный говор, короткое нерешительное топтание у входа, и дверь нешироко открылась.

– Можно? – раздался хрипловатый, прокуренный бас, и в келью гуськом, явно смущаясь, протиснулось трое крепких мужчин.

Герасим, сидевший на грубоватом табурете, невольно привстал и, справившись с первой растерянностью, сделал небольшой шажок навстречу гостям.

– Ну, здравствуй, Святой, – произнес один из них, тот, что стоял ближе остальных, невысокий, с длинными руками. Он напоминал ископаемого членистоногого, выбравшегося на сушу, – передвигался чуть боком, глаза слегка навыкате, привыкшие без конца высматривать добычу, протянул руку, а кажется, будто клешню сунул. Вот стиснет покрепче пальцы и с легкостью оторвет ладонь.

Вопреки ожиданию рукопожатие получилось вялым.

Двое других были прямой противоположностью друг другу. Один – высокий, худой, с темным обветренным лицом, словно слегка стесняясь своего саженного роста, чуть сутулился и без конца вжимал шею в плечи; второй, напротив, напоминал крепенький грибок-боровик, только что вывернутый с корнем чьей-то цепкой рукой. Троица держалась неброско, во все глаза разглядывая монаха. Не без интереса посматривал на нежданных гостей и он.

– Сколько же мы не виделись? – спросил Герасим.

Крепыш усмехнулся:

– А ты посчитай, Святой. Откинулся ты восемь лет назад, и с тех пор кранты! Больше и не встречались. – И уже виновато, понимающим взглядом осмотрев стены, исписанные фресками, спросил: – Мои слова не сильно режут твое монашеское ухо?

– Говори, сын мой.

– Хм… вот как. Я знаю, что еще года три ты при делах был, а потом вдруг исчез. Можешь мне поверить, нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы тебя найти.

– Что же это мы стоим в дверях? – словно спохватился отец Герасим. – Не по-христиански так гостей встречать. Садитесь, господа, – указал монах на широкую лавку, отполированную рясами до сверкающего блеска и, видимо, помнившую самих основателей монастыря.

Гости сели охотно, словно только и ожидали приглашения, по-хозяйски закинув ногу на колено.

– А ты стал обходительный, вот только внешне все такой же, не изменился, – похвалил «краб», доставая из кармана пачку с сигаретами.

Вытащив одну, он очень старательно размял ее в руках, отчего табак рыжеватыми соринками рассыпался на каменный пол. Этот человек не умел смотреть в одну точку, глаза его бесконечно блуждали с пола на стены, со стен на потолок, как будто он хотел что-то увидеть, а ему все никак не удавалось обнаружить искомое.

Отец Герасим чуть нахмурился, но голос его прозвучал все так же доброжелательно:

– У нас здесь божий храм, Валерий Игоревич, а не общественный сортир.

«Краб» воткнул сигарету обратно в пачку и закачал головой:

– Ишь ты! Даже отчество мое вспомнил, а я уж сам начал забывать, что оно у меня имеется, а ты вон как себя повел. А по старинке не мог назвать меня, как прежде, или погоняло мое забыл? – несколько раздраженно спросил он.

– Зря ты сердишься, не позабыл, – произнес, словно выдохнул, монах, – только все это осталось совсем в другой жизни, в мирской. Теперь я божий человек, и что меня сейчас интересует, так это мои иконы.

– Узнаю Святого, – заулыбался «краб», – раньше ты все наколки рисовал, а сейчас, стало быть, иконы малюешь. Только поведения твоего понять не могу – не твое все это. Может, ты перед нами выкаблучиваешься?

Взгляд у монаха оказался тяжеловат, и крепыш невольно поежился, ощутив неловкость.

– До святого мне далековато, – честно признался отец Герасим, – прежние грехи тяжелы. А иконы не малюют, их пишут, сын мой, – наставительно произнес он.

– А ты лицедействуешь, Святой, – мягко укорил его долговязый, – мог бы перед нами не разыгрывать этот театр, как-никак не одну чалку вместе прошли.

– Я не лицедействую, я живу так, – сдержанно заметил Герасим, – скоморошество – это не по нашей части…

– Только не надо говорить «сын мой», – неожиданно оскалился верзила, – уж лучше вообще никак не называй.

Теперь уже Герасим улыбнулся:

– А ты тоже не меняешься, Глухой, все такой же несдержанный, а ведь перед тобой человек духовного звания. Ладно, что вам нужно и как вы меня нашли? О том, что я здесь, никто не знал… почти.

«Краб» вновь потянулся за пачкой сигарет, обычная мужская привычка – начинать серьезное дело с глубокой затяжки, но, вспомнив, что находится в келье, виновато улыбнувшись, оставил ее до следующего раза.

– Вот и вспомни свое почти, – усмехнулся верзила.

Герасим чуть нахмурился:

– Шаман?

– Он самый.

– И что же он хочет, Волына?

Волына слегка замялся.

– Тут такое дело… Шаман доверил нам кое-какие сведения. Знаем, что будет, если мы вякнем где про них не по делу… В общем, мы даже и не думали, что найдем тебя. Ты же последние годы… ну, в миру, был доверенным лицом Барина, так?

Монах слегка поколебался, это была правда, о которой не следовало говорить даже с близкими знакомыми, но похоже, что троица действительно знала больше, чем говорила.

– Предположим… И что с того?

– Ты давненько не был в Печорском монастыре?

– Давно, – не сразу отвечал Герасим. – А потом у меня на жизнь наметились другие планы. Я уже говорил об этом с Барином, – его ответ прозвучал уклончиво. – Он не возражал.

Волына напористо продолжил:

– Думаю, для тебя будет новостью, если я скажу, что десять хранителей один за другим ушли на вечный покой, – и он очень естественно перекрестился, – царствие им небесное. Если бы они умирали хотя бы по одному в год, то такую кончину с натяжкой можно было бы считать случайной. Все-таки ремесло у нас опасное, всякое случается… Но все они погибли за полгода… Последнего из них, Семена, застрелили десять дней назад в собственном подъезде. Вот такая выходит грустная история, – поджал губы Волына. – Шаман решил нас подключить, больно уж круто все поворачивается…

– Ты хочешь сказать, что в монастыре хранителей не осталось?

– Из прежних – ни одного! – покачал головой Волына. – Вместо них Барин поставил других. Ты их не знаешь.

– Что произошло с прежними?

– Непонятки какие-то случились… Их завалило в одном из залов пещеры во время службы. Вместе с ними погибли и другие монахи. Может быть, случайность, а может быть, и взрыв. Мы потихонечку провели свое расследование, но так ничего и не нашли.

– А наличка на месте?

– На этот вопрос ответить можешь только ты.

– Я чернец, господа. А у вас дела мирские. Попробуйте разобраться сами.

Волына хлопнул себя по коленям и горячо ответил:

– Чуть не выругался в святом месте! Видно, правду говорят, что ты свихнулся. Ты думаешь, почему мы к тебе приехали? Ведь ты на очереди.

– Кому нужен чернец?

– Слушай меня, Святой… Мы провели небольшой анализ, – желтая фикса в правом углу рта зловеще блеснула, – кое-кто засветился. Не хотелось бы говорить здесь, ну, в общем, они далеко отсюда… Надеюсь, ты меня понял. Следы привели в зону, на одну из северных пересылок. Сучонок, который работал на исполнителя, указал нам на одну суку в «красной» зоне. Мы его взяли в оборот, да переусердствовали, теперь он ничего не скажет. Но перед смертью мамой клялся, что он всего лишь спица в колесе, а в этом деле работают профессионалы. Сам посуди, ухлопали столько народу и ни разу не повторились. Одного взорвали в машине, другого порезали, – загибал Волына кривые пальцы, – третьего…

– В лесу повесили, – подсказал крепыш, чуть выставив грудь.

– Четвертого в Москве из снайперской винтовки сняли, причем стреляли даже не из противоположного дома, а с соседней улицы, с высотного здания.

– Откуда вы узнали?

– Позже обнаружили, – махнул Волына рукой, – привлекли знающих людей, определили траекторию, прочесали каждый дом, ну и нашли ватное одеяло на одном из чердаков. Он, стервец, там как в собственной квартире устроился – кофе пил да булочки ел. Нашли одну гильзу и пустой термос. У меня такое впечатление, что замочил их не один человек, а несколько. Уж слишком по-разному это как-то получается.

– Похоже, что так, – печально согласился Герасим, притронувшись пальцами к своей окладистой темно-русой бороде. – А что Шаман? Ему не угрожали? – поинтересовался монах, посмотрев на Волыну.

– И не однажды, – признался наконец Волына, – сначала он получил предупреждение в виде какого-то несерьезного листочка, а уже через день была взорвана его машина через пару секунд, как он захлопнул за собой дверцу.

– Понятно, – сцепил Герасим пальцы в прочный замок. – И что же вы от меня хотите, я всего лишь монах, и мирская суета от меня ой как далеко!

– Гера, – впервые назвал монаха по имени Волына, и на губах богомаза ненадолго обозначилась скупая улыбка. – Шаман зовет тебя обратно. Только ты можешь разобраться в этом деле.

Отец Герасим усмехнулся:

– Неужели ему стало так не по себе, что он решил воспользоваться моей помощью? Далек я от всего этого. И признаюсь, господа, меня мало трогает жизнь за пределами монастыря. О душе надо думать.

С минуту Волына сидел неподвижно, а потом, словно бы спохватившись, вытащил из нагрудного кармана бумажку, истертую по краям, и протянул ее Герасиму.

– Свой почерк узнаешь?

Герасим аккуратно взял листок, бережно развернул ветхое послание. «Побратиму моему Шаману…» Что-то ворохнулось внутри от первой фразы. Кровь колючими иголками прилила к лицу, и монах, заметив любопытные взгляды, неторопливо поднялся и отошел к окну, чтобы овладеть собой полностью.

Думал, ушел от прежней жизни. А оказывается, нет, она все время шла за ним по пятам и теперь предстала в образе стареющих уркаганов, чтобы припереть его намертво к камням в тесной убогой келье.

– Узнаю маляву, – выдержав паузу, протянул чернец, выдавая волнение легким хрипом.

– Вот наконец и человеческое слово от тебя услышал, – тепло произнес Волына.

Святой с Шаманом обменялись малявами десять лет назад, назвавшись кровными братьями. Редко даются подобные клятвы, но уж если они слетели с языка, а тем более запечатлелись на бумаге, то отречься от них способен разве что только кощун.

Незаметным движением Герасим приподнял рукав рясы. Запястье рассекал длинный глубокий шрам. Точно такая же отметина осталась и на руке Шамана. Соединив раны, они влили друг в друга кровь, сделавшись навек братьями по крови.

Святой наконец повернулся, превратившись в прежнего невозмутимого монаха с непроницаемым лицом. Он бережно свернул бумагу и протянул ее обратно Волыне.

Тот, словно клешней, вытянул лист из пальцев Святого и с пониманием поинтересовался:

– При каких делах кровниками стали? Шаман-то близко никого к себе не подпускает, – в голосе не то зависть, не то досада.

– А разве он тебе не рассказывал? – едва улыбнулся монах.

Волына слегка смутился. Есть вещи, о которых не спрашивают, и вопрос Святого больше напоминал едкую насмешку.

– Как-то не получалось.

– А чего же ты тогда от меня хочешь?

– Да так, спросил, – неопределенно пожал плечами Волына, поглядывая в сторону. – В этом деле еще много непоняток имеется, хотелось бы прояснить. Но сам знаешь, у хранителей общака свои законы. И попробуй сунься с вопросом, сразу без башки останешься.

– Погибшие все воры? – спросил Святой.

– Насколько мне известно – все, – ответил Волына.

– А может быть, их уложили бандиты или еще какие-нибудь отморозки? Они ведь закон не очень привечают.

Волына посмотрел на примолкших приятелей и отрицательно покачал головой:

– Не похоже на это. Чаще всего бандиты работают без хитростей, пером в бок, а труп на обочину, а здесь все непросто. Я бы даже сказал, что с душой подходили – взрывы, снайперы. Люди с богатой фантазией работали. И потом, если бы это случилось с одним, ну пускай с двумя, а тут десять человек и в такой короткий срок… Здесь целенаправленная акция. За всем этим стоит кто-то очень влиятельный.

– Возможно, вы и правы, – опять присел Герасим на свой табурет.

Взгляд невольно скользнул в угол, где стояла икона с образом Спаса Нерукотворного, – в этот раз Спаситель выглядел не в пример хмурым. Герасим осторожно перевел глаза на гостей.

Кажется, никто не обратил внимания на его растерянность.

– Это еще не все. Братва волнуется. Если убирают самых неприкасаемых, тогда есть ли вообще правда на этом свете. Не мне тебе говорить, на попечении общака семьи погибших авторитетов, вдовы ждут денег, а касса заблокирована. Ключики от нее находились только у погибших хранителей. Рухнули многие операции. Да что там говорить, – махнул рукой Волына, – терпим большие убытки.

– Да, несладкую ты мне историю рассказал, – признался монах. – Только что я тебе могу сказать, новых хранителей нужно выбрать на сходняке, а они пускай подберут сообщаковую братву. Не знаю, как это Барин сам, своей волей назначил новых… А затем пусть выяснят, кто это беспредельничает.

Монах поднялся и добавил:

– Молиться мне нужно, господа. Дела духовные важнее, чем дела мирские. – И, чуть наклонив голову, продолжил: – Бог вам в дорогу, а Шаману, – голос монаха ощутимо потеплел, – передайте… Я его не забыл. И буду молиться за него и за грехи наши.

Все трое поднялись почти одновременно.

– Послушай, Святой, – заговорил в спину монаху Волына, – ты хотя бы должен был выслушать нас, а не поворачиваться к нам спиной. – Герасим остановился у самого порога, плечи его слегка ссутулились, как будто вместо слов он получил по спине несколько ударов палкой. – Ты же прошляк!.. Если бы не Шаман, ни за что бы не поехал. Вот тебе малява от всех людей, – положил он на низенький столик небольшой аккуратный конвертик. – Прочитай хоть, ведь люди же с душой писали и о твоих былых заслугах не забыли.

Монах чуть повернулся и, не отводя взгляда от сердитых глаз гостей, спокойно объявил:

– Я прочитаю, когда у меня будет время. А теперь оставьте меня, господа.

– Мы можем подождать только три дня, – веско сказал Волына, – на большее не рассчитывай. Игумен сказал, что здесь у вас есть комната для гостей.

– Да. Идите прямо по коридору, справа третья келья, это ваша. У тебя в сумке что-то звякнуло, – обратился монах к Глухому, – здесь это не принято, – и, не прощаясь, вышел из кельи.

Глава 3

ПРОИГРЫШ В «ТРИ ЗВЕЗДОЧКИ»

Злоключения начались месяц назад, когда Костыль проигрался в «три звездочки», при дюжине свидетелей. Интуиция в тот день подсказывала ему, чтобы он и близко не подходил к карточному столу, но жажда риска, которая была сродни наркотику, заставила его взять колоду. Он даже удивился, что проигрался слишком быстро, почувствовал неприятный холодок в груди и с досадой швырнул карты.

– Что ты от меня хочешь? – хмуро поинтересовался Костыль, неприязненно всматриваясь в дружелюбное лицо партнера.

Вся беда заключалась в том, что проигравший автоматически попадал в рабство к удачливому противнику. На это и играли…

– Не гоношись, – не убирая с лица улыбки, произнес Зуб, или Аркаша Печорский. Как это ни странно, но Печорский – это была его фамилия. – Успеется еще.

Более точную кликуху трудно было придумать. Зубы у Печорского были белые, крепкие, словно мрамор, такими впору перегрызать хоть колючую проволоку.

– Для меня ожидание хуже войны, лучше сразу скажи, кого нужно зарезать… дубака, кума… а может быть, хозяина? – не отказался от предложенной сигареты Костыль.

Аркаша продолжал ухмыляться, щеголяя своими безукоризненными зубами.

– Вижу, что ты чувство юмора не потерял. Это хорошо. Уныние никогда не приводило к хорошим результатам. А мне нужен именно хороший результат, – и он со значением поднял дымящуюся сигарету. – В твоем проигрыше нет ничего удивительного. Ты слишком азартен, таким быть нельзя, в картах нужен рассудок, а потом, – улыбка Аркаши сделалась еще шире, – я лучше тебя играю и очень хотел тебя надрать. И, как видишь, мне это удалось. Ладно, не кривись… Что же ты не спрашиваешь, почему я играл с тобой? – в голосе Аркаши Печорского послышалась насмешка.

Табак показался Костылю горьким, словно дедовский самосад, какой он когда-то курил в далеком детстве.

– Ну и отчего же?

– Просто ты мне нужен для одного дела. Ты дерзок, смел, силен… И очень мне подходишь.

– Горький ты больно табак куришь, – отшвырнул Костыль в сторону окурок. – И какое же это дело?

Неожиданно располагающая улыбка смялась, превратившись в хищный оскал, и перед Костылем предстал властный хозяин.

– Я вижу, ты разговорился. Знай свое место и меньше спрашивай. Не люблю болтунов. Ты мой раб, понял меня?

Не выдержав тяжелого взгляда, Костыль благоразумно отвел глаза.

– Да.

Об Аркаше Печорском на зоне говорили много разного, и трудно было понять, где здесь правда, а где откровенный вымысел. А не так давно прошел слушок, что он сотрудничает с ФСБ. Во всяком случае, три месяца назад из центра приезжал важный чин в цивильном дорогом костюме, и они с Аркашей долго о чем-то разговаривали в кабинете начальника зоны. Причем хозяин колонии, как обыкновенный шнырь, стоял в это время в коридоре, перед дверьми своего кабинета. Странная складывалась ситуация. Некоторым даже казалось, что хозяин побаивается своего подопечного, во всяком случае, по отношению к нему он вел себя так, как будто того не существует вовсе: прощал ему мелкие шалости в виде заначки морфия в лагерной тумбочке, не устраивал шмона в его закутке, разрешал полуночные посиделки. Было похоже, что на воле у Аркаши Печорского существовали сильные покровители.

Но что не вызывало никаких сомнений, так это то, что Зуб был вором, как говорится, до исподнего белья, до самой последней клетки. И если нашелся бы человек, осмелившийся упрекнуть его в неблагонадежности, то вряд ли тот сумел бы дожить до утра.

Впрочем, его опасался не только хозяин зоны, даже самые непримиримые из зэков оказывали ему заметное почтение.

И уже по-деловому, выпустив в сторону струйку дыма, Зуб заговорил:

– На днях меня переведут в другую зону. – В этот раз Костыль не рискнул спрашивать у Зуба, откуда у него такие сведения. Аркаша порой мог угадывать надвигающиеся события с такой точностью, как будто получал божественные откровения в самые уши. Возможно, сейчас был тот самый случай. Хмыкнув, Печорский продолжал: – Надеюсь, ты понимаешь, что для тебя, Паша, это ровным счетом ничего не значит?

Игра «три звездочки» не такая вещь, от которой можно отряхнуться, как от пыли. Раз ввязался, то будь добр, принимай существующие правила, если не хочешь получить заточку под ребра.

– Разумеется.

– Вот и отлично… Вижу, что ты с пониманием. Если дело так пойдет и дальше, то мы с тобой поладим. И ты заработаешь не только свободу, но и деньжата.

При последнем слове Аркаша Печорский внимательно посмотрел на Костыля, пытаясь уловить на его лице интерес. И, не отыскав ничего подобного, поморщился – похоже, что Пашу Фомичева мало что интересовало в этом мире. Тренированный организм, ничего не скажешь. А если бабы? Впрочем, это тоже маловероятно, после такого продолжительного пребывания на зоне приоритеты заметно меняются.

– Водки бы, – почти безразлично произнес Паша.

– Будет тебе водка, так что вволю упьешься… Но сначала дело. От меня ты будешь получать малявы вот с таким крестиком, – Аркаша вновь достал пачку сигарет и на гладкой бумаге вывел восьмиконечный старообрядческий крест. – Что бы там ни было написано, ты немедленно должен это выполнить.

В этот раз Аркаша не спрашивал, последняя фраза звучала как утверждение. Костыль вдруг подумал о том, что, в сущности, игра в «три звездочки» продолжается, правда, ставки теперь несколько выше, чем его жизнь, в груди вновь образовался знакомый холодок.

– Сделаю все, что скажешь.

Аркаша Печорский выудил из пачки еще одну сигарету, изящно, двумя пальчиками. Костыля решил не угощать и, запустив в легкие изрядную порцию дыма, отвечал, не упустив возможности показать идеальные зубы:

– А куда ты денешься, браток, – и, похлопав Костыля по плечу, отошел.

Аркаша Печорский оказался прав, уже через неделю его отправили в глубину Сибири, и Паша Фомичев искренне удивился предвидению Зуба. Впрочем, Аркаша удивил бы его больше, если бы продолжал оставаться в зоне, где сук столько же, сколько блох на старой дворняжке.

А еще через месяц от Аркаши Печорского пришла малява, помеченная условленным крестом, где тот требовал от своего раба – ни много ни мало – побега.

Костыль невольно ахнул, прочитав написанное.

Костыль никогда не относил себя к побегушникам. В чем-то зона ему даже нравилась, привычнее, что ли… Здесь все понятно и все конкретно: масти не тусуются в одну кучу, как это принято за пределами зоны, а за вольный базар будь добр отвечать по всей форме.

В какой-то степени и побегушников можно понять. Чаще всего слушать кукушку уходят по весне, когда нет моченьки сидеть в затхлых стенах, а вольный воздух представляется крепче самой крутой наркоты, а накалившиеся гормоны достигают наивысшей точки кипения и молотят в голову пострашнее артиллерийских снарядов.

Некоторые являлись побегушниками едва ли не по призванию. Они уходили в бега только для того, чтобы хотя бы сутки поглотать вольного воздуха, посидеть где-нибудь на сопке, поросшей ельником, а там – хоть трава не расти! Костыль помнил свой прошлый срок в Сибири, где на сотни верст вокруг зоны одна тайга. Был у них в отряде один странный дедок лет семидесяти, который за лето умудрялся покидать зону по несколько раз. Заберется в тайгу, покушает дня три вольных ягодок и стучится обратно. И это несмотря на то что в лагере царил строжайший порядок и покинуть территорию можно было разве что мертвым. Хозяин колонии, делая поправки на его ветхость, особо дедка не наказывал и частенько, вооружившись нехитрыми угощениями, подступал к побегушнику, пытаясь разузнать, каким это образом тот преодолевает несколько заборов с колючей проволокой, через которую пропущен ток высокого напряжения, а по периметру бегает свора злющих кавказцев, натасканных рвать зэков. Старик попивал дармовой кофе, травил байки, шутил, но тайны не выдавал. Впору было предположить, что, поменяв зэковское обличье на что-то более пристойное, он воспарял к небесам херувимом и через минуту приятного полета оказывался далеко за пределами зоны.

Но то было совсем другое. Старик мог бегать хоть десять раз на дню, и самое большее, что ему угрожало, так это легкий укор со стороны начальника лагеря. В ситуации Костыля это было сложнее – каждый побег приравнивался едва ли не к государственной измене, и беглеца, как правило, мгновенно списывали с довольствия, затравливая собаками. Пуститься в бега мог совершенно отчаянный человек или тот, которому нечего было терять. Костыль не относил себя ни к тем, ни к другим. На память пришел случай, когда один из зэков «сделал ноги» всего лишь за месяц до своего освобождения, что, впрочем, тоже объяснимо: у парня взыграла душевная тоска и достигла такой вселенской звенящей высоты, что впору прыгать головой вниз.

Костыль задумался всерьез: если его поймают, то просто прибьют разъяренные солдаты, которые вынуждены будут по его милости шляться в тайге неведомо сколько времени. А потом растерзанный труп выбросят на съедение овчаркам. Эти мохнатые твари очень охочи до человеческого мяса. Или он просто сгниет в тайге… Даже если ему удастся случайно избежать смерти, то он в любом случае не сумеет выбраться на материк, потому что зона расположена на полуострове, затерянном в водах северного моря, а до ближайшего поселения не одна сотня километров.

В общем, шансов выбраться живым никаких. Практически никаких. И вместе с тем хозяин обязан отдавать приказы своей «торпеде» непременно выполнимые. Не может же он распорядиться, чтобы тот слетал на Марс и вернулся через неделю. В противном случае подобный факт можно было бы отнести к разряду западло, а для человека с понятием, каким считал себя Аркаша Печорский, такие приказы немыслимы. Следовательно, отдавать подобный приказ у него были веские основания.

Костыль – Паша Фомичев понял, что не ошибался, когда получил от Печорского еще одну маляву, в которой был расписан подробный план действий. Вор не без удовольствия убедился, что его «господин» не лишен фантазии. Само по себе интересно, что малява была доставлена на зону в кратчайшие сроки, преодолев при этом пару тысяч километров всего лишь за несколько дней. Такое впечатление, что письмо доставили прямо по воздуху и передали начальнику колонии, чтобы тот лично позаботился о вручении послания своему узнику. Во всяком случае, один из надзирателей – угрюмый сержант, с широким разворотом плеч – незаметно сунул Костылю конверт, прошитый по всей поверхности суровыми белыми нитками, и тут же отошел.

Из второй малявы следовало, что бежать Костыль должен не один, а в компании двух приятелей, один из которых должен сослужить роль «барашка», чтобы другим не околеть в тайге от голода. В этом плане имелся определенный резон: во-первых, бежать вместе просто веселее, а во-вторых, в компании легче выжить.

На подготовку к побегу Аркаша Печорский отводил более месяца. Чтобы подготовиться к тому самому времени, когда землю прошивает трава-мурава, а в ветках хвои начинают жизнеутверждающе чирикать птицы.

В письме Аркаша Печорский утверждал, что будет следить за его передвижением. Интересно, как это он будет делать, на вертолете, что ли? Определенно, Аркаша страдает манией величия.

Первым человеком, к которому подошел Паша Фомичев, был Артур Резаный, крепкий зэк тридцати с небольшим лет, блатной. Кличку свою он получил не случайно, его живот был безжалостно изрезан, имелись глубокие порезы и на запястьях. По утверждению самого Артура, каждое из них являлось свидетельством его клинической смерти. Если собственный живот он ковырял просто так, чтобы угодить в лазарет и передохнуть, так сказать, от тюремного бытия, то раны на руках были вещами серьезными: первый раз он перерезал вены ножом только потому, что не сумел отдать карточный долг, посчитав, что проигранная сумма вполне соответствует небытию. Во всяком случае, это более почетный выход, нежели обживать петушиный угол в бараке. Второй шрам он получил в драке, сцепившись с бандитом, возомнившим, что имеет право распоряжаться в камере точно так же, как это привык делать среди собственной братвы.

Артур Резаный был очень опытным побегушником. Даже рассказывая о колониях, в которых ему пришлось побывать, он говорил не о царящих в них порядках, а о способах, которыми легче всего уйти на волю. Порой он украшал свои рассказы немыслимыми подробностями: где находится охотничья избушка, в которой всегда можно найти кусок прокопченной лосятины, и с какой стороны удобнее прорывать на зоне лаз. Но что действительно вызывало уважение к побегушнику, так это его неуемная, почти фантастическая тяга к свободе; подобное нечасто можно было встретить у блатных, воспринимающих очередную отсидку как некий своеобразный рабочий момент. Так сказать, издержки опасной профессии.

В его побегах была еще одна странность, а может быть, всего лишь обыкновенное везение – его не пристрелили во время побегов, не забили прикладами солдаты, а собаки не разодрали горло. Он отделался всего лишь несколькими вполне безобидными ушибами.

Выслушав план побега, Резаный с минуту ошарашенно таращился на Пашу Фомичева, потом нервно заморгал. Его взгляд говорил больше, чем самые красноречивые слова, – неужели в этом чертовом краю, находящемся далеко за пределами медвежьего угла, можно встретить человека, способного рассуждать так же здравомысляще, как и он сам. Если двое думают об одном и том же, то их трудно назвать сумасшедшими.

– Мы почти на острове, – сказал Резаный.

Паша Фомичев улыбнулся:

– Здесь все в порядке, у меня есть кое-какие наработки. Не хотелось бы открываться раньше времени.

– Без базаров, – охотно согласился Артур, зыркнув по сторонам.

Место для разговора Костыль выбрал глухое – самую окраину промзоны, где штабелями были свалены бревна, завезенные прошлой осенью с материка для какого-то очередного строительного прорыва. Сюда редко кто заявлялся, разве только что летом, чтобы под крик пролетающих птиц перекинуться в картишки.

– Нам нужен третий, – не без значения произнес Костыль.

– «Барашек», что ли? – гоготнул Артур.

– Он самый, если все пойдет не так, как планируется, – подтвердил Костыль.

– По личному опыту хочу тебе заметить, что «барашка» нужно выбрать помоложе. Потолще в наших условиях не получится, но помоложе – это реально. Хочешь, я сам подберу «барашка»? – предложил Артур.

Поначалу Костыль хотел было согласиться, но его насторожил неожиданный оптимизм Резаного. Не тот случай, чтобы доверять ему безоглядно, так и самому можно оказаться в роли закуски.

Костыль сделал озабоченное лицо, как бы раздумывая над предложением, потом произнес:

– Я держу одного лоха на примете, он подойдет нам по всем статьям.

Артур неопределенно пожал плечами, что должно было означать: твоя идея, ты и распоряжайся.

– Ты уж присмотри, я тебе доверяю. Здесь важно не ошибиться, а то потом этими костьми и поперхнуться можно. Знавал я одного такого, «быка»… Взяли на свою шею, так он во время побега троих своих сокамерников слопал. И такое вот случается. Если что от меня потребуется, дашь знать.

Третьего человека Паша Фомичев подбирал особенно тщательно. Идеально было бы выбрать стопроцентного лоха, доверяющего каждому слову, или неисправимого романтика, мечтающего о кусочке южного солнца с тем же вожделением, с каким девственник думает о первой брачной ночи. Но такие экземпляры на особом режиме встречаются редко, а если и появляются, то больше напоминают мезозойский реликт. Придется работать с тем материалом, что имеется в наличии.

Свой выбор Паша Фомичев остановил на двадцатипятилетнем баклане с обидной кличкой Альфонс. Несмотря на полярную стужу, он сохранил юношеский румянец, пробивавшийся через его белую кожу алым наливом. Его цветущая внешность была обманчива, на зону он пошел по третьему сроку, причем впервые с «чалкиной деревней» познакомился в пятнадцать лет, откуда вышел вором отряда. Второй раз сел по банальному поводу – ковырнул собутыльника ножом, правда, сумел быстро выйти по амнистии; третий раз вышло серьезно: организовал притон с десятком девиц – голимая лимита, имеющая где-нибудь в ближнем зарубежье, в качестве приданого, древний курятник.

Через год стахановской работы троих из них нашли в подмосковном лесу с перерезанными горлами. Именно таким образом сутенеры наказывают своих рабынь, наградивших постыдной болезнью уважаемых людей.

Сутенеры – не самая почитаемая специальность в преступном мире, и потому блатные только морщили нос, когда Альфонс предпринимал попытки сближения. На зоне свои законы…

Разговор состоялся после ужина, незадолго до вечерней проверки. Отозвав Альфонса в сторонку, Костыль коротко изложил суть задуманного.

Альфонс почесал коротко остриженный затылок. Зевнул разок, а потом безразлично буркнул:

– Что мне это даст? Мне осталось сидеть четыре года. Как-нибудь протяну.

– Ну-ну, – скептически хмыкнул Паша Фомичев, – кажется, ты проигрался Гоше. Сколько он тебе дал, чтобы ты вернул долг? Месяц?

Порыв ветра хлестко, пощечиной ударил в лицо Альфонсу, он невольно зажмурился и, чуть отвернувшись, хмуро поинтересовался:

– Откуда тебе это известно?

– Мне многое известно. Я знаю, что ты даже выдал ему записочку, что если в срок не отдашь проигранное, то с продырявленной задницей переберешься обживать петушиный угол.

Выступившая на щеках Альфонса кровь в вечерних сумерках выглядела серым налетом.

– Он обещал не говорить…

Костыль невесело хмыкнул:

– А он и не говорил, только за бревнышками, где вы играли, человечек сидел, он все слышал и при надобности сможет подтвердить.

– Понятно, – проглотил едкую слюну Альфонс.

– Так вот, хочу спросить, как же ты собираешься отдать этот долг? Убить медведя, освежевать его, а потом продать шкуру?

– Я отыграюсь.

– Такой долг можно отыграть, если играть целых две недели, день и ночь, и при этом ни разу не проиграть. А игрок ты, прямо скажу, неважнецкий, так что у тебя два выхода – или топать в петушатник, или идти в бега. Если ты согласишься, я обещаю, что ты еще прилично заработаешь. У меня есть человек, который выправит нам паспорта, и на воле ты будешь чистым.

– Это точно? – неожиданно оживился Альфонс.

– Бля буду! – веско заверил Паша Фомичев. – Во всяком случае, у тебя будет очень хороший шанс ухватить неплохой кусок. Это я тебе обещаю. На такую «капусту» ты сможешь куражиться года два, не меньше. Если же откажешься, то оставшийся срок тебя будут пахать во все дыры за полпачки «Беломора». Ну как, по рукам?

Неожиданный порыв ветра сорвал с макушки Альфонса кепку и весело покатил ее по плацу. Альфонс чертыхнулся, досадливо поморщившись. Кепку поднимать с плаца не полагалось, это все равно что окунуться в дерьмо. Единственное, что оставалось Альфонсу, так это от злости со всей силы поддать головной убор ногой.

– По рукам, – выдавил из себя Альфонс.

За нарушение формы одежды полагался карцер, и он с тоской думал о том, что следующие три дня ему придется провести на земляном полу.

– Вот и поладили. А насчет «пидорки», – махнул Костыль в сторону упавшей кепки, – ты не переживай, есть у меня одна в запасе. Не хочу, чтобы ты заболел накануне побега, – и Паша широко улыбнулся обветренными губами.

Вряд ли Альфонс догадался об истинной причине его веселья.

Глава 4

ЛЮБОВНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

– Ты ничего не напутал?

Костыль сделал вид, что засомневался, даже брови дрогнули и, чуть изогнувшись, сошлись на узкой переносице.

Губы Артура Резаного скривились в злорадную ухмылку.

– Я сначала не понимал, что же это он в санчасти делает? А потом, когда Зойку увидел, до меня дошло. Она все распоряжается: дров наколи, да унеси их в подсобку, да в штабеля ровно уложи. Ну, мне стало понятно, просто к мужику клеится. А что в этом особенного? Наш бригадир парень видный, косая сажень в плечах, вот ей и захотелось. А ты посмотри на ее муженька – дохленький, заморыш северный!

– А как же их раньше-то никто не засек?

– Все очень просто, – терпеливо объяснял Резаный. – Бригадир на блядки один никогда не ходит и на шухере всегда «шестерку» свою ставит, Василька. А тот, если чего-то замечает, сразу в дверь стучит. Ну а любовничкам вполне хватает времени, чтобы привести себя в порядок.

– Как же ты до всего этого допер?

Костыль усиленно пытался делать вид, что его мало занимает рассказ Резаного. Но сам едва сдерживался, чтобы не рассмеяться от подвалившей удачи.

– А ты послушай, – возбужденно продолжал говорить Резаный, почувствовав, что Фомичева заинтересовал его рассказ, – у Васьки как-то раз живот прихватило. Когда он на очке мучился, я в это время в санчасть зашел. Прохожу по коридору. Слышу, какие-то уж очень знакомые стоны раздаются. Меня аж всего передернуло от возбуждения. Заглянул я в дверь, а там наш бугор посадил Зойку на стол, закинул ее ноги себе на плечи и солдатиком ее обрабатывает. Честно говоря, я едва удержался, чтобы за ним в очередь не встать.

– И что же ты сделал?

– А чего я сделал? Прикрыл аккуратненько дверь и на цыпочках по коридору вышел, чтобы их счастье хрупкое не спугнуть, а то заместитель по воспитательной работе мужик строгий. Ему может не понравиться, что его женушка таким успехом у блатарей пользуется.

– И ты никому не рассказал? – засомневался Костыль, впервые улыбнувшись.

– Бля буду, нет, – серьезно поклялся Артур, – тебе первому сказал, да и то для дела, может быть, и пригодится.

– Значит, ты говоришь, они трутся в одно и то же время, – задумался Костыль, понимая, что судьба предоставила ему еще один дополнительный шанс, пренебречь которым было бы так же глупо, как не воспользоваться расположением девицы, готовой к страстному соитию.

– Как электрички, точно по расписанию! – с энтузиазмом воскликнул Резаный, понимая, что Зойка и бригадир стали маленьким элементом их многоходового плана.

Паша Фомичев отпил из жестяной кружки чифирь. Горячая жидкость жарко разлилась по всем сосудам, усиленно гоня кровь. Невидимые кузнецы с завидным азартом застучали в висках.

Шел второй круг, а следовательно, напиток полагалось глотнуть дважды. Пить чифирь следовало без суеты, основательно, чтобы сполна насладиться его терпким и душистым ароматом. Костыль сделал еще один глоток и протянул кружку Артуру. Резаный был чифирщик со стажем, а потому никогда не спешил и как мог растягивал удовольствие. На этот счет у него была собственная нехитрая философия. К чифирю нужно подходить с душой. Это как обладать женщиной, предварительно обласкав ее. Приятность должна быть в теле, а от того желание только усиливается.

Резаный пил чифирь степенно, нахваливая каждый глоток. Чем-то он напоминал дворянина, вкушавшего изысканное французское вино в тенистой беседке яблоневого сада.

Он поднес кружку к лицу и шумно втянул ноздрями аромат, после чего, сделав глоток, долго не открывал глаз.

– Это нам очень облегчает дело. Когда наша Зоечка идет в дежурство?

– Послезавтра.

– Отлично. Послезавтра мы пойдем в бега.

– А «барашка» ты нашел? – поинтересовался Резаный, поставив кружку на ящик.

– Не переживай, с голоду не умрешь. Встретимся завтра, потолкуем пообстоятельнее. Заготовь пока жранину, нож, спички. Спички не забудь положить в полиэтиленовый пакет. Ну что, теперь давай по три глотка, – Костыль взял кружку и почувствовал в ладонях живительное тепло.

* * *

Про Зойку говорили всякое. Та еще штучка. Можно было предположить, что слухи разгуливают по зоне оттого, что бараки набиты мужиками, напрочь лишенными плотских удовольствий. Но, впрочем, каждый знал, что байки не рождаются просто так и для их произрастания должно быть зерно спелое и здоровое.

Так оно и было в действительности. Девка Зойка была богатая, а по сибирским меркам состоятельная – в поселке, близ лагеря, имела кирпичный дом, что являлось для здешних мест большой роскошью, а золота в доме было столько, что из него можно было выплавлять даже дверные ручки. Свой капиталец она начала сколачивать сразу после того, как завербовалась вольнонаемницей на зону строгого режима и первые три года проходила без трусов. Столь откровенный шаг был не бескорыстный и, разумеется, не являлся актом благотворительности по отношению к голодным и осатаневшим без дамского общества мужикам – блатные щедро отчисляли прекрасной дамочке деньги за ее неслыханную смелость. Скоро бабенка вошла во вкус и старалась оправдать ожидания, а потому уверенно вышагивала по крутым лестницам, когда внизу толпились зэки и, выворачивая шеи, смотрели вслед колыхающимся полам белого халата. По надобности и просто из лихого озорства нагибалась в коридорах и не без томления в душе слушала за спиной одобрительные воздыхания своих многочисленных кавалеров. Поговаривали, что более удачливые зрители сумели познакомиться с Зоенькой поближе, это, в свою очередь, способствовало ее обогащению. Проделки дамы не могли укрыться от всевидящего хозяйского ока, но хорошенькая медсестра пользовалась расположением начальника лагеря, и знающие люди говорили о том, что каждый вечер она заявлялась к нему в комнату, чтобы лечить точечным массажем от застарелого остеохондроза.

Через год, устав от прелестей сестрички, начальник переадресовал ее своему заместителю майору Гусеву, который неожиданно воспылал нешуточной любовью к обаятельной стервочке, сделав ее своей женой. Свершилось даже венчание, и молодой поп, оказавшийся на зоне за продажу церковного добра, обвенчал молодых в лагерной часовенке.

Похоже, что Зоенька после обретения статуса замужней женщины успокаиваться не собиралась и грешила по-прежнему, но делала это с большим бережением, оглядываясь на строгого мужа.

На этот раз ее взор обратился на тридцатилетнего бригадира с погонялом Кнут. Свою кликуху он получил не без оснований, так как выжимал из мужиков план не только обыкновенными зуботычинами, к которым все стали понемногу привыкать, а и плетью, которую носил за голенищем. Его не любили, и наверняка в зэковской часовенке тлела не одна свеча за его досрочную кончину.

Кнут был хорош собой, в меру нахален, и забавная смесь наглости и веселости в глазах искушенной женщины только добавляла ему очков. Обаяние дурью перло от всей его несколько развязной наружности, и выбор Зоеньки пал именно на него.

И все-таки медсестра обратила на него внимание не сразу, и плоские штучки, отпускаемые в ее адрес забавным бригадиром, воспринимала всего лишь как обыкновенное мужское озорство. Но когда однажды он прижал Зойку в тупичке медсанчасти к стеночке и, не выбирая выражений, стал нахваливать ее прелести, при этом быстро шаря жадными ладонями по телу, она с ужасом поняла, что ее сил недостаточно, чтобы отшвырнуть красивого наглеца, а его грубоватые ласки доставили ей массу неведомых ощущений. Возможно, она отдалась бы ему в тот же день, уж очень жарко было внизу живота и слишком бесстыдно он тискал ее сдобное тело, но шаги за дверью заставили его отступить. А она так и осталась стоять на слабеющих ногах, в тщетной попытке отыскать руками опору.

Прощальный взгляд его был победным. Очевидно, так смотрит змея на свою жертву, обреченную на скорую кончину. Он кивнул, что должно было означать, мол, мы еще встретимся с тобой, детка. Мягко закрыв за собой дверь, Кнут беззаботной походкой затопал по коридору.

На следующий день он овладел Зоей на расшатанном стуле, практически без предварительных ласк. Точно так поступают завоеватели, ворвавшись в девичьи покои. И что удивительно, такое отношение к себе ей понравилось куда больше, чем обстоятельное майорское ухаживание.

Уже через месяц Зоя не могла обходиться без ласк Кнута. Она привыкла к нему точно так же, как больной, пораженный тяжелым недугом, привыкает к наркотическим препаратам. Даже ночами ей снилась жаркая ладонь Кнута, пустившаяся в короткое, но полное самых романтических ощущений путешествие – от колена до паха, и животный стон удовлетворенной самки частенько выводил из глубокого сна ничего не подозревающего майора.

Этот день Зоя ждала с особым нетерпением. Она с ужасом думала о том, что двух раз в неделю для нее уже недостаточно, тем более что майор все больше смахивает на престарелого мерина, чем на мужика. Она будет настаивать на том, чтобы Кнут удвоил свои посещения. К каждому свиданию Зоя подходила ответственно: непременно брызгала духи на свое нижнее белье, как будто бы ожидала, что вместо совокупления бригадир опустится до банального фетишизма; умело разрисовывала лицо, подкрашивала губы бледно-алой помадой и только после этого отправлялась на работу. Единственная деталь, которой она всегда пренебрегала, – это трусики, точнее, она их не надевала вовсе, что в первую очередь было связано с оперативностью любовного процесса.

Но в этот раз, вопреки обыкновению, она решила изменить заведенной традиции и захотела порадовать свое тело шелковыми черными бикини, которые смотрелись на ее круглой попке особенно возбуждающе.

Заключенные, заметив на территории хорошенькую медсестру, дружно вращали шеями, и даже петухи, привыкшие к иной форме обхождения, представляли ее в самых смелых позах. Зоя делала вид, что не замечает алчных мужских взглядов. Подобное внимание льстило ей, но спектакль заключался в том, чтобы сыграть свою роль так, будто вокруг ровным счетом ничего не происходит. И похоже, ей это удавалось. Хотя и заводило необыкновенно, надо признать.

Зоя уверенно прошла в свой кабинет. В это время санчасть всегда была пуста. Она накинула на плечи халатик и посмотрела на часы: через четыре минуты должен был появиться Кнут. Стоило сделать последний штрих – коричневым карандашом она обвела контуры губ и подровняла тушью ресницы. Критически осмотрела себя еще раз в огромном, почти во весь рост, зеркале. Вот теперь все.

Кнут не заставил себя ждать. Дверь, чуть скрипнув, распахнулась, и на пороге, сверкая надраенными кирзовыми сапогами, возник обольститель, улыбаясь во весь рот.

– Зоенька, ну я торчу, – шагнул он в комнату, тихо прикрывая за собой дверь, – против тебя ни одна чувиха не потянет. Если бы ты знала, моя кошечка, я никого и никогда так не хотел, как тебя, – крупные ладони Кнута опустились на плечи Зои. С минуту он созерцал ее лицо – гладкое, без единой морщинки, а потом быстро принялся расстегивать халат. Кнут всегда вел себя как мальчишка, впервые добравшийся до желанного тела, и позволял себе такие вольности, от которых даже у самой опытной бабы от счастья заходилось сердечко. Натолкнувшись на узенькую полоску материи, он разочарованно отреагировал:

– Боже мой, а это еще зачем?

Зоя задержала пальцами его ладонь на своем бедре и взволнованно произнесла:

– Это тебе мой подарок.

Кнут заморгал, потом ответил несколько растерянно:

– Никогда не надевал женских трусов, – и безжалостно рванул резинку, освобождая ее тело.

Зоя не обиделась, лишь, улыбнувшись, заметила:

– Ты как неумелый подросток. Мог бы и приласкать меня. Вот здесь… Теперь сюда… Тут побольше, вот так, – задержала она его руку и, простонав, заявила: – Боже, как хорошо!

Не в силах больше себя сдерживать, Кнут посадил Зою на стол и бережно вошел в нее.

Запрокинув голову и обхватив Кнута, Зоя раскачивалась в такт, заставляя стол протяжно поскрипывать.

– А в коридоре кто-нибудь есть? – запоздало спросила она, открыв глаза.

– Ваську на шухере поставил, – выдохнул Кнут, сделав очередной уверенный выпад.

* * *

Застыв верстовым столбом, Василек стоял у дверей влюбленных, словно часовой у полкового знамени.

Хмыкнув, Паша Фомичев не без улыбки наблюдал за тем, как заместитель по воспитательной работе, в сопровождении Артура Резаного, вьющегося у его ног вертлявой угодливой собачонкой, поспешал в сторону медсанчасти. Майор был угрюм, как утес в дождливый день, и на негромкие заверения Резаного лишь глухо отзывался:

– Разберемся.

– Я-то думаю, неспроста все это, – скулил Резаный, растягивая слова. – Он все за Зоей Ивановной увивается, как бы насилия какого не случилось.

Двумя резвыми прыжками Гусев взобрался на крыльцо и заторопился по коридору. Резаный, стараясь не отстать, нашептывал:

– Там Васька на стреме, вы бы, гражданин начальник, поаккуратнее.

Неожиданно майор развернулся, и Резаный разбился о грудь кума, словно пенящаяся волна о торчащую в море скалу.

Лицо майора было страшным.

– А тебе-то что за дело?

Артур невинно захлопал глазами, смущенно передернул плечом и с щемящей откровенностью заявил:

– Это… за справедливость я… вам хотелось помочь, гражданин начальник.

Гусев, не сводя расширенных глаз с Резаного, расстегнул кобуру, привычно извлек из нее табельный «макаров» и, помешкав секунду, несильно ткнул стволом в лоб стукача. Цепенея от ужаса, Резаный целую вечность наблюдал за спусковым крючком, на котором застыл палец майора.

– Если соврал… убью… Знаешь пословицу – доносчику второй кнут! – веско произнес Гусев.

– Ну падлой буду, так оно и есть, – закатил глаза к небу Артур.

– Пойдем, – распорядился майор, – только не топай, тепленькими хочу взять, – и осторожно зашагал по коридору.

Артур Резаный облегченно перевел дух и засеменил за майором. Его лоб покрылся испариной, ощущение было такое, будто бы он только что выбрался из свежевыкопанной могилы.

– Замри, – неожиданно возник в конце коридора майор Гусев, сжимая в руке пистолет. – Дернешься, пристрелю, – голос какой-то бесцветный и оттого особенно страшный. Васек отупело пялился на приближающегося Гусева. – Я не шучу! Ты же знаешь, у меня отсутствует чувство юмора.

Василек невольно отступил.

Артур возник возле него неожиданно – коротко взмахнул заточкой, и Василек грохнулся на пол.

Гусев с размаху ударил ногой в дверь немного выше замка. Металлический язычок, выдирая из косяка длинные щепы, лязгнул, и, зло скрипнув, дверь распахнулась. На столе, распластавшись, лежала голая Зойка. Кнут воровато вскочил со сдобного тела. Похоже, у Зои более не оставалось сил, она уныло поморщилась на возникшего в дверях муженька. Кнут оторопело пялился на Гусева, никак не попадая ногой в штанину.

Майор поднял руку и дважды выстрелил. Бригадир, вскинув руки, отлетел к противоположной стене, навсегда позабыв о спущенных штанах. Зоенька глубоко вздохнула и затихла. Так умирать можно только в раю.

– Бабу-то зачем, – огорченно заметил за спиной Резаный, – я ведь на нее виды имел.

Гусев рассеянно повернулся… и получил удар в шею заточенной ложкой. Семисотграммовый пистолет превратился в неподъемную ношу и, выскользнув из ослабевших пальцев, глухо стукнулся о ботинок. Второй удар заточки был направлен в живот и заставил майора сползти на пол.

– Ни себе, ни людям, – продолжал сетовать Артур, поглядывая на убитую Зою, которую уже не заботил стыд, она лежала неприкрытая, широко раскинув ноги. – Хоть бы поиметь дал перед смертью.

Похоже, майор что-то говорил, но вместо слов из горла выкатывались огромные кровавые пузыри и, пачкая острый подбородок, стекали на казенную рубашку. А еще через секунду он упал лицом на сапоги Резаного.

– Фу ты, падла! Что за народ эти менты, даже перед смертью решил напакостить, – отстранился зэк и, сорвав со стола пеструю скатерть, брезгливо отер испачканную обувь.

Паша Фомичев появился словно ниоткуда. Он вообще обладал удивительным даром материализоваться из окружающего пространства, причем делал это так же бесшумно, как привидение или мираж в пустыне.

В коридоре послышалось шуршание, кто-то невесело крякнул, заставив насторожиться Резаного, и еще через мгновение в проеме двери показался Альфонс, тащивший за ноги почившего Васька. Поднатужившись, он с шумом проволок покойника в глубину комнаты, голова убитого безжизненно стучала по каменному полу, выбивая какую-то печальную мелодию. Скорее интуитивно, нежели сознательно, Альфонс положил его около бригадира, застывшего в нелепой позе бегуна на длинную дистанцию, – дескать, и после смерти вам быть рядышком.

– Ну, чего встал, – прикрикнул Костыль на Альфонса, уставившегося на опрокинутого майора. – Забыл, что делать? У нас десять минут осталось!

Тот перевернул майора и со страхом вытаращился на Фомичева:

– Ну боюсь я, Костыль, пойми меня правильно. Напортить боюсь!

– А кто мне пел, что барашков свежевал.

– Ну то бараны! А потом, когда это было! – испуганно воскликнул баклан.

– Тьфу ты! – выругался Паша Фомичев. – Знал бы, не взял.

– Костыль, ну в натуре, не ершись! Не могу я!

– Дай сюда! – вырвал нож у Альфонса Артур Резаный. – Учись, баклан. Жизнь большая, может, еще и пригодится.

С минуту он осматривал майора, чуть касаясь кончиками пальцев окровавленного подбородка. Так опытный парикмахер разглядывает дорогого клиента, прежде чем соскоблить проступившую щетину. Обхватив ладонями обе щеки, Резаный одобрительно крякнул. И, наклонив голову майора слегка вперед, сделал на затылке несколько осторожных надрезов.

Паша Фомичев невольно поморщился с отвращением, увидев, как медленно сползает скальп с черепа некогда грозного майора. Артур Резаный действовал решительно и очень умело, как будто добрую половину жизни провел в лесах Америки, воюя с неугомонными племенами индейцев, где и научился мастерски лишать противника волосяного покрова. Несколько точных надрезов, кожа сошла и с лица. К удивлению Паши Фомичева, крови было немного.

– Согласись, я с майором одного росточка, да и комплекции у нас как будто бы похожи, – протянул вор, критически разглядывая себя в зеркало.

– Как будто бы, – пожал плечами Резаный, не смея спорить.

Паша Фомичев повернулся к Альфонсу и, процедив сквозь зубы ругательство, поинтересовался:

– Может, ты еще и покойников боишься?

– Нет как будто бы.

– А если нет, тогда раздевай майора, – со злой усмешкой приказал Фомичев.

– Ты это, в натуре, серьезно, что ли? – чертыхнулся Альфонс.

Паша Фомичев поднял «макаров», лежащий под рукой майора Гусева, и дружелюбно заметил:

– А ты, оказывается, у нас глухой, баклан.

Альфонс, глухо матерясь, наклонился над трупом и дрожащими руками принялся расстегивать китель.

– Ну, чего стоишь! – прикрикнул Фомичев на Резаного. – Сапоги снимай!

Через минуту майор лежал в одном исподнем. Костыль сунул пистолет в карман, не без брезгливости осмотрел галифе и, поморщившись, принялся одеваться. Застегнул китель на все пуговицы. Подошел к зеркалу – чего-то не хватает, и, ухватив со стола скальп, натянул его на собственное лицо.

Стоявший рядом Артур Резаный вздрогнул от суеверного ужаса: на него смотрело лицо почившего майора – те же глаза, усы, даже фигура приобрела какую-то характерность, чуть ссутулившаяся, с выставленным вперед правым плечом. Не хватало еще глухо закашляться в кулак, как делал частенько Гусев. И когда Паша Фомичев кашлянул, Артур невольно перекрестился, отгоняя от себя понабежавшую нечисть. Позеленевший Альфонс судорожно глотал воздух.

– Похожи? – наконец произнес Костыль, довольный произведенным эффектом.

– Ну легавым буду, не отличишь! – с дрожью в голосе проговорил Резаный, не в силах оторвать глаз от знакомого лица.

– В общем, так, – жестко проговорил Паша Фомичев, как бы привыкая к своей новой внешности. – У промзоны стоит грузовичок с тентом. Идите туда, без особой спешки, чтобы все выглядело, как обычно. Залезаете в кузов и сидите там тише мышей. Там есть какое-то шмотье, забросаете себя им на всякий случай, чтобы никто не заметил, и ждите меня. Я подойду минуты через три. Ну, чего встали?! – чуть повысил голос Фомичев. – На выход.

– У тебя кровь на кителе, – сказал Резаный.

Костыль глянул на себя в зеркало – полы кителя были залиты багровым. Впрочем, если не приглядываться, ничего страшного, а потом дорога до кузова не такая уж длинная, каких-то метров сто.

– Из кабины видно не будет, – резонно заметил он, – мне главное рожу показать.

Резаный дернул плечом, дескать, твое дело, ты и решай, и, увлекая за собой Альфонса, заторопился по узкому коридору.

Оставшись один, Костыль распахнул шкаф. На одной из полок стояла небольшая черная шкатулка. Легко ковырнув ее перочинным ножом, отомкнул. На бархатном дне лежало несколько золотых сережек, золотая цепочка и еще какая-то серебряная мелочовка. «Сгодится шалавам, когда на волю выберусь», – подумал Костыль. Он небрежно распихал украшения по карманам.

Поднял скатерть, комом валявшуюся на полу, и тщательно отер ею пятно на кителе. Краем глаза зацепил лежавшую на столе Зою и уловил в душе нечто похожее на раздражение: тоже мне Отелло выискался, не мог со своей бабенкой по-доброму поладить. И, уже ничего не испытывая, бросил испачканную скатерть на ноги женщине.

По коридору Костыль шел по-хозяйски. Выйдя за порог, ненадолго остановился и коротким взглядом осмотрел весь лагерь сразу. Точно так должен был поступить второй человек на зоне, готовый выявить нарушения и незамедлительно покарать за них. Заключенные, заприметив вдали Гусева, невольно отворачивались в сторону, стараясь не напороться на очередную неприятность.

По зоне майор Гусев передвигался всегда неторопливо, заложив руки за спину, как если бы это был его приусадебный участок, и арестанты, встречавшиеся на его пути, поспешно уступали ему дорогу.

Павел Фомичев сделал шаг, потом еще один, такой же хозяйский. Важно не засеменить и не выдать себя поспешной походкой, а идти так, словно зона принадлежит лично тебе вместе с бараками, переполненными зэками.

Острый взгляд сверлил грузовичок, с каждым шагом становящийся все ближе. Парочка беглецов наверняка уже укрылась в кузове. Костыль невольно перевел дух, взявшись за ручку дверцы. Ключи от машины торчали в замке зажигания. Майор Гусев никогда не вынимал ключи из машины. Непонятно, что им руководило: обыкновенная глупость или вера в то, что каждый из заключенных уже твердо встал на путь исправления.

Костыль уверенно сел на водительское кресло, заставив грузовик чуть качнуться, и, призвав в помощь тюремного бога, повернул ключ зажигания.

Грузовик забился в легкой дрожи, мгновенно набрав обороты. Впереди, метрах в пятидесяти, стоял солдат второго года службы, которого заключенные окрестили Тихарь. Парень был откуда-то из Сибири, где не в чести были красные погоны, а поэтому наверняка писал любимой девушке, что служит в десанте в одной из «горячих точек» страны и каждый день рискует получить снайперскую пулю в голову. Он считал дни до дембеля и мечтал о том, что в первую же неделю перепортит половину девушек села.

В принципе, Тихарь был парень не злой. С ним всегда можно было договориться, и за хорошие денежки он мог принести из поселкового магазинчика не только пачку добротного индийского чая, но и что-нибудь покрепче.

Тихарь, щурясь на солнце, проклюнувшееся из серой пелены, наблюдал за тем, как майор старательно делает перегазовку. Весь вид Тихаря вопил о том, что служивый страстно желал дембеля: воротничок расстегнут, а автомат он держал так, как будто это была совковая лопата. Наряд у ворот едва ли не единственное место в зоне, где можно получить власть над офицерами. Здесь совершенно безнаказанно можно сделать вид, что запамятовал свое начальство в лицо, и воскресить память может только раскрытое по всей форме удостоверение личности. Подобную развлекаловку проделывают даже первогодки, а для старичков это и вовсе потеха, будет о чем рассказать приятелям в казарме.

Обо всех этих особенностях солдатской игры Костыль знал и сам неоднократно наслаждался зрелищем, когда какой-нибудь командир взвода начинал лихорадочно рыться в карманах в поисках документа.

Грузовик уверенно покатил в сторону ворот. Однако Тихарь даже не пошевелился. Прищурившись, он напоминал сытого кота, которого разморило тусклое северное солнышко. Костыль вытащил из кармана «макаров» и положил к себе на колени – отступать было некуда. После того, что они успели натворить, карцер в сорокаградусный мороз будет выглядеть шаловливой лаской лагерного начальства. До утра им просто не дожить. Причина их гибели будет вполне объяснимой – убиты при попытке к побегу. Позже завернут остывшие тела в холщовую тряпицу и снесут на зэковское кладбище, где уже покоится пара сотен таких же горемык, помеченных для удобства номерами.

Костыль чуть насупился, почувствовав, что чужая личина неприятно стягивает кожу.

Если Тихарь надумает проявить бдительность и попытается попросить удостоверение, придется стрелять ему в лицо. И, не теряя драгоценных секунд, откатить машину назад, а затем с разгона опрокинуть ворота. Конечно, они сделаны добротно, с учетом всех норм, но шанс прорваться имеется. Во всяком случае, это куда лучше, чем быть разодранным кавказскими овчарками.

Можно было матерно прикрикнуть на зарвавшегося солдата, подобная форма неудовольствия будет выглядеть куда более убедительно, чем развернутое удостоверение. Но точно воспроизвести голос майора он был не в состоянии. На что сейчас был способен Костыль, так это буркнуть что-нибудь нечленораздельное. А следовательно, оставалось единственное – стрелять. Он взял поудобнее «макаров», чуть притормозил у ворот и даже выбрал точку на лице Тихаря, куда отправит первую пулю. Но неожиданно солдат встрепенулся и, надавив пальцем на пульт, заставил ворота прийти в движение. Открывались они неохотно, с натужным скрипом, будто знали тайну водителя. А когда просвет стал достаточным для того, чтобы проехать, грузовик, набирая скорость, вырулил за пределы лагеря.

Солдат уныло посмотрел вслед удаляющемуся грузовичку, трясущемуся по колдобинам, не подозревая о том, что всего лишь мгновение назад находился в шаге от верной гибели.

Костыль посмотрел в зеркало заднего вида. Ворота медленно закрывались. Неужели удалось! Неожиданно он почувствовал прилив сил: было одновременно страшно и весело, как это случается, когда несешься на огромной скорости, а впереди – неизвестность.

– Ну бля буду, ушли! Ну бля буду! – орал он, совсем не замечая недоуменных взглядов поселковых, встречавшихся на его пути.

Поселок кончился, дальше дорога через лес уходила к морю, откуда на пароме с материка прибывали этапы, техника и очередной призыв. Полуостров был небольшой, но очень глухой, крепко заросший настоящей тайгой, которую с севера на юг зубасто рассекали хребты.

Грузовичок, видно, прочувствовавшись настроением Костыля, весело прыгал на каждой кочке и косолапо переваливался с одного бока на другой. Ликуя, Костыль даже не сразу услышал, как в перегородку застучали – странное дело, но он успел позабыть о Резаном с Альфонсом, которых бросало в кузове, словно в трюме рыболовецкой шхуны в сильный шторм.

Ударил по тормозам, и грузовик, встряхнувшись на очередной колдобине, послушно застыл.

Костыль с размаху распахнул дверь, грубо сорвал ненавистную маску и безжалостно швырнул на дорогу, растоптав.

– Свобода, братва! – радости Костыля не было предела. – Я же сказал, что все будет путем!

Сграбастав край тента, он лихо вскинул его на крышу и увидел Резаного, сидящего на корточках.

– Тут такое дело, Костыль, наш компаньон, похоже, пообломался…

Альфонс лежал на дне кузова и корчился от боли.

– Что с ним? – поинтересовался Фомичев.

Кажется, начались проблемы, а пройдены только первые километры пути.

– Ты как сиганул, а мы тут на дне лежали. Ну, кузов туда-сюда трясти стало. А последний раз так тряхнуло, что я башкой о борт стукнулся, едва мозги не вышибло, а Альфонс, кажется, хребет сломал.

– Шевелиться можешь? – спросил Костыль, приблизившись.

Бледное лицо Альфонса исказилось болезненной гримасой.

– Все путем, Костыль. Ты думаешь, мне кранты? Хрен-то! Я еще поживу, вот только спину чего-то скрутило. Полежу немножечко, оклемаюсь, а потом еще быстрее вашего побегу.

– Как тебя звать, Альфонс? – заботливо полюбопытствовал Костыль.

– Савелий.

– Хм… Редкое имя. Дело в том, Савелий, времени у нас нет, чтобы дожидаться. Дорога зовет, – честно сказал Костыль.

– Вы что, меня бросите, что ли? – в голосе парня звучало отчаяние.

– Опять ты меня не понял, милый мой, знаешь ты много, а нам это не с руки. Ну чего стоишь, Резаный, – прикрикнул Костыль на Артура, – задуши баклана, да и вперед.

– Такая закусь пропадает, – буркнул Резаный, наматывая кусок шнура на руки, и, поморщившись, произнес: – Извини, братан.

Согнувшись, он ловко набросил шнур на шею Альфонсу и, стиснув зубы, крепко затянул. Альфонс лишь вскинул руки и медленно затих, вытаращившись в брезентовый потолок кузова.

– А дальше-то что? – тускло поинтересовался Резаный.

– А дальше вот что. – Костыль сел в кабину. Артур плюхнулся рядом. – Если замечу что-нибудь такое… убью! Без предупреждения.

Машина съехала с наезженной дороги и покатила в противоположную от причала сторону.

– Ты меня знаешь. – Резаный попытался выглядеть непринужденно, даже попробовал расхохотаться, но страх, застывший в его глазах, заморозил улыбку в неестественную гримасу. – Ты меня хорошо понял?

– Обидеть хочешь… О чем базар, – заверил Резаный.

– Вижу, что понял, – довольно хмыкнул Костыль и уверенно, как если бы разъезжал по полуострову после каждой вечерней проверки, устремился в глубину леса.

– Ты знаешь, куда мы едем? – с сомнением озирался Резаный, глядя, как со всех сторон машину обступает глухой лес.

– Отзынь, – отмахнулся Фомичев и, не сбавляя скорости, устремился по едва заметной колее, пробивавшейся кое-где грязными проплешинами среди кустарника.

Вместе с последней ксивой, тщательно прошитой в нескольких местах суровыми нитками, была приложена довольно-таки подробная карта местности, на которой был намечен единственно возможный путь побега. Продвигаясь в глубину полуострова, Костыль осознавал, что Аркаша Печорский был прав, когда велел двигаться именно в эту сторону. Даже самый изворотливый милицейский ум ни за что не додумается до того, что беглецы отважатся на столь отчаянную аферу: двинутся туда, где не было жилья даже за сотню верст вокруг, зато имелась огромная возможность сгинуть без покаяния в одном из многочисленных болот. Но карта, переданная Аркашей, была составлена настолько точно, что Костыль узнавал даже небольшие повороты дороги. Через километр с правой стороны должна стоять полуразрушенная охотничья избушка. Так, поглядим…

Фомичев слегка придавил газ и, лихо объехав торчащий едва ли не в самой середине колеи пень, покатил дальше. Так оно и есть. То, что громоздилось здесь, избушкой назвать было сложно, скорее всего свалка истлевших бревен. Они не годились бы даже для топки, но чувствовалось, что лет тридцать назад подобное строение выглядело весьма основательно.

– Ты знаешь, куда мы едем? – вновь спросил Резаный, с опаской поглядывая на сгустившийся лес.

– Заткнись, – коротко оборвал его Костыль, всматриваясь в дорогу.

Ага, точно так и есть. Дорога неожиданно оборвалась, уткнувшись в непролазный бурелом. Правее – огромный валун, и если пообтереть его от многовекового мха, то наверняка на шероховатой поверхности можно будет вычитать ребусы о трех дорогах, но на сей счет Костыль получил весьма четкие инструкции.

– Вылезай, – жестко распорядился Костыль, блеснув на Резаного белками глаз.

– Костыль, ну ты че, в натуре? – попробовал возражать Артур. – Ведь в одной телеге едем, один хомут тащить.

– Вылезай, сучонок, пока пинком не вышиб!

Резаный покорно спрыгнул в мягкую траву, громко захлопнув за собой дверь.

Павел Фомичев выходить не собирался. Газанув разок, он вывернул руль влево, и машина, набирая разбег, подкатила к краю небольшого распадка. Колеса свесились в пустоту, и грузовичок, свалившись, нелепо уткнулся капотом в вязкую болотную жижу, издав хлипкий хлопок. Автомобиль погружался быстро, с хлюпаньем, выпуская на поверхность огромные пузыри. Уже через несколько секунд из болота торчали только задние колеса. Еще мгновение, скрылись и они, оставив после себя только темно-зеленую колыхавшуюся поверхность.

– Ну чего встал, пошли, – ткнул в бок Резаного Костыль, – не век же тебе здесь куковать.

Резаный не скрывал своей радости.

– Ну ты даешь! Я же тебя уже похоронил. Я думал, что от тебя одни пузыри остались, – торопился он вслед за удаляющимся Костылем, боясь отстать от него хотя бы на полшага.

– Рано ты меня хоронишь.

– Как же ты выбрался?

– Из кабины выпрыгнул. Ладно, побереги свои брызги, у нас сегодня немало дел.

Артур Резаный уже не спрашивал Пашу Фомичева ни о чем, ковыляя за ним, словно крохотная собачонка, всецело доверившаяся своему вожаку. Скорее всего у Костыля был какой-то свой план, о котором он не желал распространяться. Ладно, как говорится, побегаем – увидим.

Иногда Костыль останавливался, осматривался вокруг и, одобрительно хмыкнув, бежал дальше.

Похоже, что он, уподобившись альпинисту, хотел взобраться на самый гребень хребта. И, цепко цепляясь за торчащие кусты, приостанавливался только для того, чтобы оглядеть пройденное расстояние.

Артур Резаный тяжело сопел, задыхаясь от быстрой ходьбы, и с завистью посматривал на Фомичева, который, словно крупный секач, вспарывал лбом буреломы, встречающиеся на пути, и с необычайной легкостью бежал дальше.

Наконец взобрались на перевал – узкую каменную полоску с опасно торчавшими останцами. Паша остановился, не без почтения посмотрел на подножие, где даже валуны выглядели гравием, и тяжеловато присел на угловатую глыбину.

– Передохнем.

Рядом, шумно выдохнув, устроился Артур Резаный.

– Куда теперь?

Паша Фомичев звонко сцедил слюну через щербину между передними зубами и отвечал, будто не услышав вопроса:

– Нас, наверное, уже хватились. Если мы не улизнем отсюда часа через три… ну максимум, через четыре, то нас скормят волкодавам. Как пить дать! – И, весело посмотрев на Резаного, как-то заметно поскучневшего, поинтересовался: – Ну как, нравится тебе такая перспектива? Может, еще повернешь, а? Покаешься, а вдруг простят?

– Брось, – отмахнулся Резаный, – не в первый раз помирать. Может, еще выкрутимся.

– А ты, я вижу, оптимист, – сдержанно заметил Фомичев и уже серьезно признался: – Завидую!

Артур Резаный постучал себя по карманам.

– Тьфу ты! Сигареты уронил. Как же теперь без курева?

– Ты меня умиляешь, Резаный, – ему скоро собаки глотку начнут рвать, а он о никотине думает. Ладно, пошли, нечего рассиживаться, у меня есть еще кое-какие планы на жизнь, не хотелось бы, чтобы она прервалась столь похабно.

Костыль поднялся и, пнув носком сапога камушек, заторопился вниз. Неожиданно он остановился.

– Ты ничего не слышишь?

Резаный застыл, воровато покрутил головой и виновато произнес:

– Птицы орут, Костыль. А так, в натуре, ничего не слышно.

– Собаки лают, – удовлетворенно протянул Костыль.

Резаный невольно взглянул на напарника: с такой любовной интонацией мог говорить бывший легавый, вышедший в тираж, но уж никак не бродяга, добрую половину жизни протянувший в лагерях. Еще один ребус, мать твою! Но переспрашивать не стал.

Через час пути лес помельчал, и сквозь поредевшие кроны заблестела узенькая полоска свинцовой воды. Повеяло странной смесью свежести и йода, какая может быть только на берегу моря.

Фомичев ускорил шаг.

Скоро лес отступил совсем, сменившись на каменистую пойму. У обрыва, сопротивляясь порывам ветра, стояла выцветшая добела палатка. Неожиданно полог откинулся, и из нее вышел высокий сухопарый мужчина в штормовке и вязаной малиновой шапочке. Посмотрев из-под ладони в сторону приближающихся, он уже через минуту потерял к ним интерес, признав в них чужих, и, помахивая алюминиевым котелком, заторопился к небольшому обрыву, у основания которого тонкой струйкой пробивался родник.

– Засекут, – нервно произнес Резаный, – что делать-то будем?

– Спокойно, – не разжимая челюстей, произнес Костыль, – главное, не дергаться. И прими ты беззаботный вид, мать твою, считай, что ты не в бега ударился, а на рыбалочку вышел.

– Понял, – с натянутой улыбкой отреагировал Резаный, чуть расслабившись.

Мужчина в шапочке уже набрал в котелок воды и, осторожно ступая по камням, пошел в обратную сторону. А вода, плескаясь, крупными каплями падала на плоские камни.

– Отец, закурить не найдется? – жизнерадостно спросил Костыль, сделав навстречу несколько больших шагов.

Мужчина чуть приостановился, смерил Костыля мрачноватым взглядом и сдержанно поинтересовался:

– С поселения, что ли?

– С чего ты взял? – на лице Фомичева играла все та же располагающая улыбка.

– Что я, зэков, что ли, не видел? А потом на руки свои посмотри… Не нравятся мне ваши наколочки!

– А ты глазастый, отец, – веселья в голосе Костыля заметно прибавилось. Очень дурной признак. – Может быть, так оно и лучше, объяснять ничего не надо будет! Котелок бы ты свой поставил, а то, не ровен час, опрокинешь на себя. Неприятность выйдет.

Мужчина обернулся. Прямо в лицо ему упирался ствол «макарова».

– Не дури. Я не один здесь, – отмахнулся от вороненой стали дядька.

– Нам бояться некуда, побегушники мы, – задиристо сообщил Костыль. – Где лодка?

– Какая лодка?

– Не гони порожняк, – строго предупредил Костыль, – я этого не люблю, сам знаешь, нам терять нечего. Где лодка, спрашиваю?!

Неожиданно котелок сорвался с руки сутулого и, звонко ударившись о камни, покатился с дребезжанием по берегу, оставляя за собой мокрую дорожку.

– Лодки здесь нет. Мой напарник еще вчера вечером ее перегнал.

– Послушай, дядька, ты мне нравишься, но я начинаю испытывать некоторое чувство раздражения. Очень не люблю людей, которым приходится повторять дважды. Итак, спрашиваю в последний раз, где лодка?

Костыль несильно ткнул стволом пистолета мужчине в лоб, оставив чуть выше переносицы красный след.

Мужик распрямился и оценивающе посмотрел в глаза Костылю, как бы спрашивая, а не слишком ли тяжел для тебя венец смертоубийства, и, увидев в зрачках только холод, понял, что сомневался напрасно.

– Здесь рядом… за утесом.

И в ту же секунду у самой палатки раздался лязгающий звук. Его мог издать только затвор, вгоняющий в патронник смертоносную начинку.

Рука Костыля мгновенно откинулась в сторону, и, почти не оборачиваясь, он выстрелил в появившуюся из палатки фигуру. Вторая пуля досталась дядьке, угодив в самую середину его лба. Голова, как от сильнейшего удара, откинулась далеко назад, и тот, разбросав руки, упал спиной на каменистый берег.

– Силен, – только и сумел протянуть Резаный. – Смотри ты, а у палатки-то баба!

Паша Фомичев сделал шаг. Остановился. И, вытянув шею, поморщился:

– Фу ты, черт!.. И вправду баба!.. Не люблю я так… Примета плохая. Ну да ладно, может быть, как-нибудь обойдется. Как же ее сюда занесло-то? Рыбаки здесь должны были быть. Посмотри, что там в палатке.

– Ага! – мигом юркнул внутрь Резаный, и уже в следующую секунду раздался его ликующий голос: – Сало здесь! Килограммов пять будет!

– Карабин захвати, ну и про сало не позабудь, – бросил Фомичев, не оборачиваясь, и скорым шагом направился в сторону утеса.

Лодка лежала на берегу, вытянутая наполовину. Вполне сносная малышка, чтобы под двумя моторами пересечь полоску моря в пару десятков километров.

– Ты мне скажи, как это тебе удалось! – ликовал Артур Резаный, осматривая лодку. – Приходилось мне видеть везунчиков, но чтобы таких… впервые в жизни встречаю! Мы первые будем, кто с Заячьего полуострова ушел!

– Бензин проверь! – сдержанно погасил радость напарника Фомичев. – Не грести же нам по морю двадцать миль.

– Да здесь полный бак! С таким запасом до Америки добраться можно!

Костыль скрупулезно осмотрел мотор – не поврежден ли – и, убедившись в его целости, одобрительно хмыкнул:

– Порядок.

– Ну как ты все это знал?! – не унимался Резаный. – Ну скажи мне, откуда ты про все это знал? – Он бросил в лодку куль с салом и, едва ли не черпая голенищами студеную воду, принялся сталкивать лодку с каменистого дна.

– Сорока на хвосте принесла, – довольно хмыкнул Костыль, и, когда Артур Резаный тяжело перевалился через борт, брызнув водой, он лихо дернул за шнур, заставив двигатель ритмично заколотить клапанами.

Лодка, высокомерно задрав острый нос, пренебрегая легкими бурунами, устремилась в сторону материка, маячившего вдалеке светло-серой полоской тумана. Холодные брызги колючими иглами впивались в лицо. Было страшно и весело одновременно. Фомичев, устроившись на корме, умело управлял лодкой, прищурившись на сильный ветер, бивший в лицо.

Артур Резаный что-то восторженно кричал, но слов не было слышно. Похоже, он еще не отошел от эйфории. Морские чайки тревожно летели за лодкой, приближаясь совсем близко, едва не касаясь длинными узкими крыльями мокрых лиц. Берег неумолимо приближался, обрастая подробностями: отчетливо видна вершина, еще не отошедшая от снега, ниже холмистая равнина, очевидно, изрядно заболоченная. Не самый живописный уголок на планете, но, как правило, заключенные не выбирают тех мест, где им предстоит отсиживать срок.

Приблизившись к берегу, Павел Фомичев заглушил мотор. Некоторое время он всматривался в каменистый склон, как будто надеялся отыскать в расщелинах нечто особенное, и, когда на одной из вершин мелькнула оранжевая точка, он почти облегченно объявил:

– Теперь нас не достанут… Кажется, все.

Лодка, сделав на водной глади изящный изгиб, направилась к берегу и уже через секунду с глухим шорохом воткнулась в дно. Аркаша Печорский слово держит, все идет, как он и расписывал.

С каменистого склона навстречу беглецам двинулись три человека, поначалу почти точки, спустя минуту они выросли в различимые фигуры, среди которых выделялся один – крупный мужчина лет пятидесяти. В черном ватнике, мохнатой ушанке, смешно косолапя, он напоминал матерого медведя, вышедшего из дремучей тайги подышать студеным морским воздухом. По обе стороны от него шли мужики помельче. Весело подскакивая при ходьбе и пытаясь идти вровень с косолапым, они напоминали зверьков, старавшихся не отстать от вожака и делавших два поспешных шага на его один, неторопливый. В их внешности, да и в поведении ничего настораживающего – обычные мужички, надумавшие в выходные половить рыбки. Физиономии располагающие, даже жизнерадостные, и Костыль подумал о том, что давно отвык от подобных лиц. Неожиданно троица остановилась, и косолапый, не убирая с лица улыбки, коротко спросил:

– От Аркаши Печорского?

– От него самого, – стараясь улыбаться так же широко, отвечал Паша Фомичев.

– Мы уже четыре дня вас дожидаемся. Ксиву бы показал, – сдержанно и по-деловому потребовал косолапый и, сделав шаг вперед, протянул руку.

Требование весьма уместное. Они должны были знать, кому помогают, и, очевидно, делали это не бескорыстно, скорее всего троица оказалась в долгу у Аркаши Печорского, а может быть, точно так же, как и Костыль, когда-то проигрались вору в «три звездочки». Не понравилось другое – выставленная рука и заметно вялый шаг, сделанный будто бы в одолжение. Следовательно, оставшийся путь Костыль должен был проделать при полнейшей неподвижности косолапого, что само по себе факт малоприятный и ставит его в зависимость, а второе – отдавая свою ксиву, он остается на уровне солдата-первогодка, впервые вышедшего в увольнительную и за воротами части столкнувшегося со строгим патрулем.

Костыль сунул руку в карман, и его пальцы нащупали жесткий конверт из самой обыкновенной оберточной бумаги. В какой-то степени это послание, прошитое грубыми нитками, в этой части света могло служить охранной грамотой. Вся Сибирь практически состояла из заключенных, уже отсидевших, и тех, кто осел на поселениях без возможности вырваться в большие города и зажил обычным среднестатистическим гражданином. Совсем не исключено, что многие про Аркашу Печорского знали не понаслышке, сталкивались с ним на зонах и многочисленных пересылках, а если учесть, что личность он масштабная, то перед его ксивой многие из мужиков могли ломать шапки, как некогда перед грамотой государя-батюшки. С такими вещами следовало расставаться осторожно и очень обдуманно.

Паша Фомичев извлек из кармана письмо и сделал шаг, такой же небольшой.

– Вот она, малява, – вор продолжал улыбаться и усиленно делал вид, что ровным счетом ничего не произошло. – И почерк его. Твое погоняло?

Косолапый согласно кивнул, давая понять, что формальности улажены.

– Зови Хозяином. Так мне легче. Здесь на тысячу верст меня каждая шавка знает. – Он так же старательно изобразил, что не замечает сдержанности Паши Фомичева, и, одобрительно кивнув, поторопил: – Пойдем, время не терпит. Я тут связался со своими, ищут тебя. Пока не в той стороне, где нужно, все-таки ты на машине ушел, но скоро будут искать по всему полуострову, а значит, через день-другой могут и здесь объявиться, – затопал он в обратную дорогу, высоко поднимая ноги, стараясь не угодить на топкую кочку.

Хозяин не обернулся, но знал, что Паша Фомичев следует за ним, опасаясь отстать хотя бы на сантиметр.

Наконец Костыль догнал Хозяина и пошел с ним почти вровень; следом, изрядно поотстав, ковылял Артур Резаный в сопровождении двух низкорослых мужичков. Похоже, что они успели отыскать общий язык, и спутники Хозяина уже дважды одобрительно хохотнули над нехитрым арестантским юмором Резаного.

С Хозяином было сложнее – Паша Фомичев почувствовал это сразу, но вида не подавал, и когда косолапый бросал в его сторону редкие взгляды, то неизменно находил на лице Костыля дружелюбную улыбку.

– Вопрос можно задать? – повернулся Хозяин и несколько секунд изучал лицо Фомичева.

– Попробуй, – хмыкнул Костыль.

– Вас трое бежало, где же еще один? Не поладили, что ли?

– Не повезло ему, – честно отвечал Фомичев, вспомнив распластанное тело баклана.

– А ты у Аркаши Печорского раб или как? – прозвучал второй вопрос.

В голосе ни малейшего интереса, интонации выглядели даже чересчур нейтрально. Но совершенно необязательно быть дипломированным психологом, чтобы понять – вопрос главный, и от того, каков будет ответ, зависит и их дальнейшая судьба.

– Хм… А для тебя это важно? – улыбка Костыля чуть скомкалась. – Если это так, я могу передать твое любопытство Печорскому.

Сказанное прозвучало почти угрозой, правда, скрытой.

– Ладно, оставим, это не тот случай, из-за которого следует травить собственные нервы, – взобрался Хозяин на каменистую террасу. – Знаешь, Аркаша Печорский оставил тебе еще одну маляву. – И, опережая возможные вопросы, добавил: – Не надо спрашивать о том, как она попала ко мне, но он приказал, чтобы ты действовал точно по предписанию.

– Что там написано? – невольно вырвалось у Паши Фомичева и, поймав взгляд Хозяина, чуть ироничный и насмешливый, опомнился: – Ах, да! Захочешь, не прочтешь. Он ведь свои малявы запечатывает покрепче сургуча.

Хозяин привел Пашу Фомичева к небольшому срубу, спрятавшемуся в каменистой расщелине.

– Проходи, – распахнул он дверь и первый вошел внутрь. А когда на широких лавках разместились и остальные, он заговорил вновь: – Ночевать не советую. Время не то, чтобы прохлаждаться, теперь вам нужно уходить в отрыв как можно дальше. Чуть замешкаешься, так они сразу вас накроют. Не исключено, что они уже связались с береговой охраной и теперь у них в поле зрения каждая лодка.

– Невеселый вывод, – отозвался из своего угла Артур Резаный, который, похоже, еще не растерял былого оптимизма.

Хозяин повернулся к нему, внимательно посмотрел, словно заметил его впервые, и сдержанно продолжил:

– Какой есть. – Он поднял с пола небольшой кожаный мешок. – Здесь одежда и кое-какие документы. Если встретятся пограничники, можете им сказать, что вы рабочие геологической партии. Если спросят, какой именно, скажете, к примеру, «Майской». На сезонную работу геологи, бывает, набирают самый разный контингент. Встречаются и такие, что даже паспортов не имеют. А у вас все-таки документы приличные.

– Понятно, – взял в руку мешок Костыль.

Уверенным движением он развязал горловину, вытащил из мешка штормовку, брюки, свитер, одобрительно крякнул, натолкнувшись на шерстяные носки. Второй комплект одежды передал Резаному.

– Так чем вы здесь занимаетесь? – спросил Костыль, заправляя свитер в брюки.

– Скажем, не поверишь.

– А все-таки?

– Золотишко моем.

Все трое дружно расхохотались. Шутка удалась. Скупо улыбнулся и Фомичев.

– Ты просил маляву почитать от Аркаши Печорского.

– Ну, – захлопал глазами Хозяин. – Дашь, что ли?

– А почему бы и нет. Возьми, – бросил Костыль на стол распечатанный конверт.

Хозяин поднял серый лист бумаги и, развернув, принялся читать.

Паша Фомичев поднялся и отошел к двери.

– Да, еще вот что, ты спрашивал, не раб ли я Печорского. Так могу сказать тебе откровенно… раб. И в ксиве он пишет, чтобы я избавился от лишних свидетелей, – на лице Костыля появилась плотоядная улыбка.

Хозяин понял все, едва посмотрел в его сторону. Сначала в его широко открытых глазах обнаружилось недоумение, которое мгновенно сменилось на ужас, и в следующую секунду рука метнулась к поясу, где кокетливо торчала ручка «вальтера». И, не дотянувшись самую малость, он некрасиво дернулся, опрокинувшись спиной на бревенчатую стену. Второй выстрел достался кривоногому мужичку, он так и не успел посмеяться над очередной шуткой и принял пулю, открыв рот. Третий выстрел показался еще более громким, наполнив тесную избенку пороховой гарью. Последнему хватило времени, чтобы чуть приподняться с лавки, а потом, видно, не отыскав в себе более сил, он вернулся на место, свесив плетью длинные руки.

Тускло догорала коротышка-свеча, и мерцающий желтый свет робко падал на лица покойников, придавая им зловещие черты. Паша Фомичев по-деловому поставил «макаров» на предохранитель и заботливо сунул его в карман штормовки. Вытащил из сумки небольшой полиэтиленовый пакет, перетянутый шпагатом, и, развязав его, с одобрением прогудел:

– А Хозяин-то не наврал. Похоже, что документики в полном порядке. – И, глянув на Артура Резаного, застывшего на лавке истуканом, хмуро произнес: – Ты чего, уснул, что ли? Или на тебя так плохо пороховая гарь действует?

Резаный тяжело поднялся, выдохнув нечто, похожее на скрип.

– А я-то думал, что ты и меня… вместе с ними… завалишь.

Сунув документы в карман и застегнув его на большую медную пуговицу, Паша Фомичев не сдержал улыбки:

– А тебя-то с чего?

Резаный неопределенно пожал плечами.

– Мало ли? Может, я тебе не понравился. Может, обиду какую держишь, а может, приказ получил.

– На, бери свои корочки, – бросил Костыль на стол документы, перетянутые тоненькой резинкой. – Здесь они поважнее патронов бывают. Ладно, расслабься. Незачем мне тебя убивать. Поживешь еще. А насчет золотишка они не врали, – обстоятельно заметил Паша Фомичев, – шлиховое золото намывали. Посмотри там в углу! Свечу прихвати, – жестко распорядился Костыль, – не в темноте же ковыряться.

– Понял, – охотно откликнулся Артур и, не обращая внимания на воск, который щедрыми струями стекал по его ладоням, поднес свечу в угол. – Здесь какие-то мешочки, – развернул он один из них. – Песок, что ли? – недоуменно протянул он. – Красный, зеленый…

Костыль вырвал у него мешочек и строго приказал:

– Посвети сюда!.. Рукой не тряси. Хм… Вот оно, золотишко. Шлиховое, другого и не бывает. Ты посмотрел, на вес какое. В одном мешочке только килограмма полтора будет. Сколько их там?

– Еще два, – изменившимся голосом проговорил Артур. – А это точно золото? Не похоже что-то. Оно же желтое должно быть.

Костыль скептически хмыкнул:

– А ты думаешь, золото бывает только таким, какое во рту встречается? Шлиховое, оно всегда с примесями, вот поэтому цвет такой зеленый. Его ведь сначала обогатить нужно, переплавить. Ладно, хватит базара. Давай сюда мешки. Ого! Тяжелые. Их еще переть и переть. Похоже, что они скупщика ждали. Так что не удивлюсь, если, кроме легавых, нас еще и братва начнет пасти. Но не оставлять же столько добра!

– Верно, – охотно согласился Артур, передавая Костылю последний мешочек с золотом.

Как бы невзначай, он совсем ненадолго задержал его в своей руке, как это делает опытный оценщик, проверяя золото на вес.

– Все, делать нам здесь больше нечего, – объявил Костыль, аккуратно перевязывая горловину мешочка еще раз, и, уложив на самое донышко рюкзака, поторопил: – Пошли, нам еще километров пятнадцать топать. Тьфу ты, черт, ксиву чуть не забыл. – На лице Паши Фомичева проступил нешуточный испуг, что само по себе было очень странно. Артур давно привык считать, что его напарник ничего не боится. И, опережая Артура, Костыль поспешнее, чем следовало бы, поднял с пола оброненное послание.

Глава 5

РЫБОЛОВСТВО – ДЕЛО БОГОУГОДНОЕ

Не дождавшись ответа, гости так и ушли ни с чем, оставив в душе Святого тяжесть.

Не выдержав, отец Герасим обернулся. Уже который год он в постриге, готов к тому, чтобы схиму принять, а сердечко от увиденного каждый раз замирает: на поросшем мохом останце, устремив медные маковки в голубую высь, стоял монастырь, обнесенный со всех сторон глухой каменной стеной.

Благодать божья, да и только!

Налюбовавшись, отец Герасим затопал дальше, как это привыкли делать монахи – без лишней спешки. Уже третий год, как отец Герасим пристрастился к рыбалке. Ремесло не хлопотное и во многом – приятное, забросил себе сеть и терпеливо дожидаешься от бога милости. Случается такое, что сеть приходится тянуть на берег бульдозером, настолько щедра бывает божья благодать. А в монастыре рыбу любят – жирна, вкусна и в постный день превеликая отрада.

Отец Герасим искренне считал, что рыболовство – дело богоугодное, хотя бы потому, что ближайшие апостолы Христа были рыбаками. А изображение рыбы частенько можно встретить на христианских храмах.

Поначалу он хотел взяться за ружьишко и добывать для братии глуповатых перепелов, но, увидев однажды птицу, растерзанную соколом-сапсаном, понял, что подобный промысел не для него. И что вряд ли он когда-то еще возьмет ружье.

Отец Герасим боялся признаться, но тягу к оружию он испытывал по-прежнему, и, что удивительно, она была куда сильнее, чем зов неудовлетворенной плоти. А однажды он увидел во сне, что застрелил человека. Перепугавшись, он осмелился на исповеди рассказать игумену про свое влечение. Выслушав откровения монаха и не сводя с него больших печальных глаз, повидавших на своем веку немало, игумен мудро ответил:

– Нет здесь твоего греха, сын мой, а сновидения еще и не таковыми бывают. Я вот старый, а иной раз так проберет, что еще и не такое в снах увижу. Важно, что ты преодолел себя и сумел воспротивиться желанию. Так что живи с богом.

Руки Герасима тосковали по прохладной поверхности оружия. И, если бы оно попало к нему в руки, он заласкал бы его сильными пальцами не менее горячо, чем это делает страстный любовник, встретившийся со своей любимой.

Однажды Герасим все-таки не выдержал и согрешил.

Это была тайна, которую он прятал даже от игумена. В его келье, под полом, в каменной нише находился тайник. Он узнал про него совершенно случайно, когда надумал поменять треснувшую половицу. А когда секрет открылся, Герасим был немало обескуражен. Похоже, что тайник существовал с самого основания монастыря. Трудно было предположить, что скрывали в секрете его предшественники – святыню, на которую решил позариться недруг, или бутылочку винца, утаенную от настоятеля, чтобы веселым глотком развеять на душе печаль от унылых монашеских будней. Но сам Герасим хранил здесь «вальтер» – красивую игрушку немецких оружейников. Он не смог бы ответить даже себе, зачем принес в святую обитель кусок адского железа, – скорее всего это желание шло из привычки ощущать в кармане сильную вещь, – но он тут же упрятал пистолет в тайник, надеясь, что похоронил его там навсегда. Герасим даже заставил себя не думать об оружии, и первое время это ему удавалось. Но через два года борьбы с собственной сутью он понял, что ему не удержаться. И если он не возьмет в руки пистолет, просто так, чтобы ощутить в ладонях его немалый вес, то непременно сойдет с ума.

Это случилось перед самой Пасхой.

Усердно помолившись и как бы тем самым загладив возможный грех, он решил достать из тайника «вальтер». Лично для него это было событие, сравнимое разве что со стремлением молодого любовника к желанной зазнобе да еще когда знаешь, что в любую секунду пылкое свидание может прерваться появлением ревнивого мужа. Закрывшись, отец Герасим извлек из каменной ниши пистолет, завернутый в белую холщовую промасленную тряпицу. Не сдерживаясь, Герасим вдохнул в себя запах оружейного масла и вдруг со щемящей тоской осознал, что никогда не встречал запаха вкуснее, чем этот. Возможно, так пахнут женщины, готовые к любви. Ах, давно это было. Подзабыл малость!..

Щедро смазанное оружие напоминало Герасиму дитя, еще не смытое от материнской пленки, такое же липкое и красивое. Опасливо посмотрев на дверь, он бережно развернул тряпицу, как если бы распеленал ребенка, и, не отрываясь, с полчаса любовался геометрически правильным куском металла. Подобная красота могла заворожить и менее искушенного человека, а что говорить о том, который знает об оружии почти все.

Налюбовавшись оружием, отец Герасим также осторожно завернул пистолет и спрятал его на прежнее место, понимая, что не в силах более совладать с собой и подобное созерцание наверняка продолжится уже завтрашним вечером.

Поднимая полы, отец Герасим перешагивал через мелкие ручейки, встречавшиеся на его пути. Он старался не думать об оружии. Не из страха перед богом, а из мелкого суеверия, которое живет даже в самом набожном монахе. Игумен говорил, что одна только мысль об оружии может накликать беду, потому что подобными помыслами заправляет дьявол, а следовательно, полагалось гнать их как можно дальше от своего сознания.

Сейчас его удел – это рыба. Желательно красная, которая во множестве водится в северных озерах.

В этот раз отец Герасим заготовил хорошие блесны. Он мечтал о спиннинге, оснащенном по последнему слову рыбацкой моды, с которым не стыдно выйти даже на Женевское озеро, но вместо этого использовал всего лишь консервную банку с загнутыми резаными краями, чтобы ненароком не рассечь ладони до крови. К банке прилажена леска, на конце которой блесна. Обыкновенное пещерное орудие, но очень эффективное – блесна выбрасывается, и леска, сматываясь с консервной банки, падает в воду. Для монаха лучшего не придумаешь, а чернец, сжимающий современный спиннинг, – зрелище ядовитое.

От монастыря отец Герасим отошел недалеко, его привлекло небольшое проточное озеро, где он накануне усмотрел плещущихся хариусов. Гонялись друг за дружкой удалыми пострельцами, накликивая на свои грешные души немалую беду.

Погода была теплой, безветренной. Если бы не духовный сан, снял бы с себя тяжелую рясу да, задрав живот, побаловал бы тело солнечной ванной. Однако ж не положено.

Водяная гладь ровная, без признаков жизни, и только самый отчаянный фантазер мог предположить, что в многометровой толще может прятаться какая-то жизнь. Отец Герасим был как раз из того самого неисправимого племени.

Достав снасть, он наладил ее и с силой швырнул блесну в озеро. Бросок получился удачный: блесна, сверкнув золотой искрой, с тихим плеском ударилась о прозрачную поверхность и весело ушла на глубину.

Через секунду леска дернулась, но, несмотря на ожидание, все получилось внезапно. Отец Герасим не сомневался в том, что первая рыбина будет обязательно крупнее остальных. У рыб существовало что-то вроде субординации, и те, что помельче, пропускали к кормежке сначала крупные экземпляры.

Хариус был прекрасен – настоящая акула проточных вод. Расправив плавники, рыбина неохотно тянулась к берегу, а когда до каменистой отмели осталось всего лишь каких-то метра полтора, она сполна проявила свой характер – попыталась свернуть в сторону. Проявив изрядное мастерство, отец Герасим не без удовольствия выдернул рыбу из воды. Он представил довольное лицо игумена, когда тот в строгий пост примется поглощать приправленную терпкими специями малосолку. Зрелище завидное – лицо старого игумена при этом светится так, как будто бы он держит на дряблых коленях вошедшую в сок молодку. Отругав себя за грешные мысли, отец Герасим в очередной раз швырнул блесну. В этот раз рыба попалась размером меньше, не удалась. Ну да ладно, ее можно засушить, тоже неплохо.

Блесну хариус захватывал без светских приличий – жадно и яростно. И поэтому крючок приходилось доставать из желудка рыбы, безжалостно разрывая ей внутренности цепким и острым жалом. Отец Герасим искренне читал молитву, понимая, какие мучения своими жесткими действиями доставляет пойманной рыбе.

Монах бросил очередную рыбу в общую кучу уже застывших с открытыми ртами хариусов, когда вдруг увидел, как с колокольни монастыря взлетела сигнальная ракета. Взобравшись на самый свод, она сыпанула зелеными брызгами во все стороны. И только после этого до него долетел негромкий хлопок, значительно приглушенный расстоянием.

Герасим в недоумении застыл, наблюдая за тем, как одна за другой гаснут зеленые искры, оставляя в атмосфере белесые следы дыма. Странное, однако, дело, прежде он никогда не замечал за монахами пристрастия к пиротехнике. И следом, азартно штурмуя высоту, выпустив белый шлейф, показалась еще одна ракета – на сей раз красная. Герасим понял, что в монастыре случилось нечто такое, что не укладывалось в обычные рамки размеренной монашеской жизни. Сложив улов в пакет, он заторопился в обратную дорогу.

Глава 6

КОЩУН В МОНАСТЫРЕ

Еще раз толкнув дверь, Костыль убедился, что она закрыта надежно, по всей видимости, на крепкую щеколду. Чувствовалось, что гостей здесь не ждут, и вообще, похоже, они тут не в чести. Оно и понятно – монастырь живет по своему уставу и пришлых не очень-то приваживают, дабы не вводить чернецов в искушение.

– Может, не слышат? Постучаться нужно, – нетерпеливо посоветовал Резаный.

Помедлив, Паша Фомичев ухватился за металлическое кольцо, прикрепленное к двери, и негромко постучал.

Затаился монастырь, будто ожидал дурного, а потом небольшое окошечко приоткрылось, и в нем показалась благообразная физиономия с темно-русой бородой, в самой середине которой обнаруживались редкие белые пропалины. Глаза у монаха были спокойные, чуть печальные, именно такие очи любят писать богомазы на своих иконах.

– Что вам надо, добрые люди?

Не вопрос, а сплошное смирение. И только прислушавшись, можно было уловить раздраженные нотки.

– Отец, мы геологи, – начал Паша Фомичев необычайно бодро, – маршрут у нас мимо вашего монастыря проходит. Точку тут неподалеку ставили. Под дождь попали, – виновато показал он на свои ноги, – хотелось бы немного отогреться, отец.

В глазах монаха ничего не отразилось – одна безмятежность. Пауза показалась утомительной, где-то даже настораживающей, а потом сдержанный монашеский басок ненавязчиво заметил:

– Где же вы дождь-то нашли, господа хорошие? Гляньте-ка на небо, на нем уже трое суток тучек не было.

Паша Фомичев смущенно улыбнулся:

– Здесь нет, а там… – неопределенно махнул он на север, – уже в пяти километрах хлестал как оглашенный…

– Пожалте, господа, – шаркнула по металлу задвижка, и дверь, тяжелая, обитая кованым железом, на удивление мягко отворилась. – Правда, у нас тут не гостиница, развлечений не обещаю, но отогреться и обсушиться можете. А если голодны, можем и краюху хлеба с молоком подать. А иного у нас не заведено, да и не надобно нам…

– И на том спасибо, отец, – перешагнул порог Костыль, поглядывая по сторонам.

Следом, брякнув прикладом карабина о косяк, вошел на монастырский двор Артур Резаный.

Брови монаха переломились в дугу, и он, не повышая голоса, лишь добавив к нему еще одну, неслышную прежде нотку – сердитую, чуть с укоризной, – проговорил:

– Только бы вы, добрые люди, ружьишко-то свое оставили. Все-таки в храм божий заходите, а он не переносит чертового дыхания.

– Не ружье это, отец, а самый настоящий карабин, – бодро отозвался Резаный. – Зря волнуешься, в нем ведь и патронов-то нет. А потом, где же мы его оставим, за стенами монастыря, что ли? У калиточки у самой? А если его кто-нибудь подберет? Неприятность для нас большая может выйти. И потом, для чего нам карабин-то дается? Чтобы карты охранять секретные, – внушительно постучал он по груди, где, по его разумению, в широких карманах должны были прятаться документы. – За них ведь особый спрос. Места здесь неспокойные, сам знаешь, беглый люд встречается, вот и воспользоваться могут. Так что карабин я никак не оставлю.

– Дело ваше, – не без труда согласился старик, – а только мы ведь покой любим, люди добрые, вы бы не очень шумели.

– Не беспокойся, отец, – убежденно заверил его Костыль и зашагал следом за монахом, – все будет в полном порядке. Я у тебя вот что хотел спросить, здесь у вас один монах проживает, один мой хороший знакомый, отец Герасим. Не знаешь, как его найти?

Монах остановился и с любопытством посмотрел на Фомичева.

– Отчего же не знать, знаю! Только для какой надобности он вам сдался?

Лицо Костыля растянулось в простоватой улыбке. Его невозможно было заподозрить в чем-то крамольном.

– Мы, отец, по личному делу.

Выражение лица у монаха оставалось прежним. Глаза неподвижные, большие, чуть ввалившиеся, вот только искорка, прятавшаяся в зрачке, неожиданно вспыхнула интересом.

– Здесь нет личных дел, – и через паузу добавил, скользнув по рукам Костыля, черным от многочисленных наколок, – добрые люди. Здесь все дела божьи.

Старик не торопился вести гостей дальше и застыл в центре двора неприкаянным перстом, с высоты своего роста посматривая на Костыля. Его невозможно было ни обойти, ни перешагнуть – очевидно, старик знал об этом, если только не опрокинуть его навзничь и не зашагать по бездыханному телу.

– Старик, ты меня начинаешь раздражать, – не убирая улыбки с лица, проговорил Паша Фомичев. В его голосе послышались угрожающие нотки. – Ты что – главный здесь?

– Возможно. Я игумен монастыря, отец Гурьян, дети мои, – без всякой интонации проговорил старик.

– Послушай, отец Гурьян, нам нужно повидать Герасима. Наверное, ты уже догадался, что мы здесь не случайные гости. И сюда мы отпехали не для того, чтобы сушить ноги. Нам нужен Герасим. Или по-другому – Святой.

– Дети мои, мне бы не хотелось докучать вам своими наставлениями, но я хочу напомнить, что вы пришли в божий храм, который живет по своим законам. А потом… были уже у него не так давно гости. И после этого он здорово изменился. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из моей братии терял покой. Вот что я вам скажу, добрые люди, видно, я обознался и принял вас за других, а теперь ступайте себе с богом. Ступайте! – шагнул старик чуть вперед, оттеснив Фомичева.

Улыбка с лица Костыля исчезла.

– Батя, ты, видно, не представляешь, кого ты впустил… И мы уже начинаем терять терпение. Хочу заметить, я очень не люблю тех людей, которые вынуждают меня идти на крайние меры. Ответь мне по-хорошему, где Герасим?

– Его здесь нет.

– Извини, отец, мы должны посмотреть сами. Хоть ты и божий человек, но я уже давно никому не верю, – слегка задев локтем игумена, Фомичев направился в сторону келий.

– Лукьян!.. Остап!.. – негромко позвал старик.

И тотчас, загораживая проход в кельи, из дверей вышли два монаха и уверенно зашагали в сторону гостей. Плечистые, огромные, с толстыми шеями и мускулистыми руками, всем своим видом они показывали, что монастырский хлебушек идет им впрок. Молчаливо, как это обучены делать только волкодавы, натасканные рвать любого ослушавшегося, они обходили Костыля с обеих сторон. Еще мгновение, и чернецы, скрутив охальнику руки, с позором выставят его за ворота.

Костыль рывком извлек пистолет из кармана и, не целясь, дважды выстрелил.

– А теперь еще раз спрашиваю, – спокойно, не повышая голоса, проговорил он, наблюдая за тем, как оба чернеца, согнувшись пополам, повалились, задыхаясь. – Меня интересует только Герасим. И ради бога, отец Гурьян, не надо больше звать никого на помощь, у меня патронов хватит на всю братию.

– Господи! Да что же это делается! – выскочил из собора щупленький чернец, ряса, явно не по размеру, просторно висела на нем. – За что людей-то сгубил! Да они же люди божьи! Они же никому плохого никогда не делали! Мухи не обидели! – причитал чернец, подскочив к Фомичеву.

– Ты мне надоел, – безо всякого выражения произнес Костыль, – я очень не люблю навязчивых людей, – и, вскинув «макаров», выстрелил в лицо чернецу. – О! Да нас здесь, оказывается, не так уж и мало, как мне представлялось в самом начале, – с некоторой веселостью в голосе воскликнул он. – Сколько же здесь братьев божьих? Ага!.. Набирается… пять… семь… Ох, ты… Вот еще двое появилось. Так, вижу, что с отцом Гурьяном одиннадцать будет. И еще трое покойников… нет, двое еще дышат, но это ненадолго, – махнул он рукой, – думаю, часа через два отойдут, да и кровушки уже изрядно вылилось. Но Герасима нет.

– Мы перевяжем их, – сделал шаг вперед отец Гурьян.

– Назад! – жестко проговорил Фомичев, наставив ствол пистолета в грудь монаху. – Я же сказал, что меня интересует Герасим. Где он?

Позади беззаботно хохотнул Артур Резаный:

– Костыль, а может быть, подождем с Герасимом. Ты посмотри, какой здесь народец приятный собрался. Я бы даже сказал, высшей степени приятности. Вон особенно тот пухляк, – показал он стволом карабина на молодого чернеца с едва пробивающейся светло-русой бородкой. – Ну настоящий бабец. Вот на кого я бы силы не пожалел, – причмокнул Резаный. – А что, перепихнемся, – подмигнул он, – говорят, что все монахи содомиты.

– Чтоб у тебя язык отнялся за такое богохульство! – в ярости воскликнул отец Гурьян. – Вот попомните мои слова, накажет вас господь. Не будет вам прощения даже на том свете!

– Вижу, что нас здесь не понимают, – печально выдохнул Костыль. – Жаль… Даже среди божьих людей не могу найти понимания. А что говорить об обыкновенных мирянах, те так и вовсе без сердца. А я-то думал, встречу в монастыре участие, покаюсь в грехах своих, приму причастие, а там, глядишь, на светлую дорогу встану, по-новому заживу. Оказывается, не судьба. Жаль, жаль, господа монахи.

Глаза у Артура Резаного нехорошо сверкали.

– Костыль, ну позволь, бога ради, с тем бабцом уединиться. А то от напряжения в висках стучит.

– Все-таки ты, Резаный, неисправимый романтик, – с некоторой грустью протянул Паша Фомичев, – я с тобой о серьезных делах толкую, а ты нашу беседу все на какой-то перепих сбиваешь. Ну, право, нехорошо. Мы же все-таки воспитанные люди, прошли кое-какие университеты, кое-что в жизни понимаем. А ты? Ты представляешь, как плохо о нас могут подумать люди. Так что оставь пока свои развлечения и давай лучше поговорим о серьезных вещах. – Повернувшись к игумену, Костыль продолжал: – Ладно, допускаю, что его здесь нет, тогда вопрос, где он может быть и когда появится?

– Послушайте, – взмолился отец Гурьян, – давайте мы отнесем раненых, их еще можно спасти.

– Вы не прикоснетесь к ним, пока не ответите на мой вопрос! – коротко предупредил Фомичев, переводя взгляд с одного монаха на другого.

– Ну хорошо, – сдался наконец игумен. – Я его отправил из монастыря… на тяжелую работу. Такую у нас делают только послушники. Епитимью на него наложил. И вернется он завтра.

– Скверно… За что же ты, святой отец, Герасима-то наказал?

– Дерзок он был и в послушании слабоват, – не моргнув глазом, ответил игумен.

– Много я слышал о нем. Видно, не изменился. Похоже на него, – согласился Паша Фомичев. – Ты бы его в следующий раз розгами попотчевал. Говорят, мудрость, она через битье приходит. Ну да ладно, мы ведь понимание имеем и не злодеи вовсе. Забирайте своих монахов, – повел стволом пистолета в сторону лежащих Костыль. – А то уйдем, а вы нас злыми словами будете поносить.

– Костыль, если уж сюда пришли, так, может быть, еще иконы посмотрим! – с загоревшимися глазами зашептал Резаный. – Они сейчас ведь бешеные бабки стоят. За одну такую икону можно столько «капусты» срубить, что еще и внукам останется.

– Чего, – поперхнулся Паша Фомичев, – о каких внуках ты говоришь, у тебя ведь еще и детей-то нет. А потом, насколько мне известно, бабы тебя, кажется, мало интересуют.

– Ну это я так, образно, что ли.

– Разобраться сумеешь?

– А то! – обиженно прогудел Артур Резаный. – Я ведь не всю жизнь в тюрьме сидел, кое-что тоже видел. У меня друган был, так он иконы коллекционировал.

– Так ли?

– Ну не совсем, – хохотнул Артур Резаный, – он коллекционеров за яйца брал, а я ему в этом помогал. В общем, поднатаскался, не ошибусь.

– Ладно, тогда давай быстрее, а я здесь постою да за монахами посмотрю, а то вон они как хмуро посматривают, того и гляди до смертоубийства опустятся. Ай-яй-яй! – печально покачал он головой. – А еще набожные люди, и не стыдно вам, господа хорошие?

Чернецы встретили слова Паши Фомичева угрюмым молчанием. Откуда-то принесли носилки и осторожно уложили на них монахов.

– Ах, господи, какая жалость! – воскликнул Костыль, – кажется, они уже померли. Кто бы мог подумать, что в таких крепких телах может быть такая слабенькая душа. Стоять! – прикрикнул Фомичев на монаха, шагнувшего к нему. – Я не шучу. Я слишком много отдал, чтобы вот так глупо помереть. А теперь покажи, что у тебя за спиной. Железяка?! – очень искренне удивился Костыль. – Господи ты боже мой! Оказывается, даже монахи способны пойти на такой грех, а ведь их главная добродетель – смирение, если я не ошибаюсь. А теперь брось свое орудие на землю, – раздался глухой стук о булыжник. – Вот так, сын мой, главное – послушание, и тебе за это зачтется на том свете. Я дарю тебе жизнь, помни Пашку Фомичева, – скривился в злорадной ухмылке Костыль.

Через несколько минут, сжимая под мышкой охапку икон, из собора вышел сияющий Резаный.

– Ну бля буду, старина! – завопил он на весь двор. – Ты посмотри, какие доски темные. Это они от времени почернели, – ликовал Резаный. – Да здесь целое состояние. Повезло так повезло!

С колокольни жахнула ракетница. Взлетев, ракета рассыпалась зеленоватыми огоньками. Вторая ракета была красной, выстрел ахнул под куполом колокольни, отозвавшись тонким мелодичным звоном.

– Да что же он, зараза, делает! – возмутился Резаный, поглядывая на пономаря, темной, почти зловещей тенью шнырявшего в проеме бойниц. – Ментов наводит!

– Дай-ка сюда! – бесцеремонно сорвал карабин с плеча Резаного Фомичев. Привычно щелкнул затвором, заставив переместиться смертоносную начинку в патронник, и уверенно стал отлавливать в прицел тощее тело пономаря. – Ну давай, давай, – миролюбиво упрашивал он, – откройся!

Пономарь, отрок лет двадцати, не замечая опасности, затаившейся внизу, взялся обеими руками за канат, чтобы разбудить многопудовый колокол. Но Паша Фомичев, отыскав его на конце мушки, злорадно стиснув челюсти, плавно надавил на курок. Ахнул выстрел, заставив вспорхнуть чайку, устроившуюся во дворе на куче мусора, и пономарь, картинно взмахнув руками, ломая дощатые перегородки звонницы, полетел вниз. Удар получился громкий, как будто и не человек упал вовсе, а ухнул с высоты мешок, набитый чем-то тяжелым.

– Уходим, если менты ракеты увидели, то скоро здесь будут! – заторопился Фомичев, увлекая за собой Резаного. – Карабин возьми.

– Да что же вы, ироды окаянные, сделали! – прохрипел от ярости игумен. Нижняя его челюсть мелко подрагивала, и теперь стало ясно, что он очень стар. – Он же еще мальчик совсем, ему бы еще жить да жить!

Игумен встал на пути Фомичева непреодолимой преградой: не обойти более и не перешагнуть. Паша Фомичев чуть приостановился и, не тратя больше времени на бесполезные объяснения, выстрелил в отца Гурьяна. Старик ухватился ладонью за грудь, пошатнулся и, как-то враз усохнув, повалился на булыжник.

– Иконы не забудь, – бросил через плечо Костыль и, наступив на распластанную ладонь старика, вышел за пределы монастырской стены.

Позади сопел Резаный и тащил под мышкой иконы. Дважды падали они в черное месиво дороги, и Резаный, вспоминая всех чертей подряд, вытаскивал из грязи запачканные доски.

Костыль остановился только через пару километров, когда проселочная дорога, наезженная обыкновенными телегами, вдруг неожиданно разветвилась, поворачивая к морю.

– Вот что, – выдохнул Костыль, сгружая с плеча золотую поклажу. – В двух километрах отсюда проходит железнодорожная ветка.

Резаный только неопределенно хмыкнул. Он уже убедился, что расспросами от Костыля ничего не добиться, кроме, разумеется, неприятностей. Резаного так и подмывало спросить про старателей на берегу моря, поджидавших беглецов чуть ли не как родных, про монастырь и про неведомого Герасима. И вообще, что может связывать такого вора, как Костыль, со святыми старцами, но он благоразумно помалкивал, полагая, что в этом случае может остаться не только без причитающейся ему доли россыпного золотишка, но и без самой головы. Все было намного серьезнее и запутаннее. И по местности Костыль шастал так, как будто бы имел перед глазами карту. Не сошло же на него провидение, наверняка его кто-то подучил и кто-то вел. Но это была тайна, которую Костыль не выдаст – не из той он породы, – даже если сам сатана будет тянуть его за язык щипцами.

А потом… Эта дорога. Откуда он мог знать про железку, да еще проходящую в нескольких километрах от монастыря. Такое впечатление, что после вечерней поверки он прогуливался ночами по окрестностям.

С Пашей многое было непонятно, но он притягивал к себе какой-то непредсказуемостью, тайной. С ним просто было интересно, даже в лагере, где единственное развлечение – колода карт. А что же тогда следовало ожидать на воле, которая ежеминутно – чего там! – ежесекундно манит соблазнами и полна самых непредвиденных ситуаций.

– Если говоришь, значит, так оно и есть, – не очень уверенно поддакнул Резаный.

Ему всегда казалось, что железная дорога проходит от этого места километров на сто пятьдесят южнее. Но Костыль говорил иначе, и оставалось только согласиться.

– Да уж поверь, – ехидно хмыкнул Фомичев. – В общем, так, каждый из нас может покатить в свою сторону. Документы у тебя выправлены, с ними не страшно. Если что, могу дать адресок, тебе их заменят на еще лучшие. Золотой песочек мы с тобой поделим поровну… без обману. Доски эти, – показал он кивком на иконы, – можешь забрать с собой. Для меня это слишком громоздкие вещицы. Не допру! Иное дело золотишко, положил в мешочек и понес.

– Я с тобой, – твердо проговорил Резаный. – После того, что случилось… Ну как же я без тебя. Не бросай, Костыль.

Взгляд у Фомичева был очень внимательный, изучающий. Он уже давно никому не доверял.

– Ты усложнишь себе жизнь, Резаный. Я не из тех людей, кто принадлежит себе.

Подобную фразу можно было воспринимать как мягкую форму отказа. Все-таки Паша Фомичев – вор, элита, так сказать, лагерного общежития. И сотворен судьбой для того, чтобы выбираться из самых запутанных ситуаций. А он, собственно, кто? Всего лишь Артур Резаный. Вечный побегушник. Баклан, одним словом, который живет сам по себе. И мужики от него далеки, и блатные к себе не подпускают.

– Ладно, надоело мне мотаться от одного берега до другого. Не гони меня, Паша, возьми с собой. Если хочешь, от своей доли откажусь в твою пользу, только не гони!

Такого поворота Костыль не ожидал. Самое лучшее – разбежаться в обе стороны, чтобы окончательно запутать следы, а следовательно, уцелеть. Если говорить откровенно, то для этой цели брали и третьего, который и при таком раскладе лишним не будет. Не исключено, что его использовали бы в качестве ужина, но кто знал, что ангел-хранитель, простив прегрешения, посодействует свершению основного плана – наиболее благоприятного. И что через непродолжительное время они будут так далеко от лагеря, что и представить-то трудно.

На лице Фомичева заметно отразилось сомнение (даже самый неискушенный сумел бы его прочитать), а не полоснуть ли по горлышку единомышленника кусочком лезвия? И «хвоста» за собой не приведешь, и от свидетеля избавишься. Артур Резаный слегка распрямился и даже чуток повернул голову. Беззащитен, как поросенок перед топором мясника. Очень похоже поступают волки в поединке, подставляя более сильному противнику под оскаленную пасть незащищенную шею. В этом случае, словно бы устыдившись своей свирепости, соперник немедленно отходит в сторону.

Точно так же, действуя скорее инстинктивно, чем сознательно, поступил Артур Резаный, совсем не подозревая, что находился всего лишь в полушаге от преждевременной кончины. Именно эта доверчивость заставила Пашу Фомичева разжать пальцы, и заостренный обрубок опасного лезвия уткнулся в грязь, затерявшись навсегда.

– Хорошо… Поедем вместе. Но хочу повторить, что я себе не принадлежу. Хоть я и на воле, но кое-что должен, значит, не свободен.

Артур понимающе кивнул.

– Можешь не рассказывать, я знаю. Все-таки лагерь – это не город, каждый на виду.

– Ладно, – Паша Фомичев посмотрел на часы. Редкость для лагеря. А ведь каких-то несколько дней назад у него их не было. Это Резаный помнил абсолютно точно. Но не стал спрашивать о ходиках у Костыля, понимая, что тот опять ничего ему не сообщит. – Через четыре часа поедет товарняк. Останавливаться он не будет, а только притормозит на повороте, когда будет сопку объезжать. Скорость небольшая, вполне достаточная для того, чтобы мы запрыгнули. Но сначала еще нужно прочапать километра два по бездорожью.

Артур Резаный благодарно улыбнулся. Странно все это. Костыль знал про товарняк, который проследует не менее чем в двустах километрах от зоны, и говорил про него с такой уверенностью, будто ездил на нем едва ли не ежедневно. Чтобы понять Пашу Фомичева, нужны очень большие мозги.

– Спасибо… Разве это расстояние по сравнению с тем, что мы протопали.

Паша повернулся и, не дослушав, пошел через топкий кочкарник, очевидно, это была самая короткая дорога.

Глава 7

УХОД ИЗ МОНАСТЫРЯ

Опасения оправдались. Самые худшие. Монахи, стоявшие во дворе, встретили его зловещим молчанием, как если бы вместо живого человека скорбно прошла похоронная процессия.

– Что случилось? – спросил Герасим, всматриваясь в помертвелые лица старцев.

– Были здесь двое, – тихо проговорил чернец лет пятидесяти, худенький, маленький отец Авраам, – похоже, беглые, трех братьев убили – отца Остапа и отца Лукьяна… Послушника Гурия жалко, он его из карабина пристрелил, когда тот ракеты со звонницы выпустил. А игумена… – чернец не договорил, махнул рукой и отвернулся.

Внутри Герасима все скукожилось, как от сильного холода.

– Что с Гурьяном?

– Жив игумен, – повернулся Авраам, – едва дышит. Они его в упор… из пистолета. Брат Александр до послушания врачом служил, сделал все, что мог, но говорит, в больницу нужно, иначе не выживет. Мы хотели его везти, но он ни в какую без тебя не хочет. Сначала, говорит, Герасима дождусь, – уже вдогонку закричал Авраам быстро удаляющемуся Герасиму. – Ты бы его не сильно тревожил, брат, уж слишком слаб…

Герасим уже не слышал, торопливым, не характерным для монаха шагом вошел в махонький флигелек, пристроенный к ризнице. На первом этаже, в самом конце коридора, находилась келья игумена Гурьяна.

Дверь Герасим распахнул шумно, как ворвавшийся сквозняк. В углу кельи на обыкновенной деревянной кровати лежал бледный игумен. Рядом, скорбя, сидело двое монахов. Старик повел рукой, приглашая сесть, и, едва Герасим опустился, немощно упала ослабевшая ладонь.

– Думал, не дождусь, – охнул Гурьян.

– Как же это так, – усиленно пряча отчаяние, протянул Герасим.

Глядя на беспомощного игумена, он понимал, что ни к кому не был так сильно привязан, как к этому старику. Гурьян никогда не выказывал Герасиму особого расположения, но, странное дело, он чувствовал, что игумен относится к своему непутевому воспитаннику по-отечески тепло.

– Тебя искали, сын мой… двое их было.

– Кто такие? – ахнул Герасим.

– Судя по всему, беглые. Зон здесь немало понастроено. Боюсь, что вернутся, тебе бы, сын мой, идти отсюда надобно… И не спорь со мной! – чуть повысил голос монах. – Секреты я твои знаю… Я ведь лет пятьдесят тому назад в твоей келье проживал, и тайничок мне знаком. Когда-то я в нем иконку прятал, древняя она… говорят, сам Владимир ее расписывал. Цены необыкновенной… А потом темные времена сгинули, я ее на иконостас установил, но кто мог знать, что кощун отыщется, иконку своими нечистыми руками испоганит.

Невольно, но старый игумен назвал слово, от которого шарахались самые прожженные зэки, для которых вроде и нет ничего святого. Кощун. О таких людях говорили вполголоса, не из суеверия, а из боязни, что могут навлечь божий гнев. По-своему каждый заключенный набожен: купола, наколотые на пальцах и груди, некие символы того, что бог не отступится в трудный час. И эта странная смесь веры и попирания божьих заповедей как-то уживается в каждом уголовнике. Иное дело кощун. Существо малопонятное, уничтожающее своими действиями традиции, что чтились не одним поколением уголовников, – церковь. В первую очередь. А вместе с ней и крест – символ воровского братства. Только кощун способен обокрасть церковь, позарившись на икону. Каждому зэку было известно, что подобный поступок не остается без наказания и всякого, кто посмел поднять руку на святыню, ожидает неминуемая кара. Одни из них загибались раньше положенного срока в расцвете сил от неизвестных болезней, другие становились жертвами разборок, а третьи умирали непонятной смертью. Герасим помнил случай, когда один кощун был убит ударом молнии, в собственной квартире, через распахнутое настежь окно. И это при том, что стояла абсолютно ясная погода, а кощун в этот день весело отмечал день рождения в кругу приятелей. Для многих так и осталось непонятным, откуда взялась молния и почему она выбрала именно хозяина застолья среди большого многолюдья? Для всех, кроме искушенных. Виновник торжества был кощун. А бог всегда шельму метит.

– Я понял, игумен. Как их звали?

Старик чуть покачал головой.

– Тот, что повыше, Костыль, так отзывался. Павел Фомичев. Второго не знаю, с золотым зубом. Уходить тебе надо… Они придут… И еще вот что, Герасим, искали они тебя, а забрали иконку. Вот так-то! Иконку вернуть нужно. Не будет иконки, не будет монастыря, а вместе с ним и мы уйдем, – объявил старый игумен. – Заговоренная она.

– Я все понял, святой отец, – приложился сухими губами к жесткой руке старца Герасим. И, приподняв голову, почти потребовал: – Благослови.

Слабая рука ненадолго повисла в воздухе, описывая крест, и медленно опустилась на покрывало.

– Ступай себе, сын мой.

Герасим вернулся в келью. Извлек из тайника ствол. Привычно передернул затвор, нажал на курок. Раздался щелчок. Порядок. Герасим закрепил кобуру под мышкой – так сподручнее, да и за складками рясы не рассмотреть. Странное это, наверное, зрелище – монах в боевой амуниции.

Задерживаться дальше было ни к чему. Герасим взял полотенце, завернул в него краюху хлеба, бережно уложил запасную обойму от «макарова» и, крепко связав все, зацепил узелок обыкновенной палкой. Пора.

Братия уже прослышала о его уходе, терпеливо ожидала во дворе. «Все вышли, даже самые немощные», – с теплотой подумалось Герасиму. Остановился посреди двора, поклонился угрюмым лицам и шагнул за порог.

«Вернусь ли?» – подумалось ненароком.

ЧАСТЬ 2

ВОРОВСКОЕ ТОЛКОВИЩЕ

Глава 8

ЗНАЧИТ, НЕ ЗАБЫЛ…

– Да, я вас слушаю, – раздался спокойный и уверенный голос. Такой может принадлежать только благополучной даме, для которой самое большое недоразумение в жизни – это очередь в педикюрный кабинет.

Но Святой знал совершенно точно, что это не так. Он узнал голос Оксаны мгновенно, несмотря на то что не слышал его долгих восемь лет.

– Это я, – сказал он и не без колебаний добавил: – Святой.

Воцарилась пауза. Неприятная, затяжная, как будто прервалась связь. Герасим хотел поторопить Оксану, но она вдруг заговорила:

– Ты где? – Прозвучало жестковато, и Герасиму это не понравилось.

– Рядом с твоим домом.

– Значит, не забыл, – в этот раз голос был немного теплее.

– Есть вещи, которые не позабыть, даже если очень стараешься. К тебе можно… или у тебя какие-то другие планы? – Странно, но он разговаривал с ней так, как будто они расстались только вчера.

– Ты хочешь спросить, одна ли я? Ты не утратил такта. У меня есть друг. Но сегодня я решила провести вечер в одиночестве. Можешь считать, что твой звонок очень кстати.

– Так я зайду?

– Хорошо, я тебя жду.

Оксана жила на Большой Татарской. Дом был старый, массивный.

Герасим ожидал, что его встретит поблекшая женщина, уставшая от безалаберной жизни, с пожухлым лицом, единственным очарованием которого будут темно-карие печальные глаза. Но он увидел прежнюю Оксану, быть может, чуточку повзрослевшую.

Ей было двадцать лет, когда они расстались, и как ему тогда казалось, навсегда. Сейчас Оксане чуть меньше тридцати, тот возраст, когда женская красота вступает в ощутимую силу.

– Ты похорошела, – вместо приветствия сказал он, чуть улыбнувшись.

Не так они расстались, чтобы можно было кидаться друг другу на шею. Но он вправе был рассчитывать на поцелуй, пускай дружеский. Но этого не произошло. Оксана умело отстранилась от ненавязчивого прикосновения и произнесла:

– Глупости все это. Кожа уже не та, что раньше. Держусь на массаже и кремах. Но юной девочкой мне уже все равно не выглядеть.

– Жалеешь? – спросил Герасим, перешагивая порог очень знакомой квартиры, где мало что изменилось.

Оксана задумчиво пожала плечами, а потом откровенно призналась:

– Нет. Всему свое время. Кто знает, быть может, оно у меня сейчас самое лучшее.

Едва улыбнувшись, он невесело поддакнул:

– Надеюсь, что это действительно так.

– А ты один? – сдержанно поинтересовалась Оксана. И этот вопрос дал Святому понять, что между ними не такое уж бездорожье, как это могло показаться в самом начале.

– Один. Так сложилась судьба.

На губах Оксаны промелькнуло что-то вроде улыбки облегчения. Или ему все-таки это показалось?

– А правду говорят, что ты удалился в монастырь?

Герасим прошел в комнату. Нет, все-таки изменения большие. В комнате дорогая мягкая мебель, что свидетельствовало о безупречном вкусе хозяйки и о ее немалой платежеспособности. Ну, конечно же, еще паркет – диковинный, заморский, из каких-то дорогих пород дерева, в прежние времена его, помнится, не было. Сложно представить такую женщину, как Оксана, стоящей где-нибудь за стойкой бара или, скажем, секретаршей в приемной какого-нибудь финансового магната. Ее тело создано для того, чтобы ненасытные мужские руки пестовали его каждую минуту, а модные кутюрье проверяли на ней свои новаторские идеи. Тьфу ты, какие грешные мысли лезут в голову. А мирской воздух побуждает к греху. Надо бы поосторожнее, неизвестно, в какие дебри занесут подобные рассуждения.

Скорее всего у Оксаны есть щедрый покровитель, удовлетворяющий любой ее каприз.

Святой сел в кресло, подлокотники мягкие, удобные. Это не монастырская скамья, приспособленная разве что для задниц аскетов.

– Правда, – наконец произнес Святой.

На языке у него вертелась масса ядовитых ответов, но он решил ограничиться самым нейтральным.

– Боже мой, – неожиданно радостно всплеснула руками Оксана, – всегда мечтала совратить монаха. Как это романтично.

Села рядышком на диванчик, закинув ноги на край кресла, полы халата сползли вниз, обнажив гладкие длинные ноги.

– Думаю, что у тебя не получится, – покачал головой Герасим. – А потом – с момента нашей последней встречи во мне мало что изменилось. Уверяю тебя, ты не сделаешь для себя никакого открытия.

Оксана неожиданно сделалась серьезной, прикрыла ноги и ответила:

– Ладно, я пошутила. И все-таки, почему ты здесь? Я уже грешным делом подумала, что ты бросил монастырь из-за моих прелестей. Мне было лестно, поверь. Но похоже, что я не угадала.

– Это может показаться тебе странным, но я действительно очень хотел тебя видеть. Порой ты мне снилась…

– Надеюсь, не в эротических снах.

– Не скрою, бывало и такое, – взгляд Святого был откровенен и прям.

– О! Какие глаза! Еще немного, и я поверю, что ты вот-вот сорвешь с меня одежду.

С Оксаной все было не так. С самого начала. Герасим никогда не заводил с женщинами легкомысленных знакомств и даже если пользовался услугами проституток, то предпочитал проверенные кадры, зная, что ни одна из них не сыпанет ему в вино какой-нибудь отравы и не обчистит его спящего до нитки. Не хватало еще тратить силы на разборку с женщинами и их сутенерами.

С Оксаной все случилось иначе. Он прикипел к ней сразу, едва увидев. Она танцевала один из своих коронных номеров в стриптиз-баре, и от того, как высоко она задирала ноги, у всех присутствующих там мужчин перехватывало от похоти горло. Герасим не был исключением. И глотал сладкую слюну от каждого ее движения. Его не интересовало ее имя, ее прошлая жизнь, он знал абсолютно точно, что незнакомка, вращающаяся вокруг шеста, его женщина до самой последней капельки. Обычно танцовщицы не сразу идут на сближение, подозревая едва ли не в каждом посетителе бара потенциального извращенца, но Оксану ему удалось уговорить в первый же вечер. И это при том, что она имела репутацию недотроги. Значит, в нем девушка увидела нечто такое, чего не было в других мужчинах.

Их роман продолжался целый год, со сценами и объяснениями, как это нередко бывает между людьми, по-настоящему любящими друг друга. И быстро сошел на нет, когда Герасим стал чувствовать, что начинает привязываться к ней всерьез и готов променять воровской промысел на тихую гавань семейного бытия. Подобное обстоятельство не прибавляло ему авторитета. Скорее наоборот. Иное дело, иметь женщину, смирившуюся с ролью подруги. Никаких тебе обязательств и планов на ближайшую пятилетку. Женщина непременно должна знать, что красивое времяпрепровождение имеет и обратную сторону: когда-нибудь избранник, не сказав ни слова на прощание, может сгинуть.

Семья привязывает и накладывает обязательства, а следовательно, ты уже не вправе распоряжаться собственной судьбой. Оксана оказалась из таких женщин, кто желает стабильности, и, конечно, расставание между ними было уже предопределено с первой встречи.

Но даже сейчас, повзрослевшая, с грустью в глазах, она не перестала быть его женщиной. Это чувствовала и Оксана.

– У меня ни с кем не было так, как с тобой, – неожиданно произнесла она. – Ну я не про постель. Хотя здесь тоже все в порядке… Я говорю о нас. Мы хорошо понимали друг друга.

Святой вежливо согласился:

– Да, нам было хорошо. Не забывай, ты говоришь с монахом.

Оксана излучала мощную сексуальную энергетику. Вот и не верь после этого, что в каждой женщине прячется дьявол.

– А я ведь знала, что ты скоро объявишься. Однажды ты оставил у меня свой шарф. Белый такой… После твоего ухода я его хотела выкинуть, но что-то мне помешало, сама не помню что. А недавно перебирала вещи и натолкнулась на него. Представляешь, сколько лет пролежал.

– Берегла, – согласился Герасим и совсем непроизвольно подвинулся, коснувшись коленом ее оголенного бедра.

Теперь он отчетливо понимал, что ему не следовало приходить к Оксане. Возвращаться к своей прежней женщине это все равно что являться на пепелище давно сгоревшего отчего дома: ничего не остается, кроме горькой памяти.

– Может быть, вопрос и не к месту, но ты мне можешь сказать теперь, что же тогда произошло между нами? Почему ты ушел?

Вот она, женская логика! Затеять разбирательство через многие годы, когда на тропе прежних отношений вырос такой бурьян, что больше смахивает на непроходимые джунгли. А не лучше ли погрустить и вспомнить что-нибудь приятное или даже веселое из их совместной жизни. И потом, как ей объяснить, что он просто не мог поступить иначе, потому что на сходняке был выбран в хранители общака. Это само по себе было немалой честью. Намечалась довольно крупная акция по переброске денег в западные банки, в ней участвовали очень влиятельные люди. А потому решено было соблюдать строжайшую конспирацию, отказавшись от всех прежних привязанностей. Подобный вердикт никого не удивил, хранители принадлежали только общаку, являлись его жрецами и воинами. Каждый из них был наделен немалыми полномочиями. А уж Святой был посвящен в тайное тайных. Об этом вообще знали единицы…

Святой ответил как можно более естественней:

– Мне по-другому было нельзя.

– Это женщина?

– Боже мой, – вздохнул Герасим, – прошло столько лет, а ты все еще мучаешься ревностью.

Оксана чуть пожала плечами:

– Нет, просто мне интересно знать, что может быть для мужчин важнее любви.

– Мне было бы тоже интересно узнать, – Святой улыбнулся и, стараясь перевести разговор в другое русло, сдержанно поинтересовался: – Ты по-прежнему танцовщица?

– Господи, – всплеснула Оксана руками. – Вижу, что ты по-прежнему галантный кавалер. Ты не представляешь, как мне это нравится.

– А если серьезно?

– Ну какая же я, к дьяволу, танцовщица, – рассерженно произнесла Оксана. – Ты посмотри на меня, – беззастенчиво распахнула она полы халата, под которыми он увидел узенькие черные трусики, смотревшиеся просто великолепно на ее слегка полноватых бедрах. Надо было бы закрыть глаза, но Герасим не сумел. – Я поправилась на полтора килограмма. Разве кому-то интересно, когда по сцене скачет толстая тетка! А потом движения уже не те…

– Ты слишком строга к себе, – невольно взялся утешать ее Святой. – У тебя абсолютные пропорции. За тобой школа…

Оксана, похоже, не собиралась прикрывать ноги, а даже чуток подвинулась, чтобы он сумел в полной мере рассмотреть красивый узор трусиков. И вообще, она держалась так, как будто вела беседу не с человеком духовного звания, а со своим старым любовником, заскочившим на полчаса для очередного соития.

– Вижу, что ты действительно монах… У тебя прекрасно получается роль утешителя. Ответь мне… Кому в борделях нужна академическая школа танца?! – вполне искренне возмутилась Оксана.

– Ладно, спорить я с тобой не буду.

По привычке Святой посмотрел в угол, где по обыкновению стояли иконы, и, натолкнувшись усталым взглядом на убогую лепню в виде пузатого кувшина, понял, что прощения ему не видать. Уверенно поднявшись, он подошел к Оксане и нежно положил ей ладони на плечи.

Он раздевал Оксану неторопливо, сопровождая каждое движение поцелуем. И от легких, почти робких прикосновений Оксана невольно закрывала глаза, чувствуя, как ее тело переполняется сладостью.

– Твои руки стали очень нежными, – она чуть приподнялась, когда Святой медленно потянул узкие трусики вниз.

– Я слишком долго учился этому, – признался Герасим.

– Где? В монастыре? – удивленно вспорхнули ее ресницы, но лишь для того, чтобы сомкнуться вновь. Ее губы невольно дрогнули в истоме, принимая очередную ласку.

– Ты напрасно удивляешься, монастырь – это лучшее место, где можно научиться любить по-настоящему.

Герасим был не прав, когда подумал о том, что Оксана не изменилась. Девочка, почти подросток, которую он знал восемь лет назад, превратилась в красивую женщину, способную по-настоящему дарить радость любимому мужчине. Откровенная, сильная, она совсем не боялась распахнутого окна, и Герасим не без страха думал о том, что каждый невольный вскрик женщины становится достоянием дворовой общественности…

А когда наконец они исчерпали себя до дна и, откинувшись, устало подмяли подушки, Герасим признался:

– Я оставил тебя другой… Мне кажется, ты здорово изменилась…

– Это как? – с интересом повернулась Оксана.

– Ну… выросла, что ли.

– Приятно слышать такой комплимент, тем более от монаха.

Оксана взяла покрывало и попыталась прикрыть обнаженное тело. Нежное прикосновение остановило ее на полпути.

– Не надо, я еще не наелся тобой.

– Сильно сказано, – одобрительно поджала губы Оксана, – ну тогда смотри.

С вызывающим бесстыдством она откинула покрывало. Посмотреть было на что. Ее кожа казалась сотканной из мельчайших зерен мрамора. Такую скульптуру безо всякой натяжки можно было бы назвать «Удовлетворенная Венера». Но если от камня всегда веет холодом, то тело Оксаны напоминало медленно остывающую жаровню, щедро источающую во все стороны нескончаемое тепло.

С такой женщиной, как Оксана, невозможно было оставаться бесчувственным. Она могла бы расшевелить даже скопца, и Святой почувствовал, как в нем вновь пробуждается желание, пока еще несильное, но через несколько минут он подомнет ее под себя азартно и восторженно.

– Мне казалось, что, кроме боли, подобная встреча ничего не принесет. Если мужчина изменил к тебе отношение, то с этим уже ничего не поделаешь. С этим нужно смириться и не напоминать о себе сентиментальными безделушками. – Оксана поморщилась. – Почему ты приехал? – она всплеснула руками. – Только не надо говорить о том, что ты явился сюда из-за моих прелестей.

– Я тебе не врал, когда говорил, что ушел в монахи. Так получилось… Расскажу как-нибудь потом, слишком длинная история. Так вот… В монастыре меня хотели убить. И это при том, что практически никто не знал о месте моего пребывания.

Лицо Оксаны слегка напряглось, обозначились острые скулы.

– Странно, – согласилась она. – Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Здесь более-менее все ясно, – сказал Святой. – Это побегушники! Но меня удивляет другое, как тонко был разработан побег. Они преодолели очень большое расстояние. Они не утонули, не съели друг друга и точно вышли к монастырю. Следовательно, они знали, куда идти и что делать, а это возможно только при очень высоких покровителях. Вот так-то, моя прелесть. – Святой помолчал, а потом продолжил: – Мне нужно встретиться с одним человеком.

– С каким?

– Ты не знаешь этого человека.

– Меня разбирает обыкновенное бабье любопытство. Неужели не скажешь?

– С Шаманом. Разве тебе что-нибудь говорит это погоняло?

Оксана неожиданно вывернулась из его объятий.

– Разумеется. Это как раз и есть мой покровитель.

– Ты это серьезно? – спросил Святой, хотя понимал, что более глупого вопроса трудно придумать.

Она набросила халатик и, подойдя к зеркалу, стала поправлять сбившуюся прическу. Она напоминала птаху, только что подмятую похотливым самцом. Достаточно встряхнуться, малость почистить перышки, и уже ничто не свидетельствует о совокуплении. Странная особенность – женщины умудряются выглядеть невинно даже после самых страстных объятий.

– Одевайся, – жестковато распорядилась Оксана.

– Та-ак, – протянул озадаченно Святой, – похоже, что продолжения не будет.

– Когда ты должен встретиться с Шаманом?

– Тебя это не должно волновать… Допустим, вечером.

– Если ты не хочешь, чтобы ваша встреча состоялась раньше, тогда уходи. У тебя есть еще минут пятнадцать. Ко мне через полчаса должен прийти Шаман.

– Как ты с ним познакомилась? Никто из моих приятелей не знал о твоем существовании. – Герасим был изумлен.

– А ты думаешь, что только ты один ходишь в стриптиз-бары? Когда ты исчез, мне было очень одиноко. Я, как дура, ходила между столами, надеялась отыскать тебя. И когда я наконец поняла, что ты ушел навсегда, то в моей жизни появился Шаман. – Оксана отвернулась от зеркала и с отчаянием воскликнула: – Не отказывать же ему в таком пустяке!

– Разумеется, – улыбнулся Герасим, затягивая ремень на брюках.

Шаман был человеком с понятием. Заслуженный вор. И женщины в жизни Гриши Баскакова – Шамана занимали немалое место. Но в отличие от многих он умел привязываться к ним, а с некоторыми, даже расставаясь, не терял связи.

– А если я не уйду, ведь ты можешь сказать ему, что я пришел к тебе по старой дружбе. Все-таки нас многое связывало, – Герасим с удивлением обнаружил, что в его голосе возникли просящие интонации.

Оксана, крутанувшись еще раз перед зеркалом, небрежно разгладила платье.

– Право, ты как ребенок! Неужели ты думаешь, что он способен поверить в такую глупость?

Святой очень неплохо знал Шамана. Однажды разговорившись, Шаман рассказал, что сумел простить за измену свою первую любовь, из-за которой, собственно, и угодил в чалкину деревню. (Тогда он схватился с тремя жлобами на пляже, вздумавшими преподать красавице урок любви. Двоих он порезал тут же, а вот третьему удалось выжить, но теперь вряд ли его когда-нибудь вдохновит на подобный поступок обнаженная женская натура.) Шамана можно было понять – женщина не обязана хранить верность, если любимого запирают на десяток лет. С нее никто не берет клятв верности, на нее не надевают пояс верности, словом, бывалый обитатель тюрьмы понимает, что на воле у нее возможна какая-то своя жизнь. И, возвращаясь, ни один не осмеливается обвинять подругу в неверности, даже если она весь его срок отстояла под красным фонарем.

Совсем иное, когда вор покидает казенный дом – в нем просыпается инстинкт собственника, и он может запросто сцепиться с любым, всего лишь потому, что тот откровенно рассматривал его спутницу. А что уж говорить о том, если другой мужчина вдруг неожиданно посягнет на прелести его любимой?

Герасим невесело улыбнулся столь безрадостной перспективе. Шаман крут на расправу, и самый благоприятный исход для неудачника – быстрая смерть.

– Нет, не поверит.

– Тогда иди, через пять минут уже может быть поздно, – подтолкнула Оксана Герасима к выходу.

– А ты за себя не боишься?

На ее лице промелькнуло незнакомое выражение. Святой уже решил, что сейчас услышит коротенькую, но содержательную историю о том, что прежний ее возлюбленный был зарыт живым на Лосином острове, а она отделалась всего лишь единственной оплеухой. Но вместо этого Оксана произнесла:

– Тебя это не касается.

– Ладно, – согласился Герасим, взявшись за ручку двери.

Негромкую канареечную трель звонка оба восприняли как вмешательство в их общение третьего, посмевшего бестактно прервать диалог.

– Дождался, – фыркнула Оксана. – Не открывать я не могу. Если я этого не сделаю, то он просто взорвет дверь, – и, не дожидаясь ответа, открыла.

В дверях стоял Шаман. Спокойный, сосредоточенный. За восемь лет, что они не виделись, Шаман практически не изменился, вот только в черных волосах серебрится тоненькая седая прядь, но это так, мелочь. А так по-прежнему молодец.

Сдержанно улыбнувшись, перешагнул порог, повернувшись к Оксане, произнес:

– Сегодня я без цветов, думаю, это сейчас не ко времени. Не обиделась?

– Нет, – отступила Оксана в глубину комнаты, боязливо, как махонькая собачонка, опасающаяся, что ей могут отдавить лапу.

– Вот и славно.

Шаман не выразил удивления от встречи, и это было странно. Держал он себя безо всякой натуги, во взгляде ни разочарования, ни злобы, такое ощущение, что ему не в диковинку обнаруживать в спальне любимой постороннего мужчину.

– Расслабься, – махнул рукой Шаман. – Ты думаешь, я сейчас за нож схвачусь да начну тебя по кусочкам резать. Возможно, так и было бы лет десять назад, но за годы я набрался… ума, если хочешь. А потом я к тебе гонцов не для того посылал, чтобы здесь разборки устраивать. – Шаман присел на кресло и повел носом: – Что за запах? Ах, да, совсем забыл, вы же здесь не чаи распивали.

– Ты знал, что я буду здесь? – Герасим старался держаться спокойнее.

Он устроился в двух шагах от Шамана, заняв кресло напротив. Очень неплохая позиция, чтобы в случае нападения опрокинуть неприятеля ногами. В кармане пиджака лежал «макаров», установленный на боевой режим, если понадобится, можно будет выстрелить, не вынимая руки из кармана. Не беда, что в этом случае пострадает дорогой костюм, важно то, что уцелеет собственная шкура.

– Конечно же, знал. Это несложно было вычислить, поверь мне. Я навел справки, с кем ты встречался до своего добровольного заточения, и был очень удивлен, что это Оксана. Оставалось только поставить человека у ее дома и дожидаться тебя. Конечно, я мог ошибиться, но знающие люди говорили, что у вас было сильное чувство, и я им поверил. Как видишь, все так и случилось.

– Какой же ты все-таки!.. – воскликнула Оксана.

– Помолчи… – оборвал ее Шаман.

– Почему же в таком случае ты не зашел раньше?

– Откровенно?

– Хотелось бы.

– Мне просто не хотелось вам мешать. Было бы бестактно, что ли. Все-таки вы давно не виделись, вам наверняка хотелось не только отвести переболевшие души в душещипательных беседах, а и… как это сказать поделикатнее… вспомнить друг друга поближе, что ли. А когда время вышло, я решил нарушить ваш интим.

– Ты очень угадал со временем, – Герасим выглядел слегка смущенным.

Шаман неожиданно расхохотался:

– Нет ничего проще угадать момент, когда на кровать смотрит объектив камеры. Вы мне, ребята, доставили немало веселых минут.

Оксана закрыла лицо руками:

– Боже мой! Какая же ты все-таки сволочь!

– Твое счастье, что я не воюю с женщинами. Но свой грешок передо мной ты должна будешь отработать сполна. Во-первых, полгода ты от меня не получишь ни копейки, а во-вторых, своими непродуманными действиями ты нарвалась на изрядный штраф, а следовательно, должна будешь отработать его у одной из гостиниц. И не надо на меня так смотреть, я не зверь, а человек, который любит порядок, согрешила – будь добра, расплатись. В знак моего к тебе расположения я определю тебя в «Метрополь», клиенты там останавливаются богатые, много иностранцев. Расплачиваются твердой валютой, так что, я думаю, ты даже не потеряешь, а где-то и выиграешь.

– Шаман, оставь!

– Извини меня, Святой, но здесь твое слово ничего не значит. Теперь это моя девочка, а значит, я сам решаю, как с ней поступить: простить или отправить на панель.

– Хорошо, во сколько ты оцениваешь ее грех?

– А вот это деловой разговор, – одобрительно кивнул головой Шаман. – Думаю, тысяч тридцать.

Святой сорвал с руки перстень – старинной работы, но не тот, что полагался ему как хранителю общака, а просто очень на него похожий, и сдержанно проговорил:

– Эта вещица стоит больших денег, возьми ее пока в залог, когда у меня появятся деньги, я отдам тебе тридцать тысяч.

Помедлив, Шаман ухватил перстень двумя пальцами и, глянув на камень, оценил:

– Изумруд. Золото. Тонкая вещь, ничего не скажешь, умели в старину работать. Ты думаешь, я откажусь, Святой? Ничего подобного, возьму! Это тебе будет наука. Здесь не монастырь, с возвращением тебя в циничный мир. – Он сунул перстень в карман и, повернувшись к Оксане, покорно ожидающей своей участи, небрежно бросил: – Ты свободна. Иди погуляй, что ли… Нам нужно поговорить.

Оксана обиженно дернула головой, и густая темно-русая прядь тяжело колыхнулась, рассыпавшись по плечам. Неприветливо щелкнул замок, послышался рассерженный стук каблучков.

– Как она тебе? – с любопытством поинтересовался Шаман, ткнув через плечо большим пальцем. Святой промолчал. – Вижу, что разочаровался, – подбородок Шамана капризно дернулся. – А по мне так ничего. Особенно когда раззадоришь… Она так подбрасывает, что летишь под самый потолок.

Глаза у Шамана небольшие, чуть раскосые, с легким прищуром – подарок от предков половцев, смотрит так, будто душу наизнанку выворачивает.

– Тебя это очень интересует? – бесцветным голосом спросил Святой.

– А что, поделился бы по старой дружбе. Помнится, до твоего добровольного заточения мы с тобой не только впечатлениями делились, но еще и бабами… А? Или ты уже подзабыл? – неожиданно лицо Шамана расплылось в широченной улыбке. – Понимаю тебя. Просто в монастыре ты форму потерял, без баб-с.

Действительно, стоило пообщаться с Шаманом, чтобы понять, что пребываешь не в монастыре, где самое страшное наказание – епитимья игумена, а в мире человеческих джунглей, с которым, казалось, распрощался навсегда. И в Святом мгновенно проснулись прежние инстинкты. Так бывает с диким зверем, долгое время жившим в клетке и наконец вырвавшимся на свободу. Сначала он с трудом верит в собственное освобождение и, задрав морду, чутко принюхивается к тревожным запахам, а среди гаммы незнакомых и очень манящих запахов старается распознать родной – запах клетки. И, не обнаружив его, уверенно идет дальше, подчиняясь своим инстинктам, главный из которых: рви другого, чтобы не погибнуть самому.

Лицо Святого помрачнело.

– Не испытывай моего терпения, Шаман. Даже у бывшего монаха оно не беспредельно.

Шаман довольно крякнул:

– Ну наконец-то, я все-таки тебя растряс. Узнаю прежнего Святого! Кажется, мы с тобой назвались братьями. Ты это в голову не бери, можешь забыть, если тебе это в тягость… В этом мире многое изменилось, пока ты отсутствовал. Не буду скрывать, я тоже стал немного другим.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил Святой, стараясь выглядеть спокойным.

– А вот это уже разговор по существу, – одобрительно продолжил Шаман. Он неторопливо извлек из кармана пачку сигарет и, выбив щелчком две штуки, предложил одну из них Святому. Натолкнувшись на чуть насмешливый взгляд Герасима, с досадой сунул сигарету обратно. – Извини, забыл. – И, уже шутливо поглядывая на прежнего монаха, протянул: – Насколько мне известно, прелюбодеяние – не самый страшный грех, вот коптить адским зельем, это да! Ну да ладно, оставим это. – Он поспешно прикурил, заметив, как жестко сжались губы Святого. – Есть у меня одна идея, только не знаю, как ты к ней отнесешься. Рискованно это очень, но и по-другому нельзя.

– Говори.

– Если я без труда узнал, что ты находишься здесь, следовательно, о твоем прибытии скоро узнают и другие. Но что отрадно, ты пока еще жив, а значит, у нас есть немного времени. Наверняка тебя будут поджидать в твоих излюбленных местах: в барах, в казино, в ресторанах. А как только ты там появишься, тебя захотят убрать…

– Или взять живым, – хмыкнул Герасим.

Шаман кивнул, затянувшись горьким дымом.

– Допускаю и такое. Следовательно, ты владеешь информацией, которую они хотели бы получить, а как только получат, я не думаю, что они станут хранить тебя, как музейный экспонат. Скорее всего перережут горло да выбросят где-нибудь в проходном дворе. Поверь мне, эти ребята без сантиментов.

– Так в чем заключается твой план?

– Продолжаю, – сдержанно проговорил Шаман, сузив и без того узкие глаза. Лицо его при этом приобрело зловещее выражение.

Когда-то Гриша признался, что все его предки по материнской линии были шаманами. Особенно сильный дар был у деда Гриши, белого шамана Грозовой тучи. Вор не без содрогания рассказывал о том, что когда его пращур впадал в транс, то безошибочно угадывал не только судьбу человека, но даже день его кончины. Подобные игры не следовало считать озарением; дед Шамана поведал о том, что во время транса нечистые силы переводят его по ту сторону бытия, там он получает ответы на все интересующие его вопросы. Возможно, однажды он увидел больше, чем следовало знать простому смертному, потому что умер во время сеанса с перекошенным от страха лицом.

Не исключено, что Гриша продолжил бы дело деда и, возможно, превзошел бы его по части медитаций, если бы однажды не пристрелил в лесу старателя, позарившегося на его ружье. Причем, когда его пришли арестовывать, он немало был удивлен, что причина тому убитый старатель. Вор не должен был жить, и его смерть Гриша считал вполне закономерной, ведь именно таким образом поступали все его предки, уже не одно столетие сосуществующие рядом с каторгами и лагерями.

А еще через несколько лет он перековался, стал законным и вспоминал себя прежнего с усмешкой, а на бесхозную вещь смотрел с профессиональным интересом.

Дар почивших предков не умер в Шамане, и под его взглядом собеседник невольно начинал ежиться, словно в черных зрачках видел целую дюжину чертей.

– Нам бы хотелось, чтобы ты не прятался. Посетил бы свои излюбленные места. Вел бы себя непринужденно, как будто бы ничего не подозреваешь. Мы тебе дадим денег: играй в казино, развлекайся с девочками. А как только мы определим, кто за тобой увязался, так тут же возьмем этих людей в оборот. Уж очень интересно знать, чего же они хотят.

– Занятный план. А ты не думаешь о том, что я все-таки еще и монах?

– Об этом забудь. Так решили бродяги, прежде чем служить богу, ты сначала дал клятву нам.

Выхода не было, уж Шамана-то Святой знал. Достаточно произнести слово «нет», как он мгновенно разрядит ствол в названого брата со словами: «Так надо».

– Но мне кажется, что ты не подумал о том, что они могут просто опередить вас.

– Это как? – сделал невинные глаза Шаман.

Временами он казался очень наивным, ну прямо бесхитростное дитя степей. Но на самом деле за этими простецкими репликами скрывалась невероятная хитрость.

Герасим не удержался и произнес с заметным раздражением:

– Оставь свои фокусы, Шаман, для других, на меня они не действуют. – И уже спокойнее продолжил: – А ты не подумал о том, что они меня пристрелят сразу, как только обнаружат?

– Они тебя не убьют… Это точно… Во всяком случае, сразу. Допускаю, что могут выкручивать тебе пальцы, забивать иголки под ногти, но это уже детали. Их интересует информация… И не надо мне говорить, что ты ею не владеешь, – замахал Шаман руками, глаза его при этом расширились, и он очень напоминал огромную полярную сову – чуткую, нервную, способную вцепиться мощными лапами в лицо обидчика.

Шаман загасил окурок о край блюдечка, помолчал немного, потом продолжал:

– Твои секреты меня не волнуют, ты обязан их беречь… Так же как я свои. Нас больше интересует, что это за люди, которые лезут в карман общака. Нам известны шесть счетов, с которых исчезли очень крупные деньги. Три в Лондоне, два в Нью-Йорке и один в Париже.

– Какая сумма?

Шаман медлил с ответом, существуют вещи, о которых не следует знать даже самым приближенным.

– В общем, скажу так, не называя суммы. На эти деньги все тюрьмы и зоны России могли бы существовать в течение десяти лет очень безбедно… даже если бы каждый день зэки ели икру ложками. – И через паузу добавил: – И у стен есть уши.

Святой понимающе качнул головой:

– Вижу, цифра действительно очень большая. Но какое отношение к этому имею я?

Уголок рта Шамана неприятно дернулся. Вор достал очередную сигарету. Размял ее тщательно, так что золотые соринки густо просеялись на полированный стол. Зрачки его расширились, будто он отведал отвара из мухоморов.

– Сейчас объясню, – терпеливо ответил он. – Часть денег с зарубежных счетов была перечислена в три московских банка, и через несколько дней деньги были сняты… одним мужчиной.

– Почему же этот перевод никого не насторожил?

– Здесь тоже есть свое объяснение. – Не замечая раздражения Святого, Шаман сдержанно продолжал: – Никто и в мыслях не смог бы предположить, что деньги испарятся таинственным образом. Они были предназначены на текущие дела: пенсии, организация сходняков и все такое. А когда надумали сделать перерасчет, то пропажа обнаружилась, но было уже поздно.

– Почему же тревогу не забили в банке, сразу, едва этот неизвестный пришел за деньгами?

Шаман выдохнул струю дыма в сторону.

– А вот здесь самые большие странности и начинаются, – на его губах появилась злая ухмылка. – Как ты знаешь, деньги могут получать только хранители. Об этом знают и директора банков. Так вот деньги получил Федор Трошин! Я не верю ни в какую мистику… – продолжал Шаман и, помолчав, добавил: – Хотя, конечно, казалось бы, должен все-таки верить. Так вот, за день до того, как деньги исчезли, Федя Трошин был застрелен в Питере. Хорошо, что все обошлось тихо. Мы решили подготовить его к погребению по-человечески, у него было обезображено лицо. Лишняя шумиха вокруг его гибели нам была ни к чему. Разумеется, о смерти Трояна никто из банкиров ничего не знал. А когда мы хотели взять деньги на его погребение и панихиду, то они страшно удивились, потому что в тот самый день, когда, казалось бы, он должен был лежать с раздробленным черепом, Троян получал в банке деньги. Причем обставлялось все это так же солидно, как и раньше. Деньги загрузили в бронированный грузовичок и в сопровождении охраны отбыли в неизвестном направлении.

– И все-таки я не очень понимаю, как ему удалось получить деньги, потому что только одной физиономии недостаточно. Мало ли похожих людей. Может быть, кто-то надел маску, загримировался под покойного Федю. Всякое бывает!

Святой входил в круг посвященных, поэтому вопрос был задан по существу. Каждый из хранителей обладал именным перстнем, удостоверяющим его статус хранителя воровской кассы, перстень этот он обязан был беречь пуще собственной жизни. Святой помнил случай, когда у одного из хранителей перстень выкрала уличная проститутка. Воры дали ему двадцать четыре часа на возвращение перстня, а когда он не смог этого сделать, то его просто пристрелили на одной из глухих улочек Москвы. Со стороны все это выглядело как обыкновенное ограбление, и только посвященные могли догадываться, что это плата за халатность. Не менее драматично сложилась судьба уличной проститутки. Не подозревая о печальной участи своего клиента и о значении перстня, она заложила перстень в ломбард, запросив за него смехотворную сумму. Едва ли не всю жизнь простоявшая на площади трех вокзалов, она даже не могла предположить, что огромные прозрачные камушки, которые она воспринимала как дешевое стекло, и есть настоящие бриллианты. А перстень, попади он в Алмазный фонд, не затерялся бы среди множества сверкающих драгоценностей. Заведующий ломбардом испытал настоящий ужас, когда в его кабинет заявились двое законных и потребовали указать счастливую обладательницу перстня. В тот же вечер ее труп отыскали в мусорном баке с наглухо завязанным на голове полиэтиленовым мешком.

Точно такой же перстень должен был находиться и на пальце Трояна, и, прежде чем вести разговор, он обязан был предъявить его банкиру как вещь, удостоверяющую его особые полномочия. Об истинном назначении перстня знал очень ограниченный круг людей, это было не меньшей тайной, чем сам общак. Шаману и Святому не следовало объясняться, каждый из них сам владел подобной вещицей.

– Объясняю, – глухо отозвался Шаман, – банкир божился, что Троян показал ему этот перстень, иначе просто бы не выдал деньги. И это очень походит на правду, потому что эта драгоценность очень запоминающаяся, а таких камушков в России не более полусотни. Да и то половина в Алмазном фонде. И еще – перстень не обнаружился при покойнике. Хотя, сам знаешь, он обязан был его оберегать ценой жизни. Вот такая складывается ситуация. Поневоле пришлось кое-что рассказать пацанам. Все равно многое теперь уже не тайна. Понимаешь, как все сейчас стремно?

Глаза Шамана нехорошо блеснули. Таким напряженным Святой его никогда не видел. О Шамане в кругу воров говорили разное. Например, упорно ходила байка о том, что он собирает мухоморы, сушит их и по старой привычке далеких предков раскуривает, когда бывает в скверном настроении.

Святой не без интереса посмотрел на распечатанную пачку сигарет. Похоже, что разговоры не соответствовали действительности: просыпавшийся табак был отменного качества и ничего общего с суррогатами, продающимися в киосках, не имел.

Все-таки слухи!

Шаман, казалось, догадался о мыслях Герасима – губы его невесело скривились в мрачной улыбке. Широким жестом он стряхнул на пол крошки табака и добавил:

– Уж не чертовщина ли здесь какая? Объяснил бы ты мне, святой отец?

– Не буди лихо, пока оно тихо, – вздохнул Святой. – Говоришь, лицо его обезображено? Правда, не исключено, что Трояна действительно убили из-за перстня. Но о его значении могли знать только самые доверенные.

– В этом-то и беда. Но это еще не все новости. В Монреале неизвестный хакер взломал счет в нашем банке и переправил деньги в Санкт-Петербург, но что самое интересное, в этом банке вновь промелькнула физиономия нашего незабвенного Федора Трошина. Несмотря на свои языческие корни, в душе я все-таки в некоторой степени материалист, и мне трудно поверить, что наш Троян встает из гроба только лишь для того, чтобы хапнуть «капусту». Тем более в загробном мире она ему и не нужна.

Святой невольно поежился. Как и всякий верующий человек, он с опаской относился ко всякой сверхъестественной силе и верил в то, что иногда она способна приобретать самое что ни на есть физическое воплощение.

– Почему же вы его не поймали?

– Как только банкир признал в нем Трояна, он тут же позвонил нам, но мы опоздали всего лишь на несколько минут.

– А не глупо ли ему было появляться в том месте, где его могут опознать?

– Не глупо, – возразил Шаман, дыхнув дымом. – Управляющий банком долгое время находился в загранкомандировке и о смерти Трояна не знал. Возможно, и он купился бы на внешность и перстень, если бы не обычная банковская осторожность. Уж слишком странным ему показалось, что от него требуют такую сумму, когда он еще не отряхнул с себя дорожную пыль. Обычно от сходняка к нему приходил человек, который или подтверждал прежние договоренности, или, наоборот, отменял их. В этот раз ничего подобного не произошло. Мы попросили управляющего задержать этого «хранителя» под каким-нибудь благовидным предлогом, что тот и сделал. Затем «хранитель» вышел покурить в туалет и больше не возвращался. У него оказалась звериная интуиция, видно, что-то почувствовав, он пролез через окошко и выбрался во двор. А затем спокойненько вышел на соседнюю улицу. Вот так-то!

– Невеселая получается история.

– Чего уж там! – махнул рукой Шаман. – Хуже не придумаешь! Мы стараемся эти дела не предавать огласке и хотим разобраться собственными силами, но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Братва нервничает и требует объяснений, так что, если мы не разберемся с этим в ближайшее время, никакая сила не удержит наши головы на плечах. И потом, найти этих людей – дело чести.

Святой это понимал.

– Ясно. Что еще требуется от меня?

Шаман улыбнулся и спросил:

– Для начала я хочу спросить у тебя, далеко ли ты спрятал свою рясу?

– Ах вот ты о чем… Понимаю. Не беспокойся, сделаю все как нужно.

Глава 9

ЖИЗНЬ СИЛЬНО ИЗМЕНИЛАСЬ

Шаман присмотрел для Святого небольшой тихий домик на самой окраине Москвы. Обещал, что просыпаться он будет не от сигнализации автомобилей, нежданно сработавшей в ночь, а от песен птиц. Отчасти так оно и получилось. Однажды Герасим долго не мог понять, что за звуки пытаются добраться до его подсознания, а когда наконец сообразил, его обдало холодом. Это трещал автомат, причем грохот был такой отчетливый, будто стреляли недалеко, и он очень удивился тому, что до сих пор еще живой. Смахнув с себя одеяло, Герасим метнулся к окну, ожидая, что следующая очередь непременно раскроит его от лопатки до самого пояса. Герасим на мгновение даже представил, как повалится на окно и, разбив его, упадет изрезанным на подоконник. Но ничего подобного не случилось. Огромный дятел вполне мирно выковыривал из ствола дерева каких-то жучков. Причем временами он так старался, что его стук больше напоминал пулеметную очередь. Вполне мирная картина. Если что и могло удивить, так это отчаянность дятла – птицы, как известно, очень осторожной и пугливой, – все-таки огромный город шумел совсем рядом.

Подумав, Герасим надел на шею крестик. Маленький, зато хорошо намоленный и свой. Надел новую, в полоску, рубашку. Взял со стула брюки, безукоризненно отглаженные, и в который раз поймал себя на мысли, что за долгие годы монашества отвык от цивильной одежды.

Долгие молитвы не сломили осанку – спина по-прежнему прямая, а взгляд тверд и дерзок. Через пятнадцать минут должны были подъехать люди от Шамана, и Герасим хотел их встретить у крыльца готовым к действию. Он напоминал сам себе сжатую пружину, которой достаточно всего лишь небольшого усилия, чтобы мощно распрямиться.

Взял со стола «макаров» – мало ли чего – и привычно сунул его в кобуру под мышкой.

Черный «шестисотый» «Мерседес» подъехал в точно назначенное время. Задние дверцы бесшумно распахнулись, и из салона, тускло улыбаясь, вышел Глухой, а за ним, немного бочком, будто краб по песку, проковылял Волына; за рулем, добродушно скалясь, сидел Колода.

– Не ожидал, что так быстро свидимся, – крепко тиснул ладонь Святого Глухой. – Только не надо говорить, что все в руках бога.

Святой невольно улыбнулся.

– Вижу, что ты это знаешь не хуже меня. А наставлять ученого не в моих правилах.

По своим каналам Святой успел навести о Глухом справки. Несколько лет назад, находясь во Владимирском централе, тот пытался получить корону. Рекомендации он имел высокие, от очень уважаемых людей, но когда на запросы пришли малявы, то в одной из них сообщалось, что Глухой не вернул карточного долга. Сумма была небольшой, а для такого опытного игрока, каким был Глухой, – сущие копейки. Но репутация соискателя была значительно подмочена. И напрасно он утверждал, что не сумел отдать долг лишь потому, что его неожиданно перебросили в другой лагерь. Если ты дорожишь своей честью, будь добр, не бегай от долгов, как нерадивый папаша от алиментов. И Глухого презрительно стали называть «сухарь», как человека, не прошедшего коронацию.

– Ладно, куда поедем?

– Давай на Тверскую. Я слышал, там есть неплохие казино.

– А ты слишком азартен для монаха.

У машины Святой остановился и, взявшись за ручку двери, произнес:

– Как ты знаешь, на плечах у каждого человека сидят дьявол и ангел-хранитель. Видно, в этот раз спор между ними выиграл первый.

– И что же ты будешь делать? – усмехнулся Глухой.

– Как и обычно… Помолюсь.

– И часто ты так будешь молиться?

Неожиданно Герасим сделался серьезным. Похоже, подобный вопрос был для него не праздным.

– Несколько лет назад я задал тот же самый вопрос своему настоятелю, когда согрешил очередной раз, и он ответил мне, что нужно каяться и молиться до самой смерти. Вот так-то!

– А ты подковался в религии, – хмыкнул Волына. – С тобой так немного побазаришь, так самому в монастырь захочется… на скудный паек.

– Ладно, погнали, – подал голос Колода, – в дороге побазарим.

* * *

В казино Святой проиграл тысячу долларов. Больше он играть не стал. Азартный по натуре, он осознал, что подобная игра его интересует мало. Она напоминает охоту в заповеднике, где в кармане у клиента есть лицензия на отстрел, но каждый из охотников постоянно помнит о том, что он не должен подстрелить лишнюю дичь, потому что за это могут последовать строгие санкции. Иное дело играть где-нибудь в катране, где каждый катала заряжен по самые уши и десять тысяч баксов воспринимаешь как разовую ставку. Кроме удачной карты, в такой игре важны ловкие руки, крепкие нервы и, конечно же, интуиция. В довершение нужно быть неплохим психологом. Казино почти лишено всего этого, отчего игра получается пресной и малоинтересной.

Святой цепко всматривался в лица игроков. Публика разная: немало встречается мужиков, тертых жизнью и радующихся каждому выигранному рублю, точно дошкольники дармовой конфетке. Хватает и таких, что готовы ставить на кон последние сбережения, но встречаются и другие – в основном молодежь, – что не успели прочувствовать веселящую силу денег и проигрывают со скукой на лице целые состояния. Немало играет женщин – молодых, красивых, по их скучающим лицам было заметно, что они пресытились всеми земными удовольствиями и интерес к жизни пытаются вернуть ценой большого проигрыша. Однако встречались и такие очаровательные малышки, что даже небольшой копейке радовались так отчаянно, как будто бы им подфартило с целым состоянием.

Святой не без грусти отмечал, что жизнь сильно изменилась. Все масти напрочь перемешались, словно карты в обыкновенной колоде, и даже фраера, у которых никогда не сыскать в карманах больше, чем гнутый целковый, держатся с тузами так, как будто бы имеют немереные счета в банке и являются владельцами золотых приисков. Роль женщин тоже качественно изменилась. Каких-то десять лет назад красивая телка воспринималась как недешевый предмет для удовольствия и некая одушевленная вещь, способная украсить богатое застолье. Сейчас многие дамочки сами при делах, у некоторых имеются очень неслабые покровители, да и сами они научились распоряжаться и смотреть на мужиков как на равноправных партнеров. И очень часто у их красивых ножек мельтешит молодежь, смахивающая повадками на профессиональных альфонсов.

И абсолютно нет никого, кто привлек бы его внимание! Похоже, что и его особой тоже мало интересовались – он не ловил на себе якобы случайно брошенных взглядов, никто не обращался к нему с вопросами и не стоял за спиной, тяжело дыша в самое ухо. Где-то за соседним столиком должны играть Глухой с Волыной, Колода, по договоренности, остался в машине.

Публику можно было бы назвать скучноватой, если бы не молодая брюнетка, играющая в рулетку. Огромное декольте притягивало взгляды, казалось, если заглянуть в него, то запросто можно было бы разглядеть всю ее анатомию. Мужчины без конца косили в ее сторону. При каждом выигрыше она хлопала в ладоши, звонко хохотала и так верила в свою удачу, что даже у самых хронических пессимистов вызывала скупую улыбку. Так же искренне девушка огорчалась во время очередного проигрыша, причем всякий раз на ее лице изображалось такое негодование, как будто в очень людном месте мерзкие грабители решили освободить ее от нижнего белья.

Игра девушки забавляла. Но не более. Понаблюдав еще немного за экзальтированной дамой, Герасим двинулся в сторону бара.

Молодой лысоватый бармен тщательно протирал бокалы, время от времени поглядывая на посетителей. Взгляд у него был цепкий, профессиональный. Наверняка он уже оценил каждого клиента и знал, на какие чаевые следует рассчитывать.

– Сок… апельсиновый, – сел на вращающийся стул Святой.

Бармен сделал вид, что не расслышал.

– Слишком много алкоголя вредит здоровью, – жестко произнес Герасим. – Мне апельсинового сока.

Бармен разочарованно поморщился. Судя по тому, как держался клиент, можно было не сомневаться, что он закажет бутылку джина, а это всегда пахнет хорошими чаевыми. Ошибся, какая досада.

– Понял, – поспешнее, чем следовало, произнес бармен и налил из фарфорового кувшина в высокий бокал сока.

– Мужчина, у вас не найдется огонька для дамы? – услышал Святой за спиной голос.

Повернувшись, Герасим увидел ту самую экзальтированную брюнетку. Нельзя сказать, что она была хороша собой, многое в ней было как-то чрезмерно. Природа не знала на ней удержу и наградила с избытком: длинные ноги при слишком коротком теле, большие глаза при очень узком личике, черные волосы, цветом напоминающие воронье перо. Неровные тени падали на ее лицо, отчего макияж казался сочнее и гуще. Губы были ярко накрашены, поэтому она производила впечатление весьма вульгарной особы. Вот только голос у нее был мягким и обволакивающим, словно наркотический дурман.

– Я не курю.

– Ах, какие же вы, мужчины, все скучные, – капризно протянула она и опустилась на соседний стул. Короткая юбка задралась, и Святой увидел полоску темно-синих ажурных трусиков.

Женщина не торопилась поправлять подол, и Герасим невольно отвел взгляд в сторону. Он слегка улыбнулся, подумав о том, какие поносные слова подобрал бы для него старый игумен, заприметив похоть во взоре.

– Так уж и все? – делано удивился Святой.

Девушка равнодушно сунула сигарету в пачку, а потом поинтересовалась:

– А может быть, вы предложите даме выпить, раз уж мы с вами завели светскую беседу?

Странно, брюнетка совсем не походила на проститутку, стремившуюся снять готового клиента. По тому, как она была одета, по украшениям, которые запросто умещались в шестизначное число долларового эквивалента, счет деньгам она знала. А может, нравы за последние десять лет настолько изменились, что состоятельной женщине позволено снимать в баре понравившегося мужчину под одобрительные взгляды завсегдатаев?

Герасим уже открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь поучительное из библейских мудростей, но тут его взгляд упал на левую руку девушки. На безымянном пальце у нее поблескивал перстень с бриллиантом величиной с лесной орех. Его Святой видел не однажды, и принадлежал он Федору Трошину. Причем заметно было, что перстень брюнетке был явно великоват, поэтому перед ним она надела узкое колечко с мелкими изумрудами. Как бы случайно девушка положила ладонь на стойку, давая Святому убедиться в подлинности камня. Сомнений быть не могло, это тот самый перстень, который сверкал на пальце Трояна. Но как он попал к ней? Святой удержался от вопроса, который вертелся у него на языке, и поднял два пальца. Бармен отреагировал мгновенно, плеснув в бокалы дорогого коктейля.

Похоже, девушка даже не подозревала о подлинном значении перстня. Взяв бокал, она безжалостно царапнула камнем о стойку и пригубила коктейль – медленно и осторожно.

– У вас неплохой вкус.

– Я знал, что такие женщины, как вы, предпочитают самое лучшее.

Этот перстень Троян не мог подарить или, скажем, проиграть. Разве можно представить, чтобы царствующая особа потеряла державное яблоко или скипетр. Но если на такого самодержца дворцовая челядь посмотрит разве что с улыбкой, то с вора, не сумевшего уберечь перстень хранителя, спрос будет очень строгим.

– У вас очень красивый перстень, – проговорил Святой, отпив небольшой глоток. – Камень настоящий?

– Неужели вы думаете, что такая дама, как я, будет носить дешевую бижутерию? – с вызовом произнесла брюнетка.

Похоже, для нее перстень был обыкновенной красивой вещицей, которой можно похвастаться перед такими же искательницами приключений, как и она сама.

– Очевидно, такой камень стоит целое состояние?

Примерно такой же перстень был у него самого. Ну, может, бриллиант немножечко поскромнее, а корона с несколькими лучами, выгравированная в самом верху, точно такая же. На внутренней стороне перстня должны стоять инициалы владельца, и Святой еле удержался, чтобы не стянуть перстень с пальца девушки.

У шестнадцати человек были такие перстни. Десять человек уже были мертвы. И куда они спрятали свои перстни, уже не узнаешь.

– Однажды мне предлагали за него «Мерседес», – без лишней скромности сообщила девица, – но это украшение стоит гораздо дороже.

Впрочем, был еще один перстень – у самого казначея, Барина, невысокого дядьки лет пятидесяти. Но вместо бриллианта он предпочел крупный изумруд.

Кураторам регионов и смотрящим городов было известно, что владелец подобного знака отличия обладает немалой властью: он вправе единолично созывать сход, выступать в роли третейского судьи и, если понадобится, карать виноватых. Но даже по сравнению с хранителями казначей обладал почти монаршей властью.

– А если я предложу вам за него два «Мерседеса»? – неожиданно серьезно произнес Святой.

В глазах женщины Герасим прочитал нечто похожее на смятение, в следующую секунду она произнесла с улыбкой:

– Я согласна. Так где будет происходить наша сделка? – случайно или нет, но она посмотрела как раз в ту сторону, где играли в карты Глухой с Волыной. – Здесь слишком много народу.

А то, что произошло в следующую секунду, не поддавалось объяснению – она повернула перстень камнем ко внутренней стороне ладони, а растопыренную ладонь плавно положила на стол. Таким образом хранители предупреждали об опасности. Если это опять случайность, то не слишком ли их много за сегодняшний вечер.

Девушка неожиданно поднялась и развязной походкой направилась к выходу. Надо бы было схватить ее за руку, расспросить, каким образом к ней попал перстень, но что-то запретило Святому поступить таким образом.

Он сделал глоток, второй… В этот раз коктейль не показался ему изысканным напитком. Обыкновенное пойло. Монастырская наливка, настоянная на морошке и клюкве, куда поприятнее. Да и физиономия бармена не из обаятельных – приторная, словно переслащенный чай. Наверняка рассчитывает на добрые чаевые, а вот этого ему не видать!

Герасим с раздражением отодвинул бокал, и он скользнул по стойке бара.

Волына с Глухим выглядели увлеченными игрой. По их довольным лицам чувствовалось, что карта к ним шла. Причем Волына держался с некоторой хитрецой, как будто прятал в руках пятого туза. Дважды они обменялись знаками, незаметными для неискушенного наблюдателя, – обыкновенное движение пальцев, какое встречается в каждой игре. Но Святой мгновенно расшифровал поданные «маяки»: ходи с крестей, четыре взятки мои. Милая шаловливая забава взрослых людей. Он поднялся, намереваясь догнать брюнетку.

Неожиданно в соседнем зале раздался крик. Отчаянный, резкий. А в следующую секунду послышался еще один отчаянный вопль, заставивший передернуться даже самых увлеченных игроков.

Святой прошел в игровой зал. Предчувствия не обманули его: в центре зала лежала брюнетка, вокруг с перекошенными лицами застыли посетители. На левой стороне груди девицы медленно расплывалось алое пятно, заливая шелк платья. Герасим посмотрел на ее руки: перстня на безымянном пальце не было.

– Пойдем отсюда, – раздался над ухом голос Глухого, – сейчас сюда менты привалят. Не хватало еще светиться по глупости. – И уже со вздохом, в котором ощущалось обыкновенное человеческое участие, добавил: – Жаль! Такую бабу замочили!

Уже выйдя из казино, Петр Глухов поинтересовался:

– Это случаем не та баба, которая к тебе подходила?

Святой повернулся. У входа в казино царило безмятежное спокойствие: двое вышибал любезничали с высокой блондинкой, еще трое парней стояли здесь же и о чем-то непринужденно разговаривали. Или ужасная новость еще не выпорхнула из казино, или в этом заведении смерть очаровательной женщины всего лишь очередное досадное недоразумение. Нет, похоже, встревожились. Из двери выглянула растерянная физиономия, что-то быстро крикнула, и один из охранников заторопился в казино. Трое рослых парней, побросав окурки, последовали за вышибалой.

– Представь… она самая, – сказал Святой, неожиданно голос его взволнованно дрогнул.

– Что же она от тебя хотела?

Герасим уже хотел было рассказать Глухому о перстне, но раздумал. Глухой не был вором. Всего лишь обыкновенная пристяжь, которая сопровождает по жизни всякого законного, а следовательно, не входил в число посвященных. И так он уже чересчур много знает.

– Договаривалась со мной.

– И что? – не без интереса спросил Глухой.

– Она мне понравилась, – как можно равнодушнее произнес Святой. И вновь почувствовал, что не удалось, – в голосе послышалась какая-то ненужная интонация.

– Заметно. Вижу, что ты запал на нее. Только кто ее уделал, вот в чем вопрос, – веско высказался Волына.

Колода сидел на водительском месте, откинув голову. Безмятежная поза профессионального водилы, который устал от бесконечных дел своего хозяина и теперь терпеливо дожидался окончания дня.

Подойдя к машине, Святой увидел, что Колода мертв. На левом виске темнело небольшое пулевое отверстие, вокруг которого запеклась кровь.

– Не останавливаться, – не оборачиваясь, произнес Святой, – проходим мимо машины. Колода убит.

Глухой, похоже, тоже разглядел, что Колода убит, и, не сбавляя шага, проследовал за Святым.

Не сговариваясь, они шли еще минут десять, выбирая самые затемненные места. Где-то далеко за их спинами раздалась сирена «Скорой помощи». Минутой позже послышалась раздраженная милицейская речь из мегафона. Наверняка казино уже блокировали омоновцы, и сейчас посетители пытались выйти через оцепление.

– Давай остановимся, – взмолился Глухой в каком-то дворе, – покурить охота.

Сели на скамейку. Петр Глухов достал сигареты, руки его слегка дрожали. Он с наслаждением закурил, потом предложил сигарету Волыне.

Святой присел на скамейку, стоящую напротив. Расстояние между скамьями было небольшое, и они сидели, едва не касаясь коленками друг друга.

– Значит, Колоды больше нет, – первым нарушил молчание Герасим.

– Кто же его заделал? Узнаю, урою суку! – хмуро пообещал Глухой, с трудом справляясь с ознобом.

– Может, это как-то связано с общаком? – спросил Герасим. Он решил проверить своих спутников. Доверять никому нельзя.

– Не похоже, – подумав, отвечал Глухой, – с общаком он связан не был.

– Постой, – встрепенулся Волына. – Как это не был? А вот вспомни. Лет шесть назад его привлекал как-то Барин, сделал даже хранителем на полгода. А потом убрал. Объяснил, что он не законный, мол, статус не тот. Дескать, братва не поймет. Для Колоды, конечно же, обидно было, но что делать, понятия для всех писаны.

– Ну и вечерок сегодня, однако! Парочка трупов один за другим, – горестно выдохнул Глухой. – Не понравится это Шаману, бля буду, не понравится.

– А как там с машиной? – спросил Герасим. – Нас по машине не вычислят?

– Здесь все в ажуре, – немного успокоившись, произнес Глухой. – Тачка была на Колоду записана. На нас не выйдут. Сочтут за обычные разборы.

– Но как же он подпустил его к себе? – посетовал Волына. – Ведь Колода всегда ухо востро держал. Под сиденьем ствол хранил и палил из него при малейшей опасности.

– Значит, он этому человеку доверял, – задумчиво произнес Святой. Дым щекотал ноздри, остро воскрешая память о былой привязанности. И Святой огромным усилием воли удержал себя от соблазна выкурить сигарету.

– Вот что, доложите обо всем Шаману… и о женщине этой убитой тоже… Может, здесь связь какая-то прослеживается.

– Мне тоже так глянулось, – охотно согласился Глухой. – Эту бабу-то я сразу заметил, она вслед за нами вошла, на белой «девятке» подъехала. С ней рядом какой-то фраер крутился, длинноносый, когда она играла. Может, он ее и замочил? – посмотрел на Святого Глухой.

– Очень может быть… Вот что, вы езжайте к Шаману, а у меня еще кое-какие дела имеются. Скажите ему, что объявлюсь через пару-тройку дней.

– А ты куда, – отбросил в сторону окурок Глухой, – может, мы тебе чем-то можем помочь?

– Вряд ли, – покачал головой Святой, – есть такие вещи, которые нужно делать одному.

Глава 10

ТАЙНА СВЯТЫХ ПЕЩЕР

Святые пещеры находились на территории мужского Печорского монастыря. Седьмое столетие кряду они служили чернецам усыпальницей. Мощи, уложенные в домовины, оберегались многими поколениями монахов как самые большие святыни. Воздух в пещере был сухой, благодатный, и тела, хранившиеся без погребения, не подвергались тлену.

В самом дальнем конце пещер был небольшой уголок, где воры хоронили законных. Место было выкуплено у епархии за немалые деньги. Погребение, как правило, происходило скромно, а гроб с законным сопровождало всего лишь несколько человек, самых близких. В Печорский монастырь делалось очередное пожертвование, покойник, отпетый по православному обычаю, обряжался в холщовый саван и помещался в одну из ниш.

Именно Герасиму пришла в голову идея захоронения законных в монастырских пещерах; именно он вел переговоры с церковным начальством, обещая восстановить порушенные храмы и ежегодно делать в казну немалые отчисления. Взамен просилось немногое: молиться о загубленных душах, чтобы благодатный свет сошел на них и не дал затеряться во мраке безвременья.

Игуменом Печорского монастыря был отец Яков – мужчина лет семидесяти: крепкий, с мускулистыми руками, с простецкой крестьянской лукавинкой в глазах. Казалось, он готов был пойти на сговор с самим дьяволом, лишь бы вернуть прежнее величие некогда могущественному монастырю. И когда к нему приходил Герасим, Яков ни о чем его не спрашивал, а привечал так, как если бы в стены монастыря пожаловал сам владыка.

Усилиями законных монастырь понемногу одевался в прежние богатые одежды, а маковки главного собора даже покрыли сусальным золотом.

Прежде игумен видел Герасима в мирской одежде, подчас совсем далекой от официальных норм. В дорогу Герасим одевался просто, не гнушался обыкновенными джинсами и кроссовками. И сейчас Святому интересно было узнать, а сумеет ли признать его отец Яков в монашеском платье.

Святой сошел на знакомой станции. Отсюда, если пешком, до монастыря часа полтора. Недалеко небольшой городишко, где самая ходовая специальность лесоруб. Девки здесь маялись от безделья и едва ли не колоннами выстраивались у трассы в надежде подзаработать на кусок хлеба. Несколько девиц промышляло и на вокзале. Их было заметно издалека по вызывающим нарядам и яркой косметике. И лесорубы, соскучившиеся по женскому участию, направлялись к ним, как корабли на свет маяка.

Святой едва сошел на перрон, как к нему подскочила девица лет двадцати пяти и, одним взглядом определив в нем денежного клиента, слегка гнусаво протянула:

– Молодой человек, сигареткой не угостите?

Девушку можно было бы назвать симпатичной, если бы не румяна, безвкусно размазанные по широким скулам, а толстый слой белил делал ее лицо похожим на гипсовую маску.

– Отчего же не угостить? – охотно отозвался Герасим. – Только мне переодеться нужно… чтобы потом предаться всем возможным удовольствиям, – и многозначительно улыбнулся.

– Какой вы интересный, мужчина, – девушка кокетливо махнула рукой, голос ее при этом сделался совсем гнусавым, как будто бы ее мгновенно продуло всеми северными ветрами сразу. – Вы и так очень хороши.

– Мне этого мало, я хочу выглядеть неотразимым, – усмехнулся Святой.

– Ну, тогда вам нужно в мужскую комнату, она во-он в том конце здания.

– Спасибо. – Герасим направился в указанном направлении.

– Я буду тебя ждать, – пообещала женщина.

– Непременно, – серьезно ответил Герасим, – нам будет о чем поговорить.

Святой прошел в туалет. Он внимательно оценил себя в зеркале. В добротном джинсовом костюме, с короткой ухоженной бородкой, он больше напоминал фраера при делах, чем законного. Он не мог назвать себя красавцем, но что-то в нем было такое, отчего женщины липли к нему. Возможно, одних подкупала в нем мужественная внешность, других – вера в щедрое вознаграждение за доставленное удовольствие. Не далее как вчерашним вечером в его купе заглянула разбитная проводница с бутылкой водки. Как потом выяснилось, под служебным халатиком у нее не оказалось нижнего белья, что весьма облегчило процедуру раздевания.

Святой не без улыбки подумал о том, какое впечатление произведет на провинциальную путану его облачение. В его просторной спортивной сумке лежала ряса монаха. Обрядившись в нее, Святой вдруг испытал странное состояние – будто он вернулся домой после долгой разлуки.

Подхватив сумку, он еще раз подошел к зеркалу. Чернец с дорожной сумкой ядовито-оранжевого цвета представлял собой странное зрелище. Надо было бы подумать об этом пораньше. «А впрочем, какая разница! – в сердцах махнул рукой Герасим. – Каких только чудаков сейчас не встретишь на российских дорогах».

Открыв дверь, Герасим с достоинством, присущим служителям церкви, вышел в зал. Девица с алым ртом терпеливо поджидала его неподалеку. Она восторженно обернулась на звук отворяемой двери, но, заметив выходящего монаха, изменилась в лице.

– Может быть, покаяться хочешь, дочь моя? – безо всякого юродства произнес Герасим, подходя ближе.

– Мать честная, да ты никак ли монах! – ахнула девица, отступая.

– Отпускаю тебе грехи, дочь моя, – Герасим трижды перекрестил заблудшую и под удивленными взглядами немногих свидетелей покинул вокзал.

* * *

Отец Яков встретил Герасима приветливо. Долго расспрашивал про старого Гурьяна, сочувствующе кивал, когда Святой поведал о многочисленных недугах чернеца, ненавязчиво упомянул о собственном ревматизме и ломоте в суставах. А на вопрос вежливости, как обстоят дела в монастыре, игумен не без гордости отвечал, что восстановлен иконостас в соборе Успения и отлит колокол на главную звонницу.

Святому показалось странным, что настоятель ничего не знает о недавнем нападении на их монастырь, но рассказывать об этом не стал, жалея старика. Вчера из монастыря ему пришла весточка, что отец Гурьян находится в госпитале и, кажется, дело у него идет на поправку.

Герасим мучился вопросом, узнал ли отец Яков в скромном чернеце раскованного вора, каким он был всего десяток лет назад, щедро жаловавшего монастырю сотни тысяч долларов.

Но взгляд настоятеля был смиренным и не выражал ничего, что свидетельствовало бы о догадке.

Скорее всего не признал – уж слишком большая пропасть была между мирским обличьем Герасима и его нынешним обликом.

– А еще отец Гурьян попросил помолиться у святых мощей, – неторопливо говорил Герасим. – Говорил, будто виделся ему накануне сон, как святой Пантелеймон в ворота нашего монастыря постучался. Уж и не знаем, к чему бы это, а только добрая молитва никогда не повредит, – заключил он.

– Что ж, – бодро поднялся настоятель, – не буду мешать. Дорогу-то знаешь, брат?

– Найду я дорогу, приходилось бывать, – скромно отозвался Святой.

Низенькая дверь прикрывала туннель, уводящий в самую сердцевину горы. Прежде чем проникнуть в пещеру, нужно было полсотни метров пройти в три погибели, только потом взгляду представала картина, достойная восхищения. Огромная полость, достигавшая в высоту двух десятков метров, была залита светом факелов. У стен перед иконами, смиренно, словно солдаты в карауле, денно и нощно били поклоны монахи, не прекращая чтения молитв ни на минуту. И их песнопения под высокими сводами пещеры каждому вошедшему казались едва ли не голосами ангелов. Смешался поначалу и Герасим, но, попривыкнув и сотворив про себя молитву, распрямился и осмотрелся по сторонам. От самого пола и чуть ли не до свода пещеры виднелись глубокие ниши, на которых во множестве лежали домовины с мощами святых, праведников и просто обыкновенных монахов. Сколько же их здесь?! Две сотни? Три? Или, может быть, целая тысяча? Точного ответа дать не мог никто. Ибо хоронить в пещерах начали задолго до основания монастыря, когда Печору облюбовали для себя первые пустынники. Сотня лет понадобилась на то, чтобы заполнить мощами праведников главный зал пещеры, где почетное место занимала домовина устроителя монастыря – святого Макария.

Зал, где законные хоронили своих усопших, был поменьше центрального и находился почти в конце пещеры, куда можно было пройти по длинному коридору. Герасим ходил здесь не однажды и помнил едва ли не каждую пометку на стенах, оставленную многими поколениями богобоязненных монахов. В основном рисовали рыбу, что символизировала Иисуса Христа. После поворота, узкий, почти щелевидный проход открывается залом, освещенным несколькими десятками факелов. По настоянию законных в этой половине пещеры служба не прекращалась ни на один день, за что из общака в копилку монастыря сбрасывалась солидная копейка.

С каждым шагом Святой ощущал все большее волнение, и, когда в проход брызнул колеблющийся свет из зала, он понял, что нужно остановиться и успокоиться. Монаху полагалось не только ходить без спешки, но и не выражать открыто свои чувства. Что, интересно, подумают чернецы, читающие молитвы, когда увидят взволнованного собрата.

Успокоившись, Святой вошел в зал. Взгляд его невольно обратился в дальний угол пещеры – когда-то он выкупил это место для себя. И сейчас оно зияло пустотой, как и многие столетия подряд, терпеливо дожидаясь хозяина.

У невысокого налоя стоял монах и молился вполголоса. Заметив вошедшего, он тихо ушел, уступая ему место: разговор с мертвыми дело интимное, кто знает, с какой просьбой он может обратиться к заступникам божьим.

Святой поблагодарил, прикрыв глаза.

Правая сторона зала почти полностью была заставлена домовинами. Первое захоронение было произведено десять лет назад, и в гробу, у самого входа, спокойненько отдыхал гроза московских бандитов, вор со зловещим погонялом – Разбойник. Прожить ему довелось неполных тридцать восемь лет, напоследок приняв в грудь половину обоймы из «АКМ». В усыпальнице лежал он смирненько, сложив руки на груди, а у его изголовья коптила старинная лампадка, струя тоненькую ниточку копоти под самый потолок.

Его соседом совершенно случайно сделался вор с погонялом Старый. Свою кликуху он получил не за преклонный возраст (он едва преодолел сорокалетнюю планку), а за мудрость в речах, свойственную разве что большим мыслителям. Да и фамилия у него была соответствующая – Старков.

При жизни они не очень почитали друг друга. А здесь, поди ж ты, лежат рядышком, едва ли не локоть в локоть, и совсем не возражают против такого соседства.

Дальше виднелся гроб из красного дерева, огромный, неимоверно тяжелый. И он полностью соответствовал человеку, который покоился в нем, надежно укрывшись от мирской суеты. Домовина была встроена в каменную нишу, выдолбленную еще в прошлом столетии трудолюбивыми слугами бога, и, как говорил настоятель, предназначена была для архиерея. Однако чего-то не сложилось, и владыка был погребен на небольшом деревенском погосте, у маленькой церквушки, где когда-то начинал свою службу.

Каменное ложе пустовало почти сто лет, пока на него не поместили гроб с останками Князя. Впрочем, его тело и мог выдержать только базальт, материал, будто созданный природой именно для подобных печальных постаментов. Князь был легендой. Даже самые знаменитые законные в сравнении с ним выглядели бледными тенями. И вообще, как можно сравнивать матерого волкодава с глуповатыми щенками, способными разве что на тоненькое попискивание.

Он был одним из немногих, кто сумел дожить до преклонного возраста и умереть не в мягком кресле «Мерседеса», пришитый к его спинке убойной автоматной очередью, а в чистой палате ЦКБ, на руках верной подруги, скрасившей ему своим существованием последние десять лет жизни.

Дальше шли сразу пять гробов.

Эти из новых, из скороспелых. Двое из них даже ни разу не перешагивали порог СИЗО и получили корону не за заслуги перед воровским миром, сполна выстрадав ее на нарах, а благодаря тугой мошне и некоторым связям среди законных.

Как это ни странно, но такие люди тоже долго не живут, и каждый из них умер незавидной смертью, даже не перешагнув тридцатилетний рубеж.

Святой знал почти всех. И помнил не только их внешность, прекрасно представлял и манеру держаться.

Последние пятеро были захоронены в пещере вопреки общему мнению. Но родственники погибших, внеся в общак немалые деньги, сумели пристроить их прах рядом с остальными законными.

Святой помнил, что по этому делу собирался даже региональный сход – стоит ли скороспелым лежать с именитыми ворами. Но, несмотря на жестокие споры, решили, что перед смертью все равны, и почивших парней не осквернили повторным погребением.

Подальше стоит домовина Трояна. Его хоронили в закрытом гробу – автоматная очередь разнесла ему половину черепа. В то время Святой уже находился в монастыре.

Ему было известно, что позже собирался сходняк; и во время поминок тихо, без суеты и лишних споров, законные выбрали преемника Трояну.

Гроб был большой и широкий, его едва протискивали по переходам пещеры, требовалась смекалка, чтобы преодолеть очередной угловатый поворот. Святой внимательно присмотрелся к домовине. Так и есть, края поцарапаны, но несильно – законные готовы были поободрать собственные ладони, чем последнее пристанище собрата. А вот это новость!.. Крышка гроба слегка сдвинута. Интересно, кто из монахов страдал любопытством и решил посмотреть на почившего вора. А может, причина здесь в ином – Троян, уподобившись вурдалаку, каждую ночь выходит из своего гроба, чтобы попить кровушку у смиренных монахов.

Ритуал погребения был таков, что у законного сохранялся перстень, пожалованный сходом. Герасиму захотелось взглянуть на него, а не померещился ли он ему в тот вечер в казино.

Герасим взял лампадку, отругал себя за грех и слегка отодвинул крышку. С минуту Святой стоял в замешательстве, он рассчитывал увидеть мумию в дорогом бостоновом костюме, с толстой золотой цепью на шее, с которой Троян не расставался даже в бане… Но гроб был пуст.

Так же осторожно он установил крышку на место. Что же это такое?

Глупо обвинять в кощунстве монахов, хотя нечистоплотность встречается и в их среде. Но вряд ли они шарят по гробам, стоящим в святом месте.

А вот еще один гроб, самый главный, из красного дерева. О его тайне знало всего лишь несколько человек. Здесь под высохшим скелетом хранилась наличность. Четыре таких же домовины были установлены в самом углу пещеры. Склеп не самое плохое место для хранения денег. Святой внимательно осмотрел домовину и заметил несколько довольно глубоких царапин.

Гроб вскрывали!

Такие же едва различимые царапины он обнаружил и на других гробах.

За спиной послышалось размеренное бормотание. В зал вернулся чернец, видно, посчитавший, что время для объяснения с покойниками закончилось. Некоторое время Святой постоял в дальнем углу и, не спросив ни о чем монаха, согнувшегося над «Молитвословом», покинул зал.

* * *

Больше в монастыре делать было нечего. Надо действовать, а для начала потолковать с законными. Герасим взял свою сумку и тихо, не привлекая внимания, пошел к монастырским воротам.

Святой не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. Выйдя из ворот, он обернулся и понял, что не ошибся. В створе ворот показалась долговязая фигура. Герасим не мог различить лица, но чувствовал, что мысли чернеца далеки от добра и благочестия. Некоторое время они пристально вглядывались друг в друга, а потом чернец неторопливо шагнул в тень, спрятав лицо.

Герасим понял, что здесь с него не спускали глаз.

На станции он увидел все ту же краснощекую девицу. Похоже, что она дожидалась именно его. Когда Святой приблизился, она восторженно замахала ему руками, будто он подарил ей лучшую ночь в ее жизни. Она что-то сказала стоявшим рядом с ней двум мужчинам, и те с пониманием отошли в сторонку.

– Разлюбезный, – двинулась она навстречу Герасиму, – ну что же ты от меня шарахаешься. Я хоть особа и не духовного звания, но в участии ой как нуждаюсь! А может быть, ты меня исповедуешь, – блеснула она золотыми зубами. – Я в этом очень даже нуждаюсь. А для этого я и местечко найду подходящее. Поверь, батюшка, нам с тобой никто не помешает.

Герасим хотел пройти мимо назойливой бабы, как вдруг услышал ее яростный шепот:

– А ты, батюшка, не так свят, как хочешь показаться. Что же это ты чужаков за собой привел. Глаза у них нехорошие, не понравились они мне. Я баба тертая, с малолетства зону топтала, так что хочу предупредить тебя, бойся их! – и отпрянула в сторону, как от чумного. – Эх, какой красавчик пропадает… Уж я сумела бы его порадовать. – И, обернувшись, с надеждой поинтересовалась: – А может, все-таки надумаешь, я ведь женщина открытая и свободная, найду способ, чтобы монаха расшевелить.

– Ступай с богом, дочь моя, – мгновенно вошел в образ Святой и, благословив женщину, зашагал к перрону.

Поезд уже стоял у перрона. У вагонов в ожидании пассажиров переминались скучающие проводники, обозревая унылые вокзальные постройки.

Святой молча протянул билет. Стойко выдержал изучающий взгляд. Глаза у хозяйки вагона были жалостливыми, так смотреть может только мать на сына-инвалида, не способного к плотскому греху.

– У вас второе купе, – сухо сказала женщина.

В соседний вагон вошли двое мужчин. Один из них показался Герасиму знакомым. Натолкнувшись на взгляд Герасима, тот блудливо отвел глаза в сторону и лихо заскочил в тамбур.

Герасим, как и подобает духовному лицу, вежливо поблагодарил проводницу и, подобрав полы рясы левой рукой, стал чинно подниматься в вагон.

О том, чтобы в купе он ехал один, Герасим позаботился заранее, выкупив билеты. В дороге лучше всего можно привести в порядок мысли, тем более если едешь в одиночестве.

Герасим сел к окну и начал всматриваться в провожающих. Ему показалось, что среди них он заметил монаха, читавшего молитвы в усыпальнице. Скорее всего почудилось – просто слишком напряжены нервы, вот и мерещится.

Локомотив, тяжело пыхнув, тронулся с места, звонко лязгнув буферами.

Состав уверенно набирал скорость, когда в купе постучали. Очень сдержанно, ненавязчиво. Наверное, проводница решила угодить духовному лицу и побаловать его крепким чаем. Душечка, если бы она знала, что ему сейчас бы в самый раз кружечку чифиря да хлебать его махонькими глотками до тех самых пор, пока веселье не наполнит грудь, а сердчишко, в порыве радости, не начнет трепыхаться, как птаха, угодившая в силки.

Святой щелкнул замком и распахнул дверь. Сильный удар в подбородок опрокинул его на полку. Падая, он зацепил скатерть, и на него полетели вещи, бутылка с минеральной водой. Оборвавшаяся с окна занавеска залепила глаза.

– Ну, здравствуй… святой отец, – услышал Герасим знакомый голос. – Похоже, не ожидал, иначе по-другому бы встретил. – Громко захлопнулась дверь в купе, зловеще проскрежетал замок. – Видно, в своем монастыре ты всю реакцию подрастерял. – Кто-то грубо сдернул с его лица занавеску, и Святой увидел Кадета и направленный в голову «вальтер».

На противоположной полке, с глумливой ухмылкой, сидел второй – с крупной головой и рябым лицом. Похоже, что беспомощность монаха его безмерно забавляла, он едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

– Здорово ты его уделал, – посмеиваясь, произнес рябой, – вон как копыта подбросил.

– Занавесочку мы эту на место повесим, – со значением произнес Кадет, аккуратно загораживая окно. – Потому что разговор у нас будет серьезный, и свидетели нам не нужны. Ну и, надеюсь, не очень долгий. Поднимайся, – Кадет, похоже, чувствовал себя хозяином положения, – а то как-то неудобно получается, – теперь его голос звучал чуть ли не смущенно, – с духовным лицом этакое приключилось… Пусть сперва наш монах как следует оправится, примет надлежащий вид, а уж потом можно и перетереть. – И, повернувшись к рябому, зло проговорил: – А ты, Игнат, зря расслабился. Достань пушку и не своди с него глаз. Ты не смотри, что на нем ряса, если приглядеться, то можно увидеть, как из-под нее копыта торчат… козлиные! Ха-ха-ха! – развеселился Кадет.

Святой приподнялся. Сел. Лицо ныло от удара, похоже, что зуб раскрошил, сука!

– Что ты от меня хочешь?

– Ой неласково ты меня встречаешь. Что за обхождение с гостем: ни здрасьте не скажешь, ни чайком приветить не желаешь.

– Я вор, – спокойно отвечал Святой, – а нам западло с петушней знаться. – Он сплюнул кровавую слюну.

Пятнадцать лет назад они вместе чалились на усиленном режиме, в воровской зоне. Кадет был иной масти, бандитской. Сел за грабеж. С группой таких же отмороженных, как и он сам, ворвался в квартиру крупного дельца и вынес из дома все ценное, что попалось под руку. Причем в азарте изнасиловал дочку хозяина, который в это время стоял под двумя стволами и со слезами наблюдал за страданиями собственного ребенка.

Попав в воровскую зону, Кадет вместе с тремя десятками бандитов попытался захватить власть. А когда это не удалось, они ушли в глубокую оборону и, вооружившись заточками, старались держаться только группой. Даже ночью они не теряли бдительности, выставляя посты. Но однажды один из бандитов уснул, и воры, ворвавшись в помещение, перекололи спящих, а тех немногих, которым все-таки удалось выжить, изнасиловали, под громкий хохот, положив им на спины порнографические картинки.

Кадет был одним из тех, кто уже на следующий день осваивал петушиный угол.

Паханом на зоне был Святой, и у Кадета к нему имелись свои претензии.

Герасим окончательно убедился, что всю дорогу он находился под наблюдением и даже в усыпальнице за ним наблюдала пара внимательных глаз.

– Ты думаешь, я сейчас нажму на курок и все будет кончено? – страшно и вместе с тем очень спокойно поинтересовался Кадет. – Нет. Перед тем как тебя грохнуть, мне бы очень хотелось растолковать тебе некоторые вещи. Ты думаешь, Кореец и Вано Тбилисский своей смертью ушли? Нет… им помогли. И помог им в этом я. Если ты не позабыл, они тоже парились в том лагере. Я могу рассказать тебе кое-какие подробности. Сначала им переломали конечности, а когда они не могли ходить, мои активные жеребчики оттянулись на них на всю катушку. Я не хочу тебя пугать, но если ты не скажешь, что ты делал в монастыре, то тебя ожидает примерно то же самое.

– Кончай базар! Ты меня хотел пристрелить, так стреляй!

– Не надо меня сердить, у меня сегодня с утра очень скверное настроение, мне бы не хотелось, чтобы ты испортил его окончательно. Ты был в монастыре, ты заходил в пещеру, и я хочу знать, что ты там делал! Если рассчитываешь, что можешь поднять шум и сюда вломится толпа свидетелей, то напрасно. Вагон наполовину пустой, а проводнице хорошо заплатили, чтобы она не интересовалась такими пустяками, как окровавленный труп в купе.

– А может, ему рукоятью фейс разбить, чтобы он попонятливее был? – предложил рябой, мелко хихикнув.

– Тебе, Игнат, должно быть стыдно, – укорил напарника Кадет. – Что же о нас духовный человек подумает. Возможно, через пару дней ему службу стоять, прихожанам в глаза смотреть. Каково это, с разбитым лицом. А так, если договоримся, может быть, и обойдется. Не такие уж мы и кровожадные, как о нас говорят. Ну?!

– Хорошо… Расскажу, – вздохнул Святой, сдаваясь, – ты что-нибудь слышал о перстнях хранителей общака?

– Так, – осипшим голосом произнес Кадет, – толкай дальше.

– Это такая золотая вещица с бриллиантом. Такую вещь не всегда можно носить, но она есть у каждого хранителя. Была она и у Трояна. Знаешь такого законного? Так вот, перстень у него пропал. Вся беда в том, что им может воспользоваться кто-то другой.

Поезд, набрав скорость, мерно постукивал на стыках.

– Что дает этот перстень? – насторожился Кадет.

– Очень многое. Обладатель такого перстня – доверенное лицо казначея. А это много значит. Такой человек всегда в курсе всех финансовых операций. Ему известны счета, на которые переводят деньги, он в курсе всевозможных поступлений. Он один из немногих, кто работает с региональными общаками. Именно он отдает распоряжения, каким путем переправить общак в центр и на какие счета. А если Москве нужны живые деньги, то он разрабатывает операцию, как лучше доставить их до места. Он вправе снимать регионального казначея за провинности и назначать нового. По существу, в его руках сосредоточена очень большая власть.

– У тебя тоже есть такой перстень? – напряженно спросил Кадет.

– Я ушел в монастырь, но на сходе решили перстень у меня не забирать. И я всегда ношу его с собой, – признался Святой.

– Покажи!

– Он у меня в сумке, – Герасим показал взглядом на багаж.

– Доставай… Только смотри у меня, не дури, – строго предупредил Кадет. – Ты знаешь, у меня разговор короткий, живо в башке дырок наделаю.

– Посмотри на меня, – не повышая голоса, с улыбкой отозвался Святой, – неужели ты думаешь, что монах будет держать в своей котомке волыну.

– Ты забыл сказать, что ты не только монах, а еще и законный.

Герасим посерьезнел.

– Забываешь понятия, Кадет. Вору в законе пушка тоже ни к чему. Не выстрели сдуру, – строго посмотрел Святой на Кадета. – У меня на жизнь имеются кое-какие планы.

– Не дрейфь! Доставай перстень. Хе-хе-хе! О планах мы с тобой позже поговорим.

Рябой не скрывал хорошего настроения и на каждое слово Кадета так усердно подхихикивал, как будто кто-то щекотал ему пятки.

Герасим и вправду никогда не расставался со своим перстнем, но надевал его очень редко. Сейчас перстень лежал на самом дне сумки, в коробочке из черного бархата.

– Ну что ты копаешься, потерял, что ли? – раздраженно спросил Кадет.

– Такие вещи не теряются, Кадет, – сдержанно заметил Святой, – разве только что с головой. – Он выудил со дна небольшую коробочку, щелкнул крохотным золоченым замком, крышка распахнулась, и на белой подушечке Кадет увидел перстень.

– Дай сюда, – протянул он руку.

– Ты хочешь научиться носить его правильно? – отстранил растопыренную ладонь Святой.

– Предположим.

Святой бережно взял перстень двумя пальцами.

– Посмотри на этот бриллиант, он может вращаться, – и для убедительности он повращал камешек во все стороны. – Не правда ли, оригинально. Причем каждое положение имеет свой смысл. Вот это, – он чуть повернул камень, – говорит о том, что среди нас чужой. Вот это, – еще раз сдвинул он бриллиант, – говорит о том, что тебе даны особые полномочия, но к этому полагается еще и ксива. Тебе же подходит вот такое положение камня, – Святой дважды повернул бриллиант, закрепив его крохотным фиксатором. – Бери! – Он положил перстень на стол.

Кадет не без уважения поднял перстень. Лицо его стало задумчивым. В глазах отчетливо можно было прочитать удовольствие от обладания красивой и такой значительной вещью.

Наконец он решился.

– А ты не боишься, что перстень я оставлю себе? Что это там, иголка, что ли? – попытался Кадет покрутить камень.

– Нет, не боюсь, – закрыл «молнию» на сумке Святой. – Каждому свое.

Неожиданно Кадет побледнел и отстраненным взглядом уставился прямо перед собой. На лице его появилась болезненная гримаса, он схватился за горло, а из уголков рта закапала желтая слюна. Он что-то хотел сказать, но из горла раздавался лишь хрип.

– Кадет, – тряс напарника за шиворот Игнат. – Кадет, что с тобой?

– Он забывает хорошие советы. Когда-то я ему говорил: не зарься на то, на что не имеешь права.

Кадет был мертв, и его закатившиеся глаза были устремлены прямо под верхнюю полку.

– Что ты с ним сделал, сука! – заорал Игнат. – Урою, падла!

– Не дергайся, – Святой наставил ствол в лицо Игната. – Положи волыну на стол. Умница, вот так. Посмотри, что там за окном-то делается! – неожиданно ахнул Герасим.

Рябой повернул голову, и Святой мгновенно врезал рукоятью ему в висок. Неприятно хрустнула кость, и рябой, ударившись лбом о стол, затих, вытянув ноги.

Осторожно, стараясь не пораниться о ядовитый шип, Герасим стянул с пальца Кадета перстень. Внимательно осмотрел безымянный палец покойника. Ранка была неглубокой, почти незаметной. Такой царапинке даже не станешь придавать значения, но для Кадета она стала смертельной.

Святой дважды повернул бриллиант, спрятав иглу в золотой корпус перстня. Теперь драгоценная вещица не была опасна. Святой тщательно вытер перстень салфеткой и надел его на безымянный палец. Красиво смотрится, жаль, что носить приходится редко. Полюбовавшись свечением внутри камня, Герасим осторожно снял перстень и вновь положил его в бархатную коробочку, туда, где ему и полагалось быть. Коробочку он спрятал под рясой.

Скоро должна быть первая остановка. Святой поднялся, открыл дверь купе и выглянул в коридор. В дальнем конце, примостившись на откидном стуле, мило беседовала молодая парочка. Это не страшно, похоже, что они вообще ничего не замечали. Стараясь не шуметь, Святой вышел и, слегка приоткрыв окно, поглядел на пейзаж, проносящийся мимо окон. В лицо бил встречный ветер.

Странно, как это Кадету удалось выйти на него. Такое впечатление, что он специально дожидался его здесь. Скорее всего Герасима вели уже давно, аккуратно сдавая с рук на руки. Если это действительно так, то впереди его ожидают еще большие неприятности.

Поезд заметно сбавил ход и вскоре остановился с громким дребезжащим бряканьем. Герасим закрыл окно, слегка стукнув рамой. Парень, обнимавший девицу, равнодушно обернулся и, скользнув взглядом по Герасиму, вновь вернулся к предмету своего обожания. Он что-то шепнул на ухо своей спутнице, и они оба негромко рассмеялись. Герасим, простуженно кашлянув, направился в сторону тамбура. Шел он не спеша, как обычно ходят люди, не обремененные мирской суетой. Все должно выглядеть естественно. Наверняка многим он запомнился, и все видели в его руке оранжевую сумку. Сейчас он шел без нее, следовательно, на перрон он выйдет лишь затем, чтобы подышать свежим воздухом. Не возбраняется, кстати.

Проводница уже стояла на перроне, все с тем же казенным равнодушием, отличавшим должностное лицо от пассажира. Оживилась она лишь однажды, когда добродушная старушка проносила мимо печеных угрей. Взяв одного, самого большого, проводница заботливо уложила его в полиэтиленовый пакет и вновь застыла у дверей, как часовой у полкового знамени.

Герасим неторопливо двинулся вдоль перрона.

– Стоянка восемь минут, – недовольно буркнула проводница.

– Я знаю, сестра, – сдержанно произнес Святой, – хочется немного пройтись, что-то мне нехорошо сделалось.

– Если опоздаете, я из-за вас состав задерживать не стану.

Святой обернулся:

– В моем купе два моих старинных приятеля. Вы бы нас не тревожили, нам бы хотелось о многом поговорить.

– Исповедаться, значит, решили, – фыркнула проводница.

Герасим хотел ответить, но она уже не смотрела в его сторону. Стараясь не привлекать к себе внимания, он прошел вдоль всего состава. Остановился. Значит, все-таки показалось. Никто не дышал ему в спину, не пытался преследовать, а на полупустом перроне царила вполне заурядная картина – немногие пассажиры, с довольными физиономиями, наслаждались вечерней прохладой. Двое мужичков пили из горла пиво, о чем-то болтали, похоже, были счастливы. Еще трое, в небольшом отдалении, кружились около своего вагона и сосредоточенно покуривали. Абсолютно ничего настораживающего.

В ста метрах от вокзала начиналась густая лесопосадка, довольно узкая, ее можно пересечь за несколько минут. А вот за ней – оживленная трасса. Вряд ли кто из водителей откажет монаху в любезности подвезти его до ближайшей станции.

Поезд дернулся, грузно встряхнув тоннами железа, и неохотно стал набирать скорость. Неожиданно из предпоследнего вагона выпрыгнул тот самый блондинистый парень, что несколько минут назад держал на коленях молоденькую девушку.

– Назад, Святоша! Или прыгаешь в поезд, или я тебе мозги вышибу. Не ссы, больно не будет. Мне не впервой. Ох, недооценил тебя Кадет.

На уровне пояса блондин с плотоядной ухмылкой держал «браунинг» с инкрустированной ручкой. Ствол был нацелен точно в лицо Святого. По тому, как парень цедил слова и держал ствол, можно было с уверенностью утверждать, что намерения у него самые серьезные.

Слишком насмешливые глаза и слишком спокойная речь, таких парней в группировках используют в качестве ликвидаторов, и похоже, что, несмотря на молодость, этот уже изрядно преуспел.

– Кто ты? – невольно вырвалось у Святого.

– Не твое дело. В пистолете тринадцать патронов, каждая пуля может стать для тебя последней, – предупредил блондин.

– Тогда ответь – за что?

– За любопытство, отец мой, а это, как известно, очень большой грех.

Видно, ему нравилось убивать. Обыкновенная человеческая слабость. Хотя бы на мгновение почувствовать себя богом. Скорее всего парень ждал от Герасима каких-то непредсказуемых действий – рывка, резкого взмаха руками – чтобы со вздохом облегчения разрядить пистолет в живую мишень. Но, очевидно, его сдерживало несколько невольных свидетелей, которые о досадном происшествии в виде трупа на перроне непременно сообщат куда следует.

Герасим шагнул к проплывающему мимо вагону.

– Ты прыгаешь первым, я за тобой, – приказал блондин, – и не вздумай выкинуть какой-нибудь неприятный финт. Я хоть и молодой, но серьезный и очень не люблю дурных шуток. А теперь запрыгивай!

Герасим ухватился за поручни и прыгнул на подножку последнего вагона. Ряса за что-то зацепилась, и он едва не опрокинулся назад. Герасим рванул край подола, и материя затрещала. Святой поднялся на следующую ступень.

Блондин бежал следом, размахивая пистолетом.

– Отойди в конец тамбура! Ну! – орал он, не решаясь ухватиться за поручни.

Святой отступил назад.

Оба прекрасно понимали, что какие-то доли секунды блондин будет совершенно беспомощен. Это произойдет в тот самый момент, когда он прыгнет на подножку вагона. Ему нужно будет непременно удержаться и не свалиться под колеса, а следовательно, он должен будет посмотреть себе под ноги и на мгновение упустит из поля зрения Святого. Словно оценивая собственные шансы, блондин еще немного помедлил, а потом резко прыгнул на подножку. Рука с пистолетом невольно вильнула, ствол уставился куда-то в потолок тамбура, и Святой, дожидавшийся именно этой секунды, неожиданно прыгнул вперед и с размаху пнул ногой по руке блондина. Пистолет грохнулся на металлический пол и, скользнув по ступеням, скатился в открытую дверь.

Святой поглядел в растерянные глаза блондина. Нечто подобное ощущает обезоруженный охотник перед поднявшимся на задние лапы медведем. Наверняка в его голове промелькнуло немало мыслей, но у него не оставалось времени даже спрыгнуть. Сокрушительный удар пришелся точно в переносицу, раздался противный хруст.

Блондин еще секунду держался за поручень, словно пытаясь совладать со смертельным недугом, и, осознав, что силы не равны, с помутневшим взглядом завалился назад. Падая, он ударился головой о проплывавший мимо столб и, перевернувшись, завалился за откос.

Поезд набирал разбег. Мимо мелькали привокзальные строения, складские помещения. Наверное, проводница уже обнаружила тела двух гостей монаха и с ошалевшими глазами рыщет по вагонам в поисках линейной милиции. Еще несколько минут промедления, и будет поздно: в поезде невозможно укрыться, его приметы передадут всему персоналу, а ближайшая станция будет непременно извещена о странном монахе.

Святой выглянул из вагона. Скорость уже была приличной, но впереди он заметил песчаную насыпь, на этом повороте поезд обязательно сбавит обороты, более благоприятного места для прыжка невозможно будет найти на всем остальном пути следования.

Неожиданно дверь с шумом отворилась, и в ее проеме Герасим увидел лицо той самой девушки, которую обнимал блондин. Только в этот раз ее личико не выглядело смазливым: стиснутые челюсти больше походили на звериный оскал. Она напоминала бы разъяренную кошку, если бы не небольшой пистолет, выглядевший даже в ее ладошке очень невинно. Однако впечатление было обманчивым. Пуля из такого дамского оружия могла сделать дыру в башке диаметром почти в сантиметр.

– Назад! – строго приказала девица, предупреждающе передернув затвор. – Буду стрелять! Я не шучу.

Она была миловидна. Большие серые глаза выгодно оттеняли очень умелый макияж. Из уст такой женщины приятно было бы услышать признание в любви, и уж совсем не вязалась с ее внешностью угроза безжалостного убийства. И тем не менее это было так. Святой был уверен, что она высадит из магазина всю обойму, если он шагнет в сторону. А потом, даже не заглянув в его мертвое лицо, брезгливо спихнет бесчувственное тело под откос.

Именно так выглядят профессиональные женщины-убийцы: милые очаровашки с капризными губами, способные в долю секунды превратить объект в решето.

Интересно, она такая же решительная в постели? Губы Святого невольно дрогнули в снисходительной улыбке, и тут же он услышал жесткий голос:

– Ты напрасно улыбаешься, Святой, я готова тебя убить, кое-кто мне даже скажет спасибо за это.

– Выстрелишь, даже не прикрыв дверь, – хмыкнул Святой. – А если в вагоне услышат? Тебе тут же наденут браслеты.

Девушка пошарила левой рукой за спиной, пытаясь отыскать дверную ручку, но распахнутая дверь подрагивала на каждом рельсовом стыке. Девушка отвлеклась всего на миг, чтобы ухватиться за ручку, продолжая между тем держать Герасима на прицеле, но получила удар в предплечье, и пистолет упал в угол тамбура. Второй удар пришелся в солнечное сплетение. Она согнулась пополам и, вытаращив глаза, принялась судорожно глотать воздух. Намотав ее волосы на ладонь, Святой уже хотел швырнуть ее под колеса. Коротенькая юбочка в мелкую клетку задралась, обнажив длинные прямые ноги. Секунду Святой колебался, а потом, ткнув пальцами в сонную артерию, заставил ее отключиться.

– Черт с тобой! Живи! – выдохнул он в сердцах.

Песчаная насыпь приближалась. Теперь он молил о том, чтобы в песке не было крупных камней. Когда внизу замелькал желтый песок, Герасим несильно оттолкнулся и выпрыгнул в самую середину кучи.

Кажется, не расшибся, песок, сухой и мягкий, принял его, как колыбель младенца.

Удаляющийся поезд мерно постукивал колесами, раздался короткий гудок, и последний вагон скрылся за поросшей шиповником возвышенностью.

Герасим отряхнул с рясы песок и побежал в сторону трассы. Нужно как можно скорее уехать от этой злополучной станции. В запасе у него совсем немного времени. Через полчаса уже может быть поздно. Наверняка девушка скоро очнется и попытается связаться с теми, кто остался на станции.

Занятное приключеньице получилось. Посмотрел, называется, святые мощи.

Вскоре Герасим вышел на дорогу и поднял руку. Легковые автомобили пролетали мимо на большой скорости – водители лишь пожимали плечами. Дважды останавливались грузовики, но шоферы с сожалением разводили руками, когда узнавали о просьбе монаха подкинуть до ближайшего населенного пункта. Под мышкой у Герасима, в мягкой плетеной кобуре, уютно покоился «макаров», призывая к активным действиям. Время катастрофически таяло. Если следующие пять минут будут потрачены в ожидании, то придется искать какой-то выход.

У обочины шоссе стоял «УАЗ» – самая оптимальная машина для проселков. За рулем, прикрыв глаза, сидел молодой водитель и терпеливо дожидался хозяина, который о чем-то беседовал с симпатичной девушкой. У обоих счастливые лица. Похоже, у них приятная перспектива на ближайший вечер. Если не удастся поймать попутку, то их планам не суждено сбыться. Машина работала на холостом ходу. Клапана отрегулированы отменно и постукивают с тихим звенящим звуком – весьма обнадеживающий фактор. Итак – выдернуть шофера из кабины. И пока он будет пялиться на разбушевавшегося батюшку, отжать сцепление и переключить скорость. А дальше несколько километров по шоссе, затем, свернув с него, затеряться на проселочных дорогах.

Святой сделал шаг, намереваясь осуществить задуманное. Водитель в это время приоткрыл дверь, чтобы глотнуть свежего воздуха, и с интересом посмотрел на подходящего монаха. Ну что ж, задача значительно облегчается.

– Да вот же он! – неожиданно раздался за спиной звонкий и в то же время угрожающий голос. Герасим невольно обернулся и увидел, что прямо к нему идут четверо мужчин. – Да вы посмотрите на него, как он вырядился. Монах, етит твою мать! Сначала нашу Маняшу обрюхатил, а теперь рясу надел! – орал краснорожий мужичонка лет сорока и, уже намереваясь сцапать Герасима за шиворот, прокричал: – Держите его, братва, чтобы не ушел.

Несколько прохожих с любопытством посмотрели на Герасима, перевели взгляд на мужичка – кажись, не пьян, к чему бы это? Прервала свою беседу парочка у машины и застыла в изумлении, ожидая продолжения неожиданной сцены.

Святой всмотрелся в приближающихся. Где же он видел этого краснорожего? Уж не в монастыре ли?

Он шагнул на обочину, оставляя себе место для маневра. Черт знает что, какой-то кошмар! Разве можно было предположить, что его мирное путешествие обернется нешуточной проблемой. Видно, за ним охотятся всерьез. Блокировали на всякий случай все дороги. Ведь не мог же знать краснорожий, что он очутится именно здесь. Значит, «охотников» понатыкано где только возможно.

Парни двигались грамотно, без лишней суеты. Краснорожий шел прямо на него, как танк на деревенский плетень. А трое остальных обходили Герасима с двух сторон, отрезая путь к отступлению. Не может быть и речи о том, чтобы убежать. Наверняка поблизости другие «охотники», и он выйдет прямо на них, да и просто некуда бежать. Хотелось бы разобраться поспокойнее. Но интуиция, помноженная на опыт, подсказывала ему, что здесь нравоучениями не обойтись: они мгновенно сомнут, затопчут и выбросят бесчувственное тело на обочину. А сейчас им важно склонить свидетелей на свою сторону.

Краснорожий продолжал напускать жути:

– Я же сколько раз тебе говорил, не ходи к Маньке! Не дело это! Ведь рясу свою позоришь. Сколько раз ты мне клялся, что забудешь дорогу к ее дому, а? Признавайся, ирод проклятый! Вы посмотрите, люди добрые, что же это делается-то? – взывал мужик к немногочисленным прохожим. – Как ночь, так он шасть к ней под одеяло. Я и дурехе этой говорил, не связывайся ты с этим паскудником, а она мне все одно талдычит, люблю, говорит, и не могу без него. Что тут поделаешь? Не забивать же бабу до смерти. Вот теперь она с брюхом ходит, а этому все нипочем!

Трое мужиков угрюмо заходили со спины. Так же молчаливо и сосредоточенно обходят волки матерого лося. И, обложив со всех сторон, дожидаются команды вожака, чтобы одновременно кинуться на зверя и, оскалив хищную пасть, вонзиться клыками в бока.

У одного из троицы что-то сверкнуло в руке. Похоже, нож, а вот это уже серьезно.

– Вы меня с кем-то путаете, – запротестовал Герасим. – Я не из ваших мест, я приехал сюда помолиться святым мощам.

Краснорожий не унимался:

– Ты что, очки себе зарабатываешь, в натуре? Да не пялься ты по сторонам, никто тебе не поможет, мы тебе сейчас рога-то пообломаем! – его тон стал предельно угрожающим.

Остановить краснорожего мог только направленный в его лоб ствол пистолета.

Потребуется ровно три секунды, чтобы извлечь из-под рясы «макаров». До распаленного мужика пять-шесть метров. Значит, есть пара секунд в запасе, чтобы передернуть затвор и направить ствол в голову. Может быть, тогда он побледнеет.

«Нива» возникла из ниоткуда. Просто за спиной Герасим услышал звук работающего двигателя, а в следующую секунду, раздвинув наседающих мужиков, машина скрипнула тормозами, остановилась рядом с ним, и из приоткрытого окна показалось возбужденное девичье личико. Герасим услышал:

– Прыгай, если жить хочешь!

Уговаривать Святого не пришлось, он рванул на себя ручку и запрыгнул в уже трогающийся автомобиль. Краснорожий стоял на пути, не собираясь отойти в сторону, но в последний момент он отпрянул, и тут же Герасим с силой ударил его дверцей. Тот свалился в кювет, зажимая лицо руками.

Внедорожник прыгал на ухабах, напоминая кавалерийскую лошадь, преодолевающую барьеры. Герасим посмотрел в зеркало заднего вида. На дороге топталась обескураженная троица и, размахивая руками, что-то кричала. У одного правая рука спряталась под отворотом куртки. Наверняка он сжимал рукоять пистолета и усиленно соображал, а не отправить ли вдогонку дерзкой парочке несколько граммов горячего свинца.

– Ты зачем это сделал? – неожиданно повернулась к Святому девушка.

– Что? – не понял Герасим.

– Ну стукнул… того.

– А-а, дверцу жалко, – понимающе качнул головой Святой. – Ну ничего, не переживай, как выберемся отсюда, я тебе ее отрихтую, покрашу так, что будет лучше новой.

Девушка, не сводя взгляда с дороги, произнесла:

– Я не об этом… Но похоже, что ты ему нос сломал.

Святой одобрительно хмыкнул:

– Очень хотелось бы, чтобы так оно и было. Все-таки я старался. А потом ему не мешало бы полежать в больнице, подлечиться. Это только сумасшедший может на монаха нападать.

– А ты и вправду монах? – с некоторой долей уважения произнесла его спасительница.

Святой невольно усмехнулся:

– А что, не похож? Усы при мне, борода тоже, и, как видишь, ряса тоже на мне.

– Ну так-то оно так, конечно. – Она уверенно объехала белого теленка, выбежавшего на дорогу. – Только чудно все это! И взгляд у тебя какой-то шальной, не монашеский. Монахи так не смотрят. У них в глазах тоска.

– Все-то ты знаешь. Много монахов-то видела?

– Приходилось, – как-то неопределенно произнесла она.

– А меня зачем подобрала?

– Как же не подобрать? – очень искренне удивилась девушка. – Убили бы они тебя. Ты их глаза видел? То-то же! Давай теперь свернем с дороги, если погонятся, то нас здесь ни за что не отыщут.

«Нива», сбавив скорость, свернула на проселочную дорогу, узкую, с колдобинами, присыпанными песком. Дорогу с обеих сторон плотно обступили ели, и автомобиль, едва не обдирая боками кору, неторопливо продирался в глубь леса.

– Чья же это машина?

– Моя, – просто произнесла девушка, – здесь у нас без машины нельзя, слишком уж расстояния большие.

– Когда же ты ездить научилась?

– Давно, – отвечала девушка и медленно, не без мастерства преодолела глубокую выбоину.

– Куда же мы едем-то? – Рука монаха невольно скользнула под мышку, где прятался «макаров». Уж не везет ли его красавица на убой? Доверять кому-то после сегодняшнего дня просто глупо.

– Что ты все себя-то щупаешь? – улыбнулась девушка. – Уж не пистолет ли часом там у тебя?

– А ты проницательная.

– Ишь ты, монах!.. Только что-то раньше не доводилось мне встречать монахов с револьверами. А едем мы в сторожку лесную, к моему деду. Он зла не сделает. День-другой переждем, а потом и дальше можно ехать.

– Ладно, езжай куда знаешь, – согласился Святой.

Часа через два они выехали к крепкому бревенчатому дому, огороженному со всех сторон высоким забором. Место выглядело диким и глухим, и забор был нужен для того, чтобы лесная скотина не шастала под окнами и не тревожила покой его обитателей. На крыльцо, сильно щурясь, вышел хроменький сутулый старичок с палкой. Заприметив внучку, он щербато заулыбался и проковылял несколько шагов навстречу.

– Как тебя звать-то? – запоздало поинтересовался Святой, выходя из машины. – А то как-то неловко получается.

– Настей зови.

– А меня Герасимом.

– Ну вот и познакомились.

Подошел дед, настороженно посмотрел на Герасима, слегка кивнул.

– Давненько старика не баловала своим посещением, – приобнял Настю за плечи дедуля. Руки у него длинные и кряжистые, с узловатыми выпуклыми венами. Он напоминал выкорчеванный пень. – Так просто заехала или надобность какая имеется?

И вновь вороватый тяжелый взгляд скользнул по Герасиму. Руки старика силу не утратили. Герасим понял это сразу, едва тот тиснул его ладонь короткими пальцами. Очевидно, эти руки способны были не только на крепкое рукопожатие, при желании старик мог наверняка сдавить горло с такой силой, что язык вывалится наружу.

– Потом, дед, расскажу, а сейчас скажи, где нам расположиться.

– Да ты, чай, ученая, не впервой, – посетовал старик. – Ох, шальная ты у меня, Настюха, баба! – не то укорил, не то похвалил дед. – В горницу идите. А монах-то этот… того… про блуд-то он много знает?

Настасья неожиданно расхохоталась:

– Если не знает, так я его быстро этому обучу.

Герасим невольно улыбнулся.

– Ох, Настюха, Настюха! – покачал головой дед. – Управы на тебя нет. Ладно, живи как знаешь, – махнул широкой, словно лопата, ладонью старик. – Не маленькая, сама решай. – И, уже проходя мимо Герасима, полоснул его взглядом, словно шашкой. – Обидишь, убью, – прошипел он и затопал обратно в дом на кривых, словно у кавалериста, ногах.

Дед любил порядок, Герасим это понял, едва перешагнув порог. Все вещи расставлены по своим местам: стол – в центре, шкаф – в углу, комод – у окна, да еще пара старинных кованых сундуков у стен, тех самых, откуда в сказках Иванушка-дурачок доставал скатерть-самобранку да ковер-самолет.

Открыв шкаф, Настя порылась в вещах и вытащила серые брюки и просторную фланелевую рубаху.

– На, прикинь на себя, – бросила она вещи Герасиму, – не все же время тебе в рясе ходить, да и монаха повсюду ищут. Да не брезгуй ты, чистое! Сама стирала.

Святой разглядывал старую одежду. Не раз ему приходилось одевать женщин, но чтобы наоборот – впервые. Занятное дельце.

– Откуда это?

– Все-то тебе скажи! – неожиданно возмутилась Настя. – Ладно, не делай круглых глаз, не с покойника сняли. Мужичка одного… Я с ним полгода жила.

– А куда же он потом делся-то? – хмыкнул Святой.

– Куда же еще? – раздраженно произнесла Настя. – Ясно куда, восвояси укатил. Ну чего ты жмешься-то, скидывай рясу, или ты думаешь, что у монахов есть нечто такое, чего простые бабы видеть не должны? Да уверяю тебя, у всех у вас все одинаковое.

Герасим невольно улыбнулся.

– Баба ты ничего, шикарная. Только стерла бы эту помаду. Ну не красит она тебя, поверь мне!

– А вот такая я! – не без гордости уперла Настюха руки в бока.

– Ну и везет же мне на порочных баб, – хмыкнул Герасим и, уже не обращая внимания на женщину, начал стягивать с себя рясу.

– Есть будешь?

– Нет… Мне бы отдохнуть, устал очень, – признался Герасим.

Что-то невесело буркнув себе под нос, Настя вышла в соседнюю комнату. Некоторое время там было тихо. Потом пришел дед. Они о чем-то долго и негромко переговаривались вполголоса. Дед сопел и кряхтел, а когда говорил, то его голос больше напоминал гудение разгневанного шмеля. Настюха, напротив, была звонкоголоса и полна непонятного оптимизма, который чувствовался даже через плотно закрытую дверь.

Святой прислушался, но, кроме отдельных слов, разобрать ничего не мог.

Через пятнадцать минут Настя вернулась, держа в руках огромный тюк с перинами и подушками.

Зыркнула на него и сдержанно отметила:

– Ну точно мой жених… Правда, ты покрепче будешь, да и плечи у тебя пошире.

Опрокинула тюк на постель и уверенно, как если бы делала это не однажды, принялась готовить ложе на двоих.

Герасим не без удовольствия смотрел на ее крепкие ноги, мускулистые, как у гимнастки. И невольно почувствовал прилив острого желания. Если события будут разворачиваться столь стремительно, глупо было бы строить из себя девственника.

Настюха неожиданно обернулась и, перехватив его взгляд, не без ехидства поинтересовалась:

– На одной постели спать будем? Или побрезгуешь?

Монастырь был единственным местом, где можно было оставаться аскетом. А комната, пропахшая сосновым тесом, как будто была создана для любви.

– Давай на одной.

Настюха уверенно взбивала подушки, тыча их со всех сторон, и, добившись округлых форм, почти торжественно уложила рядышком в изголовье кровати.

– А если не желаешь, так я могу у дверей постелить, – очень серьезно предложила она, – там места много. Ха-ха-ха! Ладно, ладно, не дуйся, пошутила я.

Ночь пришла неожиданно, как это бывает на хуторах, окруженных со всех сторон лесом. Еще несколько минут назад солнце висело над вершинами елей, а потом мгновенно пропало. Сразу стемнело.

Дальнейшее произошло обыкновенно, как это бывает между взрослыми людьми, очень хотящими друг друга. Скинув с себя сорочку, Настя аккуратно повесила ее на спинку стула. И, перегнувшись через постель, зачем-то еще раз поправила взбитую подушку. Весьма соблазнительная поза. А потом, закинув руки за голову, без надобности принялась поправлять густую прядь волос.

– Свечу зажги, – потребовала Настя, – мне так хорошо.

Герасим не без труда отвел взгляд от девичьего тела, наполненного благодатным соком, и, чиркнув спичкой, запалил фитиль. Язычок пламени мелко дрожал, отбрасывая на стену зябкие тени.

– Ладаном пахнет, – произнес Герасим, сделав шаг навстречу.

– Верно, ладаном, – охотно согласилась Настя, – он у нас там, на печке, хранится. Дух от него благодатный, а потом еще дурную силу от себя отваживает. Плохой человек ночевать здесь не способен. Ты, видать, не из таковых.

– Многое ли ты обо мне знаешь, – хмыкнул Герасим, продолжая изучать ее.

Красивые крепкие девичьи груди, чуть округлый живот, не такой, какой бывает у женщин, обрюзгших раньше времени, а тот, что встречается у девиц, не успевших еще испытать счастья материнства.

Что-то в сегодняшнем вечере было особенное, но что именно, Святой понять не мог. Может быть, главной здесь была полыхающая свеча, на фоне которой Настя представлялась красивой русалкой, покинувшей лесную чащу, чтобы научить любви монаха-аскета. А может быть, всему виной был крепенький дед, больше смахивающий на лешака, что служил деве надежным сторожем. Как бы там ни было, но в Насте была тайна, и Святой желал раскрыть ее немедленно.

Обнаженный, с крепкими литыми плечами, он напоминал доброго витязя, преодолевшего немало дорог, чтобы явиться на выручку красавице. И вот теперь спасенная решила сполна отблагодарить своего благодетеля.

Мягкие девичьи руки обхватили его талию. Настасья прижалась к нему бедрами, вызвав в его душе волну восторга. И он едва удержался, чтобы не кинуть ее на кровать и не овладеть немедленно, не как спаситель, а как варвар, ворвавшийся в чужой город и которому в награду была обещана непорочная девица.

– Погоди, – слегка отстранил Святой ее ладони, – крест нужно снять.

И бережно положил его поверх одежды. А потом, осторожно взяв Настю за руку, повел ее к кровати.

Нетерпеливо, как мальчишка, Святой положил Настю на спину и услышал сдержанный шепот:

– Не торопись, сначала я тебя всего исцелую.

Герасим невольно улыбнулся – а вот это уже интересно. Настя выбиралась из-под него точно ящерка, придавленная камнем, – сильно, порывисто, и, оказавшись наверху, припала губами к его шее. Было немного щекотно и очень приятно, а Настя, не успокоившись, опускалась все ниже, награждая каждый сантиметр его кожи горячими поцелуями. Добравшись до паха, она вдруг неожиданно остановилась и, хитро посмотрев на Святого, поинтересовалась:

– А остальное монахам разрешается?

Настя выбрала не самое подходящее время, чтобы упоминать о его духовном сане. Улыбнувшись, Герасим ответил:

– Ничего страшного, я прощу тебе этот грех.

Второй раз повторять не пришлось, медленно поглаживая его бедра, Настя опустила голову.

– Боже, – запрокинул голову Святой и уже виновато, чуть сдержаннее, добавил: – Прости, что упоминаю тебя всуе…

Герасим насытился только под самое утро. И, закинув руки за голову, лежал обессиленный и обновленный. Настя не была русалкой, он столкнулся с настоящей жрицей любви, способной вдохнуть силу в любого мужчину. Она лежала неподвижно и как-то очень скромно после неистово бурной ночи. Похоже, что она спала, но это было не так. Герасим понял это сразу, едва пошевелился. Она приникла к нему всем телом, доверчиво, почти по-детски.

Святой приобнял ее, и она забилась под его руку, словно птенец под материнское крыло. Неожиданно он поймал себя на мысли, что за все это время ни разу не вспомнил об Оксане. Прежде с ним такого не случалось, ее образ преследовал его бесконечно. Неужели эта женщина способна вылечить его от наваждения?

– Где ты этому научилась?

Настя подняла глаза.

– Если я скажу, что у меня была хорошая школа, ты мне поверишь?

Святой усмехнулся:

– Хороший вопросик…

Неожиданно Настасья сделалась серьезной.

– Ты хотел откровения?

– Допустим. Признаюсь, выслушивание исповеди – это мое слабое место.

Постель всегда располагает к откровенности.

– Первый мужчина у меня был в семнадцать лет. Я даже и не поняла толком, что произошло, пьяная была, – с какой-то откровенной отчаянностью произнесла Настя. – К нам в поселок парень из армии в отпуск вернулся. Пригласил своих двух приятелей, ну меня позвали. Вроде бы и выпила-то немного, а только ничего уже потом больше и не помню… Скорее всего сыпанули чего-то в стакан. А очнулась от того, что на мне кто-то прыгает. Открываю глаза, а это тот голубоглазый солдатик. Истосковался он у себя на службе без баб-то. Мне бы его столкнуть, а чувствую, что сил нет никаких. Только рот разеваю. Потом второй сподобился, тоже прыгал, как на матрасе, этому едва шестнадцать исполнилось. Как жеребчик скакал. А третий мужик совсем, двадцать пять ему было. Обстоятельно все делал, с передыхом. А потом еще смеялся над теми, дескать, пацаны, учить вас некому.

– А что потом?

– Не знала, как жить, – очень просто сказала Настя, – родителям не могла признаться. Рассказала деду, все как было… без утайки, – голос ее слегка напрягся.

– А дед что? – спросил Герасим. И тут же пожалел, догадываясь, что, возможно, прикоснулся к чужой и страшной тайне.

– С дедом все просто, – буднично продолжала Настя, – оказывается, я не первая такая в селе была. Наш солдатик хотел от души погулять. Через день они еще одну девушку в лес заманили… А когда обратно возвращались, дед их из ружья пострелял, всех троих. Тебе не страшно? – неожиданно спросила Настя, подняв на Герасима наивные глаза.

Святому и впрямь было не по себе: не то от девичьей бравады, не то от впечатлений последних суток.

– Ничего, я привычный.

– А почему не спрашиваешь, что после было? Как-то я же жила еще пять лет. Если тебе неинтересно, ты так и скажи.

– Отчего ж, рассказывай.

Руку свою Герасим не убрал, вот только желание куда-то улетучилось.

– А дальше у меня жизнь как-то сама собой разладилась. Школу я уже забросила. Сначала появлялась там через раз, а потом и вовсе ходить перестала. Родители спихнули меня в соседний район, там училище было. Ну а без родительского глаза и вовсе как-то все вкривь и вкось покатилось. Мужики ко мне липли, как мухи на сладкое, а чтобы отказать, силы уже не находилось, – честно призналась Настя. – Что говорить, деньги мне нужны были, одеваться хотелось. Потом подружка надоумила, и я в Москву подалась. Там заработки хорошие. Как-то даже неплохо устроилась… А когда двум из наших башку проломили, я решила дома чуть отсидеться. Деда вот иногда навещаю. Отец у меня тут неподалеку, вроде тебя… Ну что, нравлюсь я теперь тебе? – с вызовом спросила Настя. – Или, может быть, ногой на пол спихнешь, как сучечку какую?

– О чем ты, глупая, я не меньше твоего дерьма нахлебался, только рассказывать не хочу. Если начну обо всем говорить, так у тебя уши завянут. Так что извини, не могу. Поберегу твои нервы.

– Ты мне ничего больше не хочешь сказать?

Святой удивленно посмотрел на девушку. В сущности все женщины одинаковы, достаточно провести с ними в постели какой-то час, как они непременно начнут требовать каких-то обязательств.

– Хм… А что ты от меня хочешь услышать?

– Ну мало ли, – неопределенно пожала плечами Настя, – мог бы сказать, например, что я тебе очень нравлюсь. Женщине всегда приятно это услышать.

– Успокойся, малышка, ты мне действительно очень нравишься. Иначе меня бы не было в этой постели. Я всегда предпочитаю проводить время с теми женщинами, которые мне по душе. Мне даже пришлось себя преодолевать. Разве ты можешь представить монаха, который пристает к женщине?

– С трудом, – улыбнулась Настя.

– Вот и я не представляю, – строго заключил Святой.

– Только-то и всего, – хмыкнула Настя. – Похоже, что объяснение в любви откладывается.

– Ты многого от меня хочешь, – сдержанно заметил Святой, – лучше ответь мне откровенностью – ты кого-нибудь любила?

– Если честно… ни одного!

– Ну а что же ты тогда хочешь от меня? – беседа начинала забавлять его. Вот как оно обернулось, а он-то считал, будто знает о женщинах почти все или, во всяком случае, многое.

– Опять честно?

– Разумеется.

– Мне бы хотелось, чтобы у нас с тобой все было по-другому.

– Хм, а если не будет все по-другому, то явится твой дед и уговорит меня из ружья?

– Ничего такого не будет, – яростно запротестовала Настя, приподнимаясь на локти. – И ты напрасно о нем так плохо думаешь, я уже начинаю жалеть, что рассказала тебе об этом.

– Ладно, – мягко приласкал ее Святой, – не тревожься, у нас еще будет время поговорить об этом. Давай еще поспим. Четыре часа утра не самое лучшее время для таких серьезных разговоров.

– А ты возьмешь меня с собой? – вдруг спросила Настя.

К этому вопросу Святой отнесся неожиданно серьезно и, помолчав, твердо ответил:

– Возьму… обещаю.

Настя благодарно улыбнулась и, обняв его, быстро уснула. Как будто бы дожидалась от него именно этих слов.

Вопреки ожиданию Святому не спалось. Он ерзал, переворачивался, пытаясь выбрать удобное положение, и наконец оставил всякую попытку уснуть. Тревога, зародившаяся в нем, мешала ему. Он напоминал чуткого зверя, почуявшего опасность. Изрядно промучившись, он понял, что уснуть не удастся.

Настя спала, чуть приоткрыв рот. Во сне она выглядела еще более соблазнительной, а румянец на щеках делал ее похожей на девочку.

Святой взял со стула брюки, рубашку, быстро и бесшумно оделся. Слегка отодвинув занавеску, посмотрел в окно. Теперь он понимал, что его так беспокоило. Дед!

Дед стоял во дворе и разговаривал с каким-то мужчиной. Герасим не мог рассмотреть его лица, тот находился к нему спиной, но по прямой уверенной осанке догадался, что неизвестный знает себе цену и держится с дедком почти покровительственно. Чувствовалось, что они о чем-то спорили, но слов было не разобрать. Мужчина несколько раз взмахивал руками, что-то доказывая, а дед что-то раздраженно бубнил в ответ.

Наконец они попрощались. Незнакомец удовлетворенно кивнул и пошел в сторону калитки. Весь его вид демонстрировал, что разговором он доволен, а прямая спина излучала непоколебимость.

Дедок еще с минуту наблюдал за удаляющейся фигурой, а потом, сплюнув себе под ноги, побрел к амбару. Через минуту он вышел оттуда с карабином. Привычно передернул затвор и направился к дому.

Было пять часов утра, не самое лучшее время для семейных споров.

Святой быстро подошел к кровати, свернул валиком рясу и сунул ее под одеяло. Настя что-то пробормотала во сне и вновь размеренно засопела. На крыльце послышалось осторожное шарканье. Едва скрипнула входная дверь. И вновь тишина – жуткая, напряженная. Святой метнулся в угол и застыл. Дверь медленно открылась, в проеме показалась сутулая фигура старика. Несколько секунд он стоял у порога, привыкая к полумраку, и, перекинув карабин с левой руки на правую, двинулся в сторону кровати.

– Стоять, старый хрен, если не хочешь получить пулю в череп, – вырвалось невольное ругательство у Герасима.

Старик застыл.

– Нехорошо монаху такими непотребными словами выражаться, – заворчал старик.

– Положи карабин. И без глупостей, – жестко приказал Святой, – я вижу, ты дедок шустрый. Учти, жалеть не буду.

Старик, кряхтя, согнулся и положил карабин на пол.

– Ну что далее-то? – сварливо произнес он. – Стрелять, что ли, будешь или позволишь повернуться.

– Повернись. – Старик развернулся, стрельнув в постояльца темными глазами. Святой сидел на крепком деревянном стуле, слегка откинувшись на спинку, в правой руке пистолет. – А теперь рассказывай, что это за человек был и почему ты здесь с карабином оказался.

– Господи! – воскликнула проснувшаяся Настя. – Что здесь происходит?

– Мне бы тоже интересно было знать, – угрюмо, не сводя со старика глаз, произнес Святой. – Ну что, дедуля, внесешь ясность, а то, знаешь, я ведь ждать не привык.

– Разъясняю, – хмуро сказал дед, – дело твое дрянь, юноша. Не знаю, что ты там такое сделал, но ты обидел очень серьезных людей. Тебя всюду ищут.

– Кто они такие, назови имена.

– Имен не знаю, а только начальник милиции у них в «шестерках» ходит.

– Что они тебе сказали?

– Что же они еще скажут? Велели убить тебя! Я ведь тоже не без греха, когда-то за внучку заступился, вот и приходится за прошлое расплачиваться.

– Дед, да что же ты такое говоришь?! – выкрикнула Настя, натягивая одеяло под самый подбородок.

– А то, внучка, ты думаешь, я по собственной воле на человека с карабином вышел? – Дедок выглядел взволнованным, нижняя челюсть его слегка подрагивала. – А ежели я тебя не порешу, то меня со света сживут, да и внучку не пожалеют, а тебе все одно – конец!

– Что же ты, дед, предлагаешь, я свою голову под твой карабин должен подставить, чтобы потом тебе жилось хорошо? Нет уж, дедок. Я хоть и монах, но тоже не безгрешный.

– Ты что же это, меня убить хочешь? Не бери греха на душу, – голос старика неожиданно дрогнул, – не заслужил я этого. Вот что я тебе скажу, дорогу я отсюда знаю, она верная! Все пути перекрыты, а вот про эту никто не знает, она через болота идет и вешками обозначена. Я тебе растолкую, так ты ее сразу найдешь! Только Христом-богом тебя прошу, Настюху забери. Если не сделаешь, так убьют ее. Обещаешь?

– Хорошо, – быстро согласился Святой.

– А я… да черт со мной, как-нибудь переживу. Может быть, еще и не тронут. Ты только меня стукнешь как следует, чтобы они поверили.

– Так где, ты говоришь, дед, эта тропиночка? – голос Герасима заметно помягчел.

– Как выйдешь, сразу за забором с левой стороны ельник растет. Так ты его держись. Он километра на два тянется. Когда его пройдешь, поляна будет, а за ней болото. На самом берегу две березы высохшие стоят, на той стороне еще две. Так и будут они тебе встречаться каждые пятьсот метров. Пройдешь километров пять, а там дорога будет. С этой стороны они тебя не ждут. Только не вздумай сворачивать на болоте, потопнешь. Полшага в сторону, и провалишься до самой преисподней, – перекрестился дед.

– Ну что ж, дедуля, спасибо за предупреждение. А теперь личико-то свое поверни, чтобы мне сподручнее было.

И когда старик развернулся, предупредительно закрыв глаза, коротким ударом рукояти пистолета сбил его с ног.

– Да ты же убил его, – вскочила Настя.

Герасим притронулся двумя пальцами к артерии на шее старика и сдержанно заметил:

– Жив твой дедуля. Есть пульс. Полежит немного, оклемается. Ну и ему наука будет, в следующий раз крепко подумает, прежде чем на человека с карабином выйти. – И, повернувшись к Насте, сухо поинтересовался: – Так ты как, со мной пойдешь или с дедулей своим останешься?

– С тобой, – еле слышно проговорила Настя.

– Ну вот и отлично, – все так же сухо заключил Герасим. – Даю тебе на все про все две минуты. Больше не могу, иначе будет поздно.

Он поднял с пола карабин и, ухватив его за ствол, со всей силой ударил о косяк. Приклад хрястнул, расщепившись, а ствол он с брезгливостью бросил в угол.

– Вот так-то оно лучше будет, – удовлетворенно произнес Святой и зашагал к выходу.

Глава 11

ПЕРЕД СХОДНЯКОМ

Под потолком густо стелился табачный дым, неторопливо и навязчиво заползая в каждый уголок комнаты. Открыть форточку было нельзя, не от того, что лень, а потому, что слишком серьезно развернулся разговор и не хотелось отвлекаться хотя бы на секунду.

Шаман, полузакрыв глаза, с каким-то особым интересом всматривался в клубы дыма, выдерживая значительную паузу, и, когда молчание достигло своего наивысшего накала, после которого обычно следует удар кулаком по столу или звон разбитой посуды, он почти равнодушно поинтересовался:

– И как же ты оттуда выбрался, Святой?

– Так, как и сказал дед, прошел через болото и вышел на большак, а там нас подобрал грузовик. Махнул ста баксами, ну он и остановился. Так и добрались. Сначала до центра, а потом уже и до Москвы.

– Ну а девушка где теперь?

– В моей квартире. Велел ей сидеть как мышь. К себе она как-то не стремится.

– Ты уверен в ней? Сам понимаешь… тут такое все-таки дело. – И несколько поспешнее, чем следовало бы, продолжил: – Если сам не можешь, то людей можно найти. Все будет выглядеть как обыкновенный несчастный случай. Слишком много поставлено на кон.

– Оставим этот базар, Шаман, все чисто! Я в ней уверен. Ну не могла эта встреча быть подстроенной! А потом этот дед… ну какой из него артист? Когда мы через болота переходили, так я ведь дважды оступился, если бы не Настя, мне бы хана. Так что получается, я ей как бы даже жизнью обязан.

Шаман вяло пожал плечами:

– Вопросов нет, Святой, тем более ты в ней уверен. – Налюбовавшись вдоволь клубами дыма, Шаман продолжил: – С Трояном ты меня очень удивил. Интересно, кому это его труп понадобился? И вынесли его аккуратно, да так, что никто из наших даже не побеспокоился. За этим что-то стоит, но вот что?

Шаман затушил сигарету о край тарелки и задумался. И опять начал свои расспросы:

– И все-таки, почему они хотели тебя убить?

– Понятия не имею.

– А может, потому, что ты пустой гроб увидел?

– Не знаю.

– Кстати, игумен тебя не узнал?

– Не похоже, – подумав, отвечал Святой. – Прошло очень много времени, когда я был там в последний раз, а потом эта растительность, – он тронул бороду, – сделала меня совсем неузнаваемым.

– Кстати, а ты не собираешься брить свою ботву? А то действительно на монаха похож, – встрепенулся Шаман.

– Пока не собираюсь, – разгладил Герасим пятерней курчавую бороду, – без нее я буду как голый.

– Ладно, дело хозяйское, – отмахнулся Шаман, приподнимаясь. – У меня к тебе есть еще одно предложение. – И, чуть понизив голос, добавил: – Непростое.

Разговор проходил в ресторане, недалеко от Тверского бульвара, в тихой уединенной комнате. Через окна не доносилось ни звука, и трудно было поверить, что в нескольких десятках метров отсюда проходит оживленная улица.

Шаман подошел к окну. Стекла были бронированные и, что особенно важно, с зеркальным покрытием. Он мог рассматривать проходящих людей без боязни быть кем-то узнанным.

Хозяин ресторана знал цену каждой копейке, а потому считал, что покровительство воров для него очень выгодно. Кроме знаний основ экономики, он обладал еще одним отменным качеством – умел держать язык за зубами и не навязывал своего общества. А потому Шаман со своими гостями чувствовал себя в его заведении комфортно, зная, что хозяин не станет во время серьезных встреч ломиться в комнату и предлагать выпить на брудершафт.

Герасим невольно напрягся. Очень не хотелось, чтобы разговор зашел об Оксане.

– В чем дело, Шаман, я слушаю.

– Для Барина наступили тяжелые времена. Я тут кое с кем из наших перетер. Ходят разговоры, что про денежки, ушедшие из общака, знают уже многие.

– На чем основаны такие подозрения?

– Не так регулярно, как раньше, в зоны приходит грев, не так активно стали закупать недвижимость. Трое законных съехали за бугор, а им только на карманные расходы дали. В общем, опытному человеку сразу заметно. Если бродяги узнают наверняка о том, что среди нас завелась крыса, то голову не только с Барина будут снимать, но и с тех, кто с ним рядом стоял. Все вспомнят. Никакие монастырские стены не помогут.

Святой невольно усмехнулся. Он вспомнил нешуточный спор, который произошел на сходняке девять лет тому назад. На место казначея тогда претендовали три вора: Вася Тульский, смотрящий юга России, Барабан – казначей Среднего Урала и Барин, бродяга с двадцатилетним стажем, больше знающий вольную жизнь по газетам, телевизору да еще по рассказам арестантов, недавно бывших на свободе.

Больше всего сторонников было у Васи Тульского, тридцатипятилетнего задорного вора с неунывающей физиономией. Кроме завидного дара нравиться, он обладал еще одним талантом – умением убеждать. И уже к концу первых суток сходняка даже самые осторожные бродяги готовы были хором скандировать: «Васю давай!» Но на второй день случилось нежданное событие: с магаданской зоны пришла малява, в которой говорилось о том, что Вася Тульский дал рекомендацию пацану, некогда уличенному в крысятничестве.

Как того требовали традиции, маляву зачитали во всеуслышание, и Вася Тульский немедленно снял свою кандидатуру, заявив, что он в ответе за воспитанника.

Позже, как поговаривали, воспитанника зарезали на одной из сибирских пересылок по приказу Васи Тульского.

Второй день тоже не смог выявить фаворита, и голоса воров разделились почти поровну. И только на третий день, после убедительного выступления Святого, чаша весов резко склонилась в сторону Барина. Сделавшись казначеем, он в благодарность рекомендовал Герасима назначить одним из хранителей общака.

– Что же ты предлагаешь?

– Воры собирают сход. Нам надо тоже высказаться за это. – Шаман отошел от окна и устроился на прежнем месте – в низком и мягком кресле. – И рассказать все, как есть.

Святой крохотными глотками потягивал крепкий чай.

– Что это дает?

– Ты послушай меня. Деньги стали пропадать в тот период, когда мы с тобой стали хранителями. Многим это может показаться подозрительным. Да уже кажется, чего там. Все свалят на хранителей. Я же уверен, что хранителей убирают потому, чтобы замести следы или свалить на них вину. Надо быстрее собирать сход. А то потом нас даже не будут слушать.

Прошли те времена, когда сходняк могли собрать по настоянию одного вора. Теперь для схода необходимо было ходатайство нескольких бродяг, да и причины для совместного времяпрепровождения должны были быть существенными.

– Ты хочешь это сделать в обход Барина?

– Я с ним переговорю, но сам Барин недооценивает ситуацию. Он наивен, как студентка на ранней стадии беременности, и считает, что все рассосется само собой. Ничего подобного! Его в конце концов вызовут на сход, потребуют объяснений, а потом дадут ствол с одним патроном. Ну ты как?

Святой задумался. Слова Шамана не лишены были смысла. Если казначей для схода фигура немалая и с него будут спрашивать, соблюдая хоть какие-то правила приличий, то хранители будут восприниматься как мусор, который немедленно следует выкинуть. Найдут парочку старательных исполнителей, которые сочтут за честь выполнить решение сходняка.

– Двух наших подписей маловато, – заметил Герасим. – Нужно кого-то еще.

– Я уже поговорил, – охотно согласился Шаман, – что ты скажешь по поводу Васи Тульского?

Рекомендация, данная крысятнику, очень сказалась на карьере Васи Тульского. Хотя корону с него не сняли, но пощечину он получил. Бродяга должен быть провидцем и отвечать за того, кого рекомендует. Его перестали приглашать на региональные сборища, а при разговоре с ним у воров невольно появлялась ядовитая усмешка. Виданное ли дело, вор просит за человека, которого опустили за крысятничество.

Позор можно было смыть только смертью крысятника, что Вася Тульский и совершил. Конечно, туча после этого разошлась, но легкое облачко все же осталось, и каждый законный при встрече с запятнанным вором никогда об этом не забывал.

Тульский не однажды пытался завоевать былой авторитет, но новая поросль законных, не помнившая про его былые заслуги, стремилась задвинуть его на вторые роли.

Нынешнее положение Васи Тульского отразилось и на его характере. На смену задорному, легко отзывавшемуся на живую шутку человеку пришел раздражительный малый с окаменелым лицом, напрочь лишенный чувства юмора. Его побаивались и почти в открытую говорили о том, что, кроме почившего крысятника, на его совести по меньшей мере с пяток загубленных душ. С недавних пор он вообще не терпел возражений, воспринимая их как личное оскорбление.

– Поймут ли нас, если он тоже подпишет маляву?

– Поймут! – убежденно сказал Шаман. – В последнее время он набрал немалый вес. И к его голосу прислушиваются многие.

– Ладно. Когда соберется сход?

– Планируется через неделю.

– Где?

– В Казани. Смотрящему мы уже отстегнули «капусты» на организацию. Человек там обитает способный, не сомневаюсь, что сделает все как надо.

– Что-то еще планируется?

Шаман входил в координационный совет и был одним из немногих, кто обладал адресами всех смотрящих. Ему достаточно было всего лишь нескольких минут, чтобы донести информацию в любую точку России. Владея такими правами, он мог вносить в повестку схода интересующий его вопрос. По большому счету, в какой-то степени он влиял на всю воровскую политику, хотя отвечал исключительно за пополнение общака.

– Так… Кое-что по мелочи набирается. Двух пацанов из положенцев в законные нужно вывести. За них поручились очень серьезные люди, и малявы на них положительные пришли со всей России. Отзываются о них как о правильных. Мне кажется, люди возражать не станут. Потом еще один вопросик есть. Ты Геру Лопату знал, из Питера?

– Это который повесился, что ли? – едва скрывая брезгливость, уточнил Святой.

Монах проявлялся в Герасиме в самый неожиданный момент, и он едва сдержался, чтобы не опуститься до поучительной нотации, что, дескать, все в руках господа и только ему одному позволительно отбирать жизнь.

– А ты не морщись, – чуть строго произнес Шаман. – Похоже, что ему помогли. Поручим, чтобы разобрались и наказали виновных. Вместо него нужно поставить человека надежного. Все-таки Питер – место хлебное. Ты, кажется, сегодня собираешься с Настей в казино?

Неожиданный вопрос Святому не понравился, его левая бровь слегка дрогнула:

– Ты говоришь так уверенно, как будто присутствовал при нашем разговоре.

– Знаешь, Святой, ты подобрал девочку с размахом. Позавчера она умудрилась проиграть в «Прометее» пять тысяч баксов, – Шаман старался выглядеть равнодушным, и это ему удалось, – и у меня такое предчувствие, что она непременно захочет отыграться.

Святому всегда казалось, что он очень неплохо знал своего кореша. Но за время, пока они не виделись, он мог сильно перемениться и далеко не в лучшую сторону. Психологи утверждают, что человек меняется раз в семь-восемь лет. Кто знает, что произошло с Шаманом за то время, пока Герасим находился в монастыре.

– Ты, как всегда, прав, Шаман, я послежу за ней, – сказал Святой, приподнимаясь. Он посмотрел на часы и объявил: – Через полчасика у меня намечаются кое-какие дела, не хотел бы опаздывать.

– Без проблем, – поднялся Шаман, протягивая руку, – не буду тебя задерживать.

И опять непонятная лукавинка мелькнула в его глазах, как будто он знал больше, чем говорил. Рукопожатие получилось крепким, но без сердечности, что связывала их в прежние годы.

Проходя мимо ресторана, Святой невольно посмотрел в окна кабинета. Он не сомневался в том, что через зеркальное стекло за ним внимательно наблюдает Шаман.

«Ну и хрен с ним!» – зло подумал Святой и пошел к своей машине.

Глава 12

ДАВАЙ РЕШИМ ПО ПОНЯТИЯМ

Местом для проведения схода была выбрана гостиница на берегу реки Казанки. И уже с утра к аккуратно размеченной стоянке съезжались дорогие машины. Преобладали «Мерседесы» – серые, черные, красные, они уже с трудом умещались на огороженной территории. Обыкновенные «Жигули» на фоне немецкого блеска выглядели древними ящерами.

Собрание обещало быть большим – свое согласие в участии дали даже смотрящие Владивостока и Хабаровска и должны были прибыть в ближайшие часы. Раньше всех прилетел положенец из Братска. В Казани он находился уже третий день и, кроме экзотики местной кухни, сполна вкусил радостей общения со здешними красавицами. На протяжении последних двух ночей из его номера раздавались пронзительные женские крики. Трудно было понять, что он вытворяет с прекрасным полом: не то выкручивает им руки, не то доводит до экстаза. Администрация, щедро заправленная валютой, лишь пожимала плечами и равнодушно относилась к сексуальным экспериментам гостей.

Трудно было бы организовать такое мероприятие, не приурочив его к какому-то событию. Уж слишком много вокруг любопытных глаз. Но тут как раз исполнялась годовщина со дня смерти прежнего смотрящего по Казани Игоря Шувалы. Его застрелили в прошлом году. Годовщина – вполне уважительный повод, чтобы собраться всем вместе. И после традиционного возложения венков, в уюте ресторанного зала можно будет не только помянуть покойника, но и обсудить текущие дела.

Нынешний смотрящий – Рафа был сильным организатором и очень осторожным вором. На время проведения схода гостиница была выкуплена полностью. В прислуге находились люди проверенные, так или иначе связанные с ворами, – их подруги, жены. А места сбора законных были осмотрены на предмет «жучков». Проверили даже кладбище и памятник Шувале, а после проведения профилактических мероприятий выставили в охрану своих людей, чтобы прослушки не заложили в последний момент.

Многие из прибывших имели довольно серьезные ксивы и являлись учредителями солидных компаний, возглавляли банки и оперировали суммами, значительно превышающими бюджеты отдельных крупных городов.

Когда «Мерседесы» с московскими номерами разъезжали по казанским улицам, то предусмотрительные инспектора невольно брали под козырек.

Святой приехал за два часа до начала схода. У гостиницы его встретили трое широкоплечих парней. На зоне они выполняли бы роль «быков» или состояли бы в пристяжи у одного из подпаханников, здесь же напоминали телохранителей и свидетельствовали о том, что в стенах гостиницы собрался очень влиятельный и денежный народ.

К пятой модели «БМВ» насыщенно фиолетового цвета они отнеслись очень уважительно. Симпатии братков удвоились, когда они увидели на безымянном пальце Святого шикарный перстень с крупным бриллиантом, хотя вряд ли могли догадываться о его истинном значении.

– Не угонят? – шутя поинтересовался Святой у обступивших его парней.

Безошибочно он выделил главного – белобрысого, как альбинос, хотя брови были не в масть, черными.

Вопрос Святого вызвал у них беззлобный смех, похоже, что с чувством юмора у ребят все в порядке.

– А кто осмелится? – произнес белобрысый. – Если найдется такой нахал, то привяжем камень на шею да в реку бросим.

Сказано было не для красного словца. И вновь раздался хохот. Скупо улыбнулся и Святой. Есть чему позавидовать, когда-то он сам был такой же молодой, небитый, необстрелянный…

Администратор – красивая подтянутая женщина – не без интереса посмотрела на Святого, когда он назвался. Похоже, что его уже ждали.

– Это от вашей комнаты. – Она протянула ему ключ с номерком.

Хозяйка была хороша – стройная, с гибкой талией. Чем-то неуловимым она напоминала Оксану. Такую женщину легко представить солисткой зажигательного стриптиза. Взгляд Святого невольно скользнул по ее ногам, в меру тонким, соблазнительным. Он бы ничего не имел против, если бы однажды она устроилась у него на коленях.

– Спасибо.

– Ваш номер на третьем этаже. Из окна очень красивый вид. – Она улыбалась так, как будто обещала подарить ему незабываемую ночь. Интересно, она всем так улыбается или ему одному? Святому хотелось верить, что здесь нечто большее, чем обыкновенная служебная предупредительность. – Вас проводят. – Она поманила одного из парней, находящихся в фойе: – Проводи уважаемого господина в триста семнадцатый номер.

Высокий крупный парень был каким-то безликим, про таких говорят: без особых примет.

– Сделаем, – сдержанно ответил он и, повернувшись к Святому, сказал: – Пойдемте.

– Да, вот еще что. Вас спрашивал какой-то мужчина. Я спросила, что нужно передать, но он ответил, что заглянет к вам позже.

Святой невольно насторожился. Сам по себе чей-то визит обычное дело, мало ли у него здесь знакомых, но если это сопоставить с событиями, которые с ним приключились в последнее время, то это очень недобрый знак.

Парень шел уверенно, ни на секунду не сомневаясь в том, что подопечный идет за ним следом. Он замедлял шаг, как только Святой отставал, и, очевидно, наблюдал за ним третьим глазом, что искусно был вмонтировал в его бритый затылок.

– Вот ваш номер. – Он остановился напротив одной из дверей с золотыми цифрами на полированной поверхности. – Позвольте, я открою.

Неожиданно Святого осенила страшная догадка. Он шагнул к парню и скомандовал:

– Стой!

Рука парня с ключом застыла у самой скважины. Он обернулся и, не пытаясь скрыть своего удивления, произнес:

– А в чем, собственно, дело?

– Кто сюда заходил? – Святой чувствовал во рту неприятную сухость.

– Как обычно… горничная. Подметала, простыни меняла. А в чем, собственно, дело?

– Посмотри на ручку, – показал пальцем на дверь Святой.

– Ну? – буркнул парень, повернув голову. И тут же испуганно воскликнул: – Вот это да!

К ручке двери была привязана проволока, чуть толще человеческого волоса, и если бы не торчащий колючий кончик, она была бы совсем незаметна. Проволока была аккуратно изогнута под рельеф двери и ровной змейкой уходила в комнату. Обыкновенная растяжка, каких Святой за свою жизнь поставил и обезвредил изрядное количество. Наверняка с той стороны двери закреплен заряд, скорее всего какая-нибудь «лимонка», и стоит распахнуть дверь, как гость, нашпигованный стальными осколками, отлетит к противоположной стене.

Растяжка была установлена мастерски, не подкопаешься. Если бы не обостренное чувство опасности, которое никогда не покидало Святого, а после случившегося в монастыре еще и усилившееся, то это были бы последние минуты его жизни.

Багровый, с мокрым лицом, парень только сейчас осознал весь ужас происходящего. Он как-то усох, а плечи заострились и поникли. Наверняка дома он оставил молодую жену и со страхом подумал о том, что всю последующую жизнь она провела бы без его объятий.

– Растяжка! Но как она сюда попала?! Час назад номер убирали. Ну не могла же горничная поставить! Она же у нас пять лет работает.

– А сделано профессионально.

– Да и проволока качественная, – согнулся верзила, стараясь заглянуть в щель. – Только, бога ради, никому ни слова, – взмолился он. – Сами понимаете, репутация, что же о нас люди-то подумают! А вам я другой номер дам, – сунул коридорный ключ в карман. – Он такой же.

– Вид на реку? – с усмешкой поинтересовался Святой.

– Все номера с видом на Казанку заняты, – несколько растерянно проговорил парень. – Но из того номера панорама просто великолепная, – несколько неуверенно продолжил верзила. – Волга хорошо видна, озеро в центре города. Название странное… Кабан!

– Ладно, – согласился Святой, – давайте ваши новостройки.

Коридорный вытащил из кармана сотовый телефон и доложил:

– Специалиста по спецэффектам немедленно в триста семнадцатый… Да… Комната с начинкой… Есть над чем подумать… Постояльца?.. В девятьсот двадцать первый. Не возражает. Пока.

* * *

Центральная аллея кладбища была перекрыта. По обе стороны, с черными повязками на руках, стояли несколько крепких парней. И терпеливо, не повышая голоса, растолковывали немногим посетителям, что им лучше немного переждать. Парни были предельно корректны. Даже излишне улыбчивы для мероприятия, не совсем располагающего к веселью. В их взглядах ощущалось нечто особенное, что заставляло слушаться их и не прекословить. Лишь некоторые из посетителей отваживались на неопределенное бормотание и тут же отходили в сторонку.

А мероприятие, похоже, и впрямь было нешуточным. У могилы Шувалы собралась внушительная толпа. Приглядевшись, можно было не без удивления отметить, что в основном здесь собрались люди молодые и абсолютно одни мужчины.

Немного поодаль, словно незваные гости на чужом пиру, стояли милиционеры. А пространство, разделяющее молодых людей и стражей порядка, временами разрывал треск раций и невнятные голоса. Похоже, что оперативный состав был удивлен тем, что столь массовое мероприятие проходит так организованно.

Святой подошел только к самому концу, когда успели выговориться почти все желающие. Многих он знал, а многих и не знал. За то время, пока он пропадал в монастыре, выросло новое поколение воров. Среди них встречались совсем юные, лет двадцати, не больше. Раньше вор всегда был личностью, а это подразумевало большой жизненный опыт, накопленный в тюремных стенах, среди законных попадались и такие, что свои колоритные монологи уснащали цитатами из классических философских трудов.

Двадцать лет для законного маловато. Что он мог увидеть в жизни, едва оторвавшись от мамкиной титьки? Да он еще за бабу как следует не подержался! Но во взгляде каждого из таких ощущалась уверенность, что весь мир вращается вокруг его персоны.

Лица законных, что были постарше, выглядели значительно угрюмее. Тертые, не однажды битые, они уже давно осознали, что мир придуман не для них. И нужно приложить немалое усилие, чтобы получить свой кусок счастья.

Могила почившего положенца не отличалась помпезностью: обыкновенный темно-серый гранит, не более полутора метров в высоту, где на полированной поверхности искусно был выгравирован портрет улыбающегося парня. Глядя на портрет, можно было с уверенностью сказать, что в жизни Шувала был своим в доску.

Рафа стоял рядом с памятником и заботливо поправлял на венке скрутившуюся ленточку. Здесь же, только чуть сбоку, – Шаман; увидев Святого, он улыбнулся и слегка качнул головой. В отдалении маячили Глухой с Волыной, которые не любили выпячиваться и всегда держались очень скромно.

Барин стоял за спиной Рафы. Одет простенько, без претензий на изыск. Старенькие джинсы, чуть пузырившиеся на коленях, и такая же потертая куртка с обшарпанными рукавами. Глядя на его незатейливый прикид, невозможно было поверить, что этот человек с тусклым взглядом является казначеем воровского общака. Многие из непосвященных и вовсе воспринимали Барина как человека здесь случайного, затесавшегося в толпу только затем, чтобы подыскать компанию и раздавить на троих бутылочку.

Несмотря на принятые меры, менты наверняка снимали сходняк на камеру. В последнее время они научились делать подобные операции очень профессионально. Святой покрутил головой: интересно, откуда может вестись съемка? Ага! В пятнадцати метрах возвышается склеп. Судя по надписям, в нем покоились останки купца первой гильдии и членов его семьи. Очень неплохое прикрытие. Святой отчетливо представил себе, как, восседая на мраморных плитах, молоденький сержантик разглядывает его бороду через окуляр видеокамеры.

У самой изгороди машина – грузовичок с фургоном. Махонькое окошечко развернуто в сторону кладбища. Очень может быть, что там также прячется специалист по съемке. Конечно, с одной стороны, как будто бы далековато, но сейчас такая оптика, что и на расстоянии в несколько десятков метров на лице объекта можно рассмотреть прыщик.

Неожиданно взгляд споткнулся. В последних рядах воров Святой рассмотрел знакомое лицо. Человек, стоявший у каменного креста, очень напоминал Аркашу Печорского. Рядом с ним стоял парень помоложе и что-то торопливо говорил ему.

Печорского Герасим знал по свердловской пересылке, их там судьба свела в одной хазе. По каким-то причинам администрация не спешила отправлять его на этап, и он крепко засел в аквариуме. Даже успел обзавестись личным барахлишком, что так ценно для каждого бродяги. Объединившись с несколькими блатными, он безжалостно обирал мужиков, которые вытаращенными глазами смотрели на эти жесткие порядки. Тех, кто покрепче, обыгрывали в карты, в чем Аркаша Печорский был абсолютный мастер.

Святой, недавно только коронованный и впервые попавший на свердловскую пересылку, в лице Печорского встретил сильного, не знающего пощады врага. Святой не однажды слышал от законников со стажем, что первый год им приходилось отстаивать свой титул кулаками. Случалось, что иные не выдерживали. Не каждому корона бывает впору. И тогда за неудачником крепко, как плевок, закрепляется обидное прозвище – «прошляк».

Герасим спокойно перешагнул порог камеры. Поздоровался и, услышав вялое приветствие, негромко, но со значением произнес:

– Я за вора.

На него посмотрели с интересом, как бы оценивая, а действительно ли он соответствует высокому титулу. Самому последнему урке известно, что коронованный даже вышагивает не так, как остальные заключенные. Но тонкое, даже аристократичное лицо Герасима, видно, впечатления не произвело. По мнению подавляющего большинства, на веках законного непременно должно быть вытатуировано «не буди», а на гладко выбритом черепе обязана красоваться наколка в виде паука, плетущего паутину, да и плечи не помешало бы иметь пошире.

Святой усмехнулся, подумав о том, что многие зэки пытаются рассмотреть у него во рту золотые коронки. Но зубы у Герасима были на редкость крепкими, такими не то что сахар грызть, а колючую проволоку перекусывать можно.

– И что с того, – недружелюбно отозвался тощий, словно жердь, парень лет двадцати восьми. – Как твое погоняло?

Жердяй, как назвал его про себя Святой, по-хозяйски раскинулся на нижних нарах, заложив руки за голову, и с едким прищуром наблюдал за новичком, казалось, нерешительно застывшим у порога камеры.

– Святой.

– Ишь ты, – губы говорившего скривились в презрительной улыбке, – что-то мы о таком святоше не слыхали.

Раздались сдержанные смешки, пока еще робкие. Зэки все еще присматривались, но чувствовалось, что если события так будут развиваться и дальше, то они с удовольствием примут сторону Жердяя.

Многие, вытянув шеи, с интересом ожидали продолжения. Похоже, что длинный умел устраивать спектакли.

Все ждали реакции Герасима, но его лицо оставалось непроницаемым, как будто разворачивающееся действо не имело к нему никакого отношения. Он понял, что тюремная почта немного подвела и весть о его прибытии на пересылку придет с опозданием. Обычно тюрьма встречает вора с почетом и, кроме обязательного грева, предоставляет ему в хате лучшее место. Сейчас же придется самому позаботиться о себе.

– Вот как? Придется тогда напомнить.

Герасим сделал несколько шагов, заставив расступиться стоящих на его пути узников, и вплотную приблизился к Жердяю. Обнаженный по пояс, тот выглядел невероятно худым, только руки, жилистые, со вздувшимися венами, источали немалую силу. Неожиданно нога Жердяя чуть приподнялась. Герасим легко увернулся, а Жердяй, подкинув свое тело, пнул ногой пространство, где еще секунду назад находилась голова Святого. Герасим опередил длинного всего лишь на миг и, выбросив ладонь вперед, ткнул двумя пальцами ему в горло. Тот, закашлявшись, свернулся в комок. Ухватив Жердяя за загривок, Святой со всего размаху опустил его лицом на металлическую подпорку. Кровь брызнула на стоявших рядом зэков, и те разом отпрянули, освобождая место для драки. Стиснув зубы, Святой молотил ослабевшее тело и с правой, и с левой руки, а когда Жердяй, потеряв сознание, скатился на пол, посмотрел на свои разбитые руки и жестко потребовал:

– Полотенце!

Кто-то из близстоящих протянул ему полотенце, и он вытер с пальцев кровь. Вернув испачканное полотенце, он сдержанно поблагодарил и, встретив угодливое выражение лица, отвернулся.

На нарах около окна сидел дядька лет пятидесяти. Судя по наколкам, из блатных. Самое подходящее место, где должен располагаться вор. Встретившись с ним взглядом, Святой без особого нажима потребовал:

– Тебе бы на другое место перейти. Раненый я, – показал он разбитые костяшки.

Неожиданно дядька широко заулыбался, показав полный ряд золотых зубов.

– Ну что я, без понятия, что ли? – и, свернув постель, отошел к соседним нарам…

Избитым зэком, как потом выяснилось, был не кто иной, как Аркаша Печорский.

Так что у Печорского было немало причин, чтобы недолюбливать Святого. Странно было видеть его сейчас среди законных, которые не принимали Аркашу в свою среду из-за многих грешков, что он успел накопить на чалках.

Святой подвинулся к Шаману, чтобы поинтересоваться, какая нелегкая занесла Печорского на сход, но неожиданно увидел, что тот исчез. Уж не померещилось ли ему часом? Герасим даже привстал на цыпочки, чтобы получше рассмотреть стоящих поодаль, но Аркаши Печорского среди них не было. На том месте, где он только что стоял, топтался положенец из Норильска с жестким погонялом Кнут. Не было Печорского и на аллее. Такое впечатление, что он растворился среди многочисленных крестов. Если на кладбище действительно был Аркаша Печорский, тогда можно объяснить взрывоопасный сюрприз, прицепленный к двери номера Святого.

– Уже год тебя нет с нами, – вышел вперед Барин. – За это время многое изменилось, но мы тебя не забыли, бродяга. – Голос у казначея был глуховатым, чуть надорванным, и, когда он говорил, казалось, что он давится от горя слезами. – Жаль, что ты не можешь видеть, сколько уважаемых людей пришло на твою годовщину. А все потому, что ты правильно жил, по понятиям, а это дано далеко не каждому. Виноваты мы перед тобой, что говорить, не уберегли! Но тех, кто преждевременно оборвал твою жизнь, мы непременно найдем и накажем!

Святому вновь показалось, как в самой середине толпы мелькнул затылок Аркаши Печорского, но, как он ни вглядывался, так ничего больше и не увидел.

С кладбища уходили организованно. Похоже, что Рафа был очень педантичным малым и распланировал предстоящий сход по минутам. Любезные мальчики с накачанными плечами ненавязчиво напоминали о том, что продолжение будет проходить в одном из банкетных залов гостиницы.

Напоминание было встречено с пониманием. Колонна с включенными ближними фарами растянулась на добрые полтора километра, и растерянные автоинспектора, принимая ее за правительственный кортеж, немедленно давали «зеленую улицу».

Банкетный зал соответствовал предстоящему торжеству. Изысканность убранства, белоснежные скатерти, сверкающие от обилия света столовые приборы, переливающееся стекло. Без сомнения, здесь поработала целая команда дизайнеров. Водки на столах не было. Все это потом. Прежде всего дело.

Расселись по привязанности, с улыбкой попирая протокол, установленный ранее Рафой. Центральный стол оставался пуст, это для организатора и тех, кому предстоит вести сход. Два сдвинутых стола заняли вперемежку долгопрудненские и балашихинские законные; напротив – одиннадцать воров из Москвы держались могучей кучкой, как будто выросли в одних яслях и питались из одних тарелок. Но многим из присутствующих было известно, что они никак не могут поделить крупный гостиничный комплекс в центре столицы и отношения их осложнились настолько, что они готовы были порезать друг друга столовыми приборами. Но внешне все выглядело вполне благочинно, как в церкви во время службы. У противоположной стены, сбившись в клубы по землячеству, сидели свердловчане и челябинцы, облюбовав дальние столы, под высокими бра расположились тюменцы и пять воров с Дальнего Востока.

Сход по праву хозяина открыл Рафа. Сдержанный, немногословный, очень скупой в жестах, он производил впечатление человека волевого. Не иначе как в его жилах плескалась кровушка казанских ханов.

– Бродяги, разрешите начать? – попросил он и, получив в ответ одобрительные кивки, продолжал дальше: – Возможность выговориться получат все. Но мне бы хотелось начать с главного вопроса. Это общак. Каждый из нас отчислял в общую казну немалые бабки, и, конечно, нам бы хотелось верить, что они идут на благое дело. – Рафа выждал паузу и, встретив общее понимание, продолжил: – Этим мы сильны. Мы должны помнить и о тех, кто сейчас парится в чалке, и знать, что они накормлены и напоены. Должны быть уверены, что как только они откинутся, то получат подъемные, чтобы прикупить себе барахлишко и достойно угостить друзей. Если мы не вспомним о них сейчас, то кто тогда вспомнит о нас завтра, когда нам тоже может стать худо?

– Верно, Рафа, – поддержал соратника Шаман.

– Каждый из нас не вечен. В этой истине мы еще раз убедились сегодня… Убеждались не раз, хоронив наших друзей. И, конечно, мы должны быть уверены в том, что если с нами что-то случится, то бродяги не обидят наших осиротевших детей и вдов и будут ежемесячно перечислять им деньги, чтобы они существовали достойно.

– О чем базар, Рафа! Все верно! – поддержали законного со всех столов. – Сегодня мы кому-то помогаем, завтра в трудную минуту нам помогут.

– И что бы вы сказали, если бы в наш общак просунула руку крыса?

– На куски бы ее порвали!

Барин помрачнел и злобно прохрипел со своего места:

– Ты что мне косяк лепишь, Рафа. Такой базар кровью пахнет. За свои слова отвечать нужно.

Рафа оставался неколебим, как могучий айсберг в шторм:

– Отвечу, Барин. За все отвечу, если, конечно, потребуется. А вот только ты ответь нашему честному собранию, что же происходит в твоем царстве-государстве?

– О чем ты?

– Ты не думай, что это лично я тебе предъяву шью, – складки на щеках Рафы углубились. – У меня на это права нет. – Он положил на стол лист бумаги, который держал в руках, и так же жестко, не повышая голоса, продолжал: – Об этом у тебя хотят спросить два десятка воров, а я только хочу присоединиться к ним. А люди, что подписали эту маляву, в воровском мире известные и по жизни чистые. Сначала мы бы хотели спросить тебя вот о чем. Сколько хранителей общака мы утвердили на прошлом сходе?

– Шестнадцать человек.

– Кроме тебя самого, эти люди ближе всего находятся к кассе. Только они одни знают, где находится общак, и могут точно сказать, куда идут перечисления. Так?

– Предположим. И что с того?

В многолюдном зале установилась тишина. Повытягивали шеи даже законные, сидящие за дальними столами, всем интересно было взглянуть на Барина. Но казначей лицо не прятал и угрюмо, сверкая белками, смотрел на Рафу.

– А тебе не показалось странным, что десять хранителей погибли за последний год?

– Никто не застрахован от случайностей, – голос Барина чуть дрогнул.

– Не мне тебе говорить, Барин, что убийство вора редко бывает случайностью. За каждое убийство всегда следовала заслуженная кара. А что тогда говорить о хранителях. В первую очередь это удар по общаку. После устранения первого же хранителя ты должен был добиваться созыва схода, чтобы совместными усилиями разгрузить вопрос. Этого не случилось. Не случилось этого и позже, когда один за другим начали гибнуть хранители… В этом есть и наша вина, мы слишком доверяли тебе, Барин, – последние слова были произнесены не без горечи. – Почему ты не созвал сходняк?

Вопрос был задан прямо и жестко. Следовательно, и ответ должен быть таким же откровенным.

Барин с шумом сглотнул слюну и, собравшись, отвечал:

– Моя вина… Признаю. – Он не выглядел потерянным, скорее казался чуть обескураженным, но по-прежнему перед ворами сидел сильный человек, способный прекрасно справляться со своими эмоциями. – Но тогда я не посчитал это нужным. Опасность я осознал только позже… Тогда, вместо убитых хранителей, я подобрал таких же верных пацанов, и…

– Что значит «подобрал»? – брови Рафы возмущенно изогнулись. – Кому, как не тебе, должно быть известно, что хранителей общака персонально утверждает только воровской сход.

– Ну ты, Барин, в натуре охамел, – проговорил со своего места Шаман, с улыбкой, будто бы доброжелательной, но если всмотреться, то можно было бы отчетливо рассмотреть в его застывших глазах приговор. – С каких это пор казначеи стали брать на себя функции схода?

Похоже, что Шаман затеял какую-то свою игру, правил которой Святой не знал. Он посмотрел на него, но Гриша Баскаков сделал вид, что ничего не произошло.

– Не по понятиям это, Барин, – тихо, но с сожалением высказался вор, сидящий справа от казначея. Это был Никита Магаданский, законный с двадцатилетним стажем. Со своей бригадой он курировал золотые прииски Северо-Востока и имел немалый авторитет по всей Сибири. В сущности, он был бессребреником, об этом знали все. И того же самого требовал и от других, полагая, что вор должен служить не собственной мошне, а идее. Его взгляды в последнее время разделяли не все, считая, что нужно заботиться и о близких, чего невозможно осуществить без собственных накоплений. – Стать вором непросто. Нужно по жизни быть честным. Чего же стоят тогда наши рекомендации, если в хранители мы берем людей непроверенных. А ведь это должны быть люди чистые душой. Барин, пойми меня правильно, но ты не прав. Ой как не прав.

Барин выглядел подавленным, он враз постарел. Под глазами отчетливо обозначились дряблые мешки.

– Бродяги, о чем вы таком говорите? Вы думаете, что я перестрелял своих хранителей и назначил новых, чтобы единолично владеть общаком?! Ну это уж слишком. Неужели вы меня не знаете?

Барина знали многие законные, и потому молчание было особенно гнетущим.

Первым заговорил Рафа, несколько сдержаннее, чем раньше. Его слова задели всех за живое.

– Ты думаешь, дело только в тебе? Ничего подобного. Общак для каждого из нас – это символ. Это знамя. Святыня, если хочешь, и мы должны ее оберегать. А что получается сейчас? – подбородок выпятился. – До него может дотянуться каждый желающий?! Ты не сказал нам главного, Барин, – Рафа понизил голос, отчего в его интонации прибавилось зловещих ноток, – куда девалась часть денег из общака?

– Горбатого к стене лепишь, Рафа? – возвысил голос Барин. – Ты хочешь сказать, что я их себе взял?!

– Я хочу сказать, что деньги ты не уберег, – сдержанно, но очень веско отреагировал казанец. – Шаман, ты ничего не хочешь сказать?

Святой посмотрел на Гришу Баскакова, который увлеченно поигрывал часами и старательно делал вид, что происходящее к нему не имеет никакого отношения. Но когда он услышал свое погоняло, не спеша нацепил браслет и посмотрел на Рафу, застывшего в ожидании.

– Отчего ж, можно и сказать. Тут такое дело, Барин. Я не знаю, по чьей вине происходил отстрел законных, в этом нам предстоит еще разобраться и назначить ответственных, чтобы было с кого спросить, а только денежки с общака утекли. Мы тут провели кое-какие свои расследования и установили, что с цюрихских счетов в неизвестном направлении уплыло восемь миллионов баксов. С берлинского счета кануло шесть. Три счета у нас открыто в Нью-Йорке. И надо же, такая занимательная арифметика – здесь выяснилось, что с каждого из них ушло по три миллиона.

– Я все объясню, – устало выдохнул Барин, – мне следовало сказать вам об этом раньше, но я сам хотел во всем разобраться и только после этого созвать сход. Наши счета в банках взломали хакеры. Мы уже подали иск в эти банки, и они обещали выплатить все до копейки. Но мне нужно было время, чтобы найти этих сукиных сынов.

Лицо Рафы дернулось:

– Ты разочаровал нас, Барин. Мы доверили тебе самое сокровенное, а ты не сумел его сберечь. Ты обманул наше доверие, а оно стоит куда больше денег. Вот так-то! Этих взломщиков мы, конечно, разыщем и накажем по всей строгости. Но ты виноват в первую очередь. Что мы должны сделать, бродяги, с тем человеком, который не уберег общак?

– Уделать его надо, – без интонации произнес законный из Екатеринбурга. Все его знали под погонялом Винт. Поговаривали, что он получил его за то, что когда-то работал на подхвате в автомастерской.

– Даже если Барин и не скрысятничал, то все равно должен был беречь общак как зеницу ока. На то его и поставили, – поддержал Винта молодой вор из Братска Священник. За его прозвищем тоже была своя история. Кроме страстишки лично выезжать на стрелки, он любил собственноручно наказывать провинившихся, при этом сжимая в руках плоскогубцы, спрашивать проникновенным голосом: «А не желаешь ли ты исповедаться в своих грехах, друг мой?»

– По нашим понятиям ты совершил большую ошибку, – в голосе Рафы сквозила печаль. Что бы там ни было, но Барин всегда был сильным вором. А если так, то и спрос с него должен быть особым. – А как ты знаешь, за ошибки мы всегда спрашивали очень строго.

– Бродяги, я не ищу для себя спасения, но дайте мне шанс, чтобы оправдаться перед вами, – неожиданно взмолился Барин, – а там поступайте, как посчитаете нужным.

Рафа отрицательно покачал головой.

– Ты не дочитал этой малявы, Барин, а в ней твой приговор. Его подписало два десятка воров.

– Два десятка – это еще не весь сход. – Барин поднялся со своего места, обвел взглядом присутствующих и со слезами в голосе попросил: – Люди, не дайте мне умереть сволочью, дайте же мне шанс. Бля буду, не подведу.

Воры подавленно молчали.

– Все-таки больше двух десятков миллионов долларов, это сумма, – из угла зала произнес смотрящий Владивостока Сема. – Пойми нас, Барин, мы не жаждем крови, мы хотим справедливости. Если сейчас мы тебя простим, то в следующий раз история может повториться. Лично я за то, чтобы наказать тебя. И не откладывать это в долгий ящик. Одной пощечины здесь будет недостаточно.

Рафа поднялся и, выждав значительную паузу, заговорил, не повышая голоса:

– Будем голосовать, бродяги. Кто за то, чтобы наказать Барина по всей строгости, поднимите руки.

Решение принималось медленно – не каждый день приходится судить казначея общака. Наконец в дальнем углу зала взметнулись почти одновременно две руки, и им, словно в ответ, с противоположной стороны еще две.

– Три… пять… восемь, – беспристрастно считал Рафа все тем же спокойным голосом. – Двадцать четыре… – А тогда «за» проголосовали почти все присутствующие законные, Рафа подытожил: – Большинство!

Барин приподнял потяжелевшую голову и глухо обронил:

– Понимаю… Делайте, как считаете нужным… Мне нечего больше добавить.

– Может, у тебя есть последнее желание? Выполним, – уверенно пообещал Рафа.

– Желаний нет… Какие могут быть желания у бродяги, прожившего половину жизни на чалке… Хотя постойте… Лет десять назад сошелся я с одной женщиной, потом меня загребли, а она одна осталась. У нее сын родился, поговаривают, от меня. Денег ей хотел переслать, да все как-то не складывалось, – лицо вора болезненно поморщилось. – Теперь уже никогда не придется. Вы бы не оставили ее, помогли как-нибудь, сын все-таки.

– Поможем, бродяги?

– Пускай адрес напишет, поможем.

Барин вырвал из блокнота листок и что-то коротко написал, потом протянул бумагу Рафе. Рука его чуть дрожала.

– Это в Тюменской области, поселок Таежный. Номер дома я не помню, но зовут ее Тамара…

Рафа осторожно вытянул адрес, согнул его пополам и по ровному загибу провел ногтем большого пальца.

– Не переживай, начислим ей пенсию, с голоду твой пацан не умрет.

– Вот за это спасибо, братаны, – растрогался Барин. В уголках глаз сверкнули слезы. – Что теперь-то делать?

– Об этом мы уже позаботились, Барин, – все так же ровно, словно диктор за кадром, произнес Рафа.

Он кивнул, и из-за соседнего стола вышел Андрей Грек. К народу Греции он не имел никакого отношения. Все его предки были родом из-под Пскова и никогда не выезжали дальше районного центра. Вырваться из сельской глубинки довелось только Андрею, побывавшему едва ли не во всех сибирских тюрьмах. Андрей Грек был вором со стажем. Но, кроме того, он был палачом сходняка. Должность не ахти какая завидная, но и ее кому-то следовало выполнять. К своему назначению он относился с философским спокойствием и в глубине души считал себя чистильщиком, способным улучшить людскую породу. Его никто не видел рассерженным и в то же время беззаботно веселым. Он всегда оставался никаким, а леденящая улыбка на его спокойном лице заставляла многих трепетать от ужаса. Каждый из них понимал, что при соответствующем решении схода пальцы Андрея Грека безжалостно сомкнутся на шее любого из них.

Лишить жизни законного мог только вор, но лишь по решению схода. В любом другом случае человека, поднявшего руку на вора в законе, ожидала смерть.

– Ты готов? – просто поинтересовался Грек, двигаясь по проходу. – Не беспокойся, все сделаем по-человечески.

– Где вы меня? – задал неуместный вопрос Барин.

– На кладбище, – просто объяснил Грек, – с могильщиками уже договоренность есть. Место там неплохое, жаль, что нельзя было тебе раньше показать.

Даже шутки у Андрея Грека были какими-то кладбищенскими, но что поделать – издержки ремесла.

– Надеюсь, я не буду похоронен, как свинья. Крест-то хоть воткнете? – попытался добавить своему голосу оптимизма Барин, чуть улыбнувшись.

– Не беспокойся, сделаем как требуется. Шикарных похорон не обещаем, но на осиновый гроб ты заработал. – Широкая ладонь Грека опустилась на плечо Барина. – Да не переживай ты… Надо же когда-нибудь в землю ложиться. Мы тебе такие похороны устроим, что дружки завидовать будут.

– Чтобы не так страшно помирать было, мы тебе еще и священника определим. Ты как, Святой, не возражаешь? – в зрачках Рафы мелькнуло подобие улыбки.

Многие знали, что Святой был в монастыре, и теперь поглядывали на него, не скрывая любопытства.

– Отчего же не отпеть хорошего человека, – спокойно согласился Герасим. – Тем более что сана меня никто пока не лишал.

Со всех сторон расслабленно заулыбались. Проникся настроением и Рафа.

– Ну вот и договорились. Только не очень задерживайся, у нас тут еще кое-какие дела имеются.

Андрюша Грек выводил Барина из зала почти по-приятельски, слегка приобняв его за плечи. Трудно было представить, что вскоре он затянет на шее бывшего казначея шелковый шнур, любовно хранящийся в кармане пиджака.

Поднялся и Святой, отвечая полуулыбкой на кивки законных, заторопился к выходу.

Андрей Грек каждое наказание обставлял основательно, продумывая все до мелочей, словно собирался закопать целую роту покойников. Едва они вышли из зала, как к Барину подошли четверо парней и, взяв его в тесную коробочку, учтиво выпроводили из ресторана. Со стороны несильные толчки стороннему наблюдателю могли показаться вполне дружеским похлопыванием, тем более никто не мог предположить, что этой четверке не далее чем через час предстоит выполнять роль могильщиков.

Неожиданно Святой поймал себя на глупейшей мысли, что к предстоящему погребению он не готов – не помешало бы облачиться в рясу, да и кадило бы лишним не стало.

Они спустились по лестнице, заставив поспешно расступиться охрану, Андрей Грек толкнул пятерней тяжелую стеклянную дверь.

– Постойте, – услышал Святой позади голос.

Это был Шаман. Он быстро спускался по ступеням. На середине лестницы он зацепил каблуком ковровую дорожку, но, ухватившись рукой за перила, удержал равновесие. Подобная поспешность Шаману была не свойственна. Даже во время этапирования, когда следовало передвигаться только бегом, он шел всегда вальяжно, чем всегда вызывал ненависть цепных псов и гнев караула. Но ни один из конвойных не решался поторопить Шамана прикладом, опасаясь перед самым дембелем получить подарок в виде острой заточки под самое сердце. Полы расстегнутого пиджака Шамана колыхнулись, открыв медную пряжку ремня в форме восьмиконечника. Точно такие же звезды были выколоты у Шамана на предплечьях, из самой середины звезд глядело искусно выколотое око.

– Что происходит, Шаман? Почему ты меня не предупредил о маляве? Ты знал, что Барин приговорен? – спросил его Герасим.

– Не глуши леща, Святой, – грубовато предупредил его Баскаков.

– А может быть, ты все это специально подстроил, чтобы убрать Барина да встать на его место? – заглушая вырывающееся бешенство, цедил сквозь зубы каждое слово Святой.

– Ты чего лепишь? – отхлынула кровь с лица Шамана. – Ты что, меня в падлы решил записать?

– Ты же знаешь, что Барин не виноват. Видно, позабыл, кто за тебя поручался?

Святой безжалостно бил Шамана по самому чувствительному. Первую рекомендацию на звание законного Гриша Баскаков получил из рук Барина, в то время уже известного и обладавшего немалым авторитетом. Когда-то Барин взял шефство над перспективным и дерзким Шаманом, поднимая его из пацанов. А позже, когда вышел из лагеря, оставил его после себя смотрящим. Отблагодарил, стало быть, Шаман за добро!

– Не позабыл… а только времена меняются. Я по-другому на эти вещи смотрю. Деньги ушли, а ты хочешь сказать, что за это и отвечать некому!

Святой невольно посмотрел по сторонам. Они стояли в центре просторного холла, и взгляды посетителей были направлены в их сторону. Двое рослых парней из охраны, с неулыбчивыми физиономиями, скрестив руки на груди, лениво перебрасывались короткими фразами.

Опасны не эти, другие, что разместились на низеньких диванчиках. В своем большинстве они щуплые, неброские. У каждого из них в карманах коротенькой курточки покоилось по автоматическому пистолету. Им вверялась охрана схода. В случае недоразумений спрашивать будут с них. Около десяти человек дежурили снаружи. Еще трое на стоянке – им полагалось разворачивать назад каждую машину, надумавшую найти приют неподалеку от гостиницы.

Святой взглянул в побелевшее лицо Шамана – вроде как и ответить-то нечего.

– Ладно, – процедил он, – позже поговорим.

Четверка с Барином разместилась в «Гранд-Чероки». Барин, зажатый с двух сторон «быками», только болезненно скривился. Сам Андрей вместе со Святым сел в «Фольксваген-Пассат».

Кладбище находилось за городом. Пятнадцать минут быстрой езды, и они были на месте. Разросшееся, без единого деревца, кладбище представляло собой унылое зрелище. Кресты да памятники – какая тут благодать?

Территория его оказалась больше, чем Святой предполагал вначале. Идти пришлось по узким аллеям, без конца петляя, кресты, словно руки покойников, цеплялись за одежду и норовили задержать. Наконец Андрюша Грек остановился и, повернув лицо в сторону Барина, проговорил, ткнув пальцем себе под ноги:

– Посмотри сюда. – В метре от него зияла глубокая, недавно вырытая яма. – Это твоя могила. Не правда ли, хороша? – губы Грека растянулись в улыбку. – Ты посмотри, какое у тебя соседство, – обвел он рукой могильные памятники. – Старушка девяноста трех лет… Бабай семидесяти двух лет от роду… А это кто? О! Даже подполковник в отставке. У меня такое ощущение, что тебе не будет здесь одиноко.

Этот угол кладбища был абсолютно безлюдным, за полкилометра ни души, не считая упокоенных. Кадык на шее Барина судорожно дернулся, он отступил на шаг, и могила, напоминая о себе, с шумом приняла на дно комья земли, посыпавшиеся из-под его ног.

– Невеселое местечко.

– А ты что, хотел быть похороненным под оркестр? Извини, – очень искренне покаялся Андрюша Грек, – не предусмотрели. – Он вытащил из кармана шнур. Распустившийся конец змейкой скользнул на землю. – Нам лишний кипеш ни к чему. Я думаю, ты не будешь возражать, если тебе придется упокоиться без пистолетной стрельбы? – Грек сделал навстречу Барину два ленивых шага.

– Как знаешь, – Барин не отводил глаз от жилистых запястий Грека, на которые колечками наворачивался шнур. – Только я уже сказал, напрасно грех на душу берете, чист я!

Андрей Грек равнодушно пожал плечами:

– Мне бы ты мог не говорить. Я исполняю то, что мне поручил сход.

Трое парней, облокотившись на ограды могил, философски дымили. Весь их облик источал некоторую печальную торжественность. Лишь четвертый, с выпуклыми глазами, опершись на лопату, выглядел иначе. Его простоватое, чуть порченное угрями лицо отражало психологию стройбатовца первого года службы – «бери больше, кидай дальше, пока летит – отдыхаешь».

– Ты готов, Святой? – очень серьезно спросил Грек. – Про отпевание никто не шутил.

Святой снял с шеи крест и невесело усмехнулся:

– Насколько я понимаю, сходняк вообще шутников не выносит. Может быть, ты желаешь исповедаться? Или, может быть, у тебя какой-то грех есть на душе, от которого бы ты захотел очиститься перед смертью? Покайся, я тебя выслушаю.

Барин неодобрительно хмыкнул:

– Тоже мне святоша. Ладно, Грек, заканчивай этот спектакль. Уж как-нибудь умру без покаяния.

Андрюша Грек с силой раздвинул руки, и шелковый шнур, натянувшись, зловеще дзинькнул на высокой ноте.

– На колени! – жестко приказал он Барину.

– А вот этого не дождешься, сучонок, – прошипел в ответ вор.

– Попридержите его за руки, – буднично попросил стоявших рядом «быков» Грек, – не люблю, когда меня желтой пеной марают.

Недокуренные сигареты взметнулись вверх и, совершая сальто, по параболе отлетели в сторону аллеи. Барин пытался вырываться, но двое парней, заламывая ему руки, заставили его опуститься на колени. Под ногами противно чавкала кладбищенская грязь.

Третий, со рваным шрамом на правой щеке, ухватил Барина за волосы и, приподняв его голову, проговорил:

– Туда смотри!.. В глаза смерти, сука.

Андрюша Грек не спешил. Ему очень хотелось увидеть в глазах приговоренного страх, но его почему-то не было.

– Знаешь, Грек, что мне всегда в тебе не нравилось? – неожиданно спросил Барин.

– И что же? Очень интересно услышать.

– Зубы!.. Они у тебя очень большие, как у лошади. Такими зубами хлеб очень хорошо жевать… Ха-ха-ха!

На губах палача появилась снисходительная улыбка.

– А ты шутник. Уважаю! Впрочем, недолго тебе осталось забавляться. – Он захлестнул тощую шею Барина шнуром и, стиснув челюсти, принялся затягивать его.

Неожиданно его ноги подкосились, и Андрюша Грек, ухватившись за приговоренного обеими руками, медленно стал сползать вниз.

Святой с ужасом заметил, что лица стоявших рядом «быков» заляпаны кровью, а в правом виске Грека, уже съежившегося на земле, обозначилось аккуратное небольшое отверстие.

– Ложись! – крикнул Святой и тотчас рухнул за могильный камень. Неприятно, на высокой ноте, дзинькнула совсем рядом пуля; следующая шлепнула в камень, отколов от памятника маленький кусочек.

«С глушителем бьет, падла», – подумал Святой. Вскрикнув, упал на землю парень со шрамом, обдав Герасима грязью. Второй, тот, что повыше, с постоянной нахальной улыбкой, метнулся в сторону аллеи и, обрывая о торчащие кресты полы джинсовой куртки, устремился к выходу. Пробежать ему удалось метров пятнадцать, неожиданно он споткнулся, словно получил сильнейший удар в спину, и, сделав по инерции еще пару шагов, опрокинулся на ограду и, повиснув на ней, дважды дернулся в судорогах. Третьего пуля достала в тот самый момент, когда он вытаскивал из кармана оружие. Он так и сел, прислонившись спиной к памятнику, левая рука застыла в глубине куртки. Лицо спокойное, будто и не принял только что смерть. Так и подмывало сказать, что он выбрал не самое подходящее место для отдыха.

Святой чуть выглянул из-за памятника и увидел, что метрах в пятидесяти от него, спрятавшись за широкий крест, стоит стрелок. В руках он привычно держал снайперскую винтовку Драгунова. Положив длинный ствол на перекладину креста, он высматривал в оптический прицел очередную жертву. Сжав лопату неподвижно, стоял четвертый из «быков». Глаза его округлились и занимали почти половину лица, рот открыт. Скорее всего он был в шоке. Вряд ли он предполагал, что работа могильщика сопряжена с такой опасностью. Наверняка сейчас снайпер выбирает точку на лбу у пучеглазого. А в противоположную сторону от аллеи, укрываясь за крестами и памятниками, убегал Барин. Он прыгал через могилы с отчаянностью бегуна, преодолевающего полосу препятствий. В одном месте, зацепившись за сломанную ограду, он не удержался и упал лицом прямо в рыхлую землю. Но, похоже, снайпера он не интересовал, тот отвлекся всего лишь на секунду, видно, соображая, что же все-таки делать с убегающим. В это же самое время Святой запустил ладонь в кобуру. Выдернул «вальтер» и, не прицеливаясь, отправил пулю прямо в снайпера. Стрелок обнаружил Герасима с секундным опозданием, когда на него уже был направлен ствол. Он даже сделал движение в надежде быстро переместить винтовку, но пуля ударила ему в шею, заставив выпустить оружие. Нелепо изогнувшись, снайпер некоторое время зажимал рану ладонью. Святому даже показалось, что он увидел брызнувший фонтанчик крови из-под его пальцев, а потом снайпер тяжело повалился на соседний холмик.

– Ты бы хоть лопатой прикрылся! – в сердцах выпалил Герасим, поднимаясь. – А то стоишь, как памятник! Живо к нему, может, еще дышит!

Парень, очнувшись, побежал следом за Святым. Снайпер действительно был еще жив, рана на шее кроваво пузырилась. Его губы шевелились, но слов было не разобрать. Приподняв голову умирающему, Святой закричал в побелевшее лицо:

– Кто тебя послал?! Кто?!

Снайпер, совсем еще юнец, лет двадцати от силы, пытался что-то ответить, посиневшие губы затряслись, выдавливая из нутра застрявшее слово.

– Ну?

– …Ве-ле-л… пол-ков-ник…

– Велел полковник? Кто такой полковник? Ну говори! Быстрее!

Стрелок глубоко вздохнул, но выдоха уже не получилось. Дернувшись, он расслабленно вытянулся, а голова, сделавшись необыкновенно тяжелой, завалилась набок.

– Да, – поднялся Святой, – будет могильщикам работа. Ну чего ты застыл, – подтолкнул Герасим пучеглазого. – Очумел, что ли? Не хватало, чтобы нас застукали на месте бойни.

– А что с того? – неожиданно ожил пучеглазый.

Святой внимательно посмотрел на его вытаращенные глаза и отвечал:

– А ты, видно, парень, и вправду чумовой. С каких это пор законные ходили в свидетелях? – И, не оборачиваясь, заторопился по аллее.

* * *

Сходняк продолжался.

Часом ранее корону законного примерил тридцатилетний положенец Ахмет Альметьевский. Вопреки ожиданию, за принятие его в орден избранных высказалось подавляющее большинство воров. Кроме рекомендаций, предоставленных на сход, пришло несколько поручительств от очень уважаемых людей, известных всему воровскому миру: Алексея Лопаты и Саши Крутого, чалившихся в Белом Лебеде. Они писали о том, что положенец является не случайным человеком и своими делами сумел доказать, что достоин называться законным: вспомнили, что год назад, будучи в заключении, разморозил зону, когда администрация попыталась поместить вора в пресс-хату, и всегда находил тропу для переправки грева.

Счастливый Ахмет, получивший корону, расслабленный, сидел в кругу друзей и обещал по случаю торжества устроить шикарный мальчишник.

Святой появился в тот самый момент, когда обсуждалась стратегия на ближайший год. Московские и питерские воры предлагали активно внедряться в нефтяной бизнес – практически безопасный и приносящий немалые доходы. Сибирские законники, традиционно стоящие на старых позициях, незлобиво журили столичных представителей и советовали не лезть во фраерские дела, напоминая о том, что рэкет – основная статья доходов пополнения общака. Вор должен помнить о том, что он обязан стоять над событиями и стричь «капусту» с огородов бизнесменов.

Рафа, продолжавший председательствовать, едва взглянув на Святого, понял, что произошло непредвиденное.

– В чем дело, Святой? – его монголовидные, чуть раскосые глаза остановились на застывшем в дверях Герасиме.

Святой неприязненно подумал о том, что с таким строгим прищуром лучше работать следаком и громыхать по столу кулаком, требуя немедленного признания.

Вслух Святой сказал иное:

– У могилы нас поджидал снайпер. Андрея Грека положил сразу… потом остальных. Нас только двое осталось. Я и еще один парень из охраны.

Новость была встречена настороженным молчанием. Кто-то чертыхнулся в середине зала, а в углу один из сибиряков отозвался крепким междометием.

– А снайпер куда делся? Вы его взяли? – произнес Рафа.

– Я подстрелил его, – помедлив, признался Святой, – пацан совсем, лет двадцать.

Вокруг свои – не сдадут!

– А где Барин?

– Ушел Барин, – выдохнул Святой, – могилами ушел. Нельзя его достать было.

Рафа подозвал кого-то из своих людей, вполголоса коротко отдал ему какие-то распоряжения и снова повернулся к сидящим в зале:

– Ладно, об этом позже поговорим. Кажется, ты, Святой, при Барине был? За общаком присматривал?

Нехороший холодок пробежал внутри Герасима и нашел себе покой где-то под ложечкой. За грудиной неприятно заныло.

– Было дело, – кивнул Святой.

– С кем ты здесь?

– Глухой… Волына. А в чем, собственно, дело, Рафа?

– Кажется, Волына тоже в общаковской братве успел побывать. Что же ты друга своего не называешь, Шамана? Он ведь тоже хранитель? – укорил Герасима Рафа.

Встретившись с Баскаковым взглядом, Герасим отвечал:

– Шаман появился позже… Он не при делах.

– Ну-ну… непростое дело, – сердито заговорил Рафа, – ментярой буду, не простое! Подумать нам надо сообща, бродяги, что и как. Но чует мое сердце, еще немало кровушки вокруг общака прольется. Вы бы, хранители, вышли отсюда, нам тут с братвой кое-что перетереть нужно. Никто не возражает? Ну вот и ладненько.

– Как скажешь, Рафа, ты у нас нынче за старшего, – скривился Шаман и, поднявшись, раскованной походкой направился к выходу.

– Сколько ждать-то? – отважился на вопрос Святой.

Рафа терпимо улыбнулся:

– А ты куда-то торопишься? Нет… Вот и отлично. Это уж как решим. Мы ведь не на партийном собрании.

В коридоре было пустынно. Весь персонал гостиницы, проинструктированный администратором, попрятался куда-то в служебные помещения. Только у лифта да у самой лестницы маячили четыре фигуры со стрижеными затылками. Таков порядок.

Сход решал их судьбу, и от осознания невозможности повлиять на события на душе становилось тоскливо. Святой случайно столкнулся взглядом с Волыной – неужели такой же откровенный страх был запечатлен и на его собственном лице? Герасим попытался расслабить лицевые мускулы. Кажется, это ему удалось, ненадолго он даже обрел душевное равновесие.

Так же скверно чувствовал себя и Глухой. В обычные дни он едва ли не срывал макушкой люстры, но сейчас выглядел потерянным, будто усох наполовину.

– Что же с нами будет? – поднял Глухой глаза на Святого.

– А что еще с нами может быть, – бодро отозвался Шаман, хоть и слегка поникший, но все же с дьявольской искринкой в глазах, – могилу поедешь рыть на кладбище. А ты, Святой, что думаешь делать-то? – И, удивленно разинув рот, протянул: – Да ты никак молитву читаешь?

Святой открыл глаза, улыбнулся и спокойно ответил:

– Тебе показалось, Шаман.

– Странным ты стал каким-то, Святой. Даже порой не знаю, с кем я все-таки разговариваю: с монахом или с вором. А если убьют, что тогда?

Святой не дослушал. Отошел в сторонку, хотелось уединения. В правом кармане пиджака у него находился образок – подарок игумена Гурьяна. Отыскав его, он с силой сжал иконку и почувствовал, как углы, едва не протыкая кожу, сердито впились ему в ладонь.

Если все-таки порешат, жаль, что не сумел сдержать слово перед игуменом и не отыскал похищенную икону.

Святому подумалось о том, что качки, маячившие в конце коридора, уже знают об их опале, и если кто-нибудь из них надумает покинуть территорию гостиницы, то они свирепыми бультерьерами бросятся в погоню.

Дверь открылась. В проеме показался Рафа.

– Заходите, – пригласил он. Голос равнодушный, интонаций не разобрать. Да и по лицу не определить. – Мы решили. А тебя, – он посмотрел на Глухого, – чтобы я больше не видел. Если не хочешь нажить для себя больших неприятностей. Ты не вор!

Шаман, стараясь сохранить во взгляде безразличие, прошел первым. За ним – Святой. Волына прокрался в зал боком, как всегда, чуть выставляя вперед правое плечо.

– Мы признали вас виновными, – объявил Рафа. – Вы должны были охранять общак и не уберегли его… И не надо мне втирать, что вы имели дело только с наличностью! – взмахнул он руками, предвидя возражения. – Вы должны были предусмотреть все! – Законные молчали, и тишина казалась почти концертной, какая случается только перед взмахом дирижерской палочки. – Мы приговариваем вас… к пощечине. Бить буду я, так решили все.

Рафа снял массивный золотой перстень, зачем-то рассмотрев его со всех сторон, бережно опустил в карман.

Первым подошел Волына. Вид убитый, ни на кого не смотрит. Защищаться не полагалось. Подобная самодеятельность воспринимается как слабость, удары судьбы нужно сносить достойно.

– Подними голову, – сдержанно попросил Рафа, – а то могу и фейс поранить. А мне не хотелось бы забрызгаться кровью.

Взгляды законных были прикованы к Волыне. Одни взирали с интересом – не каждый день вора награждают пощечиной, другие – с показным равнодушием, дескать, и не такое приходилось лицезреть, третьи – с жалостью.

После наказания пощечиной корона с вора не слетает, да и внешне все остается вроде бы прежним, но вор становится другим. Про такого говорят «битый». А следовательно, часть былого авторитета теряется безвозвратно. Подобное испытание дано выдержать не каждому. Следующее наказание бывает более жестоким, таковы правила, но менее унизительным. Чаще всего провинившиеся законные о нем даже не подозревают – палач, назначенный сходом, дождется своей жертвы где-нибудь в подъезде. Сунет впотьмах под ребро заточку и с чувством выполненного долга уйдет.

Волына подчинился. Глаза закрывать не полагалось (могут воспринять как проявление слабости), и он встретился со взглядами законных, которые навсегда запомнят его унижение.

Не размашисто, но очень хлестко Рафа ударил его по подставленной щеке.

Волына сел на свое место. С шумом откупорил бутылку водки и, не обращая ни на кого внимания, единым духом выпил полбутылки.

Вторым был Шаман, он злобно усмехнулся:

– А мне что прикажешь делать? Голову повернуть или наклониться?

– Я тебя и так достану, – пообещал Рафа.

Пощечина получилась хлесткой и сильной.

– Ну спасибо, уважил, – притронулся Шаман к щеке, на которой мгновенно обозначились красные следы пальцев.

Улыбка блуждала на его лице кривая, некрасивая, виноватая, но он об этом не думал.

Сдержанно шагнул вперед Герасим.

– Святой, тебя мы решили простить. Не из уважения к твоему недавнему сану, а просто потому, что деньги исчезли в твое отсутствие. Хорошо, что ты здесь, ты нам поможешь во всем разобраться.

Святой выглядел растроганным:

– Не ожидал.

– Все путем, бродяга, мы просто так не наказываем, – высказался Паша Магаданский, ослепив присутствующих блеском золотых коронок.

Битые уже сидели за своими столиками и хлестали водку. Шаман старательно делал вид, что ничего страшного не случилось. Он вообще не умел разыгрывать драму. Но каждый из законных знал, что отныне их будет разделять прилюдная пощечина. Даже при душевном разговоре никто из них не позабудет установившейся разницы.

– Но это еще не все, – продолжал Рафа напускать жути все тем же размеренным голосом. – Деньги эти вы должны вернуть. На это мы вам даем месяц. Думаю, не надо спрашивать, что будет с вами, если башли по каким-то причинам не отыщутся. – Рафа сделал паузу. – Еще вы должны внести в общак штраф в треть пропавшей суммы. Может быть, вас что-то не устраивает в нашем договоре?

Вопрос был иезуитским: так палач интересуется здоровьем своего узника, прежде чем продемонстрировать ему очередное орудие пыток.

Рафа, как и полагалось, выждал нужную паузу, а потом произнес, не сводя взгляда с усмехающегося Шамана:

– Я знал, что вы согласитесь с нашим предложением. А теперь, бродяги, давайте разойдемся. Наш город маловат для такого количества застреленных. – В зал вошел парень лет тридцати и, ни на кого не глядя, подошел к Рафе и что-то прошептал ему на ухо. После чего так же быстро вышел. На лице смотрящего отобразилась озабоченность: – Однако не думал, что они сработают так быстро. Через час омоновцы уже будут здесь. У нас с вами полчаса, чтобы собрать вещи, сесть в машины и уехать. Мы тут с бродягами покумекали. И решили… Почему бы в следующий раз нам не собраться на сход в Сочи? Тем более что тамошний смотрящий обещал нам организовать хороший прием.

– Решено, Рафа. Договорились, – загудели со всех сторон законные.

– А теперь расходимся. До встречи, бродяги.

ЧАСТЬ 3

А ЕСЛИ НАМ ИСЧЕЗНУТЬ?

Глава 13

«ПРОШЛЯК» АРКАША ПЕЧОРСКИЙ

Аркаша Печорский был законным ровно месяц. Корону с него сняли в Кургане, в следственном изоляторе, где он был поставлен смотрящим. За неделю до того он выколол на плечах большие звезды законника, истратив на эту процедуру едва ли не флакон китайской туши. Наколки велел делать глубокими, как это было заведено в старину, и тюремные художники постарались, погружая под кожу иглы чуть ли не на половину своей длины. Операция прошла не безболезненно, место рисунка сильно припухло и покраснело. Дважды температура зашкаливала за сорок, но Аркаша мужественно переносил озноб, воспринимая нездоровье как еще одно испытание на пути к короне. И когда его состояние уже нормализовалось, он узнал, что развенчан. Ему предлагалось даже вывести наколки, но это равнялось тому, чтобы сразу слечь в могилу. Рисунок был выколот на такую немыслимую глубину, что вытравить его можно было только с кусками мяса.

Вместе с титулом он перестал быть смотрящим, и на его место поставили молодого блатного, который приобретал авторитет с невероятной скоростью. Несмотря на молодость, у нового смотрящего хватило благоразумия не трогать прежнего патрона, и они жили в следственном изоляторе, как два медведя в просторном вольере: дружбы особой не водили, но и друг дружку не задевали.

Корону с него сняли, как считал Аркаша, несправедливо. Поначалу следовало бы разобраться должным образом, а уж после этого выносить строгий вердикт.

Происшествие, которое стоило вору титула законного, произошло с ним незадолго до того, как он угодил в следственный изолятор. В то время он был положенцем и следил за порядком в Тюмени, без конца примиряя между собой враждующие группировки. Получалось у него неплохо, чем он искренне гордился. Однако сходняк давно тревожили непонятные разборки, так сильно ударяющие по вложениям общака, и он решил откомандировать в регион своего эмиссара, чтобы тот разобрался на месте. Но уже через два дня эмиссар был убит. Воры связывали такой исход дела с его миссией, но Аркаша Печорский убеждал в том, что все обстояло иначе. Эмиссара, как и полагалось по рангу, встретили с надлежащими почестями и дали ему полный расклад по поводу поступления денег.

К концу дня тот изрядно утомился и пожелал развлечений. В программу досуга входило посещение стриптиз-бара и ресторана, но у гостя неожиданно обнаружился свой план: оказалось, что в этом городе у него проживала старая пассия, с которой он не виделся два года. Отослав от себя охрану, он отправился на окраину города. Охрана, проявляя благоразумие и стараясь не засветиться, проводила подопечного до старой покосившейся хибары. Из этого дома он уже более не вышел – сожитель подруги тишком перерезал вору горло, даже не подозревая о том, на кого поднял руку.

Былую пассию почившего вора вместе с ее сожителем заколотили в один гроб и похоронили живыми на окраине кладбища, там, где обычно покоятся бомжи. Но смерть законного Аркаше не простили и сместили с положенцев, а когда он, возмутившись, спросил, за что же его обидели, один из воров, хмуро улыбнувшись, произнес:

– Странный ты, однако, малый. Похоже, что вообще рогом не шевелишь. Если бы было за что, так давно бы уже убили!

Этот случай неприятным образом всплыл опять, когда на Аркашу надели корону законного. Плечи еще ныли от боли, организм еще боролся, усваивая впрыснутую под кожу тушь, а он уже был развенчан и не имел абсолютно никаких перспектив, чтобы подняться на самую верхнюю ступеньку в иерархии уголовного мира.

Если коронация была отпразднована шумно и во все концы России блатными были разосланы малявы о том, что на одного законного стало больше, то развенчание произошло сдержанно – воры пощадили самолюбие Аркаши Печорского и, сославшись на давний случай, объявили свой вердикт. Для Аркаши Печорского до сих пор оставалось загадкой, каким это образом к нему в камеру проник представитель схода – Барин, сидевший в то время за пятьсот километров отсюда. Чтобы провести подобную операцию, понадобилось немало денег! Как бы там ни было, пилюлю предстояло проглотить, и сделать это нужно было с такой равнодушной физиономией, как будто бы ничего не случилось.

В то время Аркаше Печорскому это удалось, но рана, оставшаяся на сердце, не затянулась, а даже, наоборот, со временем начинала кровоточить сильнее. Особенно больно было в тот момент, когда он осознал, что безнадежно отстает, а молодежь, еще недавно числившаяся у него в учениках, уже обгоняет его на целую голову.

У Аркаши Печорского был достаточный повод, чтобы возненавидеть законных. Как же так, он должен был быть одним из них, а сейчас вынужден прозябать на периферии уголовного мира и с завистью наблюдать за взрослением недавних пацанов!

Глупо было бы тягаться с ворами всерьез, но кровушки он может попортить им немало даже при своих скромных возможностях. Первое, что Аркаша решил сделать, так это сколотить вокруг себя небольшую армию, способную по одному его желанию уничтожить всякого, кто посмеет встать на его пути. Аркаша Печорский начал с того, что обыгрывал в «три звездочки» зэков, жадных до адреналина и чувства опасности. Превращаясь в «торпеды», они готовы были выполнить любое его желание, только чтобы не угодить в касту отверженных. Первый человек, с которым он рассчитался с помощью «торпед», был тот самый законный, который отправил о нем нелестную маляву на сход. Внешне все выглядело вполне невинно – его задавило штабелями бревен, и только два человека знали, что произошедшее не было трагической случайностью.

Позже, когда Аркаша вышел на волю, то не брезговал услугами опущенных, понимая, что у них особое отношение ко всем блатным и вряд ли они откажутся от возможности пощекотать перышком кого-нибудь из обидчиков на воле. Действовал он очень осторожно, и когда законных находили с простреленными черепами, то подозревали кого угодно, но только не Аркашу Печорского.

По своему мировоззрению и делам Печорский был ближе к бандитам. Собрав в зонах мощный кулак, он тайно объявил законным войну, и вел ее не без успеха. Чем немало способствовал закреплению власти бандитов. Не однажды он имел с ними дело на воле, но чаще всего предпочитал работать в одиночестве.

Сильное и одновременно очень слабое место в организации законных – общак. Стоит только разворошить его, и тогда претензиям законных друг к другу не будет конца. И у Печорского на этот счет имелся план…

– Вот эти деньги тебе за работу, – небрежно бросил Аркаша пачку долларов, перетянутых тоненькой резиночкой розового цвета.

Аркаша Печорский делал все продуманно, он привык выверять каждую мелочь. Даже в обычном разговоре важно уметь держаться и выбирать нужные слова, а что говорить о лице, которое иной раз бывает гораздо красноречивее, чем самая изысканная речь. Тем более не может быть случайностей там, где присутствуют деньги. Всем своим видом Аркаша Печорский старался продемонстрировать, что деньги – это мусор, и в то же время в его жесте присутствовала какая-то сдержанная суровость, которая должна напомнить о том, что просто так башли не даются и, прежде чем они прилипнут к рукам, следует изрядно попотеть.

Кажется, ему это удалось, Паша Фомичев проникся сполна. Аркаша Печорский не без интереса смотрел, как же он поднимет деньги. Такое действие, как ни одно другое, характеризует человека. Ждать пришлось недолго. Сначала Костыль гипнотизировал доллары тяжелым взглядом, прикидывая, сколько же здесь может быть. Двадцать тысяч… Двадцать пять… А может быть, все тридцать! По большому счету, таких денег он никогда не имел, точнее, он не ощущал их реально. Даже если к нему и попадала очень ценная вещь, то она, словно пугаясь его рук, оставляла его немедленно, и в лучшем случае он получал десятую часть ее реальной стоимости. Но все это были рубли. Деревянные. Очень несерьезно. А здесь крепкая валюта с портретами заморских президентов. И обладание такими деньгами делает человека увереннее, сильнее.

Аркаша Печорский и Паша Фомичев играли в одну и ту же игру. Первому полагалось как можно небрежнее швырнуть пачку «зеленых», а второму непринужденно поднять их, всем своим видом демонстрируя, что с подобными суммами он сталкивается едва ли не каждый день.

Пачка долларов беспризорной кипой лежала в самом центре стола, а заграничный президент с полуулыбкой поглядывал на сидящих рядом и терпеливо дожидался их действий. Наконец Костыль посчитал, что достаточно проявил выдержки, и, погасив в зрачках алчный огонек, взял со стола деньги, как бы пробуя их на вес. После чего сунул пачку во внутренний карман куртки.

Костыль мгновенно представил, какими глазами будет смотреть на него новая молоденькая подружка, когда он, как бы между прочим, доставая из кармана зажигалку, вытащит пачку долларов.

В глазах у Аркаши Печорского что-то промелькнуло, похоже, он угадал ход его мыслей и строго, добавляя в голос металла, предупредил:

– Деньгами не свети… За такие бабки голову оторвут. Здесь ровно пятьдесят тысяч. Приоденься, тачку купи себе приличную. Постарайся выглядеть пореспектабельнее, что ли, а то на вахлака какого-то похож. А ведь мы с тобой делами нешуточными занимаемся.

Значит, все-таки не тридцать, а пятьдесят. Приятно, черт возьми!

– Так ты прощаешь мне долг? – толстая пачка оттягивала карман, веселила душу.

Аркаша Печорский нахмурился.

– Ты разве взял Святого?.. – Паша Фомичев неопределенно пожал плечами. – Вот видишь, тогда чего спрашивать. А деньги я тебе дал за другое, и с этим делом оно никак не перекликается. Кстати, а где ты раздобыл этого стрелка?

Костыль на мгновение замешкался, а не лучше ли придумать красивую легенду, но, поразмыслив, решил ответить так, как есть.

– Случайно познакомился в баре. У парня имелся кое-какой боевой опыт. Я подумал, то, что надо.

– Он хоть знал, в кого стрелял?

– Нет, – покачал головой Фомичев, – я ему сказал, что придут отморозки, которые захотят закопать человека живым, так что получилось все как надо.

В соседней комнате послышался какой-то шорох. Костыль постарался не выдать своего беспокойства. Но неприятная мыслишка заставила ворохнуться сердечко. А что, если в это самое время через проем в двери его рассматривает киллер? По большому счету, свою работу он уже выполнил, и самое время обрубать концы.

– Хорошо. Но Барина нужно найти. Этот человек может нам очень пригодиться, как-никак он отвечал за общак. Он знает очень много, счета, каналы…

– Если он, конечно, не лежит уже где-нибудь на дне Москвы-реки с пулей в башке.

– Не лежит, – убежденно заверил Аркаша Печорский. – Я наводил кое-какие справки, его видели. Но ему негде спрятаться, круг лиц, с которыми он встречается, крайне ограничен, да и то по этим адресам уже рыщут. – Он вытащил из кармана небольшой желтый конверт и положил его перед Костылем. – Пройдешься по этим адресам. Барин может быть по одному из них, – сказано было очень значительно, и Костыль обязан был проявить немедленный интерес. Что он и сделал.

Вытряхнув содержимое на полированную коричневую поверхность стола, Паша Фомичев обнаружил среди адресов и две фотографии.

– А это откуда?

– Его женщины. Это тебе на всякий случай, чтобы ориентироваться было легче.

– Понятно. Я буду работать не один.

– С Резаным? – равнодушно поинтересовался Аркаша Печорский.

– С ним, – стараясь не показать удивления, ответил Костыль.

Все-таки Печорский был странной личностью: он много чего знал и много чего недоговаривал. Для Фомичева до сих пор не было понятным, каким это образом патрону удалось разыскать его в Москве. Конечно, у него был паспорт, выданный Аркашей Печорским, но этого недостаточно, чтобы выловить его среди многих миллионов жителей. И он испытал по-настоящему шок, когда в одном из казино к нему подсел молодой человек, судя по наколкам, из бывших и ненавязчиво передал привет от Аркаши.

Конечно, здесь не последнюю роль сыграли привычки Костыля. Аркаша Печорский знал о нем практически все. Наверняка у него хранилось целое досье на свою «торпеду», и, конечно же, он не сомневался, что Костыль, пренебрегая опасностью, ломанется в злачные места срывать куш. Но все-таки!.. Аркаша привязал к себе свою «торпеду» не только игрой в «три звездочки», а хорошими деньгами и возможностью жить на широкую ногу, не опасаясь того, что завтра в кармане будет бренчать только позорная мелочь.

– После того, как поговоришь с Барином, Резаного нужно убрать, – неожиданно подытожил Печорский.

Костыль по-своему успел привязаться к Артуру. Как оказалось, на всем белом свете у него не было ни одной родственной души, а Резаный следовал за ним покорной собачонкой и без конца преданно заглядывал в глаза.

– Он нам не помешает, – воспротивился Фомичев, – парень надежен. Ведь не случайно же я его из тюрьмы дернул. Если что не так, я его самолично задушу.

В соседней комнате что-то негромко упало. Определенно, там кто-то был, и присутствие третьего человека мешало Костылю говорить более откровенно.

– Ну, смотри, – откинулся на спинку стула Аркаша Печорский.

Сказано было равнодушно, с некоторой ленцой, которая постоянно присутствовала в его речи. Но от всего его облика сквозило такой угрозой, какая может принадлежать только кобре, распустившей капюшон. Паше Фомичеву доводилось слышать, что прежде, чем напасть, кобра совершает предупреждающие удары. И когда уже нет возможности избежать столкновения, то вонзает ядовитый зуб в тело противника. Похоже, что произошедший разговор стал для Костыля небольшим предостережением, в следующий раз опасное пресмыкающееся может открыть пасть.

– Когда приступать? – подчеркнуто по-деловому поинтересовался Фомичев.

– Немедленно. Или у тебя есть какие-то иные соображения на этот счет? – скривил губы Аркаша.

– Нет, но…

– Забудь об этом! – очень жестко приказал Аркаша. – Та девочка, которую ты подцепил в кабаке, обыкновенная путана. Я знаю, что ты обещал ей пару денечков провести в Стамбуле, но у нас их просто нет. А потом мы ее пробили, кое-что выяснилось. Кроме того, что она сбивает нехилые бабки с богатых клиентов, она еще получает копейку из ментовки. Сучка! Знаешь ли, в порыве страсти многие клиенты способны откровенничать, вот она и пользуется этим. Сдала пятерых! Так что общаться с ней тебе больше не придется. Не удивляйся, если больше никогда не встретишь ее.

Паша Фомичев не причислял себя к паникерам. При желании мог и сам напустить такой жути, что самому становилось страшновато. Но, слушая сейчас негромкий голос Аркаши Печорского, к собственному неудовольствию, испытал почти животный ужас. Перед ним сидел настоящий монстр в человеческом обличии, он был красив и даже где-то щеголеват, но если и половина того, что о нем говорят, правда, то он наверняка войдет в первую сотню злодеев. Скорее всего пышногрудая блондинка, с которой Паша премило провел времечко пару дней назад, лежит где-нибудь на двухметровой глубине, а импровизированная могилка старательно выровнена и засыпана сверху мусором. Жаль! У этой девочки была классная попка. И вообще, у нее было за что подержаться.

Трудность состояла в том, чтобы не выдать так нежданно проявившийся страх. Глаза у Аркаши Печорского были цепкими, жестковатыми и мгновенно все подмечали. Мужество можно было продемонстрировать, только улыбаясь. И Фомичев, старательно поднапрягшись, вымучил из себя нечто похожее на улыбку.

– Я ее уже забыл.

В смежной комнате отчетливо послышался сдержанный кашель. Костыль невольно повернулся. Но Аркаша Печорский продолжал, словно ничего не замечая:

– Надеюсь, что ситуация прояснится через неделю. И еще вот что… Не думай исчезать, я тебя везде найду.

Костыль искренне обиделся:

– О чем базар, Аркаша? Или ты меня не знаешь?

– Знаю, – согласился патрон, – но предупредить все-таки не мешает.

Когда входная дверь захлопнулась за спиной, Костыль почувствовал большое облегчение. Было бы значительно хуже, если бы он покинул небольшую московскую квартиру, затерявшуюся в новостройках, в разобранном виде, скажем, в двух потертых чемоданах. Как ни говори, одна голова хорошо, но с телом все же она смотрится попривлекательнее.

Со времени побега это было четвертое общение с Аркашей Печорским, и после каждой такой встречи у него оставалось очень неприятное ощущение. Разговор напоминал продолжение карточной игры с обязательным присутствием адреналина в крови, без которого Паша Фомичев уже не представлял себе собственное существование. Скорее всего Зуб разгадал его и подыгрывал ему в этой партии, по-серьезному нагоняя жути огромными ставками.

Сложно было предположить, кому принадлежали квартиры, где они встречались, но вел себя Печорский в них очень даже по-хозяйски. Не исключено, что Зуб имел обширную сеть информаторов и многочисленную пехоту, которая располагалась именно в таких квартирах. Но, помнится, прежде им никто не мешал и не скребся под дверью серой мышью, а в этот раз он отчетливо слышал чужое присутствие. А что, если всесильный Зуб всего лишь марионетка в чьих-то более могущественных руках? А некто сильный, приоткрыв дверь, с холодным любопытством взирает на чужого раба.

От этого предположения Костыля бросило в жар. Он уже успел отойти от дома на изрядное расстояние, но, подумав, решил вернуться, – почему бы не посмотреть, с кем там гужуется Аркаша Печорский. Ага, окна выходят в другую сторону, к дому можно подходить безбоязненно. А вот в подъезде надо быть поосторожнее, чтобы не столкнуться нос к носу с неизвестным гостем. Стараясь не шуметь, Костыль поднялся на этаж выше и, набравшись терпения, стал ждать. Минут через двадцать в двери квартиры щелкнул замок, и на лестнице послышался глуховатый кашель. Раздалось негромкое и сдержанное напутствие Аркаши, и неизвестный стал уверенно спускаться по лестнице. Дверь долго не закрывалась, видно, Аркаша Печорский хотел убедиться, все ли в порядке, и, когда оснований для беспокойства уже не оставалось, звонко щелкнул замком.

Костыль внутренне похвалил себя за благоразумие – хватило ума не пуститься вслед за гостем, и из окна подъезда стал наблюдать за двором.

Так оно и есть – гость Аркаши Печорского был не один: как только он вышел из подъезда, к нему подкатил изумрудный «Ланд-Крузер». Из салона расторопно выскочил гибкий парень и, открыв заднюю дверь, стал ожидать приближения хозяина.

Тот, чуть замешкавшись, вновь кашлянул в кулак, и Паша Фомичев получил возможность рассмотреть его повнимательнее. На вид мужчине было под семьдесят. На висках серебрилась густая седина. С породой все в порядке: голову держит высоко, а спину не гнет. Такая колоритная фактура могла бы запросто украсить представительский лимузин, с такими данными не стыдно сидеть где-нибудь в президиуме или стоять на правительственной трибуне и величаво помахивать проходящей толпе ручкой. А он оказался в районе, далеком от обычного посещения чиновников, в замшелой квартире, где хозяином был матерый уркаган, цедивший крутую феню через крепко стиснутые зубы.

Что-то здесь было не так.

Дверца с шумом захлопнулась, и джип, оттесняя на самую обочину двух прогуливающихся старушек, уверенно пересек двор и скрылся за углом дома.

Глава 14

ДАВАЙ ПОГОВОРИМ О ДЕЛЕ, МЕНЯ ИНТЕРЕСУЕТ ОБЩАК

Похоже, что Барин не признавал женщин старше двадцати пяти лет. Резаный, представляясь его приятелем, наведывался уже по пятому адресу, и всюду его встречали молоденькие существа с широко открытыми глазами. Самое удивительное, что все они искренне были привязаны к Барину и лишь при одном упоминании его имени сладко улыбались. Барин был мужичком неказистым, манерой держаться и говорить напоминал помещика средней руки какой-нибудь саратовской глубинки. За что и получил свое погоняло. И Резаному не терпелось свидеться с ним, чтобы узнать, чем же таким особенным серенький старикан берет молодых, знающих себе цену женщин.

Резаному в этом плане не везло. С порядочными женщинами у него, как правило, ничего не получалось, зато порочные липли на него с радостью мух на отхожее место. То были бабы заматерелые, знающие мужикам цену, с солидным жизненным багажом, где, кроме вольных лет, случались и судимости. А всегда хотелось молодости, невинности. Но девчонки шарахались от него, как от чумового, как будто бы вместо нежностей он предлагал им прогулку по ночному кладбищу.

Что же это получается, кроме денег, старые кобели еще и свежатинкой пользуются, а ему одно старое и истертое мясо достается? Эта была еще одна причина, позволяющая Резаному всерьез ненавидеть Барина.

Бедные дуры считали, что он у них единственный, а только в Юго-Западном районе Резаный насчитал двух Валюш и одну Ксюшу. В этот раз на очереди была Ксения. Резаный изучил ее по фотографии. Простое девичье лицо с крупными веснушками, что совсем не портило ее, а даже, наоборот, придавало какой-то шарм. Аккуратное личико и толстая коса заставляли думать о душистом сеновале, где неизменно случается грех между рано взрослеющей молодежью. С такой телкой можно было бы помять травушку-муравушку где-нибудь на лесной поляне.

Ни у одной из них Барин не задерживался больше недели, как будто бы чувствовал, что Аркаша Печорский снарядил за ним целую бригаду. В последний раз Резаный разминулся с Барином всего лишь на несколько минут, на кухонном столе остывал недопитый кофе.

В этот раз ему должно повезти. У Ксении Барин жил уже четыре дня. Возможно, о его сердечной привязанности так бы никогда и не узнали, если бы однажды он не надумал проводить свою зазнобу до автобусной остановки. Именно здесь его заприметил кто-то из окружения Печорского, а тот, в свою очередь, немедленно передал адрес Костылю.

И вот теперь Резаному и Костылю осталось только набраться терпения. Выбрав скамейку в глубине двора, они принялись ждать. Артур, опершись локтями о спинку, философски созерцал прохожих. От нечего делать его даже заинтересовал крупный рыжий котяра, который совсем по-звериному подкрадывался к черно-белой кошечке. Судя по его повадкам и сосредоточенному виду, у самца были не самые лучшие намерения. Кошка, прикрыв глаза, грелась на солнышке и совсем не подозревала о похабных мыслишках собрата. Не удержавшись, Резаный швырнул камешек в предполагаемого насильника и уберег таким образом честь щеголеватой кошечки.

Барина с Ксюшей Костыль увидел в тот самый момент, когда рыжий котяра, высоко задрав хвост, бросился к спасительному подъезду. На мгновение кот даже замедлил бег и посмотрел в сторону приближающейся парочки, как бы раздумывая, что стоит ожидать от них. И, уже более не искушая судьбу, юркнул в приоткрытую дверь. Барин следовал немного позади девушки, не забывая посматривать по сторонам. Выходило очень непринужденно и могло насторожить только профессионального наблюдателя, но таковых поблизости не оказалось, не считая двух древних старушек, неторопливо делящихся между собой нехитрыми дворовыми новостями.

Артур знал, что, выбрав место в глубине двора, они становятся практически невидимыми. Зато сам Барин был виден как на ладони и находился в его полнейшей власти. Его можно было не только рассматривать, как блоху под микроскопом, без особого риска для себя, но и, прицелившись, пустить под левую лопатку несколько граммов свинца. Но вот этого делать пока не следовало. Дождавшись, когда парочка войдет в дом, Костыль с Резаным почти одновременно поднялись с лавки и быстрыми шагами направились следом.

Квартира, в которой залег Барин, находилась на втором этаже. Костыль услышал, как отомкнулась сначала одна дверь, металлическая, потом вторая, уже деревянная. В три прыжка поднявшись на второй этаж, он ударом ноги распахнул дверь пошире и, направив ствол в ошарашенные глаза Барина, произнес, обращаясь к женщине:

– Ну что встала, дура! Проходи, пока я твоему хахалю мозги не вышиб.

Крик, застрявший у нее где-то в горле, вырвался наружу жалким хрипом.

– Хорошо… хорошо.

Костыль толкнул внутрь замешкавшегося Барина (следом, по-хозяйски, с плотоядной улыбкой на губах, прошел Резаный) и, захлопнув за собой дверь, сдержанно спросил:

– Узнаешь?

– Припоминаю. Кажется, чалились вместе. Только не помню где.

– Неважно… А теперь давай поговорим о деле. И знаешь, что меня интересует?

– Что же?

– На каких счетах находится общак и как лучше до него добраться.

Барин хмыкнул:

– Ах вот оно что. Уж лучше сразу режь меня на мелкие куски.

Костыль перевел взгляд на Резаного, который откровенно разглядывал ножки Ксении.

– Послушай, Резаный, кажется, я захлопнул только одну дверь. Закрой вторую, похоже, у нас будет долгий разговор. – И, вновь посмотрев на Барина, добавил: – Видно, придется с этого и начинать.

Глава 15

ДЕНЬГИ ИСЧЕЗЛИ, ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ

Барин не отличался замкнутостью и своими личными делами щедро делился со всеми приятелями. Немного пообщавшись с ворами, Святой составил едва ли не полный перечень всех его ближайших подруг, где Барин мог бы отсидеться. Глупо было бы полагать, что Барин надумает затеряться где-то на необозримых просторах России. Если вдуматься, она не столь и широка для такого вора, как Барин, потому что каждая территория контролируема, и всякий пришлый вор невольно проявляется как снимок в проявителе. Не рискнет он переправляться и за бугор, потому что без посредничества авторитетов здесь тоже не обойтись, а следовательно, Барин непременно выдаст себя. Где можно было затеряться надолго, так это только в большом городе, таком, как Москва. Тем более что Барин любил столицу, с ней у него были связаны немалые душевные переживания. Поначалу список московских поклонниц казначея был очень большим – около шестидесяти женщин. Но скоро выяснилось, что к половине из них он не захаживал уже почти год, а значит, они сразу попадали в разряд бесперспективных.

В комнате царила темнота. Настя любила задергивать окна плотными шторами, чтобы даже звездное мерцание не просочилось в глубину спальни. Кто бы мог подумать, что у такой раскованной девочки столь тонкая натура. Она, видите ли, боится того, что за процессом их любви могут наблюдать через открытые окна скрытые видеокамеры, и это при том, что квартира, совсем недавно купленная Герасимом, располагалась на четырнадцатом этаже. У подруги явно богатое воображение, но за ее титьки можно простить и не такое чудачество.

– Ты не спишь? – тихо спросила Настя.

Святой чуть повернул голову.

– Нет, просто слегка задремал.

– Можно тебя спросить?

– Спрашивай.

– А что ты за человек?

Настя придвинулась немного ближе, и Святой отчетливо различал овал ее лица, аккуратный, с махонькой горбинкой нос. Вот вместо губ чернота, похоже, девушка слушала его, открыв рот. Занятное внимание, к чему бы это?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну-у, непонятно совсем. То ты монах, то к тебе какие-то странные люди захаживают.

– Тебя это смущает?

– Просто я себя неловко чувствую.

– И это я слышу от девушки, которая проигрывает в казино едва ли не ежедневно по две тысячи баксов! Не переживай, они тебя не тронут, – улыбнулся Святой.

– А что это за женщины?

– Какие? – насторожился Герасим.

– На фотографиях.

– Ты видела фотографии? – Святой едва не поперхнулся.

– Ну да, – равнодушно произнесла Настя. – Они лежали на столе. Я думала, это обыкновенные фотографии, вот и посмотрела ради любопытства.

От души отлегло. Действительно, однажды он разложил на столе фотографии пассий Барина и забыл собрать их.

– Это дамы моего сердца.

– Ты, оказывается, очень любвеобильный.

– Мужчине никогда не нужно подобное ставить в вину, – мягко укорил Святой. – И чтобы как-то тебя утешить, скажу, что у меня с ними все кончено.

– Меня это немного радует, – неуверенно протянула Настя.

– Кстати, где-то здесь был свет, – пошарил Святой по стене, пытаясь отыскать выключатель.

– Он немножечко подальше, дай я тебе помогу, – Настя придвинулась к нему еще ближе, и Святой почувствовал, что она полностью обнажена. У нее была странная особенность: после близости она надевала трусики. Отчасти это его раздражало, но не мешало – в случае необходимости он просто стягивал их и осуществлял задуманное. И сейчас он был приятно удивлен, почувствовав жестковатый кустик ее волос, который щекотал его бедро и словно требовал от него активности.

– Какая ты гладенькая, – обнял Настю Святой.

Рука скользнула по талии и направилась к бедрам.

– Постой, ты же искал выключатель, – все более наваливалась на него Настя, – сейчас я тебе его отыщу.

Очертания ее лица были размазанными, Святой мог только предполагать, насколько Настя была красива. Но чего она не могла утаить, так это аромат, исходящий от ее тела. Где-то он даже понимал насекомых, устремляющихся на запах своей любимой.

– К черту этот выключатель! – теснее прижал к себе Настю Герасим.

– Нашла! – воскликнула она почти торжествующе.

Негромко и сухо щелкнул выключатель, свет пробился через зеленоватый абажур и окрасил комнату в болотный цвет.

– Ты хочешь попробовать со светом? – поддразнил девушку Святой.

Чего Настя не могла терпеть, так это трахаться при свете. Ей казалось, что в минуты близости ее лицо страдальчески морщится и она теряет половину своего очарования. А женщина в глазах мужчины всегда должна оставаться обворожительной. Что значит молодость! Ей даже невдомек, что мужчина, созерцая женщину, изменившуюся в сладостной муке, зажигается еще сильней.

– Нет, но… если ты хочешь. Мне это будет непросто.

– Я это знаю. Но обещаю тебе, что ощущение будет незабываемым.

Настя не торопилась сползать с него.

– Интересно! Так ты собираешь ощущения или женщин?

– Представь себе, что я не отделяю одно от другого.

– Вот как. И под каким же номером я буду в этом списке?

– У меня имеются подозрения, что ты всегда будешь только первой.

– Знаю наверняка, что подобные слова ты говорил и другим своим подругам, но так чертовски хочется в них поверить.

Мягкие и теплые губы приникли к его шее, слегка пощекотав кожу. Настя прекрасно делала массу вещей, но больше всего ей удавались поцелуи. Святой лежал неподвижно, прекрасно осознавая, что за этим последует. И не ошибся. Девушка на секунду оторвалась, но только для того, чтобы набрать в легкие побольше воздуха. После чего, высунув язычок, скользнула вниз, оставляя на его животе узкую влажную дорожку.

– Похоже, что ты настроена серьезно, – улыбнулся Святой, – мне это начинает нравиться. Господи, каких забавных вещей я себя лишал.

Настя сползла к самому низу его живота и, обхватив руками его бедра, сдержанно поинтересовалась:

– Ты готов?

Герасим невольно хмыкнул:

– А ты еще смеешь сомневаться? Здесь совсем необязательно смотреть в глаза, чтобы поверить в это.

Настя, расположившись между его ног, сообщила:

– По-китайски это называется игра на флейте. Мне бы очень хотелось верить, что я не разочарую тебя и исправно отыграю на твоем инструменте. Господи, какой же он у тебя все-таки большой! – не то ахнула, не то воодушевилась Настя.

Бережно, как если бы она имела дело с очень хрупкой вещью, способной рассыпаться в пыль от малейшего прикосновения, она обхватила пальцами его член. И с интересом, какой присущ разве что детсадовским девочкам, впервые увидавшим нечто у соседа по горшку, принялась его разглядывать.

– Что-нибудь не так? – чуть обеспокоенно, пряча улыбку, спросил Святой.

– Отчего ж, – дернулось в недоумении хрупкое девичье плечо, – все как надо.

– Ну слава тебе господи! – воскликнул Герасим. – А я уж переживать начал. А что же ты тогда так усердно разглядываешь? Уж очень мне хочется услышать, как моя флейта заиграет. Знаешь, у меня всегда были склонности к музыке.

Настя улыбнулась:

– Ну, тогда слушай.

Высунув язык, она провела его кончиком по головке члена. Потом еще разок и еще. Получалось очень забавно. Теперь Настя напоминала маленькую озорницу, наконец дорвавшуюся до порции мороженого. Святой держался ровно минуту, а потом, уже не в силах справляться с нарастающими ощущениями, негромко застонал.

Настя немного отстранилась и, заглянув в лицо Герасима, искаженное негой, объявила:

– Вот такие звуки издает флейта.

– У тебя абсолютный слух. Не останавливайся, продолжай играть, у тебя очень здорово получается, – взмолился Герасим, чуть приоткрыв глаза.

– В следующий раз будут аккорды, – убежденно заверила его Настя, чуть смеясь, – так что будь готов, – и она, сомкнув губы на головке, глубоко поместила крепыша в рот и ритмично принялась поднимать голову вверх и вниз, не забывая при этом поглаживать ладонью бедра Герасима.

Святой вновь застонал, Настя наградила его неистовыми ласками, Герасим почувствовал, что еще секунда, и он прольется обильным семенем.

– Постой, – взмолился он, – теперь моя очередь.

– Я жду, – откинулась девушка на спину. Святой не торопился. С минуту он разглядывал Настю, беззастенчиво останавливал взгляд на ее самых интимных местах. А когда накопившееся возбуждение понемногу улеглось и он понял, что желание не закончится бесславно с первыми же движениями, очень осторожно опустился на Настю.

Лицо девушки раскраснелось, тело пылало. Герасим вошел в нее мягко, безо всякого усилия. Получилось очень гармонично, как будто Настя была создана для него одного. Кто знает, может быть, так оно и было.

Первый толчок был несильным, Герасим как будто бы пробовал любимую на прочность. И она выдержала испытание, лишь слегка прикрыв глаза.

– Не смотри на меня, – неожиданно попросила Настя, – в такие минуты я очень некрасивая.

– Тот, кто внушил тебе эту порочную мысль, очень нехороший человек. Более красивой женщины мне встречать не доводилось.

Брови Насти слегка дрогнули, она нахмурилась:

– Теперь я тоже так думаю.

Второй толчок был сильнее, он заставил девушку сладко поморщиться и плотнее прикрыть глаза.

– Тебе хорошо?

– Мне хорошо, только прошу тебя, – взмолилась Настя, – не останавливайся.

Ритмично, не сводя взгляда с лица подруги, Святой проникал в нее все глубже, и каждый следующий толчок становился все сильнее и неутолимее.

– Не останавливайся, прошу тебя, – продолжала просить Настя, обхватив Герасима ногами. – Какой же ты большой и сильный. Со мной никогда такого не было…

Ночник беспристрастно высвечивал лицо Насти, грудь с заострившимися сосками, что еще больше возбуждало Герасима. А когда он понял, что не в силах более терпеть и настало мгновение, чтобы сполна насладиться телом Насти, он услышал стон, который больше напоминал крик подраненной птицы. Герасим, подхватив его, отозвался глухо, слегка укусив Настю за плечо, а потом, обессиленный, распластался на ее разнеженном теле.

Некоторое время они лежали неподвижно, наслаждаясь покоем, умиротворенные и счастливые. Потом Настя произнесла:

– Мне тяжело.

Прозвучало это буднично, словно во время обеда она попросила передать кусок хлеба. Герасим разочарованно скатился на бок.

– Ну как ты?

– Все было просто замечательно, – тихо шепнула Настя, прижавшись к плечу Герасима. – Знаешь, я никогда не испытывала оргазма, со мной такое случилось впервые, – призналась она. – Такое ощущение, что я куда-то улетела, а потом вернулась.

Герасим нежно обнял Настю.

– Представляешь, я тоже был далеко отсюда. Мне кажется, что в это время мы с тобой летали где-то рядышком. Или я не прав?

– Возможно.

Неожиданно Настя нахмурилась.

– У меня такое ощущение, что я к тебе привыкаю.

Как это ни странно, но Герасим по отношению к Насте испытывал похожие чувства.

– Так в чем же дело, привыкай.

– Вся беда в том, что я не готова к этому. Я всегда старалась избегать всяких привязанностей. Мне это просто ни к чему. Я ведь тебя совсем не знаю. Влюблюсь, как дурочка, а потом ты исчезнешь. И что же мне тогда делать? Расскажи немного о себе, – повернулась Настя к Герасиму.

– Ты много требуешь от меня. То, что я расскажу, скорее всего может не понравиться, а мне бы очень не хотелось тебя разочаровывать.

– Я не хочу слышать о тебе плохого.

– Ну вот видишь, давай тогда все оставим так, как есть. Придет время, и я расскажу тебе о себе все… Ну или почти все.

Лицо Насти засветилось.

– Хорошо. Я постараюсь быть терпеливой.

Наступило утро. Сначала узенькой полоской оно проникло через едва заметную щель между шторами, бросив на паркетный пол длинную размазанную тень, а еще через полчаса заявило о своих правах активнее, тускло пробившись через плотную штору.

Герасим поднялся с постели и, не стесняясь наготы, подошел к окошку, рывком распахнул портьеры, словно пригласив новый день. И он вошел, мгновенно заполнив комнату светом.

– Ты куда-то торопишься? – приподнялась на локте Настя.

– Здесь в Москве у меня имеются кое-какие дела, – неохотно заговорил Герасим, поднимая со стула рубашку. – Обязательства, если хочешь. В общем, я должен их выполнить.

– Понимаю, – протянула Настя, свесив на пол длинные ноги.

– Ничего ты не понимаешь, – Герасим взял джинсы и быстро надел их. – Впрочем, это и не важно.

На противоположной стороне улицы стояла вишневая «восьмерка». Шаман уже ждал его. До назначенного времени оставалось пятнадцать минут. Вполне достаточно, чтобы одеться, сполоснуться и взбодренным выйти на улицу.

– Ты придешь сегодня?

Настя застегнула на длинном легком халатике последнюю пуговицу, мгновенно превратившись в недотрогу.

Герасиму немедленно захотелось доказать обратное. Если и недотрога, то, во всяком случае, не для него. Он принадлежал к тому типу мужчин, которых интересовали женщины целомудренные, спрятанные под непроницаемой маской вежливости, в строгих костюмах. Нужно проявить такт и массу терпения, чтобы сорвать с них покрывало недоступности и доказать, что даже самая невозмутимая из них устроена так же, как и все остальные. И, только собрав волю воедино, Святой не позволил себе поддаться искушению.

Вспомнив себя прежнего, он невольно улыбнулся. Когда-то он злоупотреблял своей властью над женщинами. Сначала терпеливо дожидался, чтобы его возлюбленная оделась, нанесла на лицо подобающий макияж, и, когда до порога оставался всего лишь шаг, он неожиданно заявлял право на нее. Причем подступал грубовато, без излишних предисловий, стянув у женщины трусы до колен, брал ее здесь же, у порога, не очень-то беспокоясь по поводу сбившейся прически и размазанной помады. Точно так же свою власть над самками устанавливает вожак обезьяньего стада, готовый в случае неповиновения цапнуть любую за загривок.

Некоторых женщин подобное отношение обижало, другие, признавая власть Святого над ними, лишь забавлялись. Герасима очень подмывало узнать, к какой категории следовало отнести Настю, но он решил не торопить события. Успеется. И, приласкав ее на прощание, вышел из квартиры.

Шаман вяло тиснул руку Святого. Похоже, он был не в настроении.

– Что случилось? – спросил Святой, усаживаясь на переднее кресло.

– Барина уже нет, – коротко сообщил Шаман, поворачивая ключ зажигания.

– Как так? – ахнул Герасим. – Он что, куда-то смылся?

– Нет. Все обстоит сложнее. Нас кто-то опережает. Тут попутно выясняется еще одна вещь.

– Не тяни ты, говори.

– Барин убит, вместе со своей подругой. Прежде чем они отправили его на тот свет, изрядно поистязали. На руках и на лице раны. А потом задушили.

– Вы проникли в комнату?

– Да, сегодня ночью. И похоже, что мы разминулись с ними на каких-то полчаса. Их тела были еще теплые.

– Печальное известие, – согласился Святой, – у меня было к нему несколько вопросов, теперь, похоже, отвечать на них будет некому.

– Но это еще не все, – Шаман сделал паузу, – помнишь адреса тех женщин, у которых он останавливался в последнее время?

– Ну? – неопределенно протянул Святой.

– Так вот, они тоже мертвы… Эти мясники были осведомлены о Барине не хуже, чем мы. Убивали потому, что не хотели оставлять свидетелей.

– Здесь есть над чем подумать.

– Мы тут поспрашивали немного. Там, где убили этих девок, вертелось два человека. Описать их толком никто так и не сумел. Но один из них высокий, слегка сутулый, с очень жестким взглядом. Другой – крепыш. Похожи на уголовников.

– Уж не бандиты ли нам дорогу перебегают? – высказался Святой, задумавшись. – Кстати, помнишь, я тебе рассказывал о побегушниках? Они наведались в монастырь, да я с ними разминулся.

– Припоминаю, – вяло согласился Шаман, – и к чему ты это? – в его голосе прозвучали нотки едва заметного раздражения.

– Так вот, там их тоже было двое. Как ты знаешь, я навел о них справки. Одного из них зовут Павел Фомичев, кличка Костыль, другого зовут Артур Петров, погоняло – Резаный.

– Кажется, я что-то такое слышал о Костыле. Это случайно не тот, который венец хотел заполучить года три назад?

– Он самый, – качнул головой Святой, – я собрал на них кое-какой материалец. Среди прочего навоза там имеется и такой фактик: он никогда не числился в побегушниках, а тут преодолел большое расстояние, чтобы встретиться со мной.

– Не огорчайся. Если бы они тебя застали, то вряд ли мы с тобой сейчас бы разговаривали.

– Возможно. Так вот, судя по описанию, люди, что отправили на тот свет Барина и его подруг, очень похожи на этих побегушников. А потом, насколько мне известно, Костыль был знаком с Барином, и у него были личные мотивы, чтобы ненавидеть его. Барин был одним из тех, кто дал ему отрицательный отзыв на законного. На одной из чалок они парились вместе.

– У тебя есть их фотографии?

– Раздобыл, хотя это было и непросто.

– Покажи.

Святой извлек из кармана джинсовой куртки толстый конверт, вытащил из него пачку фотографий и стал быстро перебирать их. На одном из снимков пальцы его споткнулись, секунды три он изучал чуть вытянутое волевое лицо, как если бы видел эту фотографию впервые, а потом передал ее Шаману.

Баскаков долго изучал фото.

– Хорош. Ничего не скажешь, – наконец вымолвил он. – Только я с ним не встречался, абсолютно точно. Иначе бы непременно вспомнил, – вернул он снимок.

Святой взял фотографию, уложил ее вместе с другими и продолжил:

– Он не был побегушником, и на зоне ему жилось очень неплохо. Был в авторитете. Но тем не менее он бежит, когда до освобождения остается каких-то несколько месяцев. Тем более он попадал под амнистию. Вопрос: что заставило его бежать?

– Или кто? – вставил Шаман.

– Может быть, и так. И если мы узнаем, кто именно, тогда получим разгадку.

– Вот что, давай подъедем к соседям и выясним, действительно ли это они вертелись у дома Барина накануне убийства.

– Поехали. Где это?

– Здесь недалеко. Около Киевского вокзала.

Через полчаса Шаман вырулил к небольшому зеленому дворику, в глубине которого виднелся трехэтажный дом с двумя подъездами. Обыкновенное казенное здание, какие в свое время строили тысячами. На низенькой скамейке, ошлифованной до парадного блеска задницами жильцов, восседал древний старик. Он был из того племени оптимистов, что уверенно полагали, будто бы утренний воздух способствует продлению жизни. Обхватив обеими руками трость и закатив глаза к небу, он, подобно сухой губке, впитывающей воду, с усердием вбирал в себя солнечную энергию.

Старик даже не обратил внимание на подъехавшую машину, лишь повел взглядом в тот момент, когда Шаман, покидая салон, сильно хлопнул дверцей.

– Здорово, дед, давно сидишь? – бодро поприветствовал Святой старожила.

Старик с любопытством перевел взгляд на подошедших людей. Прищурившись, признал в них залетных и с достоинством отозвался:

– Здорово, коли не шутишь.

Вторую половину вопроса он оставил без ответа, всем своим видом демонстрируя, что является старожилом этих мест и что восседает на этой лавке со времен Мамаева нашествия. Но, несмотря на ветхость, выглядел он орлом, а во впалых глазах сквозил живой интерес.

– Дед, ты здесь всех в этом доме знаешь?

Старик насторожился.

– А что ты хотел? – натужно прохрипел он.

Святой невольно улыбнулся. Былинность старика была напускной. Он мучился похмельным синдромом и даже в случайном прохожем пытался отыскать вероятного собутыльника.

– Да трубы, понимаешь ли, горят, – очень серьезно отвечал Святой, разжигая шальной блеск в глазах, – не знаю, с кем пожар загасить.

Взгляд старика приобрел еще большую осмысленность, но он явно опасался нарваться на подлый розыгрыш.

– А не рановато ли с утречка водяру жрать? – сдержанно, но со скрытой надеждой поинтересовался старик.

– Водяру, может быть, и рановато, – охотно согласился Святой, – но вот крепенького пивка в самый раз будет. – Он вернулся к машине, поднял с сиденья пакет с баночным пивом и поставил перед стариком. – Угощайся, дед!

Старик, не выходя из образа ветхозаветного старца, произнес, косясь на угощение:

– Из бутылки я привычный. А здесь как-то невдомек.

– Все очень просто, дед. На войне воевал?

– Пришлось, – не без степенности отозвался старик.

– И гранатой, наверное, умеешь пользоваться?

– Приходилось, – сказал с достоинством старик. Он даже как-то весь подобрался, видно, вспоминая лихие времена.

– Прежде чем бросить гранату, что ты сначала делал? – все так же серьезно спрашивал Святой.

– Известное дело, – оперся на трость старик, выпрямляя спину. – За кольцо дергал.

– То же самое и здесь, дергаешь за кольцо, а чтобы взрыва не получилось, содержимое выпиваешь. Усвоил?

Святой дернул за кольцо и поспешно, чтобы не пролить пенящийся напиток на светлые брюки, приложился губами к банке.

Старик довольно хихикнул:

– Ловко у тебя это получается.

– А ты что думал, дед, у меня ведь тоже выучка имеется, и мне приходилось гранаты бросать. А ты не стесняйся, вижу, что боевой товарищ, наш! Так что угощайся.

Старик отставил в сторону трость и потянулся к баночке с пивом.

– Так, что ли? – дернул он за кольцо.

– Все верно, дед, вижу, что со взрывным делом ты знаком. Лет шестьдесят назад лихой из тебя вояка был.

Старик довольно заулыбался: не то от добрых слов, не то от угощения. На его морщинистом лице было написано немалое удовольствие и осознание того, что утро начинается очень неплохо. Святой не торопил старика, с интересом наблюдал за тем, как тот вкушает свежий напиток. По всем приметам было заметно, что иноземное пиво пришлось как раз по нему. Выпив баночку, он аккуратно поставил ее на краешек скамеечки.

– Да выброси ты ее, дед, – сказал Святой, указав взглядом на урну, стоящую рядом с лавкой.

– Чего же от такой знатной посудины избавляться, – очень искренне укорил старик. Во взгляде его так и читалось: эх, молодость, вы еще жизни не видели! – Я ведь на войне не только гранаты бросал, – продолжал хрипеть старик, поглядывая на расставленное пиво, – я еще и старшиной был. А старшина должность ответственная, – не без гордости изрек он, – все хозяйство на мне. И накормить, и напоить всех надо. А эту баночку можно срезать наполовину и соль в нее насыпать.

– А ты не без выдумки, старик, – очень серьезно похвалил его Святой.

Шаман стоял немного в стороне и участия в разговоре не принимал. Лишь иногда скупо улыбался, покуривая.

– Не без того.

– Ты не стесняйся, дед, нажимай на пиво-то. Тебе этих баночек и под сахар хватит, и под пепельницу.

– Благодарствую, – со сноровкой открыл старик вторую баночку. – Ну-у, за ваше здоровьице, как говорится, – чуть приподнял он руку с напитком и жадно, не обращая внимания на прежние условности, осушил баночку в несколько глотков, не отрываясь. Крякнул от души, глаза радостно блеснули. – Хорош буржуйский напиток, что и говорить. – Повертев посуду в руках, будто прочитывая написанное, поставил здесь же на лавку. – Теперь у меня их целая батарея будет. Пиво-то немецкое? – сдержанно поинтересовался старик и как бы невзначай скользнул взглядом в сторону пакета с остальным пивом.

– Угадал, старик, немецкое. – Пиво Святой уже не предлагал, как бы намекая, что дармовщина закончилась и остальное придется заработать.

– Сразу видно, – спокойно согласился старик. – Немцы всегда были большие мастера. Пиво варить они умеют.

– Значит, ты говоришь, дед, давно в этом доме живешь?

– Давно. Дом-то старый. Я один из первых был, кто сюда въехал. На моих глазах здесь люди рождались и старились, а я вот все живу. Не берет меня костлявая, – будто пожаловался старик.

– Ну по этому поводу переживать не стоит, – резонно заметил Герасим, – для каждого свой час отмерен. Ты мне вот что скажи, в вашем доме девушку одну убили, так ведь?

– Верно, убили. Милиция тут приезжала, расспрашивали много.

– И тебя спрашивали?

– И меня, – подтвердил старик. – Я ведь целыми днями здесь сижу. Моя супружница померла в прошлом году, вот теперь я один…

– Что же они тебя спрашивали?

– Не видел ли чего, не слышал ли.

– И что же ты им сказал?

– Как есть, много народу тут шастает, за всеми не уследишь. Вот вы пришли… А потом я не для того здесь сижу, чтобы высматривать чего-то. Воздухом дышу.

– Все верно, старик, – с готовностью поддержал его Святой. – Ты часом не видел здесь этого человека?

Святой вытащил из кармана фотографию Костыля и протянул ее старику. Обыкновенный любительский снимок, Фомичев был запечатлен в баре. Он что-то увлеченно рассказывал своему собеседнику и, кажется, был очень доволен беседой.

Старик недолго разглядывал фотографию и, вернув ее, отвечал:

– Как не видеть? Видел. Несколько дней назад приходил. Был недолго. Потоптался тут, постоял немного да и ушел.

– Дед, ты внимательнее посмотри, это точно он?.. Тут такое дело…

Старик даже обиделся:

– Я хоть и стар, а из ума-то еще пока не вышел. Да и как мне добрым людям-то не помочь? – с чувством отозвался старик, вновь бросив взгляд на банки с пивом. Он заметно охмелел, и глаза его взволнованно поблескивали. – Он это был!

– Ну ладно, дед, пойдем мы, – поднялся Святой, приподнимаясь со скамьи.

– А кто же вам эта женщина-то будет? – пряча интерес, спросил старик.

– Никто. Так, интересуюсь, – отвечал Святой.

– А этот… на фотографии кто?

– Тоже никто, – ухватился Святой за ручку двери.

Шаман уже сидел в машине и терпеливо дожидался окончания разговора.

– А пиво-то оставили, – обеспокоенно произнес старик, указав тростью на пакет.

– Это тебе, дед, – сказал Святой, усаживаясь в кресло, – приятно было поговорить с хорошим человеком.

Машина тронулась. Старик не стал дожидаться отъезда автомобиля. Через зеркало заднего вида Святой увидел, как он достал из пакета очередную банку и, оторвав крышку, торопливо принялся пить. Герасим улыбнулся – старика определенно мучило похмелье.

– Значит, все-таки Костыль? – спросил Шаман, выезжая со двора.

– Получается, Костыль, – неохотно согласился Святой. – Если мы его не остановим, то он обязательно до нас доберется.

– Ты это серьезно? – с сомнением посмотрел Шаман на Герасима.

– Вполне. Его можно назвать отмороженным. Помнишь Липу?

– А как же! – в голосе Шамана послышались теплые нотки. Несмотря на внешнюю суровость, Гриша Баскаков не лишен был сентиментальности, впрочем, как и остальные воры. – Мы когда-то с ним в одной малолетке были, на Южном Урале. Он вор в одном отряде, я в другом. Всю колонию держали. Убили его.

– Мне бы не хотелось наговаривать напрасно, но ходят упорные слухи, что Костыль замешан в его смерти.

Руль в руке Шамана дрогнул, и он едва не зацепил проезжавшую рядом «Волгу». Водитель озадаченно повернулся в сторону Шамана и, натолкнувшись на яростную физиономию, поспешил прибавить скорость.

– Слухи еще не доказательство, – неожиданно сурово буркнул Шаман.

– А тебе не кажется странным, что все законные, отославшие на сход не очень лестные для Костыля малявы, как-то уж очень быстро ушли в иной мир?

– Совпадение действительно очень странное, – согласился Шаман. – Как только я с ним повстречаюсь, то обязательно спрошу его об этом.

– Конечно, Костылю незачем было убивать собственноручно, для этого он мог нанять людей.

– Ты чего-то знаешь и недоговариваешь? – зло спросил Шаман. – Послушай, Святой, я не люблю играть втемную, выкладывай все, что знаешь!

Неожиданно на дорогу выскочила болонка. С истошным лаем, смешно подбрасывая задние лапы, она с отрешенностью смертницы бросалась прямо под колеса большегрузных автомобилей и, не догнав, возвращалась к обочине, чтобы вновь побежать за следующей громыхающей машиной. Проявив расторопность, Шаман вырулил, оставив злющую собаку позади, и, заняв левую полосу, чуть ли не задевая крылом встречный транспорт, заторопился на обгон.

Святой хмыкнул:

– Я вижу, что мои разговоры действуют на тебя очень возбуждающе. Давай припаркуйся, и я тебе расскажу все, что знаю.

– Договорились.

Отыскав брешь в плотном потоке транспорта, машина юркнула вправо и уверенно прижалась к бордюру.

– Ну так чего ты там еще знаешь? – откинулся на спинку кресла Баскаков.

В салоне было душно. Святого всегда раздражала привычка Шамана разъезжать с задраенными стеклами. Единственное, что он позволял себе, так это чуть приоткрыть стекло со стороны пассажира. И тонкая струйка воздуха неприятно лохматила макушку. Сам Герасим разъезжал по-иному: полностью опустив стекла, выставлял локоть наружу. Получалось немного по-мальчишески, но мощный поток воздуха позволял прочувствовать скорость и впрыскивал в кровь нужную дозу адреналина.

– Тебе известно, как убили Липу?

– Знаю, что зарезали ножом. Больше ничего. Я даже на похоронах не мог быть. В то время в чалкиной деревне отлеживался. Позже расспрашивал у своих, но там тоже никто ничего толком не знает.

– Я тебе никогда не рассказывал, что у меня с Фомичевым тоже были кое-какие разногласия?

– Не припоминаю. Ты разве с ним знаком? – насторожился Шаман. Разговор получался интересным. Святой не относился к конфликтным ворам и даже самый крутой разговор стремился перевести в мирное русло.

– Тогда я только откинулся. Братва, конечно, меня не бросила, снабдила чем нужно. Предоставила квартиру, машину. А я тогда очень жаден был до жизни. Хотел наверстать упущенное, тратил деньги на баб, играл в казино. В общем, скоро деньги у меня ушли. Позже я узнал, что в одном катране, недалеко от Измайлова, собираются очень крупные игроки. На банке бывает по сто тысяч баксов. Ну я захотел протиснуться туда. Это оказалось делом непростым: там собиралась очень респектабельная публика. Это и владельцы казино, парочка коллекционеров предметов искусств, приехавших откуда-то из Америки, хозяева гостиниц, несколько нефтяных генералов, с пяток олигархов, шулеры самого высокого уровня. Попасть туда мне все же удалось, собрал несколько серьезных рекомендаций, и дверь передо мной открылась. В той компании вертелся и Костыль. До этого я о нем только слышал. Там он был за своего и понемногу их пощипывал. Меня он воспринял ревниво, как еще одного конкурента. Но это он напрасно… Там вращались такие огромные деньги, что их хватило бы на сотню таких, как мы. Публика там была интеллектуальная, но предпочитала играть в простые игры, где и думать-то особенно не нужно было. Особым спросом пользовалась свара. И, конечно, с нашим тюремным багажом мы чувствовали себя в этом катране в своей тарелке. Так получилось, что однажды в игре мы остались с ним вдвоем, а на банке сто пятьдесят тысяч «зеленых». У Костыля глаза полыхают, хотя, надо признать, держится хорошо, я тоже разнервничался. Честно говоря, не часто приходится вживую такие деньги видеть. А тут и карманов не хватит, чтобы их распихать. И вдруг смотрю, из рукава у него уголок торчит, я за него потянул, а там туз бубновый.

– Да, – протянул Шаман, осознав. – Такие деньги были, что его можно понять.

– Пускай бы лохов щипал, но не на меня же переть. Эти деньги мы должны были разделить с ним миром. А он этого не захотел.

– Тоже верно, – покорно согласился Шаман, поглядывая в окно. Несмотря на серьезный разговор, его продолжали занимать красивые женские ноги. – И что потом?

– Хотели его убить. Один из тамошних уже поднял телефон. Хотел, чтобы вывезли Костыля куда-нибудь подальше за город и… Но я уговорил их не делать этого. В Москве он больше не появлялся. Видели его пару раз в Санкт-Петербурге, потом он и оттуда исчез. Так что поводов, чтобы ненавидеть меня, у него было предостаточно. В то время мы с Липой на пару работали, ты же знаешь, в карты он играл не хуже любого каталы, хотя вор был. В Москве он всегда числился своим человеком, состоятельных людей тоже неплохо знал. Так вот, он подгонял клиента, и мы с ним на пару его разделывали. Однажды он мне сказал, что нашел какого-то крупного фраера, хозяина гостиницы. Играть договорились на моей хате. Для этого дела снял я около Олимпийского трехкомнатную квартиру со всей обстановкой – мебель, хрусталь, фарфор, все как полагается. Там прежде еврейчик один жил, да он в Израиль укатил, а квартиру продавать не захотел, вот и давал на съем таким людям, как я. Мы договорились встретиться в шесть, но я пришел на полчаса раньше, Липа должен был находиться уже там. Я открываю дверь своим ключом, прохожу в комнату, а за столом сидит Липа с ножом в животе.

– С чего ты взял, что это сделал именно Паша Фомичев? – помертвелым голосом спросил Шаман.

– А ты слушай дальше. Подхожу я поближе, а ножичек-то знакомый, с откидным лезвием. А на рукоятке крест колючей проволокой опутан.

– Ерш?

– Он самый, – согласился Святой.

Ерш был «мясником», профессиональным. И на зонах, где приходилось отбывать срок за мокрые дела, привлекался смотрящими в качестве обыкновенного чистильщика. Причем свою жертву он убивал обязательно ножом, изготовленным собственноручно, как правило, оставляя его на месте казни. В Ерше смотрящим импонировало его спокойствие и обстоятельность, прежде чем отправить обреченного в райские кущи, он непременно растолковывал ему, в чем он провинился.

– Вот так да! А может, все-таки не Ерш? Может, кто-то воспользовался его перышком?

Святой отрицательно покачал головой.

– Ты же сам знаешь, что это маловероятно. Ерш никогда и никому не давал, не дарил своих ножей, даже для того, чтобы нарезать хлеб. Они предназначались у него только для одного – чтобы кого-нибудь продырявить! А потом его характерный удар, ты же знаешь, он был левшой и отправлял на тот свет с левой ударом в солнечное сплетение. Так что здесь все точно. Его почерк.

– Но при чем здесь…

– Слушай дальше. Едва я ушел, как в квартиру ворвались омоновцы, задержись я хотя бы на минуту, меня бы повязали. Именно тогда я подумал о провидении. И знаешь, впервые в жизни поставил свечу во спасение. Липа Ерша не знал и встретил его как богатого клиента, а тот, в свою очередь, прекрасно знал, что вторым играющим буду я. Вот поэтому и сделал Липу, чтобы на меня косяк повесить. А про эту квартирку Костылю было известно, ведь я ее через него снимал, когда он еще в тузах ходил. А с Ершом они большие приятели. Улавливаешь?

– Да, понимаю.

– Уж слишком много совпадений. Для ментов, может, такой расклад и не очень убедительным будет, а нам веских доказательств и не требуется, чтобы успокоить его.

– Это уж ты верно заметил, – нехорошо улыбнулся Шаман. – Только вот где отыскать Пашу Фомичева? А он твое погоняло знал?

Святой неожиданно улыбнулся:

– В том-то и дело, что нет. Ксива у меня была выправлена на другое имя. А позже мы с ним больше не встречались.

– Значит, он ищет нас, а мы разыскиваем его. Так что в какой-то точке мы непременно должны пересечься.

Рассерженно зазвонил сотовый. Его номер знал очень ограниченный круг людей, и Святой невольно напрягся, подумав о возможном разговоре.

– Слушаю, – произнес он сдержанно.

– Герасим?

– Да.

Святой мгновенно узнал голос Рафы.

– Узнал, кто с тобой разговаривает?

– Конечно.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Герасим? – спросил Рафа подчеркнуто вежливо.

Святой обратил внимание на то, что Рафа не произносит его погоняло, как было заведено в их кругу, а называет по имени. Что было связано, конечно же, не с особым расположением, просто сотовый телефон, как никакой другой, доступен для прослушивания.

– Пока нет, – честно ответил Святой, посмотрев на Шамана, лицо которого напряглось и стало напоминать застывшую маску.

– Жаль, – в голосе Рафы прозвучало неподдельное сожаление. – Тогда я хочу вам напомнить о нашем разговоре… У вас осталось двадцать пять дней.

– Мы работаем.

– Что ж, дай-то бог. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы нас разочаровали. – И добавил уже несколько теплее: – Желаю удачи.

Святой отключил телефон и почувствовал, как вспотели руки. Неприятно прилип к шее и воротник. Кто бы мог подумать, что обыкновенный звонок мог так на него подействовать. Герасим посмотрел на Шамана и встретил его немигающий взгляд.

– Рафа? – коротко спросил он.

– Да, – так же лаконично ответил Святой и, к собственному стыду, почувствовал, что его голос растерял прежнюю уверенность.

– А что, если нам исчезнуть?

– Это как? – не понял Герасим.

– А вот так, насовсем! Забьем на все это дело, как говорится, аршинный… и уедем! Загранпаспорта я обещаю сделать в самый короткий срок, с новыми фамилиями, так что даже у самого придирчивого таможенника они не вызовут подозрений. А через недельку съедем. Ну, скажем, куда-нибудь в Австралию. Страна расположена далеко, и нас просто так не достанут. А так, глядишь, затеряемся совсем. Ты как, согласен? – повернулся Шаман к Святому.

Герасим сделал вид, что размышляет. Даже губы поджал.

Но неожиданно его обожгла страшная мысль. А что, если слова Баскакова всего лишь обыкновенная проверка? Достаточно произнести «да», и Шаман вправе будет расстрелять ему в спину половину обоймы. Позабудет даже, что некогда в знак верности они побратались кровью. Святому очень захотелось посмотреть на затянувшийся шрам на руке, но он сумел перебороть неожиданное желание.

– Мы не можем так поступить, – ответил он. И, улыбнувшись, добавил: – Надо распутывать это дело. У нас нет другого выхода. Разве не так?

Губы Шамана невесело вытянулись в тонкие ниточки:

– Я знал, что ты не сможешь ответить иначе. Теперь давай подумаем вот о чем: почему они хотят избавиться именно от тебя?

– Я много об этом размышлял, но так ни до чего и не додумался.

– И все-таки напрягись, вспомни, может, ты чего-то упустил. Кажется, ты ездил в Америку?

– Было дело, – признался Святой, удивленно посмотрев на Шамана. Об этой поездке знали всего трое. – Но тебе откуда об этом известно? От Барина?

– Не напрягайся, не в этом суть, – сдержанно погасил эмоции Святого Шаман. – Это дела давно минувших дней, но ты можешь сказать, что там делал? Может, следы идут оттуда. Зацепился за кого-нибудь? Ты же знаешь, как только воров здесь прищучили, так многие подались за океан. Может, ляпнул что-нибудь не то. Люди заинтересовались счетами, вот денежки и потекли.

Усилием воли Святой сдержался. Было непросто выслушать Шамана до конца, на это потребовалось много сил. А теперь нужно неторопливо досчитать до десяти, а потом обратно, в том же неспешном порядке. И когда наконец самообладание вернулось, Святой проговорил, умело справляясь с бушевавшей яростью:

– Ты меня что, за падлу держишь?

Шаман немного смутился:

– Извини, не то хотел сказать. Но ты об этом мог обмолвиться как-то случайно, даже не зная того, что можешь нанести урон общаку.

– Ни по пьяному делу, ни в бреду я ничего такого не произносил.

По лицу Шамана пробежала какая-то тревога.

– Ну хорошо, скажу так как есть. Хотел попридержать, да, видно, сейчас тот самый случай, – Шаман открыл «бардачок» и извлек из него слегка помятый лист бумаги. На нем какие-то цифры. – Я не был с тобой откровенен до конца, когда посылал своих людей к тебе в монастырь. Я просил тебя просто помочь. Хотя какая может быть помощь от монаха? Ты уже выбрал свою судьбу, и нам не хотелось тебя тревожить. Но, поразмыслив, решили все-таки нанести визит. Ты ведь отвечал за перечисления в Бельгию, Голландию и Америку?

– Да, – как можно спокойнее произнес Святой, чувствуя, что атмосфера вокруг него уплотнилась.

– Так вот, деньги начали исчезать именно с тех счетов, за которые отвечал ты, и началось это практически после того, как ты выбрал божью обитель. Как ты сам понимаешь, расклад здесь может быть очень простым. Или тебя кто-то хочет подставить по-крупному, или эти деньги взял ты. – Шаман выдержал паузу, как будто бы надеялся, что Святой выскажется, но тот смиренно молчал. – Но я слишком хорошо тебя знаю, чтобы предположить второй вариант. Ты бессребреник по жизни. Такие люди не меняются. Скорее изменится мир вокруг, чем они сами.

– Ты хочешь сказать, что вместе с Барином там, на кладбище… должен был оказаться и я?

Шаман сомкнул веки и тихо продолжал:

– Барин получил по заслугам. Он расслабился и поплатился за это сполна, а казначей должен быть как цепной пес и абсолютно никому не доверять. Сидеть на сундуке с драгоценностями и тявкать на всякого, кто подошел ближе одной версты. Он даже не сразу выявил пропажу! А когда узнал о ней, то попытался это скрыть. Он, конечно, этих денег не брал, взял кто-то другой и очень могущественный, но то, что он сделал, больше напоминает поведение крысы. Тебя он тоже должен был потащить за собой, – неожиданно повысил голос Шаман. – Приговор нам только отсрочили на один месяц. Не исключено, что могила для нас уже выкопана.

Святой неопределенно пожал плечами:

– Но ведь в банках должны знать, куда именно перечислялись деньги.

– Разумеется, – очень спокойно согласился Шаман. – Все деньги перевели в банк «Замоскворечье», но он перестал существовать сразу же, как только получили деньги. В этот же день пришел милый старичок благообразной наружности, с полувзводом вооруженной охраны, загрузил пятнадцать «лимонов» баксов в бронированный грузовичок и был таков!

– Невеселая история. Неужели никаких следов не осталось?

– Абсолютно никаких. Все сделано было безупречно. Сразу чувствуется, что над этой операцией работали очень грамотные люди, – вяло посмотрел Шаман вокруг. – Если бы Барин вовремя обнаружил пропажу денег, мы бы тогда их перехватили. И вообще, в этой истории довольно много непонятных мест. Ты знаешь, почему Барин не спохватился? – зло скривил губы Шаман.

Подобная невнимательность была не в правилах Барина, и позабыть хотя бы на время об общаке его могла заставить только очень веская причина.

– Почему же?

Улыбка Шамана сделалась еще злее:

– Видишь ли, в то время у него был романтический период, он увлекся какой-то семнадцатилетней соской. Его в это время не было даже в Москве! – воскликнул Баскаков. – Барин отдыхал со своей пассией на острове Бали. Эти его солнечные ванны всем нам вышли боком. Так что не надо удивляться, почему Барина приговорили. Так надо! Если доверили тебе казну, то будь добр, зри в оба глаза и гавкай на всех, кто приближается. А он раскис, сучара! – Шаман приоткрыл окно. В салон ворвался ветер и, казалось, выдул напряжение, возникшее было между ними. – А потом эта деваха исчезла, и что странно, сразу после того, как деньги вывезли из банка. Это мы выяснили немного позже, но когда сопоставили все, то такие совпадения нам показались очень подозрительными. Не случайно Барину бабу подсунули, вот что я тебе скажу!

– А как же директор? Чтобы открыть банк, нужно быть очень влиятельной фигурой, со связями. Куда он потом делся?

Лицо Шамана скривилось в ядовитой усмешке:

– Ты прав, такие люди просто так не исчезают. Его нашли в лесочке, около Можайского шоссе. Горло перетянуто обыкновенными капроновыми колготками, язык вылез, глаза вытаращены. Не самое приятное зрелище.

– А ты что, его видел? – изумленно воскликнул Святой.

– Фотографии… Они обошлись нам недешево. Дружбу с ментами водить не намерен, но кое-какие деловые отношения поддерживать приходится.

Оба надолго замолчали, думая каждый о своем. Из приемника доносилась какая-то музыка. Легкая, ненавязчивая. Молчание не тяготило, и Святому показалось, что он способен просидеть здесь вечность, но у Шамана были другие планы.

– Что ты обо всем этом думаешь? – поинтересовался он, повернувшись к Святому.

– Зацепка должна быть!

– Представь себе, что нет, – усмехнулся Шаман. – Был банк, и нет его. Он просто разорился. А от директора избавились потому, что он был в курсе, мог навести. Уж слишком большие деньги были поставлены на кон.

– Хорошо, а если зайти с другой стороны. Ведь уже успели убрать десять хранителей. Почему их убрали? Они знали какие-то тайны?

– Мы здесь тоже копали изрядно, но ничего не нашли. Такое впечатление, что те, кто посягнул на общак, просто заметали следы или хотели пустить нас по ложному следу. Такое тоже нельзя исключать.

– Меня удивляет другое – как они вообще вышли на общак? Подавляющее большинство воров даже понятия не имеет, где он может быть сосредоточен, не говоря уже о счетах. А тут какой-то неведомый хакер выкачал два десятка миллионов, перевел на счет в другой банк и был таков. Не нравится мне эта история.

Шаман понимающе покачал головой. Похоже, что они думают об одном и том же, но никто из них не хотел высказать неприятную мысль первым.

Наконец Шаман решился:

– Знаю, о чем ты подумал. Мне тоже эта история очень не нравится. Ты хочешь сказать, что среди нас завелся «крот», который капает обо всем, что происходит?

– Да. Уж слишком много случайностей. Только на нас в последнее время была парочка покушений. У меня такое ощущение, что мне в затылок кто-то очень сильно дышит.

– После того, как пропали деньги, мы попытались разобраться. Подозрение в первую очередь упало на тех, кто находился ближе всего к деньгам.

– Хранители?

– Да, они самые. Но ничего не выведали.

– Ладно, поживем – увидим. Я думаю, что Костыль как-то связан с этими делами. И если мы его отыщем, то многое может проясниться.

– Но весь вопрос, как его найти.

– Ты не знаешь, у него есть какие-нибудь привязанности, скажем, подруга, престарелая мать, ребенок?

Шаман задумался:

– Пока я не могу сказать тебе об этом. Нужно навести справки, потребуются кое-какие затраты. – И уже утвердительно добавил: – Думаю, я могу утрясти этот вопрос… к завтрашнему дню.

Шаман словоблудием не страдал и всегда знал, о чем говорил.

– Отлично. Было бы хорошо, если бы отыскалась женщина, к которой он неравнодушен. В тюрьме чувства обостряются, и ему просто захочется душевного тепла. А проститутками такой пожар не загасить.

– Попробую. Но при том, что я о нем знаю, не очень-то и верится, что у него могут быть привязанности. А насчет душевной теплоты, мне кажется, ты и вовсе соврал. Ладно, посмотрим. Какие у тебя сейчас планы? – неожиданно поинтересовался Шаман.

Святой неопределенно пожал плечами.

– Как будто бы никаких.

– Вот и отлично. Сейчас поедем ко мне, – воодушевился Шаман, – пивца попьем, старое вспомним, нам ведь есть о чем поговорить.

Он завел двигатель, и автомобиль, юркнув в брешь между двумя грузовиками, быстро помчался по улице.

– Постой, я не готов, – попробовал воспротивиться Герасим.

– А-а, понимаю, – протянул Шаман, – это ты из-за Оксанки? Напрасно. Она как раз хотела тебя видеть. Я не смог ей отказать, – в голосе вора прозвучала едва заметная горечь.

Интуиция подсказывала Герасиму, что он не должен отказывать сейчас Баскакову. И вообще, его жизнь после монастыря стала до того запутанной, что он едва разбирался в том, что происходит.

– Я не могу!

– Ну ты можешь сделать мне одолжение? – взмолился Шаман.

Подобные интонации были нехарактерны для Гриши Баскакова. Размяк старый вор, слабину дал. Но неожиданно Святой подумал: а что, если все обстоит иначе – прикипел Шаман к бабенке настолько, что готов выполнить любой ее каприз? Святой посмотрел на Шамана, который, затеяв догонялки, лихо перескакивал с одной полосы на другую. Лицо у него волевое, сильное, трудно заподозрить такого человека в слабости, а уж тем более невозможно представить в качестве рогоносца, терпеливо наблюдающего за похождениями своей подруги.

– Хорошо. Договорились.

– Вот и славно, – с облегчением выдохнул Шаман, заметно повеселев.

* * *

Кроме Оксаны, в квартире оказалась ее подруга – милое молодое создание в потертых джинсах. Звали ее Юля. Посмотрев с лукавой улыбкой снизу вверх на вошедших, она юркнула в дальнюю комнату и больше не появлялась. Но уже только от одного присутствия этой девушки Святому сделалось легче.

Возможно, удастся избежать ненужных объяснений.

В бордовом халатике и просторных шелковых шароварах Оксана выглядела очень по-домашнему. Во всем ее облике, в манере держаться преобладала подкупающая мягкость и женственность. В таком наряде ее можно было бы запросто представить в гареме арабского шейха, где она наверняка не затерялась бы среди многочисленных красавиц.

– Проходи, – пригласила она застывшего у порога Святого.

Герасим перешагнул порог знакомой квартиры. Так же отрешенно ступает на эшафот узник, обреченный на казнь. Святой сделал попытку улыбнуться и почувствовал, что получилось очень неубедительно.

Единственное, что ушло отсюда, так это прежний запах, вместо него появился другой, чужой, слегка горьковатый. И Святой почувствовал себя неуютно.

– Фу-ты, черт, как я забыл, – спохватился Шаман, посмотрев на часы. – У меня срочное дело. Через пару часов я приду, так что не скучайте. А ты, Оксана, угости гостя.

Похоже, что женщину устраивала такая ситуация. На ее лице выразилось облегчение, и, когда за Шаманом закрылась дверь, Оксана по-хозяйски взяла Святого за руку и провела в комнату.

– Зачем ты устроила все это? – Святой высвободил свою руку.

– Я скучала по тебе.

– Это что-то новенькое, – произнес Святой, понимая, что без объяснений обойтись не удастся. – И что будет дальше? – произнес Герасим громче, чем следовало.

– Помнишь, ты мне когда-то предлагал уехать отсюда?

– Помню… Но это было в другой жизни.

– Мне бы хотелось узнать, осталось ли твое предложение в силе?

– Ты слишком поздно спрашиваешь, прошла целая жизнь.

– А если я тебя попрошу о том же самом, ты откажешь женщине?

– А как же Шаман?

На столе стояла бутылка красного вина. Оксана выдернула пробку, разлила вино в высокие фужеры и тут же отпила чуть ли не половину. Оказывается, она изменилась не только внешне. Вот так запросто может налить себе винца и выпить. Прежде за ней такого не наблюдалось.

Она отставила фужер и произнесла:

– А какая, в сущности, разница. То, что произойдет, касается только нас двоих. Разве не так?

– Признаюсь, мне лестно услышать это предложение, но я вынужден ответить отказом.

– Жаль. Мы были бы очень хорошей парой.

День складывался как-то странно. Сегодня ему уже второй раз предлагают уехать. Святого передернуло от мысли: а что, если предложение Оксаны – это лишь частичка какого-то непонятного плана? Шаман ему не доверяет и с помощью его бывшей возлюбленной хочет выведать нечто такое, что неизвестно ему самому.

Взяв фужер, Оксана выпила вино до донышка. С минуту подержала пустой бокал в руке, как бы оценивая вкус выпитого, после чего поставила его на краешек стола. Оксана умела подать себя. Даже самые обычные ее движения были наполнены такой грацией, как будто она долго репетировала их.

– Я ведь тогда многим рисковал, когда предложил тебе уехать со мной. Ты этого не оценила. Когда ты ответила «нет», мне показалось, что для меня больше не существует будущего. Но жизнь сама подсказала мне выход.

Глаза Оксаны поблескивали. В монастыре он вспоминал ее именно такой: чуть смешливой, в меру азартной и соблазнительной, как Афродита.

– Ты когда-нибудь жалел об этом?

– Не в моих правилах жалеть о том, что случилось. Все, что происходит, идет по провидению божьему.

– Ты стал немного философом.

Святой отрицательно покачал головой:

– Совсем нет. Я всего лишь бывший монах.

Оксана откинулась на спинку кресла. Ворот халата у нее слегка распахнулся, и Святой увидел открытую грудь.

– Не надо мне этого. Я не мальчик. И не собираюсь таять от женских прелестей. Прикройся!

– Никогда не думала, что ты так плохо воспитан, мог бы сделать замечание и поделикатнее. Ты мне можешь ответить на один вопрос откровенно?

– Постараюсь.

Оксана неожиданно поднялась и в три небольших шага приблизилась к Святому.

– Помнится, раньше во мне тебя многое возбуждало. Ты мне говорил, что на тебя возбуждающе действует даже мой голос.

– Сейчас я этого не скажу. Хотелось, чтобы ты поняла меня правильно, между нами все кончено. Твое желание заполучить меня я воспринимаю как бабью прихоть.

– Я бы не хотела расставаться с тобой навсегда, – неожиданно призналась Оксана. – Возможно, я этого тебе бы никогда не сказала, но я сейчас выпила и поэтому как-то расслабилась. Так что прости мне эту слабость. Хочешь, я тебя познакомлю со своей подругой? Она моложе меня, и я отношусь к ней как к своей младшей сестре.

Святой невольно улыбнулся:

– Это любопытно. Что же получается, ты хочешь познакомить меня со своей подругой только лишь затем, чтобы я никуда не исчезал и все время находился в пределах твоей видимости. Мне так это понимать?

Рука Оксаны потянулась к откупоренной бутылке.

– Господи, что же это со мной? – почти брезгливо она отодвинула вино в сторону. – Да, ты правильно меня понял.

– И ты не будешь меня ревновать к ней?

– Если я и буду ревновать, то ты этого никак не заметишь. Тебе понравится эта девочка, она рослая, с длинными пшеничными волосами, домашняя…

– Любит вязать, шить, очень привязана к родителям, – продолжил за Оксану Святой. – Я боюсь разочаровать ее, странная получится пара: вор и домашняя девочка. Даже не верится, откуда у тебя взялась такая невинная подруга? И тебе не жаль такое прелестное создание бросать в пасть такому свирепому тигру, как я? Ведь я могу ее и проглотить.

– Не наговаривай на себя, в тебе больше хорошего, чем плохого. Вы будете просто идеальной парой, она тиха и очень покладиста. И вообще, с такой девушкой, как она, жизнь твоя может очень здорово перемениться. Во всяком случае, ты не пожалеешь…

Герасим уже хотел ответить, что не чужд всевозможных экспериментов и принимает предложение Оксаны, но тут в дверь позвонили.

Оксана с сожалением развела руками и направилась к двери.

– Я открою! – неожиданно выскочила из соседней комнаты Юля и уверенно направилась к двери.

– Кто это?

– Открывай, свои, – раздался из-за двери уверенный задиристый голос. Так говорить мог только хороший знакомый, чуть ли не друг дома.

Юля поспешно сбросила цепочку, повернула ключ и широко распахнула дверь. Святой не сразу понял, что произошло, просто послышался негромкий щелчок, после чего в прихожей раздался какой-то глухой стук и звон разбитого стекла. Мгновенно вскочив, он спрятался за угол шкафа и рванул из-за пояса «макаров».

Герасим никогда не видел этого человека прежде. Плюгавый, с чуть оттопыренными ушами, с блестящими глазами-пуговками, чем-то он напоминал мелкого грызуна. Даже голова его была слегка вытянута, что еще более усиливало сходство. Не хватало разве что крысиного оскала с мелкими зубками.

Взгляд киллера скользнул по дальним углам комнаты. Это была ошибка, и Святой выиграл дополнительные мгновения. Глаза их встретились в тот самый момент, когда Герасим надавил на курок. Ему было понятно, что все уже кончено, что выпущенная пуля уже на пути к своей цели. Но «гость» еще не знал этого. Святой поймал в блестящих глазах киллера охотничий азарт, тот даже успел направить ствол в его сторону. Но в этот же момент неизвестного отшвырнуло к стене, и, стараясь удержать равновесие, он вытянул руки, цепляясь за высокий торшер. Тонкое стекло абажура, ударившись об угол, сыпануло по всей комнате колючими осколками, и незнакомец упал лицом прямо на них.

– Кто? – перевернул Святой его на спину. – Кто?!

В глазах парня таяло недоумение – неужели это все?

У Святого не было времени, чтобы разубеждать его в обратном. Ангел смерти уже накрыл свою жертву темным крылом. Губы киллера шевелились, но Герасим не мог понять его.

– Кто?!

Ноги лежащего мелко задрожали, после чего он дернулся всем телом и вытянулся во весь рост, нелепо откинув набок голову.

– Плохо, что без причастия помер, – пожалел Святой и, сунув пистолет за пояс, прикрыл глаза покойному.

Юля была убита выстрелом в голову, скорее всего она даже и не осознала, что произошло, просто на нее навалилась темнота, и она ушла в небытие, как это бывает при операциях под общим наркозом. На левой стороне ее лба Святой рассмотрел небольшое аккуратное отверстие.

Неожиданно в квартиру ворвался Шаман и сразу же оценил обстановку.

– Чего стоишь? – закричал он. – Уходить надо! Ты ей больше не поможешь.

– Ее прямо… с порога, – негромко проговорил Святой, не в силах отвести взгляда от лица убитой. Ему хотелось запомнить девушку другой. Но он отчетливо понимал, что память злорадно будет подсовывать ему именно эту картинку. – А тот там лежит… в комнате. Я его подстрелил.

Шаман закрыл за собой дверь и прошел в комнату. С минуту он разглядывал лежащего на полу мужчину, под которым уже расплылась большая кровавая лужа.

– Нарвался… Ты знаешь его?

– Впервые вижу, – признался Святой. – А ты не встречал?

Шаман притронулся пальцами ко лбу убитого, как будто бы хотел проверить его температуру, повернул набок голову и бесцветно констатировал:

– Жаль, быстро сдох, могли бы поспрашивать с пристрастием. Я прямо чуял что-то недоброе. Решил вернуться… А рожа мне его незнакома. Да и мало ли по столице отморозков бегает, готовых за дозу героина мать родную укокошить. Оксана, как ты?

– Юльку жалко, – всхлипнула девушка. – Она мне как сестра была.

– Ладно, пошли отсюда, Святой, не хватало, чтобы нас легавые прихватили. Славная была Юлька баба, надо будет выпить за помин ее души. Только, бога ради, прошу тебя, не делай скорбное лицо, когда по лестнице будем спускаться! Мало ли, кто может встретиться.

– Попробую, – глухо пообещал Святой, оторвав взгляд от убитой.

– Ты, Оксана, ничего не видела и не слышала. Поняла? Выкрутишься как-нибудь…

– Да…

– Кстати, у тебя какой ствол?

– «Макаров».

– Возьми вот «беретту», а свой на помойку выкинь, – протянул Шаман пистолет.

В подъезде царил обыкновенный полумрак. На верхнем этаже кто-то усиленно колотил в стену, а с улицы раздавался вой «Скорой помощи».

– Не торопись, иди спокойнее, – строго предупредил Шаман, направляясь к машине. Он нажал на пульт, и охранная система, пропиликав дважды, гостеприимно отомкнула замки.

Киллер, возможно, был не один, и тогда уже следующая пуля достанется кому-нибудь из них. Святой посмотрел в заросли акации, откуда мог быть произведен выстрел, но вокруг было тихо.

– Что теперь? – спросил Святой, когда машина отъехала от дома Оксаны.

– Откровенно говоря, не знаю. Да, не заладился сегодняшний денечек, и это только начало, представляю, что будет, когда наступит вечер, – невесело пошутил Шаман.

– Останови, Шаман, я не могу, мне нужно выйти.

– Не раскисай, – строго предупредил Баскаков, – нам нужно шевелиться. Искать гадов… Иначе нам болты накрутят.

– Останови! Я не могу!

– Ладно, – притормозил Шаман, – вижу, что ты крепко переживаешь. Что ты намерен делать? – И, повысив голос, добавил: – Только не надо говорить, что ты уходишь на неделю в запой и будешь находиться в лежке! Мне тоже Оксану жаль, я с ней прожил последние несколько лет, но дела требуют, чтобы мы шевелились. Я не знаю, что в таких случаях положено делать монахам… Молиться, что ли? Молись! Свечу поставь. Но завтра я заеду к тебе, и будь в полном порядке. Вижу, что сейчас разговора у нас не получится. Ну, затрахай ты, что ли, свою Настю!

Машина мягко прижалась к тротуару, Святой вышел, не простившись.

– Я заеду за тобой, – напомнил Шаман.

Глава 16

В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ Я – ВОР

– Ты уже вернулся? – захлопала ресницами Настя.

В халате, в голубеньких тапочках, она выглядела очень доступной и напоминала беззаботную бабочку, едва вылупившуюся из тесного кокона.

– Как видишь, – хмуро протянул Святой, тяжело перешагнув через порог.

– Что случилось? Ты можешь рассказать, в чем дело? Может, я тебе смогу помочь? – участливо предложила Настя, сразу почуявшая что-то неладное.

Девушка уже полностью освоилась в купленной Святым квартире. На столе – чистая скатерть в круглых узорах, кажется, прежде ее не было; на диване, облокотившись о мягкий валик, сидел плюшевый мишка; в стеклянном шкафу аккуратно расставлена посуда. Святой все собирался съездить посмотреть Настино жилье в Москве, но все никак не удавалось. Да и Настя не настаивала…

– Вряд ли, – плюхнулся Святой в кресло. Почувствовал, что под боком чего-то мешает – еще одна мягкая игрушка, на сей раз заяц. По обыкновению хотел забросить его далеко в сторону, но, заметив сочувствующий взгляд Насти, поступил не так жестоко – положил к себе на колени.

– А ты поделись, тебе станет легче, – Настя подошла ближе, не смея сесть рядом.

Вот она, его женщина. Доступная, желанная, все понимающая. И ласковая, как домашняя кошечка. Кто бы мог подумать, что в одном человеке может быть сосредоточено столько добродетелей.

– Ты не поймешь, – обреченно махнул он рукой.

– Тебе надо выговориться, тогда станет легче. Так бывает.

Вот кого ему не хватает – игумена. Праведный старик умел слушать, не перебивая, мужественно взваливая чужую беду на собственные плечи. Для этой девочки подобная ноша будет чересчур тяжеловата.

– Оставь меня, я хочу побыть один, – сказал Святой, отвернувшись.

Неожиданно Настя опустилась на колени и, взяв его ладони в свои, посмотрела на Герасима снизу вверх.

– Доверься мне, расскажи, в чем дело. Мне больно смотреть, как ты мучаешься.

Тепло от ее пальцев проникло через руки в него и растопило кусок льда.

– Хорошо, слушай. Только прошу тебя, не надо ахать.

– Я тебе обещаю, – кивнула Настя.

– Не хотел бы тебя кошмарить, но сегодня на моих глазах погибла женщина. Смерть ее была бессмысленной и ужасной.

– Представляю, что ты сейчас ощущаешь, – скорбно вздохнула Настя.

– Ты думаешь, я монах? Это не совсем так. В первую очередь я вор. А это не болезнь и не диагноз, это крест, который нужно нести до самого гроба, – Святой безнадежно махнул рукой, – впрочем, этого тебе не понять. – И, встретившись с Настей взглядом, подумал: а вправе ли он нагружать своими проблемами такую хорошенькую головку? Пусть лучше остается беззаботной бабочкой. Но ожидание, застывшее в глазах Насти, заставило его продолжить монолог…

Не таясь, он поведал о своей прошлой жизни, о тюрьмах, через которые прошел; о первом кошельке, что вытащил у зазевавшейся старушки, о раскаянии, которое испытал после первой кражи, о том, что состоит в общаковской братве, о том, что ему надо отыскать пропавшие из общака деньги…. И когда понял, что копилка его воспоминаний значительно оскудела, неожиданно умолк.

Настя долго боялась нарушить молчание и продолжала сжимать его ладони в своих.

– Если ты не найдешь эти деньги, тебя убьют?

– Да. – Святой выдернул руки из ее ладоней и сказал: – Только не надо предлагать мне уехать за бугор. Может, это тебе покажется смешным, но я уже сегодня получил парочку таких предложений. Это не выход. Во всяком случае, не для меня.

– И что же ты намерен делать? – встревоженно спросила Настя.

Она оказалась довольно впечатлительной девицей и очень прониклась рассказом Герасима. Святой даже пожалел, что невольно нагнал на молодую неискушенную душу столько жути.

– Не знаю, – вздохнул Святой, потом, подумав, добавил: – Но это ничего не значит, деньги нужно найти. Такая сумма не могла исчезнуть бесследно.

– Может быть, я тебе могу чем-нибудь помочь? – на лице Насти выразилось участие, и Герасим отчетливо осознал, что нарушил одну из воровских заповедей, втравив женщину в мужское дело. Вот что значит минутная слабость!

– Чем же?

– Ты забываешь, что я все-таки женщина. Тебе нужно ненадолго забыться, но для этого следует хотя бы снять брюки, – попыталась пошутить Настя.

Гибкие пальцы уверенно скользнули к его поясу, лишь на секунду замешкавшись у пряжки. Настя действовала решительно и умело.

– Только прошу тебя, не шевелись, – попросила она шепотом. – А еще лучше, закрой глаза.

Святой послушно повиновался, вытянув руки вдоль туловища. Лежал расслабленно и ни о чем не думал.

– Я полностью в твоей власти.

– Приподнимись, – сдержанно попросила Настя.

А когда Святой чуть привстал, женщина аккуратно стянула с него брюки. Нежно провела ладонью поверх трусов, и Герасим почувствовал, как уснувшая плоть напряглась и грозится порвать ткань. Еще одно такое же трепетное прикосновение, и он просто сграбастает ее в охапку и придавит своим тяжелым телом. Будто бы прочитав мысли Герасима, Настя попросила шепотом:

– Только не торопись, я очень прошу тебя об этом.

Так же плавно Настя стащила с него трусы. Святому захотелось открыть глаза и посмотреть на себя со стороны. Наверно, в одной рубашке и туфлях он выглядел довольно нелепо. Герасим хотел Настю все больше. А она водила ладонями по его животу, касалась пальцами бедер. Он почувствовал прикосновение ее губ. Сначала мягкое и робкое, но через минуту Настя набралась решимости и глубоко погрузила его член в рот, а ее язык, упругий и ласковый, доставлял ему все большее наслаждение.

– Открой глаза, – неожиданно попросила Настя.

Она стояла перед ним совершенно нагая. Рядом лежал ее халат.

– Какая ты красивая, – невольно вырвалось у Герасима.

Щеки у нее раскраснелись, глаза блестели, и Святой догадался, что она хочет близости не меньше, чем он.

Опрокинув Настю на спину, он бережно вошел в нее. Женщина невольно вскрикнула, закусив губу.

Каждым толчком он как будто вбивал Настю в постель. Она не противилась, сделалась в его руках податливой и мягкой. Святого неимоверно возбуждал ее затуманенный взгляд, полуоткрытый рот и раздувшиеся ноздри. Он подался вперед и на несколько секунд замер. Прижатая к постели, словно бы распятая, Настя неожиданно выкрикнула гортанным голосом. Крик затянулся. Теперь она напоминала подраненную птицу. Мгновение, и Святой пролился в нее освобождающей благодатью. Все было кончено. Некоторое время они боялись пошевелиться, разглядывая друг друга. Оказалось, что у левого глаза Насти крохотный шрамик, раньше он этого не замечал.

– Откуда у тебя эта царапина? – спросил Святой наконец, отпуская Настю.

– Ах это… В детстве упала. Я даже и не помню об этом. А что, сильно заметно? – спросила она обеспокоенно.

– Совсем нет, я бы и не заметил, если бы вот так не разглядывал тебя.

Шаман оказался прав, когда говорил, что нервное потрясение нужно глушить сексом. Боль, конечно, не ушла, продолжала царапать где-то внутри. Но горечь как-то незаметно сгладилась и утихла.

– Господи. Я думала, что у меня не будет никаких сил стоять. А тут ничего, все-таки справилась. – Настя хитровато посмотрела на Герасима и произнесла: – Насколько я понимаю, ласк больше не предвидится?.. И, следовательно, мне позволительно надеть халатик?

– Халатик накинуть можно, но только, умоляю тебя, не надевай трусики! – взмолился Герасим.

– Хорошо, – кокетливо улыбнулась Настя, запахивая халат, – я последую твоему совету.

Неожиданно зазвонил мобильник. И этот звонок показался Герасиму особенно бесцеремонным. Не без колебания он дотянулся до брюк и вытащил из кармана телефон.

– Слушаю, – недовольно буркнул он.

– Хм… Я тебя оторвал от каких-то приятных дел? – услышал Святой голос Волыны.

– Ты что хотел? – едва сдержал раздражение Герасим.

– Ладно, ладно, не кипятись, – примирительно протянул Волына. – Я тут насчет Трояна перетирал.

– Так, – замер Герасим.

– Здесь все в порядке, наш покойничек никуда не делся. Сам он родом из-под Питера, там у него мать осталась. Попросила односельчан перевезти на родину его тело. Старая совсем, говорит, как же я с сыночком видеться буду? А если бы рядом был, так хоть цветочки на его могилу отнесла бы.

– Так игумен сказал?

– Пацаны сказали, что игумена в тот день в монастыре не было. С монахами поговорили, они в курсе. Еще в этом поселке кореш мой прижился, когда-то вместе чалку обживали. Он подтвердил. Сказал, что выносили из монастыря покойничка в свежеструганом гробу.

– А старым-то почему не воспользовались? – удивился Святой.

– Я тоже его об этом спросил, – озадаченно произнес Волына, – так мне объяснили, что тот гроб слишком тяжел.

– Ладно, хорошо, что хоть так выяснили, а то я уже не знал, что и думать. Если бы я об этом сказал бродягам, то им бы очень не понравилось. Я немного занят, поговорим позже, – небрежно бросил Герасим трубку на кресло.

Настя поправляла покрывало на диване, Герасим подумал, что брюки можно и не надевать. Узкий халатик плотно обтягивал ее бедра, и он сделал шаг, чтобы не подойти сзади и ухватить ее руками за талию.

Словно почувствовав взгляд Герасима, Настя резко обернулась.

– Вижу, что ты созрел, – улыбнулась Настя. – Только не обижайся, Герасим, сейчас я пока не готова. Ты же не хочешь, чтобы я ходила как кавалерист-девица? – И, уловив его улыбку, добавила: – Ну вот, видишь. А тебе сейчас нужно отдохнуть. У тебя сегодня был трудный день. Ты согласен? Ну вот и хорошо.

– Видно, ты права. Я действительно очень устал, – согласился Герасим, расстегивая рубашку.

Белоснежная простыня и старательно взбитая подушка возымели свое действие. Глядя на расстеленную постель, Герасим почувствовал необыкновенную усталость.

Сегодняшний день казался ему нагромождением диких и странных событий, впрочем, как и вся его предыдущая жизнь. И над всем этим нависла чья-то зловещая тень… Стоп!

Святой схватил мобильный телефон, быстро набрал номер.

– Гриша, это ты?

– Ну я, – раздалось в трубке с некоторым опозданием. – Кто это? Мне некогда играть в загадки, я сейчас занят.

– Это Герасим, у меня к тебе дело.

– Твое дело не может подождать до завтра? – сердито отозвался Шаман. – Понимаешь, я тут в бане гужуюсь, и ты застал меня ну прямо в очень пикантном положении, моя девушка может обидеться.

Действительно, словно бы в знак подтверждения его слов в трубке послышалось сдержанное хихиканье.

– Где ты сейчас находишься?

– Краснопресненские бани знаешь? Вот я сейчас там. – Даже по телефону чувствовалось, что Шаман изрядно пьян. Такое с ним случалось крайне редко. – Пойми меня правильно, Герасим, ведь я тоже не железный. Пошла прочь! – раздалось в трубке. – Одолели со всех сторон, бляди, даже поговорить не дадут. Здесь я, Герасим, понимаешь, стресс снимаю, а заодно и помоюсь! Ха-ха-ха!

– Ладно, жди. Через полчаса подъеду.

* * *

Краснопресненские бани имели в народе не самую лучшую репутацию. Традиционно здесь собирались солнцевские качки, чтобы оттянуться по полной программе. Прохожие старательно обходили стороной припаркованные иномарки, опасаясь недружелюбным взглядом оскорбить владельцев дорогих авто. С коротко стриженными затылками, с литыми плечами, они лениво покидали стальных мустангов и, громко переговариваясь между собой, устало направлялись к дверям бани. Весь их облик свидетельствовал о том, что ремесло у них не самое простое и прежде, чем выколотить копейку у добропорядочного терпилы, приходится использовать не только личное обаяние, но и такой весомый аргумент, как собственные кулаки.

Случалось так, что в этих банях встречались враждующие группировки, и тогда стрелки забивались прямо во внутренних помещениях. Возможно, банные шайки не самое эффективное оружие для близкого боя, но после каждого такого разговора всякий раз несколько «быков» отправлялись в следственный изолятор.

Но полгода назад лидеры группировок встретились в ресторане «Прага» за одним столом, где договорились не устраивать разборок в присутственных местах. В конце концов конфликты в казино и ресторанах только наносят ущерб бизнесу, и потом, нет ничего более обидного получить кусок свинца в голову во время приема пищи или в тот самый момент, когда надумал уединиться в банном номере с длинноногой нимфой. Это правило неукоснительно соблюдалось уже несколько месяцев, и даже соперничающие группировки, оказавшись в одном месте, вели себя мирно, стараясь не думать о том, что за пределами кабака будут наставлять друг на друга стволы.

Герасим подъехал к Краснопресненским баням. Здесь ничего не изменилось со времени его последнего посещения. Впрочем, нет, крыльцо было иным, ступени сделаны из дорогого природного камня, а дверь соорудили из дуба. Одного взгляда достаточно, чтобы понять – в это заведение вложены немалые средства.

Сегодня была суббота. Вполне обыкновенный календарный день, если не считать того, что в этот день здесь расположились на отдых три подмосковные бригады. Вместе с ними были и девочки, которые работали бесплатно, для них этот день был самым рядовым субботником, и их лица заметно скисали при мысли, какую сумму они теряют в этот день.

Но понятия требовали, чтобы сегодня они бросили все свои дела и вдохнули силы в усталые тела пацанов.

Как это ни удивительно, но персонал бани почти не поменялся. Многих из них Герасим помнил по именам. Они тоже не забыли своего давнего посетителя. От тесного контакта с братвой на их лица легла печать настороженности, как будто бы в каждом входящем они видели «поганого мента». Святого узнавали, он чувствовал это по долгим взглядам, которые бросались в его сторону, но никто не кидался ему на шею с дружескими чувствами. Банщики народ тертый и очень осторожный, повидавший многое, что, в свою очередь, ко многому обязывало. Если Святой делал вид, что появился в банных апартаментах едва ли не впервые в жизни, следовательно, нужно подыграть ему. Может, он от кого-то скрывается? Да и прикид соответствующий: борода и длиннющие волосья, братки подобным антуражем не грешат – стиль не тот! Для банщиков не в диковинку компании крутых и ментов, пользующих где-нибудь в сауне одних и тех же баб, причем иные из братков находятся при этом в федеральном розыске.

У номера, который занимал Шаман, навстречу Святому поднялся рыжий еще не старый банщик. Святой помнил его по прошлой жизни, ему даже были известны некоторые слабости рыжего. Так, например, в среду после закрытия бани в его секторе собирался голубой бомонд, где и хозяин играл не последнюю роль. При случае банщику можно было заказать мальчика, и бывшие тюремные сидельцы, отвыкшие за время долгого существования за решеткой от тонкого общения с женщинами, частенько обращались к нему за советом, восстанавливая потерянные навыки с помощью однополой любви.

Не рискуя протянуть руку, рыжий поздоровался легким кивком и произнес:

– Шаман тебя уже ждет. – Банщик надавил пальцем кнопку на столе. В номере сработал сигнал, известивший о том, что следует ждать гостя. Своего.

Святой, усмехнувшись, прошел в номер, плотно закрыл за собой дверь. В небольшом прохладном предбаннике на широком плетеном стуле сидел Шаман. Тело его было распарено до красноты, короткие жесткие волосы неровным ежиком торчали во все стороны, ноги неряшливо разбросаны в стороны, а богатство, которое не уместилось бы даже под лопухом, вяло свешивалось в сторону. Было похоже, что он изрядно потрудился и если чего-то и желал, так только заслуженного покоя. Рядом с Шаманом сидела девушка лет восемнадцати. Лицо у нее было свежее, но красавицей назвать ее было нельзя – черты лица слегка грубоваты, да и сама она была, как говорится, широкой кости. Но все эти недостатки с успехом компенсировала цветущая молодость.

У зеркала, причесывая длинные золотистые волосы, стояла другая, так же, как и первая, она совсем не стеснялась своей наготы. И выглядела такой же естественной, как Ева до грехопадения. Девушка лишь на секунду оторвалась от зеркала, чтобы взглянуть на Святого, и, заметив на нем чуть ли не с полпуда одежды, разочарованно отвернулась.

– Святой! Проходи! – взмахом руки пригласил Шаман. – Смотри, девоньки – класс! Особенно та, что перед зеркалом красуется. А если бы ты знал, как она работает стоя! Рекомендую. А то давай зарядим ее в два ствола, – чуть повысил голос Шаман, – девка она с пониманием, возражать не будет. Да и я уже давно такими вещами не занимался, соскучился! Ты ее пялишь, а она воркует, кайф!

– Я же сказал, что по делу к тебе пришел.

Шаман выглядел обиженным:

– Ты хочешь сказать, что приехал сюда только для того, чтобы перетереть со мной? Да я с тобой разговаривать не буду, пока ты штаны не снимешь!

Похоже, что угроза была серьезной. Иногда на Шамана накатывала какая-то непонятная волна обиды, и он становился неуправляемым. Следовало согласиться с его требованием, иначе приход цунами был не за горами.

– Ну хорошо, – сдался Герасим, – приму баньку.

– Во-во! – обрадованно закивал Шаман. – Ты попал в правильное место, здесь отыщется человечек, который захочет тебе животик потереть. А то что же это такое, пришел в баню и не помылся. Это все равно что голодным стоять у стола с едой и не поесть. Нет уж, дружище, ты давай присоединяйся к нам, а то нам просто скучно станет. Эй, девоньки, помогите человеку раздеться! – строго приказал Шаман.

Девушки как будто ожидали именно этого приказа. Смеясь, они подошли к Святому; одна из них, та, что широкой кости, присела на корточки и принялась расстегивать брюки, другая, златовласая, остановила свой выбор на рубашке.

– Да у вас здесь сервис! – усмехнулся Святой.

– Не боись, кореш, за все уплачено. Расслабляйся! В соседнем номере коптевские гуляют, так я у них на несколько часов девушек позаимствовал. Так что, девоньки, отрабатывайте, я за вас большие деньжища отдал. А если моего гостя порадуете, так еще и на дорогу дам! К черту все субботники! – радостно восклицал Шаман.

В глазах девушек промелькнул нешуточный интерес, и каждая улыбнулась Святому с таким чувством, словно он подарил им по бриллиантовой подвеске.

Вечерок обещал быть и впрямь занятным. Если они так ловко справляются с одеждой, то можно только представить, какие чудеса они вытворяют в любви. Противиться было бы глупо, в конце концов, он не прыщавый девственник, воспринимающий любое заигрывание симпатичных женщин как посягательство на собственную невинность.

Светловолосая выглядела более изящной. Бледное, слегка вытянутое лицо придавало ей некоторую утонченность. Длинные ноги с узкими стопами делали ее похожей на лань. И все-таки во всей ее внешности просматривалась какая-то фальшь. И Святой не мог понять, что именно: или золотые волосы не самого лучшего качества, или довольно простоватое лицо для столь роскошного тела. Скорее всего она напоминала бывшую участницу одного из конкурсов красоты, которая, срезавшись на одном из этапов, решила попробовать себя в ином качестве. Хотя здесь нет ничего удивительного. Как правило, неудачницы бывают востребованы в массажных салонах или пополняют гаремы преуспевающих бизнесменов. Златовласка была именно из этого племени. В чем-то ее внешность была универсальной: она хорошо смотрелась бы и хозяйкой закрытого клуба, и героиней крутого порнофильма.

Святой невольно улыбнулся своим мыслям и тотчас увидел отражение собственной улыбки на губах златовласки. Она ждала от него именно этого и, сделав шаг навстречу, произнесла:

– А ты хорошо сложен. Впечатляет.

Шаман с интересом наблюдал за ними. Широкобедрая девица уже переместилась ему на колени, и Святой не без удивления отметил, что стул куда крепче, чем это показалось с первого взгляда. Да и Шаман не выглядел столь уж пьяным.

– Ну что же ты застыл истуканом, – поторопил он Святого, – не заставляй барышню ждать. Девушки натуры очень тонкие и могут не понять твоих монашеских шуток. Ты ее приласкай, прижми к себе, и она раскроется так, как нужно, – поучал Шаман.

Святой обхватил златовласку за талию и почувствовал, как она податливо, как вьюн к могучему дереву, прижалась к нему, заряжая своим жаром.

– Так ты уже готов? – не то восхищенно, не то обеспокоенно произнесла она, скользнув рукой ему в пах. – Сильный мужчина!

Волосы у нее уже высохли и пышной волной лежали на узких плечах. Несмотря на лубковую внешность, эта девочка была не из сказки, ее можно было мять, ласкать и вряд ли встретить возражения с ее стороны даже при самых рискованных экспериментах.

Она была своя до последней капли и пришла из той, прежней жизни, которую он однажды оставил.

В этом номере Герасим уже бывал. Как-то раз он исполнял роль третейского судьи в споре между измайловскими и балашихинскими и в качестве гонорара за свои усилия получил от братвы на целую ночь очень красивую шатенку. Позже выяснилось, что она была вице-мисс Москвы, работала в престижном рекламном агентстве. После того романтического вечера ее карьера неожиданно пошла вверх. И всякий раз, когда Святой лицезрел ее на огромных плакатах рекламирующей известную зубную пасту, невольно вспоминал тонкую талию, за которую очень удобно было держаться, и здешний бассейн, ставший на несколько часов ареной любви.

Сейчас он пришел сюда будто бы повидаться с молодостью, только в этот раз компания была иной, да и девушка другая. А та, с рекламных плакатов, давненько укатила в Монте-Карло с известным бизнесменом.

Герасим открыл дверь и пошел в душевую, а в спину ему уже орал протрезвевший Шаман:

– А вы неплохая пара!

В душе, под горячими струями, повалив грудастую брюнетку на пол, трудился Волына. Красотка сплевывала попадавшую в рот воду, но такая мелочь ее наездника не волновала. Он с яростью вбивал женщину в кафельный пол и при этом так истошно орал, как будто его самого колошматили по темечку.

Волына даже не отвлекся на вошедших, лишь слегка махнул в знак приветствия Святому ладонью и с удвоенной энергией принялся за свое. Иногда своды душа оглашались криками, которые свидетельствовали о том, что Волына на самой вершине блаженства.

– А может быть, в сауну? – предложил Святой.

Златовласка, пряча улыбку, лишь слегка повела плечом:

– Мне кажется, мы там будем не вовремя.

В сауне, раскидав огромное тело по полатям, пузом вверх лежал Глухой. Красный от кончиков ушей до пят, он напоминал вареного рака. Опустившись на колени, его воскрешала к жизни девушка лет двадцати. Полноватая, с небольшим животиком, она напоминала крепенькую крестьянку.

– Максами работай, максами! – наставлял ее Волына.

Глухой не удивился появлению Святого. Он устало махнул рукой, приглашая присесть, а потом любезно предложил:

– А может быть, сделаем бутерброд? Знаешь ли, возбуждает. – И, разглядев в глазах Герасима какие-то настораживающие огоньки, примирительно заметил: – Ладно, ладно, пошутил я. Это у нас, людей мирских, как-то все по-простому, без стеснения, а у людей духовных стыдливости побольше будет.

– Ты бы ей не очень доверял, а то она и проглотить может, вон какие у нее щеки большие, – кивком показал Герасим на толстуху и вышел из сауны, уводя за собой свою златовласку.

– А если в бассейне? – вдруг предложила девушка, потянув Святого в противоположную сторону. – Это так замечательно.

Герасим не понимал, почему женщинам так нравится совокупление в воде. Та девочка, с рекламных плакатов, такой вид секса предпочитала любому другому. Впрочем, если разобраться, то в этом нет ничего странного. Как правило, все женщины очень романтичные натуры и каждая из них в эти минуты представляет себя Афродитой.

Как ни странно, но златовласку Герасим хотел. Трудно было сказать, что здесь стояло на первом месте: обыкновенная похоть, разбуженная богатым воображением, или желание отдать память себе прежнему, но неожиданно он почувствовал такое возбуждение, какое бывает только у прыщавого подростка, впервые дотянувшегося до женской ляжки. Словно и не существовало вереницы женщин, что прошла через него нескончаемым потоком.

– Я не возражаю, – ответил Герасим, рассматривая ее фигуру.

Абсолютно никаких недостатков, если не считать таковыми чрезмерно развитые груди. Впрочем, в такой ситуации это только возбуждает. Груди волнующе вздрагивали при каждом шаге, как будто существовали сами по себе. Их хотелось успокоить, но Святой отчетливо осознавал, что такой калибр в ладонях не уместить. Возможно, в быту обладательница такого бюста испытывает некоторые житейские затруднения, но вот в воде им раздолье, это точно! Водная стихия сравнима разве что с невесомостью, и Герасим не без удовольствия отметил, как груди шлепнули по воде огромными глыбищами, обдав его брызгами. Далее златовласка погружалась медленно, и вода безжалостно скрывала от мужского взгляда сначала грудь, потом плечи, шею.

– Ну что же ты стоишь? Спускайся, – поторопила Святого девушка.

Нынешний бассейн был роскошнее прежнего: вместо кафельных плиток – сплошь выложен кусками мрамора, чередующимися между собой от ослепительно белого до темно-серого.

– Я не заставлю тебя ждать, красавица, – ухватился за поручни Святой.

– А все-таки, как тебя зовут? – задрала она голову, с интересом поглядывая на Герасима снизу вверх. – А то как-то неловко получается, переспишь с мужчиной и даже не знаешь его имени.

– Разве ты помнишь по имени всех своих мужчин?

– Нет, но нам же все равно придется общаться с тобой, хоть и недолго. Не тыкать же тебя все время.

Святой всегда избегал проституток. Из-за их доступности каждому. Ни завоевывать не надо, ни цветы дарить. Показал зелененькую бумажку, и она уже твоя. Они не возбуждали его, стоило ему только подумать, какое огромное число мужских тел давило эти прелести, прежде чем до них добрался он сам. Но с этой женщиной все было по-другому. Она влекла его.

– Меня зовут Герасим.

– О! Какое старинное имя. Оно тебе очень подходит. А меня Лена.

– Тоже ничего. Хочешь, я буду звать тебя Еленой Прекрасной?

Девушка поморщилась:

– Только не это. Сказочная Елена не ходила по баням, да еще в обществе нескольких мужчин. Она была девушка целомудренная, очень скромная, у нее было огромное количество мамок, которые оберегали ее и заботились о ней. – И, вздохнув, добавила: – Я не подхожу под этот образ. Ну и ладно, – махнула она рукой, – каждому свое.

Герасим опустился еще на одну ступень и почувствовал освежающий холод. Вода могла бы быть и потеплее. Он с ужасом подумал о том, что его мужское достоинство наверняка скукожилось до микроскопических размеров. Но, бросив взгляд вниз, убедился, что это не так. Его орган, больше напоминающий направленное копье, выискивал свою жертву.

– Здесь неглубоко, отойдем сюда, – почему-то полушепотом произнесла Елена.

В самом углу бассейна находилась низенькая пластиковая скамеечка. Похоже, что они были не единственными любителями водного секса. Человек, который строил бассейн, явно разбирался во всех искусах. Скамеечка была встроена в стенку так, что тела любовников находились в воде, на поверхности оставались только головы, а при желании ее можно было приподнять или, наоборот, опустить, в зависимости от комплекции. В стену были встроены еще какие-то ручки, скорее всего для каких-то экзотических штучек, но это уже на любителя.

– Садись, – приказала Елена.

Святой невольно улыбнулся. Все-таки порой бывает приятно, когда тобой руководит женщина. Он присел на самый край скамьи, а она стала примериваться к его коленям. У своего лица Герасим увидел крепкие светло-розовые соски и, не удержавшись, ухватил губами спелую вишенку.

– А ты, оказывается, баловник, – не стала противиться Лена и, обняв Герасима за шею, утопила его лицо в своей мягкой плоти.

Герасим вошел в нее безо всякого усилия и с гордостью отметил, что губы ее при этом слегка дрогнули. На мгновение застыв, девушка усиленно заработала попкой, пытаясь достать до самых своих сокровенных мест. Она не только хотела доставить удовольствие партнеру, но и старалась получить его сама. Внешне все выглядело вполне благопристойно – над водой возвышались две головы, которые едва касались губами в трогательном поцелуе, и каждый, кому случилось бы лицезреть подобную сцену, не мог не подивиться чистоте их отношений. Зато под водой царила настоящая буря: Герасим лапал Леночку за бедра, притягивал к себе и старался проникнуть в нее как можно глубже. Судя по ее судорожным движениям, иногда это ему удавалось. Груди женщины колыхались, порождая волну, которая, ударяясь в борта, разбивалась о кафель с тихим плеском. Герасим впился руками в ее ягодицы и, казалось, всецело растворился в ее плоти.

– Прижмись ко мне! Сильнее! Еще сильней! – наставляла его Елена, словно опытный инструктор. – Иначе я не кончу!

Святой до боли в пальцах мял ее тело, но тем самым доставлял ей еще большее наслаждение. Неожиданно она замерла, чуть отстранившись и вцепившись ногтями ему в плечи, громко вскрикнула.

– Господи, – проговорила она, выдохнув, – чуть не утопил! Только, пожалуйста, не шевелись, – взмолилась она, – мне нужно немного отойти.

Даже если бы Герасим и захотел пошевелиться, у него не нашлось бы на это сил. Удовлетворение было таким стремительным и острым, что сделало его совершенно беспомощным.

– Я хотел попросить тебя о том же самом, – улыбнулся Святой.

Несколько минут они сидели, обнявшись. Теперь вода не казалась Святому холодной, тело Елены напоминало жаровню, а себе он представлялся обыкновенным куском печеного мяса.

– Пойдем, нас там уже ждут, – разжал объятия Герасим.

Елена осторожно, как будто бы опасалась поцарапаться, сползла с него с тихим стоном.

– Господи, как же было хорошо. Давно у меня такого не было, – призналась она. – Больше как-то все притворяешься, а тут даже не знаю, что на меня такое нашло. Откройся мне, может, ты какой-то секрет знаешь, ведь не так-то просто меня завести, я хоть и влюбчивая, но на облака чуть ли не впервой взлетела.

Герасим взял ее за руку и потянул за собой из бассейна.

– Секрета я никакого не знаю. Со мной тоже не всегда так происходит.

Святой не мог удержаться от соблазна, чтобы не посмотреть на Елену вновь. Чистенькая, беленькая, с гладкой кожей, она казалась примером непорочности. Трудно было даже предположить, что каких-то несколько минут назад именно эта женщина рычала волчицей, когда он ласкал ее.

Еще Елена напомнила Святому куклу Барби – выглядела такой же ухоженной и вылизанной, а низ живота подбрит до махонькой тоненькой полоски. Неожиданно для самого себя Святой почувствовал, что в нем вновь пробуждается интерес к женщине. Да сколько же это можно!

Елена слегка улыбнулась, бросив короткий взгляд на него.

– Становись! – потребовал Герасим чуть осипшим голосом.

– Куда? – вскинула ресницы Елена Прекрасная.

– Вот сюда, к стенке!

И, не в силах уже более дожидаться, Святой слегка подтолкнул ее.

– Боже мой, – вздохнула она, – так ты еще не насытился? Откуда ты такой взялся? А впрочем, какая разница!

– Лучше ноги раздвинь. Рассуждать тебе не идет, – оборвал ее Святой.

– Ну чего не сделаешь ради понравившегося мужчины? – произнесла златовласка и, уперевшись ладонями о стену, охотно раздвинула ноги.

Герасим действовал рывками, хотя понимал, что неосторожное движение может причинить женщине боль. Но, к его удивлению, Елена была вполне готова к продолжению любовной схватки, и он, не почувствовав сопротивления, вошел в нее очень плавно и плотно.

– Голову опусти! Ниже, ниже! – командовал он, сгибая ее одной рукой.

– Я не удержусь, – едва проговорила она откуда-то снизу, заметно пошатываясь под его ударами.

– Я тебя держу, – успокаивал ее Герасим, не давая женщине распрямиться. – Вот так! Вот так! – стискивал он зубы.

– Я сейчас упаду, Герасим, – отчаянно взмолилась Елена. – Я не удержусь! У меня слабеют ноги.

Действительно, ноги ее слегка подогнулись, и она готова была упасть на кафельный пол.

– Ниже голову! Еще ниже!

Святой согнул женщину почти пополам, волосы растрепались и подметали плиточный пол.

Мимо, по-хозяйски ухватив брюнетку за плечи, прошел Волына. С интересом посмотрев на сцепленную пару, он с чувством посоветовал:

– Глубже, Святой! Глубже толкай, так, чтобы до кишок пробрало. Она это любит.

Брюнетка, посмотрев на скрюченную подругу, беззлобно хихикнула. Очевидно, она тоже хотела дать какой-то ценный совет, но, натолкнувшись на сосредоточенное лицо Герасима, благоразумно отвернулась.

Громко хлопнула дверь, оставив совокупляющихся в одиночестве. Еще один толчок, и Святой почувствовал, как порыв нежности, необычайно глубокий, основательно встряхнул его тело. Неожиданная слабость парализовала его ноги, и только усилием воли Герасиму удалось заставить себя распрямиться.

– Ты кончил? – с надеждой спросила Елена, еще не решаясь поднять голову.

– Да, – почти торжественно объявил Святой.

– Ну слава тебе господи! А то ты меня совсем доконал. Ну что, теперь распрямиться-то можно? – попросила разрешения златовласая откуда-то снизу.

– А ты не без юмора, дочь моя, – усмехнулся Герасим, – обожди, только не дергайся, я уж здесь без тебя справлюсь. Уф, кажись, все. Бедный, как же он настрадался, – не без сожаления посмотрел он на свою вялую плоть. – Ладно, пойдем, детка. Давай-ка примем душ, а потом посидим и выпьем чего-нибудь вкусненького.

Хлесткий напор воды помог вернуть ему прежнюю бодрость.

Святой, запрокинув голову, подставил под душ лицо. Некоторое время он слушал музыку падающей воды, затем совсем рядом раздалось размеренное оханье. Повернув голову, Герасим увидел, как Глухой, уложив златовласку на лавку, пристроился к ней солдатиком. Он по-хозяйски сжимал ее ноги, всерьез полагая, что приобрел девицу в собственность, входил в нее всякий раз с негромким ударом. Заметив вышедшего из-под душа Святого, громко возликовал:

– А у тебя, Святой, член не дурак, такую бабу отхватил! Я-то ее у входа подловил. Говорит, не могу, устала. А сейчас – смотри, как раскочегарилась, – радостно сообщил Глухой, показав взглядом на распластанное тело Елены.

Златовласая, уперевшись руками в лавку, казалось, была близка к обмороку: глаза закатились, рот приоткрыт, только иной раз узкий язычок облизывал пересохшие губы.

– Вижу, – сдержанно заметил Герасим.

– А то давай вертолетик сделаем, – великодушно предложил Глухой. – Вспомним молодость!

Герасим испытал глубокое разочарование. Странное дело, но часом раньше Святому казалось, что между ним и златовлаской что-то произошло. Еще пара подобных сеансов, и он готов был бы признаться ей в любви. Чего только не померещится от усталости.

Все оказалось до банального просто – девушка, видно, не переносит халтуры и решила сполна отработать свой хлеб. А жаль!

– Как-нибудь в следующий раз, – обнадежил Глухого Герасим и вошел в прохладный предбанник.

На плечах Шамана лежала влажная простыня. Теперь он напоминал влиятельного патриция в окружении красивых гетер. Две девушки сидели рядом с ним и с чувством прикладывались к высоким фужерам со светлым пивом.

Стол был сервирован без излишеств: на тарелках вяленая чехонь, бутерброды с красной икрой да блюдо с раками; здесь же, очевидно, на любителя, стояло блюдо с картошкой в мундире. Бутылочное пиво разных сортов стояло чуть в стороне.

– Приобщайся, пивко очень силы восстанавливает. Ну-ка подвиньтесь, бабоньки, дайте моему гостю присесть.

Святой сел рядом с широкоскулой. Случайно коснувшись ладонью ее бедра, почувствовал, насколько горячее у нее тело. Девоньке наверняка не терпелось остудить его в бассейне. И, словно в подтверждение, она с вызовом посмотрела на Святого. Герасим сделал вид, что ничего не произошло, с ленцой дотянулся до бутылки с пивом и, откупорив, сделал большой глоток.

– Поговорить кое о чем надо, – сдержанно сказал Герасим, тыльной стороной ладони вытерев с губ пену.

– Говори, в чем вопрос, – щипанул кусочек рыбки Шаман.

– Не при свидетелях.

– А-а, понимаю, значит, серьезный базар пошел. Ну-ка, девоньки, оставьте нас ненадолго, там за дверьми вас кавалеры дожидаются.

Девушки поднялись и, слегка покачивая бедрами, направились в сторону бассейна. Через несколько секунд раздался сильный всплеск, а следом восторженный девичий визг. Похоже, что у девчонок все складывалось благополучно.

– Ну так в чем базар? Повременить нельзя было?

Герасим опрокинул горлышко бутылки в высокий фужер, и пиво, разбиваясь о стеклянные бока, вдохновенно заплескалось.

– Костыля не позабыл?

Шаман, слегка одуревший от выпитого, чуть поморщился:

– А кто его, падлу, теперь позабудет.

– На тот свет уходят те, кто когда-то отправил на сход нелестную маляву в адрес Костыля. В живых остался только один Масюк. Наверняка Костыль захочет добраться и до него.

– А ведь ты прав. Он, сука, всех отстреливает, кто ему когда-то посмел слово поперек сказать.

– Мы разыскиваем Масюка и, как на живца, ловим Костыля. Вот только где сейчас Масюк?

– Не напрягайся, здесь все просто. Он в Москве, сошелся с солнцевскими. Где живет, не знаю, но это можно пробить быстро, – плеснул Шаман пива в бокал. – Ты бы накинул простынку, а то простудишься.

– Вот что, Шаман, не время рассиживаться, ехать надо. Масюка нужно отыскать побыстрее.

Шаман поморщился.

– Послушай, Святой, ну что ты завелся? Тебе что, бабы не понравились? Тогда так и скажи. Если не по вкусу, выкинем этих, пригласим других. За чем дело стало? На вот, держи простыню, – протянул он кусок сложенной материи. – И только не кипятись.

Святой скомкал простыню и яростно швырнул в угол.

– Вижу, что мы не договоримся. Ладно, счастливо оставаться.

– Ну что ты такой суетливый, – ворчливо заговорил Шаман. – Ладно, иду. Вижу, тебя не угомонить. – Подняв мобильный телефон со стола, набрал несколько цифр. – Чирик?.. Он самый. Тут такое дело… Где сейчас можно найти Масюка? Дельце у меня одно к нему срочно имеется… В казино, говоришь? На Арбате? Ну и славно. Занудный ты человек, Герасим, – с тоской сообщил Шаман, приподнимаясь, – тут такая расслабуха поперла, а ты меня срываешь и тащишь куда-то через весь город. Ладно, чего для друга не сделаешь, – примирительно заметил он, набрасывая рубашку. – Я в этот день, считай, вдовцом стал, а ты мне стресс не даешь снять. Где же мои штаны?.. Ах, да! – Он открыл шкаф и снял с крючка джинсы.

Святой одевался быстро, сосредоточенно. Надев рубашку, с досадой подумал о том, что не вытер спину и теперь рубаха неприятно прилипала к плечам.

Наконец Шаман оделся, заглянув в сауну, он проорал в глубину:

– Глухой! Ты бы не работал на износ, поберег бы себя. Ну ты даешь! Я бы так не сумел, – в его голосе послышалось неподдельное восхищение. – Вот что, нам тут со Святым отлучиться надо. О девочках позаботься и не обижай, чтобы все по понятиям было.

– Все будет путем, Шаман, – чуть запыхавшись, отвечал Глухой. – И девочек приголубим.

Где-то у двери рассмеялась златовласка. Наверняка в этот момент девушка получает очередную порцию удовольствия. Раздражения Святой не почувствовал, просто обыкновенная констатация факта. Вряд ли Елена вспомнит своего сегодняшнего партнера уже через неделю, нескончаемый поток поклонников вытеснит его из ее памяти.

До Калининского проспекта доехали быстро. Святой бросал машину из одной полосы в другую. Свирепо сигналил, если кто-то пытался загородить ему дорогу. И не забывал огрызаться на ворчание Шамана. Тот беспрестанно зудел, что вечер испорчен окончательно и самое разумное в данный момент – это не шарахаться по городу в поисках дешевых приключений, а заявиться куда-нибудь в ночной бар и продолжить развлечения. Благо в Москве еще не перевелась качественная водка и понимающие девочки.

Казино сверкало огнями. У входа вежливая охрана, но это как раз тот самый случай, когда доброжелательность подкреплена пистолетами, что небрежно просматриваются под расстегнутыми пиджаками.

Подобные меры безопасности не были напрасными. Неделю назад два обкурившихся клиента устроили в соседнем казино стрельбу, и хулиганы успокоились только после того, когда трое предупредительных охранников прострелили одному череп.

Казино было престижным. С большими деньгами. И видеокамеры, установленные в самых неожиданных местах, позволяли выявлять неблагонадежную клиентуру. Выпроваживали таких немилосердно, заломив руки за спину. И посетители могли видеть, с каким усердием охраняется их покой. Нарушители заносились в черный список и объявлялись нежеланной персоной, вход в казино был им закрыт. Тропинку в заведение можно было проложить заново, взяв, к примеру, фамилию жены.

В казино можно было войти только по предъявлении удостоверения личности. Правило было незыблемым и таким же обязательным, как галстук для некоторых ресторанов или смокинг для презентаций.

Шаман со Святым показали водительские удостоверения, и крутолобый парень, сидящий за компьютером, мгновенно проверил их личности на благонадежность. Выяснив, что в черном списке они не значатся, великодушно разрешил пройти в зал. Немного странным было видеть такого паренька за техникой, подразумевающей наличие интеллекта. Крутолобому куда больше подошла бы пятнистая форма с засученными рукавами и небрежно перекинутый за спину «калашников». И улыбался он плотоядно, как будто видел перед собой не клиентов, а разглядывал в оптический прицел снайперской винтовки очередного «духа».

Масюк сидел за ближним столом и с безучастным видом разглядывал свои карты. Азартные игры были его страстью, и он не поднимался из-за стола до тех пор, пока не продувался в пух и прах или, наоборот, не богател, как арабский шейх.

Результат чувствовался по выражению глаз и по зрачкам, которые хищно расширялись при раскладе карт. Масюку шла масть. Перла дуром. Как это может случаться только в те минуты, когда добрый ангел-хранитель на плече задремал, а плутоватый черт, хулиганя и разжигая аппетит, подбрасывает нужную карту. Трогать Масюка в такие минуты было бессмысленно и даже опасно, можно было нарваться на неприятность в виде колючего взгляда. Правда, зная, что в кармане у него всегда лежит нож с выкидным лезвием, можно было с уверенностью сказать, что это не самое худшее предостережение.

И все-таки Святой решился. Подождав, пока Масюк с показной небрежностью смахнет в свою сторону фишки, он подошел к столу и произнес негромко, так, чтобы не расслышали сидящие рядом:

– Тебя приговорили, Масюк. Если не хочешь получить в череп контрольный выстрел, давай отойдем в сторонку.

Вор ничем не выдал своих чувств. Взгляд у него по-прежнему был прям, глаза истощали неисчерпаемый азарт, подвели лишь руки, слегка дрогнув.

– Доиграешь за меня, – бросил он стоящему рядом парню. Совсем не плечистому, но очень юркому, наверняка тот выполнял при законном роль телохранителя.

Отошли подальше от игрового зала. Кроме видеокамер, в помещениях могли находиться еще и подслушивающие устройства. Святой знал, что «жучки» в казино могут запрятать даже за унитаз. Подумав, Герасим все-таки отважился на откровенный разговор.

– Ну так о чем речь, бродяги? – недовольно поинтересовался Масюк. И раньше не отличавшийся любезностью, сейчас он выглядел просто суровым. – Надеюсь, причина действительно очень важная, если оторвали меня от козырных тузов. – Он стоял, скрестив на груди руки, всем своим видом демонстрируя, что долго перекуривать не намерен.

– Потеху на коронации Костыля помнишь? – спокойно поинтересовался Святой, чуть облокотившись о стену.

Уголок рта Масюка криво дернулся:

– Еще бы! Я ведь на сход маляву не в радость ему отправил. Я слышал, тогда он целый кузов косяков поднабрал.

– Так вот, таких, как ты, было четверо. Трое из них уже замочили ноги и лежат на кладбище с простреленными черепами. На очереди ты. Тебя не впечатляет подобная статистика?

– Что ты лепишь? Ты хочешь сказать, что это Костыль их в землю вогнал?

– Да. Он из бандитов и своих обид не прощает.

– Постой, но ведь он же рога мочит где-то на Севере. А до воли ему не дотянуться, не тех кровей!

– На чалке, говоришь? А вот здесь ты не прав, – Святой в который раз уже вытаскивал сигарету, но, призвав на помощь всю свою волю, убирал ее обратно в пачку. Сигареты он машинально сунул в карман брюк еще в бане. Масюк внимательно наблюдал за всеми его движениями, как если бы видел перед собой жреца, колдующего со священным огнем. – Он уже месяц как ушел от хозяина. И похоже, что кукование кукушки ему очень понравилось. Так вот, все трое стали холодными вскоре после того, как он пошел в полет. И, знаешь, я отметил очень странную закономерность: все трое откидывались по понедельникам. Для них это был действительно очень тяжелый день. Костыль же бывший катала, его всегда притягивала магия чисел. Кстати, а какой сегодня день?

– Суббота, – тихо обронил Масюк. – Я ему фары помою, как дотянусь.

– У меня такое ощущение, что хоть сегодня и не понедельник, но это не самый лучший твой день. Ты случаем ничего такого не заприметил?

– Постойте, дайте подумать. – Лицо Масюка стало озабоченным, кажется, он проникся. – Сегодня утром около своего подъезда я заметил темно-зеленую «Ниву». Прежде она там никогда не стояла. Мне это показалось странным. Я всегда ловлю, что происходит вокруг. В машине торчали двое, когда я выходил из дома, они смотрели в мою сторону. Меня это еще тогда удивило, но их морды мне рассмотреть не удалось.

– Так, так. Ты не встречал эту тачку позже?

По лицу Масюка пробежала едва заметная тревога.

– Стоит здесь во дворе какая-то зеленая «Нива». Да мало ли таких машин по всей Москве.

– Ладно, пойдем взглянем, – потянул Шамана Святой. – Не верю я во все эти совпадения. А ты побарахтайся здесь немного. Но будь готов, может быть, ломануться придется.

– Понял.

– Только давай не через центральный вход, а через запасной. Усек?

Темно-зеленая «Нива» стояла метрах в тридцати от казино, как раз напротив входа. Идеальное место для наблюдения. С такого расстояния трудно рассмотреть сидящих в машине, зато наблюдатели могут вооружиться оптикой и без напряжения отследить нужный объект. А полуоткрытое окошко еще можно использовать и в качестве амбразуры для ствола. И в доли секунды объект будет напоминать ситечко для чая.

Присмотревшись, Святой обнаружил, что в салоне, откинувшись на мягкую спинку, спокойно сидит человек. Он напоминал обыкновенного водилу, который терпеливо дожидается хозяина, отрывающегося в казино после напряженного трудового дня. Все было бы действительно так, если бы не цепкий взгляд, которым он мерил каждого выходящего.

Спрятавшись за стоящие рядом машины, Святой хорошо рассмотрел сидящего в салоне. Выглядел он молодо, взгляд прямой, даже нахальный. Абсолютная уверенность в себе, какая бывает у человека, осознающего собственную силу. Если представить, что на коленях у него покоится взведенный автомат, то можно понять причину его уверенности.

Человек, сидевший в машине, был Святому совершенно незнаком. В этом он мог поклясться на Библии. Но осторожность, к которой Герасим приучил себя в последние недели, подсказывала ему, что появляться перед ним не стоит.

– Ты случайно его не знаешь? – спросил Святой у Шамана, стоящего рядом.

Гриша Баскаков, похоже, восстановился полностью. Прищурившись, он ответил:

– Ну бля, где-то видел! Только никак вспомнить не могу… Постой, да это же Артур Резаный! Известный побегушник! Я с ним на Тобольской пересылке столкнулся. Я тогда смотрящим был, а его из Екатеринбурга куда-то дальше на Север отправляли. Он, сучара, все блатным представлялся, пальцы гнул, а о понятиях даже не слыхивал. Определил я его в мужики, а когда он по этапу пошел, то вслед ему маляву отправил. Потом слушок до меня дошел, что он опять засухарился. Если бы лапти не сплел, то ему точно бы перо вставили.

– Ты не ошибся? – напрягся Святой, пытаясь получше рассмотреть Резаного.

Хотя нутром он уже понимал, что ошибки быть не может, и отчетливо осознавал, что человек, сидящий в машине, доставил ему немало неприятностей за последние недели.

Не каждому дано увидеть лицо своего вероятного убийцы. Святому это удалось. Зрелище не произвело на него особого впечатления. Обыкновенный «бычара», какие на зоне сбиваются в стаи и готовы по ленивому жесту пахана разодрать горло любому несговорчивому.

– Сначала я думал, что показалось. А теперь точно вижу, он! Правда, сейчас Резаный заматерел. Совсем уже не тот, каким был тогда, но репа у него приметная. Такую ни с кем не спутаешь. Откормился, бля!

– Значит, Масюк не ошибся насчет «Нивы». Резаный действительно пришел положить его… по наводке Костыля. Только уж больно откровенно он собирается это делать.

– Что говорить, оборзел совсем. Как ты про Резаного-то догадался?

– Потому что вместе с Костылем бежал Резаный. Я сначала думал, что он всего лишь случайный попутчик и что его труп уже гниет где-нибудь в овраге. Оказывается, нет, он его за собой потянул. Ладно, – протянул Герасим, раздумывая, – у нас будет время, чтобы переговорить.

– Только как мы этого сучонка из машины выцарапаем?

Святой задумался:

– Ты говоришь, что не сразу Резаного узнал? Значит, и он тебя тоже не сразу вспомнит. Ты пройдись мимо его машины, отвлеки внимание. Спроси у него что-нибудь: закурить или время.

– Понял. Значит, на живца берешь.

Чуть вихляющей походкой Шаман вышел из укрытия и направился к «Ниве». Резаный, сконцентрировавшийся на парадном подъезде казино, пока еще не обращал внимания на Шамана, двигавшегося в его сторону. Гриша Баскаков, одетый в плохонькие джинсы и темную рубашку, очень напоминал завсегдатая казино, проигравшегося вдрызг. Каждый, кто видел его в эту минуту, думал о том, что последнюю сотню он приберег для того, чтобы утопить в горькой свой проигрыш. Шаман вполне натурально пошатнулся, и если бы не темно-зеленая «Нива», то наверняка расколотил бы себе затылок.

Святой с интересом наблюдал за реакцией водителя. Резаный повел себя грамотно. Он мельком взглянул на стоящего около автомобиля алкаша и вновь сосредоточил внимание на входе в казино. Глупо было бы привлекать к себе интерес громкой бранью или автомобильными гудками.

Шаман сделал еще один неуверенный шаг, с явным намерением грохнуться на капот. Реакция Резаного в этот раз была более определенной – он чуть привстал с сиденья и с некоторым раздражением посмотрел на Шамана. Несколько секунд он его просто изучал, что-то вспоминая, а потом на его лице отразилась растерянность.

Гриша Баскаков тоже поднял голову, и взгляды их встретились. Шаман непонимающе хлопал глазами, лицо Резаного выражало явное неудовольствие. Скорее всего Артур проклинал себя за то, что оказался в неурочный час близ казино. Он уже повернул ключ зажигания, собираясь отъехать, но пьяное лицо Шамана вытянулось от удивления, а мгновением позже на нем появилась вполне искренняя радость.

– Бог ты мой, кого я вижу! – ухватился Шаман за ручку дверцы. Она не поддавалась. Резаный предусмотрительно обезопасился, застопорив обе двери. – Да что же это за херня?! – очень серьезно выругался Шаман, пытаясь отомкнуть дверь. – Ну ты, бля, замуровался, Резаный! Тебя не достанешь. От кого прячешься-то, уж не от меня ли отмахиваешься?

На лице Артура появилась кисловатая улыбка, но открывать дверь он не спешил.

Через приспущенное стекло Святой видел настороженные рысьи глаза Резаного: взгляд его по-прежнему был устремлен на двери казино. Теперь у Герасима не оставалось никаких сомнений в том, что на коленях Резаный держал какой-то убойный механизм. Святой подумал о том, что если в дверях появится Масюк, то ему достанется первая очередь, вторая – Шаману.

Гриша не унимался, он вошел в созданный образ, продолжая теребить ручку дверцы.

– Ты как здесь оказался? Давно откинулся? Я слышал, что ты в Печорском кукарешнике паришься.

Такое можно говорить только спьяну.

– Ты что, Шаман, совсем окривел? – зашипел Резаный. Его взгляд был злобно нацелен прямо в пьяную физиономию Баскакова. Святой был убежден, что в эту минуту Артур видит только переносицу Гриши. И, сделав три шага, он вплотную подкрался к «Ниве».

– Ну ты, в натуре, очумел, Резаный. Рассказать кому, так и не поверят, – всерьез возмущался Шаман, продолжая яростно дергать за ручку.

– Ладно, я сейчас открою, – многозначительно пообещал Резаный, нахмурив брови. – Мне давно хотелось спросить, чем это я тебе не угодил, за что ты меня в мужики разжаловал.

Мягко отомкнулся блокиратор, Резаный распахнул дверь.

– Ну, давно бы так, – продолжал пьяно куражиться Шаман. – А то засел, как в танке, к тебе и не подобраться. – И, понизив голос, продолжал: – А правду говорят, что ты в бега ударился? Ладно, ладно, ты меня глазами-то не сверли, не пойду же я тебя в ментовку сдавать.

– Послушай, Шаман, – угрожающе заворчал Резаный. – Ты чего в тачку-то рвался? Может быть, ты со мной покататься хочешь, так давай бросай сюда мослы! Все путем. Возьмем по пути телок где-нибудь на Тверской да ломанемся куда-нибудь в лесок. – Артур попытался изобразить улыбку.

– Спокойно, – ткнул Святой, неожиданно возникший у дверей, Резаного в бок стволом. – Если вздумаешь брыкаться, так я тебе брюхо продырявлю. – Левую руку он положил Резаному на плечо, не давая тому пошевелиться. Со стороны этот жест напоминал дружеское объятие. Ни у одного человека, наблюдающего эту сцену, не возникло бы подозрения, что здесь происходила крутая разборка. – Ты, кажется, хотел покататься. Я не против, – с любезной улыбкой продолжал Герасим, – правда, девочек я тебе не обещаю, но что гарантирую наверняка, так это массу впечатлений. Не туда! Вон к «Паджеро» давай. А ну, шевели копытами, – строго пригрозил Герасим. – Шаман, распахни перед терпилой дверцу.

– Это мы всегда пожалте, – совершенно трезвым голосом сказал Баскаков. – Как же не угодить такому господину. – И, закатив глаза к небу, произнес: – Интересный разговор предвижу!

Из казино ленивой походкой, с дымящейся сигаретой между пальцами, вышел Масюк. Равнодушным взором окинул темно-зеленую «Ниву», слегка махнул в знак приветствия рукой улыбающемуся Шаману и невозмутимо двинулся в сторону «Паджеро».

– Уж не этот ли сучара хотел вора замочить? – презрительно процедил сквозь зубы Масюк, метнув на Резаного злой взгляд.

– Он самый, – подтвердил Святой, подтолкнув Артура Резаного в салон.

– Я его, падлу, живым в землю законопачу, – сладостно пообещал Масюк. – Он у меня кровью харкать будет. А ну, подбери копыта, – плюхнулся на заднее сиденье Масюк. – Это тебе не с ковырялками на завалинке.

– Возьми ствол, – протянул Святой пистолет Шаману, – если дернется, стреляй.

Стиснутый с двух сторон, Артур Резаный заметно приуныл. Рядом, уперев ствол в левый бок Резаного, мелко хихикал Шаман. Масюк, напротив, был очень угрюм и своей бесстрастностью напоминал камень, лежащий у дороги, – дождь его мочит, стужа холодит, солнце нещадно палит, а он все такой же.

– Куда мы едем? – спросил Резаный, когда Святой вырулил на Тверскую. – У меня же там тачка осталась.

– И не только машина, на переднее кресло ты, кажется, положил «мини-узи». Успокойся. Все в порядке, тебе это больше не понадобится, – душевно заговорил Святой. – Мы едем тебя убивать. – Артур Резаный побледнел, но держался спокойно. – Чтобы время не терять, ты бы меня, Резаный, просветил, кто это тебя на мокряк уговорил.

Артур сглотнул горькую слюну и отвечал:

– О чем ты?

– Ты лучше меня знаешь о чем. Это Костыль распорядился?..

– Молчит, сука, – злобно протянул Масюк. – Ладно, мы его еще разговорим. Это очень просто делается. Сначала ломается один пальчик. Он хрустит, боль неимоверная. Потом второй… Все силы уходят на преодоление этой боли. Затем ломаем еще третий, уже большой. А еще лучше его отрубить. Он отскакивает в сторону, и возникает только одно желание. Чтобы тебя больше не трогали. А если мы начнем бередить рану, то у всякого возникает жуткое желание исповедаться. И вот тогда мы узнаем все. Так что советую тебе проявить благоразумие и отвечать откровенно еще до того, как мы станем спрашивать тебя по-серьезному.

– Клянусь, я ничего не знаю! – закричал Артур Резаный.

– Смотри как разнервничался, – заулыбался Шаман. – Жить хочет.

– Похоже, что он не совсем понимает, с кем имеет дело, – даже как-то посочувствовал Масюк. – Возможно, мы даже не будем тебя кромсать. Большими пальцами я начну выдавливать тебе глаза, ты будешь орать от боли. А когда они сползут на нос скользкими комками, ты можешь идти на все четыре стороны.

Резаный сильно побелел, он не сомневался в том, что так оно и будет. Воля его надломилась. На лбу выступили крупные капли пота.

– Я все скажу.

– А мы и не сомневались в этом, – проговорил Святой, сворачивая с Волоколамского шоссе в сторону лесного массива.

Сначала ехали по проселочной дороге, где-то позади осталась трасса, продолжавшая напоминать о себе работающими двигателями и сигналами клаксонов.

– Приехали, – объявил Святой, заглушив мотор. – Выводите его.

Резаного вытолкали из салона. Он был совершенно подавлен. В сущности, для того, чтобы сломать человека, не так уж много и нужно. Съездить пару раз по физиономии кулаком, помахать для убедительности стволом перед носом, и он уже готов.

– Что вы со мной сделаете? – уныло спросил Резаный, осматриваясь по сторонам.

– Уйти хочешь? И не надейся, – стиснул зубы Святой. Резаный должен понять, что он угодил к людям, которые способны порвать его на махонькие кусочки. – Если хотя бы попытаешься дернуться, то получишь под лопатку десяток пуль. Мы даже не будем тебя закапывать. Полежишь себе так, – безрадостно сообщил Святой. – На тебя, как на падаль, слетятся мухи со всей округи, и будет пир горой.

Похоже, что с воображением у Резаного все было в порядке, и он болезненно скривился.

– Я все понял.

– Вот и ништяк. Шаман мне тут малость толковал про тебя. Сказал, что ты парень с пониманием. Так что не разочаруй меня… Хочу сразу предупредить, мы не располагаем временем для марьяжных бесед, а то бы покуражились… Если я почувствую, что ты не так метешь, то тебе придется для начала попортить брызги. Шаман, продемонстрируй наш реквизит, – Баскаков молча кивнул и, вытащив из салона «дипломат», открыл его. Нутро «дипломата» было заполнено клещами, иглами, щипчиками. Похоже, что это был походный инвентарь инквизитора. Резаный нервно сглотнул набежавшую слюну. – Вот этими клещами мы открутим тебе отросток, а вот этими слонами, – поднял Святой очередное орудие пыток, – порвем слушалки. Ты все уразумел? Вот и славно. Мы бы, конечно, не поступали бы с тобой так сурово. Растолковали бы нашу позицию без суеты и в задушевной трепотне, но ты не туда суешь рога. Это первое…. Второе, на кон поставлены наши собственные шеи. А это такая вещь, которую всегда приходится ценить. И поэтому я задаю тебе вопрос, а от того, как откровенно ты нам нашепчешь, будет зависеть, проживешь ли еще. А чтобы твой базар не пропал, я его запишу. – Он извлек из кармана диктофон и, щелкнув кнопкой, произнес: – Итак, кого ты ждал около казино?

Необходимо смотреть в глаза, что усиливает психологический эффект, и Святой сверлил покрасневшее лицо Резаного немигающим взглядом.

– Его, – наконец выдавил Артур, показав глазами на Масюка. – Я его должен был убрать. Мне приказал Костыль. Я толком не знаю, что у них там произошло, но, судя по всему, не поладили они крепко.

Лицо Масюка неприятно скривилось:

– Это уж точно.

– Он тебе обещал заплатить?

Резаный перевел враждебный взгляд на диктофон и попросил:

– Нельзя ли без записи?

– Ты правильно меня понимаешь, никак нельзя, – Святой даже сделал сочувствующий взгляд, дескать, служба у нас такая, братан. – Итак, я тебя слушаю.

– Дал аванс. Небольшой… десять тысяч баксов, пообещал еще отвалить двадцать, как только выполню заказ.

– Вот пидор гнойный, в тридцать тысяч «зеленых» мою голову оценил! – завозмущался Масюк. – Ладно, я ему это напомню.

Неожиданно где-то в глубине посадки забарабанил дятел. Сухие неравномерные удары напоминали пистолетные выстрелы, и Святой невольно обернулся в сторону зарослей. Но оттуда на него глянула лишь чернота.

– С какой целью ты охотишься за мной?

Резаный нескладно передернул плечами и заговорил с явной неохотой:

– Я толком ничего не знаю. Здесь Костыль заправляет. С него и спрос. Он мне говорит, что делать, ну я и не отказываюсь.

– На кладбище ваша работа?

– На каком еще кладбище? – возмутился Резаный. – Про кладбище я ничего не знаю. Не было меня там.

Святой с Шаманом невольно переглянулись.

– А Костыль? – добавив строгости в голосе, спросил Святой.

– Костыль мог, – подумав, отвечал Резаный. – Он ведь мне не все говорит. У него от меня постоянно какие-то секреты имеются.

Святой с размаху отвесил Резаному оплеуху. Тот отшатнулся, но не упал. Прессинг должен быть постоянным, это побуждает к искренности.

– Подумай хорошо, для меня это важно.

– Кажется, я вспоминаю, – потер ладонью ушибленное место Резаный. – Он базарил о каком-то кладбище с одним лохом. Где он его выловил, я не знаю. Ну сукой буду, не знаю!

– Как он выглядел? – жестко спросил Шаман. Рука его была отведена, похоже, он готовился нанести очередной удар.

– Молодой. Даже очень. Мне показалось, лет двадцать – двадцать два. Я к их разговору не особенно прислушивался, я в это время с одной соской развлекался.

– Кто сегодня сделал наезд на хату Шамана? – в голосе Святого появился металл.

– Какой наезд? – опешил Резаный.

Шаман хлестко и коротко ударил Резаного под ложечку. Тот мгновенно согнулся и беспомощно, напоминая рыбу, выброшенную на отмель, зашевелил губами. Шаман неторопливо, наслаждаясь дымом, закурил.

– Глубже дыши, пидор, – серьезно посоветовал он Резаному. – Вот тебе для затравочки сигарета. – И, сунув ее огнем в рот Резаному, посочувствовал: – Ну как, отлегло?

Сплюнув сигарету, Резаный не без труда разогнулся.

– За что?

Следующий удар пришелся ему в лицо. Резаный сделал три неуверенных шага назад и, натолкнувшись спиной на ствол сосны, нелепо сполз на землю.

Шаман с жалостью подул на отшибленные костяшки.

– Вот, бля, кожу на пальцах содрал. Рожа-то какая у него твердая. Похоже, он отдохнуть решил, может, его ногами поторопить? – предложил Гриша Баскаков, приближаясь. – Пару раз в харю сапогом.

– Не торопись, – попридержал Шамана за рукав Святой. – Пусть посидит с минутку и осмыслит, где и с кем находится. Итак, я повторяю свой предыдущий вопрос, мне очень хочется, чтобы ты понял, насколько он для нас важен. Кто сегодня совершил наезд на хату Шамана?

Резаный чуть приподнялся.

– Ну не знаю я, бля буду, не знаю! Хоть на куски режьте, не знаю!

Было похоже, что Резаный говорит правду. Но не мешало бы надавить еще раз.

– Привяжите его к дереву.

Веревка оказалась в том же «дипломате»: обыкновенный капроновый шнур, которым при желании можно распилить самую толстую кость. Лицо Резаного сжалось от боли при мысли о том, как шнур вопьется в мышечную мякоть.

Шаман взял моток и принялся неторопливо разматывать шнур.

– Клянусь, не знаю! Костыль постоянно созванивается с каким-то типом, но о чем говорят, понятия не имею. Но похоже, что Костыль его слушает.

– С чего ты это взял?

– Он постоянно поддакивает ему в разговоре, как будто тот его хозяин.

– Где сейчас находится Костыль?

– Я этого не знаю, мы с ним общаемся только по телефону. Он звонит мне на мобильник, и мы встречаемся.

– Ты можешь с ним созвониться? – жестко спросил Святой.

Как бы невзначай Шаман пошуровал в «дипломате» длинными клещами – раздался неприятный металлический скрежет.

– В принципе можно… Но в последнее время он стал очень осторожным. В первые дни после побега он не отпускал меня от себя, а сейчас держит на дистанции. Честно говоря, я сам начинаю его опасаться.

– Где он может быть в ближайшее время наверняка?

Диктофон безжалостно зафиксировал паузу. Резаный думал.

– Опять сложно сказать. Он полностью зависит от звонков этого хозяина.

– Его излюбленные места? Может быть, у него есть любимая телка, с которой он предпочитает встречаться.

– Да! – радостно воскликнул Резаный. Так ликовать может только смертник, которому в самый последний момент выпало помилование. Козырной туз! – У него есть одна скважина. Постоянная. Как же я сразу не допер. Он снял ее в баре. Всего лишь на одну ночь. Думал, что это какой-то проходной вариант, но она его зацепила. Не знаю, что у них там произошло, может, подмахивает неплохо или сосет классно, но он наведывается к ней частенько.

– Где она живет?

– Я не знаю адреса, но смогу показать.

– Где это?

– В Кубинке.

– Так. Все ясно. Едем, – жестко распорядился Святой, направляясь к машине. – Тащите его в машину. Если будет сопротивляться, стукните чем-нибудь потяжелее по темечку. Только не до смерти, он нам еще пригодится. – Святой сел за руль. – Вот еще что, – бросил он через плечо, когда троица разместилась на заднем сиденье, – свяжите ему на всякий случай руки, так надежнее будет.

– Понял, – хищно заулыбался Шаман и, яростно скрипя зубами, затянул шелковый шнур на запястьях Резаного. Пленный тоскливо замычал, превозмогая боль, и тотчас умолк под свирепым взглядом Святого.

Время было совсем позднее, и добрались они быстро. Дорога у Кубинки была паршивая, и Святой, переключившись на первую передачу, старательно преодолевал колдобины, больше напоминающие воронки времен Второй мировой войны.

– Так где? – спросил он, чуть повернув голову.

– Сейчас здесь поворот направо будет, – глухо сообщил Резаный. – По нему метров сто. И выйдем прямо на четырехэтажный дом. В первом подъезде она и живет, третий этаж.

– Если приготовил сюрприз, то тебе не жить, – строго напомнил Шаман.

– Ладно, выходим. Подойдешь к двери и потребуешь, чтобы открыли, – приказал Святой Резаному.

Артур неохотно согласился:

– Хорошо. А дальше-то что?

– Потом узнаешь. Пусть это будет для тебя небольшим сюрпризом.

Во дворе никого не оказалось, не считая махонькой собачонки, которая, опасаясь приближаться, издалека облаяла гостей и достойно удалилась сквозь дыру в заборе, победно тявкнув на прощание.

В квартире кто-то был. Через плотную ткань занавесок тускло пробивался свет.

– Масюк, останься здесь, за машиной последи.

Стараясь не стучать, осторожно подошли к двери. Шаман поднялся повыше на один пролет, наставив на дверь ствол.

– Позвони, – подтолкнул Святой Артура вперед.

Резаный нервно провел ладонью по волосам, а потом надавил на кнопку звонка. Раздался негромкий, но пронзительный сигнал. Через минуту из-за двери раздался тревожный голос:

– Кто это?

Стараясь придать своему голосу как можно больше беззаботности, Резаный откликнулся:

– Это я, Валюха… Артур… Открывай.

Восторга по поводу прибытия позднего гостя за дверью не обнаружилось. Хозяйка хмыкнула и отвечала ворчливо:

– А чего хотел-то?

Резаный растерянно посмотрел на посуровевшего Святого и тут же нашелся:

– Ну не через порог же нам разговаривать, соседей смешить!

Аргумент, похоже, подействовал. Сначала раздалось бряцанье металлической цепочки, а потом щелкнул замок. В проеме показалась взлохмаченная голова хозяйки.

Не дожидаясь очередного вопроса, Святой ударил ногой в дверь, толкнув женщину внутрь. В передней раздался глухой удар, и в комнату, подталкиваемый Шаманом, вошел Резаный.

Женщина сидела на полу, ноги раскинуты, из-под задравшегося халатика видны кружева ночной рубашки.

– Что вы от меня хотите? – глаза ее были широко распахнуты от ужаса.

– Много не возьмем, не беспокойся. Да подбери ты свою юбчонку, а то до самого пупа ноги видны. Мы ж не насильники какие-нибудь. Понимание имеем.

– Да, да, конечно! – энергично закивала головой женщина, поджав ноги.

Ей было не больше тридцати, но вокруг глаз заметно обозначились морщинки. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять – молодость она провела бурно, и ее пышные формы помнили руки многих поклонников. Мужчин часто привлекают вот такие женщины, каждая клетка которых вопит об их доступности. Не нужно строить из себя интеллектуала или какого-нибудь неутомимого бодрячка.

На таких баб, порочных и в меру грубоватых, охотно клюют откинувшиеся блатные. Некоторые из них становятся даже их подругами. Они терпеливо дожидаются своих возлюбленных, впрочем, не обременяя себя особой верностью. Валюха была из таковых. Наверняка где-то на зоне парился ее близкий дружок за какой-нибудь вооруженный грабеж, а она добывает себе на пропитание единственным, что имеет, – телом.

Святой присел на корточки, ободряюще улыбнулся, показывая всем своим видом, что он не такой уж злодей, как могло это ей показаться, и, заглянув в ее глаза, доверительно сказал:

– Я вижу, баба ты ничего. С шиком! – Женщина затравленно улыбнулась. По расширенным зрачкам было видно, что она усиленно соображает, стоит ли ей благодарить за комплимент или все-таки благоразумнее промолчать. – Так вот, ответь нам, пожалуйста, на один такой вопрос: знаешь ли ты Костыля, в миру Паша Фомичев?

Женщина энергично закивала, продолжая виновато улыбаться:

– Конечно, знаю.

– Видишь, как замечательно, – искренне обрадовался Святой. – Какой славный у нас вырисовывается диалог. Я никогда не был сторонником радикальных мер. Для того, чтобы убедить человека в своей правоте, не всегда нужно наматывать его волосы на кулак и бить лицом о стену. Можно отыскать подходящие слова, способные помочь несговорчивому избежать неприятностей. Я хочу тебя спросить, дорогуша, только подумай очень крепко, прежде чем ответить… очень тебя прошу. Когда он придет к тебе?

– Скоро, минут через пятнадцать.

– Что ты сказала?!

– Он пошел за водкой и сигаретами. Обещал купить мне шоколадных конфет, я их очень люблю.

– Та-ак, – протянул Святой, приподнимаясь. – У него было с собой оружие?

– Не припомню, – покачала головой Валя, при этом ее пухлые щеки слегка затряслись, – кажется, не было ничего такого.

– Быстро в комнату, – распорядился Святой.

Женщина послушно поднялась, неуверенно заковыляла на ослабевших ногах к дивану.

– Шаман, присмотри за ними. Если что, стреляй, – вжал Святой Резаного взглядом в кресло.

Потом подошел к окошку и некоторое время всматривался в темень. Машина стояла на прежнем месте. Масюк, высунув руку из окошка, покуривал. Нехорошо, конечно, но, может быть, Костыль не обратит внимания… Плотно прикрыв шторы, Герасим отошел от окна.

– Когда он позвонит, чтобы ни звука. Открывать пойдешь ты! – ткнул Святой пальцем в хозяйку.

– Ага! – охотно согласилась женщина. Она еще не отошла от шока и вряд ли отчетливо осознавала, что происходит.

– А теперь затаились, и чтобы я вас больше не слышал, – и, притянув к себе стул, он уселся на него верхом, опершись локтями о спинку.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять раздался знакомый звонок.

– Подойди, – шепнул Святой хозяйке, – спроси, кто там. И чтобы бодрее спрашивала.

– Поняла, – закачала головой Валентина, направляясь к двери. И, остановившись у порога, нарочито громко поинтересовалась: – Кто там? – Никто не отвечал. – Кто там? – спросила она уже встревоженно.

Святой подошел к окну. Чуть приоткрыл портьеру и увидел, как из подъезда вышел мужчина. Несколько секунд он рассматривал его спину и, узнав, выкрикнул:

– Открывай дверь!

Руки Валентины суетливо завозились с замком, дверь распахнулась, и тотчас в комнату с грохотом ворвалось пламя. Взрывная волна откинула хозяйку к противоположной стене, сорвала с петель двери, а стекла брызнули так, что дождем осыпали присутствующих.

Святому показалось, что обвалился потолок, но когда он посмотрел вверх, то не без удивления обнаружил, что тот по-прежнему на месте. Правда, вместо светильника сверху зловеще торчал оголенный провод.

Шаман помотал головой, а потом спросил:

– Что это было?

– А хрен его знает, – честно сознался Святой. – Я думал, что дом взорвали. А где Резаный? – осмотрелся он по сторонам и с досадой прохрипел сквозь сомкнутые зубы: – Быстро сориентировался. Ушел, тварь! Ладно. Мы его еще отыщем, никуда он от нас не денется. Уходим отсюда, – поторопил Святой Шамана, который все еще не мог прийти в себя, – сейчас сюда набежит тьма народу.

Под ногами предостерегающе хрустело стекло, изувеченная дверь загораживала проход. Осторожно, стараясь не ободраться об искореженный металл, Святой перешагнул через порог, и его взгляд невольно остановился на обезображенном трупе. Невозможно было представить, что эту женщину всего лишь несколько минут назад можно было назвать симпатичной, что еще совсем недавно ее одолевали какие-то желания, что она мучилась, страдала, возможно, любила. Вместо лица кровавое месиво, глаз не видать, руки оторваны и держатся всего лишь на тоненьких сухожилиях.

Позади, не выдержав зрелища, рыгнул Шаман. А к слабонервным его отнести было никак нельзя. Проняло, значит.

Лестничная площадка была усыпана штукатуркой; мел, еще не осевший, туманом висел в воздухе и норовил забиться в носоглотку. Удивительно, но этажом ниже тускло горела лампа. Без конца наступая на выбитое в подъезде стекло, Святой с Шаманом спустились во двор. За их спинами слышались крики перепуганных жильцов, хлопали двери, во дворе заливались сигнализацией машины.

«Паджеро» стояла на том же месте, прижавшись к бордюру. Масюк сидел на пассажирском кресле, удобно откинувшись назад. Из салона негромко доносилась популярная мелодия, похоже, что он блаженствовал, наслаждаясь приятной песней. На Святого неожиданно накатила волна злости: мог бы выглянуть и посмотреть, что случилось, или, во всяком случае, двигатель бы завел. Герасим с силой распахнул дверь, и тотчас с кресла на него опрокинулось безжизненное тело вора. Широко открытые глаза Масюка выглядели философски спокойными и были устремлены в бесконечность, а на шее, залив светло-коричневую рубашку кровью, зияла страшная рана.

Заготовленные слова комом застряли в глотке и не желали выходить наружу.

– Костыль! – выдохнул стоявший рядом Шаман.

Только сейчас Святой обратил внимание на то, что Гриша Баскаков продолжает сжимать в руках пистолет.

– Он самый, – согласился Герасим.

Неожиданно он почувствовал себя очень незащищенным. На лбу Герасима выступил холодный пот при мысли о том, что где-то неподалеку отсюда находится Костыль и с равнодушным выражением лица наставляет на него ствол. Ему даже показалось, что раздался щелчок. Похоже, что Костыль передернул затвор. Святой уже хотел броситься под машину, как треск повторился. Тьфу ты! Шаман, всматриваясь в лицо Масюка, нелепо топтался на какой-то сухой ветке.

– Жаль, – высказался Шаман, – кранты Масюку, тут уже ничего не добавишь. Путевый был вор, с понятием.

– Ну-ка, помоги мне, давай вытащим, ему уже ничем не поможешь.

Святой, взяв под руки убитого, принялся стаскивать его на землю. Голова Масюка безвольно вихлялась из стороны в сторону, без конца обо что-то задевая. Воротник куртки зацепился за ручку, и Святому потребовалось несколько утомительных секунд, чтобы освободить покойника. Шаман, подхватив ноги Масюка, положил его на землю.

Уже в машине, когда двигатель завелся, Святой повернулся к посеревшему Шаману и проговорил:

– Не могли мы его взять, сам понимаешь. Нам сейчас чистыми нужно быть. Останови нас любой инспектор… И что мы скажем, откуда у нас в машине труп? Доказывай потом, почему ты не верблюд. – И, уже отъезжая, добавил почти с облегчением: – Мы его похороним, по-человечески, как заведено.

Выстрел не прозвучал. Костыль находился уже где-то далеко.

ЧАСТЬ 4

ВОРОВСКОЙ ОБЩАК

Глава 17

КАЗНАЧЕЙ ОБЩАКА

Святой невольно привстал, когда увидел в дверях высокого седого человека с интеллигентным лицом с на редкость правильными чертами. Старик близоруко сощурился, пытаясь рассмотреть через завесу дыма присутствующих, и, натолкнувшись взглядом на Герасима, уверенно двинулся к его столику.

На старика мало кто обратил внимание. В винном погребке близ Таганки собиралась самая разношерстная публика, и частенько за одним столом встречались прокурор и бывший осужденный, студент и преподаватель. Вино сближало всех и упраздняло чины и звания. Здесь каждый находил собственное «я», затертое в обычной жизни обязательствами, предрассудками и прочей бытовой и служебной шелухой. Можно было переговариваться в голос, не опасаясь, что тебя кто-то подслушает, сквернословить и знать о том, что за соседним столиком не стоит сотрудница и не морщит нос от твоей раскрепощенности.

Взгляды посетителей на старике не задержались, будто бы прошли сквозь него. Он был всего лишь одним из десятков пришедших.

– Как добрался, Пантелей? – коротко спросил Святой, пожимая сухую и теплую руку старика.

– Ой и не спрашивай, Герасим, – едва ли не с отчаянием воскликнул старик, присаживаясь на стул. – Для меня сейчас любая дорога тяжела. В моем возрасте у камина сидеть и кости простуженные греть надо. Поймешь, когда доживешь до моих лет. Ладно, не будем о грустном, – с оптимизмом воскликнул старик, – что у тебя стряслось? Как ты мне позвонил, так я, видишь, сразу и объявился.

Святой невольно улыбнулся. Наверняка Пантелей не считал себя стариком и говорил об этом скорее всего из кокетства, чем из-за осознания собственных лет. Многим были известны его маленькие слабости, и женщины среди них занимали не последнее место. Причем двадцатипятилетних девушек он считал безнадежно старыми, отдавая предпочтение восемнадцатилетним.

Они сели одновременно, и Святой был уверен, что старик оценил его галантность. В общении для Пантелея не существовало мелочей, он был вором старой закалки, а, как известно, они строили линию поведения на основе личных ощущений.

– У меня проблемы, – налил Святой старику красного вина. – Очень серьезные. Я даже не представляю, что мне делать, – и не таясь, рассказал все по порядку.

Они сидели в самом углу зала. На них не обращали внимания, каждый был занят своим делом: спорили, шутили, просто разговаривали; кто-то потягивал вино в одиночестве, в надежде на случайное знакомство.

Герасиму было прекрасно известно, почему Пантелей предпочел встретиться именно в этом баре. Конечно, вино здесь играло не последнюю роль, и атмосфера была приятной, но главное было в другом: хозяином заведения был старинный приятель Пантелея, и здесь он чувствовал себя так же уверенно, как в собственной квартире. В случае необходимости бармены могли не только укрыть Пантелея от опасности, но и набить морду посетителям, случайно принявшим заслуженного вора за обычного пьяницу. Конечно, он мог уединиться с Герасимом где-нибудь в номере, благо для состоятельных клиентов предусматривалась подобная услуга, но старый вор любил шумную обстановку и пропахший сигаретным дымом воздух. Наверное, забитый до отказа винный зал напоминал ему молодость, когда он был беспечным и до неприличия удачливым.

– Не следует отчаиваться, все в наших руках. Пока ничего катастрофического не произошло.

– Но Барина нет. А он не должен был погибнуть.

Лицо старика помрачнело, было видно, что подобное утверждение не доставило ему радости. Аккуратно отпив вина, Пантелей сказал:

– Здесь ничего нельзя было сделать. Не могли же мы раскрыться при всех. Барину честь и хвала, он умер так, как и положено вору. И в нашу сторону не бросил даже тени.

– А как Рафа? Надо было бы предупредить его, может, получилось бы по-другому.

Старик отрицательно покачал головой.

– Я уже советовался по этому вопросу, но большинство «крестовых» сказали «нет». Рафа, конечно, настоящий вор и делает так, как обязан поступить всякий правильный на его месте. Но он не посвященный, и этим многое сказано. Поэтому мы его решили простить. Он действовал не по злому умыслу, а с разрешения схода.

– Понятно, – протянул Герасим, задумавшись, хотя абсолютно не представлял, что же ему следует делать дальше.

…Это случилось девять лет назад во время обострения тотальной борьбы с преступностью. Воровской общак, сосредоточенный в основном в пятнадцати банках Москвы и Санкт-Петербурга, был раскрыт. Милицейская операция проходила под названием «Демон». Об этом ворам стало известно от самых высоких чинов милиции, не брезгующих кормиться с воровской ладони. Готовилось срочное постановление, чтобы единым махом наложить арест на счета этих банков. Невозможно даже представить, какой урон нанесла бы воровскому сообществу такая акция, если бы она действительно имела успех. Мгновенно были бы обескровлены все зоны, им уже не приходилось бы рассчитывать на прежний грев; подследственным пришлось бы отказаться от услуг опытных адвокатов; матери и дети погибших воров перестали бы получать причитающуюся им пенсию; нечем было бы расплачиваться с прикормленными ментами. Система, выработанная на протяжении многих десятилетий, дала бы такой существенный сбой, от которого оправилась бы очень не скоро.

Все решали даже не часы, а минуты. И во Владимирском централе, где в то время находилось большинство законных, был организован экстренный сход. Так случилось, что в то же время в этой тюрьме находился и Герасим, коронованный незадолго до того под погонялом Святой. Масть в централе держали «крестовые», считавшие за великий грех прохлаждаться на воле больше полугода. Были и такие, которые по тридцать лет кряду смотрели на божий свет только через решетку камер.

Сходняк провели в одной из хат, и Герасим, впервые участвовавший на таком представительном форуме, едва ли не с замиранием сердца прислушивался к ворам с сорокалетним стажем, к подлинным хранителям традиций воровского мира.

Было решено большую часть общака переправить за границу, другую – вложить в недвижимость, а третью – перевести в наличность. Казначеем российского общака был назначен старый вор с погонялом Пантелей, а вот ответственным за наличность решили поставить Святого. Герасиму вверялся неприкосновенный запас, который он обязан был сохранить на черный день. Его решено было спрятать в мужском монастыре, упрятав его в обыкновенные домовины. Причем должны были состояться самые настоящие похороны.

Но главное решение схода заключалось в другом: настоящий казначей должен был оставаться в безвестности, только в таком случае общак останется неуязвимым. И чтобы отвести следующий возможный удар, «крестовые» отправили «липовую» резолюцию, будто бы казначеем был выбран Барин. Деньги у него действительно были, но эти суммы не шли ни в какое сравнение с тем капиталом, которым располагал Пантелей.

– Понимаю, о чем ты думаешь, Святой. Сдали Барина, а сами и в ус не дуем. А ты что думаешь, нам нужно было признаться, что настоящий казначей не он? Тогда бы мы с тобой сейчас не разговаривали. Барин знал, на что шел. У него пацан остался. Пенсию ему и его матери начислили немалую, так что им до конца жизни хватит.

– Как ты считаешь, почему наезд идет именно на меня? – спросил Герасим, отхлебнув глоток вина.

На столе стоял кагор. Напиток полезный, церковный. Причастие принимают именно этим вином. И Святой, улыбнувшись, подумал о том, что их разговор чем-то напоминает исповедь.

Улыбку Герасима Пантелей оценил по-своему как своего рода отчаянный вызов судьбе. На такой поступок способен отважиться не каждый, разве что сильный духом.

– Все очень просто, – попытался улыбнуться в ответ Пантелей. – Кто-то узнал, что наличные хранятся у тебя. По большому счету, этого человека не интересует общак, вложенный в недвижимость и в банки, доставать их оттуда – дело не самое благодарное и очень рискованное. А вот заполучить черный нал, враз и без особых трудностей, довольно заманчивая идея. Кстати, ты с кем делился о том, где хранишь деньги?

– Ни с кем, – отрицательно покачал головой Святой. – О них знают только посвященные.

– Но ведь кто-то же охраняет их?

– Разумеется. В монастыре под видом монахов служат три человека из общаковской братвы и присматривают за наличностью.

– Значит, плохо присматривают, если содержимым гробов интересовались.

– Я уже тоже об этом думал. С них придется спросить строго и заменить, но сейчас не самое удачное время, можно насторожить человека, который стоит за всем этим.

– Все логично, – согласился Пантелей. – Но свое окружение ты должен будешь прощупать основательно, у меня такое ощущение, что в нем завелся «крот». И чем раньше ты его вычислишь, тем лучше это будет для всех.

Святой нарезал на тонкие ломтики апельсин, лежащий на столе. Бросил один из них в вино и безжалостно раздавил сочную мякоть. Апельсин брызнул оранжевым соком, поменяв рубиновый цвет вина на грязно-желтый. Подняв бокал, короткими движениями помешал содержимое, после чего сдержанно пригубил. Конечно, такая мысль посещала его не однажды, но как все-таки неприятно услышать ее от такого вора, как Пантелей.

– Что ты имеешь в виду, конкретно? – несколько жестче, чем следовало бы, спросил Святой. И тотчас пожалел о сказанном. Не стоило так разговаривать с казначеем.

Пантелей сделал вид, что ничего не произошло. Он всегда отличался прозорливостью и отменным тактом. Когда приговаривали оступившегося, он высказывался сдержанно. Почти с юмором:

– Кажется, у тебя насморк, – причем интонации у него всегда были сочувствующими, – так тебя от него смогут излечить девять граммов в голову.

При этом на его лице блуждала такая милая улыбка, какой позавидовал бы самый искушенный иезуит.

– Меня, в общем-то, не интересует, куда ты спрятал деньги, где они находятся. По большому счету, это даже и не важно. Но если потребуется наличность, то ты должен предоставить деньги через двадцать четыре часа и ни минутой позже. И в том количестве, которое тебе передали. То есть я хочу подчеркнуть, что наши договоренности остались прежними. И воры не собираются их пересматривать и делать скидку на что-то еще. – Пантелей развел руками и, поджав губы, продолжил так же размеренно: – Я тебя понимаю: с одной стороны – я, с другой – Рафа тебя теребит, чтобы ты поторопился. Но одергивать его мы тоже не имеем права, слишком далеко зашла ситуация, ведь решение было принято на сходе. А если оно не будет выполнено, что тогда подумают остальные воры? Что решение схода можно и вовсе не выполнять? Так что постарайся, напрягись. А потом ведь у Барина на счетах действительно лежали деньги, он же как-то по-своему пытался развернуться. Я бы даже сказал, что у него получалось очень неплохо, и на счетах хранятся приличные деньги. Мы контролировали его. Ведь практически все верили, что настоящий казначей общака именно он. Но ведь часть денег испарилась, и кто-то должен отвечать за это.

– Все ясно, значит, разобраться с Рафой ты мне не поможешь?

– Извини меня, ну ничем не могу помочь! Даже при всем своем огромном желании.

– А если бы, к примеру, я попросил у тебя деньги под проценты, чтобы закрыть дыру в счетах Барина? Что бы ты мне ответил на такой расклад?

В глазах Пантелея ничего не отразилось. Абсолютный холод, растопить который бессильна была бы даже солнечная плазма в миллионы градусов. Старик давно не принадлежал себе. Он был всего лишь одним из культовых жрецов, обслуживающих храм, имя которому «российский общак». И если огонь в алтаре потухнет хотя бы на мгновение, то его служителей ждет смерть.

Все это Герасим прочитал в глубоких, чуть запавших глазах старика.

– Не могу, – отрицательно покачал головой Пантелей, – не потому, что не хочу, а потому, что не имею на это права. И даже не потому, что боюсь неожиданного обнаружения недостачи. Она может и не обнаружиться, скажем, вовсе, если ты принесешь деньги вовремя. Просто есть вещи, которыми не торгуют. Я не ростовщик, а казначей, а деньги эти не мои, а общаковские. Вот так-то!

– Так ты ничем не можешь мне помочь? – убито спросил Герасим.

– Может, у тебя есть другие люди, на которых ты мог бы рассчитывать? Бизнесмены? Какие-нибудь влиятельные олигархи? В этой жизни все так запутано, сегодня они оказали тебе услугу, завтра ты им в чем-то поможешь. – Пантелей посмотрел на часы. – О! Мне пора. Извини, если что не так. Единственное, что я могу для тебя сделать, так это сохранить наш разговор в тайне. – Он посмотрел по сторонам почти с умилением, видно, вспоминая те времена, когда на мелочь, натыренную на базарах, покупал винца в грязных московских забегаловках. – Как будто с молодостью повстречался. Ну, будь здоров, – протянул он желтоватую ладонь.

У основания его большого пальца Святой заметил два темно-коричневых пятнышка. Подобная пигментация наблюдается у стариков, вплотную подступивших к преклонному возрасту. Не так уж и много осталось Пантелею на этом свете, но, похоже, старик об этом не задумывался и продолжал поражать собеседника на удивление крепкими зубами, улыбаясь во все лицо.

Святой последовал этикету до конца: улыбнулся краешками губ и, не дав повиснуть протянутой руке, слегка пожал ладонь старика.

– Если что, звони, – очень серьезно попросил Пантелей, старательно делая вид, что позабыл про неприятный разговор.

Правый уголок рта у Святого предательски сместился вверх, и доброжелательная улыбка превратилась в хищную усмешку.

– Непременно.

Какой он был глупец, когда рассчитывал на нечто большее, чем простое сочувствие.

Старик, изящно огибая столики, направился к выходу. Дважды он случайно задел посетителей и всякий раз, по-старомодному извиняясь, чуть приподнимал над головой шляпу. Для всех присутствующих это был чудаковатый старикан, интеллигентный пенсионер, проводящий свободное время в скверике за шахматной доской. Из подсобного помещения за стариком внимательно наблюдали два проинструктированных бармена, готовые при малейших осложнениях поспешить ему на выручку. Пантелея ожидали три телохранителя. Двое, напустив на себя беспечный вид, стояли у входа, еще один – у машины, пытливо всматриваясь в каждого прохожего. Старик даже не посмотрел в их сторону – уже не один год он воспринимал своих сопровождающих как некий досадный, но обязательный атрибут собственного существования. Он даже перестал раздражаться, когда их присутствие выглядело чересчур навязчивым.

Интересы дела требовали больших лишений.

Глава 18

ПОМЕНЯЙ ТЫ СВОИ ЗАМКИ!

Открыв последний замок, Костыль притворил за собой дверь. Последние дни были не самыми лучшими в его жизни, это надо признать честно, а потому следовало отлежаться в берлоге и спокойно, со смаком покуривая сигарету, проанализировать произошедшие события.

Он пошарил по стене рукой и, отыскав выключатель, щелкнул им. Яркий свет, вспыхнувший в комнате, на мгновение ослепил его, но в следующую секунду лицо Костыля непроизвольно дернулось, выдавая самый обыкновенный животный страх.

В самой середине комнаты, закинув ногу за ногу, в кресле сидел человек, одетый в черный костюм; в правой руке, лежащей на подлокотнике, он держал пистолет, направленный точно в грудь Костыля. Не нужно было быть специалистом по баллистике, чтобы понять: стоит гостю надавить на курок, как девять граммов свинца станут для хозяина квартиры неподъемной ношей. У Костыля совершенно не оставалось времени, чтобы дотянуться до собственной волыны. И если он попытается все-таки предпринять нечто подобное, то его рука вряд ли проделает даже середину пути.

Застрелит ведь, стервец, даже не задумается!

– А ты не железный, – удовлетворенно протянул гость, – это даже лучше. Знаешь, очень не люблю отмороженных. И держишься неплохо. Вот только подбородок тебя слегка подвел, дергается, как у первоклассника, которого наказала строгая училка. Ну, так что ж ты встал? Садись!

Костыль беззлобно хмыкнул – незваным гостем оказался Аркаша Печорский.

– Ты бы пистолетик-то убрал, – недовольно скривился Паша Фомичев, – а то ведь сдуру он и пальнуть может.

– Жить хочешь? Это тоже хорошо, – похвалил Зуб, пряча «вальтер» в карман. – Это очень большой стимул для роста. И для дел. А их у нас с тобой намечается немало.

– Как ты попал сюда?

– Ты забыл о том, что я тебе говорил. Я не терял тебя из виду и знаю о каждом твоем шаге, не говоря обо всех твоих сосках.

– Я не о том… Я о замках. Как ты открыл их? Это одни из лучших механизмов.

– Ты немножечко подзабыл мою биографию, – выдержал паузу Печорский, – прежде чем стать каталой, я немного поработал домушником. И знаешь, понимающие люди говорили, что у меня неплохо получалось. Если бы я в свое время не увлекся картами, то достиг бы очень больших высот.

Костыль плюхнулся на диван.

– Тебе грех жаловаться, – он старался казаться непринужденным, даже небрежно откинулся назад, но получалось не очень-то убедительно. Полное ощущение того, что именно Аркаша Печорский был здесь полноправным хозяином.

– Это уж точно, – загоготал Печорский. – Ты знаешь, почему я здесь? – строго спросил Зуб и, не дожидаясь ответа, продолжал: – У меня есть к тебе претензии, ты не выполняешь своих обещаний.

– Послушай, Зуб, Святой что-то почувствовал, он стал очень осторожен. У меня такое ощущение, что мы охотимся друг за другом. Может, проще убрать его?

Аркаша Печорский отрицательно покачал головой.

– Весь фокус в том, что делать этого не стоит. Людям, которые стоят за мной, он нужен живым. Ему нужно задать несколько вопросов и только после этого пускать в расход.

– Это трудно.

Неожиданно Аркаша Печорский подался вперед. Обхватив подлокотники кресла, он жестко заговорил:

– А мне плевать, что трудно. Ты мой раб и должен это сделать! Или ты отказываешься от своего слова?

Аркаша напоминал зловещую хищную птицу. Вот, кажется, сейчас он оттолкнется от кресла, воспарит и уже в следующую секунду с громким криком опустится на темечко Костыля. Но неожиданно Печорский расслабился.

– Совсем нет, – вымученно улыбнулся Костыль, – ты же знаешь, Зуб, я от своих слов никогда не отказывался. Сделаю, что скажешь.

– Послушай, Костыль, а зачем такой кипиж на Кубинке надо было затевать? Так ведь ты и Святого можешь на небеса отправить, а нам его еще как следует допросить нужно.

– На Кубинке у меня телка одна живет, я у нее останавливаюсь иной раз, уж больно подмахивает хорошо.

– Дальше, – поторопил его Аркаша Печорский.

– Ну, пошел за водкой, чтобы вечерок весело провести. У магазина задержался немного, кореша одного встретил. К дому подхожу, а у подъезда «Паджеро» стоит. Заглянул в салон, а там Масюк сидит. Ну, не выдержал я, пощекотал его слегка перышком. У меня к нему свои счеты. Им должен был заняться Резаный. Но каким образом Масюк оказался у дома моей крали, я не знал. Решил, что в квартире его ребята меня ждут. Не мог же я ему свою шею подставлять? Ну я оттуда смылся.

– С самодеятельностью ты должен покончить, – строго приказал Аркаша Печорский, вновь превращаясь в хищника. Костыль невольно поежился. Так же чувствует себя тушканчик в чистом поле, когда видит парящего в небе сокола. Паша Фомичев даже непроизвольно вжал голову в плечи, как будто опасался, что крепкие пальцы Печорского вцепятся ему в загривок. – Это ты должен зарубить себе на носу! – ткнул указательным пальцем вверх Печорский. – Мне еще теперь надо узнавать, кто там взрыв устроил. Усек?

– Усек, – как можно бодрее отозвался Костыль.

– И еще одно. Я не могу раскрывать всех своих козырей, но на кон поставлено очень много, так что от всех лишних связей ты должен освободиться. Первым в этом списке значится Резаный. Его нужно убрать немедленно. Он засвечен и слишком много знает.

– Чем же он тебе помешал?

– А ты, я вижу, жалостливый, – в голосе Печорского появились ноты сожаления. – Возможно, это не так уж и плохо, но иногда очень мешает делу. А ты бы у него поинтересовался, каким это образом он оказался в квартире твоей крали. Что, не знал? Вот так-то! Ты не переживай особенно, так уж устроена эта поганая жизнь. Кто-то нас предает, кого-то мы сдаем, так что все честно.

Костыль не мог объяснить себе, почему он боится этого человека. В Аркаше Печорском все было обыкновенно: физиономия, жесты, речь, неизменно присутствовала даже доброжелательная улыбка, в которой он, казалось, хотел растворить своего собеседника. И единственное, что его отличало от других, так это взгляд. Во время разговора Печорский умел смотреть не мигая, словно гипнотизировал своего оппонента, при этом цвет глаз изменялся от светло-серого до густо-зеленого. В этом превращении было нечто колдовское, доставшееся ему от далеких предков. Он называл себя язычником, очевидно, так оно и было в действительности. Во всяком случае, Аркаша Печорский не колол на груди маковки куполов и не носил креста. А в тех краях, где он проживал до первого заключения, полно было язычников, и, как многие тысячелетия тому назад, люди там поклонялись солнцу.

Но Аркаша Печорский предпочитал ночь.

Он прекрасно знал о своей способности воздействовать на людей и, беседуя с кем-либо, в глубине души наслаждался своим могуществом. Немногие, глядя в его изменившиеся глаза, могли ответить ему отказом. Собеседники, впервые заметившие за Аркашей такую особенность, буквально замирали от суеверного ужаса.

Сейчас радужки его глаз казались особенно яркими. Костыль подумал о том, что так в ночи полыхают волчьи глаза. И страх, леденящий, жуткий, тонкой струйкой проник под черепную коробку, заставив его отвести взгляд.

– Хорошо.

– Я знал, что мне не придется тебя долго уговаривать, – поднялся Аркаша. – Номер моего мобильного прежний, если будет что-то непредвиденное, дашь знать. – Обернувшись у порога, добавил: – И поменяй ты свои замки, ни к черту не годятся!

Громко хлопнула входная дверь. Аркаша Печорский ушел, оставив после себя терпкий запах одеколона. Фомичев остался в одиночестве. Ничто не говорило о недавнем присутствии дьявола с зелеными глазами.

Глава 19

БАБЫ, ВОДКА И КАБАК

Отыскать Резаного оказалось несложно. Круг его интересов был весьма неширок: водка, бабы и кабак, где можно оттянуться и нажраться от пуза. Так сказать, обыкновенный набор запросов бывшего арестанта, дорвавшегося до воли. Поиски облегчала еще одна черта Резаного – преданность привычкам. Он не изменял полюбившимся местам и предпочитал рестораны, в которых он бывал прежде и с которыми у него были связаны приятные воспоминания. А следовательно, не нужно было рыскать по модным злачным заведениям, где преобладали в основном фраера с толстыми кошельками да золотая молодежь, вкусившая сладость родительских денежек. Надо ограничиться тремя, максимум пятью ресторанами средней руки, где официанты не столь избалованы чаевыми и не станут морщить нос, если таковые окажутся небольшими. В таких кабаках и за десятку оркестр отыграет «Мурку», а солист не посчитает зазорным принять от завсегдатая рюмку с водкой.

Любил такие заведения Резаный. Что поделаешь! Поразмыслив, Костыль решил направиться в район Текстильщиков. Здесь располагался небольшой приятный ресторанчик, затерявшийся среди жилого массива, Резаный предпочитал его всем остальным. Сюда его тянула ностальгическая память по тем временам, когда он был беспечен и до неприличия молод. Последний раз в чалку он угодил именно из этого кабака, не поделив дивчину с одним из постоянных посетителей. Лучшего аргумента, чем нож, для Резаного не существовало, и во время горячего диалога он наделал в сопернике дырок куда больше, чем бывает в куске голландского сыра.

Как говорится, преступник любит возвращаться к местам былой славы.

Резаного Костыль заметил сразу, едва вошел в ресторан. Тот сидел у самого оркестра с темноволосой молодой и не в меру развязной девицей, которая громко и вульгарно хохотала над каждой его репликой, как если бы повстречала самого великого острослова. Но все его шуточки не поднимались выше женских ног, и диалог он предпочитал самый что ни на есть откровенный и безо всякого умственного насилия. Завидев красивую бабенку, он без обиняков сообщал ей о своем желании, и часто случалось, что находил понимание.

– Девочка, обещаю тебе, что ощущение будет непередаваемым. Я воткну по самые помидоры тебе своего дурачка и так расшевелю твою лоханку, что ты полезешь от счастья на потолок. – Девушка, запрокинув голову, громко хохотала, при этом она смотрела на Резаного с таким обожанием, как будто бы наконец повстречала на своем жизненном пути мужчину своей мечты. – Поверь мне, в этом деле я мастер, другого такого по всей Москве не сыщешь, – похвалялся Артур, вызывая своим бесстыдным откровением невольные улыбки у клиентов, сидящих за соседними столиками. – Я ведь бабу знаю как свои пять пальцев, для меня она самый настоящий инструмент. Надавлю раз – выжимаю ноту до, надавлю два, получится ре. Так что знакомство с женщинами для меня целая симфония.

– Композитор, можно тебя на минуту, – очень сдержанно позвал Костыль, постаравшись придать своему лицу ободряющее выражение.

– О, братуха! – радостно поднялся Резаный, широко раскинув руки. – Дай я тебя обниму! – Костыль отстранился от его объятий, выставив вперед ладони. – Ладно, вижу, что не в духе. Хочешь, я тебя со своей девушкой познакомлю? Ты посмотри, какая киска, так и просится в постель. Да и писка ничего. Ха-ха-ха! – возликовал над собственным каламбуром Резаный. – Только ты ее у меня не отобьешь? – неожиданно спросил он ревниво. – А впрочем, для такого парня, как ты, мне ничего не жалко. Можно ее на пару оттрахать. Ты не возражаешь, девочка?

Ответом был жизнерадостный женский смех.

– В этом случае цена возрастает.

– О! Ты знакома с коммерцией, ну тогда ты нигде не пропадешь.

– Послушай, Резаный… – едва сдерживал злобу Костыль.

Артур Резаный поднял вверх руки:

– Все ясно, вижу, что ты не сторонник паровозиков. Ну и ладно, будем трахать ее по одиночке. Я всегда знал, Паша, что ты натура романтическая. Голубая кровь, так сказать, не то что мы. Сначала я, потом ты. Договорились? Все-таки я первый бабуську снял, следовательно, мне и начинать.

– Резаный, а тебе не кажется, что тебя заносит?

– Все понял, догадался, – замахал руками Артур Резаный. – Конечно, ты первый, я не брезгливый, после тебя буду.

– Давай поговорим спокойно, – потянул за рукав Резаного Костыль.

– Вижу, что у тебя какое-то другое предложение. Ладно, пошли.

Посетители за соседним столиком разочарованно отвернулись, лишившись любопытного зрелища, и уныло уткнулись в свои тарелки.

– Ну чего ты хотел? – спросил Резаный, когда они вышли в вестибюль.

Кроме них, здесь находились еще трое: два молодых парня, что-то пьяно доказывающих друг другу, и крутобедрая девица – облокотившись о подоконник, она изящно смолила сигарету.

– Ты стал неправильно вести себя, Артур, – с чувством произнес Паша Фомичев.

– Ты чего понты гонишь, Костыль, говори все, как есть, там меня телка теплая ждет.

– Я в тебе разочарован и очень не люблю, когда меня обманывают. В последнее время мне не понравились две вещи. Первая – ты не сумел убрать у казино Масюка, и вторая, что ты меня крепко подставил!

– Ты мне что, предъяву шьешь? – вспылил Резаный, багровея.

– Давай тогда с тобой разберемся, – очень спокойно произнес Костыль. – Ты был единственным, кто знал, где живет моя краля.

– И что с того?

– А то, что вместе с тобой к ней пришли еще три человека. Ты это скрыл. А ты знаешь, что обычно делают с теми людьми, кто закладывает своих? – чересчур спокойно поинтересовался Костыль, не сводя с Резаного злых глаз.

Казалось, Артур дрогнул под его тяжелым взглядом и виновато, чуть смущаясь, посмотрел в сторону. Подобное было не в характере Резаного, в правом рукаве он всегда носил нож, который при легком взмахе вбрасывался в ладонь. Это движение было отработано им до мелочей, он не раз демонстрировал его на зоне, при этом перышко появлялось с эффектным щелчком, что всегда производило впечатление на окружающих. Даже в ресторане, ковыряя вилочкой шницель, он вряд ли расставался со своим оружием.

Как бы в негодовании Резаный махнул рукой, и в ту же секунду в его руке оказался нож. Еще миг, и металлическое жало вспорет рубашку и мягко войдет в брюшную полость. Костыль даже увидел глаза Резаного, предвкушавшего победу: но он был готов к подобной уловке и, действуя на опережение, с размаху воткнул заточку в живот Резаному.

Взгляд Артура потускнел, ладонь невольно разжалась, и нож, выскользнув из пальцев, упал на мраморный пол, звонко брякнув. Костыль, потеряв к Резаному интерес, повернулся к нему спиной и неторопливо направился к двери. Резаный сделал шаг, другой, третий и вовсе получился неуверенным. Затем его качнуло, и он опершись спиной о стену, медленно сполз на пол.

Девица, стоящая у окна, замерла. Брезгливо высокомерное выражение сменилось на настоящий ужас, рот помимо ее воли открылся, и сигарета упала на пол.

Перед самой дверью Костыль чуть замешкался, пропуская вперед грузную даму, и, учтиво улыбнувшись, вышел следом за ней.

Похоже, что девица за столиком затосковала. Приятный собеседник что-то задерживался. Не бог весть какой парнишка, но одиночество с ним можно скрасить. А если при этом он расплатится «зелеными», будет совсем хорошо. Она посмотрела по углам ресторана и поняла, что опоздала, нужно было шевелиться раньше. Всех богатых клиентов уже разобрали, и осталось рассчитывать на того, кого подобрала в самом начале вечера.

Однако ее потенциальный партнер, похоже, забыл о ней. В душе девицы проснулись смутные подозрения: а что, если этот малый решил пообедать за ее счет? Тем более с ней уже случались подобные казусы. Может, он все-таки задержался в вестибюле? Она поднялась и ровным аккуратным шагом направилась к выходу. В самом углу холла, зажав живот обеими руками, сидел тот самый парень, с которым она познакомилась полчаса назад. Через его пальцы уже просочилась кровь. И, стараясь заглушить собственный ужас, она закричала в голос.

Глава 20

МЕСТО ЗДЕСЬ ДИКОЕ

Шаман умел исчезать. Был – и вдруг словно в воду канул. Телефон отключен, не объявился он и в тех местах, где обычно любит бывать. Скорее всего он снял на Тверской какую-нибудь молодую киску и, запершись на окраине Москвы, воплощал в действительность свои сексуальные фантазии. Подобные приступы на него накатывали раз в два месяца, и в это время его ничего, кроме голых женских ног, не интересовало. Случалось, что по причине неистребимо высокого либидо он даже игнорировал сходняки.

Где-то Святой завидовал Шаману. Тот любил кураж, и не домашний, умещающийся в пределах одной кухни. А такой, что под стать купеческому, когда шампанским можно наполнить ванну, а голые девки непременно отплясывают гопака на столе среди опорожненных бутылок. И пока тело не отведает самых лакомых мест у женщины, а нутро не насытится непомерной долей спиртного, Шаман ни за что не успокоится. Так что трогать его в эти минуты совершенно бесполезно, даже если рядом будут взрываться фугасы, он вряд ли откажется от наслаждений. Тем более было обидно, что сейчас дорога была каждая минута.

Оставался Глухой. Святой набрал номер его мобильника и, услышав слегка хрипловатый голос, спросил:

– Где ты сейчас?

– У Салтыковского лесопарка… Ну, рядом с крематорием.

Святой невольно хмыкнул:

– А не рановато ли тебе очередь занимать, Петруха?

– Тут другое совсем, – голос Глухого звучал слегка раздраженно, – кореш у меня в крематории работает, покойничков смолит помалу. Мы с ним когда-то парились вместе.

– Вот что, подъезжай ко мне, тут у меня срочное дело наметилось. Надо перетереть кое-что.

– Куда ехать? – в голосе Глухого появился интерес.

– От тебя это недалеко, – успокоил его Святой. – В Вешняках, встретимся у бензоколонки, рядом с мостом. Представляешь?

– Знаю, скоро подъеду. Жди.

Телефон зашелся короткими гудками.

В какой-то степени Глухой был для Герасима загадкой. Он как будто появился ниоткуда. Первый срок он получил за мошенничество, далеко не героическая статья, и, казалось бы, она навсегда перечеркнула ему путь к воровскому Олимпу, но, неожиданно извернувшись, он получил благосклонность Барина, который и двинул его на положенца. А позже подтянул к себе, включив в общаковую братву. Интересно, догадывался ли Глухой о том, что настоящий общак находится в совершенно иных руках? Ведь что-то он мог унюхать…

Святой посмотрел на часы. Глухой задерживался – что-то в нем переменилось, подобной вольности прежде за ним не наблюдалось.

Герасим пошарил по карманам и обнаружил, что сигареты кончились. (Вот и еще один грех на его душе – он снова начал курить.) Невыносимо хотелось курить. Выйти из машины и сходить на бензозаправку за куревом? А что, если в это время объявится Глухой? «Ничего страшного, – решил Герасим, – машину он знает, подождет».

Святой вышел из машины, включил сигнализацию, и тотчас к нему подошел мужчина. Только при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что он был сравнительно молодой. На давно не мытом лице выступала трехнедельная щетина. Что никак не вязалось с его бомжеватым видом, так это прямая, почти горделивая осанка – он ходил так, как будто бы половина человечества находилась у него в должниках.

– Братан, сигаретки у тебя не будет? – спросил бомж, нагловато посмотрев на Святого.

Герасим невольно улыбнулся. Непосредственность бомжа его слегка развеселила. Как правило, у любого из них виноватый вид, как будто бы он только что вытащил у соседа кошелек. Бродяги редко смотрят в глаза, а этот глядит орлом и наверняка уверен, что ему не откажут. Не хватало еще, чтобы он пушку под бок ткнул.

Если он и дальше будет просить сигареты таким образом, то вряд ли может рассчитывать на сочувствие. Люди не терпят гордецов.

А может, здесь что-то другое? Кто знаком с этим миром поближе, утверждает, что дисциплина у бомжей не менее жесткая, чем в воровской среде. Возможно, он один из их авторитетов.

Святой присмотрелся к бродяге повнимательнее.

– Не разжился, – честно ответил Святой. Внешность бомжа не была отталкивающей (скорее всего, он пустился по наклонной плоскости не так уж и давно), и Святой, проявляя христианское терпение, смилостивился. – Ладно, постой пока здесь, схожу куплю. Несколько штук отсыплю.

– Спасибо, братан, – вспыхнули радостью глаза бомжа, – помолюсь за тебя.

– А ты умеешь, что ли? – скептически скривился Святой.

– Могу малость, бабка научила, – солидно произнес бомж, как будто у него в кармане лежал диплом доктора наук.

– Ну, тогда помолись, – охотно согласился Святой, направляясь в сторону магазинчика. – Пачку сигарет, – Герасим небрежно сунул в окошечко новую пятисотрублевую купюру.

Продавщица, девушка лет восемнадцати, очень долго мяла деньги в тонких пальчиках, раза два взглянула на свет и, окончательно убедившись в их подлинности, принялась неторопливо отсчитывать сдачу.

– Как настоящая, – пошутил Святой, улыбнувшись.

Девчушка оказалась не такой букой, как представлялось в самом начале. Губы ее плавно разошлись, обнажив хорошенькие зубки. Но неожиданно ее лицо исказилось болезненной гримасой.

– Господи!

Святой невольно обернулся. Метрах в двадцати, там, где он оставил «Паджеро», скрипнув тормозами, застыл «Гранд-Чероки». Задняя дверца машины распахнулась, и из салона выскочил мужчина в темно-зеленом камуфляже с автоматом в руках. Укороченный, почти игрушечный, «АКМ» смотрелся в сравнении с его комплекцией очень несерьезно. Происходящее походило на плохонькую пьесу, и, конечно, невозможно было поверить, что пуля, выпущенная из короткого ствола, способна перемолоть кости в обыкновенную муку. Бомж, опершись рукой о капот машины, ошарашенно смотрел на приближающегося камуфляжника. Человек с автоматом, не останавливаясь, вскинул оружие и надавил на курок. В последнюю секунду жизни бомж как будто хотел уберечься от выпущенной пули и выставил вперед ладони, но уже через мгновение пули отшвырнули его на капот. Покрывшись мелкими трещинами, шумно посыпалось на асфальт разбитое стекло. Подскочив к упавшему человеку, убийца пальнул в его голову и, не оборачиваясь, вскочил в джип, который тотчас, едва не столкнувшись с тихоходом «Запорожцем», вывернул на шоссе.

Громко сигналила потревоженная машина, привлекая внимание окружающих. Двое любопытных уже несмело приближались к убитому. Только сейчас Герасим осознал, что к помощи взывала именно его «Паджеро». Отключив сигнализацию, он быстрым шагом отправился к автомобилю.

– А сдачу будете брать?! – опомнилась продавщица, высунувшись в окошко.

– Оставь ее себе!

Бомж неряшливо лежал на капоте, подломив под себя правую руку; носки ботинок едва касались земли. Несколько секунд Герасим смотрел на мертвое тело, а потом, подхватив его под мышки, аккуратно положил на асфальт. Дождался, значит, сигарет.

Машина капризничала и не желала заводиться. Стиснув зубы, Герасим продолжал поворачивать ключ стартера. Вокруг понемногу собирался народ. Кто-то сочувственно вздыхал, показывая на распластанное тело. Возмущавшихся было меньше.

– Место здесь какое-то дикое, неделю назад бензоколонку ограбили, вчера моей продавщице кто-то фальшивую пятисотку сунул! – говорил плотный мужчина лет сорока, предусмотрительно стоявший чуть поодаль. – А сегодня вот парня завалили.

Машина, утробно зарычав, наконец завелась. Под колесами зашуршало разбитое стекло, а в лицо неприятно ударил встречный ветер. Отъехав от АЗС, Святой запоздало подумал о том, что вместо этого бомжа должен был лежать он сам.

Глава 21

НЕ КАЖДЫЙ ФАРМАЗОНЩИК ВОР

Глухой не помышлял о воровской карьере хотя бы потому, что перспективу его роста напрочь перечеркивала неподходящая статья. Фармазонщики да кукольники всегда были не в почете у криминальной элиты. И выше подпаханников не поднимались, а то и вовсе пополняли многочисленную армию «шестерок».

Все шло к тому, что он должен был влиться именно в это сословие, чей удел без косяков отсидеть назначенный срок и с честью выйти на волю. Но неожиданно в Бутырском СИЗО, куда он был помещен до суда, смотрящим камеры оказался его сосед по дому – Гнедой. На воле такой незаметный, всегда пьяный, в одном и том же сереньком костюме, он производил впечатление тишайшего человека, не способного оскорбить даже взглядом. Но весь двор знал о том, что этот незлобивый человек имеет на своем счету, по крайней мере, с пяток вооруженных ограблений. Совершенно неприметный в быту, в Бутырской тюрьме он предстал едва ли не отцом-спасителем, и одного его негромкого слова вполне хватало, чтобы одернуть спорящих и урезонить разбушевавшегося бандита. Присмотревшись к новичку, Гнедой приблизил его к себе и определил ему лучшую шконку. В какой-то степени он помог ему выработать дальнейшую линию поведения, тихим словом наставляя, как следует вести себя в СИЗО и в колонии. После этого путь Глухого был определен, и он принял религию отрицал, неукоснительно выполняя установленные правила: играя в карты, отдавал с круга, если требовали интересы дела, переправлял деньги на волю, следил за мужиками, чтобы вкалывали и не срывали план. И как мог противостоял воле администрации. Обычная жизнь российского отрицалы.

Пропарившись несколько лет, по рекомендации того же самого Гнедого он оказался в окружении Барина, который сколачивал общаковую братву. И неожиданно для себя самого был принят на равных со многими именитыми блатными. Отсюда была прямая дорога в положенцы, а то и в законные. По-своему, общаковая братва – это гвардия криминального мира, так сказать, неприкасаемые, и в то же самое время любой из них имел такой огромный авторитет, о котором не смел мечтать иной смотрящий. Но, даже приблизившись к кассе вплотную, никто из них не знал точно, где сосредоточена наличность. Подразумевалось, что деньги лежат в одном из банков, которые они охраняли. Один из них находился на проспекте Мира, другой – на Большой Дорогомиловской, и еще два – в пределах Нового Арбата.

Место каждого пацана в общаковой братве было определено, но о настоящей роли известно было только Барину. Социальный статус каждого из них был равен, и никто не кичился прежними заслугами. В какой-то степени для каждого из них состоявшееся положение можно было назвать звездным часом. И лишь Святой, тогда совсем молодой вор, вел себя как-то иначе. В нем не было ничего такого, что могло бы оскорбить остальных пацанов: речь выдержанная, взгляд понимающий, жесты скупые. Он совсем не походил на тюремного бродягу, но тем не менее во всем его облике, в манере разговаривать присутствовала какая-то скрытая сила, заставлявшая поверить, что перед ними настоящий лидер. У каждого невольно закрадывалось подозрение: а что, если Герасим приставлен сходняком следить за общаковой братвой?

Все началось с того, что Барин решил переправить часть налички в один из нью-йоркских банков. Несколько миллионов долларов заняли сравнительно немного места. Глухой и предположить не мог, что безбедная жизнь, красивый особняк, яхта и длинноногие женщины так компактно могут разместиться в нескольких кожаных чемоданах.

Америка поразила Глухого своим размахом. Бродвей, залитый огнями, показался ему сказкой. Это тебе не полумрак тюремной хаты, где сорокавольтное светило пытается быть настольной лампой зараз для восьмидесяти сидельцев.

Красивые удовольствия требуют больших денег, и незаметно для себя Глухой прокутил полмиллиона долларов всего лишь за десять дней. Потом он не однажды спрашивал себя, куда могла улетучиться такая сумма: конечно же, он тратил доллары на женщин, разумеется, ел от пуза. Но даже если бы он засыпал девиц деньгами с ног до головы и на каждый обед и ужин съедал по шесть порций кряду, то вряд ли потратил бы такую сумму. Пролетевшие дни он вспоминал с трудом, скорее всего, он вел себя как обыкновенный русский барчук, наконец-то добравшийся до легких батюшкиных денег. Ему не терпелось увидеть ошалелый восторг в глазах швейцара, когда он небрежно совал ему стодолларовую бумажку только за то, что тот гостеприимно распахивал перед ним двери фешенебельной гостиницы.

Но как-то однажды он проснулся с похмелья, с раскалывающейся головой и вдруг отчетливо осознал, что боль эту испытывает не столько от чрезмерно выпитой водки, сколько от проблем, которые должны вот-вот свалиться на него. Впрочем, проблемой это назвать будет слишком мягко. Сначала ему отведут недельку на компенсацию недостачи и, убедившись в его неплатежеспособности, пристрелят где-нибудь на глухой улице Нью-Йорка, после чего свезут на автомобильное кладбище и бросят на пиршество бродячим псам.

Глухой с тоской вспомнил о том, что вчерашним вечером просадил на ипподроме сто тысяч долларов. Его лошадь, на которую он поставил, словно в насмешку над его злоключениями с трудом прибыла предпоследней.

Телефонный звонок прозвенел на удивление неприятно. Впрочем, что здесь может быть занимательного, если в любую секунду ожидаешь зловещего предупреждения из Москвы. И самое паршивое заключается в том, что исчезнуть в этом мире практически невозможно, а приговор, вынесенный сходом, амнистий не знает и покарает спустя десятилетия. Даже если удастся спрятаться на многие годы, то все это время предстоит прожить с неприятным ощущением поднятого над головой топора, который способен сорваться с головокружительной высоты на отощавшую от страха шею.

Глухой рассчитывал услышать леденяще спокойный вопрос Барина о недостающих пятистах тысячах, даже подобрал подходящий, как ему казалось, ответ по поводу банковской волокиты, но в трубке раздался приятный мужской голос:

– Это господин Петр Иванович Глухов?

– Да, – слегка напрягся Глухой, готовый к очередной неприятности. – А в чем, собственно, дело?

– Я принес вам пятьсот тысяч, которые вы выиграли позавчера.

Глухой молчал. Происходило что-то невероятное. Конечно, он не мог в деталях помнить, что с ним случилось даже вчера, но что он совершенно точно помнил, так это последнюю игру. И, кажется, он не выиграл, а, наоборот, проиграл тысяч тридцать. Как бы там ни было, но ситуация складывалась очень занятная.

– Так что же вы молчите? Мне принести вам пятьсот тысяч «зеленых»? – голос неведомого собеседника прозвучал несколько раздраженно, похоже, что он немного нервничал. – Вы возьмете долг или вы мне его прощаете?

– Разумеется, несите! – закричал в телефонную трубку Глухой. – Вы знаете, где я нахожусь?

Конечно, эти деньги не спасут его, но, во всяком случае, они способны хоть как-то продлить его агонию.

– Конечно, – голос зазвучал удивленно. – Вы мне сами назвали адрес. Вы случайно не больны? – в голосе появились сочувствующие нотки. – Может, мне прийти в следующий раз? Назначьте время.

Глухой ужасно перепугался, что этот разговор может быть последним. Вот сейчас неизвестный положит трубку, и он никогда его больше не услышит.

– Нет, я вас жду! Когда вы у меня будете?

– Думаю, минуты через три. Дело в том, что я нахожусь в вестибюле вашей гостиницы.

Глухой едва сдержался, чтобы не закричать от счастья.

– Жду, – ответ получился коротким и солидным, словно едва ли не каждый день ему приносят по пятьсот тысяч долларов.

Открыв дверь, Глухой увидел совершенно незнакомого человека. Тот извинился, что не мог принести деньги вчера вечером, как договаривались во время игры, и задержал долг почти на сутки. Глухой мгновенно вошел в роль великодушного кредитора и, взяв ощутимо толстый пакет, небрежно бросил его на стол.

Вот что делает с людьми пьянка. Он решительно не помнил человека, стоящего перед ним. Абсолютно не представлял, в какую игру ему пришлось перекинуться в тот вечер. Разумеется, в далеком тумане были и лица партнеров, но что он вспомнил наверняка, так это красотку с алыми губами. Она сидела у него на коленях. Юбка была короткой и такого же яркого цвета, как накрашенные губы. И в чем он совершенно точно был уверен, что под юбкой не было нижнего белья. Девушка слегка раздвигала колени, когда он беззастенчиво проводил ладонями по внутренней части ее бедер, а ее губы чуть приоткрывались, когда он становился особенно нахален и, не стесняясь устремленных на них глаз, совал пальцы во влажную расщелину.

Все это было. Он помнил изгиб бедер женщины (правда, вылетело из памяти, как ее звали, но это не столь важно), представлял некоторые анатомические подробности ее тела, но человек, стоящий в дверях, был ему совершенно неведом.

– Разве вы не будете пересчитывать? – несколько обеспокоенно поинтересовался гость.

– Зачем же, я вам верю, – очень искренне произнес Глухой.

– Знаете ли, там все-таки пятьсот тысяч. Может, вы все-таки взглянете? В наше время такая доверчивость, как у вас, является очень редкой.

Открыв пакет, Глухой едва не задохнулся от восхищения. Доллары были совершенно новыми, только что из-под печатного станка, их даже ни разу не перегибали.

И тут Глухого осенило: очевидно, произошла какая-то путаница и деньги неведомыми путями попали ему в руки, а перед собой он видит типичного лоха, который готов всучить полмиллиона баксов первому встречному. А если это действительно так, то нужно быстрее брать деньги и делать ноги, пока он не опомнился.

– Здесь ровно полмиллиона, – радостно сообщил Глухой. – Ну, желаю вам всего хорошего, – протянул он на прощание руку.

Однако его ладонь неприятно повисла в воздухе, гость не спешил расставаться. А даже, наоборот, по-приятельски плюхнулся в кресло.

– Что это значит? – брови Глухого негодующе подскочили вверх.

– А это значит, что мы очень давно за вами наблюдаем, господин Глухов. Кажется, в местах заключения вас называли по-другому, Глухой? Это кличка?

Петр скрипнул зубами:

– Клички бывают только у собак. А у нас это называется погоняло. Кто вы такой и что вам от меня нужно?

– Дело в том, что мы ведем за вами наблюдение, как только вы ступили на американскую землю. Я из ФБР, – показал «лох» удостоверение. Теперь Глухой понял, что его насторожило в госте. Конечно же, акцент. Когда фэбээровец говорил по телефону, то он практически не ощущался, но вот сейчас, наблюдая за его лицом, становилось очевидным, что перед ним иностранец. Уж слишком тот аккуратно выговаривал слова. Этого можно было бы не заметить, если бы нежданный гость не растягивал гласные. – Вы – русская мафия? – неожиданно спросил он, ткнув пальцем в Глухого.

– С чего это ты взял?

– Так, как ведете себя вы, у нас поступает русская мафия. – И, улыбнувшись, добавил: – Ну разве что еще «Коза Ностра». Кажется, вы сюда прибыли с некоторой деликатной миссией? Переправить наличность? Ой, не делайте, пожалуйста, круглых глаз, это вам не идет. Будьте простым, естественным. Курите, пейте, материтесь, наконец. Только не делайте из себя недотрогу, как это по-вашему… целка, кажется? Ха-ха-ха! Здесь нет ничего противозаконного, на подслушивание ваших разговоров мы получили соответствующее разрешение, а ФБР умеет работать. Так что мы в курсе всех ваших дел до мельчайших подробностей. И, признаюсь вам откровенно, они мне очень не нравятся. Кстати, а ведь вам, насколько я помню, был предписан более скромный образ жизни. Ваш начальник, его, кажется, зовут Барин, сказал, чтобы вы затаились на Брайтон-Бич. – Широким жестом фэбээровец обвел апартаменты Глухого и продолжал: – Вам совершенно не нужно было останавливаться в пентхаусе. Во-первых, это огромная трата денег, а во-вторых, своим поведением вы очень обращаете на себя внимание. И насколько я понимаю, оплата за эти роскошные хоромы идет из воровского общака. Вашим начальникам такая необоснованная расточительность может очень не понравиться.

Нога у фэбээровца была заброшена высоко на колено, он размеренно раскачивал ступней, и Глухой не мог отвести взгляда от протекторов на его подошве. Качественные ботинки. Кожаные. Такие может позволить себе только человек с достаточно высокой зарплатой.

Фэбээровец знал, о чем говорил. Стервец! И похоже, что в своей конторе он был весьма ценным специалистом. Глухой невольно посмотрел на пакет, где лежали пол – «лимона», – не каждому доверят такую сумму. Хотя, надо признать, он обращался с ней без должного этикета, как будто там были не деньги, а чипсы.

– Ты на меня что, косяк, что ли, повесить хочешь? – сверкнул глазами Глухой, приближаясь.

– Предупреждаю вас, я очень обижаюсь, когда мои оппоненты тычут мне кулаком в лицо, мои нервы могут просто не выдержать. – Он распахнул полы пиджака, и в лицо Глухому темным неподвижным оком уставился «магнум». – Вот так-то оно будет лучше, – почти благодарно произнес фэбээровец, когда Глухой остановился и присел на стул. – Скажите мне откровенно, уважаемый Петр Иванович, зачем вы давали проституткам по десять тысяч долларов за ночь? Может, в России жрицы любви и стоят так дорого, но, уверяю вас, здесь, в США, цена на них значительно ниже. А хороший оральный секс с женщиной, которая знает в этом толк, обойдется вам всего лишь в пятьдесят долларов. Да еще при этом она скажет вам спасибо за удовольствие. А если вы станете ее постоянным клиентом, то она будет делать вам скидки. Насколько я понимаю, для вас это небольшие деньги. А потом, зачем вам вываливать к их ногам целые корзины роз? Я допускаю, что вы очень широкая и романтическая натура, но наши проститутки к этому не приучены. Они просто жалеют, что доллары потрачены так бездарно, и лучше бы вместо роз вы им дали побольше денег.

– Откуда вы так хорошо знаете русский? – Глухой решил быть повежливее со своим гостем.

– Все очень просто. Мои родители русские эмигранты, так что и русский язык для меня родной. Я работаю в русском отделе.

– Очевидно, ваше начальство вас очень ценит, – хмыкнул Глухой.

– Я стараюсь, – кивнул фэбээровец, чуть пошевелившись. Полы пиджака опять распахнулись, и Глухой вновь увидел направленный на него пистолет. Очень неприятное чувство, надо признать.

– У меня провал в памяти, я действительно выиграл у вас деньги? – Глухой, наконец, отважился задать вопрос, который волновал его больше всего. – И в конце концов, как мне к вам обращаться?

Фэбээровец улыбнулся:

– Зовите меня просто Билл. Так мне будет удобно. А что касается вашего выигрыша, то здесь я слегка слукавил. Его не было. Вы вчистую проиграли мне сто тысяч долларов, – при этом он широко улыбнулся.

– Вот оно что, – ахнул Глухой.

– И потом, я бы хотел вас предупредить… ну кто садится играть в карты в таком состоянии. Нужно играть на свежую голову, или, во всяком случае, как следует проспаться.

– Как вы попали на эту квартиру, ведь там были только свои?

– Вы недооцениваете ФБР. Русских мы начали разрабатывать сразу, как только они в массовом количестве хлынули в Америку. У нас был немалый опыт с итальянской «Коза Нострой», японской якудзой, китайской триадой, и практически во всех случаях мы опаздывали. Так что с русскими мы решили идти на опережение. Можете не сомневаться, что во всех русских общинах имеются наши люди. Мы немного знаем ваши порядки, они похожи на сицилийские, если пропажа денег обнаружится, то вам не жить. Так что берите, не стесняйтесь. Здесь совершенно нет никакого обмана.

– Впервые в жизни встречаю фэбээровца.

– Вот видите, – улыбнулся Билл, – мы совершенно не страшные.

– Что вы потребуете от меня взамен?

Билл сделался серьезным:

– Я очень рад, что вы наконец созрели для серьезного разговора. Вы думаете, что ФБР интересуется только проблемами собственной страны? Ничего подобного, мы очень хорошо отслеживаем ситуацию в мире. Если вас вербует милиция, ФСБ, то почему бы вами не заняться и ФБР. Все-таки у нас много общих интересов. Многие ваши так называемые законные остались в Америке, и нам небезынтересно знать, чем они все-таки занимаются. Это отвечает безопасности нашей страны в целом. Мы знаем, что ваша организация способна воздействовать на политику, на экономику, и нам интересно получать информацию, что называется, из первых рук. Вы с этим будете спорить? – Глухой неопределенно пожал плечами. – Вот и отлично. А теперь давайте скрепим ваше согласие письменно, и тогда деньги будут вашими. – И, уловив на лице Глухого некоторое колебание, Билл продолжил: – Кроме этих денег, которые спасут вам жизнь, вы будете ежемесячно получать по семь тысяч долларов, это очень неплохие деньги. По вашему желанию мы можем передавать вам их наличными или перечислить в любой банк мира. Если вы предпочитаете какую-то другую валюту, можем сделать и это. Для нас подобное решение не будет проблемой. Осталось получить только ваше согласие.

Глухой размышлял недолго. Он успел заметить, что Билл убрал пистолет в карман, но предусмотрительно держал руку рядом, в любую секунду готовый извлечь оружие.

– Хорошо, я согласен. Что нужно написать?

– О! Это сущая формальность. Знаете, где самые непробиваемые бюрократы?

– Где же?

– В Америке! Им только подавай какую-нибудь бумажку, чтобы непременно приобщить ее к делу.

– У меня нет бумаги.

– Какая мелочь! Неужели вы думаете, что для хорошего дела я не отыщу бумаги? У меня не только бумага, но еще и ручка имеется. Пожалуйста.

Билл сунул руку в карман. Этот момент был наиболее благоприятным, чтобы пнуть ногой фэбээровца в солнечное сплетение, а потом размазать его нахальную физиономию по неприбранному столу. Но обыкновенная осторожность заставила Глухого не делать этого. Вряд ли Билл заявился в пентхаус один. Скорее всего у парадного подъезда его дожидается лимузин, который в две минуты переправит непокорного в казенный дом.

Листок бумаги аккуратно лег на стол, поверх – гелевая ручка.

– Что писать-то? – осторожно взял ручку Глухой, как будто коснулся гремучей змеи.

– Напишите своими словами… Я, Глухов Петр Иванович, тайный осведомитель ФБР, получил от Билла пятьсот тысяч долларов за сведения о казначее Барине и о воровском общаке, – лучезарно улыбался Билл.

– Я пока еще ничего не сказал, – прищурил от ужаса глаза Глухой.

– Всему свое время, – поднялся Билл, забирая бумагу и аккуратно убирая ее в карман пиджака. – Мне кажется, деньги вам сегодня ни к чему. – Его широкая ладонь ухватила толстенный пакет. – Эти русские так любят разгул, шабаш! Будет лучше, если мы сами переведем пятьсот тысяч на ваш счет. Можете не сомневаться, мы знаем его номер. Это будет для вас спокойнее и для нас тоже.

И, весело помахивая полумиллионом долларов, он вышел из номера Глухого.

Глухой пробыл в Америке еще месяца полтора. За это время он четырежды встречался с Биллом, сообщая ему исчерпывающую информацию обо всех законных ворах. Как правило, Билл ничего не записывал, лишь понимающе кивал головой. Но Глухой был уверен, что где-то в недрах пиджака Билла прячется диктофон, который с жадностью ловит каждое слово.

Последний разговор с Биллом долго не давал ему покоя.

– Сколько человек находятся в общаковой братве? – поинтересовался Билл.

Глухой давно усвоил, что Билл почти свободно оперирует зэковской феней, как будто и сам не один год парился в российских лагерях.

Но на самом деле он был просто способный ученик и с жадностью впитывал каждое брошенное слово. Не исключено, что фэбээровец пользовался какими-то специальными справочниками.

– Много здесь не бывает, максимум человек пятнадцать-двадцать. Иначе это будет не общаковая братва, а колхоз, – резонно заметил Глухой. Билл довольно хохотнул, понимающе закивав, шутка ему понравилась. – Если народу будет очень много, то конспирация невозможна. Лично я знаю десять человек.

– Чем конкретно они занимаются?

Разговор проходил в небольшом стриптиз-баре, уютном и очень располагающем к задушевной беседе. Столиков было не больше десятка, за каждым из которых сидело по два-три человека. Обыкновенные средние американцы, решившие после тяжелого капиталистического гнета расслабиться в баре бутылочкой вина, а заодно насытить усталые очи откровенной женской натурой.

– Каждый отвечает за свой участок работы. Например, они могут служить «крышей» какого-нибудь банка, где находится часть общака. Бывает так, что наличность сосредотачивается в самой обыкновенной квартире. Тогда эти деньги охраняют день и ночь, в три смены. Это тяжело! При малейшем подозрении, что наличность засвечена, ее перевозят в другое место, более безопасное. Но за всех ответить я не могу, все зависит от Барина, он знал нас всех, а некоторые из нас даже незнакомы друг с другом, этого требует конспирация.

– Чем конкретно занимался ты?

– Всем! – хмыкнул Глухой. – Однажды мне пришлось переправлять наличность из Москвы во Владивосток. – Помолчав, он добавил: – В обыкновенном багажном вагоне.

– Для каких целей?

– Общаковая братва не имеет права задавать такие вопросы. Но, как мне представляется, деньги шли на подкуп местной администрации. Да мало ли для чего! В другой раз мне пришлось охранять какого-то фраера. И как потом выяснилось, у него был чек на два миллиона баксов. Мужик был с гонором, зашел в кабак, а к нему трое бандитов привязались, пришлось их успокоить, – деловито произнес Петр, как будто речь шла о пятикопеечном пустяке.

– Сколько авторитетов осело в Америке?

Глухой потянул через длинную соломинку сладкий коктейль и пожалел о том, что не взял русской водки. Дернул бы стакан от души, икнул для сытости, и порядок. А от заморского пойла только в желудке потягивает.

– За всех не ручаюсь, но лично мне известны восемь человек законных. Пятеро из них осели в Нью-Йорке и Чикаго шесть лет назад, а трое других в Бостоне, два года назад. – И, улыбнувшись, добавил: – Кажется, они живут на пособие. Есть и другие, о них я знаю понаслышке.

– Вы встречались с этими людьми?

– У меня другие задачи, – оборвал его Глухой, – вместе с другой братвой я отвечаю за общак.

– Понимаю. Вы можете мне назвать всех законных в Америке, о которых вы хоть что-то знаете? Возможно, о некоторых из них мне тоже известно, а если нет, то не помешает пополнить картотеку.

– Попытаюсь вспомнить, – напрягся Глухой. – Кирюха Невский, живет в Нью-Йорке под фамилией Мельников. Гарик Быковский, погоняло Бык, осел в Лос-Анджелесе, там у него целый особняк за полтора миллиона баксов. Тоже мне безработный, етит твою мать. – Глухой неторопливо перечислял фамилии, кликухи законных, которых знал, – и видел, каким азартом сверкают глаза господина Билла. Наверняка ему мерещилось очередное повышение. А когда Петр наконец закончил, тот положил на стол толстый конверт и равнодушно произнес:

– Это ваш гонорар, здесь двадцать тысяч долларов. Вы их заслужили. И только прошу вас, потратьте эти деньги достойным образом. Конечно, эта женщина хороша, – он кивнул на очередную стриптизершу, – но она никак не стоит десяти тысяч долларов. – Улыбнувшись, продолжил: – Мне она обходится значительно дешевле. И еще прошу учесть, что любая из них может быть информатором ФСБ. Ха-ха-ха! Желаю вам приятно провести время, – поднялся Билл, – а меня еще ждут кое-какие государственные дела. И не пейте вы много, а то, не дай бог, свалитесь где-нибудь на дороге и вас обчистят карманники. Будет очень жаль, если вы потеряете свои деньги.

Беседа с Биллом не прошла бесследно, и, как успел понять Глухой, тот был человеком действий. Первых четырех законных арестовали уже в следующем месяце. Причем Кирюха Невский был представлен едва ли не отцом российской мафии. Конечно, он был вором выдающимся, но до такого определения ему было далековато. И у каждого законного, кто прочитал о нем в газете, невольно кривились в ухмылке губы.

Братва со своей стороны сделала все возможное, чтобы выручить законных, но американская Фемида крепко держала воров за самые чувствительные места и ни за какие деньги не спешила расставаться с лакомой добычей. Ее невозможно было умилостивить и ублажить, как поступают обычно с барышней перед тем, как гнусно овладеть ею. Она просто была другой, совсем не похожей на российскую.

В следующие два месяца угодили за решетку остальные законные, и Глухой с ужасом думал о том, что зловещую роль в их судьбе сыграли те двадцать тысяч долларов, что он взял у господина Билла в последнюю встречу.

Как это ни странно, но, вернувшись в Москву, о Билле он позабыл. Напрочь. Слишком несопоставимы были две страны, совершенно разные реальности. Разнозаряженные полюса. И американский служака совершенно не вписывался в российские рамки.

В реальности произошедшего Глухой сумел убедиться через год, когда ему неожиданно передал привет от Билла малоприятный человек в мятом костюме. Он больше смахивал на незадачливого бизнесмена средней руки, сумевшего выползти на поверхность из очередного дефолта, чем на штатного сотрудника ФСБ. Но, как бы там ни было, он представился именно так и в доказательство своих слов продемонстрировал фотографию, где Глухой сидел рядом с Биллом. Эдаких два голубка, воркующих на приятные темы. Для большей убедительности он дал прослушать одну их беседу с Биллом, где Глухой методично, с подробностями, закладывает законных. Глухой с ужасом подумал о том, сколько сейчас аналогичных копий находится на руках и что с ним будет, если хоть одна из них попадет к ворам. Даже за сотую часть сказанного ему не стоит рассчитывать на четвертование, его муки будут куда страшнее.

Глухому не однажды приходилось слышать, что менты из седьмого отдела, так называемого отдела милицейской разведки, частенько работают обыкновенными сторожами автостоянок и грузчиками магазинов, чтобы получить оперативную информацию, но чтобы офицеры ФСБ косили под «новых русских», с таким он встретился впервые.

– Я убедил вас в своей искренности? – доброжелательно спросил толстяк, после того как выключил магнитофон.

Как ни напрягался Глухой, но акцента он не заметил. Похоже, этот тип основательно потоптал русскую землю, прежде чем заделаться кадровым офицером ФСБ.

– Да. Что вы от меня хотите?

Этот «новый русский» подловил его у самого подъезда. А он по своей наивности полагал, что его новая берлога абсолютно никому не ведома. У Глухого было великое желание схватить за грудки слащавого господина и несколько раз приложить его затылком о кирпичную стену, но страх, что запись разговора будет обнародована где-нибудь в теплой компании воров, мгновенно парализовал его волю. Фэбээровец чувствовал его состояние, а потому надавливал на него с тяжестью среднего танка.

– Для начала давайте все-таки познакомимся. Как вас зовут, я знаю. Меня можете также называть Биллом. Во-первых, это имя для вас уже стало привычным. Во-вторых, оно мне нравится и очень у нас распространено, а в-третьих, у вас в России не вызовет ни у кого подозрения. Сейчас повально все друг друга называют иностранными именами, все эти Мишели, Максы, Стивы, так что Билл будет в самый раз.

– Куда же смотрит ФСБ? – скрипнул зубами Глухой.

Замечание Петра вызвало у нового знакомого веселый смех:

– Если бы я вам рассказал всю правду, то вы бы мне все равно не поверили. Так что не будем об этом.

– Чего вы от меня хотите?

Билл понимающе закачал головой.

– Я очень ценю ваши деловые качества. У вас западный образ мышления. У вас случайно нет корней где-нибудь в Западной Европе, скажем, у немцев? Они, знаете ли, все такие большие педанты. – «Издевается, сучара», – внутренне оскалился Глухой, но настроения своего решил не показывать. – Мне нужен Святой.

– Мне кажется, этот вопрос не ко мне. Он всегда был странным малым, не от мира сего. Сейчас он находится где-то в монастыре, принял послушание и теперь обыкновенный монах.

– На этот счет у нас имеется собственное мнение. Нам нужен Святой. Нас интересуют его друзья, с кем он встречается, чем занимается, его вес в криминальном мире. Буквально все! – подчеркнул новый Билл, чуть повертев кассетой, где хранилась изобличающая Глухого запись.

Петр Глухов воспринял подобный жест как предупреждение.

– Я попытаюсь.

– Вы что-то недопонимаете, – сердечно улыбался Билл. Со стороны их встреча напоминала разговор двух давних приятелей, которые в избытке чувств лепили друг другу улыбки. – Не нужно пытаться, нас интересует конкретный результат. Вам понятно?

– Да, – не без колебания отвечал Глухой, осознавая, что крепко и безнадежно влип.

Он был совершенно беспомощен, и свое положение сравнивал разве что с состоянием насекомого, угодившего в цепкую смолу. Сначала увязают лапки, затем в липкую топь погружается туловище, и вот одно рыльце торчит на поверхности и уже не остается никаких шансов на спасение.

– Через неделю на этом же месте, – кратко прояснил ситуацию Билл.

Скорее всего, ФБР пребывала на российской земле не без ведома контрразведки. В последнее время они научились не только пить вместе водку, но и слаженно работать, осуществляя так называемый тандем из дружественных организаций. Не исключено, что где-нибудь в недрах Америки точно так же вольготно действуют российские опера, вылавливая своих бывших сограждан. У американских спецслужб в этом должна быть кровная заинтересованность, – в конце концов, никому не нужны неблагонадежные граждане.

Через неделю, встретившись с Биллом в тенистом скверике, Глухой передал ему тоненькую тетрадочку, где ровным аккуратным почерком написал все, что знал о Святом.

– Неплохо было бы приобщить сюда фотографии, – заметил Билл, пуская кольца дыма.

Он по-прежнему был в мятом костюме, и создавалось впечатление, что он не расставался с ним даже во время сна.

– Это требует дополнительного вознаграждения, – скупо заметил Глухой, – так сказать, плата за риск.

Он как будто бы знал, в каком направлении будет развиваться их беседа, а поэтому в кармане пиджака у него лежала небольшая пачка снимков, где Святой был запечатлен в кругу своих приятелей.

На лице Билла отразилось понимание:

– Разумеется. Во сколько вы оцениваете фотографии?

– Мне бы хотелось еще… пять тысяч баксов.

– Это не проблема, – произнес Билл. Он тоже был готов к подобному развитию разговора и положил перед Глухим конверт. – Здесь ровно пять тысяч. Я бы хотел получить фотографии.

Деньги Глухой взял только после того, как выложил снимки на скамью. Билл, стараясь скрыть профессиональный интерес, взял их и внимательно принялся изучать. На время он позабыл о своем собеседнике. Лишь изредка цокал языком или, наоборот, хмурился, и Глухой догадался, что большинство людей на снимках ему были известны.

Больше всего он рассматривал фотографию Святого, где тот был изображен вместе с Кирюхой Невским. Оба были засняты крупным планом, очевидно, на каком-то выездном мероприятии. У обоих в руках было по длинному шампуру с густо нанизанным мясом, просматривался лучок и тоненькие ломтики помидор, что вызывало неимоверный аппетит, и, к своему удивлению, Глухой увидел, как Билл проглотил слюну. Похоже, что фэбээровец не был равнодушен к российским изыскам.

Наконец он оторвался от фотографий. Аккуратно выровнял края и положил их во внутренний карман.

– А вам не показалось, что вы охраняли совсем не то?

– Что это значит? О чем базар? – метнул на Билла строгий взгляд Петр.

– По нашим данным, воровской общак находится совершенно в другом месте. Нам удалось проверить счета, которые вы называли, но там лежит очень смехотворная сумма. Даже если допустить, что наличность, лежащая на квартирах, в несколько раз больше, то этого все равно мало. По нашим сведениям, российский общак должен быть выше на порядок, а то и на два, – очень серьезно заметил Билл. – И нас очень интересует вот такой вопрос: если этих денег нет в Америке, то где же они могут находиться? И кто в таком случае настоящий казначей? Может, он проживает в Америке? Вы не задавались подобным вопросом? – Глухой молча пожал плечами. – Больше нам встречаться ни к чему. Меня интересует только Святой. У нас есть убеждение, что он причастен к наличности общака.

Глухой криво улыбнулся:

– Похоже, у ФБР мало своих денег, вот оно решило позариться на чужую собственность.

Толстяк рассмеялся:

– Вы напрасно так думаете, ФБР – очень богатая организация. Но почему нас интересуют эти деньги? На эти деньги покупается в Афганистане героин, который затем переправляется в Соединенные Штаты. А мы очень заботимся о здоровье наших сограждан.

– Что я слышу? Вы хотите уничтожить общак? Даже если его завтра не будет, то через неделю он пополнится вновь. Просто многим придется потуже затянуть пояса. Уничтожить общак не удалось ни одной власти, так неужели вы думаете, что это будет под силу какому-то Биллу? – не сумел сдержать смеха Глухой.

– Ладно, вижу, вы недооцениваете нашу организацию, – не стал спорить Билл. – Так вы говорите, Святой сейчас находится в монастыре?

– Да. Где-то на севере.

– Очень интересно. Не удивляйтесь, если обстоятельства потребуют того, что Святой вынужден будет покинуть это заведение. А было бы еще лучше, если бы вы сами наведались к нему. Вы должны будете втереться к нему в доверие и даже стать ему другом.

– Сделать это будет очень трудно, – возразил Глухой, – он из тех людей, кто близко к себе не подпускает.

– Тогда ваши отношения должны стать приятельскими. Я, в свою очередь, должен знать о каждом его шаге. – Билл достал блокнот, вырвал из него лист бумаги, щелкнул «Паркером» и быстро написал несколько цифр. – Если будет что-то интересное, звоните по этому телефону. Этот номер, кроме вас, никто не должен знать. Надеюсь, объяснять не надо, почему? И желательно никаких имен. Вам все понятно?

– Да.

– Вот и отлично. О Святом я должен знать все!

Слова Билла не были пустым звуком, в чем Глухой успел убедиться очень скоро. Похоже, что этот парень вообще не признавал полумер. Общаковая братва поредела наполовину уже через месяц, со счетов методично исчезали огромные суммы, а оставшиеся хранители больше не доверяли друг другу. Не помогло и разбирательство. Двух хранителей, заподозренных в крысятничестве, свезли в лес и с короткой погребальной речью зацементировали в бочке. После чего отвезли к реке и спровадили на дно.

Расследование, проведенное законными в подконтрольных банках, тоже ничего не выявило. Операторы утверждали, что снятые со счетов деньги имели все установленные допуски. Переведенные в Москву, они были сняты в тот же день немолодым неприметным мужчиной. На правой руке, как и полагалось, у него красовался перстень с огромными бриллиантами.

Можно было бы закатать в цемент и операторов, но только подобная акция вряд ли объяснила бы, в чем дело. И тогда решили пригласить Святого, который когда-то состоял в общаковой братве и мог как-то пролить свет на все эти злоключения.

У ФБР сильный аналитический отдел, если они сумели так тонко распланировать многоходовую операцию.

В последнюю встречу Билл напомнил:

– Мне нужен Святой… И желательно в тот момент, когда он будет в одиночестве. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да, – негромко выдавил Глухой. Он уже начинал привязываться к Святому. Жаль, что следующая встреча с ним состоится на похоронах. Надо будет пойти в церковь и поставить свечу за его душу, все-таки он был верующим человеком. – Я сообщу.

Глава 22

МЕНТЫ-СПАСИТЕЛИ

Глухой набрал телефон Билла, от греха он выучил его наизусть, а бумажку уничтожил.

– Алло, – прозвучал мягкий женский голос.

На секунду Глухой замешкался – уж не попал ли он случаем в посольство Соединенных Штатов?

– Мне бы Билли, – неуверенно протянул он.

– Ах, Бориса, – радостно проворковала женщина. И в следующую секунду он услышал: – Боря, это тебя!

Прозвучало очень по-домашнему. Наверняка присосался к какой-нибудь одинокой бабенке. Дрючит ее потихоньку, а заодно и сбором информации занимается. Представился ей каким-нибудь журналистом, запудрил мозги, а она и рада.

– Да.

– Это ваш…

– Я все понял, – поспешно оборвал его Билл. – Что вы хотели сказать?

– Наш знакомый назначил мне сейчас встречу в Вешняках на бензоколонке. Что мне делать?

– На встречу вам идти не обязательно, мы сами сделаем все, что нужно. А вы отдыхайте, расслабляйтесь, все-таки вы человек не бедный. Какие у вас, к примеру, сегодня планы?

– Я хотел бы пойти на футбол.

– Вот и отлично, желаю счастливого отдыха.

В трубке раздались короткие гудки.

Переговорив с Биллом, Глухой положил телефонную трубку. У бензоколонки Герасим должен быть один. Впрочем, ничего страшного, если вместе с ним окажется еще и Шаман. В последнее время тот очень сильно начал набирать очки, и кто-то должен оборвать этот стремительный взлет.

Глухой посмотрел на часы и невольно перекрестился. Уже минут пятнадцать Святой должен лежать, прошитый автоматной очередью. Зрелище, как известно, не из приятных. Люди, которым он звонил, во всем любят порядок, наверняка они не поленились и сделали контрольный выстрел в голову. Глухой представил зияющую рану и невольно поморщился от отвращения.

Нужно отделаться от скверных мыслей и сходить на стадион. Сегодня там финал чемпионата России. Ничто так не успокаивает и не вдохновляет, как ревущая толпа и азартный поединок.

Глухой посмотрел на часы – кажется, пора. Ему обещали оставить пару билетиков в секторе для почетных гостей, заслужил.

Глухой посмотрел в глазок – на лестничной площадке никого. В последние полгода по Москве прокатилась волна убийств, большая часть которых случалась в подъезде. Возможно, этого бы не произошло, если бы жертвы повнимательнее всматривались в кучкующихся у подъездов бомжей.

Он открыл дверь. Осмотрелся еще раз, никаких киллеров со страшными пистолетами. И быстро стал спускаться по лестнице. Между вторым и третьим этажами он увидел двух поднимающихся людей, и когда первый из них поднял голову, то Глухой невольно вздрогнул от неожиданности – перед ним был Святой, и никакой дырки в его лбу от контрольного выстрела. Его спутником был криво улыбающийся Шаман.

– Куда собрался? – равнодушно поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – А мы к тебе как раз намылились.

В их поведении не было ровным счетом ничего настораживающего. Так же запросто Шаман поприветствовал бы его где-нибудь на стрелке. «А может быть, они ни о чем не подозревают?» – от души чуть отлегло.

– На футбол собрался. Финал, – сказал Глухой.

– А парочки лишних билетов у тебя не отыщется? – очень заинтересованно осведомился Святой.

– Нет. Я договаривался на один. Но в принципе можно. Если хочешь, могу позвонить.

– Отлично, – искренне обрадовался Герасим, – давно на стадионе не отрывался.

В этот раз улыбка Святого Глухому не понравилась. Пожав плечами, он затопал назад в квартиру. Ноги неподъемные, будто в одночасье нацеплял на подошвы с десяток пудов грязи, и полное ощущение того, что вот-вот уткнешься носом в лестничную пыль.

Еще три шага – и окно. Раму можно выбить ударом ноги, и она, рассыпая стекла, полетит на асфальт. И тут же, не мешкая ни секунды, нужно устремиться следом. В этом случае есть шанс остаться в живых.

Глухой выдал себя суетливым движением и тут же получил в спину хлесткую фразу:

– Если дернешься, тварь ползучая, пули жалеть не стану. Иди к двери и открывай без фокусов, – словно в доказательство произнесенных слов, он почувствовал под лопаткой ствол пистолета. Неприятный, надо сказать, укол. Холодный.

Все. Ловушка захлопнулась.

– Ну что за понты, Святой, – попытался изобразить обиду Глухой. – Или ты меня не знаешь?

– Знаю, сучара, – объявил Святой, – поэтому и говорю.

– Давай разберемся, в натуре, Святой. Зачем нам этот гнилой базар?

– Дверь открывай! – глухо произнес Герасим.

Щелкнул один замок – распахнулась первая дверь. Затем – второй, отворилась внутренняя дверь.

Никогда Глухой не видел Святого таким злым. От прежней отрешенности не осталось и следа. Вот, кажется, поднесешь к глазам спичку – и она запылает голубеньким пламенем.

Зловеще захлопнулась дверь, и комната, еще сегодня утром представлявшая собой надежное убежище, превратилась в мышеловку.

– Сядь! – толкнул Святой Глухого, и тот, неловко взмахнув длинными руками, повалился на диван. – Пожрать есть что-нибудь? – неожиданно спросил Герасим.

– Все, что есть в холодильнике, ваше, – угодливо заверещал Петр. – Не бог весть какое богатство, но всегда рад угостить хороших людей.

– Шаман, если будет рыпаться, пристрели его, – небрежно бросил Герасим, направляясь в кухню. – Я немножечко перекушу. А то с утра ничего не жрал. – Слышно было, как распахнулся холодильник, потом зашуршали пакеты, и голос Святого констатировал: – Мясо копченое, тварь, жрешь! А это что… никак ли икорка! Вот гаденыш, и все это в постный день!

– Там у меня винишко еще имеется, не бог весть какое, но жажду утоляет, – прогудел со своего места Глухой.

– Кагором заливаешься, падла, – грозно продолжал Герасим. – А вино-то это святое, им монахи по большим праздникам причащаются. А достоин ли ты пить такое вино? – Святой вышел из кухни: в одной руке он держал бутылку вина, а в другой – шматок копченого мяса. Куснув темно-бурый кусок и запив его тремя глотками вина, он спросил: – Покаяться хочешь? Я ведь тебе могу грешки-то отпустить.

Шаман сидел напротив Глухого в пяти шагах – вольготно, расслабленно, закинув левую руку за спинку стула. В правой он сжимал привычный «глок-26». Похоже, что Шаман вытащил его из рукава. Во всяком случае, он не рылся в карманах, прежде чем наставить ствол на Глухого. В его огромной руке «глок» смотрелся очень безобидно, но пули, которыми он был заряжен, явно не игрушечные.

– Послушай, Святой, чего ты хочешь?

– Ладно, тогда сначала ответь мне, почему вместо тебя на место нашей встречи подъехал автоматчик? У моей машины пристрелил одного беднягу, за меня принял.

Глухой сглотнул горькую слюну и сдавленно проговорил:

– Клянусь тебе, я здесь ни при чем.

Святой сделал еще один небольшой глоток вина и согласился:

– Хорошо, пускай ты ни при чем, тогда кто же? Ну?! Отвечай! – закричал Герасим. Сделав еще глоток, он швырнул бутылку вина в угол, и она, разбившись о водопроводную трубу, брызнула на Глухого опасными осколками. Святой понимал, что при допросе важно подавить психику допрашиваемого, чтобы он отчетливо сознавал, что всецело зависит от людей, стоящих перед ним.

Похоже, что в сознании Глухого случился перелом. Лицо его болезненно побледнело, а на крыльях крупного носа отчетливо проступили тонкие красные сосудики.

– Меня подставили! Я здесь не при делах.

– Ах вот оно что, – понимающе протянул Святой. – Ты случайно не голоден, у меня тут кусок мяса завалялся. На, жри! Пасть открой, сука! – принялся он запихивать ветчину в рот Глухому. – Что же ты рожу воротишь? Деликатес не из дешевых! Шаман, наручники!

Гриша Баскаков наблюдал за происходящим с ленивой улыбкой. Ковырнув пальцем в зубах, он сунул руку во внутренний карман куртки. Пистолет слегка повело, и короткий ствол уткнулся в оконную раму.

Глухой неожиданно дернул правой рукой за пиджак Герасима, выводя его из равновесия, а левым локтем, зловеще стиснув челюсти, ударил его в лицо. И, не оборачиваясь, прыгнул прямо на беспечно сидящего Шамана. Выбитый пистолет с грохотом закатился под диван и, стукнувшись обо что-то твердое, застыл. Глухой, накрыв Шамана своим телом, вцепился длинными пальцами, заросшими густыми рыжеватыми волосами, ему в горло. Лицо Шамана побагровело, руки, уже безвольные, обмякли. Раздался тупой негромкий звук. Глухой как-то сразу вдруг обмяк и неохотно разжал объятия.

– Вот козлятина, – смахнул кровь рукавом с разбитого лица Святой. – Всю вывеску попортил, теперь в порядочном обществе и не появишься. – И бросил на пол тяжелую мраморную статуэтку.

Шаман скинул с себя грузное тело Глухого и выругался:

– Чуть не задавил, падла! А ведь могло все по-иному закончиться, не окажись ты таким расторопным. – И, помассировав пальцами шею, произнес: – Теперь неделю болеть будет, а то еще и след останется. Где моя пушка? Сейчас и не достанешь, – запустил он руку под диван. – Ах, вот она!

– Говорил же я тебе, не расслабляйся, он прыткий!

– А сам-то! – укорил в ответ Шаман.

– Ладно, – махнул рукой Святой, – чего уж теперь.

– Ты ему случайно череп не проломил? Уж больно звук нехороший был, – поинтересовался Шаман, вставая.

– Живой, гнида, – оттянул веко у Глухого Святой, – если мы его сейчас не уроем, то он еще долго жить будет. Так где твои наручники? – последняя фраза прозвучала почти иронично.

– Держи!

Святой крепко стянул запястья Глухому веревкой, нацепил на правую руку наручники, пристегнув один браслет к трубе.

Глухой очнулся минут через десять. Несколько минут он смотрел прямо перед собой, понемногу выходя из прострации, а когда действительность предстала перед ним в образе Святого, бесцеремонно выдыхающего ему в лицо струйку табачного дыма, он простонал:

– Я все скажу, только не убивайте.

– Хорошо. Итак, первый вопрос. Какие у тебя отношения с Костылем?

– Помилуй бог, – возмутился Глухой, – я не знаю такого.

– Постой, Шаман, – поймал за руку Гришу Баскакова Святой, – мы же интеллигентные люди, а потом, я все-таки обещал без зверств. Хорошо, ты не знаешь Костыля, тогда говори о тех, кого знаешь. Кто хотел убить меня? И за что?

Руки Глухого были оттянуты за голову. В этом положении он напоминал узника, подвешенного к позорному столбу.

– Тебя хочет убить ФБР, они завербовали меня в Америке, когда я перевозил кассу.

– Чего ты пургу гонишь?! Какое ФБР? – не выдержал Святой.

– Я бы и сам в это не поверил, если бы не разговаривал с ними, вот как с тобой. Они о тебе знают все или почти все. Общаковую братву они тоже положили. Я здесь ни при чем.

– Около казино они работали?

– Да, они, – опустил глаза Глухой.

– А около бензоколонки?

– Тоже они, – попытался приподняться Глухой.

– Сидеть, – нога Святого вжала Петра в стену, – не двигайся. Головка у тебя болит? Тебе бы ее поберечь не мешало. Кто меня сдал им? Ты?

– Было дело, – не стал кривить Глухой, – я. Что мне оставалось? Иначе не жить, попался я. С кассы щипанул немного, а они узнали о пропаже, суки. Вот и шантажировали все время.

– Где найти твоего фэбээровца?

– Телефон я запомнил, – пробурчал Глухой. – Звонил ему пару раз, когда при делах был. Договаривались о встрече. Давай продиктую…

Святой записал номер телефона.

– Дай сюда ствол, – забрал Герасим у Шамана «глок». Сняв его с предохранителя, он наставил ствол в висок Глухому и жестко проговорил: – Здесь десять патронов. А следовательно, я могу убить тебя десять раз. Но я не буду это делать. Слишком долго и хлопотно. Да и жизней у тебя не десять, а всего лишь одна. А значит, я нажму на курок всего лишь один раз. Но сделаю я это в том случае, если ты откажешь мне в маленькой просьбе. Нужно переговорить с этим уважаемым господином.

– Набирай номер, я сделаю все, что ты скажешь. Только не убивай.

Святой вытащил мобильный телефон, твердо проинструктировал:

– Скажешь, что я жив. И ты знаешь, где меня найти. И никакой отсебятины.

– Понял.

Святой несколько раз ткнул пальцем в телефонную трубку. После непродолжительных гудков раздался свежий мужской бас:

– Слушаю.

– Господин Билл?

– Я узнал вас, что вы хотите?

– Дело в том, что наш друг находится в добром здравии, – посмотрел Глухой на Герасима со значением.

На некоторое время установилась тишина.

– Та-ак, – в голосе не то досада, не то удивление, – это информация абсолютно точная?

Неожиданно Глухой расхохотался:

– Мне никогда не приходилось видеть покойников в таком хорошем расположении духа. – Волосы на его голове собрались в кровавые сосульки, улыбка смахивала на оскал мертвеца. Выглядел он жутковато.

– Ты с ним встречался?

Святой слегка кивнул, и Глухой твердо произнес:

– Я с ним имел продолжительную беседу.

– Ты знаешь, где его найти?

Глухой вопросительно поднял глаза на Шамана. Поворачиваться он не рискнул – ствол пистолета, казалось, проник в середину черепа. В ответ – одобрительный кивок.

– Да, знаю, он мне назвал свой адрес.

– Никуда не уходи, я буду у тебя через пятнадцать минут.

И тотчас раздались короткие гудки.

– Я думаю, ты не будешь на нас в обиде, если мы у тебя немного погостим? – бодро поинтересовался Святой. Осмотревшись по сторонам, как будто бы только что вошел в квартиру, добавил: – А у тебя здесь очень мило. Прямо скажу. Женской руки здесь не чувствуется, это надо признать сразу. Но порядок есть. Все к месту, все по делу. Мы у тебя здесь наследили немножко. Но я думаю, что это не страшно. На старых друзей, как мы, знаешь, не положено обижаться. Кстати, винца у тебя не найдется еще? Что-то оно мне очень понравилось.

– На кухне, под столом, – невесело буркнул Глухой.

Шаман не принимал участия в разговоре. Похоже, что он с утра находился не в настроении. Гриша отошел к окну и, чуть отодвинув занавеску, смотрел вниз. Уличное движение его не занимало – он по-прежнему оставался непроницаем, словно надел на лицо маску.

– Ба! – раздался из кухни восторженный голос Святого. – Да здесь целый арсенал. И какого вина здесь только нет! Предупреждаю тебя, Глухой, ты встал на пагубный путь, отсюда всего один шаг до алкоголизма. Тебя это не беспокоит? Да, кстати, где у тебя здесь штопор? Ах вот он.

В этот раз Святой наслаждался вином не спеша. Из буфета извлек высокий фужер, наполнил на треть и, глотнув, зажмурился.

– Ты ведь, Глухой, так и не научился пить вино. Хотя предпочитаешь самое дорогое, но жрешь его, как квас, – вяло укорял Святой, – а здесь должна быть культура, а у тебя ее как раз и не хватает.

– В подъезд кто-то вошел, – сообщил Шаман, повернувшись.

Святой сделал еще один глоток и отставил бокал в сторону.

В дверь настойчиво позвонили. Святой подошел к Глухому и, четко выговаривая каждое слово, произнес:

– Сейчас я тебя развяжу. Ты подойдешь к двери и откроешь. Надеюсь, ты проявишь благоразумие и не станешь брыкаться. В противном случае для тебя это может закончиться печально. Тебе очень не идут раны на голове, не совместимые с жизнью. Уж можешь мне поверить.

Шаман слегка отодвинулся в сторону и, наставив Глухому пистолет в грудь, натянуто улыбался.

– Если дернешься, убью, падла! – красноречиво пообещал он. – Меня всегда тошнило от неприятных сюрпризов.

Прозвенел второй звонок, еще более настойчивый.

Святой срезал ножом веревку, освободив запястья Глухого, отцепил наручники и слегка подтолкнул к двери.

– Без глупостей, – еще раз предупредил Герасим.

Глухой не ответил, лишь слегка кивнул. Сейчас он не выглядел высоким. Спина ссутулилась, плечи поникли. Обыкновенный пацан, которому только что задали крепкую порку.

– Кто там? – хмуро поинтересовался Глухой.

– Открывай, свои, – раздался приглушенный голос.

Глухой удивленно повернулся к Святому и произнес:

– Я его не знаю.

– Если это кто-то чужой, выпроводи его под любым предлогом.

Глухой согласно кивнул и как бы случайно посмотрел в сторону Шамана, продолжавшего сжимать «глок». Возможно, в эту секунду его посетила дерзкая мысль: а не броситься ли головой вниз по крутой лестнице навстречу долгожданной воле! Но, справедливо оценив, что парочка пуль все-таки успеет впиться ему в затылок, прежде чем он пересечет лестничную площадку, решил по-глупому больше не рисковать.

Секунд двадцать он не мог справиться с цепочкой, которая никак не желала отцепляться, наконец Петр снял ее и нерешительно открыл дверь.

Взрыв прозвучал глухо. Ударная волна опрокинула дверь на Глухого, крепко придавив его. С потолка со звоном рухнула люстра. А за окном, в протяжном неприятном плаче, заголосили потревоженные сигнализации оставленных на дороге автомобилей. Дверной проем стал нереально большим, и через него была видна не только площадка с соседними дверьми, но и значительный кусок лестничного проема. Святой догадался, что взрывом вырвало значительный кусок стены.

Святой отдернул занавеску и посмотрел вниз. От подъезда, не оборачиваясь, удалялся крепкий широкоплечий мужчина. Для прохожего он вел себя очень странно: не смотрел по сторонам и даже не обернулся на звук прогремевшего взрыва, как это сделали с десяток прохожих, находящихся поблизости. Неожиданно дверца одной из стоявших на обочине машин распахнулась (черной «девятки» с московскими номерами), человек расторопно юркнул в салон, и автомобиль, быстро набирая скорость, поехал от дома.

Вдруг совсем рядом что-то отчетливо шлепнуло в стену, брызнув штукатуркой. «Пуля!» – догадался Герасим, спрятавшись в угол. И с ужасом подумал о том, что если бы он долей секунды раньше не наклонил голову, то свинец угодил бы ему прямиком между глаз.

Шаман, выговаривая смачные ругательства, тяжело поднимался с пола.

– Лежать! – истошно заорал Святой, понимая, что еще мгновение, и голова Шамана окажется в секторе обстрела. – В окно бьет снайпер!

– Тьфу ты, дьявол, – чертыхнулся Шаман, вновь опускаясь на пол.

– Давай потихонечку к выходу, – пополз вдоль стены Святой.

У двери комнаты он обернулся и без труда определил траекторию полета пули. Снайпер бил из окон противоположного дома, наверняка с верхних этажей, возможно, с крыши. Святой даже представил, как он, прищурив левый глаз, с напряжением держал на мушке выход из комнаты. Мощная оптика позволяла рассмотреть погром, произошедший в квартире, вплоть до последнего камешка.

– Это ловушка… Крепко нас с тобой прижали. В общем, так, задерживаться нам здесь особенно не стоит, – заговорил Святой, – если снайпер лежит на крыше, то он может сместиться всего лишь на несколько метров, и мы будем у него как на ладони. На счет «три» вскакиваем и, пригнувшись, выбегаем из комнаты. Понял?

– Да.

Впереди, в трех метрах, под тяжелой дверью, лежал Глухой. Он был мертв. Глаза полуоткрыты, а из-под покореженного блока торчала полусогнутая нога. Святой не хотел смотреть на его обезображенное лицо, но глаза помимо воли были направлены прямо на разбитый нос, из которого текла кровь.

– Раз… Два… Три. Побежали!

Святой мгновенно поднялся и, пригнувшись, устремился к двери. Под ногами закачалась выбитая дверь, полнейшее ощущение того, что ковыляешь по крышке гроба. А следом бежал Шаман. Какую-то долю секунды оба они находились под прицелом снайпера, но этого вроде недостаточно, чтобы прицелиться и надавить на курок. И, словно в опровержение, позади ойкнул Шаман.

В коридоре уже распахнули двери. Опасливо, еще не осознав произошедшего, из полуоткрытых квартир выглядывали люди. Обычное мещанское любопытство, неистребимое веками желание посмотреть с высоты собственного благополучия на пепелище соседа и возрадоваться, что подобное произошло не с тобой.

А подъезд между тем активно наполнялся сочувствующими. Захлопали двери практически на всех этажах. Послышались возмущенные голоса.

– Он может ждать нас у подъезда, – негромко произнес Шаман, спускаясь по лестнице.

– Ты ранен?

– Ерунда, по касательной прошло.

– Если он нас не убьет сразу, как только мы выйдем, следовательно, он уже испарился, – мрачно пошутил Святой.

На одном из пролетов Святой остановился и, чуть высунувшись, стал наблюдать за окнами. Во многих квартирах окна закрыты и в своем большинстве зашторены. И тут на чердаке он увидел блик оптики. Святой мгновенно отстранился, успев еще заметить крохотную вспышку, и тут же в опасной близости стекло тихонько треснуло, и пуля смачно ударилась в стену.

– Засек, гад, – пожаловался Святой, посмотрев на аккуратную дырочку в стекле, от которой крохотными лучиками расходились во все стороны тонюсенькие трещины. – С противоположного дома бьет, с чердака. Он может пролежать там вечность. Нет смысла дожидаться ментов, в этом случае нам придется объяснять, а какого хрена мы делали в квартире покойного. Ты двор хорошо знаешь?

– Представляю, – не очень уверенно сказал Шаман.

– А я вот даже шаги считал, будто знал, что заварушка начнется. В общем, так, разбегаемся в разные стороны. Метров через десять от подъезда растут тополя. А там уже угол здания, там он нас не достанет.

Жильцы, потихоньку осознавая случившееся, уже столпились у взорванной квартиры, и сверху раздавались их возбужденные голоса.

– Зацепил он меня все-таки, падла, – пожаловался Шаман, показав на окровавленный рукав.

– Пошевели пальцами. – Шаман послушно пошевелил. – Ничего страшного, кожу рассек.

Внизу сильно грохнула дверь, будто прозвучал выстрел, и в следующий момент по лестнице застучала дробь тяжелых каблуков, а истошный, какой-то мальчишеский вопль торжествующе возвестил:

– Ни с места! Руки за голову! Лицом к стене!

На площадке появилось несколько человек в камуфляже. Лиц не разобрать – на голове черные маски с прорезями для глаз.

– Кому сказано, лицом к стене, сука, мозги вышибу! – раздался предостерегающий голос. И, догадавшись, что обращаются именно к нему, Святой послушно развернулся, подняв руки. – Ноги расставь! – рассерженно кричал тот же голос, и, не дожидаясь выполнения, по ногам сильно пнули, заставив их раздвинуться. – Стоять! Дернешься, падла, в холодную отправлю!

В спину Герасиму чувствительно воткнули ствол автомата.

– Не пальни сдуру, за это и ответить можно! – хмуро посоветовал Святой.

Тотчас последовал удар по почкам. Святой невольно ахнул, задохнувшись, и тут же стоявший за спиной быстро и тщательно обыскал его и сообщил:

– Чист!

Топот послышался на верхних этажах, и с той же истеричной ноткой в голосе юношеский фальцет взывал:

– Лицом к стене! Лежать!

Святой невольно улыбнулся, подумав о том, с какой расторопностью столетние бабушки исполняют команду прыщавого юноши.

– Ноги пошире! – требование больше смахивало на сексуальное домогательство.

– Всем на выход! – прозвучал приказ. – Там разберемся, что к чему.

Несомненно, грубоватый баритон принадлежал человеку властному, обтесавшему характер в контакте с личным составом.

И с готовностью под самым ухом Святого прозвучало:

– Есть!

В следующую секунду ему вывернули руку за спину, безжалостно заломили кисть. Невольно он переломился, согнувшись в три погибели. А конвоир, не отпуская руку, подтолкнул его к лестнице. Стараясь не упасть, Герасим заторопился вниз.

– Послушай, я не могу, там снайпер! – взмолился Святой. – Послушай, остановись.

Похоже, омоновец не слышал его и, продолжая выкручивать руку, все настойчивее подгонял к входной двери.

Святой знал, где располагается стрелок, он даже примерно представлял, по какой траектории пройдет пуля. Если омоновец не даст ему распрямиться, то свинец угодит в самое темечко, смешает оба мозговых полушария в единую кашу и торжествующе выйдет на свободу через гортань.

Неприятная будет картина.

Дверь распахнулась, и тут он увидел, что у самого подъезда стоит «воронок» (обыкновенный, в котором обычно перевозят арестантов), загораживая его от смертельного выстрела.

Фургон был открыт. У него стояли двое в камуфляже, в таких же черных масках, со зловещими «кипарисами» в руках.

Святой расхохотался в голос. Омоновцы опешили. Подобная реакция по меньшей мере выглядела странной. Полагалось взывать к милосердию или рыдать в голос, а здесь – смех. Тронутый какой-то, а может быть, большой оригинал. Чего только не увидишь на задержании.

Оцепенело застыл даже державший его омоновец, слегка ослабив хватку. А потом, словно опомнившись, несильно подтолкнул к «воронку» и распорядился:

– Заберите этого хохмача, – и вновь заторопился в полутемный подъезд.

– Анекдот, что ли, какой-то вспомнил? – с подковыркой осведомился один из омоновцев. – Ладно. Потом расскажешь, не время с тобой беседовать, дел полно, – словно бы извинился он.

Настроение Святому не испортил даже сильный толчок в спину. Усевшись на низенькую скамейку, он продолжал хохотать, не в силах остановиться. И только отсмеявшись, понял, что в фургоне он не один. На противоположной скамье, поддерживая руку на весу, сидел Шаман, а рядом ошарашенно таращились еще двое из задержанных.

– Ты чего это, парень? – спросил один из них, тот, что был покрепче, участливо глядя на Святого, словно видел перед собой рехнувшегося. – Того? У тебя с головой нелады?

Тронутый таким вниманием, Святой взглянул на собеседника и произнес:

– Понимаешь, братан, впервые вижу, чтобы менты от пули спасали.

Недоуменно вытаращившись, крепыш наконец улыбнулся:

– Редко, но бывает.

Глава 23

ВИЗИТ СМОТРЯЩЕГО

Просидев в одиночке трое суток, Святой понял, что большего зла, чем безызвестность, он не знавал. Ему не предъявляли обвинений, не выводили на допрос к следаку, лишь с интересом наблюдали за ним в глазок, как если бы он был диковинным тропическим животным. «Исследователи! Етит в душу, вашу богу мать!» – выругался Герасим, в очередной раз обнаружив интерес к своей персоне, и перевернулся на другой бок. А не повернуться ли ему к двери задницей? Скоро действительно начнешь ощущать себя некой макакой, показывающей собравшейся публике срамные места.

Интересно, Шаман находится по соседству или уже на воле?

Камера была лунявой, напрочь лишенной дорог. А это все равно что находишься на необитаемом острове. Эх, Пятницу бы сюда!

Трудно было осознавать, что в нескольких метрах от него находятся переполненные камеры и бедолагам приходится спать на шконарях в три смены. А здесь, в хате на троих, он чувствовал себя едва ли не хозяином люкса. Пайку выдавали исправно, как и полагается. Не жирная хавка, не наваристая, но лопать можно, если уж не от голода, то хотя бы от безделья.

Надзиратели были немногословны, если не сказать круче: выставят в амбразуру пойло, зыркнут привычно по камере (нет ли чего подозрительного) и тотчас звонко закрывают окошечко. Расспрашивать было бессмысленно, ясно по их злобным физиономиям. Вряд ли кто-нибудь из них возьмет приз на турнире красноречия. Дважды Святой пытался заговорить, но у дежурных на лицах появлялось такое непроницаемое выражение, как будто каждый из них лишился не только слуха, но и речи. И у Святого возникало большое желание разжать им челюсти, чтобы посмотреть на кровавый обрубок вместо языка.

К концу третьих суток бронированная дверь наконец распахнулась и в камеру шагнул высокий худой мужчина лет сорока. Сдержанно, но без уныния поздоровался и, определив свободную шконку, направился к ней. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – бродяга! Так шагают только в родной дом, пригретый теплом родной матушки. В руках небольшая котомка. Что в ней может быть у арестанта? Мыла кусок, зубная паста, щетка, может быть, еще несколько приятных мелочей, которые так скрашивают скучное пребывание под стражей. Бродяга развязал узелок, а в нем бутылка водки. И, поймав недоуменный взгляд Святого, сказал:

– Я – душевный человек, подход к людям имею, вот иногда они и прощают мне некоторые слабости.

Святой промолчал. Смотрел из своего угла настороженно, как это делает дикий зверь, попадая в незнакомую обстановку. Протяни ему руку, и он с яростью отхватит ее по самый локоть.

– Это за какие же такие заслуги? Ты масти какой? – спросил Святой, чувствуя, что в нем мгновенно проснулись тюремные привычки, первая из которых – недоверчивость.

Долговязый не выглядел растерянным, скорее всего, наоборот, он вел себя так, как будто бы Герасим находился у него в гостях. И что самое главное, совершенно не желал ему понравиться. Взгромоздившись на нары, он принялся рассортировывать нехитрое тюремное богатство.

Гость думал, а стоит ли отвечать на подобный вопрос вообще. И, видно, решив, что быть некультурным некрасиво, проговорил:

– У каждого своя работа, Святой, – поднял он на Герасима глаза, показывая, что ему много известно об арестанте. – Хозяин следит за нами всеми, а я за тем, чтобы братву не больно-то давили.

– Ты что – смотрящий?

– Он самый, – спокойно отвечал бродяга. – Может, слышал такого вора, как Жора Северный?

– Приходилось, – скрывая волнение, проговорил Святой и понял, что это ему не удалось – голос предательски треснул. – Что за честь для меня такая?

– Камера у тебя строгая, не добраться, вот решил лично посмотреть, как ты живешь, да водочки с тобой за знакомство выпить. Или побрезгуешь?

Для смотрящего Бутырской тюрьмы даже самые крепкие запоры не были преградой. Он мог разгуливать по коридорам, когда теснота собственной хаты становилась невыносимой; мог входить в любую камеру и даже тасовать арестантов по собственному усмотрению; частенько наведывался и в штрафной изолятор, чтобы поддержать заключенных не только собственным присутствием, но и гревом, который непременно приносил с собой.

Кружки в камере были металлические, самые что ни на есть арестантские. Некрасивые, слегка помятые, с отколотой эмалью на дне, но прослужившие верой и правдой не одному поколению заключенных. Одну кружку Северный слегка подтолкнул Святому, и она, скользнув, неприятно шаркнула, остановившись у самых ладоней вора.

– Давай по полной, чтобы тоска не так мучила, – остановил изучающий взгляд на Святом Жора Северный. И, не дожидаясь согласия, ловко ковырнул ножом пробку, после чего бережно положил лезвие на стол – еще одна деталь, отличавшая смотрящего от обыкновенного арестанта. Даже если бы он носил нож, прицепленный к поясу, то вряд ли кто из дежурных осмелился бы изъять его.

Аккуратно, даже лениво длинными изящными пальцами настоящего карманника он ухватил бутылку и слегка наклонил. Тонкая прозрачная струйка полилась в кружку Святого, булькая и веселясь. Так же осторожно Жора стал наливать себе, случайно уронив на шершавый стол несколько капель.

– Ну, будь здоров, – не стал чокаться Жора Северный и в несколько больших и судорожных глотков опустошил кружку.

Святой не отстал. Водку пил как отраву, морщась при каждом глотке, и, когда последняя капля была проглочена, мягко поставил кружку на потертый стол.

– Значит, ты и есть Святой? – задумчиво протянул Жора Северный, закусывая бутербродом. Несколько икринок сорвались с самого края, и вор, как если бы это был обыкновенный сор, небрежным движением ладони смахнул их на пол.

Герасим невольно усмехнулся.

– А что, не тяну на Святого?

– Дело не в этом. Просто хочется узнать, действительно ли все это правда, что о тебе говорят.

Святой ответил не сразу. Взял со стола нож, повертел его в руках (вещь красивая, выполненная каким-то тюремным мастером – рукоять в виде обнаженной женщины, а вот лезвие, в меру широкое, с мелкими насечками в основании, и заточенное с обеих сторон, казалось, больше было предназначено для того, чтобы вести круговую оборону, чем для нарезания хлеба) и, отрезав небольшой кусок хлеба, густо сдобрил его икрой.

– Больше плохого или хорошего? – откусил Святой бутерброд.

Хмель был легкий и настраивал на добрый лад.

– Больше хорошего, – серьезно отвечал Жора Северный. – Люди, которым я доверяю, говорят, что ты с понятием.

В бутылке оставалась самая малость. Не напьешься, зато такая доза запросто способна продлить беззаботное настроение.

– Ну, чего медлишь? – хмыкнул Святой. – Разливай. Все равно разговелся.

Жора Северный разлил по чуть-чуть, оберегая каждую каплю.

– Я не знаю, что у тебя там случилось с Рафой, но меня просили передать, что у тебя осталось пятнадцать дней.

Святой чуть улыбнулся. Жора Северный лукавил. Его смело можно было назвать одним из самых осведомленных законных, несмотря на то что последние двадцать лет он не покидал тюремных стен.

– Понятно, – Святой посмотрел на Жору, который безучастно разглядывал скол эмали на гнутом боку кружки. После чего молча выпил, сдержанно крякнув.

– Ты долго у нас здесь собираешься кантоваться?

Вопрос был риторический, и Герасим вновь улыбнулся:

– Была бы моя воля, так я бы вообще сюда не попадал. – И, быстро осознав, что разговаривает с коренным обитателем камеры, сдержанно поправился: – Дел много на воле. Не вовремя все это.

– А кто тебя подвел под Бутырку, знаешь?

– Нет, – честно признался Святой.

– А зря, – укорил Жора Северный, – врагов нужно знать в лицо. – И по тону, каким была произнесена последняя фраза, ощущалось, что он знает, о чем говорит.

Жору Северного можно было назвать реликтом некогда обширного тюремного племени, для которого слова «не забуду мать родную» не просто блатное высказывание, а смысл существования. Рожденный в неволе от малолетней проститутки и рецидивиста с пятнадцатилетним тюремным стажем, он не представлял для себя другого дома, как чалкина деревня. Дальше судьба была четко определена, как это часто случается у детей, родившихся в казенных стенах: детдом, колония для малолетних и «взросляк», где он сразу угодил в стопроцентные отрицалы. Только на зоне мог по-настоящему раскрыться мятежный характер Жоры, там он сумел, едва ли не в подростковом возрасте, сделать себе стремительную карьеру. Не каждому удается в восемнадцать лет заслужить расположение такого крупного блатного, как Витя Мастер, считавшегося одним из идеологов «нэпмановских» воров. Видно, что-то разглядел он в малоулыбчивом пацане с задиристым гонором, если приблизил к себе, сделав подпаханником. Как выяснилось позже, он не ошибся, и двадцатилетний положенец стал смотрящим в одной из крупнейших зон на Полярном Урале, где и получил свою знаменитую кличку – Северный.

Трудно сказать, что случилось бы с Жорой Северным, окажись он вне каменных стен тюрьмы: возможно, из него получился бы сильный организатор на каком-нибудь металлургическом комбинате федерального уровня, не исключено, что он заведовал бы даже министерством и директора заводов стояли бы перед ним навытяжку, опасаясь заслуженной выволочки, но, скорее всего, случилось бы третье – вряд ли бы он дотянул до тридцатилетнего рубежа – был бы зарезан в какой-нибудь пьяной сваре обидчивым собутыльником.

Но в стенах тюрьмы он был едва ли не полубогом, и к его неторопливой речи прислушивались не только заключенные, но и администрация колонии. По-иному быть не могло.

Святому был известен случай, произошедший с Жорой лет десять назад, когда его, неуправляемого пахана, решили перевести в «красную» зону на воспитание. В первую же минуту пребывания на беспредельной территории он получил пощечину от местного авторитета, за что ковырнул того двадцатисантиметровой заточкой под самое сердце. Вора избили и бесчувственного выбросили на плац. Еще неделю после этого держали в штрафном изоляторе, где первогодки-срочники, при полнейшем молчании зоны, отрабатывали на уважаемом воре удары. Ему выбили два передних зуба, но вставлять их он не пожелал и позже. Удивительно, но он сумел переправить на волю маляву, где в красочных тонах пересказал всю ситуацию. Зона была приговорена. По понятиям ее арестанты должны были поднять бунт, если администрация поднимет руку на законного. Но этого не произошло. И сход, прошедший во Владимирском централе, приговорил всех обитателей зоны.

Их протыкали на пересылках, заваливали штабелями бревен на лесоповалах, кромсали на больничных койках в лазарете. Подобные послания не имеют сроков давности, и многие, кто находился в тот день в запятнанной зоне, погибли уже на воле, хотя их смерть для постороннего наблюдателя выглядела совершенно случайной: едва вернувшись с зоны, они тонули в реках, их переезжали машины, некоторых убивало током. Многие просто были банально зарезаны «розочкой» во время пьяного кутежа. Святому было известно, что Жора Северный держал у себя полный список всех заключенных проштрафившейся зоны и скрупулезно вычеркивал каждого усопшего.

Еще восемь человек в прошлом году оказались в Бутырской тюрьме, где Жора Северный был едва ли не полновластным господином. Он мог их бросить на «полы», в его власти было отправить опальных в пресс-хаты, подвести их под косяк, но он поступил иначе: собрав всех в одной камере, он коротко сообщил, что жить им осталось не более суток. Верующим посоветовал помолиться, тем, кто грешил наркотой, обколоться последний раз и за собственный упокой оставил им в камере по бутылке водки.

Никто потом так и не выяснил, что же произошло с арестантами, но когда «амбразура» на следующий день распахнулась, чтобы выдать сидельцам выстраданную хозяйскую пайку, то в камере обнаружилось восемь мертвецов со вскрытыми венами.

Немногие могли выдержать щербатую улыбку Жоры Северного. Святому это удалось.

– Я постараюсь это выяснить.

Святой почувствовал нарождающуюся симпатию к Жоре Северному. В чем-то они были похожи.

– Если ты пробудешь здесь пару недель, то мне не удастся тебя спасти, – развел руками Жора Северный, – при всем моем желании. И думаю, что тебе ничто не поможет. Решения схода обязательны для всех. У тебя есть какой-нибудь выход?

Святой задумался. Тот, кто поместил его сюда, рассчитывал на такой же результат. И как только истечет полмесяца, все произойдет само собой. Его переведут в переполненную камеру, а ночью он неожиданно упадет со шконки и сломает себе позвоночник. Подобное в практике следственного изолятора случалось неоднократно.

Пустая бутылка водки действовала раздражающе, а кружка с отбитой эмалью и вовсе вызывала тоску. Святой едва сдержался, чтобы не опрокинуть на пол нехитрую тюремную сервировку.

– Абсолютно никакого, – честно признался Святой и неожиданно остро осознал, что встреч с Настей, возможно, в скором времени не предвидится. А может, и никогда.

А Жора Северный, не подозревая о том, продолжал бередить его рану.

– Я знаю, что ты по жизни честный и косяков за тобой не числится. А если так, то не может человек в один миг измениться. Скажи, чем тебе помочь?

– Хорошо, – наконец открылся Святой, – другому бы не доверился, но тебе скажу. Маляву на волю можешь переправить?

Жора Северный усмехнулся:

– Если я этого не могу, тогда какого хрена я смотрящий? Кому?

– Пантелею.

– Это Олегу, что ли? – недоверчиво уточнил Жора.

– Ему самому.

– Я слышал, что он «прошляк». Я не хочу лезть в твои дела, но хочу спросить, на ту ли лошадь ты ставишь? – И, не дождавшись ответа, махнул рукой: – Пиши! Только нитками маляву прошей. Я своим людям, конечно, доверяю, но ведь ксива не через одни руки пройдет. Мало ли что случиться может, – выложил Жора на стол клубок черных ниток с иголкой.

– Понял, – кивнул Святой и, выдрав из блокнота листок, написал на нем несколько строчек. После чего сложил его вчетверо и зашил по периметру несколькими длинными стежками. – Ты знаешь, как его найти?

Жора Северный лишь хитро улыбнулся.

– Не сомневайся. Сегодня, ну, в крайнем случае завтра, Пантелей прочитает твою маляву. – Он взял записку. – И еще вот что, возьми мою котомку, – показал он взглядом на багаж, который захватил с собой, – там пачка чая да сахарок. Почифирь пока. Надеюсь, что ты не задержишься здесь долго. – И, постучав в дверь камеры, заголосил: – Эй, начальник, открывай давай! Не век же мне здесь куковать. У меня еще дела имеются.

Дверь распахнулась почти сразу, и надзиратель, средних лет мужчина, по-приятельски поинтересовался:

– Ну что, погостил?

– Все путем, Ванек.

Дальнейшего их разговора Святой не слышал. Дверь глухо захлопнулась, и он вновь остался один.

Глава 24

У КАЗНАЧЕЯ ОБЩАКА ХОРОШАЯ РАЗВЕДКА

Пантелей встречал Святого у выхода из тюрьмы. На испещренном глубокими морщинами лице абсолютно никаких эмоций. Большее оживление можно было обнаружить на поверхности придорожного столба. Сдержанно, без приветственных хлопков, старик пожал его руку, как бы всем своим видом утверждая: «Не ты первый, не ты последний».

– Поговорим в машине, – сухо произнес Святой, – в последнее время меня что-то от казенных достопримечательностей начинает мутить. Мне бы на природу да к березкам.

Безмятежное лицо Пантелея изобразило легкую улыбку – самое большее, на что он был способен:

– Как я тебя понимаю. Ладно, пойдем отсюда.

У «Ланд-Крузера» два молодых и неулыбчивых парня. Казалось, они не открывают рты только потому, что им вмонтировали дешевые зубные протезы. Они не смотрели куда-то конкретно: взгляды их были блуждающими, а глаза больше напоминали объективы видеокамер у дорогого супермаркета. Стоило Святому пошевелить правой рукой, как голова одного из них заинтересованно повернулась в его сторону. Причем это получилось как бы случайно, но вот ладонь парня сместилась чуть выше. Где-то на этом уровне профи любят держать кобуру с зарубежными скорострельными системами.

В последнее время немало настоящих профессионалов оставили прежние фирмы и поменяли маленькие оклады на приличные деньги. Похоже, эти ребята, с изучающими и очень внимательными лицами, именно из этой когорты. А потом, в последнее время среди воров пошла непонятная тенденция окружать себя людьми из «конторы». Пантелей не сумел избежал повальной моды.

Один из молодцов, не позабыв скользнуть взглядом по сторонам, приоткрыл дверцу «Ланд-Крузера», впустив в салон Пантелея со Святым.

Дверь, мягко закрывшись, мгновенно отрезала сидящих в салоне от уличных звуков – полное ощущение того, что находишься где-то в вакууме.

– Мне не просто далось твое освобождение, – наконец произнес Пантелей. – Пришлось задействовать очень больших людей, и еще я отвалил кругленькую сумму.

Святой удивленно поднял брови:

– Ты хочешь сказать, что я тебе должен?

– Дело не в этом, – отмахнулся Пантелей, – ты знаешь, что общак предусматривает такие траты. Просто мне пришлось общаться с некоторыми влиятельными людьми, а это, с моей стороны, накладывает немалые обязательства… Ну ладно, как-нибудь разберусь со своими проблемами. Это мое дело… Мне бы хотелось, чтобы ты разобрался со своими.

– Ты ясней можешь изъясняться, Пантелей? Терпеть не могу ребусов.

Получилось несколько раздраженно, и Святой тут же пожалел об этом.

Старик посмотрел на Герасима с укором: «Вот и с нервами у тебя не все в порядке».

– Что-то у тебя, Святой, в последнее время все не в фарт. Ты мозгами-то пораскинь, кто мог легавых на эту хазу навести. – Герасим молчал. – Соображения-то есть? – не дождавшись ответа, спросил старик.

– Пока никаких.

– Это плохо. Для этих людей ты вывернут наизнанку, они знают, какой шаг ты предпримешь в следующую минуту. Так что постарайся действовать похитрее. И упаси боже где-нибудь называть мое имя! – строго предупредил Пантелей. – Никто не должен знать, где общак и какую роль играешь ты.

Лицо Пантелея выглядело очень доброжелательным, можно было бы утверждать, что все его морщины появились от непрестанного смеха. Наверняка всем своим собеседникам он внушал немалое уважение. Руки, сцепленные в замок и смиренно лежащие на чуть выпуклом животе, придавали ему особенно располагающий вид. Его можно было запросто принять за престарелого родителя, которому очень приятно общаться со взрослым сыном.

– Впрочем, кое-какая идея у меня возникла. Резаный действовал на пару с Пашей Фомичевым, погоняло у него Костыль, – высказал свои соображения Святой. – Ты случайно не слышал о таком?

Пантелей на секунду задумался:

– Он не вор?

– Нет, – отрицательно покачал головой Герасим. – Но одно время он был положенцем.

– Какой он из себя?

– Долговязый, слегка сутулый, лицо немного вытянутое. В карты режется, как катала.

Пантелей понимающе кивнул:

– Теперь я знаю, о ком ты говоришь. Лет пятнадцать назад я был смотрящим в пермской колонии. Мне рекомендовали в пристяж одного пацана, которого перевели во «взросляк». Я к нему присмотрелся, и мне показалось, что у него есть характер. Со временем из него получился бы очень серьезный блатной. А там и на вора бы вытянул. Правда, бывало, шелестел не по делу, но угол свой знал. В карты резался мастерски. Помню, тогда он в секу проиграл. На возвращение долга ему было отведено три дня. Сам понимаешь, на зоне нравы суровые, как северный снег…Его уже готовились из дырявой ложки накормить. Но дальше случилось непонятное: блатного, которому он задолжал, вдруг неожиданно завалило штабелем бревен. Два дня потом беднягу откапывали. То, что у Костыля оставалось при себе, он бросил на общак, на этом дело и закрылось. Но я подозреваю, что тот блатной не своей смертью умер. И что ему в этом кто-то очень сильно помог.

– Разбор был?

– Разбирались по всей форме. Но Костыля в тот момент на завале не было. Он безмятежно дулся в карты, как будто был уверен, что его кредитора должно завалить.

– Невеселую историю ты рассказал.

– Подожди, это еще не все. Я-то чувствовал, что здесь что-то не то, что он замешан. А он растет, подлец, из ШИЗО не вылезает, очки зарабатывает, молодежь на него снизу вверх смотрит. Мне уже малявы стали приходить от других воров: а не назначить ли его положенцем в соседнюю зону? А я вижу, что грешок за ним, а положенец должен быть чистым по жизни человеком. А тут смотрю, он и на меня начал хвост поднимать, я его поймал на этом и разжаловал в мужики, чтобы больше не поднялся. Как выяснилось, я оказался прав. Уже когда Костыль на волю вышел, ко мне один из мужиков подошел и напел, что будто бы тот специально заманил блатного на промзону. Он даже разговор услышал, как Костыль просил его обождать, пока он за деньгами в барак схиляет. А когда Костыль в бараке стирками шелестел, на голову бедняге бревна накатили. Кого-то Костыль подговорил из своих дружков. Этого мужика я сначала хотел по всей строгости разложить. Потом раздумал… покаялся он сполна, и потом дядька был в возрасте. Шестерых детей воспитал, не хотелось его в запомоенные определять.

– Тоже верно, – сдержанно согласился Герасим.

– Только и это еще не все. Мужика этого потом на воле пришибли. Думаю, что здесь не обошлось без Костыля. Вот такая получается история. Так что мне бы хотелось самому отыскать Костыля и задать ему парочку вопросов.

– Только где его найти?

– Не обещаю тебе лично заниматься его поисками, но, думаю, кое-что могу сделать. Наш мир не так широк, как кажется на первый взгляд, всего лишь тоненькая прослойка, – доброжелательно поведал Пантелей, – если люди незнакомы, то хотя бы слышали друг о друге. Если Костыль действительно в Москве, то я его отыщу.

– Когда мне ждать ответа?

– До завтрашнего утра попытаюсь все выяснить, – уверенно пообещал старик. – А сейчас, извини, у меня есть еще кое-какие дела.

– Ты не спросил моего адреса? – спохватился Святой.

– Ты забываешь, с кем имеешь дело, – укорил его старик, чуть улыбнувшись.

– Ну да, конечно, – Святой взялся за ручку дверцы. У казначея общака всегда была отлично налажена разведка. – Я еще хотел спросить о Шамане. Когда его выпустят?

– Дня через три, пускай немного полежит, подлечится в госпитале, а там и его ждет освобождение.

Святой ступил на тротуар, и тотчас его место занял один из телохранителей Пантелея. Второй расторопно уселся в водительское кресло, и машина мгновенно набрала скорость.

Святой любил, когда у стен тюрьмы его поджидала толпа корешей и подельников. Они заваливались на хату к одному из друзей, где безудержно поглощали спиртное, путая день с ночью. Но самым дорогим угощением для бывшего узника всегда оставалась «шоколадница» – знойная бабенка из числа самых искушенных. Такая за час любви способна была не только пробудить у бывшего узника интерес к жизни, но и восстановить подзабытые инстинкты. В этот раз, не считая Пантелея, его никто не встречал. Скверно.

Но Герасим не успел сделать и нескольких шагов, как рядом с ним, пронзительно сигналя, остановилась «Вольво». Боковое стекло опустилось, и он увидел сияющее лицо Насти.

– Молодой человек, вас не подвезти?

– Как ты узнала? – воскликнул Святой.

– Потом, все потом, – отмахнулась Настя. – Давай быстрей садись, если не хочешь, чтобы меня задержали за нарушение правил.

Святой не заставил долго себя уговаривать. Распахнул дверцу и плюхнулся в мягкое удобное кресло.

– Ты не говорила, что у тебя есть такая шикарная машина, – не то укорил, не то похвалил Святой.

– Господи ты боже мой, – Настя умело вырулила на середину проезжей части. – Я тебе много чего не рассказывала о себе, но разве это имеет какое-то значение. А ты думал, что подобрал девочку с вокзала, которая будет рада любой потрепанной трешке? Ну нет уж, фигульки, я не такая. Ну ладно, ну чего ты? Ну не дуйся! Это же не моя машина, я пошутила. Ну сам пойми, откуда у бедной девушки такие огромные деньги. У меня в Москве есть денежные друзья, я просто позвонила им и сказала, что мне на сегодня нужна машина, вот они и оформили на меня доверенность.

– Ну как ты узнала, где я, и главное, что меня сегодня выпускают? – Святой слегка нахмурился. Он подумал, что очень мало знает о прежней жизни Насти, вообще мало знает о ней.

– Герасим, что-то я тебя не понимаю. Тебе не нравится, что я тебя встретила? – в ее голосе послышалась обида.

– Нет, но… такие вещи бывают мало кому известны.

Брови Насти капризно изогнулись – насколько он успел ее изучить – высшая степень раздражения.

– Я обратилась за помощью к очень известному адвокату. Он заплатил кому нужно, и я здесь.

Святой примирительно улыбнулся. Действительно, как можно подозревать в чем-то нехорошем такое прелестное дитя? Девушка и так сделала для него очень много.

– Прости меня, малышка. В последнее время я просто сам не свой. Я разучился доверять людям, такое ощущение, что меня все хотят обмануть. Ты единственный человек, на которого я еще могу надеяться, – вздохнул Святой. – Куда мы едем?

Настя проскочила светофор на желтый свет и, увернувшись от грузовика, выехавшего сбоку, свернула на безлюдную улочку.

– Мы едем в нашу квартиру. Ты разве этому не рад?

– Нет, но…

– Не надо больше ничего говорить. Я так соскучилась по тебе. Сначала я хочу тебя приласкать, а все остальное потом. Если бы ты знал, что я пережила, когда разыскивала тебя все эти дни!

– Прости меня, – повинился Святой, – я не подумал об этом, – и легонько ткнулся губами в ее шею.

* * *

– Уф! – выдохнула Настя. – Ты просто неутомим. Признаюсь, знавала я мужиков, но такой жеребец, как ты, мне встречается впервые.

Слова Насти покоробили Святого, но он старательно сделал вид, что ничего не произошло. Какая, в сущности, разница, с кем раньше была его малышка, важно, что сейчас они рядом.

– Я должен подпрыгнуть от радости?

Настя придвинулась к нему еще ближе, и он почувствовал ее обжигающее тепло.

– Извини, если я обидела тебя. Я этого не хотела. Но ты был хорош, это правда! Сразу видно, что ты по мне очень соскучился.

– Я не забывал тебя ни на секунду, – сказал Герасим и поверил в собственные слова.

В квартире было уютно. За дни, что он отсутствовал, на стенах появилось несколько модных картин, сплошь состоящих из треугольников и квадратов. Бросалась в глаза какая-то вызывающая чистота и ощущение того, что каждая вещь на своем месте. Очевидно, подобное и следует назвать присутствием женской руки.

– Мне приятно это слышать, – призналась Настя, и ее рука скользнула по его животу.

– Девочка, ты напрасно стараешься, – мягко проговорил Герасим, – сейчас меня ничто не может пробудить к жизни. Но ты не расстраивайся, пройдет еще полчаса, и я снова буду готов, – Святой положил ладонь на хрупкое женское плечо.

Он закрыл глаза, и воспоминания, как навязчивое наваждение, отбросили его далеко в прошлое. Произошло это пятнадцать лет назад, когда он впервые покинул стены тюрьмы и, кроме обыкновенных подъемных, выделенных братвой из общака, ему подарили на три дня самую настоящую «шоколадницу». Герасим всегда считал, что это, как правило, зрелые дамы, довольно пышнотелые, для которых не существует никаких тайн любовной науки. Но перед ним оказалась девушка лет двадцати, очень красивая. Тогда он подумал, что ее легче представить в студенческой аудитории, старательно записывающей лекции, чем на простынях с уголовником.

Однако она не разочаровала, извивалась под его истосковавшимся телом с проворностью молодой ящерицы, которой прижали хвост. Молоденькая «шоколадница» сумела открыть для него такие глубокие пласты наслаждения, о которых он даже не подозревал. Святой настолько расчувствовался, что готов был жениться на ней. А она, маленькое пресмыкающееся с хищными и мелкими зубками, смеялась над каждым его словом. Позже он узнал, что девушка была далеко не такая святая, как ему показалось с голодухи, она просто честно отрабатывала выданный ей гонорар. И если бы на его месте был паралитик, то ее ласки не стали бы менее изобретательными.

Она была девочкой дорогой, настоящей «шоколадницей» и зналась едва ли не со всеми московскими авторитетами той поры. И, конечно же, каждого из них подкупало в ней противоречие, заложенное в самом ее существе. По внешности – обыкновенная воспитательница детского сада, по раскрепощенности и темпераменту – жрица вавилонских храмов любви.

Дни, проведенные в ее обществе, Герасим считал самыми лучшими днями своей жизни.

– Ты мне ничего не хочешь сказать? – Святой ощутил жаркое дыхание на щеке.

Действительность встретила его ясными девичьими глазами, глядя в которые трудно было предположить, что за ними может прятаться какая-то фальшь.

– Все женщины одинаковы, даже самые умные из них. Стоит только переспать с ними, как они тут же пытаются затащить тебя под венец.

– Фи! – фыркнула Настя. – Больно надо. У меня и без тебя ухажеров предостаточно. А я ведь о тебе так мало знаю, – призналась Настя. – Ты помнишь нашу первую встречу?

– Захотел бы позабыть, так не получится.

– Ты мне тогда представился воплощением добродетели.

Святой досадливо хмыкнул:

– Ты хочешь сказать, что разочаровалась во мне? Что я оказался змеем-искусителем, совратившим невинное дитя?

– Ну-у, ты, конечно, преувеличиваешь, – поморщилась Настя. – Не такая я уж святая, но и дитем порока называть себя не собираюсь. Ты мне так и не сказал, почему ты оказался тогда на дороге?

– Я был в монастыре, хотел помолиться святым мощам, – улыбнулся Герасим.

– А мне кажется, что с этим монастырем у тебя связана какая-то тайна.

– Ты хочешь узнать правду?

– Ну разумеется, – возбужденно блеснули глаза девушки. Совсем еще дитя – обожает всевозможные тайны. Родись она пацаном, непременно отправилась бы искать клады.

– Что бы ты сказала, если бы я признался в том, что я маньяк-насильник и пришел в монастырь для того, чтобы покаяться и помолиться за невинно убиенные души? А теперь вот пришел и твой черед!

– Ты это серьезно? – Ее глаза почти округлились.

Герасим рассмеялся.

– Как легко заморочить головку хорошенькой девочке. И ты уже поверила?

Девичья рука, готовая мгновение назад ускользнуть с его бедра, задержалась, слегка утопив острые ногти в его кожу.

– Обманщик! Я так перепугалась!

Вспыхнувшее желание пронзило его. Желание было неудержимым и очень острым. Такое состояние он испытывал только в подростковом возрасте, когда невостребованная сперма лупила по мозгам.

Святой перевернулся, ухватив Настю за плечи, и почувствовал, как она раздвинула бедра, давая ему приладиться поосновательнее.

– Только не торопись, – закатила Настя глаза, – прошу тебя. Я хочу, чтобы это продолжалось долго. Я же знаю, как ты это умеешь.

Для Святого не было большего удовольствия, чем наблюдать за сладостными муками женщины. Он осторожно провел ладонью по животу Насти и увидел, как ее припухшие губы сложились в бутон. До настоящей радости далековато, еще предстоит как следует потрудиться, чтобы вырвать из ее горла благодарный крик радости. Но начало положено.

Настя, готовая к продолжению, чуть выгнула спину, губы ее разлепились, и послышался негромкий вздох. Так, уже лучше – пальцы Святого бережно отогнули складку кожи и проникли внутрь, заставив Настю содрогнуться. Герасим, словно пианист с абсолютным слухом, умело играл на ее теле, отыскивая все новые и новые чувствительные нотки. И наконец он добился желаемого – Настя задышала глубоко и часто.

– Я хочу тебя! – прохрипела она. – Возьми меня!

– Не торопись, детка! – пошевелил пальцами Герасим, чем исторг из груди девушки новый стон. – Еще не время.

Настя поморщилась, как будто бы отведала очень кислый плод, и капризно захныкала:

– Какой ты все-таки нехороший мальчик.

– Это ты напрасно, сейчас я докажу тебе обратное.

Вся она была у него на кончиках пальцев. Он ощущал себя маэстро, способным сыграть на таком тонком инструменте, как женское тело. Легкое движение указательного пальца, и она вздрогнула. Лицо ее при этом мученически исказилось. Но это была не гримаса боли, а радость надвигающейся разрядки. Теперь ее не интересовало, как наложен макияж, размазана ли по лицу губная помада и как уложены волосы. Все ее существо было отдано страсти. Теперь Настя была воплощением непосредственности – так могут выглядеть только животные, не обремененные никакими условностями. Обыкновенный всепоглощающий инстинкт.

Святой приник губами к ее губам и почувствовал, что Настя близка к тому, чтобы задохнуться от счастья. Пора! Кожа на бедрах была гладкой, упругой. Особенно нежна она была с внутренней стороны бедра, и Святой, неторопливо блуждая пальцами по закоулкам ее тела, не пропуская ни малейшей складки, поднимался все выше, заставляя ее вздрагивать и стонать. Затем он обнял ее за плечи, с минуту разглядывал ее лицо и наконец медленно вошел. Настя слегка откинула голову и чуть прикусила губу, а потом, обхватив его бедра ногами и крепко вцепившись ладонями в плечи, навязала ему свой ритм.

– Еще! Еще! Бери меня! Я твоя! – кричала Настя, не в силах совладать с собой. – Прошу тебя, только не останавливайся! Мне хорошо!

Герасим не в силах был оторваться от ее лица, которое то кривилось, словно от невыносимой боли, а то вдруг светлело и становилось по-детски счастливым. Вдруг она замерла, и Герасим почувствовал, как ее ногти вонзились ему в плечи, причинив боль, она вскрикнула от нахлынувшего наслаждения. Это продолжалось недолго, какие-то мгновения, но по ее лицу было видно, что в это время она находилась где-то очень далеко.

Затем объятия ее ослабели, Настя замерла, и он услышал жаркий шепот:

– Я люблю тебя, Герасим. Я еще никого так не любила, как тебя.

– А ты меня ни с кем не путаешь, детка?

– Господи, какие же вы все-таки, мужики, противные, – счастливо поморщилась Настя.

– Ладно, я пошутил. Не принимай мои слова близко к сердцу. Иногда я сам не понимаю, что говорю.

Раздавшийся звонок показался особенно резким, скорее всего потому, что его не ждали. Он бесцеремонно прервал их диалог, и на минуту в комнате воцарилось неприятное молчание.

Святой помрачнел, а Настя, по-своему оценив произошедшую в нем перемену, тревожно сказала:

– Я никого не жду.

Герасим натянуто улыбнулся:

– Не переживай, детка, это ко мне.

Герасим накинул на плечи рубашку, надел брюки и босиком зашлепал к двери. В дверной глазок Святой увидел стоящего за дверью мужчину крепкого вида. Минуты две он разглядывал его, а тот, осознавая, что является объектом изучения, не выказывал раздражения – абсолютная покорность судьбе. Даже голову слегка повернул, чтобы хозяин квартиры отчетливей изучил его профиль.

В нежданном госте Герасим узнал одного из телохранителей Пантелея.

– Подними руки, – приказал Святой.

Он уже давно взял за правило не доверять даже близким, понимая, что любая беспечность может стоить головы.

На губах мужчины появилась снисходительная улыбка, и руки послушно поползли вверх. В правой руке виднелся небольшой желтый пакет.

– Что в пакете? – не удержался от вопроса Герасим.

Ему были известны случаи, когда люди слепли и теряли кисти рук только потому, что вскрывали подобные пакеты. Не исключено, что в нем находится пластит, а его можно не только размазать по стенкам, но и свернуть в тоненькую трубочку. Однако от этого его мощность не уменьшается.

– Здесь фотографии, – и, предупреждая возможный вопрос, посланец Пантелея надорвал самый край конверта и вытащил из него несколько снимков. – Их просил передать Пантелей.

– Все ясно, – щелкнул Святой замком.

Нет более удачного момента для нападения на хозяина квартиры, чем те секунды, когда он открывает дверь. В эти мгновения он не видит своего гостя, и у того вполне достаточно времени не только вытащить пистолет, но и прицелиться.

Святой помнил об этом и на всякий случай сунул руку в карман, где у него лежал «вальтер». Движение не укрылось от гостя: уголки его губ слегка дрогнули в добродушной улыбке, и он как бы невзначай откинул полы куртки. Герасим увидел кожаную добротную кобуру, из которой торчала рукоять «беретты». Одного этого было достаточно, чтобы понять, что он имеет дело с человеком серьезным, который ценит не только безопасность своего шефа, но и свою личную. В то же время иметь такую игрушку считалось неким шиком, и ее мог позволить себе далеко не каждый – хотя бы даже потому, что большие габариты ствола заметны под любой одеждой. Следовательно, парень имел разрешение на подобную роскошь.

Пока Святой открывал дверь, тот успел бы прострелить его дважды. Похоже, что они думали об одном и том же, и, когда их взгляды встретились, каждый невольно улыбнулся собственным мыслям. В этот момент лицо парня выглядело располагающим: охотно верилось, что он умеет не только палить из «беретты», но и дружески общаться. Вытряхнув на ладонь фотографии, он вручил их Святому. Их было немного. На каждой – Паша Фомичев. В уголке снимка дата и час съемки. Похоже, что кого-то очень интересовало, как проводит свое свободное время Костыль. И, судя по снимкам, время он даром не теряет. Вот он сидит в баре и разговаривает с какой-то сочной брюнеткой. Глаза у женщины горящие, алчные, она прекрасно знает, что от нее требуется, и подсчитывает в уме возможную прибыль. Заведение узнаваемо, находится недалеко от Чистых Прудов. На второй фотографии – тоже женщина. Причем Костыль держит ее руки в своей ладони. Здесь нечто большее, чем обыкновенный съем красивой барышни. Скорее всего намек на чувство. Кто бы мог подумать, что у такого железобетонного человека, как Костыль, сердечко тоже замирает от женских прелестей. После подобного времяпрепровождения следует постельная суета. А в этот раз Паша Фомичев решил погулять в ресторане «Пекин». Интерьер тоже знакомый. Видно, он очень дорожит этой барышней, если решил так серьезно потратиться на нее. Следующие фотографии были сделаны на природе, и снова в сопровождении той же особы.

– А это что за диво? – Святой взял последний снимок.

– Это его мать.

– Вот это уже кое-что. Вы знаете ее адрес?

– Он записан на обратной стороне фотографии.

– Как вам удалось получить эти снимки? – не удержался Святой от вопроса.

– Это было просто, – признался посыльный, – нам помог случай. Муж вот этой женщины заподозрил свою благоверную в неверности и обратился к частному детективу, чтобы тот последил за женушкой. Вот таким образом в поле нашего зрения и попал Костыль.

– Вы занимаетесь сыскной практикой? – недоверчиво скривился Святой.

– Мы контролируем их деятельность.

Пантелей умел держать свои тайны в строжайшем секрете, иначе ему никогда не стать казначеем. Скорее всего он уже давно вышел на Костыля и со скрупулезностью, которая всегда отличала его, следил за ним, складывая фото с изображением Костыля в собственный архив. Он не желал расправляться с ним руками своих людей, предпочитая оставаться все время над схваткой (чего лишний раз светиться!), и терпеливо дожидался случая, когда его старания будут востребованы. Похоже, что этот час наступил.

Очень похоже на Пантелея.

Святого неожиданно обожгла мысль: а что, если на него тоже заведена подобная папочка, и Пантелей, скуки ради, порой рассматривает и его изображения.

– Ладно, я все понял, – потянул Святой дверь, но неожиданно крепыш придержал ее. – В чем дело?

– Это еще не все, – мягко произнес визитер. – Девица, с которой ты живешь, встречалась на днях с очень странным человеком.

– Вот как? Как он выглядел?

– Он был старше ее, с бородой. Мы попытались выяснить, кто он, но он ушел. Причем сделал это со знанием дела, оставив наших людей с носом.

– Вы следили и за мной? – скрипнул зубами Святой.

– Это не то, что ты думаешь. Просто нам не очень нравится все то, что происходит в последнее время вокруг тебя. Неделю назад тебя видели с проституткой, многие из них находятся на службе в «конторе», и поэтому Пантелей просил тебя воздержаться от сомнительных знакомств.

– Это все? – процедил Святой.

Крепыш оставался безмятежен. Пантелей умел подбирать кадры.

– Почти, – он даже улыбнулся, получилось очень располагающе. – Позвони по этому телефону, но только завтра.

– Что здесь? – взял клочок бумаги Герасим.

Этого парня могла вывести из себя только автоматная очередь в грудь.

– Телефон, по которому ты можешь достать Шамана, – и, не дожидаясь ответа, уверенно затопал вниз по лестнице.

Святой посмотрел на номер и с удивлением обнаружил, что это был телефон Пантелея.

Настя лежала на боку, подложив под голову согнутую руку.

– Кто там был? – спросила девушка.

На лице ни малейшего беспокойства, и, как ни вслушивался Святой, не уловил в ее голосе ни одной лукавой нотки.

– Ничего особенного, детка, приходил мой старый приятель. Я договорился встретиться с ним позже.

– Ты мне ничего не хочешь сказать?

В глазах девушки промелькнула настороженность, или ему это показалось?

– А что ты хочешь услышать?

Святой подошел ближе.

– Мне показалось, что ты чем-то расстроен.

– Тебе не показалось, мне известно, что ты встречалась с мужчиной. Он значительно старше тебя.

В этот момент Герасим себе не понравился – голос неожиданно сорвался.

Самое скверное заключалось в том, что он продолжал смотреть на темный треугольник волос на лобке Насти, не решаясь взглянуть в глаза. А когда, наконец, отважился, увидел, что она ничуть не обеспокоена, а дрожащие ресницы только усиливали безмятежную невинность ее лица.

– Боже ты мой, а я-то думала, что произошло нечто ужасное! – всплеснула Настя руками. А потом зашлась в неудержимом хохоте. – Герасим, а ведь ты ужасный ревнивец. Ну признайся же!

– Кто это?

– И как тебе его описали? В возрасте, с бородой?

– Да, – признался Герасим.

– Это же мой отец! – воскликнула она с негодованием. – Как ты мог подумать что-нибудь плохое обо мне.

Возмущение, еще минуту назад распиравшее его, вдруг неожиданно съежилось, стало напоминать пустую ребячью обиду.

– Извини меня, если можешь, – произнес Святой, опустившись на колени. Лучшая форма покаяния перед любимой и желанной женщиной. – Я иногда даже сам не знаю, что говорю. Ты мне почти ничего не рассказывала об отце…

– Давай забудем это недоразумение, – обхватила Настя Герасима за голову, и он уловил запах ее тела, напоминающий аромат парного молока. В носу защекотало, и Святой еле удержался, чтобы не расчихаться.

Его пальцы скользнули по телу Насти, и она придвинулась ближе.

Настя блаженствовала, когда его широкая, жадная ладонь неторопливо и со знанием дела путешествовала по ее телу, забираясь в самые сокровенные его уголки. Похоже, что Герасим от этого получал удовольствие не меньшее, и жмурился, как сытый кот, когда она непроизвольно вздрагивала под его пальцами. Ноги ее слегка раздвинулись, и Святой воспринял подобное движение как некое приглашение к более тесному общению.

Пальцы Святого замерли на животе Насти, упругом, по-девичьи поджаром.

Больше всего у женщин Святой любил именно живот. Особенно такой, как этот, где в самом низу чистенько и ухоженно, как на английском газоне. Особенно трогателен девичий живот – упругий, безо всяких морщинок. Это позже, после рождения ребенка, он покроется складками, а кожа на нем дрябло обвиснет, но сейчас он представлялся воплощением красоты. Бережно погладив живот, он стиснул его ладонью. Настя застонала, охотно подавшись вперед, поощряя его.

Белая, с гибким телом, изогнувшись, она сейчас напоминала раненого лебедя. А в роли коршуна-злодея выступал Герасим. Он стремительно вошел в нее, заставив содрогнуться всем телом, и женщина непроизвольно вцепилась в его плечи, расцарапав их. Святой замер, как будто собирался с силами. Закрыв глаза, Настя терпеливо ожидала продолжения, покусывая губы. И, уже не останавливаясь, Святой методичными и глубокими толчками начал вбивать Настю в постель, вырывая из ее груди стоны.

ЧАСТЬ 5

ВОЗВРАЩЕННЫЙ ДОЛГ

Глава 25

КАЖЕТСЯ, МЫ ПРИЕХАЛИ, МАМА

Мать Костыль любил. Пожалуй, это было единственное существо, которое он обожал по-настоящему, принимая ее такой, какая она была на самом деле: порочной, грубоватой, подчас непредсказуемой. Возможно, она должна была относиться к нему как-то иначе, быть помягче, что ли, но сравнить было не с кем – двух матерей не бывает. И поэтому он уже с детства прощал ей такие мелочи, как парочка мужчин на ночь.

Не разлюбил он ее и позже, когда, впервые попав на зону, не получил от нее в течение шести лет ни одного письма, и только от земляка, случайно оказавшегося в отряде, узнал, что она по-прежнему жива, но теперь уже не такая боевая баба, как была раньше (и с мужиком подраться, и водочки попить), а все больше пропадает на большой дороге, где предлагает свой постаревший товарец за бутылку дешевого винца.

Помнится, он тогда едва не удавил своего бывшего земелю, нелестно отозвавшегося о матери, и только вмешательство авторитетного блатного остудило его пыл.

Вернувшись с зоны, он не узнал мать. Покидал Костыль крепкую черноволосую женщину, способную задать перцу любому, а встречала его старуха с седыми космами. Что-то беззвучно прошамкала беззубым ртом на его плече, и Костыль, не склонный к сантиментам, едва не задохнулся от слез, заложивших горло.

– Постарела ты, мать, – только и сумел произнести повзрослевший сын, сверкнув золотой фиксой. – Теперь тебя и не узнать.

– Не узнать, сынок, – поспешно согласилась женщина, – совсем плохая стала.

– Что же ты мне не писала-то? – укорил Костыль старуху.

– О чем писать-то, сынок? – махнула она рукой. – Не об чем. Живу как в помойке! Еще напишу, так плохо тебе сделаю. Не каждому такого родителя хочется иметь.

Костыль похолодел от откровенных слов матери, но вида не подал и, пряча боль, хмуро сказал:

– Это ты напрасно! Мать всякая нужна.

Люди, знавшие близко Пашу Фомичева, вряд ли могли поверить, что он способен на такую теплоту, но с матерью он обращался так, как будто она была настоящая леди.

Первое, что он сделал, так это вручил ей изрядную сумму, надеясь, что она потратит ее разумно, но уже на следующий день не без горечи убедился, что подобная практика не пройдет. Деньги, которых любому другому хватило бы на полгода, она сумела просадить с приятелями в течение одного дня. Костыль решил поступить более мудро – давать ей понемногу, чтобы, кроме водки, оставалось бы хотя бы на какую-нибудь жратву. Так с тех пор и повелось: после очередной отсидки Костыль навещал мать и, как мог, заботился о ней.

Жила она на самой окраине Москвы, в небольшом микрорайоне, где крохотными островками еще оставались бревенчатые дома. В таких хибарах, ставленных едва ли не в позапрошлое столетие, как правило, проживало не одно поколение, и каждый из здешних жителей мог поведать немало занимательных историй о своих соседях. Пришлые люди здесь редкость, и их не особенно привечают.

Жильцы из таких домов съезжают неохотно, покосившееся крыльцо собственной избенки для них куда милее, чем последние достижения цивилизации.

В одном из таких трехэтажных строений, с проржавленной крышей, и проживала мать Костыля. Дом этот был возведен лет восемьдесят назад и в представлении москвичей располагался в таком медвежьем углу, что извозчики, даже за щедрую плату, не отваживались колесить в беспросветную глухомань.

Прикупив копченой колбаски и шматок ветчины, Костыль поехал в дом, где провел первые несколько лет своей жизни. Еще в другом пакете лежала бутылка водки. Ее он хотел распить с мамашей, пожаловаться на собственную судьбу. Кто, как не мать, способен с пониманием выслушать непутевого сына. Дельного совета от нее ждать не приходится, но хотя бы вздохнет для приличия пару раз, стряхнет набежавшую слезу, и на том спасибо. А там, глядишь, и самому полегчает.

Привычно поднялся по лестнице на третий этаж, чувствуя, как половицы прогибаются под его ногами, издавая скрипучие ноты. Получалась нестройная рваная мелодия, знакомая с далекого детства.

– Мать! – распахнул Костыль дверь. – Встречай гостя! Что за темень?

Задевая плечами узкие проемы дверей, вошел в комнату. Тускло вспыхнул свет, и он увидел сидящего у окна мужчину. Чертыхнувшись, решил, что мать не удержалась и вновь решила окунуться в пучину страстей. Но тут за спиной услышал ликующий голос:

– Ба! Какая противная встреча! Да к нам на пиршество никак сам Костыль пожаловал! – И уже жестко, процеживая слова сквозь тесно сжатые зубы: – Если дернешься, паскуда, пришибу, как комара. А теперь положи свои угощения и медленно повернись ко мне.

В углу Костыль заметил мать, сидящую на стуле. Только теперь он понял, что она укрылась не пледом, как показалось ему вначале, а была накрепко связана простыней, порезанной на узкие полосы. Во рту кляп, закрепленный скотчем.

Мать сидела, не шелохнувшись, только таращила на сына испуганные глаза.

Костыль положил пакет на стул, получилось неловко, он завалился набок, и бутылка с водкой, вывалившись, произвела невероятный грохот.

– Что у тебя там? Не динамит ли часом? – спросил все тот же заинтересованный голос. – А то очень не хотелось бы взлетать на небеса в самом расцвете сил.

Костыль повернулся.

На стуле по-хозяйски, закинув ногу на ногу, сидел Святой. В руке он сжимал пистолет.

– Святой…

– Похоже, что ты не очень удивлен.

– Поживешь с мое, тоже разучишься удивляться, – недовольно хмыкнул Костыль. – Как ты меня нашел?

– Тебе никто не говорил, что сентиментальность тебя когда-нибудь погубит? – Святой бросил на стол фотографию, где Костыль приобнял мать. – Понимаю, в неволе все чувства обостряются, и ты справедливо решил, что не один на белом свете. Похвально. Любящий сын – это всегда так трогательно. Ладно. Довольно лирики. Хорошо хоть, что недолго ждать себя заставил… Я хочу спросить у тебя, ты меня хорошо знаешь? Разумеется, не как каталу.

– Наслышан, – невесело протянул Костыль.

– Похвально, тогда я добавлю следующее. Первый раз я сел за убийство, но к нему я не имел никакого отношения, просто очень уважаемые люди попросили меня взять это на себя. Я был малолеткой, и много мне не дали, а на зоне меня поддержали. А вот второй раз действительно было убийство, но в этот раз сухарились за меня. Так что ты будешь не первым, кого я замочу.

– Что ты хочешь?

– Для начала сядь туда, – Герасим цепко проследил за тем, как Костыль, сделав три небольших шага, опустился в кресло. – Так, – удовлетворенно протянул Святой, – а теперь можно продолжить. Что тебе от меня надо? Почему ты охотишься за мной?

– А ты уверен, что я захочу с тобой разговаривать?

Во взгляде Костыля сверкнул вызов. Пашу Фомичева невозможно было упрекнуть в трусости. В чалкиной деревне он прошел испытание на обжиг, и там, где другие превращались в шлак, он устоял, превратившись в сверхпрочный сплав. Такого на испуг не возьмешь. Здесь нужно применить нечто иное.

– В отличие от тебя я далек от всякой сентиментальности. Если ты не расколешься, то считай, что очень сильно сократишь жизнь своей мамаше. Вон посмотри, как она глаза выпучила. Хоть старая, а жить-то все равно хочется. – Святой достал глушитель и неторопливыми движениями принялся наворачивать его на ствол. – Я не силен в высшей математике, но мне это и не нужно. Зато я прекрасно считаю до десяти. Так вот, даю тебе десять секунд. Если ты в течение этого времени не надумаешь мне все рассказать, считай, что ты виноват в смерти своей матери. Итак, время пошло. Раз… два… три… – считал Герасим монотонным голосом. Ствол пистолета как бы невзначай дрогнул. Костыль знал, что Святой нажмет курок на счет «десять» с самым равнодушным видом. А потом придет очередь самого Костыля. Святой даже не станет утруждать себя счетом, лукаво скривит губы и выпустит парочку пуль в его череп. – Восемь…

– Постой, – поднял руки Костыль. – Я все скажу. Только не надо торопиться. Ты нужен не мне, а Аркаше Печорскому.

– Вот как, а что же ты делаешь ему такую любезность и подставляешь свой лоб под пули?

– Все гораздо сложнее, – глухим голосом сказал Паша Фомичев. – Я проигрался ему в карты на желание. Так вот, это желание заключалось в том, чтобы убить тебя.

– Зачем ему это было нужно? – не сумел скрыть удивления Святой.

– Я понятия не имею. Но на твой счет он имеет самые серьезные намерения.

– Ладно, дальше.

– Не знаю, как ему это удалось, но он знает о тебе практически все. Возможно, следил за тобой. Или ему кто-то очень здорово помогал.

– С кем ты работал? Из лагеря вы ведь бежали втроем.

– Да. Сначала нас было трое: Альфонс, Резаный и я. Но Альфонс выбыл из строя практически сразу. А про Резаного, я думаю, ты уже знаешь.

– Побег тоже Аркаша тебе устроил?

– Да. Побег произошел так, как он и говорил. Зуб сумел задействовать немалые силы. Я сразу почувствовал, что с волей у него хорошая связь.

– Где сейчас он может быть?

– Понятия не имею, – слегка пожал плечами Костыль. – Он всегда появляется неожиданно и так же внезапно исчезает. Я не удивлюсь, если он сейчас пасет нас откуда-нибудь из окон.

– Что, он такой всесильный? – не удержался от едкого вопроса Святой.

Костыль задумался и после затянувшейся паузы серьезно сказал:

– Иногда мне так действительно кажется, а вот только люди, кто стоит за ним, посильнее будут. – Костыль перевел взгляд на мать, которая продолжала ошалело пялиться на Святого, а потом спросил: – Что ты сделаешь со мной, Герасим? Неужели пришьешь? Ну, прости меня, не мог я по-другому. Сам знаешь, если бы свое слово нарушил, так в запомоенные бы определили. А каково это мне, арестанту с двадцатилетним стажем? Сам понимаешь.

– Хорошо. Если я тебя помилую, где гарантия того, что ты когда-нибудь не выстрелишь мне в затылок? – Ствол «вальтера» слегка качнулся и как бы невзначай остановился на матери Костыля.

Фомичев проглотил горькую слюну.

– Клянусь, что ничего такого не будет. Хочешь, матерью поклянусь? У меня более родного человека, чем она, нет на всем белом свете.

На лице Святого выразилось сомнение, он задумался и, выждав значительную паузу, заговорил:

– Хорошо, предположим, я тебе поверю, но что ты будешь делать, если не выполнишь обещания, данного Аркаше Печорскому? Он из тех, что не прощают.

– Клянусь тебе, я уеду! Тут же собираю вещички и уматываю куда-нибудь за Урал, в тайгу. Мать вот возьму. У меня припрятано немного деньжат. Я сумею затеряться. Там у меня есть кореша, они уже давно зовут к себе. Справлю паспорт себе и матери и заживу как добропорядочный гражданин! – забожился Паша Фомичев. – Ну, бля буду, что так и сделаю. Только отпусти меня.

– Ладно, – согласился Святой, – тогда собирайся сразу. Если ты задержишься хотя бы на сутки… – лицо Герасима сделалось грустным, – то до вторых ты просто не дотянешь. – Он поднялся и, не опуская ствола, отступил к двери: – Хоть между нами и установился консенсус, но, сам понимаешь, береженого и бог бережет. Помни, всего лишь сутки, – и, прикрыв дверь, вышел.

Паша Фомичев с минуту сидел неподвижно и безмолвно таращился на стену, разглядывая стертый рисунок на стареньких обоях. Из задумчивости его вывело негромкое глухое мычание. Первым, кто пришел в себя, была мать, пытавшаяся освободиться от веревок.

– Сейчас, маманя, потерпи. – Он вытащил из кармана нож, нажал на кнопку, и лезвие хищно откинулось. Уверенно срезал путы, освободив ее руки, после чего осторожно, стараясь не повредить кожу, срезал скотч. – Ты слышала наш разговор? – спросил он у матери, смотря ей в самые глаза.

– Слышала, сынуля, – захныкала она, – только куда же это я с насиженного места подамся? Здесь, считай, у меня вся жизнь пролетела. Если уж и помирать, то только здеся.

– Вот что, мать, – теряя терпение, проговорил Костыль. Он чувствовал, что теряет над собой власть, еще одна секунда подобного препирательства, и Паша Фомичев, подобно вулкану, взорвется огнедышащей лавой. – Мы собираемся немедленно, если ты не захочешь, придется положить тебя в мешок и волочить до самой Сибири. Тебе это понятно? Если этого не успею сделать я, то непременно сделают другие, но в этом случае из любимого дома тебе придется выбираться уже в разобранном виде. Ты поняла это?

– Да, сынок, – не на шутку перепугалась старуха.

– Ну вот и отлично. А теперь собирай свои манатки. Мамаша, только самое необходимое, все остальное мы купим.

– Я сейчас, сыночек, это я мигом, – засуетилась женщина, завязывая какие-то узлы. – Здесь все самое необходимое: платочки, полотенца, салфеточки разные, – причитала она.

– Оставь ты все это! – вырвал Костыль из рук матери узлы. – Возьми свои сережки… те, что отец подарил. Фотографии, и все!

– Пашенька, что же ты такое говоришь, – взмолилась женщина, – то, что нажито было непосильными трудами, неужели все это изуверам оставить.

Лицо у нее сделалось плаксивым, враз постарело, но вместе с тем в нем обнаружилась какая-то детская беспомощность.

– Пойми, мамаша, нельзя по-другому.

О том, что произошло нечто неладное, Костыль догадался по расширенным глазам матери. Та ойкнула и беспомощно опустилась на стоящий рядом стул.

– Похоже, что ты куда-то собрался, Паша, – раздался доброжелательный голос за спиной.

Фомичев почувствовал, как мгновенно замерз его затылок, арктический холод широким фронтом распространился по спине, заставив задубеть кожу, и успокоился где-то в самом копчике. Этот голос с ложно-добрыми интонациями, в которых пряталась скрытая угроза, мог принадлежать только одному человеку – Аркаше Печорскому. И чем благосклоннее было обхождение, тем больших неприятностей следовало ожидать.

Костыль улыбнулся. Старался сделать это как можно более непринужденно, но губы, стянутые мерзлотой, не желали повиноваться. Получилось нечто вымученное и очень страдальческое.

– Да о чем ты, Аркаша? – пытался напустить на себя беззаботный вид Костыль. – К родственникам хотели съездить на денек. Мать очень просила, сестре ее занедужилось. Но я хотел тебя предупредить.

Аркаша понимающе покачал головой.

– Да, да, конечно. – И, стиснув зубы, произнес: – Только ведь у твоей мамаши сестричка уже лет пять как померла. Что ты на меня так смотришь, обыкновенное дело, бомжевала твоя тетка по вокзалам, побиралась. А еда на мусорках очень некачественная, вот и загнулась от какой-то дизентерии.

Аркаша Печорский пришел не один. У порога, сунув руки в карманы, стояло двое парней лет двадцати пяти. Они были похожи друг на друга короткими стрижками и выпуклыми лбами. Правда, один из них был брюнет с заметно курчавившимися волосами. Другой, напротив, – блондин, с прямым чубом. Два сводных брата-погодка, народившиеся в сезон любви от разбитной и раскрепощенной мамаши. Даже улыбались они одинаково – криво.

На зоне таких называют «гладиаторами», они составляют окружение какого-нибудь уважаемого вора и готовы учинить немедленную расправу с каждым, на кого укажет державный жест их повелителя.

В глазах у обоих плескалось недоброе озорство, похоже, что они собирались повеселиться.

У блондина рука в кармане – наверняка сжимает рукоять ствола. Руки другого болтаются вдоль туловища, правда, в левой руке он что-то держит. Похоже, что французский выкидной нож. Не огнедышащая волына, конечно, но если лезвие угодит в живот, то неприятностей будет предостаточно. Вызывающе безоружен оставался лишь Аркаша Печорский. Если не знать, что за его плечами стоят двое громил, то его запросто можно было бы определить в миротворцы.

По губам Костыля пробежала судорога, не иначе как от холода. Он попытался проглотить набежавшую слюну, но она колюче и неприятно застряла в горле и никак не желала проваливаться. Наконец он справился с комом.

– Что это у тебя с лицом, Паша? – посочувствовал Аркаша Печорский. – Похоже, что у тебя тик какой-то под глазом. Это все нервы, не бережешь ты себя, – лицо его выглядело проникновенным, – а в нашем деле важно здоровьицем не рисковать. Съездил бы куда-нибудь на юг, отдохнул бы, подлечил нервишки.

Парни, стоящие позади, голосов не подавали, лишь их губы без конца морщились в брезгливых ухмылках. Дрессированные «бычки», ничего не скажешь.

– Простыл немного.

– Ну да, конечно, – сопереживал Аркаша Печорский, – это всегда так бывает перед дальней дорогой, да и мамаша твоя прямо лицом спала. Посинела, как общипанная курица.

– Послушай, Аркаша, меня ты можешь называть как хочешь, но мать не трогай, – угрюмо произнес Костыль.

– Ну да, конечно, – понимающе закачал головой Аркаша Печорский, – мать – это святое, хотя и синюшного цвета… пусть лучше минет на вокзале делает за полстакана бормотухи.

Печорский не скрывал своего злорадства – уперев руки в бока, он скалился над беспомощностью Костыля. Подобных слов никогда не говорят просто так – это вызов. На них положено отвечать и причем столь же жестко. Если смолчал и проглотил язык, то о твоем позоре немедленно узнают окружающие, и с этого момента начинается стремительный полет на дно, в точку приземления у зловонной параши.

Самодовольно улыбались два «бычка», готовые к нешуточной потехе.

Смолчи, отшутись, и тогда в следующую секунду, невзирая на прежние заслуги, об тебя со всем усердием вытрут грязные подошвы.

Рука Паши Фомичева медленно поползла к столу, на краю которого лежал обыкновенный кухонный нож. Аркаша Печорский, казалось, с интересом наблюдал за поведением Костыля. А когда до перышка осталось всего лишь мгновение, блондин, проявляя расторопность, выскочил вперед и что есть силы пнул стол, который, опрокинувшись, разбил стоящую на трюмо вазу и замер, задрав кверху ножки. Брюнет, не менее прыткий, коротким замахом ткнул Костыля тремя пальцами под дых и, не дав отдышаться, с ходу приложил его лицом о стену.

В углу заголосила мать. Раздался звук сильной оплеухи, старуха тяжело упала, послышался ее тихий стон. Костыль судорожно открывал рот, пытаясь проглотить спасительную порцию воздуха, но сократившийся нерв не реагировал. А когда все-таки полегчало и он сумел вздохнуть, другой удар, еще более страшный, пришелся ему по голове, и он потерял сознание…

Разлепив веки, Паша Фомичев почувствовал, как что-то липкое застилает глаза. Все вокруг представлялось в каких-то красно-бурых пятнах. Он поднял руку, пытаясь убрать с лица неприятную пелену, и ощутил что-то скользкое. Посмотрев на ладонь, он увидел кровь.

– Очухался? – раздался сверху одобрительный голос. – Хорошо. Значит, можно дальше беседовать. Мамаша-то твоя похлипче оказалась, едва оплеуху отвесили, как она и копыта отбросила. Во-он лежит в углу комнаты, даже язык на сторону свесила.

Костыль повернул голову и увидел, что у окна, привалившись спиной к стене, лежит его мать. Глаза неподвижные, широко открытые, а рот слегка перекошен, как будто бы она хотела предупредить сына о какой-то грядущей опасности. Да вот не успела. Костыль почувствовал, как ужас, свернувшийся в плотный клубок где-то в предсердии, начал потихонечку охватывать всего его. Он почувствовал, как волосы на его затылке приподнялись, и, давясь собственной болью, выдавил из горла нечто похожее на стон.

Смерть ему приходилось наблюдать не однажды. Как-то раз он сам накрутил на лезвие одного крысятника, посмевшего вытянуть из его бушлата сотенную. Случалось, убивал и невиновных, вот хотя бы во время побега. Но он никогда не думал, что смерть матери может быть такой нелепой и оттого еще более страшной.

– Ты еще не сломался? – Он увидел рядом с собой лицо Печорского. – Так, это мы сейчас устроим.

Откуда-то сбоку в опасной близости возник носок ботинка, и он услышал, как треснули его собственные зубы, а рот наполнился кровавой слюной с острым крошевом. – Тебе этого мало? Может, ты еще добавки хочешь?

Аркаша Печорский говорил спокойно, даже участливо. Такое ощущение, что он действительно вскармливал своего уважаемого гостя вкусной кашей.

– Что вы от меня хотите? – прошепелявил Костыль распухшими губами, царапая язык об осколки зубов.

– Вижу, наш разговор налаживается. Посадите его, очень неудобно разговаривать с лежащим, – попросил Аркаша Печорский. И когда «бычки» вздернули Костыля на стул и предупредительно встали рядом, он важно сел в кресло. – Может быть, в картишки перекинемся, или у тебя все-таки настроения нет? – Костыль смолчал. – Так вот, я у тебя хочу спросить, ты знаешь, что бывает с тем, кто проигрывает в карты и не возвращает долг?

– Аркаша, но зачем ты мать-то уложил? – брызнули из глаз Костыля слезы. – Ладно бы меня, поделом! Но мать-то за что?

– За что, спрашиваешь? А за твое неуважение к порядку. Мало того, что ты не выполнил мой приказ, так ты еще ведешь какие-то разговоры со Святым. Теперь ответь мне откровенно, о чем ты с ним говорил. Уж не о том ли, как меня завалить? Ну?!

Аркаша Печорский неожиданно подался вперед, и Костыль рассмотрел в его глазах светлую радужку с темными крапинками.

– Ты же знаешь, я со своей стороны делал все возможное.

– Еще раз спрашиваю, что Святой делал у тебя? Ты хотел меня сдать? – голос Аркаши Печорского срывался на крик.

– Нет, тут совсем другое, – запузырилась на губах Костыля кровь.

Аркаша откинулся на спинку кресла, понимающе покачал головой, а потом холодно произнес:

– Ты меня разочаровал. Надо же так ошибиться. Вот так и бывает, веришь людям, вкладываешь в них душу, а они предают тебя первому встречному. Знаешь, почему я не верю ни одному твоему слову?

Костыль почувствовал, что Аркаша Печорский добился своего: где-то внутри его произошел слом – с хрустом под грудной клеткой, – и от прежнего лихого Костыля осталась одна оболочка, а растоптанная личность теперь мало чем отличалась от коврика, который обычно кладут в прихожей.

Костыль вновь перевел взгляд на лежащую мать. Он обратил внимание на то, что она была в стареньком платье, в нем и рассталась с жизнью.

– Почему?

– Сейчас объясню, – было похоже, что Аркаша был настроен на долгий диспут. Определенно, в нем умер педагог, способный втолковывать сложные вещи даже самому нерадивому ученику. – Ты должен был убить его сразу, как только он появился в твоем доме. Разве ты позабыл о том, что твоя жизнь принадлежит мне? Я могу отнять ее у тебя в любую минуту. Ты будешь спорить?

– Нет. Но ведь Святой нужен живым… Хотя ты прав…

– Вижу, ты меня правильно понимаешь. – Печорский посмотрел на «бычков» и весело поинтересовался: – Ребятки, давно у вас бабы не было? – ответом Аркаше были самодовольные улыбки. – А я вам такую классную целку приготовил. Ну-ка отжарьте его как следует, а потом продолжим разговор.

Воля была сломлена окончательно, Костыль попытался приподняться, но тут же получил удар в голову. На мгновение он потерял сознание и почувствовал, как сильные руки, обрывая пуговицы, срывают с него брюки.

«Гладиаторы» действовали, как молодые похотливые жеребцы, впервые вырвавшиеся на поле, предмет вожделения которых – молодая кобылица, еще не изведавшая любви. Звонко стукнула о пол металлическая пряжка, и Костыль ощутил неимоверную боль в заднем проходе. Сверху раздался злорадный голос:

– Кажись, невинности лишил. Ну, класс!

Костыль попытался разогнуться, но тут же получил очередной удар в затылок. Сознание ушло, сквозь забытье он ощущал грубые сильные толчки.

Очнулся Костыль в ином качестве. Он был раздавлен, унижен, запомоен, и теперь даже самый последний из мужиков не сел бы с ним рядом.

– Уж лучше бы ты меня убил, – выдавил из себя Костыль.

Аркаша Печорский сидел в том же кресле и безучастно наблюдал за его позором.

– Что ты на меня так смотришь? – неожиданно спросил он. – Ты думаешь, я плохой мальчик? Ты ошибаешься, я справедливый человек. И в знак того, что это действительно так, я даю тебе пистолет с одним патроном. Можешь застрелиться.

Печорский вытащил из-за пояса пистолет и, оставив в обойме один патрон, положил его перед собой на край стола. Причем он не дал его Костылю в руки, как сделал бы в другом случае, а именно брезгливо подвинул – так обычно поступают с опущенным, опасаясь зашквариться.

«Бычки», стоящие рядом, понимающе ухмылялись.

Костыль молниеносно схватил пистолет и, наставив его на Печорского, прошипел:

– Молись, сука!

Раздался негромкий щелчок. В ответ ему послышался жизнерадостный смех несостоявшегося законного.

– Ты простодушен, однако. Неужели ты думаешь, я дам себя застрелить? – Он сделал нетерпеливое движение бровями, и «бычок», стоящий здесь же, с размаху пнул ногой Костыля в горло. – Понимаешь, очень не люблю, когда в меня стреляют.

Паша Фомичев долго не мог прийти в себя – кашлял, харкал кровью. А когда наконец оправился, произнес, хрипя:

– Мне конец, Аркаша, незачем мне больше жить, если сейчас не убьешь, так я потом сам руки на себя наложу.

– А ты красноречив, – похвалил Печорский, – вот только пафоса не нужно, мы не на театральной сцене. Я этого не люблю. Вот тебе еще один патрон, но это уже будет твоя вторая попытка. Я тебе советую стрелять в рот, так будет наверняка. В итоге получится очень житейская картина. Сын убил мать и, не выдержав разыгравшихся внутри обломов, пристрелил себя. Лично меня это устраивает. Если же тебя не устраивает, то в хату тебе придется вернуться в качестве запомоенного. Я устрою тебе это, все-таки ты побегушник и находишься в федеральном розыске. А легавые ой как не любят такую публику, – посочувствовал Печорский. – Пусть он использует свой шанс, дай ему патрон.

Блондин гибко согнулся и легко поднял выпавший из рук Костыля пистолет. Привычно извлек обойму, вытащил «неудачный» патрон и предусмотрительно положил его к себе в карман. После чего так же уверенно вогнал новый и, поставив пистолет на предохранитель, положил его на пол и легонько толкнул ногой в сторону Костыля.

– Надеюсь, что ты не промахнешься.

Глава 26

ПЕРВАЯ ПУЛЯ ВСЕГДА ХОЗЯИНУ

Что-то подсказывало Герасиму задержаться ненадолго, и, повинуясь внутреннему голосу, он отошел немного в сторону и, оставаясь в тени раскидистого тополя, сел на скамейку и приготовился к долгому ожиданию. Но долго ждать не пришлось. То, что произошло чуть позже, он не воспринял как везение, просто сработала интуиция, обострившаяся от постоянного соседства с опасностью. Через несколько минут к дому в сопровождении двух крепких ребят подошел Аркаша Печорский.

Все-таки эта встреча не была случайной, слишком хорошо Святой успел узнать своего противника.

Аркаша шел неторопливо и вальяжно, парни двигались пружинистой походкой тренированных лошадок, готовых в любую секунду перейти со спокойного шага на резвую рысь.

Первым к подъезду подошел блондин, уверенно распахнул дверь, брюнет вошел последним, пропустив Печорского. Причем брюнет успел оглянуться незаметно, но очень цепко, мгновенно запечатлев не только двух бичей, высматривающих пустые бутылки из-под пива, но и машину Святого, стоящую под деревом.

Мужчину, читающего газету на лавке, телохранитель посчитал безвредным и уже в следующую секунду плотно притворил за собой дверь, словно боялся автоматной очереди, пущенной в спину.

Вышли все трое минут через сорок. Первым, как и следовало ожидать, появился брюнет – короткими и быстрыми взглядами он осмотрел двор и, не увидев ничего настораживающего, негромко что-то сказал через плечо, очевидно, приглашая Аркашу Печорского на выход.

Аркаша, в сопровождении блондина, вынырнул из подъезда и заторопился к припаркованному джипу, стоявшему здесь же. Даже если бы сейчас Святой попытался срезать его из скорострельного «узи», то затея была бы обречена на провал. Первые две очереди достались бы телохранителям, но пяти-шести секунд, что остаются в запасе у Печорского, вполне достаточно не только для того, чтобы спрятаться в бронированный автомобиль, но еще и открыть ответную стрельбу.

Плотно опекают, придраться трудно.

В джипе, слегка опустив водительское кресло и сцепив короткие пальцы на затылке, сидел парень лет двадцати пяти. Глаза у него были слегка прищурены, и он не без интереса посматривал вслед каждой женщине, у которой платье поднималось чуть выше колен. Причем он не делал различия между молодой или старой дамой и поворачивал голову с таким волнением, как будто каждая из них торопилась к нему на свидание. Похоже, что парень страдал хронически повышенным либидо.

От беззаботного котяры не осталось и следа, как только он увидел выходящего Печорского, – подобрался враз. В этот момент для него был только один объект – его сердитый шеф.

Брюнет открыл дверь, и Аркаша юркнул в салон.

Печорский пребывал в хорошем расположении духа и что-то оживленно говорил своим спутникам, которые отзывались на красноречие босса сдержанными улыбками. Сразу видно, что они прекрасно были осведомлены о субординации и не переступали черту, отделяющую их от хозяина.

Двигатель завелся, и в тот же самый момент из окна третьего этажа раздался хлопок, спугнувший стайку воробьев, сидевших на дереве.

Аркаша Печорский, кивнув в сторону дома, что-то сказал, и все дружно расхохотались. «Тойота-Лексус» стремительно сорвалась с места.

Герасим бросился к своей машине и тронулся следом.

Попетляв по улицам Медведкова, джип вырулил на Ярославское шоссе и на большой скорости направился в сторону Мытищ. Святой достал сотовый, набрал номер и, когда трубка отозвалась голосом Пантелея, произнес:

– Слушай, Пантелей, не откажи в просьбе, пошли кого-нибудь в Медведково, адресочек один проверить нужно.

– А сам чего? – недовольно буркнул старик. – Ног нет, что ли?

– Потом объясню, у меня сейчас дело очень серьезное.

Перестроившись в левый ряд, «Тойота-Лексус» неожиданно свернула к обочине. У одного из киосков джип притормозил. Из салона выскочил брюнет и, сунув деньги в окошко, купил пачку сигарет. Распечатывая ее на ходу, он вернулся обратно. Продавщица, совсем девчушка, что-то крикнула про сдачу, но брюнет великодушно отмахнулся, бросив через плечо:

– Купишь своему мальчику презервативов, – и прыгнул в салон.

– Ладно, называй адрес, – старик не любил, чтобы его напрягали. Пантелей считал не без основания, что у него у самого дел выше крыши.

Святой продиктовал адрес.

– Ладно, понял тебя. Позвоню смотрящему района. Думаю, он старику не откажет в любезности, пошлет кого-нибудь из своих.

– Когда известишь?

– Думаю, минут через сорок, не раньше.

– Ладно, спасибо.

Джип выехал на тихую мытищинскую улочку. Двигался он осторожно, словно сапер по минному полю. Дважды останавливался перед глубокими колдобинами и, съехав передними колесами в яму, неуклюже выбирался на поверхность. Святой держался на значительном расстоянии от него и в то же самое время старался не отстать. Чертыхаясь, он подумал о том, что это не шумная Москва, где можно держаться незамеченным бесконечно долго. На московских окраинах дорогую иномарку провожали недоброжелательными взглядами.

Но ехать пришлось недолго, джип остановился у небольшого здания, выкрашенного в темно-желтый цвет. Углы его изрядно облупились и смотрели на прохожих красным стертым кирпичом. Единственный подъезд с покосившейся дверью больше напоминал декорацию к фильму ужасов, чем вход в жилой дом. Трудно было поверить, что где-то здесь жил Аркаша Печорский. Но скорее всего так оно и было. Он был из той когорты блатных, кто презирал всякую роскошь, и предпочтение отдавал кошельку, вытащенному у бабульки, чем особняку где-нибудь в престижном районе столицы. А потом – к чему привлекать к себе особое внимание.

Но деньги у Печорского были. Всегда. Возможно, потому, что он не гонялся за мелочью, а выбирал дела крупные, останавливая для гоп-стопа карасей жирных, которые пользуются вместо туалетной бумаги стодолларовыми купюрами. Он мог жить в халупе с дырявым унитазом и протекающим потолком, но в то же время выкладывать тысячу баксов за один вечер с приятной дамой.

На приехавших никто не взглянул. Привыкли. Разве что подслеповатая старушка с толстой суковиной в морщинистых руках на минуту прервала вечерний моцион, чтобы рассмотреть входящих со спины. Убедившись, что парни действительно бравые, шумно вздохнула, видно, вспомнив о славном девичестве, канувшем в Лету, и горестно зашаркала в беспросветную старость.

И вновь Святой отдал должное профессионализму охраны – они прикрывали спину Печорского с такой тщательностью, словно заботились о самом важном теле России.

Через пару минут на втором этаже вспыхнул свет. В окне мелькнул силуэт, в котором Святой без труда узнал блондина, – в эти несколько секунд он представлял собой идеальную мишень. Шторы запахнулись, спрятав от глаз Герасима небогатый интерьер комнаты.

Из-за плотно закрытого окна не раздавалось ни звука, и Святому только оставалось догадываться, что там происходит.

Скорее всего Аркаша Печорский завалился с ногами на диван и, поигрывая пультом дистанционного управления, с ленивой улыбкой пялился на какой-нибудь порнофильм; не исключено, что он попивает пивко, тщательно пережевывая тонко нарезанного лосося. А может быть, «расписывает пульку» со своими телохранителями. Поговаривают, что в картах ему нет равных. Интересно, на что они играют – на спички или на копеечку?

«Тойота-Лексус» была оставлена без присмотра. Явный прокол охраны Печорского. Если бы Святой пожелал отправить ее на небеса, то лучшего места, чем личный автомобиль, представить невозможно. Прилепил магнитную мину к днищу и потопал себе дальше.

Так опрометчиво не поступают даже в том случае, если уходят всего лишь на несколько минут.

Зазвонил мобильный телефон. Святой взял трубку.

– Слушаю.

– Ну ты мне и адресок подкинул, хочу тебе сказать! – раздался суховатый голос Пантелея.

– Что там случилось?

– Ты еще спрашиваешь? – Мембрана в трубке задребезжала, видно, старик смеялся. – Мои ребята едва ноги унесли. В комнате парочка мертвяков, один из которых, между прочим, наш незабвенный Костыль. Другой – баба. Как мне сказали, его мать. С ментами ребятишки разминулись практически за минуту. Так что вопросик-то наш рассосался. У тебя есть предположение, кто его сделал?

– Да.

– Хотя я догадываюсь. Ладно, не будем о грустном. Поговорим позже. До встречи.

Святой отключил трубку и небрежно швырнул ее на соседнее кресло.

Свет в окне неожиданно погас, занавески дрогнули, и Святой увидел чье-то лицо, пристально всматривающееся в темноту. По коже неприятно пробежали мурашки, как будто он столкнулся с чем-то потусторонним. Видение быстро исчезло. Присмотревшись, Герасим удостоверился, что занавески на прежнем месте, висят, будто бы никто их не трогал.

Неужели показалось? Прямо мистика какая-то.

Свет в окне вдруг неожиданно вспыхнул вновь, тускло высветив темно-зеленые портьеры. Похоже, что они засели там надолго, придется подождать.

Двор выглядел безмятежным и тихим. Где-то в соседнем дворе рассерженно тявкнула собака, ей отозвалась другая – задиристо, звонко, а следом, видно спросонья, заголосил петушок.

Неожиданно из подъезда вышел старичок в длинном пальто. Странно, однако, – на улице такая теплынь стоит, а он будто от холода кутается. И только приглядевшись, Герасим понял, что это священник, а на плечах у него не демисезонное одеяние, а самая настоящая ряса.

Старик шел сосредоточенно, чуть ссутулившись, и не смотрел по сторонам. Божий человек, сразу видно, ничто мирское его не волнует. Наверняка читает сейчас про себя какую-нибудь молитву и думает о том, что не мешало бы на сон грядущий сделать пару сотен поклонов.

Старик свернул за угол, и Герасим потерял к нему интерес.

Посмотрев на часы, Святой понял, что уже прошло почти два часа. Дожидаться Аркашу Печорского, пожалуй, не стоило. Герасим повернул ключ зажигания, вслушался, как застучали клапана мотора, потом неожиданно выдернул ключ, закрыл дверцу и направился к дому.

Быстро поднялся на второй этаж. Площадка была хорошо освещена, и с циничной беспощадностью высвечивалась каждая трещинка на стенах и потолке. В целом получалась неприглядная картина. Оставалось только догадываться, какая нелегкая держит Печорского в таком занюханном захолустье. А может быть, просто некоторая ностальгия по юношеским годам, когда он жил в коммуналке, где трояк, вытянутый у пьяного соседа, считался очень солидной суммой.

По лестнице, выгнув длинный пушистый хвост, неторопливо и надменно спускался сибирский кот. Он совсем не боялся чужака и, похоже, был здесь всеобщим любимцем. Потеревшись головой о ногу Святого, он направился к двери, за которой проживал Аркаша Печорский. Святой вычислил ее по окошку, в котором мелькал блондин.

Святой не удержался, нагнувшись, погладил кота. Сибиряк при этом так выгнул спину, что стал напоминать верблюда. Потянувшись, он потерял интерес к Герасиму и, ткнувшись носом между косяком и дверью, неожиданно распахнул ее, потом, важно подняв хвост, перешагнул порог. Странное, однако, дело. Видимо, Зуб настолько уверовал в свою безопасность, что решил не закрываться на ночь. Раньше он был более предусмотрителен. Внутри у Герасима похолодело – а что, если это западня!

Святой вывернул на площадке лампочку, взял пистолет и заглянул в проем двери. Из комнаты узкой полоской в коридор падал свет. Не похоже, что здесь кто-то был – абсолютная тишина.

Стараясь не шуметь, Герасим прошел по коридору и заглянул в комнату. Его встретило безрадостное зрелище. За столом, придвинутым к стене, лицом к двери сидел блондин: на узком, совершенно гладком лбу Святой увидел небольшое отверстие, из которого неровной струйкой стекала на лицо кровь. И что самое удивительное, смерть блондин встретил удивительно спокойно – лицо безмятежное, такое впечатление, что к подобному исходу он готовил себя всю жизнь.

На диване, завалившись на бок, обнаружился брюнет. На полу лежала «беретта», видимо, выпавшая у него из руки, а следовательно, тот человек, который стрелял, был куда расторопнее телохранителей.

Если дело обстоит таким образом, то, следовательно, в смежной комнате должен был находиться еще один труп… Аркаши Печорского.

Святой не ошибся. Распахнув дверь, он увидел, что в кресле, широко раскинув руки, сидит Аркаша Печорский. Голова безжизненно свесилась на грудь. Можно было подумать, что он спит, но это было не так – на левой стороне груди расплылось красное пятно, пропитавшее рубашку и испачкавшее дорогой твидовый пиджак.

Аркаша Печорский слыл очень хитрым и осторожным человеком, а значит, тот, кто пришел его навестить, был во много раз расчетливее и опаснее его.

Скорее всего он знал своего убийцу достаточно близко, доверял ему и никак не мог предвидеть подобного поворота дела. Возможно, этот некто даже имел свой ключ.

Скорее всего так оно и было в действительности: неизвестный назначил Аркаше Печорскому встречу в этой квартире, чтобы потом угостить его вместе с телохранителями щедрой порцией свинца. Даже не имея богатого воображения, можно представить, как убийца сидел в одном из этих кожаных кресел, неторопливо покуривал сигарету и хладнокровно думал о том, как удачнее следует осуществить свой коварный замысел.

Первая пуля досталась хозяину, Аркаше. Вторая, очевидно, блондину. Брюнет, заметив неприятный расклад, даже сумел вытащить волыну, но вот воспользоваться ею так и не сумел – пуля сильно обезобразила его череп.

Да, но где же шофер? Может, не заметил?

Герасим вернулся в смежную комнату, оставив Аркашу Печорского в абсолютном одиночестве. Блондин смотрел на Святого с немым укором, как будто и после смерти продолжал нести свою службу, угрюмо посматривал в пустоту брюнет. Ничего не скажешь, верные ребята. Такое обстоятельство наводило на неприятные подозрения.

Святой отворил дверь ванны и увидел водилу. Он был убит выстрелом в затылок. Ранка небольшая и на первый взгляд вполне безобидная, но Герасим прекрасно знал, что могут натворить девять граммов свинца с мозгом.

Парень лежал, уткнувшись лицом в кафель, штаны слегка приспущены, похоже, он заскочил сюда по надобности. Облегчился, значит.

Человек, пристреливший всех четверых, был настоящим профессионалом. Как бы там ни было, но его мастерство вызывало настоящий трепет. Нужно быть просто ангелом смерти, чтобы переиграть четверых здоровых, уверенных в себе мужиков. Причем проделать все без малейшего брака, не разбив при этом даже стеклянного бокала.

Смотреть в лицо убитого Святой не стал. В конце концов, это не самое приятное зрелище.

Прикрыв дверь, Герасим вышел на лестничную площадку. Он услышал, как противоположная дверь чуть приоткрылась и в проеме показалось сморщенное старушечье лицо. Похоже, что бабульке не спалось. Герасим даже не посчитал нужным прятать лицо – вряд ли подслеповатые старческие глаза сумеют рассмотреть, кто там спускается по полутемной лестнице.

Глава 27

ТОЛКОВИЩА НЕ БУДЕТ, МЫ ДАДИМ ТЕБЕ ОДИН ПАТРОН

Телефонный звонок раздался в тот самый момент, когда Святой забрался в салон, как будто звонивший только того и дожидался, чтобы он вышел из квартиры, где можно будет говорить, не оглядываясь на гору трупов.

– Слушаю, – проговорил Святой, чувствуя, что полуночный звонок не может сулить ничего доброго.

– Ты мне ничего не хочешь сказать? – заговорила трубка голосом Рафы. Голос спокойный, слегка шепелявый, но так зловеще, наверно, говорила бы змея, умей она говорить.

– Нет.

– У тебя осталось пять дней.

– Я понял.

К Рафе у Святого не было никаких претензий. В конце концов, он всего лишь выполняет волю сходняка и действует как хорошо отлаженный механизм. Не исключено, что на его месте Герасим поступал бы точно таким же образом.

– Если мне не удастся выявить крысятника, что тогда? – спросил он.

– Больше толковища не будет, мы дадим тебе один патрон. А как с ним поступить, тебе не нужно подсказывать. Хотелось бы, чтобы ты ушел по-мужски. Со своей стороны обещаю, что похороним тебя по-человечески, как и подобает твоему статусу. Общак предусматривает такие расходы.

Святой почувствовал, как в голосе Рафы прозвучала язвительная нотка.

– Рановато ты меня хоронишь. Ладно, до встречи, – отключил телефон Святой.

Он посмотрел на окна второго этажа. Теперь свет там показался ему зловещим, как будто он заглядывал в окна склепа.

Святой взглянул на часы. Следовало торопиться, Пантелей уже его ждал.

В отличие от многих воров, Пантелей не скрывал, что любит роскошь. Глядя на его трехэтажный особняк, который он воздвигнул в Подмосковье, даже самому неискушенному человеку становилось понятно, что он вложил сюда немереное количество денег. Выстроенный в виде небольшого средневекового замка и обнесенный по периметру трехметровым забором, дом представлял собой настоящую крепость. Но штурмовать ее желающих не находилось. Двор, не зная усталости, освещали мощнейшие прожектора, даже в самых неожиданных углах были воткнуты видеокамеры слежения, и четыре человека охраны, вооружившись короткоствольными автоматами, круглосуточно обходили дом.

Но даже любовь к роскоши не позволила Пантелею оформить архитектурное чудо на собственное имя – братва может не понять, а потому дом был записан на племянника, который уже третий год чалился в одной из магаданских зон.

Жена у Пантелея была гражданская, как и предписывали традиции, однако такое положение дел не помешало ей нарожать вору троих ребятишек, которые, не пожелав идти по следам родителя и едва выучившись, перебрались на постоянное место жительства в Западную Европу.

У каждого посвященного, кто видел подобное богатство, невольно закрадывалось предположение, что часть наличности казначей непременно должен прятать под мраморными плитами, устилавшими просторный холл. Но подобное рассуждение могло вызвать у Пантелея всего лишь снисходительную улыбку. Если наличность и существовала, то о ней знал очень ограниченный круг людей, и охранялась она не менее строго, чем золотой запас России. И в то же время она должна была находиться все время под рукой, чтобы представить ее по первому требованию схода.

Святой подъехал к особняку в точно назначенное время. Стрелки часов отсчитали час ночи. Иногда казалось, что Пантелей имеет весьма смутное представление о смене дня и ночи – он мог позвонить, например, часа в четыре утра и миленьким таким голоском начать рассказывать о том, что как ему осточертела такая жизнь и что свою старость следует встречать в окружении веселых внуков, а не уподобляться скупому рыцарю, сидящему на сундуке с золотом.

Святой всегда прощал слабость старика. Очевидно, точно так же поступали и другие, имея некоторое снисхождение к жалобщику. Но не исключено, что таким образом старик просто пытался выявить лояльных к себе людей.

Встречать Святого вышел сам Пантелей, подобное случалось довольно редко. Обычно он вел себя как премьер-министр дружественной страны – не спешил выйти навстречу, зато при рукопожатии улыбок не жалел. Сейчас было по-другому, а следовательно, произошло нечто такое, что заставило старика отказаться от своих привычек. Он нервничал, и причину такого его поведения Святой понять не мог. Скрыть настроение Пантелея не смогла и широченная улыбка, от которой, казалось, разрывались его щеки.

Перешагнув через порог калитки, над которой в виде огромной подковы нависала арка, Герасим сразу стал предметом интереса двух телохранителей Пантелея.

– У вас в правом кармане что-то есть? – подошел один из них, худой и гибкий, как русская борзая, и протянул вперед руку.

– Ничего особенного, – попытался уверить его Святой, – это всего лишь скорострельный ствол с полной обоймой.

Шутки у охраны были не в чести – оно и понятно, ребята здесь собрались серьезные, что написано на их широких лбах аршинными буквами, и дело выполняют тоже очень важное.

– Отдайте, пожалуйста, пистолет, он вам здесь не понадобится.

Герасим повернулся к Пантелею, но старик лишь беспомощно развел руками, дескать, что поделаешь с этими супостатами, что хотят, то и творят, и управы на них не отыскать. Вот так и докучают мне, старому.

Дом был напичкан секретами, а неожиданностей Герасим не любил – не исключено, что в это самое время откуда-нибудь с верхних этажей здания ему в голову целился снайпер – достаточно сделать всего лишь резкое движение, и негостеприимный двор придется покинуть с дыркой в черепе.

Ох уж эти пантелеевские заморочки!

Святой усмехнулся:

– Как там полагается? Сунуть два пальца в карман и медленно-медленно вытягивать его за рукоять. Я не ошибся?

Парень лишь сдержанно повел плечом:

– Как вам будет угодно.

У крыльца и у ворот стояло еще по два человека – такое впечатление, что они специально выбрали эту позицию, чтобы поливать смертоносным свинцом стоящего у калитки. На плечах, короткими стволами в землю, висели «АКМ». Вяловатый и безмятежный вид охраны был обманчив, в них чувствовались спецы – им достаточно только тряхнуть плечом, как оружие окажется в умелых руках.

Святой достал «беретту» и протянул ее поджарому рукоятью вперед. Тот, слегка кивнув, взял оружие. В глазах – лишь чувство выполненного долга.

– Мы вернем вам оружие на выходе, – вежливо произнес охранник.

Интересно, где Пантелей выцарапал этих парней: из спецназа, ФСБ, а может быть, из десятого управления? Не скажет ведь, стервец! Но, судя по его хитреньким глазкам, их действиями он очень доволен.

– Помнится, у тебя тут деревья вокруг дома были, их что – вырубили? – спросил Святой, поднимаясь по лестнице.

– Охрана распорядилась! – распахнул перед гостем дверь Пантелей. – Говорят, среди них может спрятаться снайпер. Вот и живу теперь в чистом поле, – посетовал старик. – А вот раньше как бывало, выйдешь во двор. Хорошо! Соловушки всюду поют. Голуби любятся. А сейчас одна трава кругом! – очень искренне пожаловался Пантелей.

Внутри помещение тоже было неслабым. Роскошь фонтанировала с каждого квадратного сантиметра. Святой был уверен, что где-нибудь в личных апартаментах Пантелея стоит унитаз из чистого золота, куда сиятельный вор изволит справлять нужду. Когда Герасим шел по паркету из черного дерева, то у него возникало ощущение, что он двигается по алмазным копям.

Возможно, так оно и было, если Пантелей в действительности вознамерился спрятать половину общака под паркетом.

Святой не крутил головой и старался воспринимать бьющую изо всех щелей роскошь как дело заурядное. Человека, прожившего не один год в монашеской келье, невозможно удивить серебряными писсуарами и платиновыми вазочками. А потом, аскетическая обстановка всегда добавляет мудрости.

Вряд ли братва, тоскующая в сибирских зонах, по достоинству оценит подобные вложения общаковских денег в недвижимость.

Пантелей прошел по длинному коридору, утопая в густом ворсе персидского ковра. Еще один пунктик, по которому идейный блатной мог сделать Пантелею предъяву, но вряд ли его голос будет услышан. Небожители живут на снежных вершинах.

Пантелей остановился перед одной из дверей и, взявшись за ручку, произнес:

– Надеюсь, я не разочарую тебя, – на его губах играла иезуитская улыбка. Такое впечатление, что старик хотел отправить своего гостя на костер.

Едва переступив порог комнаты, Святой понял, что находится совсем рядом с истиной. На высоком кресле сидел Шаман, казалось, что он спит. Его руки были пристегнуты к широким подлокотникам ремнями, а в горло впивался узкий ошейник.

Рядом с ним в белом халате колдовал мужичок. С засученными рукавами и расстегнутым воротом, из-под которого густо пробивалась рыжая растительность, он скорее напоминал какого-то колдуна, нежели врачевателя.

– Как он? – поинтересовался Пантелей, всматриваясь в неподвижное лицо Шамана.

Эскулап повернулся. Он оказался мужчиной лет сорока пяти с приятным полноватым лицом. Чем-то он напоминал откормленного хомяка.

– Держится крепко, дали уже четвертую дозу, но он все равно молчит.

– Вы уверены, что он ничего не вспомнит, когда проснется? – в голосе Пантелея послышалось едва заметное беспокойство.

Мужчина в белом халате лишь улыбнулся. Похоже, он знал, что делал, это все равно что спрашивать у профессора математики таблицу умножения.

– Абсолютно уверен. Как говорится, не первый год замужем. Он не будет помнить ни о выданной им информации, ни о времени, сколько продлится сеанс.

– Хорошо, – одобрительно крякнул Пантелей, – это нас вполне устраивает. Кстати, он не заметит следы от игл?

– Исключено, обычно я применяю инсулиновые иглы, а от них практически не бывает следов. Пора вводить следующую дозу, – произнес эскулап, посмотрев на Пантелея.

– Так что же ты бездействуешь, голубчик, – укорил старик врачевателя, – продолжай, мы тебе помехой не будем. – И, повернувшись к Святому, добавил: – У меня нет от друзей секретов, мне бы хотелось, чтобы ты услышал все, что он будет говорить здесь.

Святой не посчитал нужным отвечать, лишь слегка пожал плечом.

Эскулап, согнувшись над Шаманом, ввел ему в вену иглу и медленно принялся вводить раствор.

– Что ты делаешь?

– Ввожу амфетамин, – беспристрастно сообщил хомяк, – психостимулятор. Сейчас он проснется и с ним можно будет поговорить.

Действительно, через минуту Шаман открыл глаза и учащенно задышал. С минуту он рассматривал окружающую обстановку, как бы привыкая к ней, а потом отчетливо произнес:

– Какого черта вы меня привязали? Пантелей, у тебя что, нет больше других дел?

– Ну что ты, Гришенька, – улыбнулся старый вор. Сейчас он выглядел старым дедом, к которому на веселый огонек забежал любимый внучок. В обаянии Пантелею не откажешь, он умеет расположить к себе собеседника, – дел у меня много, просто ты плохо себя чувствовал, вот я и велел тебя привязать, чтобы ты не расшибся. Ты мне лучше скажи, Гришенька, с кем ты общался в последнее время? – ласково пропел Пантелей, доброжелательно заглядывая своему гостю в лицо.

– Отвяжите меня, – часто задышал Шаман, он выглядел возбужденным, – какого черта! И кому какое дело, с кем я встречаюсь.

– Можно я попытаюсь? – посмотрел эскулап на старика.

– Пожалуйста.

– Что ты сейчас чувствуешь, Гриша?

– У меня такое ощущение, что я самый сильный человек на земле, – неожиданно произнес Шаман. – Какого черта вы меня здесь держите? Если вы сейчас меня не развяжете, то я все разнесу к чертовой матери! – очень серьезно пообещал он. – А-а! – попытался Шаман освободиться. – Вы слышали, как затрещали ремни? Еще секунда, и я разорву их в клочья! Вы хотите в этом убедиться? Сомневаетесь? Так я вам сейчас покажу! А-а! – вновь заорал Шаман не своим голосом, стиснув челюсти. Он изо всех сил напрягался, вены на его шее вздулись и, казалось, завязывались в такие немыслимые узлы, что распутать их не удастся. Казалось, еще мгновение, и Шаман вырвет ремни вместе с подлокотниками, но неожиданно он обмяк. – Не удалось с первого раза… Но ничего, посижу, наберусь силы и вырвусь отсюда. Вам меня не удержать.

– Так и должно быть? – с сомнением посмотрел Пантелей на лекаря, который никак не отреагировал на выходку Шамана.

– Да. Сейчас он ощущает себя необыкновенно сильным. Это результат форсированного пробуждения. Пройдет несколько минут, и он остынет, – очень спокойно уверил эскулап, глядя в глаза Пантелею.

– О чем у вас там базар? Я с вами разговариваю. Ба! Да здесь никак ли мой побратим! – взгляд Баскакова обратился на Святого, и Герасим почувствовал себя очень неуютно под прицелом темно-карих глаз. – Давненько не виделись. Ты тоже пришел со мной поговорить? Ну, давай, о чем же у нас пойдет разговор? Господи, как мне все это осточертело! То сажают в хату, а то вдруг неожиданно освобождают.

– Гриша, напрягись и слушай меня внимательно, – вновь доброжелательно обратился к нему эскулап, едва ли не вплотную приблизившись к Баскакову. – С кем ты встречался в последнее время?

Неожиданно Шаман громко расхохотался:

– Ты спрашиваешь, с кем я встречался в последнее время? Да с кем только не встречался! Только за последнюю неделю я поимел едва ли не всю Тверскую улицу! – радостно воскликнул Шаман. – Если бы вы знали, какие это были девочки. А пару недель назад забрел в общежитие, переполненное лимитой, так, пока не отодрал всю женскую половину, включая комендантшу, оттуда не ушел, – Шаман вновь захохотал, не прекращая попыток освободиться из крепких кожаных пут. – Если бы вы знали, друзья, как она билась подо мной, ну словно раненая лебедь! А бабенке-то уже за сорок перевалило. – Раскрепощенная радость Шамана была встречена понимающей улыбкой эскулапа.

– Это все, конечно, интересно. Возможно, я бы даже послушал твои рассказы, но как-нибудь в следующий раз. Нас интересует совсем другое. Тебя никто из посторонних не спрашивал о том, где находится наличность общака? Так сказать, денежки на черный день?

Смех был искренним и веселым, так мог радоваться человек по-настоящему счастливый или тот, что отведал изрядную дозу героина.

– Разве этим может интересоваться посторонний человек?.. Каждого такого любопытного ждет илистое дно Москвы-реки. Ха-ха-ха! – не мог успокоиться Шаман. – Только под Спасским мостом их набралось уже десятка полтора. Места там глухие, дно вязкое, так что скоро и не всплывут.

– Вот как? Что это за люди и когда вы их устранили?

– Это общаковская братва, которая ходила под Барином и Святым. Ты уж не обижайся, Герасим, но мне твои ребятки не понравились, уж слишком часто говорили о том, что охраняют.

– Где же находилась эта наличность?

– Насколько мне известно, в мужском монастыре. В одном из склепов, где монахи хоронили своих покойников. Там же покоятся и многие законные. Место там хорошее, тело не гниет, а только высыхает. Эдакая святая мумия! – продолжал хохотать Шаман. – А не портятся они оттого, что со святыми старцами в одном склепе лежат. Ха-ха-ха!

– Как же они охраняли эту наличность? – продолжал пытать рыжий в белом халате.

Шаману сделалось нестерпимо весело, смеялся он долго, подавшись вперед. Кожаный ошейник удавкой впился ему в кадык, и он натужно закашлялся, оборвав смех.

– Некоторые из них стали монахами, а другие вокруг бродили, – наконец выдавил из себя Гриша Баскаков сквозь слезы. – Бродяги, вы видели такое, блатные псалмы читали. И, кажется, у них это получалось. – Посмотрев на Герасима, он добавил: – А игумен монастыря, кажется, даже и не догадывался, что половина его братии состоит из бывших уголовников. Ну чем не анекдот, в натуре?! – веселился Шаман, выжимая скупые улыбки у собравшихся.

– Ты убирал общаковскую братву своими руками?

– Ну зачем же вы так плохо обо мне думаете, – неожиданно возмутился Баскаков, – разве я похож на злодея? – Он вновь расхохотался. – Нанял парочку профессиональных киллеров, вот они и сделали свое дело. Но на моей совести только часть, кто убрал других, я не знаю.

– А что потом стало с этими мясниками?

– А когда они пришли за расчетом, то я их и убрал. Обоих, из одного ствола.

– Где же они лежат?

Шамана вновь одолел смех:

– На Троекуровском кладбище, покоятся в одной из безымянных могил.

– Барин знал о твоих делах?

– Даже не догадывался. А когда люди стали пропадать, Барин сказал мне найти им замену. Вот я и подобрал своих.

– Зачем?

– Вы будете смеяться, но я хотел забрать наличность. Ха-ха-ха!

– И что, забрал?

– Деньги я так и не нашел.

Гриша Баскаков едва не поперхнулся собственным смехом.

Шаман, всегда отличавшийся немногословностью, сейчас был настоящим болтуном. Слова вырывались из него, словно вода из прорвавшейся плотины. Расторможенный мозг фонтанировал, Шамана распирало словами. И он был счастлив тем, что нашел в лице трех джентльменов таких внимательных и понятливых слушателей.

Святой слушал откровения Гриши Баскакова с помертвелым лицом. Пантелей, напротив, выглядел несколько оживленнее обычного и даже слегка подхватывал истеричный смех Шамана, что тому очень импонировало. Беспристрастным оставался лишь эскулап, позволяя себе лишь легкие попытки улыбнуться. Он не забывал о том, что находится на работе, а поэтому, видно, и не позволял себе расслабиться.

– Они что, исчезли?

– Вот именно, исчезли. Собирался, знаешь ли, хапнуть за один раз всю наличность да свалить куда-нибудь в Латинскую Америку, а там бы меня никто не нашел. Видно, придется дожидаться следующего удобного случая.

– Откуда ты узнал, где именно помещаются деньги?

– Я не входил в число посвященных, но когда одному из хранителей стали выворачивать плоскогубцами пальцы, он признался, как на исповеди. В пустых гробах! Об этом знал только Святой и еще пара особенно приближенных. Мои люди пересмотрели все, заглянули даже в гробы к мертвякам, но ничего не нашли.

– А может, деньги лежат там и по сей день?

– Если это так, тогда почему же Герасим так нервничает? Ведь сходняк не пощадит даже его, несмотря на всю его святость. Ха-ха-ха! – рассмеялся Шаман. – Ему же каждый день звонит Рафа и сообщает, сколько ему осталось жить.

– С чего ты это взял?

Шаман хохотал долго, откинув голову, насколько позволял кожаный ошейник. Иногда его хохот прерывали удушливые спазмы, но, похоже, такая мелочь не мешала задорному веселью.

– А потому что он мне тоже звонит. Так что нам осталось жить еще пять дней. Придется нам помирать в бедности.

Стены комнаты были обиты звукопоглощающим материалом, и, несмотря на большое окно, что выходило в невысокий сад, вряд ли сатанинский смех Шамана прорывался наружу.

– Ты хотел убить Святого?

– Чего я хотел от Святого, так это выманить его из монастыря и узнать, где находятся деньги. И хранителей-то я вогнал в землю только из-за этого.

Эскулап всмотрелся в дрожащие веки Гриши Баскакова и, повернувшись к Пантелею, сказав:

– Нужно заканчивать, скоро наступит пробуждение. Можно задать только один вопрос.

– Хорошо. Ты знаешь, кто заинтересован в смерти Святого?

Шаман засмеялся. Но сейчас его смех звучал по-другому – в нем не слышалось истеричных ноток, присутствовавших всего лишь минуту назад, можно было предположить, что он принадлежал вполне здоровому человеку, похоже, Баскаков понемногу приходил в норму.

– Желающих его убрать обнаружилась целая очередь.

– Он должен уснуть, я ввожу ему пентотал, – посмотрел медик на Пантелея.

– Делай, как считаешь нужным, – отмахнулся старик, – он уже и так достаточно всего наговорил. К сожалению, хоть я этого и не хотел, но с ним придется расстаться…

Хомяк понимающе кивнул, поднял с подноса шприц, мягко нажал на поршень. И, добившись тончайшего фонтана, стал медленно вводить в вену Шамана наркотик.

Веки Шамана задрожали вновь, взгляд затуманился, и он, позабыв смежить ресницы, так и канул в небытие.

Сделав свое дело, эскулап сразу вышел за дверь. Интересно, Пантелей сам подбирает таких людей или это результат нелегкой выучки?

– Что ты на это скажешь?

Сказать действительно было нечего, но и стоять, застыв неподвижным пнем, тоже было бы глупо. Святой пожал плечами и отвечал так, как думал:

– Люди со временем очень меняются. Я его знал другим. Мы с ним были побратимы.

На лице старика выразилось сочувствие:

– Я знаю об этом. Жаль, что так получилось. Я думал, все обойдется…

Герасим невольно хмыкнул:

– А мне-то как жаль!

– Его нельзя было оставлять в живых. Ты согласен со мной? – Старик положил руку на плечо Святого.

Получилось проникновенно. Но, как бы там ни было, именно Герасим должен был одобрить его решение устранить Шамана.

– Да.

Пантелей нажал на кнопку в крышке стола. В дверях немедленно появился хомяк в белом халате.

– Ты все слышал? – спросил Пантелей. Эскулап коротко кивнул. – Займешься этим немедленно. Все должно выглядеть как заурядный несчастный случай. – Задумавшись, он добавил как бы про себя: – Хотя несчастные случаи с ворами происходят очень редко. У многих могут возникнуть вопросы. Впрочем, это нас не должно волновать. Что случилось, то случилось.

– Олег Викторович, немедленно не получится. Пентотал держится в крови несколько часов, придется обождать.

– Ну делай как знаешь, – отмахнулся Пантелей, – все-таки степень имеешь, наукам обучен. А потом, зря, что ли, я плачу тебе такие деньжища?

– Я вас понял, Олег Викторович, – тоном провинившегося школьника произнес эскулап. Он поднял ладонь Шамана, пощупал пульс, приоткрыв веко, посмотрел зрачок и уверенно сказал: – Он проспит еще два часа, а потом мы приступим.

– Ладушки, – благодушно произнес Пантелей, довольный тем, что удачно разрешил еще одну проблему. – Знаешь, как я называю это кресло? – спросил он у Герасима.

– Кресло пыток, что ли? – насмешливо скривился Святой.

– Ну что ты, – поморщился Пантелей, – мы же с тобой интеллигентные люди как-никак, прошли не один тюремный университет. Неужели ты думаешь, что я могу опуститься до того, что начну вгонять людям иголки под ногти? По-твоему, я зря, что ли, держу целый штат врачей? А они у меня люди с высокой квалификацией, так что всегда могут выудить нужную информацию. Всего один какой-то махонький укольчик, и у человека начинается недержание речи. Он становится откровенным и честным, как дошкольник перед строгим отцом, и что самое любопытное, впоследствии совсем не помнит о своих признаниях. Кстати, ты не хочешь попробовать? – очень доброжелательно предложил Пантелей, показав взглядом на стул, где по-прежнему, вжавшись в широкую спинку, сидел Шаман. По его лицу, на котором запечатлелась блуждающая полуулыбка, было видно, что Грише хорошо.

На секунду Святого охватил страх, а что, если за его спиной уже стоит угрюмая парочка из окружения Пантелея, которая только и дожидается команды хозяина, чтобы втиснуть гостя в кресло и спутать его руки прочными путами?

Очевидно, на лице Герасима что-то отобразилось, потому что, взглянув на него, Пантелей залился беззаботным смехом.

Отсмеявшись, он вытер проступившие слезы и сказал:

– А ведь ты поверил, что я могу так сделать? Признайся честно, поверил? – И, погрозив пальцем, продолжал: – Видно, есть у тебя на душе что-то такое, о чем бы ты не хотел говорить никому.

– Можно подумать, у тебя нет, – скривился Святой, скрестив руки на груди.

Очень хорошая поза, чтобы дать понять окружающим, что ты уверен в себе.

– Разумеется, есть, – охотно поддакнул Пантелей, – вот поэтому я никогда не сяду на это кресло. Ха-ха-ха!

– Вижу, у вас здесь сплошное веселье… Это все, что ты хотел мне сказать?

– А разве этого мало? – старик был искренне удивлен. – Видишь, мы тоже ищем деньги, помогаем тебе…

– Это, конечно, хорошо… А может быть, следы нужно искать за океаном? Там сосредоточено большинство наших счетов, там же находятся немало законных, кто может догадываться о деньгах.

– Мы проверяем эту информацию. В последние пять лет за океан действительно отбыло много блатных. Не исключено, что некоторые из них находятся под колпаком у ФБР. И соваться нам туда без надобности не стоит. Фэбээровцы создали даже целый русский отдел… Ты мне вот что скажи, у Шамана есть кто-нибудь? Родители, дети? Как бы там ни было, но мы должны организовать им пенсион. Если этого не случится, то братва нас может просто не понять. Тем более для всех он остается путевым малым. Не хотелось бы выносить сор из избы.

Шаман еще жил. Он продолжал улыбаться каким-то своим сновидениям, но о нем говорили уже в прошедшем времени. Это покоробило Святого, но вида он не подал.

– У него никого нет, – неохотно сказал Святой. – Родился он на зоне, и до двух лет его мамка воспитывала. Потом детдом, зона. Все как по накатанной. У него была женщина, кажется, он ее любил.

– Ее зовут Оксана?

– Да, – избежав пытливого взгляда старика, произнес Святой. – Мне надо идти.

Чем-то неуловимым Пантелей напоминал Герасиму отца Гурьяна. Пускай они очень разные люди, но большой жизненный опыт накладывает на человека свою печать.

– Дело твое. Не смею задерживать.

Пантелей загадочно усмехнулся, и Герасим понял, что он знает о его взаимоотношениях с Оксаной.

Глава 28

ДА ТЫ ГЕРОЙ!

Всего лишь каких-то пару недель назад Герасим дал себе слово никогда не перешагивать порог этого дома. Не потому, что ему неприятны были его обитатели, а просто он сделался там чужим. Чуждыми были окружающие предметы, в комнатах витали чужие запахи, даже стены выглядели иначе, почти враждебно.

И вот, несмотря на недавние переживания, он вновь находился под знакомым окном, где, дожидаясь подругу, провел когда-то немало времени. Он напоминал наркомана, уже в который раз решившего покончить с вредной привычкой, но, едва дело доходит до ломки, вновь забывающего о своих обещаниях и даже под угрозой смерти желающего получить хотя бы еще одну дозу.

Святой поднялся. Почувствовал, что волнуется. Подобное открытие его неприятно поразило, а он-то думал, что посты и долгие молитвы навсегда выхолостили из него все мирское.

Нажал на кнопку звонка, как делал это некогда прежде: один длинный и два коротких. За дверью послышались настороженные шаги, а потом взволнованный голос спросил:

– Кто там?

– Это я, Герасим. Открывай.

Брякнула цепочка, дважды щелкнул замок, и дверь открылась. Святой увидел встревоженное лицо Оксаны.

– Это ты?

– А кого ты ожидала?

В глазах заметное замешательство.

– Я думала, что это опять милиция… Они бывают у меня почти каждый день… Все спрашивают. Юлю похоронили. Я очень плохо себя чувствую, а тут и Гриша, и ты куда – то пропали. Я понимаю, после того случая всем надо прятаться. Но как же тяжело. – Она закрыла лицо ладонями.

Святой чуть отстранил Оксану и вошел в комнату.

– Извини… что пришел. Но мне нужно поговорить с тобой.

– Ты что-то хочешь сказать о Грише? – Она прижала руки к груди.

Ее страх за Шамана невольно покоробил Святого, а ведь когда-то точно так же она переживала за него. Неужели все в прошлом?

– Ты меня не так поняла.

– И как же мне тебя понимать?

В ее глазах Святой увидел нечто такое, чего не замечал за ней раньше. Она тосковала. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Герасим обхватил ее за плечи и притянул к себе. Преодолев робкую попытку освободиться, Оксана неожиданно прижалась к его груди и зарыдала:

– Ну что же ты наделал? Почему все так? – всхлипывала она.

– Не знаю… Так складывается судьба. Помнишь, ты меня просила остаться?.. Тогда мне казалось, что это невозможно. Давай попробуем… Начнем все сначала.

– У тебя же есть женщина, что ты ей скажешь?

– Я попытаюсь объяснить ей… Она умная, добрая… Она должна меня понять.

Оксана отрицательно покачала головой:

– Ты все испортил… А потом, я очень сильно изменилась, и ты меня просто не узнаешь. Нам не нужно быть вместе. Пускай лучше нас связывают только теплые воспоминания.

– В чем же заключаются эти перемены? – удивился Святой, чувствуя, что тепло от мягких ладоней женщины приятно растекается по всему телу.

– Я погрубела, узнала мужчин, у меня их было много. Так мне хотелось забыть тебя, но ничего не получилось. Я только еще больше причинила себе боль. А потом появился Гриша Баскаков, мне просто захотелось постоянства, – всхлипывала женщина, – он чем-то напоминал тебя. Ну скажи мне, зачем же ты пришел? Я уже начала забывать тебя. Неужели начнется все сначала? Неужели ты опять будешь меня мучить? – зарыдала Оксана.

Лицо ее стало почти детским, сделалось, как прежде, близким. Мужчина не может перешагнуть через женщину, которую когда-то любил. Он может сделать вид, что позабыл о времени, проведенном вместе, но даже в этом случае его выдадут глаза.

Оксана обхватила Святого. Ее ласка была приятна, чего уж там скрывать. Возможно, именно этого ему и не хватало все эти годы.

– Ты исчез, а потом это странное письмо, что ты ушел в монастырь. Что, на твоей душе было так много грехов, что ты решил покаяться? Ну почему ты даже не объяснился со мной? – кричала она в отчаянии. – Или ты считаешь меня такой бесчувственной, что я не сумела бы понять? – растирала Оксана слезы. – Ну скажи мне, объясни, почему же все-таки ты поступил со мной так жестоко? Только не молчи.

Так горько Герасим не чувствовал себя никогда. Как же ей объяснить, что он не принадлежит самому себе? Сход распорядился, чтобы именно он охранял общак.

– Так было нужно.

Лицо Оксаны перекосилось в болезненной гримасе:

– Кому было нужно? Тебе? Мне? Разве мы от этого стали счастливее? Мы стали старше, сделались циничнее. Неужели ты этого не понимаешь, что мы просто обокрали себя и прошедших дней нам уже никогда не вернуть?

– Я все это понимаю, – Святому сделалось по-настоящему горько.

Герасим не раз думал о том, что где-то действительно идет жизнь, полная событий, впечатлений, ощущений. А что, собственно, он видел за последние годы? Ничего. Даже то, что было вверено ему сходняком, не сумел сберечь, а следовательно, все это лицедейство с перевоплощением в монаха – один сплошной грех. Не объяснить ей и того, что уже давно включен таймер, который отсчитывает последние минуты пребывания его на этой земле. И не исключено, что они беседуют в последний раз и через каких-то несколько дней в «криминальной хронике» будет напечатана его фотография с простреленным черепом.

Убегать он не будет. Это недостойно настоящего вора. Если ты не прав, то, будь добр, держи ответ по-мужски. Скорее всего он умрет не от пули киллера, терпеливо дожидающегося его в полумраке подъезда, а от своей собственной руки.

– Успокойся, моя девочка, – обнял Святой ее за плечи, – все будет хорошо, вот увидишь.

За разговором он совсем позабыл о Шамане. А ведь, возможно, уже завтра она узнает о его смерти.

Оксана неожиданно замолчала, вытерла кулаком слезы и с надеждой спросила:

– Если бы ты знал, как я хотела, чтобы именно так и было. Но ты мне собирался сказать что-то о Грише?

– Мы с ним были вместе, – слегка замялся Святой, пытаясь подобрать нужное слово, – он сказал, что ему нужно ехать… Сегодня он не придет, это точно, должен объявиться через неделю. Ты его… любишь?

Оксана отрицательно покачала головой:

– Тут другое. С вами, мужиками, всегда так трудно. Но я привыкла к нему, и когда его нет, то мне очень одиноко.

– Но как же нам объяснить тогда все Шаману? Он может не понять. Насколько мне известно, он тоже тебя любит.

Оксана была не из тех женщин, что могут начинать жить с белого листа. Она просто была устроена по-другому, она боялась неизвестности, а потому с ловкостью дикой кошки цеплялась за прошлое, каким бы оно ни было для нее.

А Святой для нее был не самым плохим воспоминанием.

– Он поймет, я ему объясню все сама.

Святой невольно улыбнулся: что в Оксане его подкупало, так это наивность, которая подчас граничила с наивностью пятилетнего ребенка.

Святой подошел к окну и распахнул шторы. Герасим любил смотреть в ночь, неторопливо покуривая и выдувая тоненькую струйку дыма в открытое окно. В такие минуты он бывал благодушен и спокоен, как скала посреди бурлящего моря.

Он открыл форточку, привычно, как проделывал это не однажды, с грустью думая о том, что в этой квартире его помнят даже плинтуса… И тут он заметил, как на краю занавески промелькнуло красное пятнышко. Оно исчезло так же стремительно, как и появилось. И Святой с мгновенным ужасом понял, что оно никуда не делось, а застыло на его лбу, и сейчас от небытия его отделяют всего лишь какие-то мгновения.

С какого-то этажа здания, стоящего напротив, через инфракрасный прицел его рассматривает снайпер, которому достаточно произвести небольшое усилие указательным пальцем, и череп Святого брызнет мельчайшими осколками.

Герасим даже представил беспристрастное лицо киллера, терпеливо изучающего свою жертву через сетку прицела. Вряд ли он при этом что-то испытывает – разве может, например, сострадать человек, убивающий мухобойкой зловредное насекомое. Наверняка в его голове прокручивается цифра с нулями, которую он получит в качестве гонорара за точный выстрел.

За спиной, в двух шагах от него стояла Оксана, в запасе у Святого оставались сотые доли секунды, чтобы отпрянуть в сторону. Но в этом случае пуля снайпера ударит ей в грудь и, раздвинув ребра, безжалостно перемешает легкие, после чего, вырвав огромный кусок тела, выйдет из спины. Оттолкнувшись, Герасим повалился боком, опрокинув Оксану на пол. Он услышал, как она больно стукнулась затылком, и тотчас в стену совсем рядом шлепнулся кусочек свинца, брызнув в лицо мельчайшей пылью.

Оксана ойкнула, а потом со страхом произнесла:

– Господи, что это было?

– Отползай в сторону, в другую комнату, и только упаси тебя боже приподняться! Из противоположного дома стреляет снайпер.

– Что теперь будет?

Святой приподнял голову и посмотрел на окно. Высокий подоконник надежно защищал их от следующего выстрела.

– А что может быть еще? – раздраженно хмыкнул он. – Хорошо, что мы с тобой живы, надо как-то отсюда выбираться! Ну чего застыла, двигайся!

Ползать, оказывается, Оксана не умела совсем. Не заботясь о грации движений, слегка приподняв зад, она старательно зашевелила конечностями, напоминая ребенка, который только что научился передвигаться на четвереньках.

– Опусти же ты наконец задницу! Ведь прострелят же твои прелести! – в ярости воскликнул Герасим. К его удивлению, под халатиком у Оксаны ничего не оказалось. В другой ситуации подобная пикантность вызвала бы у него живейший интерес, сейчас же Святой был озабочен тем, чтобы не схлопотать девять граммов в середину макушки.

Оксана слегка прижалась к полу и, нелепо раздвигая колени, поползла дальше.

Святой чуть улыбнулся – с раскинутыми ногами Оксана выглядит куда эффектнее.

Оказавшись в соседней комнате, Герасим почувствовал, что устал. Несколько метров он прополз с таким напряжением, как будто бы преодолевал полосу препятствий. То же самое чувствовала и Оксана. Щеки ее раскраснелись, ноздри горячо раздувались, словно у лошадки, только что пробежавшей с десяток кругов по ипподрому.

Отдышавшись, Святой жестко потребовал:

– А теперь расскажи мне, девочка, все как есть.

– О чем ты спрашиваешь, я ничего не знаю! – возмущенно воскликнула Оксана.

– В меня стреляли. Меня спасла всего лишь случайность. Но следующая пуля предназначалась для тебя. – Святой извлек «беретту», проверил магазин. Полный. – Я не уверен, что сейчас сюда не ворвется пара молодчиков и не расстреляет нас из автоматов. Ты хочешь, чтобы так и было? – Рука Святого больно вцепилась в ее запястье.

– Я не знаю, о чем ты говоришь! – попыталась вырвать руку Оксана. – Пусти, ты делаешь мне очень больно!

– Шамана часто здесь навещали?

– Он не любил незапланированных визитов. К нему всегда приходили одни и те же люди.

– Кто они, назови их мне! – Пальцы Святого крепче впились в руку Оксаны. – Отвечай!

– К нему довольно часто приходил мужчина… пожилой. Где-то за семьдесят.

– Как его звали? Ну!

– Гриша называл его Пантелеем.

Ладонь Герасима мгновенно разжалась.

– Ты ничего не путаешь?

– Нет. Я еще подумала тогда, какое старинное имя.

– Кто у него бывал еще?

– Этот Пантелей никогда не появлялся один, с ним были телохранители. Трое. Один стоял за дверью, а с двумя другими он проходил в комнату.

– Кто еще бывал у Шамана?

– Приходил какой-то монах. Тоже старик с большим крестом на груди.

– Что он здесь делал?

– Говорил, что в нашей комнате чертей очень много, изгонял их. Читал молитвы, брызгал по квартире святой водой.

– Как он выглядел? Высокий, сухощавый, немного сутулый, с узенькой длинной бородкой?

Кажется, только сейчас Оксана увидела, что у нее до неприличия оголены бедра. Подобное обстоятельство ее не очень смутило – она лишь немного поджала ноги и сделала вялую попытку натянуть задравшийся халат.

– Да, именно так, – удивленно протянула Оксана, – так ты его знаешь?

– Мне бы хотелось с ним познакомиться, – очень серьезно сказал Святой.

Дальнейшее произошло само собой, как это случалось между ними не однажды. Герасим положил ладонь Оксане на колено и почувствовал, как тело ее напряглось, ожидая продолжения. И она не разочаровалась. Ладонь Святого уверенно скользнула выше – натолкнулась на препятствие в виде полы халата, осторожно откинула ее в сторону и коснулась мягкого венчика волос. Теперь следующий ход – по заведенной между ними традиции, его должна была совершить Оксана. И ожидания Святого оправдались: ладонь женщины легла на его пальцы, еще больше распалив и как бы указывая им дорогу. Она потянула руку Святого ниже, туда, где было уже совсем горячо.

Понимая, что уже не в силах бороться с искушением, Герасим решительно стянул до колен брюки и стал быстро расстегивать на Оксане халат, с раздражением заметив, что руки его от нетерпения слегка подрагивают. Она открылась вся – белая и желанная. Глаза затуманены, чуть-чуть приоткрыты. Оксана ждала. Герасим помедлил всего лишь несколько секунд и, сполна насладившись увиденным, перевернул ее на живот. Крепко ухватив ее за талию, он вошел в Оксану безо всякого усилия.

Предостерегающе дзинькнуло стекло, и о противоположную стену с громким шлепком разбилась пуля. Через секунду, вдогонку, вторая – немного ниже. Странно, но чувство опасности не остудило желание, а даже, наоборот, только усилило ощущения. Все-таки не каждый день приходится заниматься любовью под снайперским обстрелом. Оксана привычно отыскала нужный ритм. Вновь просвистела пуля, и Оксана простонала, словно раненая.

Святой остановился, чуть приподнялся, но предостерегающий шепот женщины поторопил:

– Умоляю тебя, продолжай! Мне хорошо… Боже мой, как же долго я тебя ждала.

– Я думал, что тебя задела пуля, – озадаченно проговорил Святой, вновь наполняясь желанием.

– Если меня что-то сейчас и тревожит, так это только ты, – выдохнула Оксана.

Святой улыбнулся, вспомнив рассказ своего старинного приятеля, которому довелось служить в «горячих точках». Как-то он обмолвился о том, что соседство с опасностью только обостряет чувства и даже самые целомудренные из женщин превращаются в свирепых и раскованных вакханок при мысли о том, что предстоящая ночь может быть последней в их жизни. Может быть, поэтому на войне всегда скорые браки, повенчанные ощущением смертельной опасности.

– Сильнее, сильнее! – уверенно руководила им Оксана, подаваясь к нему навстречу всем телом.

Неожиданно она застыла и мгновением позже громко и гортанно закричала, как подраненная ночная птица, и затихла, сраженная.

Минуту Оксана лежала без движения. Потом слегка пошевелилась, прижатая могучим телом Герасима, и безрадостно объявила:

– Ты убил меня!

– Это каким же образом? – опешил, смеясь, Святой.

– Потому что ты отправил мою душу на небеса.

– А сейчас она вернулась? – очень серьезно спросил Герасим.

– Да.

– И почему же?

– В этом опять виноват ты.

– Даже и не знаю, что делать – радоваться или, может быть, наоборот, заплакать.

– Не надо ничего делать, будь самим собой. Знаешь, я ведь впервые испытала такой сильный оргазм. Даже и не думала, что такое возможно. Раньше об этом я знала только чисто теоретически, а сейчас могу рассуждать на вполне законных основаниях. И рассказывать малопонимающим дамочкам, что переживает женщина в такие радостные минуты.

Святой слушал, улыбаясь.

– А ты разве не слышала, что трижды стреляли?

– Тебе это может показаться странным, но я от этого испытывала возбуждение.

– Признаюсь тебе, я тоже.

– Может, мы с тобой не совсем нормальные люди?

– Как бы там ни было, все было просто замечательно.

– А как ты думаешь, нам долго еще лежать здесь?

– Это мы сейчас посмотрим, – произнес Святой, застегивая брюки.

– Что ты надумал? – обеспокоенно спросила Оксана. Святой подошел к окну. – Ты хочешь открыть занавески, чтобы из соседних окон твою даму увидели голой? – попыталась пошутить Оксана.

– Действительно… Прикройся, пожалуйста.

Святой искренне верил, что на его правом плече находится ангел-хранитель. Позабыв про сон, он оберегает его от беды. И Святому вдруг захотелось искусить судьбу и проверить, так ли уж всемогущ ангел, как ему представлялось. Он слегка раздвинул занавески и почувствовал, как над самым ухом беспокойно зашелестел крыльями ангел-хранитель. Его опекун нервничал, а следовательно, где-то в опасной близости находится его смертельный враг. Ангел-хранитель был бесплотен, а значит, невидим, но его невесомое одеяние, колыхаясь, касалось лица Герасима, предостерегая его от необдуманного поступка.

Возможно, сейчас снайпер разглядывал узенькую полоску между занавесками через оптический прицел и молил о том, чтобы объект застыл в поле зрения хотя бы на две секунды: этого вполне достаточно, чтобы навести оптику и надавить на спусковой крючок. «Пускай не утруждает себя подобными сложностями!» – с улыбкой подумал Святой, широко распахнув занавески.

На правом плече отчаянно забился в страхе ангел-хранитель; на левом – радостно скалился и отплясывал чечетку черт.

Святой проверял судьбу. Это будет куда покруче, чем игра в русскую рулетку, когда в барабане всего лишь один патрон. В его случае шансы пятьдесят на пятьдесят.

Если все же выстрел прозвучит и он свалится на засыпанный стеклами пол, следовательно, такова его планида; если же он останется жив, значит, сумеет до конца пройти свой путь.

Немного сбоку лежала на полу Оксана. Глаза в страхе распахнуты, взгляд бегающий, шальной. Сейчас она напоминала куклу, которую, наигравшись вдоволь, швырнули на пол.

Позабыв об опасности, Святой прикидывал, из какого окна мог быть произведен выстрел. В наиболее выигрышном положении верхние этажи здания – несколько десятков окон.

Скорее всего в доме имеется пустующее жилье, и снайпер снял его через подставных лиц, щедро заплатив аванс, чтобы выполнить заказ. Возможно, в квартире его уже нет и сейчас он едет в противоположный конец Москвы, чтобы больше никогда не возвращаться в этот дом.

Выстрела не последовало. Святой понял, что минуту назад он выиграл самую важную схватку в своей жизни. Он преодолел себя, а следовательно, с этого часа ему многое позволено.

Оксана сидела на полу с открытым ртом, все в том же положении обиженной куклы. Рядом с ней блестели осколки стекла.

И все-таки ощущение того, что за ним наблюдают, Святого не оставило. Улыбнувшись, он проговорил:

– Давай закроем окна, – с силой запахнул он занавески, – мало ли чем мы с тобой будем сейчас заниматься.

Неожиданно Герасим ощутил в себе новый прилив желания – неистребимый и мощный, такой бывает только после долгого воздержания.

Глаза Святого бесстыдно шарили по бедрам Оксаны. Подобная бесцеремонность ей даже льстила. Как бы невзначай, продолжая играть девочку, сидящую в песочнице, она слегка отвела ногу в сторону, и его взору предстала впечатляющая картина.

Герасим проглотил слюну. Господи, с этой женщиной можно стать сексуальным маньяком. Он подошел ближе и хрипловато потребовал:

– Раздвинь ноги! Еще!.. Я так хочу.

Оксана отменно играла невинность, в ее глазах стояло непонимание и даже какая-то детская беспомощность.

– Разве ты не устал? – не вопрос, а сплошное лукавство.

– Разве с тобой можно устать? А теперь давай вот так. – Он закинул ее ноги на свои плечи, халат съехал куда-то ей под мышки, обнажив все то, что до этой минуты оставалось невидимым, и принялся сильными ритмичными толчками вжимать Оксану в пол.

Сложенная пополам, с нелепо задранными к потолку босыми стопами, она даже в таком положении не была лишена очарования и с большим успехом могла принимать участие в конкурсе «Мисс изящество». Святой чувствовал, что проникал ей едва ли не под самое горло, что отражалось на ее лице целой гаммой чувств.

Неожиданно зазвонил телефон.

– Только не бери трубку, – взмолилась Оксана, застонав.

– И не подумаю, – отвечал Святой, чувствуя, что обливается потом.

Однако телефонный звонок не умолкал, и казалось, что его навязчивая трель становилась с каждой секундой все сильнее. Человек, звонивший в квартиру, прекрасно знал, что она обитаема.

Еще несколько сильных толчков, и Святой замер, чувствуя, как в Оксану вливается его сила. Застыл, глухо застонал и затем распластался на ней обессиленный.

Телефон все звонил, человек на том конце провода оказался необычайно терпеливым.

– Не поднимай трубку, – попросила Оксана, – мне так хорошо.

Святой тяжело оторвался от жаркого тела Оксаны и почувствовал, что очень устал. Самое лучшее сейчас – полежать минуту-другую без движения. Но телефон звонил как оглашенный и требовал внимания. Герасим справился с искушением швырнуть аппарат в стену, чтобы тот умолк навсегда, и нервно поднял трубку.

– Да, слушаю.

– А ты герой, – послышались урчащие, почти кошачьи интонации.

– Кто это? – рассерженно спросил Святой.

Неизвестный не желал отвечать на его вопрос и продолжал:

– У меня такое впечатление, что ты просто искушал собственную судьбу. Не каждый способен на подобный поступок, прекрасно осознавая, что в любой миг пуля может угодить ему в череп. Думаю, что ты оценил мое великодушие.

– Что тебе нужно?! – воскликнул вне себя от ярости Святой.

– Чтобы предмет нашего разговора был понятен, ты сейчас подойдешь к шкафу, находящемуся справа от тебя, откроешь ящик и вытащишь видеокассету в белой упаковке. Прежде чем надеть штаны, вставишь кассету в видеомагнитофон. Ты меня понял? – Герасим глухо молчал. – Вот и отлично. – Если же тебя заинтересует информация, которая на кассете, позвонишь мне по телефону, номер на кассете. Думаю, что нам будет о чем поговорить.

И тотчас в ухо ударили короткие гудки.

Святой посмотрел на Оксану. Она уже поднялась и поправляла перед зеркалом прическу. Ничто не говорило о том, что каких-то несколько минут назад ему удалось сложить женщину пополам, разве что багряный румянец… Но это уже детали.

Герасим застегнул брюки, чувствуя, что утолил похоть на ближайшие несколько часов, подошел к шкафу и выдвинул ящик. Действительно, на дне лежало три кассеты, одна из которых была в белой обертке. На коробке крупными неряшливыми цифрами зеленой шариковой пастой был написан номер телефона. Оксана продолжала прихорашиваться, прикусив нижнюю губу.

Святой развернул обертку, извлек из нее кассету и включил видеомагнитофон.

– Что там у тебя? – поинтересовалась Оксана, слегка повернув голову.

Макияж удался: брови, как и прежде, строго очерчены, губы аккуратно поправлены, глаза – сама невинность.

– Сейчас узнаешь, – вяло отреагировал Герасим.

Экран вспыхнул, и Святой увидел мужчину лет семидесяти, сидящего на высоком табурете. Короткая, ухоженная борода делала его похожим на профессора крупного учебного заведения, чуть ли не на академика.

Камера медленно отползла, высветив фигуру «академика» целиком. Из одежды на нем был только нательный крест, украшенный самоцветами.

– Капусточки бы сейчас, – протянул он мечтательно, и тотчас откуда-то сбоку возникла фигура обнаженной нимфы.

– Есть у нас и капусточка, отведайте, не побрезгуйте, – произнесла женщина, подавая ему блюдо с мелко шинкованной капустой. – Такая сладенькая, что сама во рту тает. А хотите, я вас из ложечки покормлю.

Ухаживания старику были приятны, он, обняв женщину за талию, притянул ее к себе.

– Да не капусточка сладка, матушка, а ты, – мягко возразил старик, – однако из твоих рук и с ложечки питаться приятно. А только сначала причаститься нам не мешало бы перед трапезой. Не забыла ли часом, как это делается?

Девушка мелко хихикнула:

– Да как же можно позабыть такое.

– Вот и славненько, – забрал из ее рук тарелку с капустой старик и поставил ее рядом. – Ну-ка, повернись, моя сладенькая… Эх, хороший же учитель тебе достался!

Святой посмотрел на Оксану. Лицо ее выглядело восковым, от прежнего румянца не осталось и следа.

– Ты узнаешь себя? – спросил Святой.

– Выключи ты эту мерзость, прошу тебя! – выкрикнула с отчаянием Оксана. Она бросилась к телевизору.

Герасим перехватил ее на половине пути, сильно сжав запястье.

– Отчего же? Мне очень интересно знать, чем же закончился ваш… роман. Давай понаблюдаем с тобой вместе. Да и ты освежишь собственную память.

Тело у старика было дряблым, с отвисшей кожей на животе, с седыми волосами на груди, где виднелась какая-то неясная татуировка, но лет тридцать тому назад оно было налито силушкой и наверняка вызывало восхищение у любой женщины.

Он действовал не торопясь, слегка поглаживая морщинистыми ладонями по нежным девичьим выпуклостям. Похоже, что в искусстве обольщения он знал толк. Потеребил крепкие соски, и когда они, налившись кровью, стали напоминать махонькие вишенки, привстал и забасил величаво:

– А теперь наклонись, моя хорошая, причастие начинается! Э-эх! Для начала кагора бы не мешало отведать, да ничего, потом наверстаем. Ты как, винишко-то уважаешь? – заботливо поинтересовался старик.

– А то как же, – расхохоталась женщина, – оно душу веселит.

– Оставь! – запротестовала Оксана, пытаясь вырваться.

Руки Святого крепко держали ее за запястье.

– Нет, девочка моя, – давай выпивай эту чашу до конца. И потом мне очень интересно знать, чем же закончится эта прелюдия, – сквозь зубы процедил Святой.

– О, боже! – протянула Оксана, отвернувшись, и с вызовом произнесла: – Ну и смотри, если ты такой извращенец.

Старик поглаживал правой рукой плечи Оксаны, а потом бесцеремонно наклонил ее. Чуть отстранившись, осмотрел ее со всех сторон и с восхищением произнес:

– А ты хороша, душенька! Ой как пригожа!

Затем руки скользнули по ее бокам, остановившись на талии.

– Такой уродилась, – откуда-то снизу произнесла Оксана.

– И кожа у тебя какая гладенькая, – хвалил старик. – Признаюсь тебе, баб я знавал немало, но такую гладенькую встречаю впервые.

На лице старика застыло сытое и очень довольное выражение. Похоже, что он знал, о чем говорил.

Неведомый оператор заснял Оксану не без изящества, он склонился к самому полу, и ее голова хорошо просматривалась между широко расставленными ногами. Такой выгодный ракурс обычно выбирают операторы порнофильмов, похоже, что у человека с видеокамерой в этом отношении имелся немалый опыт.

– Вот и славненько, – слегка похлопав Оксану по ягодицам, старик уверенно подался вперед. – Ох, славненько вошел! – не то похвастался, не то похвалил он себя. И ритмично, проявляя молодцеватую расторопность, принялся работать тазом. – Эх, славненько, девочка моя, эх, славненько! – наклонял старик Оксану все ниже. – Глубоко пошло, кажись, по самые яйца залез, – прямодушно объявил старик, передыхая.

Святой почувствовал, что неимоверно хочет курить, подобное с ним случалось, когда он волновался. Что бы, интересно, сказал ему отец Гурьян, если бы заметил его пристрастие к дьявольскому зелью. Но теперь Герасим не мог отказаться от сигареты. На столе лежала распечатанная пачка сигарет, газовая зажигалка. Не отрываясь от экрана, Герасим молча закурил.

Старик продолжал ритмично работать тазом, без конца поглаживая тело Оксаны. Наконец его ладони, морщинистые, с пигментными пятнами старости, остановились на девичьих грудях. Он умело потеребил их, заставив Оксану издать глухой стон, и, грубовато взяв их, потянул на себя.

– А хорошо! – обрадованно восклицал старик.

Оксана пыталась угадать его такт и ладно подстраивалась, изредка издавая глухие стоны.

Сейчас она сидела на диване и, закрыв лицо руками, всхлипывала. Она больше не предпринимала попыток прекратить этот мучительный просмотр и только с тоской повторяла:

– Боже мой! Боже мой! Как мне стыдно!

– Где это происходит? – вяло прервал ее стенания Герасим.

– Это в сауне, в раздевалке, – сказала она, едва подняв глаза.

– Ну-ну, значит, немного попарились и решили поразвлечься, – подытожил безрадостно Герасим. – Кто вас снимал?

– Я даже не знаю. Может, это скрытая камера? – с надеждой спросила она.

Герасим невольно хмыкнул:

– На скрытую камеру не похоже. Вижу, что человек, который вас снимал, прекрасно разбирается в операторском искусстве. А знаешь, если бы ты прошла в свое время актерскую школу, то из тебя получилась бы порнозвезда, – не без иронии сказал Герасим, продолжая следить за разворачивающимися событиями.

Дедок уже изрядно подустал, чувствовалось, что годы берут свое: его лицо и грудь побагровели, с него крупными каплями стекал пот. Даже нос его как-то заострился и вытянулся, он будто бы постарел еще на десяток лет. Неожиданно его лицо застыло, словно маска, он с силой потянул Оксану на себя и замер, рыча.

Минуту он стоял неподвижно, прикрыв глаза. Неведомый оператор безжалостно запечатлел на его лице блаженство, а потом старик медленно, с легким покрякиванием, сел на табурет.

– Уф, оскоромился, – произнес он, вытирая ладонью пот, обильно проступивший на лбу. – Хороша ты, девица, – честно признался он, – только ведь перепачкался я весь, – небрежно махнул рукой старик, – как же в таком разе портки-то одевать.

– Это дело поправимое, – широко улыбнулась Оксана, – вы бы присели сюда на скамеечку. – Она потянула старика за руку. – Вот сюда, пожалуйста, здесь вам удобно будет. – Уважение к старцу было настолько безмерным, что даже недавняя близость не позволила ей перейти на «ты».

Едва старик сел, широко раскинув ноги, как Оксана приникла ртом к увядшей сморщенной плоти и энергично заработала губами, стараясь воскресить безвольный комок к активной жизни. Минут через десять в ее глазах появилось разочарование, похоже, что усиленные упражнения не помогли.

Однако старик остался доволен. Он ободряюще потрепал Оксану за плечо и торжественно объявил:

– Ну теперь и подпоясаться можно. А ты молодец!

Старик поднялся и снял с вешалки одежду – темную, какого-то странного покроя. Одежда была старой, словно владелец не расставался с ней с самого рождения. Странно, похоже на платье. И только когда старик накинул ее на себя, Герасим невольно ахнул – с экрана на него смотрел игумен Печорского монастыря отец Яков. Теперь понятно, почему его лицо показалось ему знакомым с первых же секунд. И нет ничего удивительного в том, что он не сумел узнать отца Якова сразу, – в таком непотребном виде он видел его впервые.

Неторопливо облачившись в рясу, уверенно подпоясавшись, отец Яков не позабыл надеть на шею еще два огромных креста. Теперь в нем ничто не напоминало охальника, каким он был всего лишь несколько минут назад.

– Ты знаешь, кто это? – спросил Святой, посмотрев на Оксану. Смешно, но каких-то полчаса назад он готов был связать свою жизнь с Оксаной.

– Нас не представили друг другу, – отвернулась она.

Не спрашивая, девушка взяла со стола пачку сигарет и закурила. Мерзавка, ей удается абсолютно все: кокетство, попыхивание дорогой сигаретой, но, конечно же, ее конек – постельные сцены. Судя по тому, что он видел на экране, она просто превзошла себя.

Святой усмехнулся:

– Разумеется, что за глупые вопросы я задаю? Постель – это еще не повод для знакомства.

Оксана стала ему неинтересна. Он знал, что никогда больше не вернется сюда.

– А Шаман знает о твоих художествах? – равнодушно поинтересовался Святой.

– Я тебя не понимаю. – Руки Оксаны слегка подрагивали, и струйка дыма плясала в воздухе. – Тебе мало того, что ты увидел? И ты хочешь от меня каких-то душещипательных подробностей? Ну так вот, ты от меня их не услышишь, – жестко процедила сквозь зубы Оксана. – А теперь убирайся отсюда! Я не хочу тебя видеть.

– Да, пожалуй, ты права, задержался я у тебя, – поднялся Святой. – Думаю, ты не станешь возражать, если я сделаю один звонок.

Оксана демонстративно отвернулась, что должно было подразумевать молчаливое согласие. Святой поднял бумагу, в которую была завернута видеокассета. Где же номер? Ах вот он! Он набрал телефонный номер.

– Я тебя слушаю, – сказал Святой.

– Мне бы хотелось сначала получить ответ от тебя. Так ты удовлетворен увиденным?

– Я могу ответить тебе при встрече.

На том конце провода раздался сдержанный хохот:

– Очень похоже на скрытую угрозу, но я понимаю твое состояние, ведь ты же был с ней близок. Ведь я не ошибаюсь? – голос был мягким и очень вкрадчивым.

– Когда мы встречаемся, мне не терпится поговорить.

– Этот вопрос можно уладить через пять минут. Я буду ждать на углу этого дома. Очень надеюсь, что тебя не разочарует наша встреча.

Святой осторожно положил трубку на рычаг. Оксана не смотрела в его сторону. Теперь она была еще дальше. Странно, но их когда-то связывало нечто большее, чем обыкновенная привязанность.

– Ты еще здесь? – повернулась Оксана, с острой неприязнью взглянув на него.

– Девочка, мне с тобой было хорошо. Не знаю, сколько тебе платят, но думаю, сто баксов будет за глаза, – швырнул Святой купюру на пол и заторопился к выходу.

Уже на лестничной площадке он услышал истошный женский крик:

– Да подавись ты своими деньгами!

Неожиданно ему стало весело. Кажется, женщина отказалась от предложенных денег. Ну да ладно, не пропадут, кто-нибудь подберет.

На углу Святой заметил силуэт мужчины. Ночь, безлюдная улица – идеальное место для убийства. Если бы прозвучала автоматная очередь, единственное, что он успел бы сделать, так это закрыть голову руками. Но выстрела не последовало. Неизвестный махнул ему рукой и сделал несколько шагов навстречу. Руки он держал на виду, слегка помахивая ими в такт шагам, словно демонстрируя добрую волю. Кисти разжаты, пальцы слегка согнуты. И вряд ли в них можно спрятать даже пятак, не говоря уж о пушке. Мужчина остановился в нескольких шагах от Святого и с легкой ироничной улыбкой принялся его изучать. Минуту они молчали, напоминая принюхивающихся псов. Это был тот самый момент, когда два зверя готовы или вцепиться друг другу в глотку, или, наоборот, оценив, что они достойные противники, пометив территорию, разойтись в разные стороны.

– Так в чем дело? – спросил Святой. – Это я к тебе звонил?

– Ко мне, – спокойно отозвался незнакомец, словно не замечая раздражительных ноток в голосе Герасима.

На вид ему было немногим более сорока, и он очень напоминал крепенький гриб-боровик.

– Тебе понравилось увиденное? – с губ незнакомца не сходила улыбка. Такое впечатление, что он хотел очаровать своего собеседника. – Может быть, желаешь меня о чем-то спросить?

– Кто ты?

– На этот вопрос я тебе отвечу немного позже. А сейчас, если ты не возражаешь, давай перейдем к делу, потому что, мне кажется, времени у нас, особенно у тебя, не так уж много. – Боровик остановил внимательный взгляд на Святом. Полное впечатление, что он прекрасно был осведомлен о звонках Рафы. – Ты узнал мужчину на пленке? – Герасим промолчал. Незнакомец, не дождавшись ответа, продолжил: – Насколько мне известно, он игумен Печорского монастыря. Скажем так, он не совсем тот человек, за которого себя выдает.

– Как я могу доверять тебе, если совершенно ничего о тебе не знаю?

– У нас еще будет возможность познакомиться поближе. Но для начала хочу повторить, что этот человек совсем не тот, за кого он себя выдает. – Боровик сунул руку в карман и извлек конверт. – Здесь фотографии. Не желаешь взглянуть?

Святой взял пакет, вытряхнул его содержимое.

– Давайте присядем, – показал незнакомец взглядом на скамейку, неожиданно обратившись на «вы», – да и света там побольше, чтобы разглядывать.

Святой не стал возражать.

На первой фотографии красовался молодой мужчина, раздетый по пояс. Руки упирались в бока, чуть кривоватая улыбка делала его лицо почти злодейским. На груди наколка в виде парящего орла. Что-то в лице этого человека показалось Герасиму знакомым. Но вот что именно, какой-то ускользающий образ? Такое впечатление, что он уже встречался с ним однажды. Но вот где?

– Этого человека я уже видел, но какое отношение он имеет к нашему разговору?

– Самое что ни на есть непосредственное, – веки боровика сомкнулись. – Посмотрите повнимательнее, может быть, что-то заметите существенное?

Святой взял другую фотографию – на ней запечатлен все тот же парень, все тот же зловещий оскал. Похоже, что он демонстрировал неизвестному фотографу свою наколку. Что-то здесь было не так. Ну конечно, как же он не догадался сразу! Таких рисунков уже давно не накалывают. Выполнен примитивно, тушь кое-где даже размазана. Такое впечатление, что неизвестный художник очень торопился, асимметричными были даже крылья орла, небрежно разбросанные по сторонам. Наколка была выполнена в тот период, когда не было хороших мастеров, невозможно было отыскать тушь, и наколки приходилось делать с помощью сажи, угля, а некоторые страждущие умудрялись колоться даже собственной мочой. Такое новаторство всегда было чревато – наколки получались не особенно яркими, часто нарывали, а иных после подобной процедуры относили на погост. Святому даже показалось, что на рисунке он заметил след от нарыва, у самого клюва птицы.

– Фотография старая, – сказал Святой, продолжая рассматривать снимок. Тайна не цеплялась и ускользала от него, словно вода из сжимающейся ладони.

– Верно, – согласился незнакомец, – только осталось узнать, кто на ней изображен.

Где же он встречал точно такой же упрямый взгляд, от которого хотелось поежиться или рассказать всю правду, как если бы ты был на исповеди…

– Не может быть! – невольно ахнул Герасим.

С фотографии на него смотрел игумен Печорского монастыря в молодости. Здесь ему было не более двадцати пяти лет, и, судя по наколкам, он причислял себя к отрицалам, был блатным и имел немалый авторитет. Жизнь изрядно потрепала игумена, но так и не сумела погасить его взгляда, который по-прежнему был прям и пронзителен.

– Вижу, что вы его узнали, – мягко забрал фотографии из рук Святого боровик. – Отец Яков совсем не тот человек, за которого себя выдает. Он жестокий, алчный, очень беспощадный, никому не прощает обид и, естественно, не остановится ни перед чем, если кто-то стоит у него на пути. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Вы о сегодняшних выстрелах?

– Вы угадали. Не окажись я рядом, мы с вами не разговаривали бы сегодня. Просто так получилось, что я уже давно наблюдаю за этим человеком и научился предугадывать его действия. Я только не знал, когда именно он решит убрать вас и через кого это сделает… Проанализировал, крепко подумал и, как видите, не ошибся.

– Он действительно был блатным?

– Да, – кивнул боровик, спрятав фотографии. – Если бы вы знали его подлинную биографию, то у вас на ладонях от удивления выросли бы волосы. Но об этом как-нибудь потом.

– Что вам надо?

– Мне нужно достать этого старика. У меня к нему свой интерес.

– Деньги?

– Ах вот вы о чем. Нет, хотя подозреваю, что он весьма состоятельный человек. У меня есть предположение, что в его монастыре хранилась кое-какая наличность, не так ли?

Глаза незнакомца неожиданно застыли. Святой уверенно выдержал немигающий взгляд.

– Похоже, у вас очень хорошие информаторы.

– Все очень просто, я хорошо плачу им.

– Мне трудно вам верить.

– Вы хотите получить от меня еще одно доказательство? – Боровик неожиданно задумался, отчего его лицо слегка сморщилось. – Пожалуйста! – неожиданно бодро произнес он. – Кажется, у вас сегодня были неприятности? – Святой молчал. – Так вот, зайдите в соседний дом и поднимитесь в тридцать пятую квартиру, там вы найдете еще одно доказательство моего расположения к вам. – И, заметив нерешительность Герасима, поторопил: – Я подожду вас здесь. И вот еще что, не надо звонить, дверь открыта.

Тридцать пятая квартира оказалась на самом верху – восьмой этаж. Как и говорил боровик, дверь была открыта, надо было слегка толкнуть ее. Полумрак квартиры встретил Герасима зловещей тишиной. Только в самом дальнем углу комнаты слабо мерцал зеленый ночник, отбрасывая болотные блики на потолок. Где-то в смежной комнате звонко тикал будильник, каждым поспешным ударом напоминая о быстротечности времени.

Святой вытащил «беретту» и осторожно прошел в глубину комнаты. Окна были плотно зашторены, и, присмотревшись, Герасим увидел, что под шторами одного из окон что-то есть. По очертаниям – человек, Святой различал плечи, голову, тот сидел на стуле и через плотную ткань наблюдал за каждым его движением. Несколько секунд, показавшиеся ему вечностью, Герасим ждал выстрела, напрочь позабыв о «беретте», а когда понял, что выстрела не последует, рывком отдернул тяжелую штору и увидел сидящего на стуле человека. Тот был мертв. Его тело слегка сползло вниз, упершись коленями в батарею, голова запрокинулась, а руки безвольно свесились вниз, едва не касаясь кончиками пальцев пола. Волосы на затылке слиплись от крови, на полу – небольшая красная лужица. Рядом с ним, аккуратно прислоненная к стене, стояла снайперская винтовка Драгунова с инфракрасным прицелом.

Человек с дырой в затылке был ему знаком. Дважды он видел его около своего дома, но как-то не придавал этому значения. Теперь волевое лицо снайпера превратилось в какую-то безобразную маску.

Святой посмотрел в окно – идеальная позиция для выстрела, странно, что он все-таки уцелел. В окне напротив показалась женская фигура. Оксана! Дрогнули шторы, и опять никого. Будто привиделось.

Неожиданно на улице зловеще брызнуло синим светом, провыла милицейская сирена и враз смолкла. Герасим увидел, как к дому подъехал микроавтобус. Дверь распахнулась, и шесть человек в пятнистой форме, угрожающе бряцая оружием, бросились к подъезду. Быстрый грамотный бег, как раз такой, чтобы не сбить дыхания.

Герасим невольно оцепенел от неприятной догадки: кто-то навел их на эту квартиру, и они, отрезая пути отступления, торопились сюда, чтобы захватить врасплох неведомого гостя.

В запасе у него оставалось минуты две. Святой отпрянул от окна, заметил на тумбочке флакон с туалетной водой, схватил его и влил в себя несколько глотков. Преодолел подступившую к горлу рвоту и бросился вниз по лестнице, успев заскочить на кухню и плеснуть на себя водой.

На лестнице грохали тяжелые ботинки: парни перепрыгивали сразу через пару ступенек. Тяжелое сопение слышно было даже на верхних этажах. Внизу что-то грохнуло, а следом раздалось злобное чертыхание – кажется, кто-то из парней не выдержал гонки и споткнулся на лестнице.

Герасим, свернувшись калачиком, лежал на лестничной площадке, уткнувшись лицом в стену. Старался не шевелиться, лишь тяжело дышал и похрапывал, как это случается с мертвецки упившимся человеком.

Топот приближался и напрягал нервы до предела. Еще мгновение, и, не выдержав, они лопнут.

– Да здесь никак труп! – ахнул над ним молодой голос.

Кто-то бесцеремонно перевернул Герасима на спину, и тут же голос брезгливо возвестил:

– Фу-у! Ну и тянет от него, однако! Да он вроде одеколона нажрался. Парфюмерией так и несет.

Святой замычал, разлепил глаза и протянул удивленно:

– Гришуня, ну где ты ходишь, в натуре, бля! Я без тебя флакон… того самого…. проглотил.

За спиной раздался сдержанный смех.

– Одеколончиком-то не дешевым попахивает. Да он еще и обоссанный. Ладно, задерживаться не будем. Вперед! – скомандовал тот же голос, и Святой, вновь уткнувшись в стену, услышал, как где-то над головой бойко затопали ботинки, дверь распахнулась, и до него донесся крик:

– Он здесь!

«Натолкнулись на труп, – догадался Святой. – Наверняка они задержатся там минут на десять. Самое время выходить».

Святой поднялся. На полу остался влажный след. В мятых штанах, в пиджаке с испачканными рукавами, он напоминал бомжа. Согнувшись пополам, как будто каждый шаг давался ему с невероятным трудом, он вялой походкой нетрезвого человека зашаркал вниз по лестнице.

На третьем этаже он столкнулся с крепким дедом. Старик, брезгливо поморщившись при виде бродяги, отступил немного в сторону, опасаясь испоганить пиджачок о зловонное одеяние. Но бдительности не потерял – смерил сутулую фигуру недобрым долгим взглядом, на всякий случай пытаясь рассмотреть лицо.

– Гнать бы вас отсюда, куда только милиция смотрит! – негодовал старик в спину удаляющегося гостя. – Понаехали тут! Всю Москву засрали.

У подъезда в бронежилете и с укороченным «АКМ» стоял бравый омоновец и теребил во рту потухшую сигарету. Несмотря на лихой вид, он так шарахнулся от сильно покачнувшегося бомжа, как будто тот был обвязан фугасными минами.

Святой распрямился только тогда, когда повернул за угол дома и решительно направился в сторону скамейки, где сидел крепенький мужичонка.

– Послушай, как там тебя! – злобно прорычал Святой. – Это ты подстроил, чтобы меня сцапала милиция?

Мужичонка источал невероятное благодушие, какое можно встретить только у полного идиота накануне выписки из больницы для душевнобольных.

– Я вас слушаю, – доброжелательно протянул боровик, не замечая рассерженного тона Герасима.

Взгляд Святого скользнул по рукам боровика, и он невольно споткнулся о край бордюра – в правой руке боровик держал автоматический «глок».

– Вы специально это подстроили… я едва не напоролся на милицию…

– Для меня это тоже сюрприз, – покачал головой боровик. Лицо его при этом приняло озабоченное выражение.

– Что вы от меня хотите?

– Повторяю, я не хочу причинить вам зла, для меня важно ваше сотрудничество, и чем скорее вы поймете это, тем больше у вас шансов выжить. Разве у вас есть гарантия, что решение схода не будет выполнено раньше?.. Молчите?.. То-то и оно. Выстрел может прозвучать в любую секунду. Насколько я понимаю, вам нужно вернуть деньги, мне же нужен человек, который изображен на фотографии. Вы согласны на эти условия?

Святой скривился:

– Вы пытаетесь взять с меня слово, держа на мушке?

– Ну что вы, – боровик усмехнулся, – я хочу предупредить, чтобы вы были благоразумны. Не исключено, что за соседним деревом находится мой человек, и ему может очень не понравиться, что вы вгоняете в мой череп пулю за пулей.

Боровик откинул полу куртки и спрятал пистолет в кобуру. Куртка была просторная и свободно сидела даже на его полной фигуре, при большом желании под ней можно было бы скрыть даже полевую гаубицу. И совсем не исключено, что где-то в кармане он имеет еще пару домашних заготовок в виде двух скорострельных пистолетов.

– Хорошо. Как вы представляете наше сотрудничество?

– Вот это уже деловой разговор. Сядьте, прошу вас, расслабьтесь, – показал боровик на скамью, – со стиснутыми челюстями очень трудно вести доброжелательный диалог.

– А вы философ, – хмыкнул Святой, присаживаясь, – часом, университетов не кончали?

Боровик неожиданно громко расхохотался:

– Если скажу, что я доктор философии, то вы наверняка посчитаете, что это шутка. Но давайте сразу вернемся к делу. Вы убедились в том, что в этой жизни не стоит доверять никому? – И, не дождавшись ответа, продолжил: – Отлично. Считайте, что первая часть нашего соглашения завершена. Вторая – вы должны собрать как можно большую информацию об отце Якове.

– Почему именно я?

– Вам это будет легче сделать по двум причинам. Во-первых, у вас есть осведомители во всех заведениях, куда он заглядывает. А во-вторых, он хочет от вас избавиться, прихватив деньги.

– С чего вы это взяли?

– Вы же заметили пропажу наличности в монастыре, а кто может это сделать, если не игумен? Я думаю, что собственная жизнь – достаточно сильный стимул, чтобы действовать энергично. Со своей стороны я тоже буду заботиться о вашей безопасности и сообщать о его передвижениях.

– Как мы с вами свяжемся?

– Звоните мне по мобильному телефону в любое время. – Крепыш вытащил листок бумаги с телефонным номером.

– И как же мне вас называть?

Боровик на секунду задумался, потом выдал:

– Знаете, я не люблю сложностей во взаимоотношениях. Можно называть меня Борисом. А еще лучше Билл! – и он неожиданно расхохотался.

– С чего мне начать?

– Начните с ресторана «Навруз». Его там видели с хорошенькой женщиной. Правда, он там был без своего обычного одеяния, но это обстоятельство совсем не мешает ему веселиться на славу. Вот, кажется, и все, – боровик поднялся. – И только, ради бога, не потеряйте этот клочок бумаги, а лучше запомните номер, это в ваших собственных интересах.

– Кто вы?

– Скажем так… я корреспондент одной из газет.

Слегка кивнув, он сделал несколько шагов и растворился в темной глубине двора.

Святой устало закурил. Торопиться вроде бы некуда. Полное ощущение, что все оставил в прошлом, и сейчас осталось только сидеть на краешке пропасти и беспечно размахивать ногами, поглядывая в безмерную глубину. В душе ни страха, ни отчаяния. Ничего. Пустота. Вакуум.

В чем-то Билл был прав, в этом мире каждый сам за себя. И никогда не знаешь, чей ствол направлен тебе в спину.

До дома Святой добрался быстро. Молодой водила, довольный щедрой суммой, так лихо крутил баранкой, будто бы намеревался завоевать кубок «Формулы-1». Причем всю дорогу он не закрывал рта и без конца травил сальные анекдоты.

Подходя к дому, Святой заметил человека в черной одежде, который выходил из его подъезда. Странное дело, но он был в монашеской рясе. В висках закололо, словно он приложил к голове куски льда. С некоторых пор ему едва ли не в каждом прохожем мерещился отец Яков.

Даже походка у старика была такая же, как у игумена Печорского монастыря – неспешная, чуть шаркающая, как будто бы он шел не по улице, а расхаживал по собственной келье.

Почувствовав заинтересованный взгляд, старик обернулся. Святой успел ухватить резкий профиль, слегка топорщившуюся бороденку. Их разделяло не менее ста метров, но Святой отчетливо различал каждую пору на его старой морщинистой коже, как это случается с людьми в минуту наивысшего напряжения. Если бы их разделяла и тысяча метров, то наверняка он разглядел бы незнакомца с той же резкостью.

Это был игумен! Собственной персоной.

Святой прибавил шаг. Старик дошел до угла и, не оглядываясь, свернул.

Герасим, не разбирая дороги, обежал дом с другой стороны, пытаясь перехватить его на проспекте. Под мышкой раскачивалась «беретта», в одном месте он едва не упал, зацепившись за проволоку. Вытащил волыну, поставил ее на боевой взвод – так надежнее, и, спрятавшись за ствол каштана, стал до рези в глазах всматриваться в сумрак. Никого. Монаха не было. Он исчез. Растворился в ночи. А может, это был вовсе и не чернец, а за монашескую рясу он принял всего лишь демисезонное пальто? Ночи-то не теплые! А может, и монах ему померещился?

Святой сунул «беретту» в карман и направился к подъезду. Ладно, будем считать – померещилось, что, впрочем, немудрено. От всего этого не то что галлюцинации в глазах появятся, мозговые извилины в узел завяжутся.

На лестнице тихо: никто не бросался на него с кулаками, не совал в лицо стволом пистолета. Где-то на верхних этажах истошно и очень протяжно заорал кот, ему так же отозвался другой.

Дверь за спиной с грохотом захлопнулась. Святой невольно вздрогнул и сунул руку в карман. И стоило ли волноваться из-за пустяка? Кто-то из жильцов установил на двери сильную пружину, чтобы ее не болтало при каждом порыве ветра.

Святой без происшествий поднялся на свой этаж и позвонил, как было условлено – три коротких звонка.

Дверь открылась сразу, как будто Настя все это время стояла у порога и дожидалась, когда же он позвонит.

Лицо чуть сердитое, с надутыми губами.

– Где же ты был? Я тебя так ждала все это время. Хоть бы позвонил мне, что ли! Я так за тебя волнуюсь.

Герасим перешагнул порог, обнял Настю. И девушка прильнула к нему всем телом, уткнувшись лицом в его грудь.

– Виноват, каюсь.

В махровом халатике Настя напоминала мягкую кошечку, которую хотелось без конца гладить и теребить за ушком.

– Ну что же ты не проходишь? – Она слегка отстранилась. – Не вечность же нам стоять на пороге. Чем это ты пахнешь?

Герасим не мог разобраться в себе: что-то мешало ему овладеть Настей прямо в коридоре. Такое впечатление, что она стала какой-то другой. Герасим взял девушку за плечи и несколько секунд разглядывал ее лицо.

– Конечно же, не вечность, детка.

Теперь понятно, что здесь было не так. Любящие женщины предпочитают смотреть в глаза, а взгляд Насти где-то блуждал. Она о чем-то усиленно размышляла. Он прошел в комнату и сел на диван, Настя присела рядом.

– Что ты делал сегодня? – спросила девушка.

Видно, Настя тоже ощущала возникшую между ними неловкость, и оттого ее голос прозвучал слишком громко, как будто она хотела подбодрить себя.

Ее невинный вопрос, неожиданно для самого Святого, вызвал в его душе гамму чувств. Он слабо улыбнулся, как если бы самыми большими неприятностями сегодняшнего дня для него стала испачканная одежда.

– Детка, у меня такое впечатление, что ты от меня чего-то скрываешь.

– С чего ты взял?

– Ты принимаешь меня за младенца в люльке. Я не вчера родился и кое-что понял в этом мире. Что ты от меня скрываешь?

Настя всплеснула руками. Подобный жест выглядел как негодование, но Святой видел, что за ним пряталась растерянность:

– Ну о чем ты говоришь!

– Девочка, я не из тех людей, что выкручивают женщинам руки. Будь благоразумной, расскажи все, как есть.

– О чем ты говоришь! – на этот раз в ее словах прозвучало отчаяние.

– Ты у меня спросила тогда, как я оказался на дороге? Теперь я хочу спросить тебя о том же. Ну?!

– Мне нечего тебе сказать!

– Наша встреча произошла не случайно?

– Это все неправда!

– Неприятности посыпались на меня как из рога изобилия после того, как я познакомился с тобой. А дважды меня чуть не убили после того, как я позвонил тебе. Тебе не кажется это странным, моя радость?

Губы Насти плотно сомкнулись, красивый гладкий лобик разделила неприятная морщина.

– Ну это уж слишком! – порывисто поднялась девушка.

Крепкая рука Святого ухватила ее за самое запястье.

– Присядь, моя девочка, наш разговор только начался. – Голос Герасима был мягким, но мягкость эта была такая, от соприкосновения с которой крошится даже железо.

– Пусти! Ты мне делаешь больно!

Настя присела. Теперь она была совсем рядом, их бедра соприкасались. Вот только не было жаркого дыхания, как прежде.

Святой положил ей руку на плечи. Но это было не объятие – приласкал, словно в тисках сжал.

– А теперь тебе полегчало? – участливо поинтересовался Герасим, заглядывая Насте в лицо.

– Ты невозможен, – выдохнула она. Ноздри ее широко раздулись. Пожалуй, такой рассерженной он видел ее впервые.

– А теперь ответь мне откровенно, что ты от меня скрываешь? И что это за мужчина, который вышел из нашего подъезда несколько минут назад?

Глаза Насти вспыхнули веселым огоньком:

– Высокий, слегка сутулый, монах?

– Предположим, – сдержанно кивнул Святой.

Настя расхохоталась. Громко, нервно, запрокинув голову. Наконец, отсмеявшись и вытерев глаза, она сказала:

– Так это же мой отец!

– Что?! Как же монах может быть твоим отцом?

– Но не всегда же он был монахом, когда-то он был и мирским человеком. А в монахи ушел после того, как умерла моя мама. Ну признайся, ведь ты же меня приревновал! Скажи правду, приревновал же. – Глаза девушки слегка сузились и задорно блестели. Она стала напоминать хитренькую лисичку, забравшуюся в курятник. – Я так и знала.

Рука Святого ослабела, теперь это уже был не капкан, обыкновенная ласка любящего мужчины.

– Ты извини… я тут наговорил чего-то… Наверное, я не прав. Не так надо было, – протянул Герасим смущенно. – Значит, это твой отец?

– Конечно. Мы встречаемся с ним каждый месяц. А в тот раз я поехала как раз к нему в монастырь. Но вот видишь, как получилось, пришлось с тобой убегать. Потом уже связалась с ним, он сюда приезжает.

– Он из какого монастыря?

Святой старался спрятать враждебность как можно глубже, но холодный голос выдавал его с головой.

– Из Преображенского… тот, что рядом с нами.

– Ах, вот как…

– Ревнуешь, ревнуешь! – захлопала в ладоши Настя. – Неужели ты думаешь, что он не скучает по родной дочери!

– Видно, я обознался…

Господи, что делают с нами эти женщины. Каких-то несколько минут назад Герасим готов был отхлестать Настю по щекам, подавить в ней всякую волю и позорно, разложив на полу, грубо овладеть. Но сейчас готов был просить прощение за то, что в голову пришли такие дурацкие мысли. Действительно, с ума недолго сойти…

Святой обхватил Настю обеими руками: нежно, робко, а потом его рука скользнула ниже. Остановилась ненадолго, только для того, чтобы дать девушке набраться решимости. Ее ноги слегка раздвинулись ровно настолько, чтобы он мог просунуть ладонь. Святой провел ладонью между ее ног и почувствовал, как тело Насти слегка прогнулось от его прикосновения. Легкий, едва различимый стон, рот полуоткрыт. Он проник под шелковые трусики, и они тотчас коснулись гостеприимной ложбинки.

Настя ждала его, это он понял по ее прерывистому горячему дыханию. Ее ноги раздвинулись еще шире, приглашая Святого.

Теперь трусики мешали. Герасим рванул за резинку, и она неожиданно легко лопнула.

– Это очень дорогие трусики…

– Я куплю тебе лучше.

Путь к наслаждению был открыт.

Глава 29

КЛАДБИЩЕ – ТИХОЕ МЕСТЕЧКО

Билл оказался прав, когда указал Святому именно «Навруз». Стоило только показать официанту фотографию, приложив к ней купюру немалого достоинства, как тот мгновенно вспомнил странного старика. Разумеется, старик заходил сюда не в монашеском одеянии, а в самом что ни на есть цивильном костюме. Причем золота на его теле было такое количество, какое не встретить даже у самого закоренелого металлиста. Несмотря на его ветхость, девки липли к нему, как пчелы на мед. Как поговаривали, он умел щедро платить за удовольствие, хотя порой силы у него хватало только на то, чтобы поковырять пальчиком в промежности, после чего он отпускал девицу с миром. И лишь когда он был в ударе, то непременно устраивал приватный танец. Приглашал девицу в снятую квартиру, раздевался догола и заставлял ее прыгать на себе. Подобная пляска продолжалась минут пять, не больше, потом он неожиданно затихал, умиротворенный, и, щедро расплатившись с девицей, выпроваживал ее за порог.

Среди проституток гуляло стойкое мнение, что старик бессильный, и только пара из них утверждали, что дядька вел себя с ними лихо, как жеребец в пору своей половой зрелости.

Все, что Герасим услышал здесь о Якове, никак не вязалось с обликом ревностного священнослужителя, и ему приходилось вытаскивать фотографию, чтобы убедиться в том, что они говорят об одном и том же человеке.

Как оказалось, отец Яков побывал во многих злачных заведениях. Каким-то невероятным образом ему удалось проникнуть даже в закрытое увеселительное заведение, где собиралась самая изысканная публика, состоящая из банкиров, крупных коммерсантов, депутатов и одного члена правительства.

Особое недоумение у Святого вызвало еще одно обстоятельство: очевидцы рассказывали, что бравый старик общался с блатными на их языке, как будто бы только вчера откинулся с зоны. Причем раскидывал пальцы так умело, словно его спину подпирали двадцать лет отсидки.

Блатные прониклись и слушали дядьку терпеливо, словно не далее как вчера они вместе делили хозяйскую пайку. Для подобного общения необходим немалый опыт, и похоже, что он у старика был.

Выяснилось, что игумен не чурается азартных игр и в одном из московских казино умудрился проиграть зараз тридцать тысяч долларов. Для монаха, ведущего аскетический образ жизни, подобное расточительство выглядит просто святотатством. И всякого, кто наблюдал за тем, как старик управлялся с фишками, наводило на размышление, что он имеет непомерную мошну.

Интересная получается картина. Впрочем, не исключено, что здесь просто ошибка и двух совершенно разных людей приняли за одного.

Святой отправил маляву в Печорский монастырь, где по-прежнему в качестве смиренных чернецов находилось несколько хранителей. Ответ пришел незамедлительно: игумен Печорского монастыря отсутствовал и у него действительно на груди есть татуировка, изображающая орла.

С Биллом Святой встретился через два дня у Рогожского кладбища. Неприятное, однако, место для деловых встреч. Поначалу Герасиму показалось, что он стал лишним в игре, правил которой так и не сумел раскусить до конца, и тихие уголки вокруг Старообрядческой общины – идеальное место для убийства. Но, поразмыслив, он успокоился. Убивать его не имело смысла. Зачем прерывать партию, когда карты уже розданы?

Для беседы выбрали небольшую лавочку близ Покровского собора. Похоже, что старина вдохновляла боровика, и, глядя на купола, он сладко щурился, напоминая кота, разнеженного жарким июльским солнцем.

– Итак, что вам удалось добыть? – проворковал боровик, чуть улыбнувшись.

Он вновь напоминал добренького дядьку, готового каждому подвернувшемуся нищему пожертвовать горсть мелочи. Достаточно было пообщаться с ним всего лишь пять минут, чтобы потом долго смеяться над своим первым впечатлением. Любитель тайн был из тех людей, которые, кроме камня за пазухой, в каждом кармане носят по огромному пистолету.

– У меня такое впечатление, что он не тот человек, за которого выдает себя, – осторожно начал Святой, не торопясь выкладывать козыри. – Все эти дни он шлялся по кабакам, ночевал у проституток, проигрывал огромные суммы в карты, даже не моргнув. У него в Москве несколько квартир. Я даже не знаю, принадлежат они ему, или он их просто снимает.

Билл согласно кивнул:

– Здесь все просто. У него есть только одна квартира, двухкомнатная, в районе Хорошевского шоссе. Остальные он снимает, так… на всякий случай, – довольно расплылся в улыбке боровик. Похоже, что беседа доставляла ему немалое удовольствие. – Вы знаете, почему я назначил встречу именно здесь?

– Любовь к архитектуре?

– Нет, просто подумал, что вам это будет приятно, все-таки вы тоже, так сказать, человек духовного звания.

Святой слегка покачал головой:

– Я не старообрядец, а Рогожское кладбище – их центр.

Боровик одобрительно хихикнул:

– Вы, я вижу, осведомлены. Так оно и есть. На этом кладбище похоронен цвет московского купечества… Рябушинские, Морозовы, Солдатенковы… Все они были старообрядцы. Хочу сказать, что здесь лежат и мои предки – Рахмановы. Не слыхали?

– Не доводилось, – сухо заметил Святой.

Разве он пришел сюда для того, чтобы слушать о семейных преданиях? Не самое подходящее время, если знаешь, что тебе в затылок смотрит ствол киллера.

– Похоже, что вы не в настроении. Это нам не на пользу, – сдержанно заметил боровик, продолжая все так же жизнерадостно улыбаться. – Нам ведь нужно взаимное доверие, а его невозможно получить, когда твой собеседник сидит все время с хмурой физиономией. От вашего облика должно веять доброжелательностью, и я должен быть уверен, что вы готовы идти на контакт. Без этого ничего не получится.

– Послушай, как там тебя, – Святой едва сдерживал раздражение. Еще минута-другая, и оно выльется из него. – Хватит разводить рамсы. Давай перейдем ближе к делу.

Боровик понимающе закачал головой:

– Я прекрасно осведомлен о ваших неприятностях. Кажется, у вас осталось всего два дня? – неожиданно поднял голову боровик, прекратив носком ботинка вычерчивать на песке какие-то символы.

Святой успел заметить блеск его глаз и суженные зрачки. Такое впечатление, что он сверлил его взглядом. Это продолжалось какое-то мгновение, после чего на лице боровика заиграла доброжелательная улыбка.

– Хм… Я вижу, вы знаете больше, чем говорите. Так кто же вы? – ледяным голосом поинтересовался Святой.

– Я как раз хотел сделать вам признание, а вы меня перебили, – в голосе боровика ощущалась нешуточная обида.

Святой сдержанно произнес:

– Слушаю.

– Так вот, хочу сказать, что я из старообрядцев, а это несгибаемое племя. – Его глаза слегка увлажнились. – Так вы хотите знать, кто я? Я журналист… американский журналист. Хочу написать книгу о России. А за любую информацию мне приходится щедро платить. Но, смею вас заверить, меня интересуют только ваши криминальные дела. У нас в Америке ценится информационная книга, где журналист становится действующим лицом интересных событий.

– Как же вы сюда попали? Вы, братец, шпион, – саркастически заметил Святой.

– Вижу, что с чувством юмора у вас полный порядок. Это хорошо, значит, мы поладим.

– Если мы не поладим, то я вас сдам компетентным органам.

– Ха-ха! Я не сомневался в вашей порядочности. Впрочем, у меня есть официальное разрешение, и я действую в его рамках.

– Ладно, продолжайте.

– Уже третье поколение мы живем в Америке, но я по-прежнему русский и старообрядец, как мои предки. А мы, старообрядцы, очень упрямый народ и, как правило, всегда добиваемся своего…

– Так что вы хотите мне сказать? – Святой понемногу терял терпение.

– Мне известно, что в Америку хотят переправить большую партию наркотиков. – И, предупреждая возможный вопрос, сухо заметил: – Прошу, не спрашивайте, откуда эти сведения, я все равно не скажу. Но со стопроцентной достоверностью скажу, что уже идет подготовка груза. Это чистейший героин. Очень большая партия! Может, пять центнеров, может, десять, неизвестно. Героин идет из Афганистана через Россию в Америку. И здесь каким-то образом замешан отец Яков.

Святой невольно хмыкнул:

– Вот оно как! Теперь выясняется, что он еще и наркобарон. Впрочем, меня это мало интересует. Я хочу знать, какое это имеет отношение ко мне.

Губы боровика растянулись в довольной улыбке.

– Дело в том, что он разгадал вас, мой милый друг. Он уже давно знает о том, что вместе с мощами воров вы храните в склепе и воровской общак.

– А вам-то откуда это известно?

Журналист хитро улыбнулся:

– Неужели вы думаете, что хранителей не интересует конвертируемая валюта… Пусть даже они носят на плечах рясу.

– Что дальше?

– Часть наличных денег уже переведена в качестве аванса за порошок, другая часть будет выложена после того, как груз прибудет в Москву. Но где будет храниться героин и каким образом попадет в Москву, я не знаю. Яков прибыл в столицу для того, чтобы встретить товар лично. Следовательно, за ним стоит более крупная фигура, о которой мы пока не знаем. Так вот мое предложение: вы должны помочь выявить канал доставки героина в Америку, я же со своей стороны попробую помочь вам найти общак.

– Вы хотите сказать, что деньги Яков держит при себе?

– Скорее всего нет. Потому что он не главная фигура. Деньги находятся в руках того, кто стоит за ним. Но с его помощью мы можем выйти на хозяина.

Похоже, что крепыш не враг.

Святой задумался. Все, что говорил журналист, очень похоже на правду. Не исключено, что он кадровый контрразведчик ФСБ, работающий, так сказать, под эмигранта, ностальгирующего по русским березкам. Это ведомство способно разрабатывать и не такие хитроумные операции. А если это в действительности так, тогда что они от него хотят? Чтобы он засветил воровской общак? Для фэбээровца Билл довольно хорошо осведомлен. Чувствуется, что он весьма неплохо разбирается даже в менталитете уголовников. Подобное агенту зарубежной разведки трудно осилить. Скорее всего он очень долго жил в России и занимался подобной проблемой.

Похоже, что боровик прекрасно догадывался о сомнениях, что роем зашевелились в голове его собеседника, а потому с ответом его не торопил.

– Вы в этом уверены? – после паузы спросил Святой.

– Абсолютно, – твердо произнес журналист. – У меня имеются свои источники информации.

Придется рискнуть. Похоже, что другого решения не существует.

– Хорошо, я согласен. Вы получаете свои наркотики, я получаю нал.

– Вот и отлично, – поднялся крепыш. Его глаза впились в равнодушное лицо Герасима. Равнодушие тому далось нелегко. – Давайте встретимся с вами через два дня. Скажем, на таком же тихом кладбище. Что вы скажете о Введенском, часов в пять? Вот и отлично, я знал, что вы не станете возражать.

– А вы эстет, мистер Билл, – произнес Святой, не считая нужным скрывать свою неприязнь.

– Еще какой! – согласился журналист. – Была бы моя воля, так я непременно сводил бы вас на Дорогомиловский погост… Вот видите, вы даже о таком и не слышали, а такой был. Там тоже был наш родовой склеп, а в тридцатых годах большевики все с землей сровняли, – в его зрачках заплескалась нешуточная ярость, – так что к этому быдлу у меня свой персональный счет. – И, не сказав более ни слова, направился к центральной аллее кладбища.

ЧАСТЬ 6

НОВЫЙ КАЗНАЧЕЙ

Глава 30

АМНИСТИЯ МНЕ НЕ ГРОЗИТ

Кроме печати и двух папок самых необходимых бумаг, в сейфе у хозяина всегда стояла бутылка хорошего французского коньяка. Об этом знала едва ли не вся колония, но лишь немногие могли похвастаться тем, что пробовали содержимое этой бутыли. Вор с изящным погонялом Шельма относился к числу избранных. Но беда состояла в том, что он не мог похвалиться этим перед другими зэками, а даже, наоборот, ото всех скрывал расположение хозяина как самую жуткую тайну. Страшно было подумать, что братве станет известно о том, что сам барин подливал ему коньячок в изящную рюмку. Порвут на части! Однозначно!

Для многих он пример стопроцентного отрицалы. На него равняется молодняк. И никому невдомек, что его вылепили в оперчасти, убирая с его дороги блатных, которые могли бы составить ему конкуренцию.

Для администрации важно иметь карманного смотрящего, который способен искоренить бунт в корне и ни при каких обстоятельствах не станет «размораживать» зону.

Щекотливость ситуации заключалась в том, что он обязан быть хорошим для обеих сторон: понемногу сдавать хозяину своих, а для сидельцев организовать дорогу. Следовательно, он вынужден ходить по лезвию. Но именно такая игра Шельме нравилась больше всего. Она заставляла кровушку двигаться интенсивнее, позволяла ощущать жизнь со всеми ее приправами. Двойная игра доставляла ему не только удовольствие, в ней он находил свое предназначение, если не сказать больше – призвание.

Но с некоторых пор хозяин колонии полковник Глеб Иванович Ковров использовал его таланты и в другом качестве…

– Как всегда, по полной? – дружески поинтересовался хозяин, извлекая из сейфа пузатую бутылку, наполовину порожнюю.

– Не откажусь, – довольно осклабился Шельма, показав золотые зубы. Полковник налил рюмку до самых краев.

Шельма не без сожаления подумал о том, что пока поднесет выпивку ко рту, то перепачкает дорогим коньяком не только пальцы, но и стол. Он всякий раз сдерживался, чтобы не слизать с ладони пахучую, чуть сладковатую на вкус жидкость. Слегка наклонившись, он вдохнул горьковатый запах и восторженно протянул:

– Ах, хорош коньячок! Душа так и поет.

Полковник сидел напротив в удобном кресле, расслабленно, чуток развалясь, как и подобает хозяину, осознающему собственную силу. У любого, кто перешагивал порог строгого, безо всяких излишеств кабинета, возникало невольное желание потоптаться у порога. Что уж говорить о заключенном, приученном к постоянным ударам судьбы.

Но Шельма держался молодцом, как будто он был едва ли не вторым человеком во всей колонии. Подобное поведение подкупало и даже забавляло полковника, но не более того. При желании он мог растереть Шельму между пальцами.

Шельма полковника не любил. Но это была не вражда, которая обыкновенно разделяет заключенного и дубака, а нечто большее, находящееся на подсознательном уровне.

Глеб Иванович брал от жизни все. Причем всегда самое лучшее: красивейших женщин, лучшие вина, и, презрев российские курорты, дважды в год отправлялся в экзотические страны.

А смотрящий колонии вынужден был перебиваться каким-то случайным пойлом, напрочь позабыть, как пахнет настоящая женщина, и довольствоваться лагерными пидорами. И самая большая ласка, на которую он может рассчитывать, так это обтирание крайней плоти вафельным полотенцем каким-нибудь очень старательным «петушком».

Пропасть между хозяином и смотрящим была куда существенней, чем перепад между высочайшей вершиной и глубинным разломом. Это сквозило в каждом жесте полковника, читалось по хозяйским глазам, но полковник был умен, чтобы не подчеркивать это. Шельма был ему нужен.

– Ну давай по первой, – объявил полковник.

Глеб Иванович никогда не чокался, даже этим он давал понять, что каждая птичка должна сидеть на жердочке, отведенной ей судьбой. Планида у каждого своя. Все выходило естественно, не выпирало на поверхность, но презрение было заметно даже в движении пальцев.

Выпили, громко крякнув. Закусили дорогими шоколадными конфетами. Еще одна деталь, отличающая полковника от обычных выпивох. Ни колбаски тебе, ни сальца, нет даже огурчиков с рассолом, зато стол украшает какая-то восточная сладость, от которой только глотка слипается. Наверняка вычитал рецепт где-то в модном журнальчике и решил на собственной шкуре испробовать. Только на хрена такие новшества в колонии? Лагерник неприхотлив, а от подобных новаций у него только в желудке урчит.

Стараясь не обидеть хозяина, Шельма, отломив кусок пористого шоколада, положил его на язык и долго не решался проглатывать, как будто это была ампула с цианистым калием. Полковник наблюдал за вором с хитрым прищуром хладнокровного удава, готового в любую секунду проглотить намеченную жертву.

– Ну что, наливаю по второй? – выжидательно посмотрел полковник на Шельму, чуть скривившись в злодейской улыбке.

Ответ он знал прекрасно, но ему небезынтересно было наблюдать за своим «гостем».

– Почему бы и нет, если сам начальник колонии угощает, – посмотрел Шельма на бутылку, из которой тоненькой струйкой в высокую рюмку струился коньяк.

Шельма едва не чертыхнулся, увидев на столе влажное пятно. На пролившиеся капли он смотрел почти с суеверным ужасом, как будто из бутылки вытекала не сорокаградусная жидкость, а его собственная кровь. Ну что за дурацкая привычка лить через край! Коньяк нужно наливать на три четверти, чтобы удобно было не только вдыхать аромат, но и наблюдать на свету за искорками, мерцающими в недрах светло-коричневой жидкости. Однако замечания полковнику не сделаешь, приходится лишь вымучивать из себя поощрительные полуулыбки.

Не любить Глеба Ивановича причин у Шельмы было предостаточно.

Не разбрасываясь лишними словами, выпили по второй. Хотелось чего-нибудь более существенного, колбаски, например, но ведь не попросишь, не ресторан же, в конце концов, а чалка!

В голове радостно загудело, хотелось приятного продолжения, но полковник неожиданно закрутил пробку и убрал бутылку в сейф. Шельма заметил, что на нижней полке лежал «макаров» в кобуре. Мозг прожгла шальная бесшабашная мысль: а что, если донышком стакана пробить Глебу Ивановичу темечко, выхватить пистолет и попытаться удрать через ворота? От смелой идеи пришлось так же мгновенно отказаться: вряд ли его выпустят живым, даже если удастся взять в заложники хозяина.

Лязгнул замок. Сейф закрылся. Накрепко.

– Сколько тебе сидеть? – неожиданно повернулся полковник, как будто рассчитывал увидеть Шельму прямо за своей спиной.

Улыбка Шельмы мгновенно смялась. Глебу Ивановичу нравилось задавать во время каждой встречи один и тот же вопрос, словно он страдал старческим маразмом. Шельма знал, что это не более чем игра, при желании полковник мог цитировать из его личного дела целые страницы, что с успехом демонстрировал не однажды. Просто ему нравилось еще раз показать свою абсолютную власть.

– Ведь спрашивал же уже, Глеб Иванович, – капризно надулся Шельма, – еще в прошлый раз. Восемь лет отмотал и еще семь осталось.

– А ты, я вижу, обидчивый, – вновь устроился в привычном кресле полковник. – И сколько же тебе будет, когда выйдешь? – так же беззаботно поинтересовался он.

Подобный вопрос тоже звучал, правда, не в прошлый раз, но тем не менее Глеб Иванович должен был помнить ответ:

– Сейчас мне тридцать четыре, когда выйду, будет сорок один.

– Не старый, конечно, – согласился полковник. – Впереди как минимум двадцать лет радостной жизни. Еще бабенку можешь молодую взять, даже детишек настрогать. Только ведь в жизни получается все не так, как мы планируем. Раскрутиться ведь можешь по новой, а на старости лет сидеть за колючкой горько. – По тому, как на него смотрел хозяин, Шельма понимал, что сейчас начался разговор, из-за которого он оказался в кабинете начальника колонии.

– Спорить не буду, – вяло улыбнулся Шельма и посмотрел в сторону сейфа, где на нижней полке стояла бутылка с недопитым коньяком.

– Ты можешь мне сказать, что я хоть однажды нарушил слово?

Шельма всерьез задумался, потом неохотно выдавил:

– Честно говоря, не припомню, начальник.

– Ты работаешь на меня не бескорыстно, и твой счет в банке увеличивается. Когда выйдешь на волю, ты будешь относительно безбеден. На эти деньги, разумеется, ты не сможешь купить себе шикарную виллу на Канарах, но на маленький домик где-нибудь в Подмосковье будет вполне достаточно. Ты даже сможешь не работать в ближайшие пять лет, если, конечно, не будешь устраивать ежедневных пьянок. – Шельма невольно усмехнулся. Кому, как не ему, понятен незатейливый юмор полковника. – Но я предлагаю тебе другое. При желании ты можешь выйти на волю уже завтра.

В горле у Шельмы неожиданно пересохло. Невозможно найти заключенного, который не мечтал бы о свободе.

– Это каким же образом, гражданин начальник? На таких, как я, амнистия не распространяется.

Пришел черед гримасничать полковнику:

– А кто тебе сказал, что речь идет об амнистии?

– Вот как? Тогда что же?

– Я устрою тебе побег, – очень спокойно произнес начальник колонии.

– И что, меня никто не будет искать? – трудно было понять, серьезно говорит Глеб Иванович или решил позабавить себя растерянностью вора.

– Не будут, – жестко проговорил начальник колонии. – Для всех ты умрешь. Тебя похоронят на тюремном кладбище. Как ты знаешь, покойничков мы родственникам не выдаем, так что твоя могила будет иметь просто номер. Я же со своей стороны берусь подготовить тебе безупречные документы, с которыми ты можешь отправиться не только в какую-нибудь Турцию, но даже в Америку или в Канаду.

Похоже, что разговор шел серьезный. Такими вещами вообще шутить очень опасно, и полковник Ковров должен был понимать это лучше, чем кто-либо.

– Что я должен делать?

– Ничего особенного, – бодро отозвался Глеб Иванович, скрестив руки на груди. Что ни движение, то непременно какое-то байское!

– То есть как ничего?! – Шельма выглядел почти обескураженным. – Такие подарки просто так не делаются.

– Точнее, ты должен сделать то, что совершал уже не однажды, – полковник наклонился вперед.

– Понимаю, – протянул Шельма, и в его глазах вспыхнул веселый огонек.

…В отношениях между хозяином и Шельмой наметилось сближение в тот самый момент, когда полковник вдруг выяснил, что его смотрящий увлекался когда-то биатлоном. Факт для блатного не самый благоприятный, он мог запросто перечеркнуть его уголовную карьеру – спортсмены на зоне не в чести, – и поэтому не было ничего странного в том, что свои спортивные достижения он скрывал даже от самого ближайшего окружения. Но когда Глеб Иванович однажды напрямую спросил, а не он ли состоял в молодежной сборной России по биатлону, Шельма, проглотив слюну, вынужден был сознаться.

Как оказалось, полковник Ковров покинул молодежную сборную за год до того, как в нее вошел Шельма, и, конечно же, знал о тех, кто пришел ему на смену.

Узнав полковника поближе, Шельма понял, что тот ведет какую-то свою игру, о правилах которой можно только догадываться. На зоне поговаривали, что Ковров близко знается с ворами и имеет с ними какие-то общие дела. Поговаривали, что он богат. Трудно, конечно, предположить, что он имеет виллу на Багамах, но, когда попадает в кабак, сорит деньгами с такой расточительностью, как будто это речной песок.

Начальники зон всегда влиятельные и очень состоятельные люди: кроме обычных государственных вливаний, под их началом отлаженное производство, которое, по существу, не является подконтрольным кому-либо, а если к этому добавить, что вместе с обыкновенными зэками в камерах сидят генералы теневого бизнеса, сынки всемогущих людей и просто некогда не бедные граждане, то заработок начальников существенно пополняется. Каждому хочется сидеть в относительно человеческих условиях, и за пачку чая заключенные иной раз готовы выложить столько «капусты», сколько может стоить обильный ужин в самом дорогом ресторане.

Все прояснилось через три месяца, когда Ковров получше присмотрелся к своему подопечному, да и Шельма за время совместных возлияний успел изучить хозяина и после первого стакана водки частенько обращался к нему на «ты», презрев заведенный устав.

Положив на стол пачку долларов, полковник спросил:

– Знаешь, сколько здесь?

Пачка была тугая, перетянутая черной резинкой, ровная. Создавалось впечатление, будто она только что выскочила из-под печатного станка.

– Понятия не имею, – как можно равнодушнее сказал Шельма. Хотя понимал, что вышло у него это плохо. Вот и голос предательски дрогнул.

На такие деньги можно, как минимум, месяца два наслаждаться безбедной жизнью и удовлетворить половину путан с Тверской. Шельма даже отвернулся в сторону, небрежно отломил кусочек горбушки, давая понять, что его ничто так не интересует, как запах ржаного хлеба.

– А голосочек-то у тебя задрожал, – заулыбался полковник. – Здесь ровно пятьдесят тысяч. Если хочешь, они могут стать твоими.

– И каким же образом? – продолжал лепить равнодушие Шельма, хотя хлебушек жевать перестал.

Глеб Иванович достал из кармана фотографию и положил ее на стол.

– Знаешь этого человека?

Шельма неторопливо взял фотографию двумя пальцами.

– А что не узнать-то, его половина России знает. Это же Гриша Калужский.

– Верно, он самый, – согласился полковник и взглядом проследил за тем, как фотография вновь легла на стол. Может быть, несколько небрежнее, чем следовало бы. – Так вот, эти деньги станут твоими, как только ты замочишь этого человека.

Сказанное походило на шутку, но при взгляде на полковника смеяться не хотелось.

– И каким же образом я могу его грохнуть, если он находится на воле, а я в тюрьме?

– Все можно устроить. Я все-таки хозяин зоны. Мои верные люди отвезут тебя туда, где он обычно изволит кушать, ты сделаешь всего лишь один выстрел, и все! Деньги твои.

На губах Шельмы застыла ядовитая усмешка:

– И как же я воспользуюсь своими деньгами? Стану оклеивать стены в камере?

Издевательский тон Шельмы полковника не смутил: когда требовала ситуация, он мог проявлять поразительную выдержку:

– Тебе не век сидеть в тюрьме, когда-нибудь выйдешь на волю, но уже состоятельным человеком.

– За этого человека с меня могут здорово спросить.

Где-то под ложечкой похолодело. Страх медленно расползался во все стороны и грозился парализовать конечности. Похоже, что полковник взялся за него всерьез.

Глеб Иванович располагающе улыбнулся:

– Никто не узнает, что Гришу Калужского замочил именно ты. Ведь ты же находишься в тюрьме. Так что будут искать кого угодно, но только не тебя. Так ты согласен?

Взгляд жесткий, хищный, какой бывает у рыси, готовой вцепиться в загривок. Выбор не велик: грохнуть законного, а следовательно, собственными руками подписать себе смертный приговор или отказать всесильному хозяину… что тоже равносильно самоубийству. Возьмет и подсадит в камеру к зэкам с открытой формой туберкулеза! Вот тогда не один лепила с того света не вытащит.

Первый вариант был предпочтителен: законные действительно могут не узнать имени исполнителя, их гнев обрушится на кого-то другого, а грозный хозяин под боком – не самое приятное соседство. Сожрет, падла!

Глеб Иванович понимал смятение Шельмы и поэтому не торопил, наслаждаясь его сдержанной, но красноречивой мимикой.

– А если я надумаю убежать?

– И не надейся. За тобой будут наблюдать, и как только ты сделаешь хоть малейшую попытку, то получишь пулю в затылок.

– Хорошо… Я согласен. Когда нужно будет стрелять?

Глеб Иванович посмотрел на часы и, чуть растягивая слова, произнес:

– Уже через три часа, приятель.

– Какое у меня будет оружие?

– «СВД». Твоя любимая винтовка, – улыбнулся полковник.

Шельма внимательно посмотрел на полковника – неужели и это написано в его личном деле. О его пристрастии к этой винтовке знали немногие.

– Я бы предпочел «ВСС», – серьезно ответил Шельма.

Правый уголок рта полковника невольно пополз вверх:

– Это слишком дорогая штука. А твою винтовку придется оставить на месте. Так поступает настоящий киллер.

– Откуда я буду стрелять?

– Из милицейского «воронка», – неожиданно широко улыбнулся полковник.

Расхохотались вместе. Шутка получилась забавной. Но разве мог Шельма тогда подумать, что так оно и будет в действительности.

Глеб Иванович заказал двух законных и четырех авторитетов в течение трех месяцев. И Шельма всерьез стал подозревать, что это был один из главных промыслов начальника колонии.

Причем два последних выстрела пришлось производить с расстояния почти в полтора километра из малознакомой винтовки «В-94». В лесу. Нужно быть настоящим асом, чтобы сделать точную поправку на температуру воздуха и боковой ветер. Такой выстрел стоит не менее трехсот тысяч долларов. А если учесть масштаб фигур убиенных, то цифра возрастает в несколько раз. Можно только предполагать, какие деньги положил себе в карман Глеб Иванович…

– Так как, тебя устраивает мое предложение?

– Да. Кто будет на этот раз? – Глеб Иванович молча выложил на стол несколько фотографий, все как обычно. – Монах?! – невольно вырвалось у Шельмы, едва он взглянул на снимок.

– Представь себе. Может, ты считаешь святотатством убийство монаха? Или ты думаешь, что его тело состоит не из костей и мяса, а из чего-то другого? Слушаю тебя. Возражай.

Шельма выглядел застигнутым врасплох:

– Нет… просто я никак не ожидал подобного коленкора.

– Ты посмотри повнимательнее, – настаивал полковник, – надеюсь, в этом случае тебе легче будет нажимать на курок.

Шельма вновь взял фотографии, поднес их к глазам и внимательно стал рассматривать каждую из них. Вот лицо его дрогнуло в пренебрежительной улыбке. Дошло!

– Он что, по девочкам шастает?

– Угадал. Дедок он боевой, и ничто мирское ему не чуждо. При надобности он и сигаретку в охотку может выкурить. Так что запоминай. Появиться он может в любом обличье.

Шельма понимающе кивнул. Для убийства нужны причины, тогда легче нажимать на курок. Еще неизвестно, как он поведет себя, когда неожиданно увидит человека в монашеской рясе.

– Понятно. Откуда я буду стрелять? Надеюсь, не с трехсотлетнего дуба, как было в прошлый раз.

Полковник отрицательно покачал головой.

– В этот раз твоя задача будет полегче. Стрелять ты будешь из квартиры, метров со ста пятидесяти. Для тебя это детское расстояние. Надеюсь, что ты не промажешь.

– Считай, что он уже труп, – повеселел Шельма. – Когда я буду свободен?

– Не торопись, – мягко осадил его Глеб Иванович, – ты меня еще не выслушал… Ты будешь стрелять из однокомнатной квартиры, окна которой выходят прямо на кафе. Оно открытого типа. В твоем распоряжении только один выстрел, – многозначительно поднял палец полковник. – В любом другом случае тебя могут засечь. Потому что у тех, кто окажется с ним рядом, очень высокая квалификация. Перед тем, как произвести выстрел, переоденешься во все цивильное.

– Это каким же образом?

– Дослушай, – в этот раз интонации полковника были строже обычного. – С правой стороны от двери квартиры будет стоять «дипломат». В нем светло-серый костюм твоего размера и документы. Все как полагается: паспорт, права, там же будет телефон. Как только производишь выстрел, набираешь вот этот номер, – набросал на листе бумаги несколько цифр полковник. – Скажешь, что все в порядке. Номер запомнишь, бумагу проглотишь… Затем спокойненько так, не напрягаясь, выходишь. Но если надумаешь уйти раньше, не осуществив запланированного, – глаза Глеба Ивановича блеснули недобрым огнем, – я тебе не завидую.

– В первый раз, что ли? – почти обиделся Шельма. – А какой гонорар?

– А ты, однако, зарываешься, Шельма. Тебе что, воли не достаточно? – посуровел полковник.

– Воля – это хорошо, гражданин начальник, кто бы спорил. Но ты сам знаешь, когда у тебя в кармане шуршит хорошая «капуста», то чувствуешь себя на этой земле гораздо увереннее.

Казалось, Глеб Иванович раздумывал:

– Хорошо, будет тебе гонорар, только в этот раз будет поменьше. Мне твоя свобода дороже обойдется. Тридцать тысяч баксов устроит?

Губы Шельмы растянулись, как у младенца, только что отведавшего сладкое.

– Вполне, гражданин начальник. Эх, заживу! Мне бы только на волю выбраться. Я даже грабить не буду!

Полковник откинулся на спинку кресла, лицо его пренебрежительно скривилось.

– Верится с трудом. Хотя… кто тебя знает. Но в случае чего не обижу, хату подберу хорошую.

– Ты не сказал главного: когда?

Полковник улыбнулся:

– Тебя вывозят завтра в семь часов вечера.

Глава 31

МАСТЕР МИСТИФИКАЦИЙ

Ох, эта его привычка встречаться на кладбищах. Похоже, что Билл среди могильных плит чувствовал себя так же уверенно, как рыбка в зарослях аквариума. Некрофил хренов!

С другой стороны, к людям, разговаривающим на лавочке у могилы, невозможно приблизиться незамеченным, а следовательно, и прослушать разговор. Умно!

Введенское кладбище выглядело заросшим – кривые тонкоствольные липы с реденькими кронами как будто росли прямо из надгробий и напоминали цепкие руки покойников, которые готовы были ухватить живых.

Лавочка была запыленная, и мистер Билл предусмотрительно обмахнул ее носовым платком, после чего аккуратно уложил его в нагрудный карман пиджака. Бережливый!

– А знаете, я ведь все это время тоже не сидел сложа руки, – заложил руки за голову боровик, слегка покачивая ногой. Было видно, что среди могильных холмов при несмолкаемом гомоне птиц он чувствовал себя так же уверенно, как покойник в церкви во время отпевания. – Оказывается, наш игумен весьма прелюбопытная личность. Вы можете не поверить, но в молодости он был вором в законе. – Журналист, хитровато прищурившись, посмотрел на Герасима. Кажется, он добился желаемого эффекта: подбородок Святого невольно напрягся, лоб рассекла глубокая морщина. Журналист довольно хмыкнул и продолжал: – Потом его уголовная карьера неожиданно обломилась. В чем-то он провинился. Возможно, его даже бы убили, если бы за него не заступился «кум». Как вы знаете, в пятидесятые годы лагерей было много, не хватало конвоя и для охраны стали привлекать даже заключенных. Так вот, отец Яков оказался в их числе. За свои старания он был замечен начальством. Вскоре его освободили, а через год он получил офицерский чин. Он остался служить в том же лагере, где когда-то сидел. По существу, администрация в его лице получила весьма ценного сотрудника: он знал о заключенных все или почти все. Наш отец Яков входил в уголовную элиту, и большинство законных воров раньше были его приятелями. Он с легкостью разрушил все их планы, несколько раз предотвратил восстание, так что начальство его очень ценило.

– Интересный экземпляр наш Яков! – не удержался от восклицания Святой.

– Да уж! – мистер Билл кивнул. – Заключенные неоднократно приговаривали его, но он всякий раз раскрывал их заговоры.

– Очень способный.

– Не то слово! Однажды он прозевал восстание, и первое, что сделали уголовники, так это искололи заточками отца Якова. И бросили его мертвое тело на плац. И что же? На следующий день он снова объявился. Да не один, а с ротой автоматчиков.

– Воскрес, что ли? – Святой поежился, посмотрев на потемневшие от времени кресты.

– Был убит его двойник. Причем он был похож на Якова не только внешне, он даже скопировал его походку.

– Что было с заключенными?

– Он их всех расстрелял. За это получил очередной орден, – скривил губы мистер Билл. Его ухмылка сделалась очень неприятной. – От этого человека можно ожидать все, что угодно. Я очень опасаюсь его сюрпризов. А у меня создалось впечатление, что он их готовит. Как бы он не улизнул и не оставил нас с носом. Я предлагаю взять его.

– Когда?

– Сегодня вечером. Я уже достаточно хорошо изучил его распорядок дня. Он нигде не ночует дважды. Зато ежедневно в двадцать ноль-ноль ужинает на Пироговской. Есть там один замечательный бар, где девки задирают ноги выше головы. Видимо, он считает, что подобное зрелище способствует пищеварению, – мистер Билл улыбнулся. – Кто знает, когда я доживу до его лет, может, тоже буду поступать так же. Я предлагаю перехватить его у входа.

– Судя по всему, наш старик с характером. Что же вы ему такое скажете? А не будете ли вы так любезны проследовать в нашу машину, где мы намереваемся сделать вам больно? – усмехнулся Святой.

Журналист загадочно улыбнулся:

– У меня большой опыт работы в подобных делах. Положитесь на меня, и все будет в порядке. Знаете что, пойдемте отсюда, что-то меня эти покойнички утомили сегодня. – Святой невольно улыбнулся, он сам чувствовал нечто похожее. – А потом, у нас ведь с вами еще сегодня суаре, нужно как следует подготовиться к нему. – И, не прощаясь, Билл зашагал по аллее к выходу.

Глава 32

ССУЧЕННЫЙ ВОР

– В чем дело, мы же договорились не встречаться? – не стал скрывать своего неудовольствия Яков. – Мне и так дышат в затылок. Дважды я разминулся со Святым всего лишь на полминуты.

Глеб Иванович только усмехнулся, где-то ему нравилось дразнить старика:

– А вы, батенька, невежливы и совсем не имеете никакого понятия об этикете. Сначала полагается сердечно поздороваться, потом немного поговорить о пустяках и только после этого следует завести речь о главном.

На Крымском мосту было малолюдно: две пожилые пары, увлеченные друг другом, о чем-то негромко разговаривали; еще три человека стояли на противоположной стороне и любовались вечерней Москвой. Совсем рядом, облаченный в непродуваемый синтетический костюм, неторопливой трусцой пробежал какой-то спортсмен. Яков проводил его недоброжелательным взглядом и сердито сказал:

– Вы заинтересованы в устранении Святого не меньше, чем я, так почему же он еще жив?

– А почему вы, собственно, беспокоитесь?

– Дело в том, что в одну из моих квартир кто-то проник.

– У вас украли какие-то ценные вещи?

Старик слегка замялся:

– Вовсе нет… исчезла одна видеокассета… я был там запечатлен с одной дамой. Скажем так, с ней у меня был роман…

– А вы баловник, батенька.

– Меня удивляет другое. В квартире было немало ценностей, которые наверняка заинтересовали бы грабителей, но они даже не притронулись к ним. А взяли именно эту кассету. Такое впечатление, что именно за ней они и пришли…

– А вы не только шутник, батюшка, но еще и очень высокого мнения о собственных кинематографических талантах. Я так понимаю, вы хотите сказать, что они решили использовать кассету в своих целях? И кому, вы думаете, может понадобиться ваше ветхое тело?

Яков неожиданно вскипел:

– Прошу вас, не называйте меня «батюшка»! Вы не прихожанин, а я не на службе. Мое тело, возможно, никому и не нужно, но вы забываете о женщине, которая была со мной на кассете.

– И что же это за дама, с которой вы изволили баловаться, разрешите полюбопытствовать?

Яков посмотрел на воду Москвы-реки, которая сейчас выглядела почти черной, и пояснил:

– Это подруга Шамана… Оксана. А еще раньше она была любовницей Святого.

Глеб Иванович выглядел изумленным:

– Однако вот вы куда хватили! Как же это вам удалось?

– В Печорском монастыре было шестеро хранителей. Я пообещал Шаману, что отправлю их на богомолье в соседний монастырь… В общем, до конца они так и не доехали, Шаман организовал им несчастный случай. Позже вместо них он поставил своих людей. Обещал расплатиться со мной… деньгами. Но однажды я увидел его с Оксаной и сказал, что если он отдаст мне ее на ночь, то можно будет считать, что мы в расчете.

– И он согласился? – не без интереса спросил Ковров.

– Да, – после паузы произнес Яков. – Тем более он проделал это не в первый раз, насколько мне известно.

– Вот как?

– Дважды он проигрывал в карты – и в качестве расплаты предлагал именно Оксану… Потом мы с ней встретились еще два раза, и последнюю нашу встречу я записал на видеокамеру.

– Так чем вы, собственно, расстроены?

– А тем, что если бы это были грабители, то наверняка позарились бы и на драгоценности. Это не просто так. Нам в затылок дышит «контора»! Они работают тонко, не подкопаешься. Вы часом, сударь, нигде не засветились?

Ковров забеспокоился, старик чувствовал опасность куда тоньше, чем корабельная крыса. И если он заговорил о «конторе», следовательно, основания у него имеются немалые.

– Как будто бы нет.

– А как же номера зарубежных счетов, на которых лежал общак?

– Мы же с вами на пару получали эти деньги. И перстенек Трояна нам очень пригодился. Кстати, вы его храните до сих пор или, может быть, подарили какой-нибудь барышне?

– Все зубоскалите, Глеб Иванович, а дело-то серьезное. Этот перстень я никому не дарил, но каким-то образом он оказался у той грудастой девицы!

– Опять, значит, украли?

– Представьте себе – да! И опять хочу сказать, что здесь не обошлось без вмешательства «конторы»… Вам надо было бы мочить Святого в том казино, а вы эту бабу зачем-то грохнули. А теперь где его достанешь? Попомните мое слово, – выразительно покачал пальцем Яков, – преподнесет он нам еще сюрпризы! Ладно, чего уж теперь… А если ваш гениальный хакер уже кому-нибудь проговорился?

– Здесь вы зря беспокоитесь, он уже никому ничего более не скажет. Несмотря на всю свою одаренность, он так и не понял, что его ожидает в конце нашего сотрудничества. Может быть, вам все-таки показалось?

– Я человек верующий, и если мне начинает казаться, то я обязательно крещусь на всякую нечисть. У вас была возможность убрать его около бензоколонки, он был совсем один, но вместо этого ваш человек подстрелил какого-то бомжа. Он что, не мог отличить нормального человека от нищего? У вас что, не нашлось фотографии Святого? Он и без того был очень осторожен, а после того случая к нему и вовсе не подойти.

– У бензоколонки в Святого стреляли не мои люди!

– Как так? – старик выглядел огорошенным.

– Мы действительно поджидали его около бензоколонки, но неожиданно появился какой-то джип. Из него выскочил неизвестный нам верзила, расстрелял бомжа и укатил.

– Странно все это, однако.

– Может, я и наделал каких-то ошибок, но вы-то зачем Аркашу убрали, все-таки это был мой человек? Можно сказать, доверенное лицо. Да и вы с ним были в некотором смысле компаньоны. – И, заметив сердитый взгляд старика, поспешно добавил: – Ну хорошо, хорошо, оговорился, он должен был выполнять ваши приказы…

– Он становился все более неуправляемым, – скрипнув зубами, отвечал отец Яков, – а непредсказуемых людей я не люблю, от них одни неприятности. А потом он еще захотел войти и в долю.

– Он всегда был немного жаден, – согласился Глеб Иванович, – сам виноват.

– И все-таки я вас очень прошу быть поосторожнее, тем более сейчас, когда дело движется уже к завершению. Кстати, а каким образом вы узнали в тот день, где должен находиться Святой?

– Все очень просто, Святой разговаривал по мобильному телефону. А он устроен по принципу передатчика. И сразу после телефонного разговора мой человек выехал на место.

– С кем он разговаривал?

– С Глухим.

– А связи Глухого выяснили?

– Нам удалось его запеленговать. Сразу после разговора со Святым он позвонил некоему Биллу.

– Вы не находите, что это немного странное имя для нашей местности?

Ковров махнул рукой:

– Ничего особенного, сейчас кого только не встретишь.

– Не удивлюсь, что этот Билл носит погоны офицера ФСБ. Они просто обожают всякие театральные розыгрыши. Это у них в крови. Вы мне ничего не хотите больше сказать? – скучновато посмотрел Яков на полковника.

– Нет, – произнес Глеб Иванович.

– Ну тогда давайте расходимся. Вы в какую сторону?

– Мне на Крымскую площадь.

– Ну а мне туда, – махнул в противоположную сторону Яков. И, слегка поклонившись, повернулся к полковнику спиной.

Отцу Якову, в миру Валерьяновичу Скворцову, было о чем подумать. Бывший уголовник, а потом начальник лагеря, «ссученный», над которым висел смертный приговор, он думал, что надежно спрятался в Печорском монастыре. Казалось, он прочно позабыл свою прошлую жизнь и вспоминал ее только в кошмарных снах, но около года назад к нему заявился полковник Ковров и рассказал о деньгах, что хранились в некрополе монастыря, предложив в конце разговора поделить общак поровну. Отец Яков уже поднялся в рост, чтобы выставить за порог наглеца, но Глеб Иванович попросил его не торопиться и подробно поведал ему основные вехи его былой уголовной и чекистской карьеры.

– А вы что думаете, голубчик? – хмыкнул Ковров. – На вашем деле красуется гриф «хранить вечно». Сами понимаете, вечности дожидаться глупо, и я решил слегка полюбопытствовать. – И в знак подтверждения своих слов он небрежно бросил на колени монаха две пожелтевшие фотографии пятидесятилетней давности – анфас и в профиль. – Ваша кличка была Скворец. А знаете, вы мне чем-то очень напоминаете эту милую птичку. – И, громко расхохотавшись, добавил: – Уж не черной рясой ли!

О существовании общака отец Яков знал. Ведал он и о том, кто из монахов является хранителем. А потому особо их не прижимал, полагая, что люди они общественные и обязаны нести возложенный на них крест. Тогда игумен полагал, что уйдет с этой тайной в могилу. Возможно, так бы оно и случилось, если бы не появился полковник Ковров и не помутил его сознание до самого основания.

А потом произошла еще одна встреча, которую он не мог вспоминать без содрогания. Неожиданно в монастыре появился один из законных, некогда прошедших через лагерь, начальником которого был он – полковник Скворцов, бывший урка. Погоняло у этого человека было Кучер. Яков полагал, что его давно проткнули на одной из «красных» зон, куда тот был переведен, но вор оказался живучим. И теперь восстал из небытия, чтобы дохнуть на Якова могильным холодом.

Он долго и пристально всматривался в игумена, что-то бормоча себе под нос. Яков замирал от страха, полагая, что старик сейчас подойдет к нему и напрямую спросит о событиях почти пятидесятилетней давности.

Но Кучер постоял в соборе, перекрестился на святыни и покинул монастырь.

В общем, отцу Якову пришлось вспомнить свое лихое прошлое. И он решил тряхнуть стариной.

Глава 33

ЗАТАИ ДЫХАНИЕ И ПЛАВНО НАДАВИ НА КУРОК

Еще вчера Ковров распорядился поместить Шельму в отдельную камеру. Так он поступал всякий раз перед заданием. По его замыслу Шельма должен был прочувствоваться возложенным на него доверием. Как бы там ни было, но одиночество позволяло сосредоточиться, еще раз прокрутить мысленно все возможные варианты.

План Глеба Ивановича показался Шельме не без изъянов: например, это нелепое сообщение по телефону, вместо того, чтобы немедленно покинуть квартиру. Он даже подумал, не попробовать ли ему улизнуть по дороге, что-то уж гражданин начальник обходительным стал. Но, подумав, решил не торопиться и возникшие подозрения списал на собственную мнительность, которая перед каждым выстрелом разъедала его как ржа.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль за дверью послышались неторопливые шаги. Шельма ждал их.

– Выходь! – негромко, но очень внушительно проговорил верзила под два метра ростом и совершенно лысый, как баскетбольный мяч.

Этого прапорщика боялись все законные. Кроме невиданной силы, он обладал куриным интеллектом и каждый косой взгляд, брошенный в его сторону, воспринимал как личное оскорбление. Его кулаки, больше смахивающие на огромные кувалды, никогда не разжимались, и он стучал ими по макушкам ослушавшихся зэков с такой силой, как будто заколачивал дюймовые гвозди!

Несмотря на убогий ум, он сумел вывести в этой жизни главную формулу – почитать непосредственного начальника, как если бы это был его собственный родитель. И своими стараниями больше напоминал сторожевого пса, готового служить даже за трижды обглоданную кость.

Хозяину прапорщик Коваль был предан необычайно. Об этом знали все. Он был посвящен в некоторые из хозяйских тайн, но полковник Ковров был в нем абсолютно уверен, зная, что ни одно слово не выйдет на божий свет, даже если бы их тянули из прапорщика раскаленными щипцами.

Надзиратель улыбнулся. Наверняка прапорщик думал, что обладает располагающей улыбкой. Но каждый, кто видел его щербатый рот с огромными, почти лошадиными зубами, выступающими из-под толстых губ, замирал от животного ужаса.

Шельма вышел и, как того требовал порядок, заложил руки за спину. Ничего не должно меняться, для всех он обыкновенный заключенный. За спиной, в шаге от него, деловито позвякивал связкой ключей прапорщик Коваль.

Вышли во двор.

В самом углу стояло несколько легковых машин. Среди них выделялся японский минивэн, почти новый. Он принадлежал полковнику Коврову. Похоже, что отношение к личной собственности хозяина было трепетное, и даже караул держался от машины на таком почтительном расстоянии, как будто автомобиль был нашпигован взрывчаткой по самую крышу.

– Ляжешь на пол и чтобы не дергался! – строго предупредил Коваль, открывая дверцу.

Шельма молча кивнул, подумав о том, какой страх нагоняет на заключенных двухметровый олигофрен.

Хозяин уже был в кабине и нетерпеливо постукивал пальцами по баранке.

Шельма послушно распластался на полу, прапорщик молчаливо взгромоздился в кресло, едва не касаясь огромными ботинками его лица.

Ехали долго. Дважды Шельма пытался приподнять голову, но Коваль, очевидно, следуя строгим инструкциям хозяина, вжимал башмаком его голову в пол, как будто бы давил ядовитую гусеницу.

– Выходь, – наконец хмуро распорядился прапорщик. Этот детина не изменял себе, он был лаконичен, как строевая команда.

– Может, переоденусь? – сказал, приподнимаясь, Шельма, показывая на свой спортивный костюм, протертый сразу в нескольких местах.

– А ты у нас и без того красавец, – неожиданно расхохотался Коваль и уже строго, насупив косматые брови, продолжил: – Не дури у меня тут, Глеб Иванович ждет.

Шельма, на секунду зажмурившись от яркого солнечного света, вылез из машины. На мгновение его всецело захватило ощущение воли. Но, натолкнувшись на жестковатый взгляд полковника, он понял, насколько иллюзорно было его представление о воле. Наверняка за ним присматривает вооруженный наблюдатель, который будет воспринимать каждое его движение в сторону как попытку к побегу.

Полковник не сказал ни слова, отвернувшись, он притопил газ, и минивэн мягко тронулся, оставив Шельму в полнейшем одиночестве. На миг его вновь посетила безрассудная мысль: а не ломануться ли через кустарниковые насаждения прямехонько в близлежащий переулок? Он даже сделал невольное движение, повинуясь внутреннему порыву. Но у соседнего подъезда сидели двое мужичков и мирно разговаривали между собой, посматривая в его сторону. У каждого из них была довольно неприметная внешность, как раз такая, какая бывает у людей, способных расстрелять в любого половину обоймы. Смирившись, Шельма шагнул в подъезд.

Важно действовать без спешки, ничто так не бросается в глаза, как суетливость.

Он вышел из лифта на седьмом этаже и вовремя успел отвернуться от молодой пары, а когда они, смеясь, спустились площадкой ниже, поднялся еще на один этаж.

По сторонам старался не смотреть; всем известно, что бдительность соседей не знает границ и, возможно, через дверные глазки за ним сейчас пристально наблюдают.

Металлическая дверь открылась легко, без малейшего скрипа, так же легко затворилась. Хоть в этом постарались. Такая досадная мелочь, как громыхание железным полотном, может очень здорово осложнить ситуацию.

Шельма прошел в комнату. Обыкновенная типовая квартира с минимумом мебели. Правда, чисто, но это уже неважно. На журнальном столике светло-серый, слегка поцарапанный телефон. Здесь же у двери коричневый «дипломат», немного подальше – второй. Шельма посмотрел на часы – до выстрела оставалось полчаса, не так уж и много, чтобы подготовиться основательно.

В «дипломате» должны быть перчатки. Шельма щелкнул замками. Так оно и есть, в небольшом кармашке лежали тончайшие кожаные перчатки – специальные, в которых пальцы не потеют. Шельма тщательно натянул их, краем скатерти вытер на ручке «дипломата» возможные отпечатки пальцев. Вот теперь, братцы, вы меня не достанете!

Он открыл второй чемоданчик. В нем, разобранная на отдельные части, лежала «СВД». Надо заметить, не самая совершенная вещь, приходилось знавать и получше. Могли бы и позаботиться, если не желают проколов. Ну да уж ладно!

Шельма собрал винтовку, установил оптический прицел и посмотрел на часы – сорок пять секунд. Можно было бы и побыстрее, но куда спешить, ведь не солдат-первогодок.

Чуть приоткрыв шторы, Шельма посмотрел вниз. Надо отдать должное полковнику Коврову – место было выбрано идеально. Отсюда под контролем можно было держать улицу в обе стороны, а уж проследить за пятачком возле бара и вовсе никакого труда.

Шельма слегка приоткрыл окно – потянуло вечерней прохладой. Хорошо! Это не затхлость переполненных камер. У стола два стула – грязные. Один – высокий, с длинной узкой спинкой, явно изъятый из какого-то новомодного гарнитура; другой – обыкновенный, с широким и мягким сиденьем.

Шельма остановился на втором, предварительно проверив его на крепость, – не хватало еще, чтобы мебель развалилась на куски в момент выстрела. Поерзал малость для проверки. Теперь порядок. Взял винтовку осторожно, словно хрупкую женщину, и посмотрел в сторону бара через оптический прицел. Видимость идеальная, при желании можно расстреливать даже мух, кружащихся над урной.

До восьми еще десять минут, а полковник Ковров сказал, что объект пунктуальный. Ну что ж, будем ждать. От нечего делать Шельма принялся рассматривать через объектив лица прохожих. У самого бара фланировала девица лет двадцати, довольно красивая, в светлом голубом платье. Интересно, кто это? Обыкновенная проститутка или, может быть, девушка из порядочной семьи, ожидающая своего кавалера.

Отставить! За этим веселеньким занятием можно прозевать объект, а Ковров подобного не простит.

Откуда он подойдет? Справа – именно там находится подземный переход, или все-таки слева, где припарковываются автомобили?

Однако старик появился совсем неожиданно, будто бы вынырнул из-под земли. А дядька-то, оказывается, без претензий, пришел совершенно один, без своры телохранителей, и, кажется, добирался на такси.

Мощная оптика многократно приблизила его лицо, Шельма отчетливо видел каждую щетинку на его коже. «Значит, клубнички захотел отведать, старый хрен! – медленно повел стволом Шельма. Палец привычно лежал на спусковом крючке. – Будет тебе ягодка!»

Шельма прекрасно представлял, что будет, когда пуля попадет старику в голову. Лобовая кость взорвется от разрывной пули мельчайшими осколками, забрызгав проходящих рядом людей. Рядом идет молодая пара, вот им достанется больше всего. Женщине заляпает бархатное платье, а мужчина будет вынужден выбросить в мусоропровод свой серый костюм. И никакого картинного хватания за голову, как это любят показывать в кинематографе. Старик отлетит в сторону, как сбитая кегля. Если что и случится, так это дрыгнет пару раз ногами, когда душа отправится на беседу с богом. И все!

Странное дело, девушка сделала навстречу старику несколько шагов. Неужели она дожидалась именно его? Нужно восстановить справедливость, на губах Шельмы заиграла плутоватая улыбка. Такую киску должны иметь только крепкие самоуверенные самцы, так что отправляйся, дорогая, к молодым!

Шельма медленно стал давить на курок: холостой ход небольшой – дальше заметное сопротивление.

* * *

– Вы уверены, что все получится? – не выдержал паузы Святой.

Журналист только усмехнулся:

– Поверьте мне, это схема. Все пройдет настолько буднично, что окружающие даже ничего не поймут.

Святой сидел на водительском кресле, нервно и несильно постукивая по рулю.

Билл в просторном салоне джипа чувствовал себя вполне комфортно: дымил дорогой сигаретой и безжалостно стряхивал на панель серый пепел.

Герасим опустил стекло, и легкий дым энергично потянулся в проем.

– Видите, у тротуара стоит «Гранд-Чероки» зеленого цвета?

– Так.

– Как только старик приблизится к бару, из него выйдут двое мужчин в темных костюмах и спровадят его в машину, предъявив удостоверение.

Святой поморщился:

– Эти ваши удостоверения такие действенные?

Вопрос Святого у боровика вызвал приступ хохота:

– Уж можете не сомневаться. Они произведут на него впечатление. А вот, кажется, и он!

Святой уже и сам увидел Якова. От прежнего богомольного игумена не осталось и следа, по тротуару, упакованный в модный коричневый костюм, вышагивал представительный старик с академической внешностью. Встречные охотно расступались, освобождая старику дорогу. Яков не замечал заинтересованных взглядов, поглядывая поверх голов прохожих. Он напоминал эсминец, разрезающий прибрежные воды. А прохожие, словно стайка рыбацких лодчонок, поспешно расходились по сторонам, опасаясь угодить под мощный киль боевого корабля.

На секунду старик остановился, посмотрел по сторонам, как будто бы кого-то разыскивал.

Святой невольно глянул в ту сторону, куда посмотрел старик. Странное дело, но в толпе гуляющих он как будто увидел Настю: тот же поворот головы, овал лица. Но в следующую секунду чье-то плечо заслонило увиденное. Черт бы его побрал! Святой нервно повернулся к старику, и взгляд выхватил падающую фигуру. Такое впечатление, что какая-то неведомая сила швырнула старика на асфальт. Старый Яков лежал на спине, широко раскинув руки, и вдумчиво смотрел в небеса простреленным глазом.

– Однако нас кто-то опередил, – сдержанно заметил Билл, посмотрев на верхние этажи здания.

Прошло больше минуты, прежде чем окружающие осознали произошедшее: некоторые сбились на рваный шаг, другие – остановились вовсе, не без ужаса вглядываясь в застывшее лицо убитого. Запоздало, на самой истошной ноте, закричала пожилая тетка, хватаясь за голову.

Шельма аккуратно приставил винтовку к стене и мельком посмотрел в окно. Движение у бара замедлилось, и к трупу с опаской потянулись любопытные.

Охрана бара забеспокоилась. Двое парней о чем-то возбужденно спорили, сильно жестикулируя, при этом третий, долговязый, что-то сказав, скрылся в помещении бара. Их беспокойство можно понять: мертвец, лежащий перед самым входом, не добавит веселья отдыхающим. А потом престиж! Один из охранников, высокий блондин, решительно подошел к трупу, еще мгновение, и он схватит его за шиворот и преспокойненько оттянет за угол. Нет, не отважился, отошел. Видно, побоялся перепачкать униформу.

Шельма поднял телефонную трубку. И тут же раздался взрыв, отбросивший киллера к противоположной стене комнаты.

Святому вновь показалось, что в толпе, клубящейся у мертвого тела, он опять заметил Настю. Он даже открыл было дверцу, чтобы вылезти из машины и рассеять собственные сомнения, но неожиданно откуда-то сверху раздался грохот. Звякнули по соседству окна, и стекла сыпанули сверху мелкими осколками.

Толпа отхлынула и с ужасом стала озираться по сторонам, ожидая продолжения. Из окон восьмого этажа ударило пламя, мгновенно слизав длинные пестрые портьеры и выпустив под самую крышу тяжелые черные клубы дыма.

– Кажется, мы здесь лишние, – мрачно произнес Святой.

– Да, нам уже больше нечего здесь делать. Сейчас подъедет милиция. Боюсь, как бы они не оцепили весь район.

«Ланд-Крузер», мигнув левым поворотником, отъехал от тротуара и затерялся в потоке машин.

Глава 34

У ТЕБЯ ОСТАЛСЯ ВСЕГО ОДИН ДЕНЬ

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда Святой вошел в подъезд.

– Слушаю, – негромко произнес Святой.

– Ты не забыл, что у тебя остался всего лишь один день.

Ну конечно же, так оно и есть. Голос принадлежал вездесущему Рафе, и Святой готов был поклясться, что он находится где-то рядом. Не исключено, что в следующий раз последует точно такой же звонок, но Рафа окажется не один, и по соседству с ним, где-нибудь на лавочке, будет сидеть неприметный парниша со стволом, спрятанным под полой куртки. Возможно, точно так же прозвенит сотовый телефон, Рафа произнесет нечто вроде того: «Поверни свою головку вправо». И когда Святой послушно выполнит просьбу, прозвучит выстрел. И никакого пистолета с одним патроном.

Тонкая натура Рафы не чуралась спецэффектов.

– Похоже, что ты всерьез обеспокоен моим здоровьем, – не удержался от сарказма Святой.

– Ну ты же знаешь, Святой, как ты мне дорог. Мне бы не хотелось видеть тебя с простреленной башкой. Клянусь, мне тебя будет очень не хватать.

Телефон отключился.

– Так я тебе и поверил, – хмыкнул Святой, сунув трубку в карман.

Дверь открыла Настя. Лицо сияющее, в глазах блеск. Если женщине нравится мужчина, то глаза у нее выглядят именно так – ошарашенными и слегка влажными. Ничто не говорило о том, что всего лишь два часа назад она могла быть свидетельницей убийства своего отца. Такую беспечность могут сыграть только очень одаренные артистки. Но такая вещь всегда очень большая редкость. Скорее всего ему просто почудилось, что она была там.

Господи, как же он мог подозревать это милое создание в двойной игре. Объятия Святого были необычайно нежными. С минуту он не желал отпускать Настю от себя, наслаждаясь ее теплом. Приятно было ощущать под крепкими ладонями ее плечи.

– Ты сегодня какой-то другой, – чуть отстранилась Настя, заглянув Святому в лицо.

Герасим не желал отпускать ее. Как хорошо почувствовать женское тепло, которое мягко проникает в него. Рядом с ней он ощущал себя необыкновенно сильным.

Неожиданно на спинке стула он заметил небрежно брошенное платье светло-голубого цвета. Именно в таком была та девушка, что так напомнила ему Настю. Неприятное подозрение вновь скребануло по душе. А не слишком ли много случайностей?

– Что-нибудь не так? – обеспокоенно спросила Настя, заметив, как вдруг изменилось его лицо.

– Ты сегодня никуда не выходила?

– Нет, а что? Целый день просидела дома. Все хотела дозвониться до отца, да вот никак не получается. Никто трубку не берет. Я уж думаю, не случилось ли чего? – голос слегка тревожный. Впрочем, ничего особенного. Любая на ее месте волновалась бы. И Святой едва сдержался, чтобы не рассказать об увиденном сегодня.

– Что с ним может случиться, – постарался утешить ее Святой, и его руки скользнули на талию девушки.

– Господи, как же быстро человек привыкает к дурным манерам! – незло фыркнула Настя. – Прежде чем добиваться от девушки желаемого, сначала следует подарить ей цветы, угостить шампанским, а уж потом приступать к главному. А ты готов взять меня здесь в коридоре, даже не поцеловав. Ну сколько же тебе говорить, что женщину нужно сначала подготовить, – в отчаянии взмахнула руками Настя. – Ну ты, право, как глупый подросток, который никогда не видел женщины.

Святой улыбнулся:

– Я с тобой согласен. Как только я вижу тебя, то начинаю глупеть. И ничего не могу с собой поделать.

– Все мужчины одинаковы, – Настя попыталась оттолкнуть руки Герасима, которые уже нащупали тоненькую тесемочку на лифчике. – Мне мама всегда говорила: остерегайся легкомысленных мужчин. Они такие приставучие. А потом обманут тебя и бросят. Ты тоже такой?

– Я особенный, – отшутился Святой. – Неужели это не заметно?

Настя никогда не давалась ему сразу. Она предпочитала долгую изнурительную борьбу. Похоже, что подобные единоборства доставляли ей немалое удовольствие и понемногу заводили ее. Хотя он привык совершенно к другим отношениям. Хорошо, когда женщина дожидается тебя в согретой постели, уже готовая принять тебя. Но, оказывается, не менее приятно, когда женщина оказывает негрубое сопротивление (главное, чтобы оно не превращалось в затяжную борьбу), и ты прекрасно осознаешь, что в конце турнира тебя ожидает приз в виде молодого аппетитного женского тела.

В комнату они прошли, держась за руки, словно влюбленные подростки.

– Не торопись, я сама, – прошептала Настя, смилостивившись.

Кровать была расправлена – в изголовье две пышные подушки, темно-сиреневые наволочки и простыня, к ним не хватает главного – двух нагих, сплетенных в любви тел. Ничего, этот недостаток вполне исправим.

– Иди ко мне, – прошептала Настя, быстро раздевшись и юркнув в кровать.

Святой не заставил себя уговаривать. Он небрежно бросил на стул брюки, рубашку, несколько стыдливо стянул трусы. И потом осторожно, как если бы опасался придавить Настю, лег, ощутив животом нежность ее молодого тела.

Проникновение было гладким, трогательным. Настя закрыла глаза, вцепившись ему в плечо, и довольно шепнула:

– Мне хорошо.

– Расслабься, я попытаюсь сделать тебе еще лучше, – приподнялся Святой на руках, разглядывая ее раскрасневшееся лицо.

– Господи, куда же лучше-то! – невольно воскликнула Настя…

После долгих ласк они лежали в абсолютной тишине. Она – счастливая. Он – усталый и довольный.

– А ты знаешь, – неожиданно повернулась Настя к Святому, – я ненадолго уезжаю.

– Куда же?

– Мы с подругой решили съездить в Кижи. Я давно мечтала проехаться по этим местам.

– Почему же ты об этом не сказала мне раньше? – Герасим выглядел несколько удивленным.

– Все получилось как-то очень неожиданно, – чуть растерянно произнесла девушка. – Она хотела поехать с любимым человеком… Но тот не может. Вот она и предложила мне. Не пропадать же путевке.

– Верно. И когда же ты уезжаешь?

– А разве я тебе не сказала? – Настя недоуменно посмотрела на него. – Завтра днем.

– Ах вот как! – выдохнул Святой.

– Что-нибудь не так?

– Боюсь, что завтра я не сумею тебя проводить, у меня будет очень трудный день. Да и эта ночь тоже…

– Мне, конечно, без тебя будет очень грустно, хотелось бы, чтобы любимый человек был рядом, но если ты не можешь, – губы Насти с сожалением поджались. – Очень жаль…

Святой нащупал в полутьме выключатель. Матовый свет залил комнату, лег на одежду. Комбинашка Насти в этом свете напоминала небрежно брошенную лягушачью кожу. А сама ее обладательница, красивая и белая, возлежала на простынях, словно привыкая к своему нынешнему великолепию.

Святой начал молча одеваться.

– Ты уже уходишь?

Голос у Насти был удивленный, слегка встревоженный. Обычная реакция красивой женщины. Если мужик добровольно уходит от такой в три часа ночи, следовательно, с ней что-то не то.

– Все в порядке, моя малышка, просто мне надо.

Святой улыбнулся. Получилось кисловато. Но что поделаешь, если душа кровоточит.

Настя, подтянув одеяло к самому подбородку, с тревогой в голосе произнесла:

– У меня плохое предчувствие. Оно меня никогда не обманывает. У меня ведь прабабушка была ведьмой.

– Теперь понятно, откуда у тебя этот завораживающий взгляд. Признаюсь, он пробирает меня до самых кишок.

– Ты мне ничего не хочешь сказать на прощание? – вопрос Насти догнал Святого у самой двери.

– Это не прощание, детка, – как можно мягче произнес Герасим и закрыл за собой дверь.

Неподалеку от подъезда стояла бежевая «девятка». Едва Святой вышел во двор, ее фары дважды приветливо моргнули, и машина, тихо урча двигателем, подкатила к самому подъезду.

Дверца распахнулась, и из салона выглянула довольная физиономия мистера Билла.

– Я ждал вас.

– Откуда вы знаете, что я здесь? – не удержался Святой от вопроса.

– Вы позабыли, что я вам уже говорил. У меня очень хорошие информаторы.

Святой хлопнул себя по лбу:

– Ну да, конечно же, помню, вы мне как-то говорили об этом.

– А вы, однако, не без ехидства. Ну да ладно, – махнул рукой боровик. – Недостаток махонький, и я вам его прощаю. Ну что же вы стоите? Садитесь.

Святой распахнул дверцу. В салоне сидел еще один человек, с рыжими ухоженными усами. Странно, что он не заметил его сразу. Сел рядом, чуть коснувшись усатого локтем. Лицо пассажира показалось ему знакомым, но он никак не мог вспомнить, где же видел его. Взгляд внимательный, изучающий, будто бы выворачивал наизнанку. Уж не исповедать ли он хочет?

– А ведь мы с вами встречались, – неожиданно произнес усатый сочным голосом протодьякона. – Вы не помните?

– Мне ваше лицо тоже показалось знакомым. Может, напомните?

– Напомню, – чуть улыбнулся пассажир в рыжие усы. – Помните последнее посещение склепа в Печорском монастыре, кажется, в нем захоронены, как это поточнее выразиться… ваши коллеги, что ли… Так вот, вы не помните монаха, который в это время находился в склепе?

Святой согласно качнул головой:

– Кажется, там действительно был монах. Я не особенно разглядывал его лицо, просто было не до того.

– Так вот, смею вас уверить, этим человеком был я. Сначала вы прошли через одно помещение, немного постояли в нем и направились в другое. Подошли к гробу и приподняли крышку.

– Вы следили за мной?

Сосед смущенно улыбнулся:

– Немного. У меня такая работа.

– Ладно, я вижу, вы уже знакомы друг с другом, меньше нужно будет объяснять, – вмешался в их разговор мистер Билл. – А сейчас давайте поговорим о деле. Я хочу спросить тебя, Святой, ты очень любишь свою подругу?

Герасим перевел взгляд на Билла:

– Я считал, что это мое личное дело…

– Напрасно. Я открою одну маленькую тайну. Кроме тебя, у нее есть еще пара любовников.

– Кто это? – глухо спросил Святой.

– Одного из них ты знаешь хорошо. Это старый Яков.

– Мне она сказала, что это ее отец.

– Ну, разумеется, отец, что она еще могла сказать. – Улыбка боровика сделалась неприятной. – Так вот, этот человек может подтвердить, что он знаком с ней уже три года. И она, конечно же, ему не дочка. Сначала они встречались в районном центре, где старик снял для нее комнату, а потом они настолько почувствовали себя в безопасности, что это красногубое дитя даже стало приезжать к нему в монастырь. Разумеется, в качестве позднего ребенка. Как вы успели понять, наш духовный отец очень слаб к женскому полу. И знаете, где он подобрал Настю? В одном из элитных борделей Москвы. Она обслуживала весьма высокопоставленных лиц. Среди них были даже дипломаты зарубежных посольств.

– Не гони тюльку. Я знаю ее жизнь, видел ее деда.

Боровик грустно улыбнулся:

– Все это легенда! Не более того. У меня имеется информация, что она завербована ФСБ, и доблестные российские разведчики неустанно качают через нее ценную информацию, за что прощают ей мелкие грешки. Для отца Якова давно не было секретом, что в пещере братва хранила общак. Наверно, об этом что-то знала и Настя. Недаром она связалась с отцом Яковом… Очевидно, он вынашивал мысль, чтобы изъять общак. Да как-то все откладывалось. А когда у него появилась новая возлюбленная, которая требовала не только внимания, но и денег, то он решился пойти на крайние меры. Ведь надо же чем-то покорить даму сердца! Если не мужской силой, то хотя бы блеском золота. Ваше появление сильно озадачило старика. Он не знал, как к вам относиться. И чтобы раскусить вас, он приставил к вам свою возлюбленную, не пожалел.

– Он догадался, что вы из криминальных структур и решили проверить, в целости ли находится черный нал, – заговорил мужчина, сидящий рядом с Герасимом. – А когда все стало ясно, он решил избавиться от вас. Слава богу, этого не случилось. И, надо признать, не без нашей помощи. Помните, к вам подходила в казино девушка и сообщила об опасности?

– Да, – вяло отреагировал Святой.

– Это был наш человек.

– А я-то думаю, кто мне в спину дышит!

– Отец Яков решил, что после вас могут прийти люди и забрать деньги. А он ими дорожил, как личной собственностью.

Святой внимательно посмотрел на соседа:

– У меня такое ощущение, что вы из «конторы». Странный у нас получается союз: один журналист… иностранный, другой из ФСБ, а к ним еще примыкает вор в законе.

Оба его собеседника засмеялись. Но не зло, а доброжелательно, как люди, оценившие удачную шутку. И в то же время дающие понять, что за ней может скрываться самая настоящая правда.

– Как же он так попался, этот хитрый лис?

– Он решил поторопить события и изъять общак, но ему и в голову не могло прийти, что у его пассии также зреет преступный план. Она рассказала обо всем еще одному своему воздыхателю. И, насколько мне стало понятно, они решили завладеть деньгами. На пути к их счастью стоял старик, который не хотел умирать. И они решаются его убить. И, как я догадываюсь, устранить старика должен был ее любовник. Но устранить они его могут только в том случае, когда деньги будут находиться под их контролем. Следовательно, деньги где-то рядом. Так куда отбывает ваша возлюбленная? – шутливо поинтересовался журналист. – С вами все в порядке? Что-то вы, дорогой мой, выглядите очень бледно.

– Не извольте беспокоиться, – скрипнул зубами Святой. – Со мной все в порядке. Сегодня днем она отплывает на теплоходе в Кижи.

– Все ясно, значит, общак уже находится на теплоходе. А следовательно, там будет и возлюбленный нашей барышни. Нам надо действовать, господа, иначе мы можем опоздать.

– Можно вопрос? – произнес Святой, посмотрев на усатого.

– Ну, задавай, – хмыкнул тот.

– «Контора» затеяла всю эту возню для того, чтобы наложить лапу на общак?

Несмотря на молодость, парень знал себе цену. Держался он просто, но за ним угадывалась внутренняя сила. На секунду он задумался, как будто бы взвешивал все «за» и «против». В Станиславского играет, паузу держит, что ж, получается очень даже прилично.

Усатый, повернувшись к журналисту, попросил:

– Билл, ты не мог бы погулять несколько минут на природе? – Боровик нахмурился, но безропотно подчинился, хлопнув дверцей.

– Похоже, что он обиделся, – заметил Святой.

– Ничего страшного, пускай подышит свежим воздухом, – с каким-то труднообъяснимым злорадством произнес новый знакомый и, помолчав, заговорил вновь: – Пусть деньги достанутся тем, кому они принадлежат. А потом, насколько мне известно, от этого зависит твоя жизнь. – От его карих, нацеленных в самую душу глаз трудно было что-либо утаить. – Когда-нибудь ты нам тоже окажешь любезность, – сказано это было очень серьезно.

Лицо у него было какое-то деревенское. Он неплохо вписался бы в очередь у сельмага за бутылкой водки. Если поднапрячь воображение, то его можно было бы представить с первой красавицей деревни кувыркающимся в стогу свежескошенного сена. Обманчивое впечатление.

– Смотря о какой любезности пойдет речь.

– Давай определимся сразу, – он словно не замечал колючих интонаций Святого и говорил вполне миролюбиво, – я не стану от тебя требовать чего-то невозможного. Разумеется, я не собираюсь закреплять наши отношения на бумаге, а потом размахивать твоей же подписью у тебя перед носом. Все будет по-джентльменски аккуратно.

– И все-таки какого рода информация тебе интересна?

На долю секунды на простоватом, с крупными веснушками лице отобразилось нечто похожее на сомнение, а потом усатый ровным голосом сказал:

– От казначея, как ты сам знаешь, очень многое зависит. Воровская политика в первую очередь… Нынешний казначей очень слаб и стар. У меня есть сведения, что Пантелея скоро должны сместить. – Святой лишь улыбнулся, оказывается, они знают и о старике Пантелее. – Многих он просто не устраивает как личность. Смотрящие регионов создают собственные кассы, чего раньше не случалось, хотя большинство заинтересовано, чтобы деньги аккумулировались в одном месте. Главная задача, как считают многие, создать единый общак. Так вот… мы бы хотели узнать первыми, кого законные выберут на сходе в казначеи.

– Решение принимает очень узкий круг.

– Я это знаю, – простовато улыбнулся усатый, – и поэтому я так подробно рассказываю тебе об этом. Я знаю, что у тебя есть выход на этот узкий круг… – И, помедлив, добавил: – А некоторые даже считают, что ты являешься членом этого круга. Ну так как, обещаешь?

– Хорошо… договорились. Но я бы хотел иметь гарантию, что никто не узнает об этом.

– Разумеется. – Поспешней, чем следовало бы, усатый протянул Герасиму руку.

– Это будет первая и последняя просьба, – добавил Святой, протягивая свою руку.

От глаз Герасима не укрылось, как ладонь усатого, дрогнув, чуть поползла назад, а потом он, все с той же простоватой улыбкой, произнес, пожимая руку Святого:

– Я привык держать свое слово.

– Хорошо, нам возвращается общак, что очень важно. А какие дивиденды от всего этого будет иметь «контора»?

– Вопрос не праздный. Будет перекрыт еще один канал доставки наркотиков в Россию. Это уже наши дела. – Усатый широко улыбнулся, показав крепкие белые зубы, и добавил: – А потом, здесь есть еще одна мелочь. Как же ты собираешься без нашего участия отыскать на теплоходе деньги? Молчишь. Вот видишь, сделать это будет очень трудно. У тебя на это просто не хватит времени, а, как мне известно, теплоход отходит в тринадцать тридцать.

Глава 35

ДАВАЙТЕ ПОГОВОРИМ О ВЕСЕЛОМ, ГОСПОДА, ГДЕ ЖЕ ПОКОЙНИК?

Настя уверенно пересекла толпу провожающих, показала свой билет матросу и поднялась по узенькому трапу на теплоход. Сегодня она поднималась на борт уже второй раз, и наверняка матрос должен был ее запомнить, тем более она не без его помощи заносила на борт багаж. Но он смотрел на нее с таким унылым видом, как будто бы страдал морской болезнью.

Настя счастливо улыбнулась. Через сутки она будет вне досягаемости. И что самое главное – она будет очень богата. С такими деньгами она будет желанной гостьей во всех странах мира. И последующую жизнь непременно превратит в один сплошной праздник. Обязательно следует купить виллу где-нибудь на Лазурном побережье: не слишком дорогую – важно не привлекать к себя повышенного внимания, – но и не дешевую, чтобы окружающая знать могла составить о ней благоприятное впечатление. Что позволит в дальнейшем обзавестись влиятельным кругом знакомых.

Можно будет прикупить яхту. И путешествовать на ней вдоль берегов Средиземного моря. Незабываемые впечатления, разные страны, красивые пейзажи, новые люди – всего этого у нее будет в избытке.

Настя посмотрела на часы. Коврова еще не было. До отправления оставалось пятнадцать минут. Странно… Может быть, с ним что-то случилось? Но она тут же отогнала от себя эти мысли. Глеб Иванович позвонил ей два часа назад и сообщил, что скоро будет на корабле. Следовательно, совершенно нет никакого повода для тревоги.

– Здравствуй, моя радость… несостоявшаяся, – услышала Настя над ухом знакомый голос, и от страха сердце упало в самые пятки и неистово забилось.

Этот голос мог принадлежать только одному человеку – отцу Якову.

– Здравствуй, – еле пошевелила она языком и не услышала собственного голоса.

Перед ней стоял Яков. Правда, выглядел он совсем иначе: не было привычной бороды и усов, он коротко подстригся. Со времени их последней встречи он сумел сбросить не менее двадцати лет и сейчас выглядел престарелым ловеласом, оказавшимся на теплоходе с единственной целью – удовлетворить всех скучающих вдов и дать шанс постаревшим девам не думать о мужчинах плохо.

– Похоже, что ты удивлена? – спросил Яков. – Как видишь, меня не убили. Я предполагал, что нечто подобное может случиться, вот поэтому вместо меня на наше последнее свидание пошел мой двойник. Я же стоял неподалеку и наблюдал за тем, как его череп разорвался на куски. Прямо тебе скажу, – покачал головой Яков, – зрелище не из приятных. Тем более если знаешь, что вместо него должна быть твоя собственная голова. Ну а вычислить после этого твоего кавалера для меня не представляло особой сложности. – Лицо у Якова выглядело прямо-таки счастливым. – Кстати, Глеб Иванович мне удивился не меньше, чем ты.

– Что ты с ним сделал?

– Что за вопрос?! – в восклицании Якова послышалась обида. – Разумеется, я его убил. У него во лбу была во-от такая дыра, – раздвинул пальцы старик. – Как я еще могу относиться к человеку, который решил убрать меня, отнять деньги и мою любимую женщину. Если бы я не сделал этого, то перестал бы себя уважать! Вот так-то, девочка моя, – голос старика звучал очень искренне. – Никак ты побледнела? Что с тобой, может, тебе помочь?

Настя отвернулась, закусив нижнюю губу, на глаза навернулись слезы.

– В участии тебе не откажешь.

– Вот что я тебе скажу, краля, – голос у старика был холодный и твердый. – Хоть я и старик, но уж очень не люблю, чтобы от меня бегали женщины. Я всегда был очень самолюбивым, а к старости у меня это чувство еще обострилось. Так что давай оставим все эти слезы. Они ни к чему. Я тебя не заставляю забыть твоего Коврова, но ты должна сделать вид, что между нами все в порядке. И своего неудовольствия не должна выказать даже взглядом… если не хочешь разделить его участь. Вы с ним ехали в одной каюте?

– Нет, – глухо отозвалась Настя, – он в соседней.

Слезы на ее глазах уже высохли.

– Вот и отлично, будем с тобой перестукиваться, это так романтично, деточка. Хе-хе-хе, давно я так не баловался! – Неожиданно его лицо погрубело, налилось яростью: – Но чтобы уже в десять часов ты скреблась в мой номер послушной мышкой. Иначе твое поведение мне может очень не понравиться. Тебе все ясно?

– Да, – произнесла Настя, не поднимая глаз.

– Ладно, девочка моя, – жизнерадостно оскалился Яков, – я человек старый, мне еще нужно поднабраться сил перед предстоящим совокуплением. А ты сделай все, что надо… ну что у дам полагается. – И, не оборачиваясь, степенно зашагал к своей каюте.

Неожиданно музыка оборвалась, и приятный бархатный голос возвестил о том, что через пять минут теплоход отправится, провожающим следует его покинуть.

Настя успокоилась. Но тут же ее лицо изумленно вытянулось.

По причалу шел Герасим и приветливо махал рукой.

– Знаешь, я все-таки решил ехать с тобой, – сказал он, поднимаясь по трапу навстречу веренице провожающих. – Конечно, ехать с подругой очень хорошо, но еще лучше, когда рядом находится еще и любимый человек.

Улыбка на лице Насти получилась какой-то неуверенной и жалкой.

– Тебе не стоило беспокоиться, и потом, сейчас теплоход отойдет. Тебе нужно выходить на берег! – в панике воскликнула она.

– А что ты скажешь на то, что я достал билет и мы с тобой плывем вместе? – победно улыбался Святой. – У тебя какая каюта?

– Тридцать первая, – попыталась сохранить улыбку Настя.

– Вот как! – восторженно воскликнул Герасим. – А у меня тридцать третья! Повезло так повезло.

– Послушай, Герасим, я тебе соврала. Я здесь не одна, а со своим любимым человеком… И я очень не хочу, чтобы он тебя здесь видел. Мне плевать, как ты это назовешь, но ты мне противен!

Святой уже не улыбался. Он изучающе разглядывал Настю, словно видел ее впервые в жизни.

– Ах вот как, не ожидал. Помнится, сегодняшней ночью ты щебетала мне совсем другое. Кстати, хочу тебя спросить: а те деньги, что ты присвоила, тебе не противны?

В глазах Насти плеснулся ужас, неожиданно она перешла на шепот:

– О каких деньгах ты говоришь?!

Святой посмотрел на толпу провожающих: на одной из лавочек он увидел Рафу, медленно цедившего пиво из коричневой бутылки. А вот это неожиданность. Герасиму даже показалось, что в знак приветствия тот слегка приподнял руку. Рафа никогда не появлялся один, а следовательно, где-то рядом прячется парочка телохранителей. Рафа был заядлым театралом, возможно, он приехал в речной порт для того, чтобы насладиться разворачивающейся сценой.

– Ты прекрасно знаешь, о каких деньгах идет речь, – Святой не говорил, он укорял. – Эти деньги не принадлежат тебе.

– Оставь меня в покое! – неожиданно громко воскликнула Настя. – Если ты не отойдешь, я позову милицию.

Святой лишь усмехнулся:

– Если женщина упоминает о милиции, следовательно, любовь действительно осталась в далеком прошлом. Послушай, крошка, меня интересуют только деньги. Если ты скажешь, где они, тогда я сумею уберечь тебя от неприятностей.

Святой вновь посмотрел вниз – Рафы не было. Вместо него на скамейке сидела молодая парочка, взявшись за руки, и, похоже, им было хорошо.

– Извините, не вы ли будете Светлова? – к ним подошел высокий молодой мужчина в форме. – Я помощник капитана.

– Да, это я. А в чем, собственно, дело? – насторожилась Настя.

– Поднимитесь, пожалуйста, на верхнюю палубу, мы сейчас поместим вашего покойного брата в холодильник. Требуется соблюсти кое-какие формальности.

– Что за формальности?

– Вы должны подписать кое-какие бумаги, – и, заметив встревоженный взгляд девушки, попытался успокоить ее доброжелательной улыбкой. – Ничего страшного, так у нас принято.

– Хорошо… Я сейчас подойду, через две минуты. – Помощник капитана, кивнув, отошел от них.

– Я и не знал, что у тебя был брат, – задумчиво протянул Святой. – Ты никогда мне о нем не говорила. Жаль, что мы с ним так и не успели познакомиться.

– Его нужно перевезти на родину, – невесело улыбнулась Настя, – такова была воля родителей.

– Понятно, – понимающе качнул головой Святой, – ты решила совместить полезное с приятным: и с милым дружком покататься на таком прекрасном лайнере, и заодно труп братца перевезти. Где он у тебя находится? Давай я его отпою, все-таки как-никак монах. Молитвы я еще не позабыл.

– Ты, как всегда, невыносим, – процедила сквозь зубы Настя и, развернувшись на каблуках, заторопилась вдоль борта. С минуту Герасим наблюдал за удаляющейся девичьей фигуркой. Попка у нее ничего, ладная, в этом ей не откажешь.

Невольно Святой посмотрел вниз. Парочка влюбленных, сидевшая до этого на скамейке, взявшись за руки, направилась к «Фольксвагену», стоящему метрах в пятнадцати. Через опущенное стекло было видно, что за рулем сидит мужчина лет тридцати. Такой же, как все. Вот только лицо почему-то чересчур серьезное.

Парень элегантно распахнул перед девушкой дверцу, и она впорхнула в салон. Парень тоже сел, коротким взглядом посмотрев на теплоход. Похоже, они собирались уезжать, но машина с включенным двигателем не спешила трогаться с места.

Святой посмотрел на часы. Сейчас начнется самое интересное. Поднявшись на верхнюю палубу, Герасим увидел несколько человек, среди которых был и капитан со старшим помощником. Здесь же стояла Настя, рядом с ней усатый, который о чем-то переговаривался с двумя подтянутыми мужчинами в строгих костюмах. Они очень были похожи друг на друга и отличались только ростом. Немного поодаль дюжий матрос теснил с палубы двух бабуль, в чем-то убеждая их. Похоже, убедил. Старушки послушно спустились вниз. Заметив приближающегося Святого, матрос пошел к нему навстречу. Во взгляде ничего угрожающего, вот только руки – крепкие и очень жилистые, – никак не могли найти покоя.

– Отставить! – повернулся к матросу усатый. – Пусть поприсутствует.

Матрос с недоумением повел плечом и, потеряв к Святому интерес, принялся рассматривать провожающих.

– Значит, вы говорите, что здесь тело вашего брата, – продолжил прерванный разговор усатый, повернувшись к Насте. Говорил он жестко, четко выговаривая слова. Явно давил волю к сопротивлению, и, похоже, это ему удавалось.

Святому никогда не приходилось видеть Настю в таком унылом настроении. Она напоминала куклу Барби, свалившуюся со шкафа.

– Да, – наконец произнесла она.

– Вскрывайте! – распорядился усатый, кивнув мужичкам в штатском. – Да чтобы поаккуратнее. Гроб все-таки!

Парни словно ждали команды. Действовали они уверенно, словно проделывали подобное не однажды. Внимательно осмотрели цинковый гроб со всех сторон и объявили:

– Резать не нужно. Здесь пара шурупчиков, их подбить, и порядок.

– Ну что ж, приступайте, – великодушно разрешил усатый, отступая в сторону.

Мужчины загремели инструментами.

– Только поаккуратнее, пожалуйста, – процедила сквозь зубы Настя, посмотрев на их решительные физиономии. – Это вам не по девкам шарить.

Стоящие невольно хихикнули. Вместе со всеми оценил хладнокровие Насти и Святой, сдержанно улыбнувшись.

С гробом пришлось повозиться. Наконец крышка с лязгом сдвинулась.

Святой перевел взгляд на девушку. Настя держалась хорошо, лицо сосредоточенное, как и подобает в подобном случае. Разве что бледна чрезмерно, но подобная реакция также простительна. Любая другая на ее месте давно бы свалилась в обморок.

– Давай, только осторожненько, – произнес высокий, хватаясь за цинковую крышку.

Аккуратно подняли крышку и положили рядом, стараясь не греметь металлом.

Внутри цинковой оболочки помещался ничем не примечательный гроб из сосновых досок. Немного сыроват, правда, что, впрочем, не особенно важно. Покойнику-то все равно.

Капитан со старшим помощником предусмотрительно отошли чуть поодаль, опасаясь вдохнуть смрад. Ловко орудуя клещами, двое умело выдернули гвозди и приподняли крышку.

Святой обратил внимание на то, как все разом, включая скучающего усатого, вытянули шеи. Но когда двое в костюмах подняли крышку повыше, у всех присутствующих вырвался вздох недоумения.

– И это все? – прервал недоуменное молчание усатый. – Поройтесь-ка в этом мусоре, может быть, наш мертвец где-нибудь затерялся.

Превозмогая отвращение и поддернув рукава, будто опасаясь, что можно наткнуться на нечто ужасное, один из мужчин сунул руки в гроб и пошарил там ладонями. После чего объявил с облегчением:

– Там ничего нет. Шмотье какое-то, а еще опилки.

Усатый был обескуражен. Его брови удивленно изогнулись и застыли где-то на середине лба.

– Ты хорошо проверил?.. А впрочем, не мог же труп уйти самостоятельно? Так где же ваш родственничек, мадемуазель?

Кровь с лица Насти ушла совсем, черты ее лица, такие живые еще несколько минут назад, как будто окаменели. Так может выглядеть только мраморная статуя.

– Я не знаю, – разлепила статуя уста.

Усатый сочувственно причмокнул:

– Боюсь, что ваше путешествие откладывается на неопределенный срок. Хочу выразить вам свое сочувствие… мне очень жаль. – Святой невольно хмыкнул. Даже если бы он стрелял в затылок, то непременно поинтересовался бы, а не слишком ли помешает пуля, застряв между полушариями мозга. Настоящий гусар, ничего не скажешь! – Я думаю, вы не станете возражать, если мы с вами проедемся до отделения.

Настя фыркнула:

– Такой вежливый молодой человек, как же я могу отказаться от такого лестного предложения.

И, передернув плечами, зацокала каблучками к трапу. Спина прямая, головка горделиво поднята. Кажется, японцы называют подобное поведение умением сохранять лицо. Этим приемом Настя владела в полной мере. Чем не прима-балерина на премьере. Вот только финал спектакля сорван.

Следом затопали вежливые молодые люди в строгих костюмах, любезно поддерживая девушку под локотки. Галантность была не лишней, Настя была вполне способна сигануть за борт.

Крепко держась за поручни, за ними спускался усатый. Выглядел он сейчас на редкость простовато и вообще казался чужеродным элементом на этом празднике жизни.

Капитан со старпомом стояли с озадаченным видом, соображая, что же им делать с навалившейся проблемой. Гроб хоть и пустой, а настроения не прибавляет. И потом примета не самая лучшая, это все равно что женщина на боевом корабле.

С высоты верхней палубы Святой видел, как Настя шла между двумя мужчинами. Вот она немного замешкалась, чтобы обернуться, но джентльмен, следовавший за ней, легонько придержал ее под руку. Взгляды Святого и Насти на мгновение встретились, словно схлестнулись две стихии – вода и пламень. Похоже, она что-то хотела сказать Святому на прощание. Возможно, последнее «прости». Толчок сопровождающего оказался чересчур сильным. Настя споткнулась и неожиданно опрокинулась на спину. Стоящий рядом невысокий мужчина недоуменно повернулся в ее сторону. Громко ахнула толстая тетка, и тут же вокруг Насти образовался тесный круг. Святой увидел, что она опрокинулась как-то нескладно… живые так не падают. Прядь русых волос безнадежно перепачкалась в крови, а в открытых глазах застыло невысказанное недоумение.

Святой бросил взгляд в сторону «Фольксвагена» и успел заметить, как поднялось затемненное стекло, скрывая от нежелательных взглядов пассажиров в салоне. Автомобиль без излишней суеты выбрался на набережную и, стремительно набрав скорость, скрылся.

Рафа сидел на прежнем месте, беззаботно закинув за спинку скамейки руки. На его лице блуждала улыбка. Похоже, что он находился в отличном настроении. По обе стороны от него, очень похожие на хозяина как комплекцией, так и прическами, сидели два телохранителя. Взгляд у обоих надменно колюч и направлен сквозь толпу, будто каждый из них высверливал глазами в тесноте человеческих тел тоннель. Провожающие, угодив в фокус такого немигающего взгляда, невольно вжимали головы в плечи, будто опасались за собственную целостность.

Вокруг скамейки тоже существовала некая аура. Даже случайные люди обходили ее, стараясь не глядеть на трех мужчин, вольготно развалившихся на скамейке.

Словно почувствовав взгляд Герасима, Рафа повернулся и приветливо махнул рукой, приглашая его сойти вниз.

Герасим спустился по трапу, неторопливо подошел к скамейке.

– Как тебе удалось вытащить оттуда деньги? – вместо приветствия спросил Святой. – Признаюсь, ты меня очень удивил.

Рафа довольно улыбнулся.

– А-а! Значит, и для тебя это тоже было сюрпризом. Давай отойдем отсюда. Через минуту здесь будет очень шумно. Милиция, знаешь ли… – Рафа брезгливо поморщился, – а я очень дорожу своим покоем.

Рафа поднялся и направился к «Мерседесу», стоящему немного в стороне от причала. Следом как привязанные последовали телохранители, один из них как бы совершенно случайно шел позади Герасима. Одним глазом парень обозревал собравшуюся толпу, а вот второй был направлен прямехонько в спину вора.

Рафа не без удовольствия плюхнулся в кожаное черное кресло.

– Насчет общака ты не переживай, как только ты мне позвонил, я сразу отправил людей, вот они наличку всю и вытрясли. В надежной норе лежит. А Яков-то крысой оказался. Сучара! Мало ему было тех денег, что мы ему скармливали, так он большего захотел. Аппетит вырос на старости лет. А тут еще одно дело наружу выперло, оказывается, наш отец Яков-то бывший вор! Потом он к «красноперым» переметнулся, до полковника даже дотянул. При Берии это было возможно… Скворец у него кликуха. Слыхал о таком?

– Как же вы его разыскали?.. Все-таки столько лет прошло.

– А тут такое дело получилось. Один из «прошляков» заглянул как-то в этот монастырь помолиться ну и свечи поставить по усопшим. Присмотрелся к игумену и чуть не ахнул! Дружка своего былого узнал, Скворца. Он сначала думал, что показалось, а когда игумен креститься начал, то увидел, что двух пальчиков у него не хватает. В карты однажды Скворец проиграл, вот ему пальчики-то и оттяпали.

– Где он сейчас?

– С ним тоже все в порядке, – махнул Рафа рукой. – Лежит, отдыхает в своей каюте, с заточкой в пузе… Уйти хотел, гнида! Концерт с двойниками решил устроить, однако это его не спасло. Сам знаешь, кто на наше кровное зарится, тот долго не живет. А тут над ним еще прошлый приговор висит. По совести все вышло. – Сделав строгое лицо, Рафа добавил: – О бабе не жалей, не заслуживает она того. Не в свои игры девочка влезла. Ей бы кукол нянчить, а она пасть на чужое разевать стала. Вот и поплатилась.

К причалу подъехала карета «Скорой помощи». Санитары вытащили носилки и двинулись к трапу. Следом за ними важно шествовал врач с небольшим чемоданчиком. По его лицу было видно, что он скучал, такое впечатление, будто он просто измотался от бесконечной череды трупов.

– Не будем об этом, – глухо произнес Святой, отводя взгляд.

– Как скажешь, – пожал плечами Рафа. Голос его прозвучал негромко, в нем ощущалась нотка сочувствия. Он, как и всякий блатной, не был лишен сентиментальности. Мог утереть слезу, услышав рассказ о несчастной любви. – Кстати, вот тебе икона, в каюте у Якова нашли. Я-то в этом ничего не понимаю, но тебе, может быть, пригодится. Все-таки ты у нас лицо духовное. – Герасим бережно взял потемневшую от времени святыню, на которой едва просматривались лики. – Вещь-то дорогая?

– Очень, – серьезно отвечал Святой. – Она из того монастыря, где я постриг принимал. Костыль ее забрал… Вот она к Якову и перекочевала.

– А в деньгах-то сколько будет? – настаивал Рафа.

Герасим задумался:

– Не менее миллиона «зелеными».

– Вот как, не думал, – уважительно протянул Рафа. – Вроде бы ничего особенного, даже лиц-то не рассмотреть. Если бы знал, что за нее столько «капусты» можно сорвать, то ни за что бы не отдал, – не то пошутил, не то всерьез добавил Рафа. И уже по-деловому поинтересовался: – Что ты намерен делать? Вернешься в монастырь?

– Сначала верну икону на то место, где она должна быть. А потом… не знаю, – честно признался Святой.

Подъехала милиция. По-деловому, пугнув сиреной собравшихся, пыльный «уазик» подкатил к самому трапу. На мостике стоял капитан с убитым видом. Такое впечатление, что закололи его самого.

– Ладно, поехали отсюда, – негромко распорядился Рафа.

Парень, сидящий за рулем, немногословный, как статуя, лишь слегка качнул аккуратной головой и повернул ключ зажигания. «Мерседес» плавно покатил по набережной. Следом, не отставая, двигался джип с телохранителями.

– Ты знаешь, у меня к тебе есть предложение, – оторвал Рафа взгляд от подъемных кранов.

– Ты предлагаешь кого-нибудь замочить? – губы Святого ядовито скривились.

Рафа сделал вид, что не заметил ехидства.

– Мы тут с людьми перетерли. В общем, так, – более достойной кандидатуры подобрать трудно… а за это время ты себя неплохо зарекомендовал. Другой на твоем месте просто бы не выдержал, а ты молоток, – в голосе законного прозвучали уважительные интонации. – Я-то уж думал, что тебе пушку придется дать с последним патроном, а ты справился. В общем, братва решила предложить тебе быть казначеем. Как ты на это смотришь?

– Не ожидал, честно тебе говорю, – заволновался Святой.

– Признаюсь, и я не ожидал. Но ты, оказывается, у братвы на хорошем счету. Они тебе верят. Ну так какое твое слово? Что передать бродягам?

Словно огромная серая акула в сопровождении стайки мелких рыбешек-лоцманов, «Мерседес» устремился по проспекту.

– Скажи… что я возвращаюсь в монастырь. Пока ничего не могу с собой поделать, так складывается судьба, – не решился Святой открыть Рафе всю правду.

– Жаль, – искренне посетовал смотрящий, – ты был бы настоящим казначеем. Ты уж на меня не обижайся за прошлое. Мало ли что было между нами… Главное – дело. Так ведь?

– Так, – невольно согласился Святой.

– А я ведь еще вчера вечером о тебе думал, – хитро сощурился Рафа.

– Понимаю, о чем. Наверное, думал о том, где было бы лучше меня ухайдакать. Видел я твоего киллера, на «Фольксвагене» уезжал.

– Так вот, эта пуля могла достаться тебе.

У перекрестка Герасим попросил остановиться.

– Что так? – удивился Рафа. – Только задушевный разговор пошел. Сейчас зарулим куда-нибудь в кабак, снимем телок поаппетитнее да продолжим нашу беседу где-нибудь в сауне.

– Как-нибудь в следующий раз, – пообещал Герасим, распахивая дверь. – У меня тут одно дельце есть, мне хотелось бы его закончить.

– Ну если так, – разочарованно протянул Рафа. – Все меня бросают. А бедному татарину, стало быть, одному баб утешать. Да у меня на всех здоровья не хватит!

– Ладно, так и быть, – улыбнулся Святой, – придется помочь тебе, чтобы ты не надорвался. Я подъеду к тебе часа через два. Где ты будешь?

Рафа заметно повеселел:

– Вот это другой разговор. Я к таганским поеду. Кое-какие общие дела появились. Как говорится, заодно и помоюсь. Так что жду.

Святой захлопнул дверцу и проводил взглядом отъезжающую машину.

Неожиданно зазвонил телефон.

– Герасим? – заговорила трубка голосом Пантелея.

– Слушаю тебя, ты чего хотел?

– Ты молодец, только что о тебе говорили. Не удивляйся, работа у меня такая – знать все первым. Что я звоню-то, старый я стал, мне со своими делами уже не справиться. Замену я ищу… так что готовься в наследники… Ты чего молчишь-то, ответил бы чего-нибудь.

– Мне не справиться.

– Справишься… Если что, я у тебя вроде консультанта буду.

– Но ты один не решаешь такие дела.

– Верно, не решаю, – охотно прохрипел старческим фальцетом Пантелей, – а только я со многими уже переговорил, и все на твоей стороне. Формально все оформим как следует…

– Я подумаю.

– Много думать не дадим, – сердито забубнил Пантелей. – Двадцать четыре часа на размышления. Решайся!

В трубке послышались короткие гудки.

С минуту Святой стоял посреди тротуара, и прохожие недоуменно обходили его. Затем отошел в сторону и набрал номер.

– Да, – услышал он строгий голос усатого.

– За мной должок. Я обещал выяснить, кто будет следующим казначеем.

– Так, слушаю, – голос слегка напрягся.

– Так вот, казначеем буду я… Теперь мы в расчете. – И Святой отключил телефон.

Он посмотрел на часы. Всего лишь четыре часа, а столько событий произошло. Он вдруг почувствовал потребность просто так пройтись по улицам. Возможно, уже завтра он не сможет позволить себе подобной роскоши. И он неторопливо затопал вдоль проспекта, заглядываясь на каждые стройные ножки. Сегодняшний день нужно обязательно завершить в бане и непременно в окружении милых незакомплексованных дам.

И чтобы никаких обязательств!

Content

Евгений Сухов
Казначей общака

ЧАСТЬ 1 ЗА СТЕНОЙ И НА ВОЛЕ

Глава 1 СЕКРЕТ ПЯТАКА

Глава 2 НЕЖДАННЫЕ ГОСТИ

Глава 3 ПРОИГРЫШ В «ТРИ ЗВЕЗДОЧКИ»

Глава 4 ЛЮБОВНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Глава 5 РЫБОЛОВСТВО – ДЕЛО БОГОУГОДНОЕ

Глава 6 КОЩУН В МОНАСТЫРЕ

Глава 7 УХОД ИЗ МОНАСТЫРЯ

ЧАСТЬ 2 ВОРОВСКОЕ ТОЛКОВИЩЕ

Глава 8 ЗНАЧИТ, НЕ ЗАБЫЛ…

Глава 9 ЖИЗНЬ СИЛЬНО ИЗМЕНИЛАСЬ

Глава 10 ТАЙНА СВЯТЫХ ПЕЩЕР

Глава 11 ПЕРЕД СХОДНЯКОМ

Глава 12 ДАВАЙ РЕШИМ ПО ПОНЯТИЯМ

ЧАСТЬ 3 А ЕСЛИ НАМ ИСЧЕЗНУТЬ?

Глава 13 «ПРОШЛЯК» АРКАША ПЕЧОРСКИЙ

Глава 14 ДАВАЙ ПОГОВОРИМ О ДЕЛЕ, МЕНЯ ИНТЕРЕСУЕТ ОБЩАК

Глава 15 ДЕНЬГИ ИСЧЕЗЛИ, ВОПРОСЫ ОСТАЛИСЬ

Глава 16 В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ Я – ВОР

ЧАСТЬ 4 ВОРОВСКОЙ ОБЩАК

Глава 17 КАЗНАЧЕЙ ОБЩАКА

Глава 18 ПОМЕНЯЙ ТЫ СВОИ ЗАМКИ!

Глава 19 БАБЫ, ВОДКА И КАБАК

Глава 20 МЕСТО ЗДЕСЬ ДИКОЕ

Глава 21 НЕ КАЖДЫЙ ФАРМАЗОНЩИК ВОР

Глава 22 МЕНТЫ-СПАСИТЕЛИ

Глава 23 ВИЗИТ СМОТРЯЩЕГО

Глава 24 У КАЗНАЧЕЯ ОБЩАКА ХОРОШАЯ РАЗВЕДКА

ЧАСТЬ 5 ВОЗВРАЩЕННЫЙ ДОЛГ

Глава 25 КАЖЕТСЯ, МЫ ПРИЕХАЛИ, МАМА

Глава 26 ПЕРВАЯ ПУЛЯ ВСЕГДА ХОЗЯИНУ

Глава 27 ТОЛКОВИЩА НЕ БУДЕТ, МЫ ДАДИМ ТЕБЕ ОДИН ПАТРОН

Глава 28 ДА ТЫ ГЕРОЙ!

Глава 29 КЛАДБИЩЕ – ТИХОЕ МЕСТЕЧКО

ЧАСТЬ 6 НОВЫЙ КАЗНАЧЕЙ

Глава 30 АМНИСТИЯ МНЕ НЕ ГРОЗИТ

Глава 31 МАСТЕР МИСТИФИКАЦИЙ

Глава 32 ССУЧЕННЫЙ ВОР

Глава 33 ЗАТАИ ДЫХАНИЕ И ПЛАВНО НАДАВИ НА КУРОК

Глава 34 У ТЕБЯ ОСТАЛСЯ ВСЕГО ОДИН ДЕНЬ

Глава 35 ДАВАЙТЕ ПОГОВОРИМ О ВЕСЕЛОМ, ГОСПОДА, ГДЕ ЖЕ ПОКОЙНИК?