Евгений Сухов

Охота на смотрящего

Часть I

Сорванный налет

Глава 1

Руки на стол!

В кармане завибрировал телефон. Глянув на экран, он понял, что звонит Моня.

– Слушаю.

– Народ собрался, тебя нет. Когда начинать? – ровным голосом спросил Моня.

– О чем ты? – не понял Александр.

– Шрам, ты что, забыл? – удивленно протянул Моня. – Я об обменном пункте, что на проспекте Металлистов.

Шрам невольно посмотрел на часы:

– Валера, где ты находишься?

– На четвертом этаже. Отсюда хорошо виден объект. Так ты чего?

– Вот что… У меня важная встреча. Если не подъеду в течение часа, начинайте без меня!

– Шрам, но ведь…

Выключив телефон, Александр Степанов, он же Шрам, широко распахнул дверцу внедорожника и плюхнулся в кожаное кресло. Стараясь не поддаваться накатившему раздражению, бережно повернул ключ зажигания. Автомобиль мгновенно отозвался утробным рычанием.

– Пропади оно все пропадом! – произнес он, выворачивая «Лексус» на шоссе.

Взяв резвый старт, машина лихо мчалась от Финского залива к Васильевскому острову. Это был тот редкий случай, когда Шрам вел машину сам. Длинные пальцы Александра, поросшие тонкими рыжеватыми волосами, уверенно обхватили оплетку руля, лицо напряженное, сосредоточенное, он лишь иногда поглядывал на спидометр, где стрелка, будто приклеенная, держалась у отметки 160.

Вообще-то Александр не любил неоправданного лихачества и, когда все-таки садился за руль, предпочитал езду спокойную и уверенную. Но в этот раз случай был особый.

Обменный пункт на Металлистов появился с полгода назад. Расположенный в полуподвале жилой девятиэтажки, он давно приглянулся Шраму. Формально обменный пункт был петербургским филиалом Нижневартовского коммерческого банка «Беркут». Заправляли в нем делами почему-то афганцы. Не российские ветераны войны в Афганистане, а самые что ни на есть черноглазые и смутные усачи-афганцы, которые неведомо как внедрились в нижневартовский бизнес и теперь крутили в Питере поступавшие из нефтяного края бабки.

Шрам, ясное дело, тут же послал к афганцам своих гонцов со стандартным деловым предложением о сотрудничестве. Афганцы повели себя нагло – от «крыши» отказались, сославшись на уже имеющуюся защиту. Было чему удивляться, такое в его практике случалось не часто. Следовало к ним присмотреться повнимательнее, и он приказал последить за строптивыми «духами». Через неделю разведка донесла, что к афганцам каждый вечер приезжает инкассаторский броневичок банка «Сокол», принадлежащий питерскому УВД. Тут Шрам смекнул, что означает вся эта «хищная» терминология.

Отправив запрос в Москву знающему человеку, он скоро получил добрый совет в «Беркут» не соваться, потому что там идут сложные многоходовые аферы с нефтедолларами и деньгами от афганской наркоты, а курируют эту группу влиятельные генералы из Москвы. Становилось понятно, отчего это афганцы отказались от «охранных услуг».

Поразмыслив, Шрам решил поступить по-своему: Москва далече, да и ментовские генералы не всесильны, а его обязанность заключается в том, чтобы содержать собственное хозяйство в порядке, на то он и поставлен в Питере смотрящим. Черномазые банкиры ударили по его самолюбию, а за это тоже следует заплатить. Вот тогда и родилась идея грабануть обменный пункт.

Шрам дал отмашку, и бригада Мони обычным порядком начала готовить операцию по «выемке денег». Для начала у пункта выставили наружное наблюдение. В соседнем подъезде сняли однокомнатную квартиру, поселили туда Чушпана, поручив ему заняться во дворе починкой своего допотного «жигуля». И каждый день, часиков с семи утра, Моня с Чушпаном, облачившись в замасленную одежонку, не спеша ковырялись в прогнившем движке, изображая капитальный ремонт.

Через четыре дня ребята представили Шраму полный график движения людей и техсредств вокруг бронированной двери филиала банка «Беркут». Обменный пункт посещали человек сто в день – по местным меркам не так уж и много, но и не мало. Предположительно, средний дневной оборот в «обменке» составлял порядка пятидесяти-ста тысяч баксов. Любопытно было другое: ближе к концу дня, часов в пять, банк закрывался на «технический перерыв», и вот тут-то начиналось самое любопытное. С пяти до восьми к запертой двери подкатывали иномарки, из которых выходили коротко стриженные мускулистые ребята с кейсами, и после нескольких коротких фраз через домофон их впускали внутрь. Из «Беркута» молодцы выходили уже без портфелей. Ясно, что никакого обмена они не производили, а скорее всего свозили в банк наличность. Ровно в восемь к парадному крыльцу банка подъезжал инкассаторский бронированный «Форд» с опознавательными знаками банка «Сокол», торопливо загружался мешками и уезжал.

Моня и Чушпан, чтобы не привлекать к себе внимания, теперь наблюдали за банком с крыши соседнего дома и тщательно изучали график приезда ребят с кейсами и броневичка. Выяснилось, что гонцы с кейсами подъезжают около семи вечера. Называли в домофон цифры от пятидесяти до ста, являвшиеся паролем, и входили в помещение.

Через неделю вызрел план захвата обменника.

* * *

Моня невольно нахмурился: сейчас, когда все было подготовлено к изъятию денег, у Шрама вдруг обнаружились какие-то срочные дела. Не так они планировали. Он стоял в подъезде у окна четвертого этажа и внимательно наблюдал за двором. На первый взгляд обыкновенный, каких в Питере не одна сотня. Двор был проездным и соединял два небольших переулка, выходивших на проспект. Перед подъездом стоял синий внедорожник «Тойота Лендкрузер». Водитель, обхватив руль обеими руками, тоскливо посматривал по сторонам, очевидно мечтая о завершении рабочего дня, когда можно будет, взобравшись с ногами на диван, хлебать пиво прямо из бутылки. Пассажир, здоровенный детина в сером костюме и тяжелых ботинках, уже минут десять находился в помещении банка. Из опыта наблюдения можно было предположить, что пробудет он в помещении не менее двадцати минут, а следовательно, у них еще имелся резерв.

Вдруг Моня заметил, как со стороны футбольной площадки во двор въехал белый «Москвич». За неделю он успел приметить всех автовладельцев этого дома. Такого «Москвича» ни у кого из местных не было. Значит, машина прикатила в гости. Или забрела случайно. Не спуская глаз с белого «Москвича», Моня вытащил из заднего кармана миниатюрный радиопереговорник и вызвал Чушпана, сидящего во дворе в «Жигулях».

– Что за гости? – коротко поинтересовался Моня.

– Сам голову ломаю.

– Сколько их там?

– Четверо. Отсюда не вижу, но вроде как черные.

– Негры, что ли? – усмехнулся Моня.

– Не поймешь… Кажись, зверьки. Кавказцы.

– Где пацаны?

– Все на своих местах… Кузя и Филин в подъезде под лестницей. Рома и Петря кучкуются у подъезда под козырьком – тебе оттуда не видать.

– Гонец с кейсом еще не выходил?

– Торчит в «обменке».

– Будем ждать Шрама?

– Как бы не опоздать, Валера, – неуверенно протянул Чушпан. – Инкассаторы минут через пятнадцать прикатят.

– Хорошо. Через три минуты выходим.

– Договорились.

Моня убрал переговорник в карман. На душе отчего-то было тревожно. Сунув руку во внутренний карман куртки, он натолкнулся пальцами на короткий ствол «узи». Прохладный. Вздохнув глубоко, он некоторое время подержал в легких воздух, после чего медленно выдохнул его вместе с опасением. Теперь на душе был покой. Надев лыжную шапочку, он быстро спустился по лестнице.

Кузя и Филин уже стояли перед запертой металлической дверью обменного пункта. В таких же, черного цвета, лыжных шапочках. Моня утвердительно кивнул, и Кузя решительно позвонил. Домофон зашипел, и голос с сильным азиатским акцентом произнес:

– Я вас слюшаю?

– Пятдесят одын!

Звонко лязгнул замок. Будто по команде натянули на лица шапочки с прорезями для глаз, и Кузя нетерпеливо толкнул тяжелую дверь. Все трое ввалились в тесный предбанник. За крохотным столиком с телефоном сидел охранник – щуплый смуглый афганец. Увидев вооруженных посетителей, он вскочил, но, получив удар в лицо прикладом автомата, повалился под столик. Моня поднял телефонный аппарат и грохнул его о цементный пол, потом молча кивнул на занавешенное окошко кассы. Кузя тут же накинул на окошко заготовленный черный плащ. Филин ткнул кулаком в дверь с надписью: «Посторонним вход воспрещен». Дверь распахнулась, налетчики ворвались в помещение банка и с ходу выбили дверь, ведущую в кабинет управляющего.

Их взору предстала заманчивая картина: на длинном деревянном столе лежали аккуратные пачки долларов, видно вынутые из черного «дипломата». Хозяин портфеля – бугай в сером костюме – с ужасом смотрел на ворвавшихся налетчиков. Все трое были в черных горнолыжных масках и держали наготове три ствола: Моня – автомат «узи», Чушпан – «беретту», а Филин – «ПМ». Два низких черноволосых мужика – по виду афганцы – как сидели за столом, так и замерли с перекошенными физиономиями.

– Сидеть! Руки на стол! – гаркнул Моня, тряхнув автоматом. – Не рыпаться! Одно движение – и всех кончаю! Первый, проверь остальные комнаты, я держу их на мушке, второй, собирай «зелень»!

Моня грозно повел стволом «узи», Чушпан рванул в коридор, а Филин бросился сгребать «зелень» в раскрытый рюкзак.

– Сейф! Где ключи от сейфа? – Моня резко развернулся в сторону смуглолицего управляющего.

Тот, не раздумывая, вынул из ящика стола небольшую связку ключей и нервно стал открывать стоящий за его столом сейф. В сейфе оказалась внушительная стопка рублей и долларов.

Филин быстро перегрузил содержимое сейфа в уже наполовину заполненный рюкзак и восторженно поднял вверх большой палец.

Моня достал переговорник и вызвал оставшегося на улице Петрю.

– Третий, что там гости? Стоят?

– Стоят.

– Все на месте?

– Все.

– Что происходит?

– Ничего. Пусто. Дети в футбол гоняют.

Моня отключил переговорник. Чушпан, запыхавшись, вернулся в комнату:

– Все в порядке. Девицу в расчетном я закрыл на ключ, а мужика в соседней комнате оглушил, до ночи не очухается.

Филин уже собрал оставшиеся пачки долларов со стола и затянул на узел рюкзак. Все это заняло минуты три-четыре.

Держа на прицеле перепуганных насмерть афганцев, Моня, не повышая голоса, сурово выдохнул:

– Так, черномазые, всем замереть! На улице мои бойцы стоят, прикрывают дверь в сраный банк. Телефоны я вырубил. Так что если жить хотите – без глупостей. Если что, всех порежем!

В эту секунду с улицы раздались одиночные пистолетные выстрелы. Моня выматерился и машинально взглянул на часы – половина восьмого. Для инкассаторов рановато. Что там, блин, происходит?

– Первый – если что, мочи их всех на хер! – повернулся Моня к Чушпану и бросил на ходу Филину: – Второй, за мной. Рюкзак береги.

Моня раскрыл бронированную дверь в «обменку» и столкнулся нос к носу со здоровенным черноглазым парнем в тренировочном костюме. В его широкой ладони колыхнулся ствол, но Моня, стиснув в ярости зубы, надавил на спусковой крючок и увидел, как выпущенная очередь разодрала набегающему кишечник, угодила в голову. Задергавшись, как ошалелая марионетка, прошитая горячими стальными нитками, он повалился на пол. На лицо Моне обильно брызнула кровь и какие-то слизистые плюхи. «Мозги», – промелькнуло где-то в уголках сознания. Поднявшись по лестнице, он пробежал по коридору и выскочил на улицу.

Его встретил шквал огня. Стреляли с двух сторон – справа и слева. Пули зло стучали в кирпичную стену, откалывая веер осколков; звонко отскакивали от металлической двери; с глухим стуком входили в косяк подъезда, расщепляя дерево. Боковым зрением он заметил белый «Москвич» – все дверцы у него были распахнуты. Значит, пальбу вели пассажиры «Москвича». Совсем рядом просвистели пули. Моня скользнул взглядом по асфальту и увидел лежащих без признаков жизни Петрю и Рому. Под Ромой разлилась громадная лужа крови.

– Моня, назад! – крикнул Филин и шмыгнул в подъезд.

Моня вбежал за ним и бросился по лестнице вниз к двери обменного пункта. Позади послышались гулкие быстрые шаги. Моня вслед за Филином юркнул в «обменку» и захлопнул за собой дверь. Выпущенные вслед пули звонко зацокали по стальной обшивке. Он лязгнул задвижкой.

Моня вбежал в помещение, где Чушпан держал под прицелом афганцев и гонца.

– Что там? – услышал Моня тревожный крик Чушпана.

– А хрен его знает! Налетели какие-то архаровцы. Наших замочили.

Моня оглядел помещение. В дальнем углу под самым потолком виднелось занавешенное окно.

– Вон то окно куда выходит? – спросил он у пожилого афганца.

– Тот окно на проспект выходит! – с готовностью ответил азиат.

– Первый, Второй – уходим через окно! – И с этими словами Моня побежал было вперед, но вдруг, снова вспомнив про афганцев, обернулся и свирепо гаркнул: – Всем на пол! Руки за голову! Кто поднимется – будет покойником.

На улице у входа затарахтел «АКМ». Это уже серьезно. Там шел настоящий бой. Моня посмотрел на часы: ровно восемь. Это, должно быть, подъехал инкассаторский броневик. Значит, кавказцы на белом «Москвиче» не охрана, а наезд на банковских – кто же они? Неужели тоже налетчики?

Ну, блин, вы даете!

Моня ударил прикладом автомата по стеклу. Почувствовал, как один из осколков вонзился в ладонь. Не обращая внимания на порезы, он принялся остервенело выламывать осколки из рамы. Окно было в половину обычного, но пролезть в него можно было даже здоровяку Филину.

И вдруг лежащий банковский гонец проворно развернулся и выхватил из-под мышки пистолет. Раздался выстрел, потом еще и еще. Филин неловко покачнулся, схватился за грудь и стал медленно оседать. Моня, почти не целясь, пальнул в гонца короткой очередью. Тот вскрикнул, дернулся и затих, неловко ткнувшись лицом в кафельный пол. Филин лежал на полу, все еще сжимая в руках рюкзак с «зеленью» и рублями.

– Чушпан! – забыв о конспирации, рявкнул Моня. – Бери рюкзак и дуй сюда! Этих мудаков положи – всех!

Чушпан, бледный как полотно, поднял руку с «береттой» и направил в лицо управляющему:

– Получай, сука!

Рука дважды дернулась, наполняя низкое помещение оглушительным грохотом и пороховой гарью, и старик с молодым афганцем рухнули на пол. Чушпан подхватил туго набитый рюкзак и ринулся к выбитому окну. Но в этот момент со стороны бронированной двери, ведущей в «обменку», раздался чудовищный взрыв, словно бы стены и потолок подвального помещения зашатались.

– Дверь взорвали! – крикнул Моня, уже успевший вылезти на улицу. – Давай, бросай мне рюкзак и лезь быстрее!

Но его последние слова потонули в автоматных очередях. Он видел, как Чушпан уже схватился за оконную раму, подтянулся – и тут его настигли огненные плевки. Чушпан поморщился, пальцы его разжались. Рюкзак с «зеленью» покатился на пол.

Моня огляделся по сторонам и сразу уловил взглядом предусмотрительно оставленный ими на проспекте заляпанный грязью «Форд». Он бросился к машине, рванул дверцу водителя и, сев за руль, включил зажигание. Слава богу, Петря оставил ключ в замке. «Форд», взвизгнув шинами, рванул с места.

Моня тяжело дышал. Машину он вел точно на автопилоте. Руки дрожали. Он так и не понял, кто это испортил им «песню», кто сорвал тщательно и, можно сказать, идеально подготовленную «выемку денег».

Но одно он знал наверняка: Шрам обязательно выяснит кто. И объявит сукам войну. Он вытащил из кармана телефон и, не попадая пальцами по кнопкам, стал было набирать мобильный номер Шрама. И только спустя минуту заметил, что его «Нокия» приказала долго жить – одна из выпущенных в него пуль расколола телефон.

Глава 2

Роковой выстрел

Снайпер с силой втянул в себя зябкий ночной воздух и привычно задержал дыхание. Правым глазом он припал к прицелу ночного видения. Редкие огни сторожевых вышек, подобно мачтам корабля, рассекали черноту нависшей над колонией ночи. Но там, куда он направил лазерное око своей винтовки, вдруг по прихоти чудной военной оптики образовалась зеленая лужайка, на которой мельтешили темные силуэты взбунтовавшихся заключенных. Среди них снайпер угадал того, которому предназначалась его пуля. Пятнышко лазерного луча замерло на бритом затылке зэка. Теперь, когда до выстрела остался миг, он точно окаменел. Казалось, даже сердце перестало биться.

Парень в прицеле слегка повернулся. Теперь он видел его сухощавый профиль. Отлично! Хотя жаль, что зэк не развернулся к нему лицом, он бы смог разглядеть его получше. Пятнышко лазерного луча отыскало бледный висок. Живая мишень замерла – как будто нарочно подставившись под снайперский выстрел. Пора! Указательный палец привычно нажал на серповидный спусковой крючок. И в ту же секунду, не обращая внимания на сильный толчок в плечо, снайпер через оптический прицел увидел, как голова зэка взорвалась кровавыми ошметками, точно разбитая булыжником пивная бутылка, а его большие руки судорожно подбросило к тому месту, где мгновение назад было лицо. Покачнувшись, зэк рухнул на груду ржавых труб и искромсанной арматуры.

Старший лейтенант Голубок только теперь позволил себе выдохнуть. И снова глубоко вздохнул. Он прицелился еще раз, решив, как обычно, сделать контрольный выстрел, чтобы с «чистой совестью» доложить начальнику колонии подполковнику Беспалому, к которому лейтенант был экстренно прикомандирован и доставлен вертолетом сегодня ночью, о выполнении задания. Но то, что он рассмотрел в окуляр, едва не заставило его сблевать. Нелепо скрючившись, раскинув по сторонам руки, на груде строительного мусора, как манекен, застыло неподвижное тело бритоголового. Крупнокалиберная пуля снесла верхнюю часть черепа вместе с мозгами, и теперь у заключенного вместо головы страшно чернело кровавое месиво с торчащими осколками черепных костей.

Снайпер оторвал глаз от окуляра и закашлялся. Он присел и стал быстро отвинчивать лазерный осветитель. Потом убрал прицел в специальный чехол на ремне. Теперь его винтовка выглядела вполне невинно, как невеста перед дверями загса. Самое главное, чтобы солдаты не заметили его выстрела. Беспалый ничего ему не объяснил, даже не сказал, кто является жертвой, лишь показал фотографию обреченного.

Но Голубок и сам был не лыком шит – понимал, что начальнику колонии свершившееся нужно будет представить таким образом, будто бы заключенный погиб от шальной пули, а вовсе не от выстрела профессионального стрелка.

Упаковав прицел, Голубок высунулся из своего укрытия и осмотрелся. Над лагерем висела тяжелая ночная мгла. Раздавались отчаянные крики. Лучи прожекторов на сторожевых вышках безжалостно вспарывали плотную тьму, неустанно рыская по зоне. Выхваченные из темноты слепящими лезвиями люди в робах, опасаясь, что солдаты откроют по ним огонь, немедленно бросались врассыпную, прятались в баррикадах за грудами строительного мусора.

Но там, где каких-то несколько мгновений назад маячила фигура застреленного, было подозрительно тихо. Точно никто не услышал одиночного выстрела, не заметил потери своего предводителя. Голубок внимательно всматривался в темноту. Только через минуту он увидел, что первая цепь вызванных из райцентра омоновцев сумела подобраться почти к самой баррикаде и уже собралась с духом, чтобы в следующую секунду перемахнуть через нее, рассекая взбунтовавшуюся колонию протяжным победным криком. Но неожиданно со всех сторон в солдат полетели камни, обломки железа, прутья. И несколько десятков «быков» с устрашающими криками, как это делают камикадзе в последние мгновения жизни, бросились на солдат и потеснили их назад, за территорию зоны. Спецназовцы, не выдержав такого яростного, отчаянного напора, отступали, прикрываясь щитами, защищаясь изо всех сил.

А сил было явно недостаточно, чтобы усмирить несколько тысяч мятежников. Тем более что в руках зэков находилось с десяток единиц огнестрельного оружия. Баталия грозила затянуться надолго. Голубок вспомнил известный случай, когда заключенные держали в своей власти сибирскую колонию почти два месяца. В духе воровских традиций обитатели той колонии в течение считаных дней расправились со всеми ссученными и установили суровую диктатуру блатных. С заключенными удалось справиться, только когда снайперы одного за другим убрали четверых основных зачинщиков бунта, и тогда к лагерю военные подвезли несколько минометов и, не ведая жалости, открыли по зэкам смертоносный огонь.

Так и сейчас начальнику колонии придется вызывать подкрепление внутренних войск из краевого центра: бунт заключенных уже перевалил ту фазу, когда можно было воздействовать на восставших угрозами, теперь ими управляли ярость, животный азарт, жажда крови и призрачная надежда на свободу. А вот ради последнего они перешагнут через все, и остановить их сумеет только слепая, неумолимая сила из железа и огня.

Да, без смертоносной техники Беспалому теперь ни за что не обойтись. Бэтээры со спаренными пулеметами – вот он, выход! Бунт он должен подавить любой ценой, обратной дороги в его положении просто не существует. И подавить его нужно в ближайшие часы, иначе неповиновение охватит и другие лагеря. А вот когда заполыхает вся Сибирь, тогда станет по-настоящему страшно всем.

* * *

Начальник колонии подполковник Александр Тимофеевич Беспалый встревоженно глянул на часы. Скоро полночь. Его приказ о ликвидации Варяга Голубок выполнил. Пора связаться и сообщить о его устранении в Москву. Едва он дотронулся до прохладной эбонитовой трубки, как телефон неожиданно зазвонил.

Александр Тимофеевич нахмурился и сорвал трубку с рычага.

– Подполковник Беспалый у аппарата!

– Слушай, Беспалый, чем ты, мать твою, там занимаешься?!

Голос генерала Калистратова зычно бил в мембрану, отчего она вибрировала на высокой ноте. В такие минуты служивому полагалось вытянуться в струнку и преданно, по-собачьи во всем поддакивать начальству. Однако Александр Тимофеевич Беспалый никогда не был слепым исполнителем чужой воли. Слава богу, своей достаточно!

«Да пошел ты, пень старый! – подумал он про себя. – Пошли они все, эти московские чинуши… генералы долбаные! Жизни ни хрена не знают, вы бы оторвали свои толстые задницы от мягких кресел да посмотрели бы, как люди живут».

Сейчас Александр Беспалый напоминал дремлющий вулкан. Внутри у него все клокотало, достаточно было крохотного толчка, чтобы огнедышащая пожирающая лава возмущения прорвалась наружу. Александр Беспалый опасался этого своего состояния. В такие минуты он мог наделать глупостей. Оставалось единственное – невероятным усилием воли подавлять в себе закипающую ярость.

Он откинулся на спинку кресла, резко выдохнул воздух и положил ногу на ногу. Стараясь говорить как можно спокойнее, он тихим голосом и с расстановкой ответил раздраженному генералу:

– Я занимаюсь тем, чем и положено, товарищ генерал-лейтенант. Бунтовщики взяты в кольцо. За ограждение им не прорваться. Завтра ко мне прибывает еще одна рота ОМОНа. С их помощью я наведу порядок в колонии.

– Что у тебя там с Варягом?

– А что должно с ним быть?

– Ты не дури, Беспалый. Я тебе уже говорил, отвечаешь за него лично! Чтобы волос с его головы не упал. Понял? Смотри мне. Если выйдет что не так, будешь долгие годы любоваться своей зоной из окна тюремной камеры! Уж это я тебе обещаю, поверь мне!

Александр Беспалый слушал Калистратова, сцепив зубы. У него вертелась на языке ядовитая фраза по поводу того, что компромата вполне достаточно, чтобы им вместе полюбоваться свободой через решетку, и что лучше поберечь голосовые связки для разбирательства с вышестоящим начальством. Но понимая, что с Варягом уже все кончено, он переборол в себе дерзость и отозвался вполне примирительно:

– Я все понял, товарищ генерал-лейтенант.

– Вот и отлично! Что бы у тебя там ни происходило, Варяг должен оставаться в безопасности. Иначе нас там, наверху, не поймут.

«Как же, как же, не поймут. Там-то, наверху, все и заварили по-новому», – подумал Александр Беспалый и подался вперед, крепко прижимая трубку к уху. Ситуация была не из простых. Калистратов, видимо, совершенно не был в курсе новых веяний. А что, если он вообще играет за другую команду?

Александр Тимофеевич лихорадочно обдумывал ответ. Пауза становилась невыносимой. И он решил идти ва-банк, будь что будет.

– Ты там спишь, что ли, подполковник? – прозвучал грубоватый голос Калистратова.

– Товарищ генерал-лейтенант, я, конечно, все понял, кроме одного…

– Что ты имеешь в виду? – Голос Калистратова звучал раздраженно.

– Ведь именно вы в прошлый раз в разговоре давали мне прямо противоположные инструкции. Разве не так?

– О чем ты, мать твою?

– О том, чтобы устранить Варяга. И я очень опасаюсь, что его уже нет в живых. Приказ на его устранение отдан два часа назад.

Сначала в трубке установилась тишина. Такое бывает только перед грядущей стихией. Калистратов просто переваривал услышанное, а потом на другом конце провода раздался страшный мат, зазвучали проклятия. Казалось, что от небывалого всплеска ярости расплавятся телефонные провода.

– Придурок лагерный!.. Сволочь!.. Пойдешь под трибунал!.. – задыхался Калистратов. – Сгною по тюрьмам!..

На возмущение генерала оставалось только ухмыляться. Слава богу, что ему не дано было видеть улыбку Беспалого. Иначе тот придумал бы для него новую казнь – нечто вроде усекновения головы. Минуты через две подполковнику Беспалому надоело выслушивать проклятия, и он молча положил ладонь на рычаг, задумавшись над сложившимися обстоятельствами.

Куда ни глянь, история выходит скверная.

Подполковник Беспалый слукавил – по поводу Варяга у него не было никаких сомнений или опасений: он совершенно точно знал, что единственный выстрел снайпера бесповоротно определил законного вора в покойники. Варяг для российских зэков был символом воровской идеи, а в лагерном бунте он своего рода боевое знамя. А когда знамя исчезает или когда его захватывает враг, то воинскую часть расформировывают. Так будет и сейчас – это подполковник отлично понимал. Пройдет три, максимум шесть часов, и вместе с вновь прибывшими омоновцами и бэтээрами он вобьет смутьянов в тюремную грязь, подобно тому, как поступали рекруты Александра Суворова с мятежными казачками Емельки Пугачева.

Снова раздался телефонный звонок. Это опять звонил Калистратов.

– Беспалый?

– Слушаю вас, товарищ генерал-лейтенант, – бодро отвечал Александр Тимофеевич.

– Ты чего трубку бросаешь?

– Просто связь прервалась, – солгал подполковник.

– Повтори, Беспалый, что ты сказал насчет моего приказа об уничтожении Варяга! – В голосе московского генерала слышался не просто ужас. Такое придыхание могло вырываться разве что у пассажиров крохотной лодчонки, неумолимо несущейся к обрыву Ниагарского водопада.

– Товарищ генерал-лейтенант, если вы, конечно…

– О чем ты говорил? Какой приказ? Ты что, спятил?

– Вы мне сами намекнули, товарищ генерал, чтобы я «все уладил» с Варягом, – вот я и отдал приказ снайперу… Боюсь, что приказ уже приведен в исполнение и «все улажено», как вы и приказали.

– Идиот!.. И-ди-от!.. – Голос в трубке умолк. Повисла гнетущая тишина. После долгой паузы, видимо собравшись с мыслями, Калистратов сказал: – Вот что, подполковник, срочно ищи своего снайпера. А вдруг он еще не выстрелил? Останови его во что бы то ни стало! Варяг не должен погибнуть. Что хочешь делай!

– А если все-таки застрелил?

– Даже если снайпер его застрелил, найди его тело. Вдруг он живой? Не такой Варяг человек, чтобы загнуться от одной паршивой пули. – Голос генерала прозвучал почти бодро. – Я не верю, что он погиб. К тому же твой снайпер мог и промахнуться.

Беспалый хотел было возразить, что его снайпер не мог промахнуться, но неожиданно промелькнувшее сомнение, смутная догадка, за которой стояли огромный опыт и знание воровских и генеральских повадок, вдруг подсказали ему не делать поспешных выводов. В его практике случалось и не такое – в холщовых мешках хоронили померших зэков, а потом эти «жмурики» каким-то чудом оказывались на свободе.

– Завтра же утром мы все проверим, товарищ генерал-лейтенант.

– Какое утро?! – прорычал в трубку Калистратов. – До утра нельзя ждать. Немедленно отправь кого-нибудь на территорию и все выясни! А потом немедленно мне доложишь!

– Это невозможно, товарищ генерал-лейтенант. Зэки контролируют всю зону. Пока не подтянутся омоновцы, я ничего не смогу сделать, – твердо заявил Беспалый.

На другом конце провода вновь повисла тяжелая тишина. Подполковник Беспалый напряженно вслушивался в тишину, понимая, что сейчас, в эти секунды, решается и его дальнейшая судьба. Ему показалось, что там, за тысячи километров отсюда, в Москве, генерал Калистратов с кем-то тихо переговаривается. Голоса звучали глухо, как сквозь вату, но он различал отдельные звуки. Похоже, Калистратов зажал микрофон ладонью и передавал невидимому собеседнику свой разговор с Беспалым.

– Слушай меня, Александр Тимофеич, – раздался через две минуты в трубке голос генерала. – Слушай внимательно, – в его голосе прозвучали даже проникновенные нотки. – У меня есть большие возможности, чтобы кардинально изменить твою судьбу. Хочешь, обеспечу тебе резкий рост по службе: завтра же присвоим тебе очередное звание, а потом возьмем тебя на повышение в Москву. Но сейчас, Александр Тимофеич, ты должен немедленно выяснить, что с Варягом: жив он или нет… Сделай вот что… – Генерал, глубоко вздохнув, снова надолго замолчал.

– Что я должен сделать? – не выдержал паузы Беспалый.

– Ты пойдешь сейчас к своим зэкам и лично – понимаешь меня, ли-и-чно! – удостоверишься, что с ним. Ты меня понял?! – вновь рявкнул Калистратов.

– Заключенные могут разорвать меня на части! А не лучше ли…

– Не разорвут, – резко оборвал его Калистратов. – Ты – барин, если выражаться их языком… А у них на этот счет имеются свои понятия. Тронуть хозяина – дело серьезное. Им потом нигде не жить, и они это знают. Мы их достанем всюду.

– Хорошо, но даже если они и не решатся на самосуд, они могут взять меня в заложники. И что тогда? Кто будет командовать операцией?

– Не переживай, этот вариант мы тоже отработаем. – Теперь Калистратов говорил почти по-дружески. – И в случае чего вытащим тебя. Твоя задача заключается в том, чтобы ты срочно разыскал мне Варяга. Немедленно! Мертвого – или живого! Кроме тебя, зэки ни с кем разговаривать не станут. Или ты думаешь по-другому?

– Это верно, товарищ генерал-лейтенант. Не станут… – Просто так сдаваться не хотелось. – Но не слишком ли это будет жирно – менять начальника колонии на труп пусть даже и законного вора?

– Послушай, подполковник! Не утомляй меня. – Голос генерала мгновенно набрал былую мощь. – Если, не дай бог, под шумок Варяг все-таки окажется на свободе, то здесь мне устроят такой фейерверк, а я в свою очередь тебе… что пинок со службы покажется просто благом. В общем, это приказ, и давай не будем жевать сопли. Выполняй!

– Хорошо, вас понял, – глухо отозвался Беспалый. – Сделаю все, как нужно.

– О результатах докладывай мне в любое время. Выполняй!

Положив трубку телефона, подполковник Беспалый снова поймал себя на мысли, что где-то в глубине души разделяет опасения генерала, сюда примешивалось выработанное годами службы на зоне это чертово предчувствие, интуиция, которая практически никогда его не обманывала. Зэки – народ на редкость изобретательный, они способны устраивать такие фокусы, что даже известных иллюзионистов завидки берут.

* * *

Нажав на кнопку селекторный связи, подполковник Беспалый распорядился:

– Позвать ко мне Голубка!

– Ты уверен, что пристрелил его? – спросил подполковник старшего лейтенанта Голубка, едва тот переступил порог его кабинета.

Старший лейтенант выглядел обескураженным.

– Товарищ подполковник, я вам уже говорил по телефону, что сам видел, как его голова разлетелась, как тыква от удара молотом.

– Я у тебя спрашиваю, – в голосе подполковника послышался металл, – ты уверен, что это был именно он?

Голубком вдруг овладели сомнения. Это продолжалось какой-то миг, после чего он уверенно заявил:

– Это был он, я узнал его сразу.

– Как же ты его узнал? Ты что, с ним хорошо знаком?

– То есть сверил его с фотографией, – смутившись, ответил Голубок, – которую вы мне дали. Но признаюсь, что видел в основном его затылок, хотя перед самым выстрелом он повернулся в профиль, – невесело добавил старший лейтенант. – Да и расстояние было довольно большим. – Старший лейтенант явно сник, предчувствуя возможные неприятности.

– В профиль, говоришь, – задумался Беспалый.

– Перед выстрелом я был уверен, что взял в прицел именно его. Когда он повернулся в профиль, я очень хорошо его рассмотрел. Сложением фигуры, овалом лица он полностью соответствовал Варягу. – И уже более твердым голосом добавил: – Да, товарищ подполковник, это был именно он. Хотя…..

– Хотя что?

– Признаюсь, я все дожидался, когда он ко мне мордой обернется, чтобы удостовериться, что это тот человек, о котором вы мне говорили. А он все в профиль стоит. Ну, я и выстрелил, чтобы он совсем не ушел. Другого подходящего момента могло и не быть.

– Понятно, – задумчиво протянул Беспалый. – В общем, так, старлей, ты свое дело выполнил, к тебе у меня претензий нет, можешь идти и успокоиться. Но чует мое сердце, что зэки неспроста нам мозги крутили, и не таких, как мы с тобой, они обували! Интуиция, понимаешь, мне подсказывает, что зона была разморожена специально.

– Для чего? – обескураженно спросил Голубок.

– Если бы я знал точно. Слишком как-то все это с бунтом неожиданно произошло. Мои стукачи даже не успели сообщить о его подготовке. Знаешь, ты давай шагай, мне нужно самому увидеть труп. Говоришь, прямо в голову пальнул?

– Да, товарищ подполковник.

– Ну-ну. Очень хочу посмотреть на твою работу.

Снайпер задумчиво и даже как-то сердобольно взглянул на Беспалого:

– Вы собираетесь идти к зэкам, товарищ подполковник?

– А что прикажешь делать?

– Они же вас ни за что живым не отпустят!

Беспалый грустно посмотрел на старшего лейтенанта:

– Возможно. Но у меня нет другого выхода. – И зачем-то, точно оправдываясь, кивнул на телефон: – Из Москвы, понимаешь, звонили. Там такой кипеш из-за этого поднялся.

Голубок вскинул голову. В его глазах блеснуло удивление. Только теперь он начал кое-что соображать.

– Скажите, а что это за важная птица такая, что с ним такой хоровод?

Беспалый тяжело вздохнул, на секунду задумался.

– Это, да будет тебе известно, голубок ты мой сизый, знаменитый вор в законе, держатель российского воровского общака, Игнатов Владислав Геннадьевич по кличке Варяг.

У Голубка округлились глаза.

– Так я ухлопал Варяга? – хриплым шепотом спросил он.

Подполковник Беспалый горько усмехнулся, видя, какое впечатление произвело известие на старлея.

– Именно Варяга, голуба ты моя. Так что тебе, браток, лучше об этом помалкивать всю свою жизнь… Теперь, в каком бы уголке нашей матушки-России ты ни оказался, воры с тебя скальп снимут, как пить дать!

– Кто еще об этом знает? – глухо спросил старший лейтенант.

– О том, что ты ухлопал смотрящего, знаю только я… Хотя говорить о его смерти я не смогу до тех пор, пока не увижу его труп лично. Вот поэтому и надо топать к зэкам.

– Они вас убьют, товарищ подполковник!

– Это вряд ли, – после паузы высказался Беспалый. – Не хорони меня раньше времени. Блатные тоже понимают, что каждый из нас выполняет свою работу. Они воруют, а я их стерегу. Они вздумали бунтовать, а я их усмирять должен. Не бзди!

– А если все-таки решатся? – переспросил Голубок, во все глаза глядя на начальника.

– Ну что ж, стало быть, такова судьба. Но я вот что хочу тебе сказать: если они меня задержат, то на всякий случай нужно будет пустить по лесу собак. Ты хорошо меня понял, старший лейтенант Голубок?

– Так точно, товарищ подполковник!

– Так и передашь моему заму… Но не сразу, а этак через час-полтора.

– Я все понял, понял, – отвечал старлей. – Неужели вы думаете, что они затеяли бунт, чтобы ушел Варяг?

– Думаю, старлей. Кстати, как тебя зовут? А то фамилия у тебя уж какая-то несерьезная. Особенно для зоны.

– Семеном меня зовут.

– Вот такие пироги, Семен. Знаешь что? Посиди-ка ты в моем кабинете на телефоне. Если будут звонить из Москвы, скажешь, что Беспалый ведет переговоры с заключенными, подробностей никаких не знаешь.

– Есть, товарищ подполковник.

Глава 3

Трупы сожжем

Спецназовцы отступили, и тотчас у заграждения поднялся белый флаг и в сторону баррикад затопал тощий человек с погонами старшего прапорщика.

Блатные даже не сразу поверили словам парламентера – прапорщика Елисеева, без пяти минут пенсионера, трижды «деда», – что на переговоры с ними собирается выйти сам хозяин колонии подполковник Беспалый. Причем, как передал прапорщик, Александр Тимофеевич согласился практически на все условия зэков, кроме одного – своих «сексотов», то бишь стукачей, сдавать не собирался. В ответ подполковник Беспалый выдвинул собственное требование – вести переговоры только с Варягом и Муллой.

Зэки совещались недолго, уже через десять минут сообщили старому прапору свое решение: условия приняты, барина ждут с нетерпением.

* * *

Подполковник Беспалый условия соглашения с зэками выполнял четко. Вертухаев, вооруженных автоматами, оставил в двадцати метрах от поломанных ограждений и, громко чеканя шаг, словно курсант в сержантской школе, пересек простреливаемую территорию, на несколько секунд задержался у заграждений, перекрывших тротуар, а потом, царапая яловые сапоги, стал перебираться через баррикаду. За ней его терпеливо ожидало две сотни зэков. Их глаза говорили красноречиво: «Вот ты и в нашей власти, начальник!»

Беспалый спускался прямо на их кривые взгляды, как на выставленные штыки. Но страха у него не было. Толпа блатных – не свора беспризорных псов, а данное слово – не пустой базар. Опытный тюремщик знал воров – уж они-то приучены держать слово.

– Послушай, барин, вот и пересеклись наши дорожки. Может, ты сразу свои портки скинешь? Мы ведь здесь все волшебники, способны даже из мужика состряпать Марью-царевну, – нехорошо оскалился молодой вор с похабной кличкой Умывальник.

Беспалый ухмыльнулся и зорким взглядом вырвал из толпы бунтовщиков сухощавого старика – самого авторитетного на зоне вора-рецидивиста Заки Зайдуллу по кличке Мулла. Беспалый знал, что Мулла в колонии был и судьей, и советчиком, и главным заводилой – все тайные замыслы и дела зэков вершились с ведома и одобрения Муллы. И Александр Беспалый не сомневался, что если действительно заключенные подстроили ему «шутку» с Варягом, то не обошлось тут без содействия старейшего уркагана, отмотавшего на зонах несколько десятилетий.

Беспалый слегка повернул голову в сторону Умывальника и вопросительно поглядел Мулле в глаза.

– Закрой хлебало, Умывальник! – одернул беспредельщика Мулла. – Не по чину вякаешь!

– Мулла, да ты чё? Я ж его на понт брал, – пристыженно отбрехался Умывальник.

– Сиди на жердочке и не чирикай! – грозно гаркнул Мулла и, повернувшись к Беспалому, печально посетовал: – Не та пошла молодежь, не уважают старших. Ты уж извини нахала, Александр Тимофеевич, он свое схлопочет. Ничего, что я к тебе по имени?

– Ничего, Заки Юсупович, ты человек почтенного возраста, тебе можно.

– Вот и ладненько. А блатные ведь – это та же самая волчья стая, а в стае подрастающая молодежь должна уважать вожаков.

Беспалый не торопил события – чувствовалось, что Заки Зайдулла настроен на душевную волну. Мулла осторожно взял подполковника под локоть и повел прочь от баррикадных нагромождений, в сторону бараков.

– Так вот что я хотел сказать, Александр Тимофеевич. Мы все хищные, зубастые рыбы. И мы, как положено в стае, придерживаемся традиций. Ты знаешь, как охотятся хищные рыбы хариусы?

– Нет, Заки Юсупович, не знаю. Расскажи.

– Первой на добычу набрасывается самая крупная рыба, так сказать, в авторитете, потом идет рыба поменьше, и только в последнюю очередь – мелочь.

Подполковник Беспалый не отдергивал руку – странный все-таки этот старик Мулла.

– Не хочешь ли ты сказать, Заки, что будешь лапать меня первым?

Неожиданно Мулла рассмеялся. Смех у старика оказался звонким, почти юношеским.

– А ты остряк, Александр Тимофеевич!

– Возможно. И все-таки, Мулла, я бы хотел поговорить о деле.

– Александр Тимофеевич, ты хочешь сорвать торжественный прием. Конечно, мы, зэки, не так богаты, как ГУИН. Я не смогу угостить тебя отменным коньячком, но зэковский чифирек ты можешь отведать сполна!

Подполковник Беспалый начал слегка раздражаться. Он высвободил локоть и, повернувшись лицом к старому зэку, сказал:

– Мулла, зачем терять драгоценное время? До рассвета осталось не так много. Давай перейдем к делу, Мулла.

– О каком деле ты говоришь, Александр Тимофеевич? Что может быть важнее человеческого общения? Вот скажи мне, когда мы с тобой в последний раз говорили по душам?

– А тебе ведь и не положено по душам со мной говорить, ты же вор! Что тогда люди подумают? И почему это вдруг ты сейчас решил от понятий отойти? Может, причина какая имеется?

– Все ты понимаешь, Александр Тимофеевич, – заметил Мулла, – тебя не проведешь. Это ты верно говоришь, от понятий я не отойду.

Беспалый занервничал и спросил в лоб:

– Короче, Мулла, где Варяг?

– О Аллах! – Старый зэк поднял глаза к небу. – Как же ты нетерпелив, начальник. Неужели тебе не о чем поговорить со стариком?

– Как-нибудь в следующий раз.

– Не обижайся на откровенные слова, Александр Тимофеевич, но Варяг не желает к тебе выходить. Так что я говорю от его имени.

– С чего бы такое пренебрежение?

– Да уж и не знаю. Может, есть за что?

– А мне, Мулла, думается, что причина здесь совсем в другом, – со значением протянул Беспалый.

Мулла в свою очередь многозначительно посмотрел на подполковника и задумчиво произнес:

– Причин всегда много, хозяин.

– Ну да ладно, Мулла, хватит философствовать… Сколько у вас убитых? Как-никак, я отвечаю не только за то, чтобы вы от звонка до звонка тянули свой срок, но еще и чтобы каждый из вас остался целехонек. Что молчишь, Мулла, неужели ты мне в таком пустячке откажешь? Показал бы покойничков – ведь потом все равно придется их хоронить. Считать вместе придется.

Мулла похлопал начальника колонии по плечу. Получилось снисходительно.

– Зачем отдавал приказ стрелять, хозяин? Неужели ты решил, что мы сможем снести заграждения? Или ломануть в тайгу?

– А вот здесь я бы еще засомневался.

– Куда же нам бежать, на смерть? Ты же мудрый человек, Александр Тимофеевич, не первый год в баринах ходишь. Ребята просто куражатся, пар выпускают. Сам понимаешь, здесь у тебя не санаторий. На твоей зоне уж почитай годков пять не бузили.

– Шесть, – проговорил сквозь зубы Беспалый.

– Вот видишь, шесть… Просто пора пришла душу отвести, плечи расправить. А ты ОМОН вызвал, начальник… И всяких других специалистов. – Последнее слово Мулла произнес с нажимом, даже как-то скорбно.

– Вот-вот, и я про то же, – подхватил невозмутимо Беспалый. – Хочу взглянуть, все ли снайперские пули попали в цель.

– Ну, если ты так настаиваешь, тогда пойдем, – неожиданно согласился Заки Зайдулла и неторопливым шагом повел Беспалого к бараку.

Поднявшись по невысокому крыльцу, вошли в помещение.

– Вон они, – кивнул Мулла, – под простынкой лежат.

Начальник колонии подошел к трупам, сложенным в углу аккуратным рядком.

– Четверо, – бесцветно и даже как-то немного разочарованно прозвучал его голос.

Ноги убитых невинно выглядывали из-под серого савана.

– Взглянуть желаешь?

Беспалый кивнул и, взяв в костистую горсть грубую ткань, осторожно, как будто опасаясь, что курносая и на него обронит свой невеселый взгляд, стал стаскивать ее с убитых.

Застывшие, осунувшиеся и как-то сразу постаревшие лица: Венька Ежов, Сергей Прохоров. Этих Беспалый хорошо помнил живыми; старшему из них минуло всегo-то тридцать годков. Третьего он не узнал – видно, сидел в зоне недавно, не высовываясь, а тут на тебе, угораздило высунуться.

На четвертом подполковник Беспалый взгляд задержал. Этого, должно быть, и положил Голубок. Лицо разворочено, полчерепа снесено, как топором оттяпано, – кошмар! Александр Тимофеевич невольно поморщился. Действительно, вроде как Игнатов. Рост немного за метр восемьдесят, крепкое сложение, широкие плечи. Вроде он. Одежда тоже его.

И тапочки…

Эти дурацкие тапки, в которых законный вечно ходил по бараку, невзирая на запреты. Да, сомнений нет – это Варяг. Владислав Геннадьевич Игнатов. Смотрящий по России. Хранитель воровского общака, бывший, правда.

Беспалый аккуратно накрыл трупы простыней.

– Что скажешь, начальник? – участливо поинтересовался Заки. – Уж не Варяга ли ты высматривал?

– Ты всегда был очень неглупым вором, Мулла. Варяга в числе жмуриков нет… Что и требовалось доказать.

Некоторое время они внимательно разглядывали друг друга.

Мулла вдруг посерьезнел и почти вплотную подошел к Беспалому:

– А этот, последний, кого ты разглядывал, разве не показался тебе знакомым?

Беспалый устремил тяжелый взгляд на старика:

– Разве это он?

Мулла помолчал и глухо ответил:

– Он, Александр Тимофеевич, кому же еще быть, как не ему?

– Хм…

– Твой снайпер положил Варяга, – четко выделяя каждое слово, проговорил старый вор, будто отрезал.

Беспалый почувствовал, как по его спине пробежал неприятный холодок. Умный старик заметил его смятение. Догадался и о том, что пришел он к зэкам не по собственной воле.

Оба помолчали. Будто тишину слушали, авось что подскажет.

– Ну и что теперь? – не выдержал молчания начальник колонии.

– Трупы сожжем, прах похороним.

– Ты предлагаешь сделать это прямо сейчас?

Мулла кивнул.

– Чего же тянуть?

– Сжигать-то зачем?

Мулла усмехнулся.

– Береженого бог бережет, Александр Тимофеевич. На пожар всегда легче сослаться, сам знаешь.

Беспалый про себя только подивился проницательности и дьявольской хитрости старого зэка, который тоже имел какой-то собственный интерес в смерти смотрящего по России. Коварный старик! Если этот обезображенный труп и вправду Варяг, то этим фактом сразу разрубается гордиев узел всех внутренних проблем в колонии и, главное, кладется конец почти полугодовой схватке с упрямым вором, из которой победителем вышел все-таки он, Александр Тимофеевич.

Мулла, стоящий рядом с Беспаловым, думал о своем, и его губы кривились в загадочной гримасе – то ли лукавой улыбке, то ли скорбном оскале.

Александр Беспалый на всякий случай заметил:

– Но ведь доказать, что это был труп того, кого ищешь, тоже непросто.

Мулла отрицательно покачал головой:

– Есть свидетели. Их много! А их слов вполне достаточно, чтобы доказать смерть Варяга. Ты видел его труп. Я лично перетаскивал его тело в барак. Снайпер твой видел, в кого стрелял. Этого достаточно, чтобы составить рапорт.

– Не так все просто, могут не поверить. Допускаю, что захотят заспиртовать его труп и доставить в Москву на экспертизу.

Взгляды барина и вора вновь пересеклись.

– Нет, Александр Тимофеевич, я этого не позволю. Не по понятиям это, да и не по-человечески. Эти трое несчастных никому не нужны – их тут в перелеске закопают, – махнул он в сторону двери, – а труп Варяга в стеклянной банке повезут? Так, что ли?

– Что же ты предлагаешь?

– Все четверо были убиты на одной баррикаде. Вместе им и в землю ложиться!

Мулла говорил неторопливо, но горячо, даже зло. А у Беспалого от его слов на душе стало легко. Старик убедил начальника колонии в том, что Варяг убит. Последние сомнения развеялись. Сжечь – и концы в воду.

Он весело посмотрел на Муллу:

– Надеюсь, наш разговор окончен и ты меня отпустишь?

Мулла отрицательно покачал головой – он явно сожалел, что вынужден отказать начальнику колонии.

– Нет, Александр Тимофеевич, ты – гарантия нашей безопасности.

– И что же ты думаешь со мной делать дальше?

– Можешь не переживать, тебя здесь никто не тронет. Все-таки слово Муллы в этом мире еще кое-что значит. Я вырву кадык любому, кто попытается даже замахнуться на тебя.

– Не сомневаюсь… И до каких же пор ты меня собираешься держать, Мулла? – спросил Беспалый.

Губы Заки Зайдуллы растянулись в милой улыбке доброго дедушки.

– Может, до тех самых пор, Александр Тимофеевич, пока бэтээры не раздавят наши баррикады.

– Какие бэтээры, Заки Юсупович? О чем ты?!

– Ох, неужто я ошибаюсь? – закачал головой вор. – Хорошо бы, чтоб я ошибался. И все же побудь пока с нами, начальник.

– Смотри, Мулла, как бы потом жалеть не пришлось, – угрюмо предупредил Беспалый.

– Аллах свидетель, ты меня забавляешь, Александр Тимофеевич. Правильнее сказать, что тебе бы жалеть не пришлось. Мы здесь у тебя срок мотаем, даже сейчас ты нас всех под прицелами держишь.

Александр Тимофеевич все более мрачнел.

– Мулла, а ты уверен, что действуешь по понятиям? Я ведь пришел к тебе по своей воле. Я ведь посол! Твои предки за бесчестье своих курьеров сжигали целые города вместе с жителями.

– Ты на мораль не дави, гражданин начальник, – строго проговорил Мулла. – За свою жизнь мне пришлось и не на таких моралистов, как ты, насмотреться. А если глубже вникнуть, так какие такие обязательства у меня могут быть перед тобой, барином «сучьей» зоны? Если пойдет что-нибудь не так, то меня братва особенно и не осудит. Поймет, знаешь ли… А потом, тебя ведь никто не обижает. Сидим вот с тобой, курим… Как два старых кореша. Разговор у нас может быть долгий, есть что обсудить.

В этот момент по лагерю через «матюгальник» раздалось грозное требование дежурного офицера о немедленном освобождении подполковника Беспалого. Зэк с автоматом пальнул в ответ коротенькую очередь, и радиоголос мгновенно умолк.

– Ты совершаешь глупость, Мулла, не жалеешь ты братков, как будто каждый из них бессмертный, – в свою очередь опечалился Беспалый.

– Ну-ну, – хмыкнул Мулла. – Печешься ты о нас, ни дать ни взять, точно волчара об овечьем стаде.

– Ошибаешься, Заки, – ответил Беспалый, напустив на себя наигранную озабоченность. – Просто ты кое-чего не знаешь: я еще с вечера вызвал из центра роту особого назначения.

– Значит, я оказался прав. Выходит, есть бэтээры?

– Здесь ты оказался прав. Неужели тебе нужны лишние жертвы? Ты же должен понимать, что бэтээры всех вас к едрене фене передавят. Ты можешь меня тут держать до посинения – даже на куски порвать, но все равно плетью обуха не перешибешь. К утру всему этому озорству придет конец. А уж коли ты меня погубишь… омоновцы всю зону превратят в кровавое месиво. А самое главное, зачем? Я ведь тебе здесь не нужен. Ты правильно сказал: я гарантия вашей безопасности – только не тут, а там. – Мулла продолжал молчать. – Чего ты от меня хочешь?

– Я ж тебе втолковываю, начальник, поговорить с тобой хочу, с умным человеком. Вот как раз до прихода бэтээров.

– Хорошо, Мулла, поговорим. А дальше что?

– А дальше отдай нам Стаську Щеголя – главного твоего стукача, – неожиданно выпалил старый вор.

Подполковник Беспалый удивленно взглянул на Муллу:

– При чем тут Щеголь, Заки Юсупович?

– Ох, не лукавь, Александр Тимофеевич. Неужели ты думаешь, что старый Мулла не знает все про этого продажного гада?

– Мулла, ты, похоже, выживаешь из ума, я не собираюсь тебе никого отдавать.

– Ему теперь все равно не жить – ты хоть это понимаешь? – злобно бросил Зайдулла.

– Я переведу его в другую зону, – скривился подполковник.

Глаза Муллы сверкнули.

– Его и там достанут.

– Это будет непросто.

– Если не получится, так на воле его ждет приговор.

– Послушай, Мулла, не о том мы сейчас говорим. Просто время тянем. Мое московское начальство ждет моего сообщения. – Глянув на часы, произнес: – Я должен был доложиться уже полчаса назад.

По его прикидке, минут через пятнадцать на территорию колонии должны войти моторизованные части внутренних войск на бэтээрах и бээмпэшках. Ему надо спешить. Он с нетерпением смотрел на Муллу.

– Ну ладно, – махнул рукой старик. – Только дай мне еще слово, что отведешь своих омоновцев и вэвэшников. Давай миром закончим бузу. Покуражились ребята, кровь по жилам погоняли. Малость воздуха свободы глотнули – и по баракам. Не трави братву за удаль и молодецкую забаву. Через два-три часа на зоне будет полная тишина. Даю слово. Ну как? Лады?

– Лады! – не задумываясь, согласился Беспалый.

Вдвоем они вышли из барака к братве, настороженно затихшей.

– Проводите Александра Тимофеича! – тихо и веско приказал Мулла. – Переговоры окончились миром. Отбой!

Зэки удивленно загалдели. Но никто не посмел осуждать решение старейшего из воров.

Глава 4

Воровской бунт

Примерно через час после того, как подполковник Беспалый, покинув лагерь бунтовщиков, скрылся за ограждением локальной зоны, и после того как Мулла отдал приказ на сожжение трупов, из-за угла барака с грозным урчанием показались три бронетранспортера.

Две машины сразу же остановились метрах в двухстах, а третья, продолжая зловещее движение, развернула в сторону баррикад пушку и спаренные крупнокалиберные пулеметы. Бронетранспортер напоминал хищного холеного зверя, угодившего в тесную клетку. Его широкие гусеницы со страшным скрежетом уверенно подминали под себя все, что попадалось на пути; железный зверь явно нервничал, ему не хватало простора. Вот сейчас он обрушит всю свою злобу на взбунтовавшихся зэков, начнет крушить бараки, бороздя зону из конца в конец.

– Мулла, что теперь? – невесело спросил Умывальник.

– Не ссать! – прозвучал рассерженный голос Муллы. – Палить не станут. У них приказа такого нет! Сашка Беспалый отбой скомандовал!

Но будто бы в опровержение его успокаивающих слов с бэтээра грозно охнула пушка, разметав самую вершину баррикады. Восставшие зэки, отчаянно матерясь и проклиная свою доверчивость, поспешно рассыпались по сторонам, стараясь укрыться подальше от надвигающегося темно-зеленого железного чудища.

«Опять Беспалый, падла, обманул, – подумал про себя Мулла, – хотя, конечно, этого и стоило ждать от скурвившегося надсмотрщика. Не мешало бы все-таки Беспалого, суку поганую, прирезать, но теперь поздно, поезд ушел… Хотя, может, оно и к лучшему: зачем лишнюю кровь на себя брать? Гада и так настигнет божья кара. Аллах, он все видит. Нам же сейчас важно до рассвета продержаться, а там…»

– Ну что стелетесь по земле, блатные?! – глянул вор на зэков. – Что жопы попрятали по углам? Или вы железяки испугались?!

Распрямившись, Мулла первым бросился в сторону выстрелов.

За ним к бэтээру рванули десятка три самых отчаянных зэков.

Тут же им навстречу забили в истерике пулеметы – хрипло, злобно, выхаркивая из раскаленных стволов свинцовую смерть. На бегу, как бы споткнувшись, неестественно дернулся и, нелепо подломив ноги, завалился на бок молодой заключенный по кличке Умывальник. Бронетранспортер, расстреливая боеприпасы, продолжал наползать на баррикаду, расщепляя широкими гусеницами доски, легко подвигая многотонную преграду, подобно сказочному исполинскому витязю, способному одним движением могучей длани смести любую, даже самую непреодолимую преграду.

Уже через несколько минут «неприступная» крепость, сооруженная зэками из обломков строительного мусора, готова была обрушиться с трехметровой высоты прямо на головы ее бритоголовым защитникам – бунтовщикам зоны.

Но неожиданно громадная машина забуксовала, выбрасывая вверх комья земли, куски кирпича, щебенку, щепки. Потом она развернулась, зацепила гусеницами колючую проволоку и, намотав ее на колеса, нелепо подергавшись с минуту, заглохла.

– Остановилась, стерва! – послышались с баррикады злорадные выкрики заключенных. – Теперь отсюда только на металлолом!

Бронетранспортер, спутанный колючей проволокой, выглядел очень уныло, точно так же нелепо смотрится хищный и опасный зверь из-под густой охотничьей сети.

– Ну чего замерли, братки?! Ведь можем, когда хотим! – выкрикнул Мулла, сосредоточенно поглядывая на остановившийся БТР.

– Выпотрошите эту консервную банку, пацаны! – истерично завопил блатной по кличке Лысый. – Коли арматурой всех козлов в бэтээре.

И, показывая пример, он первым взобрался на машину, беспомощно задравшую нос и воткнувшуюся гyceницами в баррикаду.

Сбегаясь со всех сторон, они старались атаковать бока бронетранспортера. Кое-кто из них даже взобрался на броню. Сталь тревожно ухала под каблуками башмаков. Озверевшая от возбуждения и страха толпа просовывала в смотровые щели ножи, палки. Точно так же, скопом, первобытные люди добивали раненого мамонта, провалившегося в яму-западню.

– Не постреляют они нас всех?!

– Теперь не постреляют: по своим палить не станут! – подбадривали друг друга.

– Да теперь мы из этой черепахи все мясо повыковыриваем, – разгоряченно орал молодой зэк по кличке Маэстро.

В его руке сверкал металлический прут, он размахнулся и что есть силы метнул его в распахнувшийся на какое-то мгновение люк. Внутри машины что-то глухо брякнуло, послышалась злобная ругань, и тотчас люк захлопнулся намертво.

Братки безуспешно копошились вокруг металлического зверя, пытаясь взломать металл. Неожиданно все люки бэтээра одновременно отворились, и бронетранспортер ощетинился стволами автоматов. Зэки в ужасе отпрянули: кто спрыгнул с брони, кто кубарем покатился вниз.

Среди дикого мата и истошных перепуганных выкриков раздался звонкий юношеский голос, уверенно скомандовавший:

– Огонь!

Злобно затарахтели «акаэмы».

Взмахнув руками, упала первая цепочка нападающих. Мулла увидел, как схватился за окровавленное плечо Лысый, как скрючился, сжимая простреленный живот, Маэстро: он любил играть роль первой скрипки – похоже, это был последний концерт в жизни блатного «музыканта».

– Назад! Отходи! – срываясь на хрип, торопил Мулла.

Приказ был излишним – зэки разбегались во все стороны.

Через минуту по соседней баррикаде глухо пальнула пушка со второго бронетранспортера. Там, где секунду назад была навалена огромная гора из железобетонных панелей, образовалась глубокая яма, а железобетон взрывной волной разбросало на десятки метров вокруг. Снова застрекотали тяжелые пулеметы. Невыносимо громко заскрежетали вращающиеся гусеницы, и бэтээры, находящиеся в прикрытии, уверенно поползли через образовавшийся проход на территорию зоны, на которой сейчас хозяйничали зэки.

Следом за бронетранспортерами, с пуленепробиваемыми забралами на лицах, в бронежилетах, со щитами, вооруженные автоматами, бежало не менее роты спецназовцев. Они что-то яростно выкрикивали и палили поверх голов разбегающихся зэков.

Многочисленная толпа заключенных была рассечена на несколько групп, и спецназовцы прикладами автоматов вколачивали в асфальт особенно неторопливых.

Только в одном месте заключенные продолжали оказывать сопротивление – это был завал, отделяющий промышленную зону от жилого сектора. Здесь собрались самые непримиримые отрицалы, которым, как и нищему пролетариату, терять было нечего. Среди них выделялся высокий сухощавый старик. Невзирая на свой почтенный возраст, он размахивал над головой длинной арматурой, к которой был приварен тяжелый металлический брусок; если бы не тщедушное телосложение старика, то можно было бы подумать, что среди бунтарей оказался былинный герой, вооруженный богатырской палицей.

– Не боись, братва! – кричал Мулла.

Собрав все свои силы, он вкладывал в каждый удар всю накопившуюся за долгую жизнь ненависть к власти, к вертухаям, ко всему миру.

Подбежавший к завалу бритоголовый молодой омоновец вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. «АКМ» отрывисто затараторил, но вдруг, закашлявшись, умолк.

– Блин! Сука! Неужели опять перекосило! – хрипло самому себе прошептал автоматчик. Поставив автомат на предохранитель, он лихорадочно выдернул рожок. – Так и есть – патрон перекосило.

Сухими пальцами он поставил горячий металлический цилиндр на место и вставил магазин. Но в этот момент почувствовал, как ему на плечо легла чья-то тяжелая рука. Резко обернувшись, он увидел прямо за своей спиной подполковника Беспалого.

– Что, сынок, с дефектом личное оружие попалось? Заклинило? Досадно! – Подполковник мягко выдернул «АКМ» из рук омоновца. – Дай-ка, я попробую!

Беспалый, не отрываясь, смотрел на высокую фигуру Муллы, отчетливо вырисовывавшуюся на фоне освещенного прожекторами промышленного барака. Александр Беспалый увидел, как разгоряченный старик с размаху опустил металлический прут на голову солдатика, пытавшегося достать его прикладом, и пожалел о том, что только что отдал приказ взять группу зачинщиков обязательно живыми. Хватит! Пора кончать с этим шухером, и Беспалый, тщательно прицелившись, дал короткую очередь.

Звонкий автоматный треск растаял в воздухе. Чаще всего такой звук бывает, когда пальба происходит на огромных пространствах.

Прежде чем упасть, Мулла как-то странно откинулся назад, а выпавшая из его рук арматура бухнулась к ногам подбежавшего к нему омоновца.

Беспалый довольно хмыкнул – вот он и поставил последнюю точку в деле Заки Зайдуллы с погонялом Мулла. За дальнейшее можно не переживать. Варяг убит. Теперь, узнав о гибели старика, зэки надолго превратятся в безголосое стадо и будут вздрагивать, едва услышав фамилию начальника колонии.

– Товарищ подполковник! – услышал Беспалый за спиной голос замначальника колонии майора Кротова. – Еле вас нашел! Слава богу, что вы живы. Они вас отпустили?

– Как видишь, живой! – самодовольно заметил Александр Беспалый и улыбнулся, вспомнив содержание своего разговора с Муллой. – В нашем деле, Кротов, главное – хитрость и смекалка. Что у тебя там? – С этими словами Беспалый, поставив автомат на предохранитель, с уверенностью человека, привыкшего к оружию, небрежно перебросил автомат омоновцу.

– Из Москвы звонил генерал-лейтенант Калистратов. Спрашивал обстановку. Просил срочно перезвонить.

– Ладно, теперь можно и позвонить, – кивнул Беспалый, весьма довольный собой. – И вот что, майор, передай нашим и прибывшему подкреплению мою команду – всех зэков бросить мордами на плац, продержать их так до самого утра. А затем я побеседую с самыми непримиримыми: у меня свои методы.

– А что делать с покойниками, товарищ подполковник?

– Со жмуриками у нас никогда проблем не было. Эти-то уж бунтовать не станут! Перетащите их в покойницкий барак и сегодня же к вечеру закопайте на зэковском кладбище, – распорядился Беспалый.

– Слушаюсь, товарищ подполковник!

Александр Тимофеевич двинулся было прочь, но остановился и, строго глянув на Кротова, добавил:

– И вот еще что. Среди наших есть потери. Срочно раненых к Ветлугину, а тех, кому не повезло, послезавтра хороним с почестями.

Майор вздохнул и понимающе кивнул подполковнику Беспалому. Потом, опомнившись, вытянулся, лихо козырнув:

– Так точно! Вас понял. Все сделаю!

Оказавшись у себя в кабинете, Беспалый плотно затворил дверь и рухнул в кресло перед письменным столом. Только теперь, осмысливая прошедшие часы, он понимал, что жизнь его висела на волоске. Он почувствовал, как взмокла спина от холодного пота. Даже ладони вспотели, что бывало с ним крайне редко. Последний раз подобное с ним случилось года два назад, когда ему устроил выволочку генерал-майор Сазонов из краевого УВД. Грозил даже под трибунал отдать. А делов-то было всего ничего – помер какой-то старый зэк, числившийся на особом учете. Старик сел в середине 80-х, проходил по узбекскому делу о взяточничестве. Потом, когда кремлевская машина потихоньку стала давать задний ход, дело его пересмотрели и вроде как готовили выпускать условно-досрочно. Но чинуши из краевого управления, суки паршивые, до последнего момента играли в молчанку: боялись, видно, напортачить, никаких указов не давали, дескать, поступай сам как считаешь целесообразным, а старик-то возьми и заболей пневмонией. И в три дня окочурился. Генерал Сазонов, шкура трусливая, визжал да слюни на подбородок пускал. Ногой топал. Кулаки до крови об стол поразбивал. Тогда ему показалось странным, откуда столько шума из-за рядового зэка, и только позже ему удалось выяснить, что у старика были весьма серьезные покровители, которые за его скорое освобождение обещали озолотить московских генералов. Обломался, стало быть, кусочек!

Ситуация тогда была нешуточная: запросто могли Беспалому срок за халатность припаять, и сидел бы как миленький.

Интересно, что сейчас выкинет Калистратов? Разговор с генералом предстоял тяжелый. Ведь не прошло и пяти часов после разноса. И теперь подполковнику Беспалому придется докладывать в Москву, что Владислав Игнатов, смотрящий и хранитель всероссийского воровского общака, убит в перестрелке во время бунта на зоне. Примерно так и следует формулировать. Также нужно будет доложить, что погиб еще один старейший вор в законе – Заки Зайдулла, больше известный как Мулла, отмотавший по зонам почти полвека.

Беспалый снял трубку, вышел на межгород, набрал московский код, потом прямой служебный номер Калистратова.

Генерал ответил на втором звонке.

– Слушаю.

– Товарищ генерал-лейтенант! – Беспалый почувствовал, как подрагивает трубка во вспотевшей ладони. Нервишки шалят. Съездить бы куда-нибудь дней на десять да отдохнуть как следует. – Это подполковник Беспалый из…

– Слушаю, Александр Тимофеич, что там у тебя?

Беспалый уловил едва заметную перемену в тоне Калистратова. Видно, за прошедшие пять часов в Москве произошло что-то серьезное. Может, все переигралось? Может, смерть Варяга теперь им даже на руку? От пришедшей мысли подполковник Беспалый даже немного повеселел.

– Товарищ генерал-лейтенант, я лично проверил информацию об устранении Игнатова. Объект… заключенный Игнатов убит в перестрелке, завязавшейся в ходе бунта заключенных. Убит Мулла… – Беспалый сделал паузу. – Бунт подавлен, – добавил он. Сработало инстинктивное чувство самосохранения. Успокоил начальство на всякий случай. – Ситуация полностью взята под контроль, и обстановка нормализуется.

Подполковник замолчал в тревожном ожидании. Калистратов, вопреки его предчувствию, заговорил спокойным, ровным голосом.

– Значит, так, Александр Тимофеич. Напишешь подробный рапорт о случившемся. Но сначала проведи служебное расследование. Установи, если сможешь, из какого оружия произведены выстрелы. И после этого пиши рапорт. На имя начальника управления исполнения наказаний.

– То есть не на ваше? – уточнил Беспалый.

– Нет. На мое теперь будешь писать разве что новогодние открытки.

Беспалый заволновался. Он почуял что-то неладное. И, набравшись смелости (или наглости), спросил напрямую:

– У вас неприятности, товарищ генерал-лейтенант?

Калистратов ответил не сразу.

– Да. Теперь это так называется. Вспомнило вдруг родное начальство, прямо посреди ночи, что мне шестьдесят в марте исполнилось. Предложили подать рапорт об увольнении. По выслуге лет. К осени сдам дела, если только теперь с твоим Варягом не начнется какая-нибудь катавасия с воскрешением. Вот видишь, как все поменялось.

«С „твоим Варягом“ – нет, ну каков прохвост! Саммне его сунул «на сохранение», велел под контролем содержать, а теперь «твой». Нет, товарищ генерал, это не мой, а «ваш Варяг»! Хотя, конечно, теперь и мой».

– Не знаю, что и сказать, – удрученно отвечал Беспалый.

– Значит, гарантию даешь? – донесся до его слуха неуверенный голос московского генерала. – Ты чего молчишь?

– Простите, товарищ генерал-лейтенант, связь прервалась. Что вы сказали?

– Говорю, даешь гарантию, что Варяг убит?

– Даю, товарищ генерал-лейтенант. Лично видел труп.

– Ладно. – И Калистратов, не прощаясь, повесил трубку.

Подполковник Александр Тимофеевич Беспалый долго сидел набычившись и думал. Думать было о чем. Теперь его служебная карьера, а по сути и вся жизнь, обещала круто измениться. И он предчувствовал, что смерть Варяга должна сыграть с ним недобрую шутку.

Глава 5

Удачи тебе, генерал!

Шрам посмотрел в окно: мимо пролетели Ростральные колонны. Сейчас он рванет на Васильевский остров, намеренно поплутает по Василеостровским линиям и остановится у невзрачного ветхого домишки с вывеской «Леноблкнига». Там и состоится его очередная встреча с генералом МВД Калистратовым, курирующим Северо-Западный регион.

Александр усмехнулся. Чудно устроена жизнь: он, законный вор, уже около года являющийся «папой» Северной столицы, встречается с эмвэдэшником, да еще с каким! Знал бы кто-нибудь из его ближайших корешей, какую опасную игру он ведет, так приговорили бы не мешкая. Но игра стоит свеч и риск кажется оправданным, когда знаешь, какие деньги стоят на кону.

Задумавшись, Шрам едва не проскочил на красный свет. Но, вовремя спохватившись, ударил по тормозам, и его «Лексус», взвизгнув, остановился посередине пешеходного перехода.

С недавних пор Шрам не любил большие машины, считая их дешевым шиком, фенькой шантрапы. Хотя последние несколько лет раскатывал именно на внедорожниках и джипах – у него их было штук шесть, и все черного цвета. Но когда в Москве, а за ней и в Питере всякая шелупонь сменила «восьмерки» и «девятки» на «Мицубиси» и «Тойоты», он понял, что теперь ему городской вездеход не по рангу. Он заказал себе в Германии сначала «мерс», а потом «БМВ». Он уважал немецкие автомобили – надежные, солидные, быстроходные. Жаль, что в России не выпускают машины такого качества. Лучшие мозги отечества трудятся в оборонной промышленности.

А этот серебристый «Лексус» ему пригнал из Европы Гоша Грунт, взяв с него чисто символическую цену. Гоша был мелким импортером бразильского кофе, а по совместительству «крот» МВД. Он тихо собирал материал обо всех, кто был, так или иначе, связан с продовольственным бизнесом. Импорт продовольствия в Питере, как и везде по России, представлял собой сложнейшую пирамиду, в которой были повязаны таможня, налоговики, местные властные структуры, крупные оптовики. Все они были подконтрольны ворам. То есть фактически ему, Шраму. Грунт вел «учет» импортных операций, и в его картотеке фигурировали все – от рядовых пограничников и таможенников на российско-польской и российско-финской границе, которые лепили печати на заведомо липовые накладные, до обитателей высоких кабинетов в Смольном, дававших устные указания на ввоз тех или иных контрабандных товаров. Мало кто догадывался, что именно картотека Грунта являлась источником сведений о коррупции в Петербурге, которые накапливались в спецпапках МВД. Спецпапки хранились в сейфах долгие годы, чтобы в нужный момент их можно было извлечь на свет и «слить» неугодного чиновника в очередном разоблачительном материале бойкого журналиста.

Всю необходимую информацию о продовольственном деле в Питере Гоша регулярно за бабки предоставлял и Шраму.

Параллельно выполняя для него целый ряд других заданий.

Именно Гоша Грунт сыграл историческую роль, совершенно случайно оказавшись посредником в знакомстве Шрама с генералом Калистратовым.

…Это случилось ровно год назад. Как раз тогда убили Стреляного, крупного питерского бандита, не подчинившегося решению сходняка положить конец беспределу в Питере. Через несколько дней у Шрама в офисе раздался странный звонок. Он тогда снимал целый этаж в старинном доме на Невском, ближе к Адмиралтейству. Его легальная фирма (одна из десятка ему принадлежавших) занималась экспортно-импортными контрактными поставками продовольствия, и он был, как всегда, совершенно чист перед властями.

И вдруг звонок, показавшийся Степанову странным. Говоривший назвал себя Золотовым и уверял Леночку, его секретаршу, что этот телефон ему дал лично Георгий Сергеевич Грунтов и что господину Степанову будет очень интересно с ним встретиться, чтобы обсудить возможности делового сотрудничества. Шраму фамилия Золотов ничего не говорила. А поскольку Гошки тогда в Питере не оказалось, он самостоятельно навел справки. Как выяснилось, никакой Золотов в питерских торговых кругах не значился. Был некто Петька Золотников, который держал под собой всю обувную торговлю в городе и области; был еще Золотин Вовка – этот контролировал итальянские колготки.

Может, из области?

На встречу Александр не пошел, решив, что если человеку очень нужно, то он даст знать о себе еще раз. Так и случилось, звонок повторился. В этот раз с «Золотовым» разговаривал сам Шрам. Телефонный собеседник настоятельно рекомендовал с ним встретиться.

Шрам был не из пугливых и решил посмотреть, что это за фрукт. «Стрелку» забили в ресторане «Юнона» – новом заведении с австралийской кухней. Шрам пришел на встречу с тремя «партнерами». Золотов явился один. Такой расклад Шраму сразу понравился. И еще понравилось, что незнакомец не опоздал – пришел точно, как договаривались, в семь. Сели за столик, заказали какую-то мелочовку – салат из морепродуктов, гусиный паштет, зелень. Ужинали без спиртного. Шрам «партнеров» попросил пересесть за дальний столик в углу, чтобы поговорить с собеседником с глазу на глаз.

И тут его ожидал самый главный сюрприз. Как только он поинтересовался у господина Золотова, в какой области у него бизнес, тот сразу раскрыл все карты: он просто извлек из кармана красное удостоверение с золотым тиснением на обложке и раскрыл его перед глазами Степанова. Шрам прочитал фамилию Калистратов и звание – генерал-лейтенант МВД.

Псевдо-Золотов, видя его мгновенное замешательство, поспешил заметить:

– Александр Алексеевич, я сейчас в двух-трех словах обрисую ситуацию, которая вынудила меня – я подчеркиваю слово «вынудила» – обратиться к вам в такой неофициальной форме, а дальше сами решайте, как поступить. Итак, вы Александр Алексеевич Степанов, кличка Шрам…

– У нас это называют погоняло, – нахмурился Александр. – Клички только у собак.

– Пусть будет погоняло… Первый срок вы получили в 1985 году за грабеж и разбой. Дали вам пять лет. Отбывали наказание в Пермском лагере строгого режима. Там, судя по некоторым данным, вы сошлись с авторитетными ворами, те вас приветили, и с их благословения вас позже короновали. Здесь, в Ленинграде… то есть в Петербурге… – Калистратов улыбнулся. – Никак не могу привыкнуть к новому названию города. Хотя почему новому? Скорее очень старому! Для меня город на Неве как был Ленинградом, так им и останется… Вернемся к нашему разговору. Здесь, в Петербурге, вы сделались фактическим лидером криминального сообщества. У вас свои карательные бригады, своя разведка. У вас разветвленная сеть осведомителей и гонцов. Вы безжалостно караете беспредельщиков и «крысятников»…

– Откуда вы? – вырвался хриплый вопрос из горла Шрама. – Из Большого дома?

– Да, я из «большого дома» – но не из того, о котором вы подумали, Александр Алексеевич. Я не комитетчик, я именно генерал МВД. Приехал из Москвы специально, чтобы познакомиться с вами и решить кое-какие важные вопросы.

Шраму приходилось беседовать с высокопоставленными чинами из МВД, но с генералом МВД только один раз в жизни, когда на тюремной пересылке в Ульяновске (ему тогда только что вынесли очередной приговор и этапировали в Пермь) его вызвал к себе начальник краевого УВД генерал-майор Михайлов и без обиняков предложил сотрудничество. Двадцатидвухлетний Шрам рассмеялся ему в лицо. Он был тогда еще совсем зеленый бандит-беспредельщик и люто ненавидел ментов.

Одно дело – беседовать с комитетчиком, а другое дело – с генералом МВД. Западло это! Что братва скажет, когда узнает?

С тех пор он повидал их немало, особенно в последние годы, когда власть в России сменилась и он, с подачи Варяга, стал законным вором, живущим по понятиям (так, по крайней мере, о нем говорили). За это время Александр Степанов свел близкое знакомство со многими высокими чинами правоохранительных органов. Ему понравилось заводить дружбу с ментовским руководством, беззастенчиво покупать начальников райотделов и облуправлений МВД и ГАИ, подмазывая их так щедро, что они ему служили верой и правдой.

Но с московским генералом столь высокого ранга Саша Степанов беседовал впервые.

Поэтому, услышав, с кем имеет дело, он дернулся и инстинктивно повернул голову в сторону так называемых «партнеров».

Генерал Калистратов нахмурился.

– Не нервничайте. Вам ровным счетом ничего не грозит. Вы же видите, я пришел к вам один, без охраны, без ордера, группы захвата тоже нет. Повторяю, нам надо поговорить спокойно… Так вот, вы самый авторитетный и самый могущественный человек в Петербурге. Особенно сейчас, когда убили Тарасова, он же Стреляный.

– Ваша работа? – перебил собеседника Шрам, решив проверить генерала на вшивость: он блефовал, поскольку прекрасно знал, что Стреляного убили по приказу Варяга. Стреляный не подчинился воле смотрящего России, проигнорировал решение сходняка, продолжал беспредельничать – вот и поплатился.

Услышав вопрос, Калистратов, глядя прямо в глаза Шраму, отрицательно помотал головой:

– Нет. А если вы спросите меня, чьих это рук дело, то я вам откровенно отвечу, что знаю, кто это сделал, но вот доказать это в настоящее время не представляется возможным. Но суть дела не в этом.

– А в чем же?

– А в том, что здесь, а скоро, я подозреваю, и у нас в Москве, начнет разваливаться старый, неплохо отлаженный порядок, который строился в течение многих десятилетий и весьма влиятельными криминальными авторитетами. Более того, в свете некоторых политических событий ситуация и в вашем сообществе может измениться в нежелательную сторону. В нежелательную и для вас, Александр Алексеевич. А также и для нас.

– Что вы имеете в виду? – спросил угрюмо Шрам.

– Я имею в виду разброд и шатания. Хаос, одним словом! Собственно, беспорядок уже начался. Есть признаки того, что появляется некая сила, то есть люди, которые хотят дестабилизировать обстановку в Ленин… Петербурге. Вам так не кажется?

Шрам задумался. Некоторое время он сидел молча, уныло ковыряя вилкой салат из морепродуктов.

– Пожалуй, – наконец выдавил он. – У вас есть какая-то программа?

– А у вас? – быстро спросил Калистратов.

– У меня ничего нет, – уклончиво сказал Шрам.

– Я могу дать вам одну неплохую идею, – улыбнулся Калистратов.

– И что за идея?

– Мы предполагаем, что убийство Стреляного могло произойти по указанию… Варяга! – И увидев, как напряглось лицо Шрама, генерал добавил уже без улыбки: – Владислава Геннадьевича Щербатова – Игнатова (называйте как угодно).

– Зачем ему это? – равнодушно спросил Шрам.

– Зачем это ему, можно только догадываться – возможно, в интересах укрепления своей власти в России. Тарасов был сильный лидер. Его знали не только здесь, но и в Красноярском крае, и на Урале, не говоря уж о Европейской России. Конечно, методы Тарасова были скорее бандитские, а не воровские, но такой человек был необходим очень серьезным людям. Варягу такой сосед вряд ли был нужен. Но дело не в этом – самым невероятным образом убийство Тарасова оказалось выгодным вам.

– Мне? – удивился Шрам.

– Ну да… Что ни говори, а положение хозяина Санкт-Петербурга и области после этого убийства укрепилось. Улавливаете?

Шрам свирепо отодвинул тарелку. Калистратов поднял вверх указательный палец и улыбнулся:

– Кстати, вне зависимости от исхода нашей беседы, хочу вас предупредить: молодые люди, что с такими напряженными лицами посматривают в нашу сторону, буквально не отрываясь, в принципе представляют теперь для вас опасность. Встреча с генерал-лейтенантом МВД… Сами понимаете, Александр Алексеевич!

– Пугать решили, гражданин начальник? У вас же на меня тоже ничего нет. Три года назад я вышел на свободу с чистой совестью, как у вас говорят… Это раз. А два – братве я объясню, она поймет. У меня здесь такой авторитет, что я могу разговаривать даже с милицейским генералом. И никто, тем более «пехота», даже косо на меня не посмотрит, а говорить дурного ни у кого даже в мыслях не возникнет. Все знают, раз Шрам встречается, значит, это нужно для дела. И точка!

Калистратов широко улыбнулся:

– Молодец, Александр Алексеевич, я вас себе именно таким и представлял, когда читал ваше досье. А оно весьма пухлое… Но вы не дослушали. Я вас не испугать хочу, а предупредить. Так как интуиция подсказывает мне, что встанем мы с вами из-за этого стола если уж не друзьями, так непременно хорошими приятелями. Я вам сейчас кое-что скажу, а вы слушайте, пожалуйста, внимательно. Мне поручено, скажу так… очень влиятельными людьми наладить контакты в криминальном сообществе России с молодыми авторитетными людьми, которые могли бы стать мягкой альтернативой ныне существующей криминальной власти.

– Что значит «мягкая альтернатива»? – перебил Шрам.

Калистратов понимающе кивнул:

– Хороший вопрос. Планируется, что в течение короткого времени эти люди должны возглавить преступное сообщество, разумеется, с нашей помощью. Причем смена власти должна произойти естественным путем, без тотального кровопролития. Я не случайно упомянул имя Варяга. Он является ставленником тех людей в системе, которые не сегодня-завтра могут исчезнуть. Я не буду сейчас вдаваться в политические подробности, но скажу одно: в стране скоро будут большие изменения. Эти изменения затронут все слои власти – как политической, так и криминальной. У нас же не зря пишут о сращивании криминала и власти.

– Неужели срастились? – ехидно хмыкнул Степанов.

– Еще как срослись! К тому же с незапамятных времен… Но ведь всякая поломка в политической машине неизбежно влечет за собой сбой и в связанной с ней криминальной машине. Новые люди в Кремле, новые люди в Госдуме, – принялся Калистратов загибать пальцы, – и пиши пропало! И что после этого начнется? Опять будет передел сфер влияния в воровских и бандитских кругах, передел собственности, дележка воровского общака. Начнутся массовые отстрелы «пехоты» и лидеров криминального мира. Так было всегда, – махнул генерал-лейтенант рукой, – во времена нэпа, после войны была большая мясорубка между ссученными и ворами, затем после смерти Брежнева, при Горбачеве. Так будет и после нынешнего нашего вождя.

– Ну, нынешний-то еще ого-го какой! – возразил Шрам.

– У меня на этот счет иные сведения, – серьезно заметил Калистратов. – Словом, я предлагаю вам совместное дело. На взаимовыгодных условиях. Вы же легальный бизнесмен. Считайте это деловым предложением. Нам – мне и вам – нужно убрать кое-кого в криминальном воровском кругу…

Александр отрицательно мотнул головой:

– Я на такое не подпишусь!

Калистратов поморщился:

– Речь не идет о физическом устранении. Я говорю об отстранении от реальных дел. – Выставив ладонь, генерал вновь принялся загибать пальцы. – Ссылка, дальше зоны, это первое… Не исключаю всевозможные подставы, второе… Лишение гражданства и права на въезд в Россию. Улавливаете?

– Вы имеете в виду и Варяга?

– И его, конечно.

– Он же сейчас где-то в Америке.

– Александр Алексеевич, – развел руками генерал Калистратов, – меня настораживает ваша неосведомленность. Формально Владислав Геннадьевич Игнатов числится в Америке, но в данный момент пребывает в России. И если мне не изменяет память, с неделю тому назад он был здесь, в Питере, и даже встречался с покойным Тарасовым, бывшим главарем питерской братвы. Давайте о другом, Александр Алексеевич. Если мы с вами сейчас договоримся, то может так случиться, что в России обнаружится одна интересная вакансия – место смотрящего всея Руси. Это вам не питерский пахан, это гораздо серьезнее. Да и возможностей в этом случае у вас будет поболее!

От услышанного внутри у Шрама невольно похолодело. Японский городовой! Стать смотрящим по России – вот на что намекал генерал!

– А вам-то это зачем? – стараясь сохранить равнодушие, спросил Шрам.

Калистратов скроил обиженную физиономию.

– Александр Алексеевич, дорогой вы мой! Я готов повторить: с учетом новых политических веяний нам надо на корню пресечь надвигающийся хаос – вы в своей сфере, мы – в своей. А вместе мы будем совершать благое дело – держать в узде толпу. Попомните мое слово – грядут большие перемены. Вы даже себе представить не можете какие. Вся вертикаль государственной власти и параллельная ей вертикаль криминальной власти в России могут в одночасье рухнуть, разве это можно допустить? – Шрам угрюмо молчал. – Поймите, при том крутом повороте политического флюгера, который не за горами, все эти «варяги» и те, кто за ними стоит, сгинут навсегда! А кто придет им на смену? Выскочки, случайные люди, у которых за душой нет ничего, кроме кабаков с голыми бабами. Шантрапа в джипах. Может, вы этого хотите?

Шрам тогда усмехнулся: верно вякает эмвэдэшный генерал. «Шантрапа в джипах» – надо запомнить эту фразу. Сказанная год назад, сейчас она как нельзя более точно отражала точку зрения самого Александра Степанова.

Собеседники помолчали. Генерал закурил, уверенно делая глубокие затяжки.

– Сейчас я приехал сюда в связи со следствием, которое ведется по делу об убийстве Тарасова, он же Стреляный, – продолжал Калистратов. – Собранные улики косвенно показывают, что в убийстве были заинтересованы как московские криминальные боссы, так и… местные, питерские. Учтите, то, что я вам сейчас говорю, секретная оперативная информация, и я сильно рискую погонами… если не головой. Но я все же вам скажу. Улик мало. Арестовать мы кого-то можем, но потом всех придется отпустить. До суда дело явно не дойдет. Но по городу может пойти слух, что в убийстве Стреляного был заинтересован некто, кто метит на его место. Улавливаете?.. Не сомневаюсь, что именно вам в ближайшие дни будет предложено стать смотрящим по Санкт-Петербургу. Но даже если авторитетные люди проголосуют за вас, слух о какой-то вашей причастности к убийству будет иметь весьма и весьма серьезное значение и последствия.

– Это понимать как угрозу или предупреждение?

– Это не угроза, Александр Алексеевич, это реальность, которая не зависит от моего или вашего желания. Это я передаю вам мнение моих московских… коллег. Если вы откажетесь с нами сотрудничать, слух о вашей причастности к убийству Стреляного из Москвы будет невозможно остановить. И у вас здесь возникнут очень крупные неприятности. Вы это и без меня хорошо знаете.

Калистратов помолчал, раскурил еще одну сигарету и продолжил:

– И последнее… О ваших трех «партнерах», которые сидят там, в углу. Я достаточно хорошо изучил ваше дело и имею представление о вашем психологическом складе. Я почти убежден, что вы примете мое предложение. Не сразу… Вы подумаете над ним, поразмышляете – и согласитесь. Вот тогда-то вам надо будет позаботиться об этих трех ребятах. Потому что, кроме них, насколько я понимаю, нас с вами вдвоем больше никто не видел. Вы меня поняли? – И, заметив, как жестко сомкнулись губы Шрама, добавил, выделяя каждое слово: – Слишком много поставлено на карту, чтобы спотыкаться на мелочах. – Наконец он поднялся. – Я уйду первым. Искать меня не надо. Я пробуду в городе еще два дня. В пятницу утром, часов в десять, я вам позвоню на работу. Надеюсь, к тому времени у вас созреет правильное решение.

Калистратов позвонил в пятницу ровно в десять утра. Шрам снял трубку и, услышав знакомый голос, без долгих раздумий выдохнул:

– По рукам, генерал!

Калистратов не стал комментировать тон Александра Степанова и быстро назвал адрес на Васильевском острове, добавив:

– Приедете туда к вечеру с теми тремя «партнерами». Но чтоб об этом, кроме вас, уж точно никто не знал.

Шрам, не прощаясь, положил трубку.

«Пехотинцев» – Толика Ильина, Лешку Пузанова и Костю Шустова – Александр Степанов взял с собой на Васильевский остров, вопреки обыкновению всех троих разместил в своей машине, ничего заранее не объяснив. Этих ребят он знал давно – ходил с ними не на одно толковище. Они были его личными телохранителями. Бывшие спецназовцы, которые после дембеля долго помотались без дела и без денег да и прибились к одной областной бригаде.

На них Шраму в свое время указал Витька Косой, охарактеризовав: здоровые, ловкие ребята, стреляют без промаха, кулаки стальные, нетрепливые. Шрам взял их однажды на беседу с мурманскими щипачами, которые повадились в пассажирский порт бомбить интуристов. Разговор был короткий – мурманчане поначалу пытались гонор показать, но шрамовские бойцы их маленько тряханули – без лишних слов, без шума, – и пришлые немедленно убрались восвояси. С тех пор Шрам всегда брал свою «тройку» на переговоры. Не то чтобы он любил этих ребят, успел привязаться. Расставаться с ними ему будет жаль.

Шрам не знал, как Калистратов распорядится ими, но понимал, что назад с Васильевского ему, видимо, придется ехать одному. Так и получилось. Вернее, получилось хуже.

Когда они вчетвером зашли в кабинет номер 9 на третьем этаже, Калистратов попросил троих пройти в смежную комнату и пока подождать там. В комнату вела внутренняя дверь. Шрамовы телохранители вопросительно глянули на хозяина, но тот спокойно кивнул: мол, вперед, ребята. Те послушно скрылись за дверью, и там тотчас раздались сухие хлопки – три. По звуку Шрам понял: пистолет с глушителем.

Калистратов молча мотнул головой: мол, пойди, взгляни. Шрам неохотно вошел. Он успел заметить, что окон в помещении нет, а все четыре стены обиты толстыми, звуконепроницаемыми, мягкими панелями. В дальнем углу стояла темная фигура. Лица было не разглядеть, но в опущенной руке человек держал пистолет. На полу перед дверью неподвижно лежали три трупа. Крови не было. Все трое были убиты наповал выстрелом в голову. Шраму стало страшно. Но Калистратов молча тронул его за плечо и вывел обратно.

Плотно затворив дверь в смежный кабинет, Калистратов впервые со времени встречи внимательно посмотрел на гостя и заговорил с ним:

– Александр Алексеевич, то, что произошло сейчас, произойти должно было в любом случае – в наших с вами интересах. Этих бойцов вы сами подставили во время нашей первой встречи, так что винить вам некого. Их найдут сегодня ночью за городом. Будет следствие, выяснится, что они стали жертвами криминальной разборки.

– А как же тот, кто стрелял? – хрипло спросил Шрам. – Что будет с ним?

Калистратов вяло улыбнулся:

– Вы беспокоитесь за его здоровье? Не стоит. На нем уже столько крови, что ему для собственной же пользы лучше держать язык за зубами.

Александр Степанов никак не мог перебороть тревогу – год спустя он снова ехал туда же, на Васильевский остров. На их с Калистратовым тайную квартиру. Он понимал: случилось нечто важное, иначе генерал не стал бы настаивать на личной встрече, а просто проинструктировал бы по мобильному телефону. «Что же могло произойти?» – недоумевал Шрам. Он взглянул на часы: 18.55. Чуть выше над цифрами чернела дата: 30 мая.

Внедорожник мчался по Василеостровскому проспекту.

Шрам думал о генерале Калистратове. Тогда, в их первую встречу, Калистратов обронил что-то о том, что изучил его досье и знает его психологический портрет. Что он имел в виду? Что Шрам болезненно властолюбив? Что после коронации он вдруг ощутил сладкий вкус власти, который позволял утолять самолюбие и жажду подчинять себе других?

Сладкий вкус власти…

Среди сообщества людей обязательно отыщутся те, кому в охотку убивать. В подавляющем большинстве это весьма примитивные личности, бойцы-гладиаторы. Хлебом не корми – дай насладиться предсмертным ужасом беззащитной жертвы. Таких Шрам не любил, питал к ним животное отвращение: типичная мразь!

Другие испытывали почти патологическую страсть к деньгам. К неуемной роскоши. Их пьянил сладкий вкус богатства. Они воровали, грабили, убивали ради одного – чтобы заграбастать побольше бабок; чтобы обвешаться импортными вещами и ездить по пять раз в год на Средиземное море греть пузо; чтобы купить под Питером дачу и чтоб это был непременно особняк какого-нибудь бывшего партийного функционера, с резной мебелью, с телефонами во всех комнатах да с участком в два-три гектара.

Такие начинали с того, что в 1991 году за бешеные деньги приобретали в обкомовском гараже списанные «ЗИЛы»-«членовозы», позже меняли их на подержанные белые «Линкольны», а потом вместо них покупали новенькие «Роллс-Ройсы». Они жрали за троих, пили за пятерых, словно торопились компенсировать голодные годы сидения на скудном совковом продпайке.

Но мало кто из его ближайшего окружения знал настоящий вкус власти.

Да, Калистратов оказался тонким психологом. Он был прав – Шрам готов пожертвовать очень многим, даже переступить через воровские понятия, чтобы обрести еще большую власть. Когда полгода назад Шрам сдал Варяга и организовал похищение его жены с сыном из Америки, он знал, что совершает тягчайший грех. Знал, что за подобный беспредел вся воровская Россия, если тайное станет явным, дружно поднимет его на «перья», разорвет в клочья, заживо сварит в кипящем масле. Но Степанова манила жажда власти, и поэтому он шел напролом. Шрам верил генералу Калистратову и надеялся, что с его помощью в самое ближайшее время он сумеет занять место смотрящего России.

Внедорожник «Лексус», резко затормозив, остановился перед дверью трехэтажного деревянного домика. Покрытые пылью окошки были занавешены грязными шторками. Шрам вышел из машины и взглянул наверх. Угловое окно на третьем этаже было не занавешено. Значит, Калистратов уже там. Шрам толкнул дверь с пузырящейся краской и вошел в темный вестибюль. За столом сидел дед-вахтер. Он читал журнал при ярком свете крохотной настольной лампы.

– Вы к кому? – привычно проскрипел дед, оторвав усталый взгляд от иллюстрированной страницы.

– В отдел распространения, – веско ответил Шрам и, не глядя на деда, прошел к лестнице.

Александр поднялся на третий этаж, дошел до конца длинного коридора, остановился перед дверью с номером 9, обитой черным обтертым дерматином, и без стука распахнул ее.

За старинным письменным столом из красного дерева сидел Калистратов. Перед ним стоял навытяжку плотный приземистый господин в сером костюме. Оба обернулись на неожиданно вошедшего Шрама.

Калистратов хмуро кивнул вошедшему и обратился к господину в сером костюме:

– Ладно, Васильич, ты пока иди, мы тут потолкуем, обсудим сложившуюся ситуацию, а я тебя после вызову. Еще вот что, свяжись с Москвой и узнай, нет ли чего нового оттуда.

– Понял, – невесело кивнул Васильич.

Весь красный как вареный рак, не отрывая от пола виноватых глаз, наверняка радуясь столь неожиданному освобождению в лице вошедшего Шрама, он прошмыгнул мимо и бочком вышел в приоткрытую дверь.

– Присаживайся, Саша, – пригласил Калистратов. – Ты, наверное, уже догадался, что я тебя вызвал по срочному делу?

– Конечно, просто так не стали бы.

– Так вот. У нас серьезная проблема. – Калистратов помотал головой, точно его внезапно пронзила сильная боль в шейном позвонке, и поправился: – Точнее, большая проблема у меня. Мне вчера сообщили, что Варяга убили на зоне.

У Шрама как-то разом пересохло во рту. Он сухим языком облизнул губы.

– Как – убили?

– Как-как… Кверху каком! Этот мудак-выскочка, начальник лагеря, недоглядел… Словом, в лагере начался бунт. Не знаю точно, что там случилось, но зэки забузили. Начальник лагеря вызвал ОМОН, внутренние войска с бронетехникой. Началась стрельба. Варяга уложил снайпер.

– Зачем? – Шрам oт волнения даже вскочил со стула.

– Как я понимаю, начальник колонии в штаны наложил и решил избавить себя от возможных хлопот с Варягом. В любом случае хозяин колонии, сукин сын, спасал свою шкуру, а меня подставил. Ну да ладно, это мои проблемы – мне их и решать. Я тебя не за тем позвал. Что бы там ни было, наш план продолжает работать. Хотя было бы намного лучше, если бы такой расклад случился месяца на четыре позднее. Но ты, парень, можешь праздновать победу. Для тебя теперь дорога открыта. Я уже доложил наверх о смерти Варяга. Через день-два весть разойдется по всей России. Но пусть твоя братва узнает об этом не от тебя, а из «Московского комсомольца» или через зоны. Когда всем станет известно, что Варяга нет, на очередном сходе будут выбирать нового смотрящего России. – Калистратов улыбнулся и добавил, напирая на каждое слово: – Надеюсь, у тебя есть подходящая кандидатура?

Шрам не смог сдержать улыбки. У него бешено колотилось сердце.

– Имеется.

– Так вот, дальше. Это наша с тобой последняя встреча. Во всяком случае, в этом здании. Не нравятся мне кое-какие моменты… Сегодня я возвращаюсь в Москву. Там мне предстоит очень непростой разговор. За смерть Варяга меня по головке не погладят. А ты действуй. С тобой я свяжусь сам. Через Грунта.

– А кто это такой? – кивнул Шрам на дверь.

– Этот мой личный агент. Работает в «Облкниге», но к МВД никакого отношения не имеет – я его когда-то из-под серьезной статьи вывел, вот он мне иногда и помогает по старой дружбе. Но на прошлой неделе он вляпался в одну историю и привел сюда непрошеных гостей. Так что адрес этот забудь. Ну, прощай, Александр Алексеевич. Удачи тебе. – Калистратов горько усмехнулся: – И ты мне удачи пожелай.

Степанов вдруг почувствовал невероятное облегчение. Вот это поперло! Мало того, что Варяг где-то преставился, так еще и Калистратов сматывает удочки.

Не сумев сдержать распиравшей радости, Шрам, широко улыбнувшись, произнес:

– Ни пуха ни пера, генерал!

И вышел из кабинета.

Теперь у него развязаны руки. Он – санкт-петербургский смотрящий, хозяин Северо-Западного региона и имеет все основания сделаться казначеем всероссийского общака. Александр Степанов шел по темному коридору точно во сне. Он не помнил, как спустился по лестнице, как вышел мимо старика вахтера на улицу, как сел в свой серебристый «Лексус».

Мысли путались. Но вместе с тем Шрам ощущал на душе такую невероятную радость, какая никогда прежде его не посещала. Разве только тогда, когда он откинулся из пермского лагеря. Ворота зоны широко распахнулись и дали ему возможность ступить на новую дорогу. Разве мог он тогда предположить, что когда-нибудь сумеет дотянуться до короны смотрящего России?

Глава 6

Дурное предчувствие

Только выйдя на улицу после разговора с Калистратовым, Шрам стал осознавать смысл услышанного. Его сердце бешено колотилось. Сев за руль, он резко повернул ключ зажигания, врубил передачу и, особо не разбирая дороги, рванул свой внедорожник в поток мчащихся автомашин.

«Мать твою! Ну надо же – Варяга хлопнули! – не мог успокоиться Степанов. – Варяга! Всесильного и властного смотрящего втоптали-таки в лагерную пыль. Осуществилась, видать, чья-то заветная мечта. Вот уж правильно говорится: гора с плеч!»

Шрам был потрясен полученной информацией. И даже будучи человеком весьма хладнокровным, он никак не мог прийти в себя и переварить услышанное. Чтобы окончательно не «закипеть», Сашка попытался переключиться на другую тему и заставил себя думать о более насущных делах.

А их было, как всегда, по горло!

Требовалось срочно послать на Выборгскую таможню нового человека на замену внезапно переведенному в Карелию Давыдову. Потом предстояла долгая и нервная разборка с погранцами на эстонской границе, которые уже неделю мурыжили трейлеры с радиоаппаратурой, придравшись к неправильно оформленным накладным (ясно, что взятку выбивали, суки!). И еще надо как-то приструнить Пыжова, одного из ближайших помощников губернатора области, – мужик вдруг заартачился и не стал подписывать разрешение на землеотвод под коттеджное строительство в Гатчине, потребовав себе изрядную долю. Недалекий тип, так ведь и без головы недолго остаться. Однажды его люди уже чуть было не открутили этому мудаку башку…

Сашка пытался вспомнить, при каких именно обстоятельствах это происходило, но не мог сосредоточиться, его мысли все равно вертелись вокруг Варяга. Ведь и он, Шрам, тоже приложил руку к его гибели. Не кто иной, как Шрам, по «тонкому намеку» генерала Калистратова, организовал прошлой зимой убийство доверенных людей Варяга – Ангела, Пузыря, Графа, а попутно еще целого ряда близких Варягу людей. Не кто иной, как Шрам, провернул головокружительную операцию по похищению семьи Варяга в Америке и переброске в Россию. При этом выстрелом в голову тогда убили ближайшего помощника Варяга по делам в Америке.

Кличка у него была не то Седой, не то Сивый. Точно, Сивый!

Тогда же зимой Шрам мог бы и самого смотрящего замочить – дали бы «добро». Но разрешения почему-то не получил. А жаль, руки сильно чесались. Варяг им, видите ли, нужен был для каких-то шибко тайных гешефтов, в которых его смерть не была предусмотрена…

Впрочем, возможно, они были и правы: ведь Варяг до последнего момента оставался единственным хранителем российского воровского общака. Только он один знал, где хранятся общие деньги, куда они вложены, на каких счетах находятся, как их вынуть из дела и пустить в новый финансовый проект, кто отвечает за какой кусок.

Тогда только Ангел и этот самый покойник Сивый могли как-то обрисовать ситуацию. Но Ангел и Сивый были убиты. Застрелен был и Граф, который хранил документацию на воровскую собственность.

Получалось, что без Варяга общак можно было потерять безвозвратно. Попробуй потом снова его собери! И тут у Шрама в голове промелькнула страшная догадка: «Может, кто-то смог прояснить местонахождение общака и Варяг сделался не нужен? Но тогда кто эти люди? И кому достанутся воровские бабки?»

– Ах, козлы вонючие! Суки! Дебилы! – зло прохрипел Сашка, резко вывернув руль влево, и по встречной полосе на огромной скорости обогнал старенький «жигуленок», движущийся в крайнем левом ряду по перегруженному транспортом Василеостровскому проспекту. – Разъездились тут, каракатицы ржавые! Совки! Твари!

Сашка был возбужден невероятно. Его нога непроизвольно давила на газ, и «Лексус», подобно взбешенному коню, то рвал с места, а то вдруг визжал всеми четырьмя колесами, пугая прохожих. Машина неслась с запредельной скоростью по вечернему Питеру, заставляя и встречный, и попутный транспорт шарахаться в стороны. Только выехав на Невский, Шрам сумел взять себя в руки, сбавил скорость и стал сосредоточенно думать о том, как ему лучше разыграть карту с выборами нового смотрящего.

Самое скверное, деньги могли уйти из-под самого носа, а для того, чтобы этого не случилось, следовало как можно быстрее решить вопрос с выбором смотрящего России. Хорошо бы сход собрать осенью – где-нибудь в сентябре – октябре. Но пока неизвестно, как карты лягут: с одной стороны, тянуть нельзя, потому что может появиться реальный кандидат на власть, способный заручиться поддержкой большинства законных, а с другой стороны, торопиться тоже не следовало: излишней активностью можно испортить все дело, воры – народ крайне подозрительный и очень проницательный.

Притормозив на светофоре, Степанов достал сигарету, запалил ее от прикуривателя и глубоко, жадно затянулся.

Организацией сходов Шрам занимался не однажды, а потому был посвящен во многие тонкости этого непростого события. Не исключено, что в этот раз ему доверят организовать всероссийский сходняк. Тут главное все продумать до мелочей, ничего не упустить, взвесить все «за» и «против», переговорить с нужными людьми, попить водочки с заинтересованными лицами, а именно будущими участниками сходняка. И к тому же сход лучше всего обставить как прием по случаю, скажем, юбилея или свадьбы крупного авторитета.

Нужно очень точно и грамотно выбрать место. В этом случае психологическая составляющая будет на стороне организатора. Нечего думать о том, чтобы провести сходняк за границей. Времена, когда воровские сходки российских законных проводились в Европе, кажется, прошли. Полиция европейских городов последнее время стала относиться к крупным сборищам русских с особой настороженностью – газетная шумиха, поднявшаяся на Западе по поводу «русской мафии», сделала свое дело. На Западе сейчас уже не разгуляешься. Теперь любое появление в Брюсселе или Вене команды более чем из трех-четырех человек русских, а тем более на «Мерседесах», «бээмвэшках», вызывает просто панический страх у местных обывателей и автоматически ставит местных легавых на уши – все небезосновательно ждут очередного подвоха от «новых русских». Поэтому сходняк надо провести где-нибудь в России, в хорошо проверенном месте – скажем, в Большом Сочи или в каком-нибудь тихом курортном поселочке, где есть приличная гостиница или пансионат. Снять заведение с потрохами, на корню, дать хозяину капусты в зубы, чтоб закрыл его на пару дней, повесив табличку, нечто вроде «спецобслуживание» – как когда-то в добрые совковые времена, – и заняться выбором смотрящего. Мало кто мог тогда предположить, что привычное для всесоюзных здравниц «спецобслуживание» означало не прием иностранных туристов и не съезд мелиораторов, а очередной воровской сходняк.

С организацией схода более-менее понятно.

Беспокоило же Шрама скорее другое – как воспримут люди известие о смерти Варяга. Ладно свои, питерские. Эти за него встанут горой. Не вопрос! Как поведут себя московские, Шрам не знал, но надеялся, что его все-таки поддержат. Братва в обеих столицах в последнее время старалась не конфликтовать, улаживать дела полюбовно, «консенсусом», как выражался, царствие ему небесное, Стреляный. Казанские и нижегородские всегда имели собственное мнение. От них можно было ожидать неприятных сюрпризов. Они считали, что Москва и Питер далековато и на собственных территориях они должны править по-своему, ни у кого ничего не спрашивая; курские, ставропольские, краснодарские шли за ними. Забайкальцы и дальневосточные вообще в последние годы вели себя отвязанно. Скатились к полному беспределу. Но этих и не слушали особо. Главное, как выскажутся сибиряки и уральцы. С ними тоже могла возникнуть проблема. Но то, что Варяг сгинул в северной зоне, давало Шраму лишний козырь – всегда можно было свалить его убийство на ротозейство местных авторитетов, что не сумели обезопасить смотрящего. На этом можно было сыграть. Но действовать следовало осторожно, тонко. Главное, не перегнуть палку, иначе можно обидеть очень серьезных людей, это во-первых; а во-вторых, могут вспомнить о том, что Варяга все-таки повязали в Питере…

У законных может пробудиться интерес к дознанию, может возникнуть вопрос: как так вышло, что смотрящего не уберегли? А подобное любопытство чревато. Пока вроде никто не догадывался о том, что Варяга ментам сдал именно он, Шрам. «Быки», участвовавшие в той операции, погибли. Пузыря не стало. Теперь свидетелей нет. Калистратов не в счет!

Размышляя над всем этим, Шрам подъехал к Пионерской площади и припарковал «Лексус» рядом с синим «БМВ», из которого тотчас выскочил Гоша Грунт.

– Дашь свою машину?

– А зачем тебе, у тебя своя неплохая?

Гоша широко улыбнулся:

– К одной бабе еду. А твоя поновее будет, скажу, что это моя. А ты, если хочешь, мою возьми.

– Не угомонился еще, – буркнул Шрам, протягивая ключи. – Держи.

– Вечером пригоню, – пообещал Гоша и, юркнув в салон, дернул машину с места.

Глянув вслед удаляющемуся приятелю, Степанов поймал себя на том, что невольно ему позавидовал. Живет себя беззаботно. Птичка божья!

На душе у Степанова было неспокойно. Теперь он не знал, радоваться ему или печалиться, что Варяга нет. Ладно, пусть будет так, как карта ляжет!

Но почему-то от дурного предчувствия по коже ползли предательские мурашки.

* * *

Шрам отключил сотовый, когда направлялся на Васильевский остров на встречу с Калистратовым. Теперь, когда встреча была завершена, следовало связаться с Моней и выяснить, как прошла планируемая операция. Несколько раз он набирал его номер, но механический женский голос холодно и вежливо всякий раз извещал о том, что «абонент временно недоступен».

Дурное предчувствие усилилось: Моня никогда не отключал свой мобильник в рабочее время.

Следовало как-то отвлечься от навалившихся проблем, снять накопившуюся усталость. Шрам вспомнил про Ирку, свою давнюю любовницу, и, повеселев, направил «бээмвуху» к ее дому на Литейном.

Через двадцать минут он стоял у порога ее квартиры. Позвонил условным звонком, но ему никто не открыл. Шрам отпер дверь своим ключом и вошел.

Не раздеваясь, сразу двинул на кухню к холодильнику. Достал с верхней полки холодную бутылочку пива «Хайнекен» и открыл, привычно сорвав крышечку толстым золотым кольцом с рубином. Этому нехитрому трюку он научился еще в восьмом классе, подражая своему тогдашнему кумиру – отвязному шестнадцатилетнему пацану Генке Мякишу. Тот откупоривал «Жигулевское» именно таким способом, умело поддевая зазубренный край стальным кольцом, которое постоянно носил на среднем пальце.

С тех пор утекло много воды. И пива. И крови. Не было уже давно Мякиша – его опустили за беспредел на челябинской пересылке, а потом по-тихому задавили в общей камере. Да и сам он не прежний желторотый юнец, теперь к нему обращались уважительно: либо Александр Алексеевич, либо господин Степанов. Либо совсем просто – Шрам. Но он частенько, как бывало в далеком мальчишестве, открывал бутылку пива именно таким щеголеватым способом.

Впрочем, Шрамом его называли лишь самые близкие, кому это было позволено. Те, кто знал его с юности как одного из самых отчаянных и авторитетных бандитских вожаков Северной столицы. Те, кто с ним участвовал в десятках разборок, на одной из которых его полоснули по лицу финкой, оставив на щеке глубокий шрам. За что впоследствии он и получил свое грозное погоняло, эдакий несмываемый след боевой доблести.

После первой отсидки Шрам заделался авторитетом Выборга, перестал беспредельничать и, как всем казалось, стал жить по понятиям. Он упорно везде и всюду распространялся о том, что сила воровского сообщества России – в единстве, и жестко пресекал любые поползновения, ведущие к раздорам на вверенной ему территории. При этом Степанов безжалостно избавлялся от непокорных и упрямых: завозил их в лес и там, в назидание другим лидерам, расстреливал на глазах у примолкшей братвы, но он никогда не отказывался выступать посредником на мирных переговорах по урегулированию междоусобиц, нередко вспыхивавших между региональными группировками.

Постепенно влияние Сашки Степанова стало распространяться не только на его родной Санкт-Петербург, но и шагнуло далеко за его пределы. За ним даже, несмотря на сравнительно молодой возраст, стала закрепляться почетная кликуха Папа, хотя он предпочитал старую, ставшую привычной, – Шрам.

Шрам жадно высосал «Хайнекен» до капли и, аккуратно поставив пустую бутылку на стол, направился в спальню. Так и есть – Ирка тихо дрыхла, разметавшись по широченной кровати. Любила девка поспать – ничего не скажешь. Поспать и потрахаться. Она, кажется, никогда не застилала постель, чтобы иметь возможность в любой момент юркнуть под одеяло и покемарить часок-другой или отдаться по полной программе.

На какой-то момент он залюбовался ее красивым телом, безупречным овалом лица. Ночная рубашка на тонюсеньких бретельках сбилась книзу, обнажив белую и пухлую, как сдобный калач, грудь.

Шрам сел на край кровати и протянул пальцы к молочной коже. В постели с Иркой Шрам больше всего любил ласкать ее груди. Он обожал их упругую округлость и наливную тяжесть. За два года его пальцы привыкли к каждому изгибу и каждой впадинке на дивных Иркиных сиськах. Они приводили его в настоящий экстаз! Когда он познакомился с ней пару лет назад на пляже в Шарм-эль-Шейхе, то его сразу поразили именно колоссальные буфера стройной смазливой девчонки, которая любила загорать, лежа на спине. При этом ее узенький лифчик едва не лопался под напором юной плоти.

Девчонка оказалась питерской. Вернувшись в Питер, Шрам тотчас отыскал Ирку и продолжил знакомство. С месяц он встречался с ней в гостиницах, а потом купил ей квартиру на Лиговке, где частенько оставался ночевать.

– Может, ты для начала пожелаешь мне доброго утра, Сашок? – промурлыкала Ирка, схватив его за руку. – Доставь мне приятность!

Шрам поморщился.

– Я же просил тебя не называть меня Сашком!

– Ну почему? – капризно произнесла Ирина. – Оно тебе так идет!

– Да просто не могу терпеть этого дурацкого словечка. А потом, уже давно не утро, а вечер.

– Какой же ты все-таки противный!

– Сейчас я тебя накажу! – пообещал Шрам.

Он сорвал с нее ночную рубашку, быстро разделся и, опустившись на кровать, стал жарко сжимать обеими руками упруго стоящие груди, а потом присосался к правому соску, сильно втянув его в рот, так что девица даже ойкнула.

– Ты меня съешь!

Уткнувшись носом в ложбину между грудями, Александр принялся водить там кончиком языка вниз и вверх.

– Здорово! – задохнулась от восторга Ирка. – Как же это здорово у тебя получается! Ой, еще хочу, Сашок. Давай-ка распали меня как следует!

Шрам почувствовал, как ее тело затрепетало в его крепких объятиях, стало податливым, а потом принялось непроизвольно подниматься к нему навстречу и опускаться в такт. То был верный знак того, что еще немного – и она будет готова к «официальному приему».

– Так слишком быстро, – прошептала Ирка. – Помедленнее! А то кончу в момент.

Его язык скользнул ниже и добрался до пупка.

– Сашенька, что ты со мной делаешь? Это просто невыносимо! Это чудо!

Немного отстранившись, Шрам спросил, сбивая дыхание:

– Ты готова?

– Да, – прошептала Ирина.

Раздвинув ее ноги, он вошел легко. Его ждали.

Иркино тело опять начало мелко вибрировать. Дрожь усиливалась, и скоро она стала рывками, прогибаясь всем телом, извиваться на сбитой постели.

– Не останавливайся! – кричала Ирка охрипшим голосом. – Умоляю, только не останавливайся! Осталось еще чуть-чуть! Ну-ну!

И вдруг она замерла, резко выгнув спину назад. Ее пальцы с длинными ногтями впились в простыню и стали царапать ткань, грозя разорвать ее. Ирка громко застонала, потом ее стон перешел в высокий отчаянный крик – она завизжала так истошно, что Шрам даже испугался – не поранил ли он ей чего. Ирка распласталась всем телом на простыне и забилась в конвульсиях мощного оргазма.

– Ты жива? – спросил Шрам.

– Ты меня чуть на тот свет не отправил, – призналась Ирина. – Даже не думала, что такое может быть. Сегодня ты был просто в ударе!

Ирина лежала неподвижно, разбросав руки по сторонам, на ее губах блуждала довольная улыбка. Шрам тяжеловато откинулся на спину, выдохнув.

– Ты просто супер, Сашенька!

– Это точно. И вот теперь самое время сказать: добрый вечер! – заулыбался Шрам.

Потянувшись, он сел на край кровати.

– Ты уже уходишь?

– Не беспойся, останусь ночевать. Так что у нас будет возможность поэкспериментировать. Нужно позвонить.

– Это долго? – капризно спросила Ирина.

– Сделаю один звоночек и вернусь.

Александр подошел к телефону, стоящему на столе, и привычно набрал номер.

– Моня не звонил? – спросил он без приветствия. – Что?! – выкрикнул Шрам, так что Ирка даже подскочила в кровати. – Это точно? Ты уверен? Я этих мудаков раком поставлю! Появится Моня – скажи ему, чтобы брал ноги в руки и рвал в «Прибалтийскую». Я буду там допоздна. Что еще спрашиваешь?! Скажи этому уроду, чтобы писал завещание! – бросил он телефонную трубку.

Шрам глухо матерился сквозь зубы, натягивая штаны и рубашку.

– Денег оставишь? – капризно спросила Ирка, продолжая лежать на кровати.

Шрам свирепо посмотрел на нее и зло ответил:

– А не захлебнешься, милая? Вчера косарик дал, позавчера – два. У тебя расходы, блин, как у принцессы Дианы.

– Принцесса Диана погибла, а я живая еще! – скривив губки, требовательно возразила Ирка. – Хочу новую куртку кожаную купить. В Гостином вчера видала – немецкие. Фирма «Кайзер». Клевейшие!

Шрам уже застегнул брюки. Нравилась ему эта девица, хоть ты тресни! Не мог Сашка отказать ей в тысчонке-другой вонючих долларов. Он нашарил в заднем кармане пухлый бумажник и вынул пачку зеленых сотен. Отсчитал десять, положил на стол и криво улыбнулся Ирке.

– Вот тебе папа Франклин в десяти лицах. Но больше не проси – хватит тебе.

– Спасибо, Папик! – отозвалась Ирка и завернулась в одеяло. – Дуй к своим бритоголовым. Я, пожалуй, еще немножко посплю.

Шрам пулей вылетел из квартиры и, не дождавшись лифта, побежал вниз по лестнице. Вот сучка, думал он об Ирке, просто маленькая пиявка какая-то! Ну да ладно, Ирка хоть девка и жадная, но надежная. Не из болтливых, неглупая. Надо ее при себе держать. В случае чего ее можно нужному человечку в койку сунуть – живой взяткой. Особенно накануне решающего голосования. А там, глядишь, нужный человек и сам проголосует, как требуется, и еще десяток голосов за собой притянет.

Шрам выскочил на улицу. Если он правильно понял Калистратова, то пресс-служба МВД уже дала в прессу утечку информации о гибели Варяга – и завтра, в крайнем случае послезавтра в газетах появятся сенсационные статьи.

И тут Шрам вспомнил о Варяговой семье – о Светлане и мальчишке, которые уже полгода сидели под замком у него на даче.

С ними-то что делать?

Калистратов ничего не сказал, хотя ведь помнит, собака, что по его указке их из Калифорнии вывозили. Раньше нужны были. Куда же их теперь? В расход, что ли? Ведь после гибели Варяга всякая нужда в них отпала. Надо было их раньше шлепнуть, когда эта сучка побег устроила.

Одной проблемой было бы меньше.

Ладно, об этом после. Сейчас надо разобраться с Моней. Столько трупов!.. Почему прокололся Моня? Специально подставили или все-таки случайность? Не день, а букет неприятностей!

Глава 7

Ошибка киллера

День был добрый и очень ясный.

Над городом высоко в небе сияло майское солнце. Отсюда, с крыши, отлично просматривалась вся улица – от площади Вашингтона до стеклянной коробки универмага «Вулворт». В общей сложности километра полтора, по-штатовски миля. Сержант осторожно перевернулся на левый бок. Он лежал на шершавых стальных листах, спрятавшись за колоссальными стеклянными буквами световой рекламы, уже целый час, поджидая «клиента». Его «клиент» – Пит Смайли, крупный наркоторговец из Филадельфии, который наезжал в Калифорнию раз в месяц и нагло ломал бизнес здешним барыгам, – должен был встретиться со своим связником ровно в час дня в угловом ресторанчике неподалеку от площади Вашингтона. Ресторанчик назывался «У Долли». На витрине была намалевана сама Долли – улыбающаяся грудастая девка с рыжими всклокоченными волосами.

В последнее время Сержант – Степан Юрьев, профессионал-снайпер с двадцатилетним стажем, повоевавший, кажется, на всех широтах и меридианах, – практически отошел от дел. Когда-то Сержант, эмигрировавший из Советского Союза, инструктировал снайперские спецгруппы в Латинской Америке, Африке, Западной Европе и сам частенько выполнял особо ответственные задания по ликвидации. Его высочайшее мастерство принесло Сержанту, в определенных кругах, уважение и немалые деньги, но в последние несколько лет эта бесконечная жизнь, как говорится, на нелегальном положении ему вконец осточертела. И даже солидный номерной счет в небольшом цюрихском банке не доставлял ему прежнего удовлетворения.

Сержант имел практически все, о чем можно было только мечтать бывшему советскому милиционеру: он мог запросто поехать в любую страну мира и жить в ней столько, сколько ему заблагорассудится, мог купить шикарный автомобиль, трахнуть любую приглянувшуюся ему телку.

Но с недавних пор все это сделалось для него пресно. Его стала раздражать сама мысль о том, что его ищут по всему миру десятки спецслужб из разных стран и рано или поздно обязательно выследят. В последние два-три года ему пришлось буквально залечь на дно – слишком плотно наследил он в Европе, где ему приходилось дырявить лбы мэрам, сенаторам, банкирам, прокурорам. Они все были, конечно, суки порядочные, продажные твари, мразь, но какая, в сущности, разница! Европейскому правосудию на это было наплевать.

И за Сержантом велась самая настоящая охота.

В конце концов Интерпол объявил его в международный розыск. Но интерполовцев Сержант не боялся. Он вообще никого не боялся, потому что все, чем располагали эти горе-охотники, так это фотографии пятнадцатилетней давности, на которых он представал в образе плотного светловолосого, с большой залысиной, мужчины лет сорока. Вот только этот мужчина давно привык запросто менять свою внешность, одежду, паспорт и походку.

Осев пару лет назад в Лос-Анджелесе, Юрьев – как всегда, когда менял местожительство, – был вынужден обрубить старые связи и завязать новые, для чего обратился к одному знакомому, который, не задавая лишних вопросов, «зафрахтовал» его в калифорнийскую мафию вольным стрелком. Итальяшки платили ему неплохо – и он не жаловался. Но время от времени его охватывала такая тоска, что хоть в петлю полезай!

Сержант вздохнул и потрогал лежащий рядом карабин с оптическим прицелом.

Этот карабин ему достался в прошлом году. Как раз перед катавасией с Варягом. Пощадив в тот раз российского смотрящего и дав ему уйти от его мстительной пули, Сержант тем не менее не простил его. Он не мог забыть, как по случайности или по Варягову злому умыслу он угрохал собственного брата, обознавшись в сумерках.

Но в глубине души Сержант с большим почтением относился к Варягу, он даже уважал его: волевой, настойчивый, умный, отчаянный мужик! Вылез, можно сказать, из грязи в князи, не благодаря слепому случаю, а самостоятельно, помогая себе зубами и когтями, лез вверх.

Юрьев нередко сравнивал себя и Варяга – и не мог не видеть существенной разницы между ними: он, великий бесстрашный Сержант, который мог сшибить муху влет, вынужден мочить каких-то мерзавцев из-за угла, а Варяг решает тысячи проблем, управляет десятками предприятий, командует бесчисленной армией блатных, при этом преспокойно разгуливает по всему свету с гордо поднятой головой, и ему море по колено!

Вот и сейчас Сержант валяется на этой гребаной крыше, прячась за исполинской надписью «CINZANO», а Варяг…

Интересно, где-то он нынче? Куда запропастился?

Весной в какой-то газетенке Сержант читал, что Варяга выпустили из сан-францисской тюрьмы и сдали российским ментам, но в Москве его след потерялся.

Внизу по улице изредка проносились автомобили. Пешеходов – раз-два и обчелся. Улица тихая, располагалась на самой окраине делового района, да и время еще не пришло: народ высыплет из офисов на обеденный перерыв примерно в половине первого, а к часу дня вся улица будет запружена суетливыми клерками, которым надо успеть за сорок минут запихнуть в себя пару гамбургеров и запить их отвратительным американским кофе.

Ровно в час дня на углу перед входом в ресторанчик «У Долли» ему предстоит выудить из толпы парня в синем блейзере и белых слаксах, в руках у парня будет серый «дипломат» «Самсонайт». Темный шатен в дымчатых очках. Под носом дурацкие усики «а-ля фюрер».

Сержант в который уже раз глянул на фотографию, лежащую под левым локтем, и презрительно скривил губы. Потом нежно провел ладонью по длинному холодному стволу карабина. Нащупал прохладный цилиндр оптического прицела. «Ну вот, малыш, – подумал Сержант, – снова нам с тобой предстоит грязная работенка. Отправим на тот свет очередного грешника. А сами мы с тобой не грешники разве?»

Юрьев посмотрел на часы. Двадцать пять минут первого. Время еще есть. Он огляделся по сторонам. Крыша десятиэтажного жилого дома, на которой он лежал, возвышалась над соседними, стоящими перед ним пяти– и шестиэтажными зданиями. Видно, построили его не так давно вместе с несколькими такими же домами, связанными между собой единой крышей и переходами.

«Лежу тут прямо как Ли Харви Освальд в ожидании президентского кортежа, – подумал с усмешкой Сержант. – Во, блин, дожил – снайпер-профессионал международного класса, сто сорок четыре задания, сто сорок четыре жмурика. Одним выстрелом с двухсот-трехсот метров „снимал“ мэров и министров, крупных банкиров и торговцев, политических и религиозных лидеров. И вот докатился – теперь барыг – торговцев наркотой щелкаю, едрена мать! Полная деградация!»

Внизу улица стала заметно оживляться. Заспешили мужчины и женщины в темных деловых костюмах, с папками под мышкой и с кейсами в руках. Начинался обеденный перерыв. У входа в «Долли» неожиданно нарисовался долговязый хмырь в яркой ковбойской рубашке. Сержант подобрался. «Что-то рановато, – подумал он тревожно. – Неужели они изменили время встречи?»

Он схватил карабин, передернул затвор и ощупью проверил навинченный на конец ствола глушитель. Только без паники, приказал он себе. Лег на живот и, вскинув карабин, прижал приклад к плечу. Локти привычно уперлись в стальные листы крыши, плечи расслабились, правый глаз прильнул к окуляру. Крестик прицела заплясал на мгновенно приблизившейся пышной груди рыжей девки, изображенной на витрине. Сержант плавно перевел прицел левее – на хмыря в ковбойке. Поймав его лицо, Сержант хмыкнул. Так и есть – Билли Шорт, который работает на местных мексиканских барыг. Именно Билли Шорт навел Сержанта на своих мексиканских боссов, конкретно на Пита Смайли.

Билли торговал с мексикашками в обход итальянских ребят. Это продолжалось уже месяца четыре, и итальянцы решили наказать своих конкурентов, нарушивших договоренности и вторгшихся не на свою территорию. Вернее, итальянцы решили пока ограничиться предупреждением и ухлопать одного Пита Смайли.

Кому нужен Пит Смайли?!

Тем более чужак, с Востока. Итальяшки хоть и чувствовали себя тут хозяевами, с мексиканцами разборку по-серьезному учинять пока не желали. Хотели решить проблему по-семейному. Тем более что у мексиканских парней в Калифорнии издавна имелся свой интерес – контрабанда живым товаром, рабочими-нелегалами из Латинской Америки. И чего это их понесло в наркобизнес? Хотя понятно: жадность, извечная человеческая слабость, а еще зависть и желание зашибить большие бабки в предельно короткий срок. Наркота – всегда большие деньги. Особенно когда налажены каналы доставки и сбыта, да и местные легавые подмазаны. Тогда все идет как по маслу. Примерно такая же схема действует и у нас в России. Сержант невесело усмехнулся. Да, Россия-матушка, что-то там сейчас творится, как твои дела?

Юрьев вспомнил, как пару месяцев назад наткнулся в «Лос-Анджелес таймс» на статью о российской мафии. Статья, как и все, что писалось о России в американской прессе, была туфтовая, но его внимание привлек там один любопытный абзац, где говорилось, что зимой будто бы в России прокатилась волна загадочных убийств и исчезновений законных воров. И что будто бы эти события являлись частью коварного плана властей по уничтожению верхушки русского криминального айсберга.

О Варяге, впрочем, в той статье не было сказано ни слова, но автор репортажа вспомнил о странном освобождении из калифорнийской тюрьмы перед самым Новым годом русского бизнесмена Игнатковича (так было, видимо ошибочно, написано в этой сраной газетенке!). Умник-репортер делал предположение, что «мистер Игнаткович» на самом деле был тесно связан с криминальным миром.

Вдруг Сержант заметил, что ситуация перед рестораном на углу улицы изменилась. Рядом с Билли Шортом в прицеле появился второй. Усики под Гитлера, светло-каштановые волосы. Синий блейзер, в руках «Самсонайт».

«Клиент» прибыл!

Сержант машинально глянул на часы. Двенадцать сорок пять. На четверть часа раньше встретились, суки. Сержант сглотнул слюну. Сейчас они зайдут в ресторан, сядут за столик у огромного, во всю стену, окна. Вот тогда-то…

Сержант почувствовал, как заколотилось сердце. «Мандраж, ну надо же! Старею, дьявол тебя побери!» Он осторожно перевел ствол карабина правее. Крестик прицела заплясал на лицах вновь прибывших посетителей «У Долли».

Все в сборе!

Билли и гость из Филадельфии продефилировали мимо стойки бара. Подошли к свободному столику, сели друг против друга, прямо как закадычные друзья. Пит Смайли положил «дипломат» на столик перед Билли. Стали о чем-то разговаривать. Сержант сильнее прижал глаз к окуляру, точно надеялся разобрать по губам, о чем там беседуют.

Вдруг за спиной он услышал легкий шум. Послышались шаги. Один… Второй… Третий… Тишина. По спине Сержанта пробежал неприятный холодок. Он замер, лихорадочно соображая, кто это может быть. Неужели его выследили? Он прибыл сюда из Лос-Анджелеса в восемь. Как же он не заметил «хвоста»! У автовокзала «хвоста» не было – он проверил. Потом поехал в центр позавтракать. Зашел в Макдоналдс. «Хвоста» тоже не обнаружил. Вышел из Макдоналдса. Все было чисто.

Все эти мысли заняли доли секунды. Сержант лежал не оборачиваясь. Он незаметно сунул левую руку за пазуху, нащупал под мышкой рукоятку «смит-энд-вессона» 38-го калибра. Длинный глушитель слегка зацепился за подкладку. Не меняя положения, он освободил его от плена. Тихонько взвел курок. Теперь главное – внезапность. А если неизвестный пришел не один? А что, если их двое или трое? Если они рассыпались по этой долбаной крыше? Тогда каюк тебе, приятель, горестно подумал Сержант.

– Эй, мистер, ты чего тут лежишь?

Уже после того, как Сержант резко обернулся, одновременно выхватив «смит-энд-вессон», уже после того, как сухо, словно раздавленная ореховая скорлупа, щелкнули два выстрела, до его слуха донесся этот детский голос. Светловолосый мальчик лет десяти с удивленно-испуганным личиком беззвучно рухнул на стальные листы крыши. Он упал ничком, и из-под его серой курточки сразу же расползлось темно-бурое пятно.

Сержант обомлел.

Он быстро метнул взгляд вправо и влево. Никого. Взгляд уперся в откинутую дверь на чердак. Так и есть – мальчишка попал сюда совершенно случайно. Бродил по чердаку, увидел, что дверь на крышу не заперта, и вылез на воздух. Сержант даже застонал от нахлынувшего ужаса. «Что же я наделал? Как же это?»

Сержант знал, что мальчик мертв. Он ведь никогда не промахивался. Особенно в минуту опасности, когда на волоске висит его жизнь и раздумывать некогда – вот как сейчас, как минуту назад, – в такие мгновения он собирался в комок и стрелял без промаха. Убивал наверняка.

«Что же я наделал!»

Ему захотелось вскочить, подбежать к мальчику, перевернуть его на спину, заглянуть в глаза, потрясти за плечико, позвать. Но времени у него не оставалось. Время бежало неумолимо, его еще ждала работа. Юрьев с трудом оторвал взгляд от мертвого мальчика и прильнул к оптическому прицелу. Билли сидел перед раскрытым «Самсонайтом» и перебирал лежащие в нем желтые конверты. Сержант знал, что в этих конвертах. Он сдвинул прицел на лицо Пита Смайли и прижал согнутый указательный палец к спусковому крючку. Крестик прицела замер на левом виске «клиента». Сержант затаил дыхание и нежно оттянул спусковой крючок назад. Хлопнул выстрел. Приклад резко ткнул его в плечо. Прицел дернулся вверх, Сержант тут же чуть опустил ствол и всмотрелся в окуляр.

В оконном стекле появилось круглое отверстие, от которого лучиками разбежались тонкие трещинки. Голова Пита Смайли лежала на столике. Из аккуратной дырочки в левом виске сочилась кровь. Контрольный выстрел не понадобится. Сидевший напротив убитого Билли вскочил на ноги – лицо его перекосилось от ужаса. Он ринулся к выходу, не забыв подхватить «Самсонайт» с товаром. В ресторане началась суматоха. Посетители валом повалили на улицу, толкаясь и опрокидывая друг друга.

И только тут Сержант позволил себе вспомнить о втором – вернее, первом – трупе, лежащем у него за спиной. Он привстал на четвереньки, развернулся и приблизился к мальчику. Тронул его за руку. Ладошка была холодная. Потом по привычке приложил палец к артерии на шее. Пульса не было.

Глупыш маленький, ну какого хрена тебя занесло сюда в неурочный час! На улице тебе забав не хватало? Сержант вернулся к карабину, нашел стреляную гильзу и положил ее себе в карман. На полусогнутых, стараясь не показывать спину из-за стеклянных букв рекламной надписи, рванул по крыше к дальнему переходу на соседний дом.

* * *

Междугородный автобус мягко бежал по шоссе, выбеленному океанскими солеными ветрами и миллионами автопокрышек. Сержант сидел у окна и хмуро глядел на мелькающие мимо поселки, автозаправочные станции, придорожные рестораны. Он думал об оставшемся лежать на крыше мальчике. На душе было муторно. Никогда еще после удачно выполненного задания ему не было так хреново. Сердце не грела даже мысль о том, что в следующий понедельник он получит двадцать пять тысяч «зеленых», на карманные расходы.

Из головы не шел лежащий ничком на стальных листах мальчонка в серой простенькой курточке. И еще кровь, что бурым озерцом быстро расползалась вокруг трупа. Этот мальчик оказался непредвиденной неожиданностью, вторгшейся в тщательно разработанный план операции. Этот мальчик не имел никакого касательства ни к Билли Шорту, ни к Питу Смайли, ни к итальянским наркоторговцам, ни к их мексиканским конкурентам. Этот мальчик был сам по себе. И его убил он, Сержант. По ошибке. По воле слепого случая. И Сержант, может быть, впервые в жизни ощутил себя убийцей.

Автобус легко покрывал милю за милей, приближаясь к Лос-Анджелесу. Скоро далеко на горизонте, в мареве, подернутом багрянцем закатного солнца, показались первые небоскребы. Если бы Сержант был верующим, он бы постарался замолить свой нечаянный грех. Поставил бы свечку в русском православном храме – не поленился бы, сгонял в Сан-Франциско. Он бы каждый вечер бил земные поклоны суроволикому Николаю Угоднику – он помнил, что такая икона была у его бабки Шуры в Великом Устюге, у которой он в далеком детстве проводил летние каникулы.

Если бы…

Но Сержант не верил в бога. И в черта он тоже не верил. Он всегда верил лишь в свою удачу, в свои здоровенные кулаки да зоркие глаза. И никогда не спотыкался. А теперь вот споткнулся. Да так, что испытал неведомую до сих пор страшную непроходящую боль в душе. «А может, и впрямь старею? – подумал он горестно. – Может, пришла пора завязывать?»

Его мысли внезапно вернулись к Варягу. Он вспомнил, как полгода назад стоял на Скалистом пляже за валуном, поджидая Владислава, чтобы исполнить давно уже вынесенный ему приговор. И как дрогнуло что-то в его душе, и как отвел он руку с винтовкой и прострелил башку старому, мерзкому, подлому итальяшке Монтиссори. Пожалел старинного кореша, проглотив давнюю обиду и жажду мести. Нет, видать, подлая жизнь не дотла выжгла душу Степана Юрьева. Что-то человеческое в ней еще оставалось, теплилось. Вот и теперь, нещадно коря себя за смерть невинного мальчика, Сержант понимал, что дошел в этой проклятой жизни до точки.

Надо было что-то делать. Что-то менять.

* * *

Сержант выскочил из автобуса в душный лос-анджелесский вечер. В правой руке он крепко сжимал чемоданчик, где таился разобранный карабин. Взять бы этот чертов чемодан, да и зашвырнуть в первый попавшийся мусорный бак. Но ведь легче от этого не станет. Сержант махнул проезжающему мимо такси. Машина, мигнув поворотниками, остановилась. Он молча залез на заднее сиденье и, назвав район, уставился в окно, погрузившись в невеселые думы.

– Из наших, что ли? Из эмигрантов? – неожиданно по-русски спросил таксист.

Сержант удивленно повернулся.

– Угадал. На физиономии, что ли, написано?

– По глазам заметно, – продолжал улыбаться таксист. – У наших какой-то особенный взгляд.

– Какой же? – вяло поинтересовался Сержант, рассматривая регистрационную карточку водителя. Шевченко Эндрю. Андрей, что ли?

– У наших здесь всегда взгляд виноватый.

– С чего бы это? – хмыкнул Юрьев.

– А хрен его знает! – воскликнул таксист. – Такое впечатление, что русские здесь оказались не по делу. Потому и боятся, что их в любой момент вытурят. Вот и чувствуют себя виноватыми. Ты сам-то небось по гостевой визе въехал, потом связался с какой-нибудь брайтонской американской евреечкой с «зеленой картой». Пообвыкся, расписался с ней, а потом, когда все устаканилось, смылся сюда. Вот отчего у тебя взгляд виноватый. Ну что, угадал? – весело спросил таксист.

Сержант хмыкнул.

– Почти. Только я связался с хохлушкой.

Таксист захохотал.

– В мой огород камушек, земляк! А я тебе так скажу: мы, хохлы, тут лучше приживаемся, чем русские. Почти у каждого, кто сюда рвет из Украины, родственники найдутся в Канаде. Так они порой помогают. А русские тут чужие. То есть настоящие русские – а не представители многонационального советского народа, которых в Америке называют «русскими». Русским тут делать нечего. И бульбашам тут не жизнь. Разве что за самую грязную работу браться. Вот армяне да грузины – те себя находят!

– А ты что, сидишь за баранкой с большой радостью? – сдержанно возразил Сержант.

Таксист снова весело рассмеялся.

– Я в Харькове пять лет шоферил и тут сразу получил работу по специальности. – Таксист обернулся. – А сам-то работу имеешь? В России чем занимался? Давно тут?

Сержант ответил не сразу. Его снова одолели мрачные мысли. Скажи он этому говоруну, что в эмигрантах бродит уже лет двадцать, – тот не поверит. Да и с чего ему верить? Сержанту уже доводилось слышать, что, хоть он в Америке давно «свой», что-то неуловимо российское, если не сказать советское, в нем все равно угадывалось. Не вышиблось. Закостенело.

– Та-ак, случайными деньгами перебиваюсь… Мелкий ремонт помещений. Года три уже.

Машина резко затормозила, взвизгнули шины.

– Приехали! – Эндрю Шевченко высунул голову из окошка и пробежал взглядом по фасаду дома.

– Подрули к тому кабаку, – распорядился Юрьев, указав на итальянский ресторанчик. Надо указать этому говорону его место.

Кивнув, таксист проехал еще несколько метров.

– Я только не пойму, неужели на мелком ремонте помещений можно себе такой домище купить, да еще в таком шикарном квартале? – уважительно сказал таксист.

Сержант протянул таксисту две двадцатки.

– Ты же знаешь, что Америка – страна больших возможностей, – хмыкнул Сержант. – А если еще хорошую специальность имеешь, то можно отстроить виллу даже в Голливуде. Учись, студент! – И, прежде чем хлопнуть дверцей, добавил: – Русские здесь тоже могут неплохо устроиться, если, конечно, с головой дружат.

Он махнул отъехавшему Эндрю Шевченко.

«Ишь ты, сучонок, по взгляду меня вычислил. Что же во взгляде появилось такое виноватое?» Он зашагал к своему дому, до которого предусмотрительно не доехал на такси метров восемьсот: мало ли что.

* * *

«Интересно, Лидка дома или опять шляется где-то?» – раздраженно подумал Сержант, вдавливая звонок входной двери.

Через пару минут далеко за дверью послышалось шарканье.

– Иду! – раздался звонкий девичий голос.

«Дома красотка!» – удовлетворенно подумал Сержант.

Лидия открыла дверь и пропустила своего не вполне законного мужа в гостиную.

– Ну что, Леша, все хорошо? – ласково пропела она.

Лида знала его как Алексея Пирогова. А разубеждать не имело смысла.

– Я же дома, значит, все отлично, детка, – бросил Сержант.

Юрьев быстро прошел по коридору к себе в комнату, открыл стенной шкаф и поставил чемодан в дальний угол. Лида неслышно вошла следом.

– Хочешь принять душ?

– Лучше ванну.

– Сейчас приготовлю.

– И еще виски.

– Тебе, как всегда, побольше льда?

– Да.

Лидия неслышно удалилась. Сержант стянул джинсы, скинул рубаху. Портупею с подмышечной кобурой тихо убрал в нижний ящик комода и запер ящик на ключик. Оставшись в одних трусах, подошел к зеркалу.

«Ну и видок!» – брезгливо поморщился Сержант.

Наметился живот, особенно неприятны были складки по бокам. Сейчас он просто ненавидел свое тело. «Во что я превратился, кем я стал? Мне сорок шесть лет. А чего я добился? – думал Юрьев. – Ну, деньги, ну, дом в престижном квартале. Ну, баба есть неплохая. А дальше что? Зачем все это? Зачем я здесь – в этой чужой, непонятной, мерзкой стране? Прав был Эндрю Шевченко, сука! Глаза виноватые – потому что живу хрен знает как, точно уркаган в бегах! – Тут он вновь вспомнил Варяга. – Владислав даже если и сидит сейчас, то хоть знает, за что. А я что тут делаю?»

Из зеркала на него смотрели грустные глаза. Во всем виноватые….

Вошла Лидия. В руке она держала стакан из толстого стекла, в котором весело бултыхалось виски. На коричневой поверхности звякали кубики льда. Сержант взял стакан и жадно припал к краю губами. Высосал почти половину.

– Ты пьешь виски как водку, – насмешливо заметила Лидка. – Не отвык?

– Не привык, – поправил ее Сержант. Он отдал Лиде стакан и двинулся к ванной. – Никто не звонил?

– Звонил дядя Арик из Нью-Иорка. У них там какое-то безобразие. На бензоколонках.

Степан Юрьев усмехнулся:

– Что, сломался их гешефт? Дядя Сэм взял всех за задницу?

– Не знаю. – Лида поджала губы. – А твой-то гешефт не сломался? Что-то, я смотрю, на тебе лица нет. Случилось чего?

Сержант резко обернулся.

– Слушай, детка, не лезь ко мне, – едва справляясь с охватившим гневом, произнес он. – Надо будет, так сам обо всем расскажу. Договорились?

– Ну так ладно, ладно, – насмешливо протянула Лидия с нарочитым одесским акцентом. Она так делала всегда, когда хотела подзадорить его.

Сержант сдержался. Не самое лучшее время выяснять отношения с бабой.

Взяв стакан с виски, Сержант затопал в ванную комнату. Снял трусы и залез в ванну. Ванна была треугольной формы с новомодными итальянскими прибамбасами – электродвижком для джакузи, направленным душем и водным массажем. В этой ванне было классно трахаться. Сержант включил душ. Услышал, как приоткрылась дверь, – вошла Лида. Женщина она была понимающая и всегда находила слова, чтобы как-то его успокоить.

Сержант повернулся к Лидии. Женщина перевела взгляд вниз – ее полные влажные губы тронула лукавая улыбка.

– Смотришь, все ли на месте? – усмехнулся Сержант.

– Вижу, что ничего не потерял, – отозвалась она игриво, подняв левую бровь.

Сержант впервые за вечер улыбнулся – заметил, что Лидия смотрит на него оголодавшими глазами. Не виделись всего сутки, а она вся горит. Вспомнил давний спор в одном из ресторанчиков на Брайтон-Бич, где старый еврей с пеной у рта доказывал, что одесские бабы самые ненасытные. Возможно, он был прав. Сержант почувствовал, что в нем самом просыпается интерес к Лиде. Впрочем, удивляться не стоит, такая баба может завести кого угодно: тело точеное, как у профессиональной танцовщицы, кожа гладкая, как у выпускницы школы (а ведь уже почти тридцать!).

Лида тут же весело отозвалась на его интерес:

– Просыпается «Змей Горыныч»! – Она передала Сержанту стакан виски. – Глотни, сладкий мой. Раскочегарь свой локомотив! А то он в ангаре уже застоялся.

Взяв стакан виски, Степан допил его в два глотка. Поставил пустой стакан на край ванны. Лида расстегнула верхнюю пуговицу халата, чуток обнажив выпирающую грудь.

«Только торопиться не надо, – подумал Сержант. – Нужно растянуть удовольствие».

Уже расслабляясь, он опустился в наполненную ванну.

– Тебе не скучно стоять в сторонке?

– Хочешь устроить групповое купание в бассейне? – догадалась Лидия.

– Какая ты у меня проницательная! – снова улыбнулся Сержант.

– Может, тебе еще принести? – взяла она стакан.

На душе у него вдруг стало совсем легко. Эта баба опреденно сводит его с ума. Степан отогнал неприятные мысли и, предвкушая зажигательный секс со своей любвеобильной подругой, сел на дно ванны.

Ванна быстро наполнилась почти до самых краев. Сержант завернул краны и включил джакузи на малый ход. Под водой забурлили воздушные потоки. Сержант блаженно откинулся на стенку и вытянул ноги. Лидка стояла над ним и улыбалась.

– Да поставь ты этот стакан, Лидка! – приказал Сержант. – И давай ко мне!

Лидию не надо было просить дважды. Скинув халат, под которым было лишь голое тело, она подправила волосы, раскинувшиеся на гибкой спине. Сержант как заколдованный смотрел на ее тело, которое давно знал наизусть: волнующие изгибы широких бедер и тонкая, в буквальном смысле слова осиная талия; полушария высоких белых грудей, туго сведенных вместе, длинная шея…

Степан перевел взгляд ниже и впился в треугольник черных курчавых волос в паху. Там, за этим ухоженным леском, таилось ее главное сокровище – манящий, горячий тайник, неиссякаемый источник сладострастия.

Сержант протянул к ней руки.

Лидка царственно подняла белую стройную ногу и шагнула в воду. Потом перебросила вторую ногу и села, обвив его шею руками. Он прильнул губами к ее грудям, жадно всосавшись в мягкую кожу. Потом захватил коричневый сосок и стал облизывать его кончиком языка. Сержант знал, что это ее сильно возбуждает. Ее руки скользнули под воду, пальцы нащупали его «Змея Горыныча» и стали проводить по его стволу вверх-вниз.

– Может, похулиганишь как-то по-другому, – попросил Юрьев.

– Не все сразу! – прошептала она лукаво. – Я сначала тебя помучаю.

Сержант отыскал под водой ее ноги и провел ладонью по паху. Лидия застонала. Притянув ее к себе, он губами коснулся запрокинутой шеи. Вокруг них бурлила и клокотала вода, все более возбуждая. Женщина, закрыв глаза, нашла под водой его восставший член и опустилась на него, рукой направив в недра, – точно коня оседлала.

Сержант невольно стиснул зубы в охватившем его восторге.

– Ты только не торопись, – попросил он.

– Сделаю все, как ты хочешь, милый. – Ее объятия сделались крепче.

Лида начала осторожно подниматься и опускаться, держась за края ванны. Сколько это продолжалось, он не знал – может, минут пять, может, полчаса.

Или все-таки вечность?

– Давай, Лидушка, – хрипло и жарко шептал Сержант. – Выдои меня до капли, доярушка!

Сержант частенько называл ее «доярушкой» за то, что она доводила его до полного изнеможения, выжимала из негo все соки – в прямом и переносном смысле. И в этот самый момент его тело передернула томительная и тягучая истома. На своих плечах он почувствовал острые ноготки – нечто похожее наверняка испытала и Лидия.

– Ох, елки, хорошо-то как, – проскрежетал Сержант сквозь крепко сжатые зубы. – Ты все-таки бесподобная женщина!

– А ты разве сомневался? – томным шепотом спросила Лидка, прикоснувшись полными влажными губами к его уху.

– Нет, доярушка, – ответил Сержант. Он потянулся к стоящему на краю ванны стакану, подцепил его двумя пальцами и, быстро поднеся ко рту, одним глотком осушил. После секса спиртное подействовало острее. Лидка осторожно приподнялась над водой и выскользнула на пол.

– Отдыхай, труженик, – чуть насмешливо сказала она и, накинув халат на влажное тело, двинулась к двери. Выходя, она обернулась и бросила через плечо: – Есть будешь?

Сержант едва кивнул.

Оставшись один, он снова помрачнел. Отключил джакузи и включил водный массаж. Струи воды начали медленно и нежно полоскать его тело. Вновь посмотрел на себя в зеркало – надо бы пресс подкачать, обмяк. Да и бицепсы одрябли. Что-то ты на американских сытных харчах сдавать начал, братец.

Сержант полежал немного в приятной теплой воде, потом вылез, растерся махровой простыней и вышел в гостиную. Под креслом у камина он увидел ворох давно не читанных газет. Сел в кресло, взял одну наугад – оказалась свежая русскоязычная «Панорама», которую издавал какой-то лос-анджелесский еврей-эмигрант. Он лениво пролистал первые страницы, нашел раздел новостей из России, заскользил взглядом по колонкам. Вдруг знакомое имя приковало его внимание: «Владислав Игнатов».

То, что он прочитал, немало его удивило:

«Москва. По сообщению радиостанции „Свобода“, со ссылкой на источники, близкие к МВД России, пропал известный российский бизнесмен Владислав Игнатов, арестованный в конце прошлого года в Сан-Франциско по обвинению в убийстве. Предъявленное ему тогда обвинение доказать не удалось, и Игнатов был выдворен из США в Россию.

Едва прибыв в московский аэропорт Шереметьево, Игнатов был задержан милицией, но бежал, застрелив двух милиционеров. Затем его след затерялся. Высказывается предположение, что Игнатов был тесно связан с криминальными кругами как в Соединенных Штатах, так и в России. Пресс-служба МВД России отказалась комментировать исчезновение господина Игнатова».

Сержант так и ахнул, швырнув газету на пол. Если это не откровенная деза, если Варяга и впрямь арестовали в аэропорту и он вынужден был бежать, да еще и наследить таким образом, то дело обстояло весьма скверно. Ясно одно: в России творится нечто несусветное, коли законного вора, да что там законного – смотрящего России, – так запросто решились упечь за решетку. Выходит, у ментов насчет Варяга сложилась какая-то своя сволочная задумка. А может, не только против Варяга…

И тут он вспомнил о странной гибели французского самолета, на котором вроде летела российская делегация в Европу. Сержант задумался о загадочном совпадении авиакатастрофы с калифорнийским делом Варяга. Вернее, с тем, что самолет взорвался в воздухе в тот самый день, когда Варяга под конвоем выпустили из тюрьмы и вывезли в Москву. Из американской тюрьмы за здорово живешь не выпускают. Уж коли угодил в нее – да еще русский с сомнительной репутацией, – так изволь торчать в ней по полной, пока следствие не разберется. А тут не прошло и двух недель, как господина Игнатова «за недостаточностью улик» отпустили на все четыре стороны. К тому же его освобождение совпало еще с одним странным происшествием – самоубийством окружного прокурора, который вроде как лепил Варягу дело. Вот это да! У Сержанта словно пелена с глаз упала, и он быстро связал между собой все события последних нескольких месяцев.

Итак, Варяга взяли по обвинению в убийстве Монтиссори.

Монтиссори – крупнейший мафиозо на Западном побережье США. Вряд ли в ФБР так уж сильно убивались по поводу его безвременной кончины. Варягу стали шить дело явно по чьей-то наводке. Из очень высоких сфер. Хотя, спрашивается, какое дело ФБР до русского бизнесмена, у которого в Штатах вполне легальная компания и который платит налоги, тихо-мирно живет с семьей в собственном доме? Он же, в самом деле, не бензин водой разбавляет, как Лидкины одесские родственнички в Нью-Йорке.

Так, ладно. Теперь его вдруг выпускают. Тоже удивительное дело – то засадили непонятно за что, то вдруг выпускают. Кончает с собой прокурор, который его, можно сказать, и засадил. Очень интересно.

В тот же день, когда Варяг отправляется в Москву, потерпел катастрофу самолет, вылетевший сразу за московским рейсом. Может, хотели взорвать самолет с Варягом, да лопухнулись? Варяга-Игнатова в последний раз видели в Шереметьеве – в газетах были фотографии, а потом он сгинул.

Как не было человека!

И вот на тебе – обнаружился! Двух ментов угрохал. Смех, да и толью! Зачем, спрашивается, Варягу лезть на ментов – мало, что ли, у него надежных киллеров? И тут Сержанта точно кольнуло: он ведь и сам когда-то был Варяговым стрелком.

Сержант был так поражен прочитанным, что опять схватил «Панораму» и еще раз пробежал глазами заметку. Ой, что-то тут нечисто! Бред какой-то. Хотя…

Сержант вскочил и нервно заходил по комнате. Нет, не бред.

Даже здесь, в Лос-Анджелесе, находясь за тысячи километров от России, он внимательно следил за происходящими «там» делами. Над ним даже Лидия посмеивалась: ей этот его интерес к России был непонятен. Сама она, прибывшая шесть лет назад на Брайтон-Бич с мамой-папой-братьями-племяшами, давно уже забыла родную Одессу. И ее родственнички, оборотистые одесские умники, тоже вроде бы не особенно тосковали по родине. Сержант умом понимал, что она права: в самом деле, чего уж там – Россия далеко, он тут пустил корни, вон дом приобрел – хоть и куплен в рассрочку на двадцать лет, но все равно – своя недвижимость, тут по этому признаку людей уважают, за своих считают. Есть «риэл истейт» – значит, настоящий американец, нет – значит, пока что перекати-поле без роду без племени.

Но душой Сержант был по-прежнему «там» – в России. Он завидовал корешам, которые запросто могли взять за тысячу баксов билет Нью-Йорк – Москва – Нью-Иорк, смотаться в Белокаменную на недельку-другую, кутнуть по кабакам, благо их там, говорят, море развелось, потрахать любвеобильных московских телок, попить родную водяру, даже побалагурить за жизнь с ментами – и те ведь тоже родные, не то что здешние, мать их в душу, «сфинксы». С этими не побалагуришь – глаза стеклянные, рожа каменная. Чуть что – «ваши права», и руки за спину заламывают.

Сержант подошел к окну и выглянул на улицу. Да, Степан Юрьев! А тебе в Россию путь заказан – слишком много крови на тебе да соплей всяких шлейф. Менты не поймают – так братва найдет. Все припомнят тебе, Степушка.

Сержант вздохнул. Да, вроде недавно был там, а опять тянет. Без малого год назад побывал. Со своей верной спутницей – снайперской винтовочкой. «А что, неплохо бы туда снова рвануть. Заодно, может, и про Варяга что узнаю. Узнаю, что там вообще творится, что за шухер с законными учинили товарищи в лампасах. Да вот только как?» По американскому паспорту въезжать никак нельзя – после его прошлогодних похождений в Питере. Наверняка засекут въезд. Можно только по красному. Придется опять новый выправлять, все старые засвечены.

Степан Юрьев почувствовал возбуждение. Он и не подозревал, насколько сильно захватит его эта дикая, дурацкая, опасная затея – поездка в Россию. Москва, Санкт-Петербург и так далее, со всеми остановками. Сержант поднялся и решительно прошел в коридор к телефону. Сняв трубку, он набрал знакомый номер, по которому вот уже полгода регулярно звонил раз в неделю. На другом конце провода раздался знакомый механический голос автоответчика: «Это, к сожалению, не совсем я, но вы можете оставить свое сообщение…»

– Малыш, а это я, Алекс! – по-английски произнес Сержант, не обращая внимания на автоответчик. – Сними трубку, надо поговорить!

Механический голос оборвался на полуслове.

– Привет, Алекс! Как успехи? Хотя зачем я спрашиваю – у тебя не бывает сбоев. Клиент остался доволен?

– Клиент остался очень доволен, – глухо произнес Сержант. – Но у меня возникла непредвиденная проблема.

– Какая? – с тревогой поинтересовался Малыш.

– Сегодня в новостях услышишь. К нам это не имеет отношения. Это моя проблема. Слушай, ты можешь… – Сержант запнулся, раздумывая, как бы закодировать свой вопрос, потому что он не доверял телефонам и никогда не говорил открытым текстом самые важные вещи. – Ты можешь свой подарок, который ты для меня приготовил, передать мне завтра же и не дожидаться моего дня рождения?

На линии повисла тишина. Видно, его собеседник что-то соображал.

– Ну, это, конечно, неожиданная просьба. Я-то рассчитывал вручить тебе подарочек как раз в памятную дату – через неделю. Ну да ладно, по старой дружбе не буду тебя долго томить. Ты, наверное, об этом давно мечтал, дружище. Уверен, тебе понравится. А почему такая спешка? Ты, никак, собрался уехать отдохнуть?

– Догадался, Малыш, – ответил Сержант. – Хочу на недельку сгонять в… Лас-Вегас. – Это было первое, что ему пришло в голову.

– В Лас-Вегас? Но ты же не азартный, ты же не играешь. На хрена тебе Лас-Вегас? Телок пощупать – так для этого незачем ехать в такую даль. Выходи вечерком на Голливудский бульвар – и щупай всех подряд! А то смотайся куда-нибудь к морю, подыши йодом.

– Ну, не знаю. – Сержант решил не спорить с тем, кого он назвал Малышом. – Я еще не решил. Может быть, в Майами.

– Ладно, завтра увидимся. Захвати с собой большой мешок – подарок громоздкий!

Повесив трубку, Сержант задумался. Так, теперь новый «серпастый и молоткастый» паспорт. Чистый. Не чеченский фальшак, а выданный честь по чести каким-нибудь воронежским УВД. Егерь должен помочь. Егерь всегда делал ему паспорта. Может, попросить его на этот раз выправить на какого-нибудь Михаила Самуиловича Кацнельсона? Хотя нет, рожа не та: русак типичный. Сержант усмехнулся.

Он прошел в кухню. Лидия стояла у плиты и что-то старательно жарила. Наверное, вырезку с грибами, как всегда. Она не обернулась. Заметив, что круглые часы на стене показывают ровно восемь, Сержант включил радиоприемник. Передавали новости. «Сегодня в ресторане в Санта-Барбаре около часу дня убит некий Питер Смайли, коммивояжер из Филадельфии. По словам местной полиции, выстрел был произведен из армейской винтовки с крыши соседнего десятиэтажного здания. Очевидно, стрелял снайпер-профессионал. На крыше также найден труп одиннадцатилетнего Виктора Волкова, единственного сына недавних эмигрантов из России, проживавших в том же доме. Мальчик был убит наповал выстрелом из револьвера 38-го калибра. Вероятно, он оказался случайным свидетелем убийства Питера Смайли. Скорее всего в него стрелял напарник снайпера. Никаких иных следов на месте преступления полиция не обнаружила».

Лидка резко выключила радио и всплеснула руками.

– Ну какие же гады, какие гады паршивые! За что нашего мальчишку русского убили? Представляешь, сами, сволочи американские, свои грязные делишки обделывают, друг дружку подкарауливают, подстреливают. Ну и черт с ними! Но детишек-то за что? Да еще нашего… Каково его матери, а! Ух, нашла бы этого гада – зенки бы ему выцарапала… – Она с удивлением посмотрела на него. – Что с тобой, Лешечка?

– А что? – пробурчал он.

– Глаза какие-то.

– Какие?

– Как у загнанного зверя.

Сержант сглотнул слюну:

– Да ну тебя.

Больше не сказав ни слова, Сержант вышел в коридор и посмотрел в настенное зеркало. Долго изучал свои глаза. Ему вспомнился хохол-таксист, сказавший обидные слова про «виноватый взгляд». «Что вы все прицепились к моим глазам?!»

Сержант мотнул головой. Врешь, хохол, никакой не виноватый взгляд. И, усмехнувшись, подумал: «Взгляд загнанного зверя. В этом все и дело. Засиделся ты в Штатах, Сержант, на грязной работе, и пришла пора действовать!»

Часть II

Побегушник в законе

Глава 8

Заложники

Охранник грубо, с силой толкнул Светлану в спину, так что она, влетев в комнату, чуть не упала. Громко лязгнул задвигаемый засов.

– И чтоб сидела тихо, тварь! – рявкнул из-за двери раздраженный голос охранника. – Теперь в сортир пойдешь только вечером, поняла? И не зови больше! Достала!

Света уже привыкла к подобной грубости и не испытывала, как раньше, острого чувства унижения. Единственное, что постоянно мучило ее в последние дни, опасение за Олежку. После неудавшегося побега у нее отняли без всяких разговоров сына, перевели в отдельную комнату, и она постоянно терзалась страхом за него.

Еще с зимы Светлана вынашивала мысль о побеге. Хотя и понимала, что в таких условиях побег – чистой воды безумие. Дверь в их комнате была дубовая, с прочным засовом снаружи. Когда ее выводили в туалет, она всегда внимательно украдкой осматривала засов – мощный стальной рельс! Единственное окно снаружи закрывалось массивными ставнями, а изнутри – прочной стальной решеткой. Отсюда просто так не убежишь. Вырваться можно разве что хитростью.

И она в конце концов придумала как.

В то утро с дачи неожиданно сняли охрану. Вернее, сняли двоих парней и оставили одного. Опять приехал тот, со шрамом во все лицо. Она его рассмотрела сквозь щель в ставне. Он походил по двору, даже в дом не зашел, потом переговорил с охранниками, забрал с собой двоих, сел и уехал. В доме остался один Павел: она поняла это по его характерным мягким, как у кошки, шагам.

За долгие недели сидения в заложниках Светлана до мелочей изучила повадки всех, кто находился на территории огромной дачи, и прежде всего охраны. Батон – этот всегда гулко топал, громко разговаривал, шепелявил. Второго звали Родик, он каждое утро занимался на улице зарядкой, кажется, поднимал какие-то тяжести, потом обливался холодной водой из шланга. А третий, Павел, был из всех, похоже, самый приличный. Она даже иногда через дверь заводила с ним беседы – беседы ни о чем. Ей просто хотелось поговорить хоть с кем-то. Не все же общаться с пятилетним сынишкой. От нехватки общения можно было сойти с ума. Ей как раз и требовалось, чтобы в доме остался один Павел. Этого увальня она смогла бы провести.

В тот день все случилось именно так, как она хотела. Серебристый внедорожник «Лексус» увез двоих охранников. Остался Павел. Через час она постучала в дверь и сказала, что сын захотел в туалет. Павел открыл замок и отодвинул засов. Когда он вошел в комнату, Светлана выскочила из-за двери и изо всех сил ударила его по голове деревянным мольбертом. Парень от неожиданности закрыл лицо руками, и тут она нанесла ему второй удар – по затылку. Павел упал без сознания. У мальчика от ужаса были широко раскрыты глаза, но он молчал, заранее предупрежденный матерью.

Светлана схватила сына за руку, и они побежали по коридору мимо двери в туалет на веранду. Там она осмотрелась – никого. Правда, во дворе находилась здоровенная овчарка, но собака уже привыкла к постояльцам и давно их не облаивала. Светлана несколько раз под охраной гуляла по двору и надеялась, что собака признает ее и Олежку.

Сейчас овчарка мирно лежала у будки. При виде женщины и мальчика она лишь подняла голову. Делая вид, что не обращает никакого внимания на сторожевого пса, стараясь вести себя естественно, без суеты, чтобы, не дай бог, не передать собаке своего нервного возбуждения, Светлана двинулась к воротам.

Теперь ей надо преодолеть всего тридцать метров. Там, за спасительной калиткой, которую она тщательно осматривала во время последней прогулки, за забором в лесу шла грунтовая, хорошо укатанная дорога. Судя по тому, что по этой дороге сюда приезжали люди на дорогих машинах, стезя вела на автостраду; возможно, где-то совсем рядом находился хоть какой-то населенный пункт. Только бы добраться до этого населенного пункта!

Она замерла на мгновение. Все тихо. С бешено бьющимся сердцем, заставляя себя идти как можно медленнее, Светлана прошла через двор к закрытым воротам. Оказавшись у калитки, она так же с преувеличенным спокойствием, не глядя на оставшуюся за спиной собаку, отодвинула щеколду и тихонько толкнула калитку. Калитка мягко поддалась.

Светлана крепко сжала руку сына и выскользнула наружу. Закрыв за собой калитку, она просунула руку сквозь тонкие планки, исхитрилась закрыть щеколду изнутри, и беглецы скрылись в лесу. Там, подхватив сына на руки, она побежала по густой мокрой траве. Сквозь листву деревьев слева виднелась грунтовая дорога, которая была пока ее единственным ориентиром.

Сердце колотилось так, что едва не вырывалось из груди. Ей не верилось, что они свободны. Хотя нет – какое там свободны, пропасть неизвестности. Сколько им предстоит еще пройти по лесному бездорожью, по оврагам и болотам, она даже представить себе не могла.

Светлана бежала, стараясь не упускать из виду дорогy. Она несла сына на спине, потому что он быстро устал и захныкал. Через полчаса справа вдалеке послышался перестук колес поезда. Железная дорога. Местонахождение дачи ей было неизвестно, но она понимала, что это где-то под Петербургом. Вот только в какой стороне? Если они доберутся до железной дороги, можно по путям дойти до станции, сесть на электричку – a там…

Светлана опустила глаза и с тоской посмотрела на свои ноги: обувь явно была не приспособлена для прогулок по болотистой, лесной, плохо проходимой местности. Но выбора не оставалось, и она снова тронулась в путь.

Вдруг Светлана споткнулась и кубарем покатилась в овраг. Мальчик упал на землю и громко заплакал. Поднявшись, она тщетно пыталась его успокоить, закрывая ему рот ладонью.

Голеностоп у мальчика на глазах посинел и распух. Неужели вывих? Только этого не хватало.

– Болит сильно? – шепотом спросила она сына. С глазами, полными слез, мальчик молча кивнул.

– Потерпи, милый, надо потерпеть, – умоляла она малыша. – Еще немного – и мы будем свободны.

Она снова подхватила сына на руки и, держа его перед собой, понесла. Тяжелый! Метров через триста она уже сильно запыхалась. Надо бы переложить ношу на спину – так будет легче. Но Олежка с вывихом ножки теперь не мог держаться за ее бока, как раньше.

Далеко ей уйти не удалось…

Светлана не сомневалась, что она нужна Шраму живой. Ей давно стало ясно, что похитили их из-за Владислава. И что держат их тут тоже из-за него. Неясно только, с какой целью. Скорее всего для какого-то торга, который мог состояться между ее похитителями и… неужели Владиком? Но, зная мужа, она понимала, что Владислав никогда ни с кем не станет торговаться. Утешала Светлану прежде всего мысль о том, что Владик жив: раз их здесь держат, значит, он жив.

Но где он сейчас, она и предположить не могла. Последний раз они виделись полгода назад в Америке, когда после инцидента с Монтиссори за ним явилась полиция.

Света много раз за эти томительные месяцы прокручивала в памяти тот страшный вечер, последний вечер в мирном, тихом Дейли-Сити, пригороде Сан-Франциско, пытаясь восстановить всю картину загадочных и страшных событий и понять, что же за ними скрывалось.

Сын не знал, что папу арестовали и посадили в тюрьму. Она не осмелилась ему открыть правду. Наверное, еще надеялась, что ошибка быстро вскроется и Владика отпустят. У него и раньше были трения с американским законом. Однажды ему едва не запретили въезд в страну. В ФБР поступил сигнал из Москвы о том, что якобы бизнесмен Владислав Геннадьевич Игнатов задолжал российскому правительству колоссальную сумму налогов. Но это была явная провокация: Владик очень щепетильно относился к внешней благопристойности своего бизнеса и своей репутации. К тому же он не хотел по-глупому рисковать и подставлять себя под удар. Поэтому все финансовые документы у него всегда были в порядке, а налоги – разумеется, с той прибыли, которую его бухгалтерия показывала по документам, – платил исправно.

Она хорошо помнила, как утром в тот день в теленовостях сообщили о предстоящей российскому президенту сложной операции. Владик весь день ходил хмурый, несколько раз звонил кому-то в Вашингтон, потом в Москву. А когда она спросила, чем он так обеспокоен, муж уклончиво сказал о возможных осложнениях с поставками товаров. Хотя она поняла, что просто не хочет ей ничего объяснять. И буквально в тот же вечер его вызвали в ФБР и долго, почти до полуночи, выясняли его «налоговую историю». Вернувшись домой, Владик только и сказал, что на него стукнули из Москвы. Это было предупреждение. Недвусмысленное, коварное предупреждение – как пять апельсиновых косточек в рассказе Конан Дойла. И как показали последующие события, предупреждение не пустое.

Когда Владислава посадили в тюрьму Сан-Франциско, она продолжала жить так, как и раньше, точно ничего не произошло. Соседям она ничего не сказала. Исчезновение мужа объяснила его внезапной командировкой в Европу.

А потом…

Светлана тот страшный вечер помнила так отчетливо, словно все произошло только вчера. Поужинав, она уложила сынишку спать, сама села смотреть телевизор. Потом неожиданно нагрянул Сивый, верный друг Владика, с букетом чудесных желтых тюльпанов и с известием о том, что Владислава освободили и отправили в Москву. А еще через несколько минут он лежал с кровоточащей дырой в голове – она даже не услышала выстрела с улицы. Потом ее схватили, ударили по голове, и она провалилась в черную мглу… Через некоторое время она очнулась от того, что чуть повыше локтя впилась игла и по телу побежала расслабляющая теплая истома. Перед глазами все поплыло. Ее поволокли на улицу. В последний миг, перед тем как сознание покинуло ее, она успела заметить, что оба фонаря на лужайке перед домом не горят.

Светлану подхватили под локти и поволокли. Очнулась она в каком-то неуютном доме. Там ее встретил мужчина лет сорока с очень знакомым, как ей показалось, лицом. Но в голове у нее мутилось, и она никак не могла припомнить, где видела его. Мужчина злобно взглянул на нее и кивком головы приказал отодрать клейкую ленту с ее губ.

Его слова, сказанные на чистом русском языке, прорезали гнетущую тишину, точно удары молотка.

– Если тебе дорога жизнь сына – молчи. И слушай… Завтра утром тебя повезут в аэропорт. Потом будет долгий перелет. Потом… ну, там сама все увидишь. Сын будет все время с нашими людьми. Если пикнешь – его просто убьют. Будешь молчать – он останется жив.

Ей достало мужества – или все-таки безрассудства? – спросить:

– Куда вы меня везете?

– Далеко, крошка, – с усмешкой бросил мужчина. – На родину.

В аэропорту Светлана сделала все так, как ей приказали: молча прошла паспортный контроль, так же молча села в самолет. Уже в салоне Светлана попыталась узнать у соседки, сидящей через проход, куда та летит, но разместившиеся спереди и сзади сопровождающие грубо одернули ее и сразу пересадили к иллюминатору. Парень со спящим Олежкой сел рядом. И тут же она почувствовала, как сзади в спину впилась уже знакомая игла и в считаные секунды опрокинула ее в сон.

Светлана смутно припоминала – или ей это только казалось, – что из Лос-Анджелеса они летели через Хельсинки в Москву, а уж из Москвы их перевезли в Питер… И вот уже несколько месяцев они с сыном были заложниками у человека со страшным шрамом на лице.

Шрам…

Некоторое время назад Светлана, восстанавливая в голове всю последовательность страшных событий, вдруг вспомнила, что в каком-то телефонном разговоре Владик упомянул так поразившее ее слово – «шрам». Причем он произнес это слово в таком контексте, как если бы речь шла не о физическом недостатке, а о фамилии. Тогда что это за фамилия? Может быть, немецкая? Или австрийская? Или это… кличка?

Шрам!

Светлана никогда не вникала в дела мужа. Собственно, так повелось издавна. Она знала о его бизнесе лишь то, что ей полагалось знать. Не больше и не меньше. Конечно, она не была дурой и понимала, что бизнес у Владислава не совсем «законный», но кто сегодня в России занимается «чистым» бизнесом? Кто может встать и сказать: «Я заработал свой капитал честным трудом, я никого не обманывал, чужих денег не присваивал, исправно платил все налоги»?

Владик любил повторять одну фразу:

– Я для России все равно что дятел для леса.

Как-то он признался, что впервые услышал эти слова от своего мудрого наставника Егора Сергеевича Нестеренко. Она до конца не могла понять, что же имел тогда в виду Владик.

Но сердцем чуяла, что чего-то он все же недоговаривал.

Послышалось урчание автомобильного двигателя. Светлана машинально выглянула в окованное тяжелой решеткой окно, забыв о том, что за стеклом через щелку виден был лишь возвышающийся зеленый забор. Подъездную аллею к дому и вход отсюда не видно. Кто-то приехал. Сюда приезжали редко. В основном только для того, чтобы подвезти продукты. Но продукты привезли вчера – она слышала разговор двух охранников за дверью, они как раз обменивались впечатлениями от свежего пива. Значит, это приехал хозяин? Шрам… Уж не его ли поминал Владислав в том телефонном разговоре?

Светлана прилегла на кровать и закрыла глаза.

Шрам был весел. Валерка-Хобот сразу понял, что у босса сегодня красный день календаря. Шрам, не глядя, скинул с плеч черный плащ. Валерка мгновенно подхватил его и повесил на крючок. Шрам быстрым шагом прошел в гостиную.

– Ну, что тут у нас творится – все тихо? – спросил он у Валерки.

– Да что тут может случиться? Тишь да гладь – божья благодать.

– Это хорошо. Где остальные?

Валерка нахмурился, изображая усиленную работу извилин.

– Боров спит после ночного дежурства. Леха с Сашкой во дворе, Митяй у ворот. Ты ж его видел, он тебе шлагбаум подымал.

– Ясно. Пойди всех собери. Разговор короткий есть.

– А что такое? – не утерпел Валера.

– Скоро, думаю, сниматься отсюда будем.

Валерка глупо улыбнулся.

– Совсем, что ль? Заложников сдавать будешь?

Губы Шрама разъехались в едкой ухмылке.

– Сдавать ты будешь бутылки из-под пива. Заложников отпускают.

– Е-мое! Бабки, что ль, передали? – невольно воскликнул Валерка.

Шрам только хмыкнул.

Его бойцы знали, что молодая женщина с ребенком, которая содержалась на этой даче уже почти полгода, – жена одного мурманского барыги, задолжавшего питерским крупную сумму, вот Шрам до возврата долга и взял его бабу с пацаном. О том, что «жену мурманского барыги» тайно переправили сюда аж из Западного полушария, никто из приближенных Шрама даже не догадывался. А потом, ненужные знания не безопасны для здоровья.

– Передали, – ответил Шрам самодовольно.

– Сам принес? – глуповато спросил Валера.

– Сам приехал и в зубах принес, – охотно ответил Шрам. Помолчав, добавил: – Так что сегодня гульнем слегка, отметим событие. Собирай народ. Я кое-чего привез с собой. Столик накроем. И… – он бросил взгляд на большой, из красного кирпича камин, – огонь, что ли, разведи. Веселее будет.

Шрам пошел по коридору к комнате, где содержались его заложники. Он долго обдумывал, что сказать Варяговой бабе, но так ничего определенного и не придумал. Неужели прямо так взять и брякнуть новость? Или подготовить ее? Он вернулся в прихожую, вытащил из кармана плаща сложенную газету, развернул. Это был вчерашний номер «Московского комсомольца».

По верху первой полосы бежали жирные черные буквы: «УБИТ БАНДИТСКИЙ КАЗНАЧЕЙ». В центре полосы красовался портрет Варяга, под которым была подверстана статья в две колонки.

Шрам остановился и уже в который раз за минувший день вчитался в содержание:

«По сообщению нашего информированного источника в МВД, на прошлой неделе был убит вор в законе по кличке Варяг, по некоторым данным являвшийся в последние годы смотрящим России. Как утверждает все тот же источник, Варяг являлся также и хранителем воровской казны, так называемого российского „общака“. Некоторое время он проживал в США, скрываясь под личиной крупного „российского бизнесмена“ Владислава Игнатова. Вернувшись в Россию в конце прошлого года, Варяг был арестован сотрудниками по борьбе с организованной преступностью. Во время ареста он оказал серьезное сопротивление и убил двух милиционеров.

Зимой этого года вор в законе был осужден на длительный срок и отбывал наказание в колонии строгого режима. Причины его смерти точно не установлены, версий на данный день несколько. Наиболее реальными являются две: по одной из них вор в законе был убит случайно, во время вспыхнувшего в колонии бунта; по другой – он пал жертвой криминальных разборок в колонии. Как бы там ни было, но смерть Варяга неизбежно приведет к новому переделу власти в криминальной России».

Александр опустил газету.

Ему не понравился намек на то, что Варяга пристрелили свои же. Версия, подброшенная ментами, могла значительно осложнить его собственное положение. Теперь его конкуренты такое предположение вполне могут принять за правду. И самое неприятное заключалось в том, что народу известно: на самом деле Варяг не уезжал на Урал, а взяли его здесь, в Питере, у Шрама под носом.

Он остановился перед дверью и отодвинул стальной засов. Открыл дверь, вошел. Женщина резко поднялась с кровати.

– Что? – спросила Светлана срывающимся голосом. Было ясно, что человек со шрамом пришел к ней неспроста.

– Вот… Принес свежую газетку, – процедил Александр. – Почитай последние новости. – С этими словами он протянул Светлане помятый «МК».

Она взяла газету, не отводя глаз от Шрама. Потом медленно перевела взгляд на страницу, невольно вздрогнув, – с нее смотрел улыбающийся Владислав. Перед Светланой заплясали черные крупные буквы: «УБИТ». Женщина приглушенно охнула, горло сдавило рыдание. Но почему под его фотографией напечатаны такие странные слова: «воровская казна», «общак»… Что это за бандитский жаргон? Какое отношение все это имеет к ее Владику? Светлана вчиталась дальше. Владик – бандитский казначей? Что за чушь!

Она подняла полные слез глаза на вошедшего.

– Вы Шрам? – выдохнула она.

Мужчину перекосило. В его глазах полыхнул злобный огонек.

– Я… – не нашелся он что ответить.

Откуда эта сука его знает? В голове у Александра вихрем пронеслись невеселые мысли. Значит, она его все-таки вычислила. Теперь она его точно сдаст!

До этой секунды он еще не знал, что с ней делать. Даже подумывал отпустить ее на все четыре стороны – раз Варяга нет, на хрен она ему сдалась! Но теперь ее придется убрать. И мальчишку тоже…

– Это правда, что Владислав убит? – глядя прямо в глаза своему мучителю, спросила Светлана.

Шрам провел пальцем по зарубцевавшему на щеке следу.

– Да. Его больше нет.

– Нас вы тоже убьете?

Она произнесла «тоже» с нажимом, Александр невольно вздрогнул. Он не мог смотреть этой бабе в глаза. Ему захотелось уйти.

Развернувшись, он взялся рукой за дверной косяк.

– Там видно будет, – глухо высказался Шрам и тотчас вышел, задвинув тяжелый засов.

Ватные ноги, не выдержав свалившейся на плечи тяжелой утраты, подломились, и Светлана села на кровать. Владислав убит… Варяг. Бандитский казначей.

Теперь прояснялось все то страшное, что случилось с ними. Какие ужасные слова. Но разве так уж неожиданно то, что она прочитала о Владиславе в газете? Ведь она давно догадывалась о подобном, только гнала от себя дурные мысли. Обманывала себя, старалась не задумываться о худшем. Неужели ей было непонятно, откуда у Владика так много денег и кто эти люди, которые ему звонили? Приезжали, что-то привозили, тихо переговаривались на кухне за закрытыми дверями.

Теперь Светлана понимала, что он не посвящал ее в свои дела не потому, что не доверял ей, а оттого, что опасался за нее и за сына. Он оберегал их. Боже, как страшно! Страшно не то, что она узнала о Владиславе правду. Ужасно то, что Владислава больше нет, а значит, теперь их никто не защитит.

Все кончено.

Глава 9

Узнаю – убью!

Варяг включил черный миниатюрный китайский фонарик, изготовленный в виде авторучки, и осветил его тусклым лучом стены и потолок лаза. Этот фонарик дал ему напоследок Мулла, чтобы «веселее было ползти». Ему надо было торопиться. Далеко за спиной затих гомон забузившей зоны, и скоро в его подземный склеп не долетал уже ни единый звук – воцарилась тишина.

Влажная духота и запах сырой земли нестерпимо били в носоглотку. Очень хотелось пить. Владислав полз уже минут двадцать, а то и все тридцать. Значит, полпути уже преодолено. Подземный лаз, прорытый бог знает когда десятками заключенных, тянулся внутри невысокой сопки, за которой вряд ли кто додумается искать второй выход. Лаз вел прямо, никуда не сворачивая, не петляя, только вперед, словно неизвестные землекопы в своем стремлении к свободе руководствовались четким архитектурным планом. Но никакого особого плана у них не было – кроме горячего азарта подложить свинью всему вертухайскому племени и главному вертухаю – подполковнику Беспалому. Зэки рыли этот тайный «метрополитен» на волю, даже не мечтая когда-нибудь им воспользоваться. Потому что прогрызть в плотном, глинистом, а порой каменистом грунте туннель сквозь горку от начала до конца за время своей отсидки не хватило бы сил никому из бритоголовых землекопов. Бригады строителей «метро» приходили и уходили, повинуясь прихотливой воле матушки-судьбы да неумолимому расписанию зэковских этапов. Те же, кому посчастливилось вынуть последние пуды грунта и выползти наконец-то на белый свет в лесу, за сопкой, примерно в километре от внешнего ограждения зоны, лишь несколько минут вдыхали горько-пьянящий воздух воли и снова нырнули в черный провал длинного лаза, чтобы втихаря, через незаметную дверцу в котельной зэковского клуба, вернуться обратно.

Он вспомнил, что говорил ему на прощание Мулла. Старик здорово все продумал, все подготовил. Его, Варяга, одежду дали Сашке Клину – высокому белобрысому здоровяку, внешне очень похожему на него, а ему самому Мулла велел надеть какую-то застиранную поддевку, полотняные штаны и полотняную же куртку. Одежда была не лагерная, так что случайный встречный не смог бы догадаться, что за гость разгуливает по лесу спозаранку.

– Хоть и июнь на носу, – приговаривал старик, – в «метро» зябко будет, а ползти тебе под землей с километр придется – это выходит не меньше часа, а то и поболее. Так что насморк схватить можешь за милую душу.

– Ты, Мулла, думаешь, никто не заметит моего ухода? – преодолевая последние сомнения, спросил Варяг.

– Да что ты, Владислав, кто же заметит, когда я тут такой маскарад организовал? – почти обиделся старый вор. – Санек в твоей одежонке будет маячить у вертухаев перед глазами. Он же вылитый ты! Особенно сейчас, когда бритый.

Санек, стоящий рядом, довольно расхохотался. Сравнение невольно польстило.

– К тому же ты подашься к зеленому прокурору ночью. Разве чего разглядишь в темноте? А о нашем «метро» знают всего человек десять блатных. А они, сам знаешь, не сдадут.

– А Щеголь, стукач Беспалого, не в курсе?

Заки Зайдулла задумался.

– Если даже и в курсе, то что он может сделать? Тем более сейчас, когда вся зона закипела. Его и след простыл. По всему лагерю мои ребятишки его искали, с ног сбились – пропал, как сквозь землю провалился.

– Может, у Беспалого в кабинете отсиживается?

– Тогда он нам и вовсе не страшен.

Варяг должен был исчезнуть в самый разгар перестрелки, когда заваруха достигнет наивысшего накала, когда даже сторожевые кобели в страхе забьются под заборы. План был следующий: Варягу предстояло незаметно добраться до входа в «метро» и сгинуть в темноте, словно булыжник в омуте. А там, пробравшись через подземный ход, лесом уйти как можно дальше от зоны на север. Когда же вертухаи опомнятся, его и след простынет.

Варяг остановился передохнуть. Он лег плашмя и ткнулся лицом во влажную землю, вдыхая ее тяжелый аромат. Хотелось бы знать, сколько он уже прополз. Владислав снова включил фонарик и осветил циферблат часов. Половина первого ночи. Американцы говорят: половина первого утра.

Да, Америка…

Перед глазами замелькали отрывочные картины его американского житья-бытья. Кажется, так давно это было, сколько всего случилось с ним после, сколько пришлось пережить, перетерпеть. Куда-то на дальний план в памяти отошли все те счастливые солнечные дни, когда он мчался в своем серебристом «Понтиаке» по выбеленному калифорнийским солнцем шоссе к своему уютному дому на берегу моря.

Варяг мотнул головой и вздохнул, отгоняя наваждение. Нет, сейчас надо думать о другом. Надо ползти не останавливаясь. Позади остались «красная» зона с похабными рожами лагерных сук и хитрая гнида подполковник Беспалый, вонючая лагерная баланда и изнуряющие уколы в вену, после которых его охватывало мучительное, тяжкое забытье.

Какой наркотой его травили? Пентоталом? Или чем-нибудь похуже? Вот только непонятно: на что надеялся подполковник Беспалый? Губы Варяга невольно скривились в злой ухмылке: неужели и впрямь рассчитывал, что он, смотрящий по России, выболтает ему, где хранятся общаковские деньги? Во всей этой истории ясно одно: его не убили, хотя могли бы это сделать сотню раз, следовательно, каким-то очень влиятельным персонам он нужен живым.

Побег смотрящего станет для них страшным и неожиданным ударом, создаст многим массу проблем. Всем гадам придется ответить по полной программе, кровью будут харкать и за убитых корешей, и за наставника Нестеренко Егора Сергеевича, и за его унижения. Варяг встряхнулся и, сжав зубы, снова минут десять полз не останавливаясь. С зоны он ушел как раз в тот момент, когда на баррикадах началась перестрелка: задами административных построек, затем вдоль столовой добежал до клуба, нашел железную дверь в котельную, отпер ее припасенным ключом и спустился в подвал. Там в темном коридоре он нащупал деревянную дверку с проржавевшим на вид замком, за которой и начинался длинный черный лаз «метрополитена».

Варяг вспомнил, как в самую последнюю минуту, уже собравшись бежать к клубу, из своего укрытия он внимательно осмотрел сооруженную зэками баррикаду, где совсем еще недавно в лучах прожекторов маячил Сашка Клин в его, Варяга, тюремной робе. Варяг отвлекся на какую-то секунду, и в это самое время Санек пропал. Все это время смотрящего не покидало дурное предчувствие – с ним что-то случилось.

Варяг продвигался в кромешной темноте все дальше и дальше, упираясь коленями и локтями в твердую сырую землю. Куртка постепенно намокала, на локтях и коленях налипли влажные комья земли. Туннель был совсем узкий. Стоя на четвереньках, низко нагнув голову, смотрящий спиной ощущал твердый влажный «потолок». Лишь бы этот чертов туннель не сужался, а то придется ползти вообще на брюхе, как червяку. Страшно подумать, какого труда зэкам стоило выносить отсюда землю – на себе ведь носили, в корзинах, ведрах, а то, поди, и прямо в телогрейках. Знали бы несчастные, ради кого они трудились.

Вот ведь как оно вышло.

На Владислава снова накатили невеселые думы.

О трагической гибели Егора Сергеевича в авиационной катастрофе Варяг совершенно случайно узнал из телевизионного репортажа. Потом была смерть Ангела, Вики, Графа. Теперь-то ему было ясно, что за смертями самых близких и самых любимых людей стоял человек, которого он поставил на Питер смотрящим. Как же они могли так ошибиться с Трубачом?!

Шрам – не прост. И ведь Светлану с сыном этот гад похитил.

Его бросило в зябкую дрожь от одной мысли, что жена и сын, возможно, давно уже мертвы и закопаны где-нибудь в глухом лесу близ Финского залива. Или, по известной привычке питерских беспредельщиков, закатаны в асфальт где-то на территории новенького коттеджного поселка, выстроенного на бывшем картофельном поле вблизи Северной столицы. Только бы вылезти отсюда, вырваться на свободу из гибельного черного лаза, только бы выжить.

«Доберусь до Питера – а там уж Шрама из-под земли достану, голыми руками на куски рвать буду!»

Чего греха таить, ему приходилось убивать, но никогда он не стрелял в спину, не совал «перо» исподтишка и уж тем более не пинал лежачего. Варяг не любил крови. Если ему и приходилось убивать, то лишь для того, чтобы спасти собственную жизнь или жизнь своих товарищей. Но теперь, думая о Шраме, он ощутил (пожалуй, впервые в жизни) жажду мести и желание видеть, как умирает лютой смертью непримиримый враг.

– Сукой буду, но ты у меня не проживешь и двух месяцев! – поклялся себе Варяг.

Ненависть, переполнявшая его существо, придавала ему силы. Он напряг мышцы и стал еще мощнее отталкиваться локтями и коленями от земли, продвигая вперед обессиленное тело. Каждый следующий метр туннеля давался ему все с большим трудом.

Вспомнился давний разговор с Егором Сергеевичем, состоявшийся в Александровском саду, в котором они коснулись темы жизни и смерти, далеко не безразличной для обоих. Беседа напрямую была связана с убийством смотрящего Ростова-на-Дону – человека, который фактически контролировал едва ли не весь юг России, настигла пуля наемного убийцы, когда он выходил из центральной городской бани, где по пятницам любил попариться со старыми друзьями.

Варяг во время разговора очень горячился и хотел организовать дознание, чтобы установить заказчика. Хотя тогда уже было ясно, что убийство смотрящего имело куда более глубокие корни, чем могло показаться на первый взгляд. Уж слишком серьезным людям он мешал.

Егор Сергеевич качал головой и советовал ему быть объективным.

– Прощать, разумеется, нельзя, Владислав. Но, понимаешь, – объяснял старик ровным твердым голосом, – надо четко понять, кто заказал. Если его заказали свои – ростовские, или краснодарские, или даже московские, что маловероятно, – это одно. Но если его заказали люди из городской или областной администрации, тогда ты никогда не найдешь заказчика. Потому что это скорее всего будет самый высокий чин. А уж они умеют устранять неугодных, в этом отношении у них большая школа, помноженная на опыт предыдущих поколений чиновников.

– И вы считаете, что его заказали власти города?

– Или области. Или, может быть, даже московские. Ты же прекрасно понимаешь, что у нас, в России, так было испокон веку – есть две, а то и три России. При этом каждая из них существует по своим внутренним законам. Ты вот свои законы знаешь и им следуешь, и твои друзья тоже живут по понятиям. Но когда люди из одной России неожиданно пересекаются с людьми из другой России, вот тогда все законы летят к черту! И тут уж не разберешь, где правый, а где виноватый. Так вот я продолжу… Человека, который стрелял в смотрящего, давно нет в живых. А с ним обрывается и нить, которая привела бы тебя к заказчику.

Доводы старого академика показались тогда Варягу недостаточно убедительными, но спорить он не стал, только сказал хмуро:

– Если узнаю кто – сам убью.

Егор Сергеевич удивленно посмотрел на него:

– Вот этого я от тебя, Владислав, не ожидал! Тебе даже думать об этом нельзя. Нельзя руки кровью марать – неужели ты этого до сих пор не понял?

– Почему же?

– Да потому, что ты уже существуешь в другом измерении. Ты давно себе не принадлежишь и сейчас за многое в ответе. Ты просто не имеешь права рисковать собой. Ты давно стал другим: речь у тебя другая, одеваешься ты по-другому. Им, – при этом Егор Сергеевич забавно мотнул головой в сторону Кремлевской стены, – нельзя давать ни малейшего повода для подножки. Ты просто обязан чтить их законы, чтобы сохранить систему, которую представляешь. А поэтому ты не должен ни убивать, ни грабить, исправно платить налоги. Если выезжаешь за границу – изволь иметь в кармане настоящий, а не поддельный паспорт. Чтобы они не смогли схватить тебя за руку… А вообще убивать – грех, – добавил старик задумчиво.

– Даже в наказание?

– Даже в отмщение!

Вспомнив тот давний разговор, Варяг подумал о своем приключении полугодичной давности. Все это было так стремительно и так неправдоподобно, как в дешевом кино. Арест в Калифорнии, три недели в тюрьме Сан-Франциско, два покушения на его жизнь, потом невероятное освобождение, еще более немыслимый арест в Шереметьеве и совсем уж невероятный побег из ментовского «Мерседеса».

А потом было много крови…

Смерть Вики. Гибель Егора Сергеевича. Гибель Ангела, Графа, Пузыря… Шрам, конечно, тварь редкая, но он один не сумел бы все это спланировать. Кто-то очень крупный стоит за ним.

И Варяг вспомнил встречу с двумя эмвэдэшными генералами в Питере на тайной квартире. Один из них, Калистратов, открытым текстом предлагал ему «сотрудничество».

Сволочь!

Калистратов, вне всякого сомнения, представлял какую-то новую политическую команду, которая, как взбесившийся носорог в джунглях, сметая все на своем пути, перла в Кремль. В конце прошлого года разгорелась большая драка за верховную власть в стране. Столкнулись лбами очень серьезные силы, ему же в этом спектакле была уготована роль жалкой марионетки, у которой сменился кукловод. Подергал за ниточки, и она пляшет на потеху публики.

Просчитались, черти поганые!

Но как же он, вор, человек с немалым жизненным опытом и невероятным чутьем на всякую опасность, мог допустить, чтобы его арестовали в московском аэропорту? Хотя каким образом он мог предотвратить свой арест, если все заранее было подстроено? Незаметно в толпе ему подбросили в карман плаща пакетик героина.

Вот и повод.

Может, прав был Егор Сергеевич? Ведь если они захотят его арестовать, сгноить в лагере, то зачем им для этого искать какой-то существенный повод? Причину они отыщут где угодно. Возьмут паспорт на контроле, незаметно подменят на фальшивый и скажут: «У вас, гражданин Игнатов, паспорт поддельный. Пройдемте!»

Варяг невольно усмехнулся и потянул носом.

Он ощутил едва уловимое дуновение воздуха, замер и прислушался. Потом осторожно стал продвигаться дальше, отчетливо слыша где-то впереди шумное дыхание. Через пару метров стало ясно, что впереди кто-то ползет. Он включил фонарик. Луч света вырвал из кромешной тьмы потное лицо и черные испуганные глаза.

Глава 10

Последнее задание

Младший сержант Игорь Шлемин отправился выполнять приказ майора Кротова с неохотой. Да и какой тут может быть энтузиазм, когда нужно тащиться в лес с собаками и искать неведомо кого.

В апреле, к примеру, с зоны пропал зэк. Кажется, он досиживал последние два года из «червонца». Тогда, не в пример, расклад был понятен: подполковник Беспалый отрядил взвод автоматчиков прочесывать прилегающий к колонии лес. Собачек выпустили, натасканных на запах заключенных. Те, оглашая всю округу надсадным злобным лаем, трудились как могли. Правда, зэка так и не нашли, но ведь тогда была четкая установка: искать беглого арестанта. А тут почесал пятерней лоб и сказал:

– Пойдешь, поищешь, может, чего и обнаружишь.

Вот такой приказик. Хоть бы квадрат обозначил, где следует проявить усердие. С другой стороны, конечно, и неплохо, что удалось с зоны упороть, – там сейчас такой кавардак начался, что не приведи господи!

В высоком, уже по-летнему звездном небе желтой репой торчала луна. Игорь Шлемин брел по высокой траве прочь от зоны.

– Поищешь – может, чего найдешь, – передразнил майора Игорь. – Кусок говна тут не отыщешь, не то что какого-то зэка!

Он еще спросил Кротова:

– Товарищ майор, а точно сбежал заключенный?

На что тот ответил очень странно:

– Точно тебе только баба скажет, когда ей рожать, а тут ничего точно не известно.

Верно было то, что ничего не известно: ни кто сбежал, ни где искать. И сбежал ли вообще!

Из глубины леса злобно затявкал пес. На его зов тотчас отозвались еще три собачьи глотки, такие же сердитые. Младший сержант невольно поежился: лагерных собак он побаивался. Ну и зверюги! От таких тварей лучше держаться подальше. Ему все время чудилось, что они примут его за заключенного и сожрут вместе с костями.

Младший сержант покрепче сжал холодный ствол «АКМ». Вот это настоящая его защита. И от беглых зэков, и от лагерных собак.

И тут ему в голову закралось неприятное сомнение, отчего по спине пробежал зябкий озноб. Он вспомнил, как чистил позавчера свой автомат, как смазал, как поставил его в пирамиду. Так, а патроны… После позавчерашних стрельб магазин, ясное дело, был опустошен. Нового магазина ему не выдали. Значит, надо было заряжать старый.

Шлемин даже остановился и внимательно посмотрел на свой автомат. Ну, так и есть – старый магазин, обернутый синей изоляцией, тот, который ему Лешка Марусевич перед дембелем подарил. Он отсоединил магазин и заглянул внутрь. Пусто! Ни одного патрона! Бляха-муха! Вот дела… Только бы действительно не встретить беглых зэков. Теперь точно одна надежда на собак.

Игорь даже вспотел от накатившего страха. Стоя посреди полянки, освещаемой луной, Шлемин громко свистнул и позвал:

– Абрек! Лютый!

Где-то вдали зашуршала трава, и на поляну выбежали две овчарки.

– Молодцы, ребятки! – тихо похвалил их Шлемин. – Рядом!

Псы послушно пристроились к нему слева и справа. Младшему сержанту стало веселее. Он не был такого уж робкого десятка: парень как все – и побздит, и, если надо, первым в драку полезет.

– Так, твари лохматые, сейчас прогуляемся к тому сосняку, что за горушкой, там посмотрим, обойдем лесок слева и вернемся. А то уж… – Он посмотрел на часы. – Ни хрена себе – скоро час! А завтра в шесть майор, сука, подъем объявит.

Младший сержант двинулся дальше, размышляя, какие все-таки сволочи командиры в этом лагере. Вот взять, к примеру, нынешний случай. В каком это уставе написано, что в дозор отправляют одного! Это непорядок! Но стоило ему заикнуться о напарнике, как Кротов, гад, отрезал:

– Людей мало – видишь сам, что на зоне творится! Один пойдешь!

Ну да ладно, что теперь разоряться. Хорошо, хоть от стрельбы подальше свалил – в таком бардаке и шальную пулю схлопотать недолго. Одно плохо – спать хочется смерть как! А еще час-полтора надо здесь проколупаться, раньше вернешься докладывать – шею намылит начальничек!

Дескать, схалтурил, не замкнул круг.

Младший сержант вспомнил, как хорошо служилось ему в Забайкальском военном округе – там их часть ВВ охраняла какой-то секретный объект. Не то недостроенную атомную электростанцию, не то станцию космического слежения. Он там всего полгода прослужил. Но служба была – как в сказке! Кормежка по спецразнарядке МВД, обмундирование новенькое. Знай себе по периметру секретного объекта топай, комаров гоняй! Там на сто километров в округе ни души – только редкие охотники-буряты встречались. Но те местные порядки знали и не совались куда не следует. Не то что здесь… На лагерь как мухи на мед слеталась тьма разного народу – мужики вели меновую торговлю с зэками через вольнопоселенцев, бабы, понятное дело, чем приторговывали, дети солнечного Кавказа промышляли всякой всячиной – главным образом, конечно, среднеазиатской дурью. Внешняя охрана, когда Беспалый посылал в ночной наряд, только и знала, что гоняла незваных гостей по лесу. А если удавалось отловить молодых девок, приезжавших к зэкам на блядки, так их тут же, не отходя от кассы, прямо в лесу под кустом и драли… Сам Игорь Шлемин еще ни разу не попадал в такие веселые переделки, но те ребята, кому посчастливилось, рассказывали много чего любопытного про этих «ночных бабочек».

Вдалеке коротко пролаял пес.

Игорь Шлемин не смог определить, кто подал голос. Он никогда еще не работал с этими собаками – в питомнике ему выделили черного восточноевропейца Салима, и с ним он обычно выходил в ночные наряды. Эти псины его знали – он прикормил их на прошлой неделе, – но в работе еще с ним не были. Да и сам он еще ни разу не выходил в лес сразу с четырьмя мохнатыми сторожами, как ни разу не доводилось ему ловить беглого.

Хотя скорее всего никакого побегушника и нет. Он понял это по тону Кротова, когда тот отправлял его «на линию». Майор просто выполнял указание подполковника Беспалого и не случайно обмолвился о том, что посылает младшего сержанта в лес «для очистки совести», чтобы потом доложить начальнику лагеря.

Собаки убежали далеко влево. Он даже перестал слышать их ленивый перелай. Вот зверюги! Не учили их, что ли, – в дозоре подавать голос строго-настрого запрещается. Собаки на забайкальском объекте на этот счет были выдрессированы отлично. За нарушение правила «лаемолчания» их наказывали нещадно – били, родимых, жрать не давали.

А тут, у Беспалого, – бардак!

Игорь Шлемин приметил впереди за пригорком ельничек – елки были молодые, лет по десять-двенадцать, и росли аккуратной полосой за березняком, что начинался сразу под горушкой. Он знал этот ельничек – там еще есть старый толстый дуб, который, как говорят, до сих пор родит желуди. Значит, от зоны он отошел на добрый километр. И за все время прогулки он никого не встретил – ничего тревожного или подозрительного не услышал.

Можно возвращаться. Вот до первого дубочка дойти – и назад!

Дойдя до намеченного места, младший сержант, уже собравшись было возвращаться, так, чисто механически, включил фонарик.

И тут его взгляд упал на овражек под дубом. Он заметил странную вещь – на краю овражка валялись окурки. Два, три, пять! Окурки были старые, но не так чтобы очень – недельной, может, давности. Шлемин подошел поближе и присел на корточки. Зачем-то потрогал рукой наваленный на дне овражка лапник. Ветки были почти свежие, иглы еще не осыпались. Он поднял одну, вторую и увидел, что дна у овражка-то и нет.

Ветки завалили вырытый в земле лаз. Именно – вырытый, потому что было видно, что землю вынимали и куда-то уносили. Он встал и огляделся. Посветил фонариком вокруг. Ну, так и есть: вон куча земли, а вон еще одна – с виду можно принять за обычные лесные холмики.

Шлемин положил автомат на траву, сбросил пилотку и, закряхтев, полез в лаз, светя перед собой фонариком. Лаз оказался достаточно широкий: он без труда залез внутрь, но, споткнувшись, упал и выронил фонарь. От удара тот погас. Шлемин чертыхнулся, положил фонарик рядом с автоматом и полез в темный лаз на ощупь. Чем дальше он полз, тем все больше его разбирало любопытство.

Вдруг ему показалось, что где-то далеко раздался вздох. Он остановился. Блин, кто там еще? Может, человек, а может, и зверь…

Младший сержант с тоской подумал о брошенном у входа фонаре и еще больше об автомате. Впрочем, все равно там не было патронов… И тут он вспомнил про немецкий нож с костяной ручкой – подарок брата. Нож лежал в узкой сумке на ремне сзади. Он кое-как дотянулся левой рукой до сумки, открыл клапан, ухватился за костяную ручку и вытянул нож.

* * *

Варяг сразу узнал вертухайскую форму и заметил на погонах лычки младшего сержанта. А потом и рожа ему показалась знакомой.

Он вдруг ясно осознал, что его долго готовившийся побег может сейчас сорваться глупейшим образом. Встретить в зэковском «метрополитене» лагерного сержанта совсем не входило в его планы. Но он ни на секунду не замешкался, даже фонарик не выключил – пусть, гад, сам боится! Упираясь коленями в грунт, вытянув перед собой обе руки с растопыренными пальцами, извиваясь, точно гадюка, потревоженная беспечным путником на лесной дороге, Варяг метнулся вперед. Он метил сержанту в голову. И не промахнулся. Его пальцы резко впились в искаженное от страха лицо вертухая, два из них глубоко вошли внутрь глазницы, так, что их кончиками он ощутил что-то жидкое…

Не ожидавший столь молниеносного нападения младший сержант вскрикнул и попятился назад, но Варяг не отставал. В этом месте лаз оказался намного просторнее, чем раньше, и ему не составило труда, широко расставив локти, вцепиться сержанту в шею.

Вертухай хрипел и яростно отбивался. Он тянул к Варягу руки, пытаясь расцепить сжимавшие его шею страшные тиски. Но Владислав не уступал, вложив в это смертельное объятие всю оставшуюся силу, всю ярость, всю закипевшую в нем решимость вырваться из подземного плена и стать свободным.

Два человека, два зверя, два непримиримых существа вступили в смертельную схватку. Младший сержант Игорь Шлемин в эту минуту отчаянного сражения отчетливо понимал, что беглый зэк обязательно его убьет, потому что терять ему нечего. Он прекрасно осознавал, что надо пустить в ход нож, но в суматохе схватки, после первого же ужасного удара по глазам, от дикой боли выронил его и теперь никак не мог отыскать. Да у него и не было такой возможности, стальная хватка зэковских ладоней, сдавивших трахею, лишала его легкие живительного кислорода, он истерически дергался, но не мог поймать ни глотка воздуха.

Варяг уже знал, как он убьет этого вставшего на его пути молодого краснопогонника. У него не было с собой никакого оружия, и он мог полагаться только на мощь своих рук. Сержант, сука, сопротивлялся изо всех сил, вертел головой, хватался за локти, стараясь вырваться. Но Варяг уже чувствовал, что силы противника на исходе, и еще сильнее сдавил жилистую шею. Вертухай издал хрип, его руки безвольно разжались и повисли на локтях Варяга. Еще с минуту Варяг на всякий случай не отпускал его шею, хотя уже понимал, что победил.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем Варяг пришел в себя и отдышался. Разжатые пальцы дрожали от ужасного напряжения. Варяг поежился – ему стало холодно. Рядом с ним лежал удавленный вертухай. Как он тут оказался? В любом случае нужно торопиться, лежать тут нельзя. Если выход из лаза обнаружен и там караулят, то дело – труба! Если же этого младшего сержанта послали просто прочесывать лес, тогда проще, лишь бы у этого красноперого у входа не было напарников. Но если лес прочесывают, значит, в лагере уже объявили тревогу, и кто знает – может быть, Беспалый успеет нагнать вокруг лагеря омоновцев.

Нужно спешить, времени в обрез.

Варяг медленно нашарил в темноте фонарик, включил его и направил лучик света перед собой. И только сейчас ему в голову пришла страшная, поразившая его мысль.

Только сейчас Варяг осознал, что мертвец полностью перегородил узкий лаз. Варяг попытался сдвинуть тело с места. Но не тут-то было. Труп оказался тяжелым, да к тому же он лежал враспор: колени и голова уткнулись в стенки туннеля. Грунт вокруг был очень прочный, слежавшийся, почти каменистый. Такой руками не раскопаешь.

Варяг облизал пересохшие губы. Только этого не хватало! Вперед его не вытолкнешь. В этой крысиной норе не развернешься. Но не ползти же назад, в зону. Да и как? Даже если возвращаться, то придется ползти вперед жопой. Он невольно съехидничал про себя: тоже мне, подземный рак выискался!

Нет, надо что-то придумать.

До спасительного выхода, по его прикидкам, оставалось метров сто-двести. Минут десять-пятнадцать ползком. Всего-то!

Владислав подполз к трупу вплотную и, осветив его фонариком, схватил вздернутую вверх левую руку – она уже холодела, – опустил и стал искать правую. Нашел. Рука лежала вдоль тела.

Варяг приподнял руку с земли в надежде повернуть труп и прижать его спиной к левой стенке туннеля, чтобы самому проползти вперед справа от него. Но ему не удалось даже сдвинуть мертвеца. Варяг в бессильной злости стукнул кулаком по земляному полу. Ребро ладони больно ударилось о какой-то твердый предмет. Он опять включил фонарик.

Под кулаком блеснул короткий широкий нож с костяной ручкой. Видимо, сержант в пылу сражения выронил его из рук.

– Повезло тебе, парень, – проговорил Варяг, – во всех смыслах повезло. Ты был на волосок от смерти, и этот нож мог стать твоей гибелью. И вот теперь он – твое спасение.

Варяг схватил нож, крепко сжав в кулаке толстенькую бочкообразную рукоятку, и ковырнул стенку справа. Лезвие откололо приличный слой прочного, местами окремнелого грунта. Он ударил ножом посильнее. Потом еще раз. И еще. За полчаса он наковырял горку земли, которую пропихивал под себя в ноги. Лаз понемногу расширялся. Воодушевленный своим успехом, Варяг остервенело вгрызался в породу. Сердце его бешено колотилось, на лбу выступил пот. Ему надо было спешить. Непредвиденное препятствие отняло у него массу времени – минут двадцать, не меньше. Если Беспалый выявит его исчезновение и организует за ним погоню, то посланные прочесывать лес вертухаи и «вэвэшники» с собаками наверняка его заловят. Далеко ему от них не уйти – это точно! Варяг на секунду представил, что Беспалый прекрасно знает о существовании этого тайного туннеля, а значит, этот туннель является просто хитроумной ловушкой для глупых беглецов. И он, Варяг, сейчас попадет прямехонько в заботливые лапы прихвостней Беспалогo, которые, ясное дело, церемониться с ним не станут, пристрелят тут же – и точка.

Владислав встряхнул головой и отогнал от себя фатальные мысли. Всегда надо верить в удачу, что бы ни случилось. Ну а если придется умереть?.. Что ж, значит, такая судьба. В любом случае так просто Варяг сдаваться не намерен. Пусть поджидают – он их не разочарует.

Варяг мерно и уверенно врубался ножом в земляную стенку. Он непрерывно отгребал под колени и за спину отколотые и отрезанные слои твердой породы. Только бы не напороться на скалу, повторял он про себя, только бы не камень…

Тут нож ему не поможет!

Но, видно, судьбе было угодно дать ему на этот раз шанс выжить. И он, позабыв про смертельную усталость, так сковавшую мышцы рук, упрямо вгрызался в грунт.

Конечно, Варяг понимал, что его нож куда легче мог бы справиться с мягкой человеческой тканью, но расчленять труп – на это он никогда не пойдет. Владислав даже запретил себе об этом думать, продолжая с невероятным упорством вести борьбу с крепкой породой.

Долго ли он так терзал холодную землю во тьме – бог весть. Ему показалось, что прошло не меньше часа, когда наконец рядом с трупом образовался узкий обходной маршрут. Не выпуская из ладони нож, Варяг пополз туда. Он с трудом протиснулся между мертвецом и стенкой. В какой-то момент он повернул голову влево и при тусклом свете фонарика вдруг увидел застывшее выражение лица убитого. Вот оно, лицо смерти. А парню на вид не было и двадцати. Варяг сделал еще одно движение вперед, напрягся и вдруг почувствовал, что застрял: левое плечо уперлось в мертвеца, руки оказались зажаты вдоль туловища. Он не мог двинуться ни туда, ни обратно: мертвец ни в какую не хотел отпускать своего обидчика. Варяга прошиб холодный пот. Он напрягся изо всех сил, стал вдавливать труп в стену. Послышался хруст костей. Варяг почувствовал, что его плечи высвободились. Упираясь ногами, он протиснулся вперед, высвободил руки, вытянул их, расставил и, упершись локтями в стенки туннеля, подтянул туловище.

Свободен!

Пот градом катился по лбу и щекам. Не останавливаясь и не оборачиваясь, крепко сжимая нож в кулаке, Варяг пополз к выходу. Теперь он почему-то уже не сомневался в успехе. Он не мог понять, что придавало ему такую уверенность. Бог есть! И если он позволил ему преодолеть роковое препятствие – значит, так тому и быть. Значит, начертано ему на веку вырваться на волю и расставить там все по своим местам.

Минут через десять он явственно ощутил дуновение холодного воздуха в лицо. Сомнений быть не могло – это потянуло лесной свежестью. Свежестью воли! Лаз стал шире – видно, неведомые ему строители-проходчики этого финального участка, во мраке подземелья почуяв пьянящий аромат вольного лесного воздуха, поразмашистее и побойчее стали махать своими кайлами. Варяг уже не включал фонарик, надеясь разглядеть впереди выход. Мулла говорил ему, что выход замаскирован под обычную лесную яму под корневищем одинокого дуба, невесть каким образом сохранившегося в гуще высаженного пятнадцать лет назад ельника.

Но никакого выхода, конечно, он не заметил – над тайгой нависала ночь. И когда измученный, жадно глотая прохладный таежный воздух, Варяг вылез наружу, вокруг стоял кромешный мрак. Только одинокие тусклые звезды щурили в небе полуприкрытые глаза.

Тело ломило от усталости и перенапряжения. Он прислушался: нет ли поблизости других вертухаев? Все было тихо. Включив фонарик, он посветил по сторонам. Первое, что он увидел, были лежащие на земле «АКМ» и фонарь. Видно, младший сержант бросил. Варяг поднял автомат с земли. Он взвесил «АКМ» на руке, точно прикидывая, не будет ли эта железка слишком тяжелой ношей в долгом и нелегком пути на волю, потом перебросил его себе за спину и решительно зашагал на север.

Глава 11

Неожиданное знакомство

Сержант сидел в ресторане «Сенатор» на Невском проспекте и неторопливо доедал суп из акульих плавников. Он уже три дня как находился в Петербурге и не уставал удивляться тем переменам, что произошли в городе за последние год-полтора его отсутствия.

Приехав в Питер из Хельсинки под фамилией Виктора Ильича Синцова, Сержант тихо обосновался в одной из трех своих питерских квартир – на Литейном проспекте. Сутки он просидел в четырех стенах, выходя на улицу лишь к телефону-автомату, чтобы созвониться со старыми знакомыми, узнать у них интересующую его информацию, обстановку в городе, навести кое-какие справки.

На второй день к вечеру он решил выйти – прогуляться по Невскому. Вечерний Петербург поразил его. Вдоль проспекта буквально на каждом шагу приветливо сверкали вывески новых баров и ночных клубов, ресторанов и кафе-бистро. На всех углах были распахнуты двери модных магазинов: «Кристиан Диор», «Нина Риччи», «Босс» и так далее – ни дать ни взять как в любом приличном городе на «загнивающем» Западе. В очередной раз сбылась мечта Петра Великого – «проклятый город», построенный на болотах, вновь становится европейской столицей. В Гостином Дворе – ранее знаменитом, но потом совершенно запущенном советском универмаге – открылись какие-то дорогие французские магазины. Он зашел туда, прошелся быстрым шагом, поглядел одним глазом. Чудеса, да и только: висят костюмы по тысяче баксов, и никого это не смущает. Кто-то же их покупает в этом городе, кому-то они по карману? Местной братве уж точно. Но неужели в Питере так много братвы?

Ему вспомнилась бесславная смерть Женьки Леща, знаменитого урки, бывшего хозяина Невского проспекта. В уличной толчее как раз напротив «Гостинки» несколько лет назад кто-то ткнул беднягу ножичком под левый бок. Совсем еще недавно дела решались именно таким способом. Сейчас все по-новому. Здесь теперь обходятся без поножовщины на улицах – новый смотрящий, Сашка Степанов, он же Шрам, – установил порядок на бeperax Невы. Теперь на Невском никто не занимается мордобоем, не устраивает разборок. Все чин-чинарем: чистенькие витрины, улыбчивые продавщицы; в продуктовых лавках, где еще лет пять назад было шаром покати, лежат колбасы, голландские сыры, бельгийские паштеты, ветчина и всякая другая отечественная и зарубежная продуктовая галиматья. В Елисеевском гастрономе, например, одного пива можно насчитать двадцать восемь сортов – даже мексиканское. И кто это все изобилие учудил за считаные годы? Неужели сознательные строители коммунизма? Ни фига! Это все дело рук и мозгов двадцатипяти-тридцатилетних мальчиков в костюмах за тысячу баксов, разъезжающих на серебристых «Мерседесах»; мальчиков, которые экономику изучали не по Марксу, а по Варягу и таким, как он. А питерский смотрящий позволил им стать локомотивами новой российской истории. Это они дали несчастным ленинградцам, пережившим и Кирова, и Жданова, и Собчака, хотя бы пока увидеть обещанное коммунистическое изобилие. Обидно, конечно, что не всем досталось.

Всему свое время. Научатся люди пахать, думать головой, научатся зарабатывать деньги, а не получать – будет у всех и на колбасу, и на хлеб, и на масло. Ну что ж, молодцы питерские. Советские отцы города только клятвенно обещали всех накормить и напоить, а эти взяли да и кормят-поят. А ведь вся торговля в Питере, говорят, под Шрамом – от пива до колготок. Туристский бизнес, говорят, тоже за ним. Нынче в Питере турагентства наперебой приглашают жителей Северной столицы отдохнуть летом на Сейшелах, встретить Новый год в Брюсселе, провести уик-энд в Сингапуре.

С ума можно сойти!

Как же это оказалось легко – красивая жизнь, которой несчастные «совки» были так долго и так заботливо лишены любимой «партией-и-правительством». А почему? По чистой дурости. Сейчас, говорят, никто ни черта не делает – а почему же денег в стране пруд пруди? Может, и тогда ни хрена не делали? Все эти сотни тысяч комбайнов, пар обуви, кубометров угля, тонн стали – кому они были нужны? Так чего же было дурака валять? Выполнил план по выпуску проката на сто сорок процентов – получи путевку на Канары! Надоил по двадцать литров от своих полудохлых коров – и жри себе суп из акульих плавников где-нибудь в Бразилии! Как было бы всем хорошо! Как они не могли додуматься до такой ерунды? Сами подрубили сук, на котором сидели семьдесят лет, а теперь кричат: криминализация всей страны, бандитская экономика! А раньше она какая была? Куда шли теневые деньги? Куда девались колоссальные государственные капиталы от всех безумных проектов, связанных со всякими поворотами рек, строительством подземных городов, супердорогими съемками художественных фильмов? Кто тогда контролировал, сколько денег уходило за бугор – за всякие там полезные ископаемые? Это ж только говорилось, что власть – народная. Власть была самая что ни на есть бандитская. Все было, как шутили люди раньше, для человека, во имя человека, и я знаю этого человека.

Сержант отставил в сторону пустую тарелку и обратил внимание на одинокую даму за дальним столиком в углу. Даме на вид было лет тридцать. Темно-каштановые волосы, темные глаза, низкое декольте щедро выставляло на всеобщее обозрение полную грудь. Она лениво поглощала мороженое и со скучающим видом поглядывала в его сторону. Интересно, кто такая, подумал Сержант. Почему одна? Ждет кого или так просто – присматривается? Он усмехнулся. Да, в старое время бабы по кабакам одни не ходили – а если ходили, то с известной целью. И таких бдительное гэбэ в виде швейцаров или метрдотелей вмиг препровождало в потайную комнатенку на спецбеседу. А теперь не разберешь – то ли шлюшка на охоте, то ли бизнес-леди на ланче.

В зал с хохотом ввалилась шумная компания – трое рослых здоровяков в синих спортивных костюмах «Адидас». Двое сжимали в руках черные коробочки сотовых телефонов. Недолго думая, они заняли столик рядом с одинокой дамой и, развалившись на стульях, громко продолжили начатый еще на улице разговор, обильно пересыпая реплики незамысловатым матом.

Сержанту не надо было прислушиваться: ребята в «Адидасах» не стеснялись редких посетителей.

– Я этому хрену говорю: ты смотри, в натуре, сказано те, с двухсот коробов ко вторнику – вынь да положь, сука, а то, что у тя там на таможне прокол, меня это не колышет! Чтоб к завтрему бабки были отстегнуты, а то на счетчик поставлю! – басил один из обладателей сотового телефона.

– Гы! Ну а он чё? – хохотнул другой, поднеся к уху свой мобильник. Он то и дело нажимал толстыми, как сардельки, пальцами все кнопки подряд и с немалым удивлением разглядывал надписи на дисплее. – Во, блин! Не фурычит! Накололи, что ли, с этим драным телефоном?

– Так в подвале же сидим, мудила, какого хрена ему фурычить? На улицу выйди, там и звони! – отвлекся первый и, обернувшись к третьему, пояснил насмешливо: – Митяй вчера эту сраную «Моторолу» купил – все никак оторваться от нее не может!

Митяй, не отрывая от уха телефон, обиженно отрезал:

– Ты, Пика, не выступай! Мне Егорычу надо вызвонить.

Сержант невольно перевел взгляд на даму с мороженым. Ей явно было неуютно от такого соседства, и Сержанту показалось, что даме не терпится встать и уйти. Но официантка уже принесла ей кофе, и даме ничего не оставалось делать, как продолжать сидеть и слушать.

– А что, Шрам-то в курсе, что Прохоров просрал поставку? – спросил третий, и Сержант внутренне напрягся, внезапно услышав знакомое имя.

– В курсе, – усердно закивал Пика, – да только у Шрама сейчас у самого забот полный рот. Слыхал, бля, что на Металлистов пару дней назад стряслось?

К их столику подошла официантка со стопкой меню и, любезно улыбаясь, что-то тихо сказала.

– Ах ты, паскуда, мандавошка! – заорал вдруг в голос Митяй, отлепив наконец от уха «Моторолу». – В чем хочу, в том и хожу, ясно, бля? Мы те бабки платим, а ты не хрюкай! Спортивная одежда, бля! Да твой, бля, ресторан должен мне еще спасибо сказать, что я сюда пришел! У вас у самих вон тут всякие шмары сидят, зенками стреляют по сторонам, клиентов ловят! Вона, сиськи наружу выставила! – И с этими словами он ткнул пальцем-сарделькой в одинокую даму за соседним столиком.

Сержант вздрогнул, точно пальцем ткнули в его сторону. Он заметил, что лицо у дамы вспыхнуло и в глазах показались слезы. Она резко встала и, кажется, захотела что-то ответить обидчику, но сдержалась.

A Сержант не сдержался, он медленно поднялся из-за стола и двинулся к говоруну с мобильником. Подойдя к нему вплотную, наклонился и вкрадчиво произнес в самое ухо:

– Извинись перед женщиной, свинья, и не размахивай граблями, а то игрушку потеряешь и плакать будешь!

За столиком воцарилась тишина. Все трое с недоуменнием воззрились на нахала.

– А ты, дядя, хамишь, однако! – со спокойной усмешечкой произнес третий. – Придется тебя малость охолонуть.

– Ты что, Кедрач! Какой там охолонуть! – завопил Митяй, вставая со стула. – Я ему ща яйца оторву!

Сержант, ни слова не говоря, сжал левую руку в кулак и коротко ударил Митяя промеж глаз. Митяй, растопырив пальцы-сардельки, рухнул на стул и уронил голову на стол.

Но теперь вскочили оба приятеля Митяя. В это мгновение в зал вбежал высокий парень в черной униформе – видно, охранник ресторана.

– Господа! Я попрошу вас прекратить! Выясняйте отношения на улице, а не у нас! – не слишком уверенно крикнул он и, сделав три шажка в направлении сцепившихся посетителей, остановился.

– Костя! Позови Николая Петровича! – визгливо бросила ему официантка, исчезая за портьерой, прикрывающей дверь в кухню.

Костя с готовностью развернулся и бодро выбежал в фойе.

Тем временем оба другана Митяя уже поигрывали кастетами и грозно наступали на Сержанта с двух флангов. Сержант с невозмутимым выражением лица тихо произнес:

– Советую вам, мужики, стоять где стоите – во избежание несчастного случая на производстве.

Эти слова, похоже, только раззадорили парней. Оба как по команде бросились на Сержанта, но тот, хотя и был лет на пятнадцать постарше и явно имел немалый избыточный вес, проворно нырнул под рукой у Кедрача, забежал ему за спину и обрушил два сцепленных вместе кулака на его бритый затылок. Мужик покачнулся, но устоял.

Сержант едва заметным движением сунул руку в карман пиджака и тут же вынул ее. Второй, еще не рассмотрев как следует, что оказалось в руке у незнакомого нахала, схватил его за локоть и резко крутанул на себя. Сержант не стал сопротивляться и, повернувшись к нему лицом, хлестким взмахом раскроил ему щеку от виска до подбородка. Хлынула кровь. В следующее мгновение он снова легко взмахнул рукой и чиркнул по щеке Кедрача, но тот успел нанести ему ощутимый удар кастетом в скулу.

Тут в зал вбежал робкий охранник, за ним господин в черном смокинге – видимо, Николай Петрович. Сержант уронил свое невидимое оружие в карман и вцепился обеими руками в спинку пустого стула.

Митяй уже оклемался и, блекоча что-то невразумительное, полез на Сержанта, который приподнял стул, чуть отступил и, размахнувшись, всадил гнутую ножку Митяю в пах. Tот с воем перегнулся пополам и повалился на пол. Но Сержанта уже взяли с обеих сторон в крепкие объятия Кедрач и Пика, оба с развороченными кровоточащими щеками. Сержант глубоко вздохнул и закрыл глаза. «Ну, с божьей помощью вспомним уроки Симото-сан», – подумал он и, крякнув, мощно встряхнулся, точно вылезший из реки пес. Почувствовав, что освободился от железных объятий, Сержант повернулся к Кедрачу и два раза коротким прямым ударом врезал ему в нос. После второго удара под костяшками пальцев что-то хрустнуло – наверное, он сломал Кедрачу носовую перегородку. Кедрач упал на колени и захаркал кровью. Видя такой поворот дела, Пика не стал лезть на рожон, а подхватил Кедрача под локоть и поволок его к выходу. За ним захромал Митяй. У двери Митяй обернулся и прохрипел:

– Ты теперь покойник, сука!

– Мы тебя из-под земли достанем!

– Яйца не растряси! – не повышая голоса, посоветовал им вслед Сержант.

– Я вызвал милицию, – зачем-то объявил застывший при входе в зал Николай Петрович. Он нервно поправлял галстук. – Я попрошу вас никуда не уходить. Сейчас они приедут.

Но Сержант, не обращая на него внимания, подошел к даме, из-за которой, собственно, и произошла эта дурацкая потасовка. Ни стычка с местными бандитами, ни тем более протокол о происшествии и разбирательство с питерской милицией Юрьеву были совершенно ни к чему. Он уже ругал себя за непростительную глупость. Впрочем, дама ему очень понравилась.

– Позвольте, я вас провожу, – обратился он к ней тоном, не терпящим возражений. – Мне, да и вам, сейчас лучше отсюда уйти.

Она не заставила себя долго упрашивать.

– Конечно. Я вам так благодарна!

– Вытрите кровь с пола, – посоветовал Сержант, поравнявшись с Николаем Петровичем, – и расставьте мебель по местам. Приедет милиция – скажите, ложный вызов.

– Вы кто? – спросил пораженный метрдотель.

– Много будешь знать – полысеешь раньше времени, – серьезно ответил Сержант и повернулся к своей спутнице.

Глава 12

Разбор полетов

Шрам был зол. На него было страшно смотреть.

– Ну как же можно было так проколоться?

– Кто знал, что они возникнут, – виновато произнес Моня. – Сидели себе спокойно в белом «Москвиче», и вот те раз!

– Откуда они взялись? С неба свалились, что ли? – грохнул Александр кулаком по столу.

Моня сидел, откинувшись на спинку кресла, виновато повесив голову. Он был бледен. Обычно Шрам легко впадал в ярость и так же быстро успокаивался. Но сейчас он орал на Моню уже битый час. Известие о срыве операции по «выемке денег» на проспекте Металлистов и о гибели троих людей буквально подкосило Шрама. Что за непруха в последние дни?! Моня приехал к нему в офис в гостинице «Прибалтийская» и сразу выложил печальные итоги неудачной операции. Шрам как стоял, так и сел. Он выгнал телохранителей в приемную, закрыл дверь и учинил Моне пристрастный допрос.

Шрам, разумеется, понимал, что Моня тут ни при чем. На Моне и так лица не было. Он, похоже, до сих пор не верил, что унес ноги живым.

– Сколько их было, говоришь? – снова спросил Шрам.

– Четверо в «Москвиче», а сколько в банковском броневике – не видел.

– То есть это не была засада?

– Вряд ли, Саша. Белый «Москвич», может, и нас поджидал, я не знаю. Но банковские налетели случайно – иначе бы зачем они стрелять друг в друга начали?

За последние два года Шрам впервые чувствовал себя так хреново – такого позора ему никто еще не устраивал. Тяжким грузом на сердце лежала обида за Чушпана, Петрю и Рому. И, конечно, за потерю двух миллионов зелеными – столько насчитал Моня. Шрам не мог похвастаться способностью к холодному расчету. Наоборот, он был горяч не в меру, вспыльчив – часто заводился с пол-оборота и сам знал за собой эту слабость. Вот и сейчас его было не остановить. «Надо найти „крышу“ этого афганского банка, – думал он, – и разобрать ее по досочкам. Кто бы там ни был – хоть гэбэ, хоть эмвэдэ, хоть бээмвэ».

– Ладно, – проговорил он угрожающим тоном, – разберемся. Иди, залижи раны, Мончик, отоспись. Скоро предстоят крутые дела. Распотрошу я эту душманскую малину к едреной матери.

* * *

После ухода Мони Шрам вышел в сквер перед гостиницей и по мобильному позвонил генералу Калистратову, который сегодня вечером отбывал в Москву. Он хотел попросить его о срочной встрече перед отъездом.

Но генерал был суров и нелюбезен:

– Ты зачем туда сунулся? Я же тебя предупреждал – не лезь! Мало у меня своих забот – так еще и твои питерские дела расхлебывать! Самодеятельности я не потерплю! Раз тебе было сказано, не суйся туда, – значит, надо было сидеть и не рыпаться! Ты что, забыл, кто тебя в люди вывел?

Тон и, главное, последняя фраза Калистратова задели Шрама. Московский генерал толковал с ним, как с проштрафившимся школьником. Тварь ментовская! Шрам с трудом сдерживал себя, чтобы не шваркнуть сотовым об асфальт.

– Понял вас, – глухо процедил он. – Но все ж таки надо бы встретиться, пока вы в Питере. Есть разговор. Об интересующем нас обоих предмете.

Шрам лукавил.

Никакого такого особо интересного разговора у него к Калистратову не было. Его интересовал лишь один вопрос: Варягова семейка – жена Светка да малолетний сынок, которых он вот уже пять месяцев держал у себя на даче под Питером и которые ему безмерно надоели. Теперь, когда Варяг убит, всякая нужда в его женушке отпадала. Более того, заложники превращались даже в опасную обузу – и что с ними делать теперь, Шрам не имел ни малейшего понятия.

Последние слова Калистратова очень напрягли Шрама. На что это гражданин начальник намекал ему? Неужели угрожает? Шрам невольно заскрипел зубами от ярости. «Ну нет, сука, тому не бывать. Со мной так нельзя! Придется разобраться и с генералом. Мне ведь по большому счету все равно, генерал ты или рядовой: все из мяса! За слова ты мне ответишь, легавый. Я с тобой еще разберусь».

Шрам завелся всерьез. На его персональном жаргоне глагол «разобраться» означал «убить». Когда Шрам решал убрать не в меру зарвавшегося конкурента или соперника, вставшего поперек дороги, ему в разговоре с бойцами достаточно было обронить эту невинную фразу: «Надо бы с ним разобраться». И бойцы принимали приказ к исполнению, а через пару-тройку дней городские газеты опять пестрели истерическими статьями об «очередном заказном убийстве». В последнее время, правда, Шраму уже не так часто приходилось «разбираться» – времена менялись, и прежние методы «разборок» сейчас были у блатных не в ходу. Кровавые «разборки» давно остались в прошлом.

Но сейчас Шрам не мог сдержаться: все проблемы свалились на Александра Степанова как-то в одночасье, и нервы не выдерживали. Наверное, поэтому для разрядки ему в голову пришла мысль «разобраться» с обнаглевшим, зарвавшимся генералом Калистратовым. А после вчерашнего разговора с Москвой тем более: он понял, что имеет все основания это сделать.

* * *

Вчера поздно вечером Шраму прямо на сотовый позвонили из Москвы. Звонивший, назвавшийся Николаем, был весьма любезен и напорист. Он сразу вывалил Шраму целый ряд фактов, из которых следовало, что он очень хорошо информирован, имеет колоссальные связи; по долгу службы скорее всего тусуется с генералами МВД или ФСБ. Николай дал четко понять, что находится в курсе всех основных событий, происходящих в российском криминальном мире. Он много знал про питерские дела, знал про смерть Варяга и даже сообщил Шраму то, чего никогда не говорил ему Калистратов: Варяга и ряд других авторитетных людей сплавили на зону специально, с целью удалить их на всякий случай из центра, пока тут шло «перераспределение власти».

Шрам слушал внимательно и не торопился задавать вопросы. Но предупредительный Николай скоро сам предложил ему задавать вопросы. Шрам, конечно, оценил такую любезность собеседника, понимая, что весь этот спектакль разыгрывается неспроста. Шрама, естественно, подмывало узнать у хорошо осведомленного Николая об очень многом. Но прежде всего его волновал главный вопрос: судьба российской воровской короны. Не мог столь эрудированный человек из Москвы не знать тайных планов новых людей во власти по такому существенному вопросу.

Шрам сомневался, стоит ли ему говорить с неведомым собеседником открытым текстом или предпочесть хотя бы нехитрый шифр. Но, плюнув на условности, как бы невзначай, он решил полюбопытствовать:

– Если Варяг мертв – выходит, его должность освободилась? – спросил он ленивым, равнодушным голосом.

– Верно мыслите, Александр Алексеевич, – подхватил Николай. – Образовалась вакансия. Но мы не хотим, чтобы за эту вакансию развязалась беспорядочная борьба. Все должно идти своим чередом, спокойно, аккуратно. Знаете, как это бывает в научных институтах, – объявляют конкурс на замещение вакантной должности профессора, печатают объявление в газетах, и глупые провинциальные доктора наук начинают суетиться, пишут заявления, шлют автобиографии, списки научных трудов и даже не догадываются, что все давно решено, всех устраивающая кандидатура уже определена, согласована наверху, надо только соблюсти формальные приличия, провести конкурс. Вы меня понимаете?

– Тут и ежу понятно! – брякнул Шрам.

– Ваш покойный коллега эту процедуру знал досконально – недаром же он одно время был научным работником.

И тут у Шрама мелькнула шальная мысль.

– А что, уважаемый, когда его выбирали на… эту должность, тогда тоже все было согласовано… наверху?

Коля, похоже, улыбнулся.

– Мой дорогой, неужели вы думаете, что проходит как-то иначе? Неужели вы полагаете, что там у вас, в вашем кругу, все делается само по себе, демократическим, так сказать, волеизъявлением, как у вас говорят, «правильных людей»?

Шрам не ответил. На языке у него вертелся еще один страшно волновавший его вопрос, но он почему-то не решался его огласить. И тут Николай, словно прочитав его мысли, сам забросил удочку:

– Кстати, вы знаете, нынешний куратор по северо-западу России, известный вам генерал, скоро отправится на заслуженный отдых. Так что и тут намечаются кое-какие перемены.

После этих слов Шраму стало не по себе. Неужели этот Николай – а значит, и еще кто-то там, в Москве, – знал о его делах с генералом Калистратовым и о том, что тот фактически его завербовал?

– Вы меня слышите?

– Да, вас прекрасно слышу, – очнувшись, ответил Александр.

– Мне показалось, что вы куда-то исчезли… Так вот, вам придется иметь дело с другими людьми. Я еще хотел просить вас об одном незначительном дельце, – лениво протянул Николай.

И в этот момент Шрам догадался, что приближается кульминация всего этого загадочного разговора.

– Если вас не затруднит, Александр Алексеевич, наведите, пожалуйста, справки о кассе. Ну, вы понимаете, о чем я говорю.

И тут Шрама впервые осенило – ну да, конечно же, – общак! Миллионы долларов, которые единолично контролировал Варяг. Но только как тут ответишь этому таинственному Николаю, что Шрама самого волнует эта тема уже давно. Вот только кто бы подсказал, как ее решить.

И, не давая повода для сомнений, он твердо сказал:

– Я наведу справки в ближайшее время.

– Ну и ладушки. Разрешите попрощаться с вами, Александр Алексеевич. Надеюсь, вы будете включены в списки «участников конкурса».

Братва размышляет конкретно, она не привыкла вникать в тонкие душевные материи и уж тем более не станет разбираться в том, кто на каком поле играет. Простым бойцам, пролетариям криминального мира, может, и невдомек, что Смольный, Моссовет, Госдума, силовые министерства и законные воры связаны между собой общими интересами. А Шраму, как никому другому, известно, как работает бизнес в Питере: неугодному гайки закрутят, а умеющему делиться – зеленый свет! – где надо смазать пожирнее, а где гайки закрутить.

Как там Николай сказал ему: теперь надо работать с другими людьми. Это как же понимать?

Александр задумался. Уж не намекает ли он на то, что именно он, Шрам, нужен этим людям, которых представляет Николай? И в «конкурсе» предлагает участвовать. Та-ак! А раз он им нужен, то они его будут охранять. И если даже им известно про то, как Шрам сдал ментам Варяга, они будут помалкивать.

Московский Коля явно намекнул на то, что они больше не будут тянуть генерала Калистратова, а значит, в случае неприятного расклада тот, спасая свою драную шкуру, вполне может сдать его питерским бандитам, пустив слушок о том, что Шрам продался легавым.

Подставит и даже не екнет!

Так что с генералом надо разобраться. И поскорее. Такую работу нельзя поручать никому – даже Моне. Следует действовать самому.

Глава 13

Чего пороть горячку

Лишь в пятом часу утра на зону прибыло пополнение – рота бойцов краевого ОМОНа и взвод бронетехники. Подполковник Беспалый, вспотевший, перепачканный копотью и провонявший пороховым смрадом, стоял на плацу и молча наблюдал за тем, как грозные БМП с урчанием расползаются по зоне, а из их железных брюх расторопно выскакивает спецназ с «калашами» наперевес.

Александр Беспалый посмотрел на часы: четыре двадцать утра. Ну, кажись, улеглось. На востоке давно уже засветлело, и над мрачно навалившимся на горизонт лесом вспыхнула розовая полоска, предвестье скорого рассвета. Он постоял еще немного, потом поднес к губам видавший виды армейский переговорник, нажал кнопку и рявкнул:

– Кротов! Выходи на связь! Как слышишь? Прием!

Переговорник зашипел и откликнулся далеким, как из бочки, голосом майора:

– Слышу нормально, тааищ подполковник!

– Доложи обстановку! Та-а-ищ! – съехидничал Беспалый.

После непродолжительной паузы майор четко отрапортовал:

– Буза закончилась, тааищ подполковник. Заключенные разошлись по баракам.

– Все? – нетерпеливо перебил его Беспалый.

– Не знаю пока, – неуверенно ответил Кротов. – Надо перекличку делать.

– Ну так делай! – недовольно бросил Беспалый.

– Прямо сейчас? Может, до утренней поверки погодим? – прокричал сквозь сплошной треск Кротов.

Беспалый задумался. Или прав майор – чего пороть горячку? Сейчас народ, утомленный собственным возбуждением да страхом, все равно повалится дрыхнуть. Ладно, будь по-твоему!

– Хорошо, майор, выставь посты охраны – задействуй прибывшую омоновскую роту. Нашим дай роздых. Подъем через два часа, в шесть тридцать. Все!

Подполковник Беспалый развернулся на каблуках и двинулся к себе. Войдя в кабинет, он запер дверь на ключ, подошел к сейфу и, открыв дверцу, достал початую бутылку водки. «Что-то в последнее время я стал много пить», – подумал подполковник.

Он вообще пить не любил, пьяниц не уважал, и если имел с такими дело – как, например, с районным судьей Мироновым, – то цинично использовал их тягу к зеленому змию в собственных интересах. Он никогда не устраивал «посиделки» даже с нужными людьми и соглашался на возлияния только в исключительных случаях, когда от собутыльника ему требовалась какая-то весьма важная услуга. Или информация. В последнем случае он мог выпить хоть бутылку, хоть две, правда, на следующий день вставал с жуткой головной болью, ходил смурной и до вечера не находил себе места.

В последний раз он выпивал с покойным зэком Муллой, когда намеревался выведать у него некоторые подробности из жизни Игнатова. Не давала покоя загадочная, почти детективная история с его переправкой из Петербурга в приполярную зону, а затем с осуждением за вооруженный разбой. Почти полгода он пребывал в колонии, однако ситуация до сих пор не прояснилась.

Ясно одно, что против смотрящего играли по-крупному. Как бы самому не попасть под этот замес.

Беспалый налил себе полстаканчика и уселся в потертое кожаное кресло, в котором сиживал еще его отец. Он опрокинул стаканчик в глотку и крякнул от удовольствия. Потом встал, подошел к притулившемуся в углу кабинета холодильнику «Саратов» и достал из его недр каким-то чудом сохранившуюся банку венгерских маринованных огурцов. Съев хрустящий огурчик, подполковник вернулся в кресло и задумался.

Последняя телефонная беседа с генералом Калистратовым его немало удивила. Генерал чего-то не понимал в этой комбинационной игре, в которую ввязался, а может быть, просто не совсем владел информацией. Иначе как тогда объяснить, что он почти полгода мурыжил его с Варягом, велел беречь его как зеницу ока, а после того, как узнал, что смотрящий России убит, так быстро смирился с этой новостью.

Если какая-то информация до генерал-лейтенанта Калистратова не доходила, то это полбеды (в конце концов, он не может знать обо всем!). Хуже, если генерал совершенно не был в курсе новых веяний в столице. Бедняга даже не подозревал о том, что через его голову с Беспалым давно наладили контакт влиятельные люди из Москвы.

Беспалый хорошо помнил свой недавний разговор с Москвой. Собеседник несколько раз мягко, но настойчиво просил называть его без отчества, просто Николаем. Подполковник пересказал свой разговор с Калистратовым, поделившись неприятными ощущениями, и в ответ услышал нечто неожиданное:

– Ах, Калистратов, – брезгливо протянул собеседник на противоположном конце провода. – Да не берите вы в голову, Александр Тимофеевич! В наше неспокойное время ситуация очень быстро меняется – сегодня есть Калистратов, а завтра, глядишь, его может и не быть. Если бы человек, о котором мы с вами знаем, находился у вас в колонии, скажем, осенью прошлого года, тогда да – это было бы крайне важно. А на сегодняшний момент он уже отработанный материал. Так что поступайте с ним по обстановке. И если он вдруг у вас не выдержит условий содержания – скажем, заболеет чем-то серьезным или получит какую-то травму, так поверьте, никто особенно по этому поводу убиваться не станет. Ведь знаете, как на Руси говорят – свято место пусто не бывает. На вакансию новый кандидат быстро найдется!

Вот такая была странная и многозначительная беседа. Причем тот разговор, как и три предыдущих, Николай обставил как опытный конспиратор: сам позвонил Беспалому накануне, назвал какой-то московский номер и попросил на следующий день заказать с этим номером разговор с райцентровского переговорного пункта.

– Давайте побережемся от случайностей, – говорил Николай, – это в наших общих интересах.

Александр Беспалый не сомневался в могуществе загадочного Николая, поскольку все, что тот ни пообещал Беспалому, тут же мгновенно выполнялось: деньги на зону шли, людей повышали в званиях, решались какие-то личные вопросы, которые годами как дамоклов меч висели над всем коллективом. В общем, тайный собеседник был человек слова, с прямыми выходами на самый верх.

Подполковник повращал головой в одну сторону, в другую. Так он делал всегда, когда его одолевали невеселые мысли. А грустить было о чем. Буквально через два часа – хотя уже через полтора – ему предстояла нервная работа по «зачистке» колонии. Так подполковник Беспалый называл тотальный шмон, который он обычно устраивал пару раз в год, когда решал, что наступил удобный момент вытряхнуть из зэковских тайников накопленные «клады»: холодное (а иногда и огнестрельное) оружие, валютную заначку, наркоту. Возможно, зачистка позволит узнать истинную причину внезапного мятежа заключенных и выявить зачинщиков.

Подполковник быстро прокрутил в памяти вереницу всех событий последнего дня: выходило, что зэки во главе с хитрым Муллой забузили просто так, на пустом месте, буквально из-за того, что начальник колонии, видите ли, отказался отдать им на «растерзание» своего стукача Щеголя. Беспалый был опытным тюремщиком и отлично понимал, что это не повод для бузы. Просто так ничего не бывает. Было еще что-то серьезное.

И тут подполковник вспомнил, что среди ночи отдал своему заму, майору Кротову, приказ послать кого-нибудь в дозор вокруг зоны: так, на всякий случай, посмотреть, что творится вокруг, не дал ли кто из зэков деру во время всеобщей суматохи.

Он привычно сунул руку в карман куртки и вытащил переговорник. Вызвал Кротова. В ответ раздался только легкий треск радиоэфира.

– Кротов, мать твою! Как слышишь? Прием!

Ничего. Наверное, сукин кот, спит без задних ног.

Беспалый швырнул переговорник на журнальный столик.

В этот момент в дверь негромко постучали. Неужто сам заявился?

Александр Тимофеевич поднялся и пошел открывать. На пороге стоял его «верный пес», его глаза и уши – осужденный «химик» по кличке Щеголь.

– Ты чего это, Щеголь, охренел совсем? Какого… ты ко мне без приглашения пришел? Тебя братва по всей зоне ищет, хочет из тебя кишки выпустить, а ты шастаешь – да еще без охраны!

Щеголь был бледен. Он буквально оттеснил Беспалого от двери и прошмыгнул в кабинет.

– Это, Александр Тимофеич, вы закройте дверку-то!

Беспалый затворил дверь и повернул ключ в замке.

Потом пристально осмотрел Щеголя.

– Что это с тобой? В дерьме весь каком-то! Ты что, в очко свалился? Тьфу ты, воняет как! Ты где укрывался?

– У Васильевой Светки на скотном!

– А как это тебя туда занесло – на вольную? – подивился Беспалый.

– Ходы знаю, – уклончиво ответил Щеголь. – Прошел. Как вся эта катавасия началась, так я взял ноги в руки, ну и попер! Мои люди шепнули, что Мулла вроде как меня искал.

Беспалый строго глянул Щеголю в глаза.

– Было дело! – И тут ему в голову пришла мысль. – Кстати, он и у меня просил, чтобы я тебя ему отдал. Узнал как-то старик, что ты мой человек. Информатор. Между прочим, буза началась именно по причине, что я Мулле отказал. Не отдал я тебя. Так-то, братец, твою задницу спасал.

Щеголь сглотнул слюну.

– Правда, что ль, Александр Тимофеич?

– Какой резон мне тебе врать.

– Тоже верно, – опустил глаза Щеголь. – Теперь мне тут житья не будет. Мулла не успокоится, пока глотку мне не перережет.

Беспалый жестом пригласил Щеголя пройти и сесть к столу. А сам не спеша подошел к раскрытому сейфу, достал второй стаканчик и, поставив его перед Щеголем, плеснул водки.

– Не перережет он тебе глотку, не бзди! Мулла сам уже успокоился – обрел, понимаешь, вечный покой.

– Убили? – вырвалось у Щеголя. – Да кто же его?

– Стрельба была сумасшедшая. Вот и угрохали старика. Да ты и сам должен был слышать у Светки-то в койке!

– Какая там койка! – махнул рукой Щеголь и хряпнул стаканчик до дна. – Говорю же: в хлеву у нее сидел. В свинячьем говне по самые уши! Жить-то охота, Тимофеич! Сам знаешь. – Собеседники помолчали. – Так что теперь будет-то? – как-то тускло спросил Щеголь.

Беспалый многозначительно поиграл бровями.

– А что будет… Что положено, то и будет. Придется тебя пока убрать отсюда. Покуда не уляжется все. Переведу тебя в соседнюю зону – к полковнику Бурякову. Там, говорят, и харчи посытнее, и порядки помягче. Не то что у меня… на «сучьей»!

Щеголь сразу взбодрился.

– Вот спасибо, Александр Тимофеич! Век не забуду! – Он вскочил и, глупо улыбаясь, попятился к двери. – Так Мулла точно копыта откинул? А этот, московский гость, – с ним что?

Беспалый помрачнел.

– С ним, похоже, тоже несчастье приключилось.

– Оступился на баррикаде? Споткнулся, упал… Потерял сознание. Очнулся – гипс? – осклабился Щеголь.

Беспалый поморщился.

– Да нет, брат Щеголь, хуже – не очнулся. И не очнется теперь уж никогда. Так что можешь спать спокойно. – С этими словами Беспалый помрачнел еще больше. Видно, этот вердикт не очень-то убеждал его самого. – Иди к себе в барак да смотри на ОМОН не наткнись – они же тебя в лицо не знают, разбираться не будут, пальнут из «акаэма» – и поминай, как звали.

Как только Щеголь исчез за дверью, Беспалый подошел к журнальному столику и налил себе еще стаканчик. На душе у него было скверно. Почему? Он пока не мог этого понять. Что-то его угнетало. Что? Мысль или, вернее, смутное опасение, что он что-то сделал не так. Или недоделал. Но что?

Беспалый задумчиво подошел к сейфу и стал рыться там, точно надеялся выволочь оттуда завалившийся за бумаги золотой самородок. Но он достал древний пыльный кассетник «Юность». Ткнул кнопку воспроизведения – и из динамика захрипел Высоцкий:

…И что там ангелы поют такими злыми голосами!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее…

И тут он вспомнил! Ангелы!.. «Я не проверил у него татуировку!» – эта мысль буквально обожгла его. И он невольно ощутил на спине предательский холодок страха.

* * *

Щеголь, крадучись, шел по самым темным углам, задами административных построек.

Скоро должно было светать, и он торопился вернуться в свой барак в предутренних сумерках. Разговор с Беспалым порадовал его. Конечно, обидно было сваливать со «своей» зоны, которую он и так держал в кулаке, а теперь, после смерти Муллы, вообще мог стать тут королем. Ну да ладно, Беспалый прав: надо свалить, пока все утрясется, а то не дай бог – братва пронюхает про его заигрывания с лагерным начальством, и тогда все, кранты!

Но, что ни делается – все к лучшему. На соседней зоне он перекантуется полгодика – а там, глядишь, вернется обратно, под крыло к Беспалому.

Он расправил плечи и ускорил шаг. Но, как только свернул от столовой на финишную прямую, дорогу ему перегородила фигура в форме. Он чуть не охнул от неожиданности. Но, приглядевшись, узнал в случайном встречном прапорщика Родионыча. Сорокапятилетнего мужика в колонии все без исключения величали именно Родионычем: начальство – из уважения к его почти двадцатипятилетнему стажу службы, молоденькие краснопогонники – за то, что он годился каждому из них в отцы, а зэки – за те неоценимые услуги, которые он им оказывал, пользуясь своим служебным положением.

На зоне Родионыч был человеком незаменимым: за четвертную он мог отнести «маляву» в соседний барак; мог принести на зону водки, сигарет, чаю. Впрочем, такой мелкий бизнес, осуждающийся начальством, почти для всего персонала исправительных учреждений был чуть ли не основным заработком и не считался чем-то особенным и зазорным.

Родионыч же за хорошие бабки решал вопросы и поважней: мог доставить оружие, наркоту, переправить послание на волю, принести «малявы» из других зон. При необходимости Родионыч мог добыть для зэков липовые документы, снабдить важной информацией. Щеголь давно знал, что Родионыч «запомоенный» вертухай. Знал и то, что «зацепили» его не в родной колонии, а на южном побережье Крыма, где он поправлял здоровьице после усиленной службы в Заполярном крае. В санатории, где он отдыхал, было полно перезрелых девок, приехавших на песчаный берег в надежде отыскать в людском водовороте блудного принца. Прапорщику было где показать армейскую прыть. Он напоминал нахала-козла, что забрел на соседский огород за спелой и сладкой капустой. Правда, своим новым знакомым он представлялся бравым подполковником, героем едва ли не всех «горячих точек», вспыхивающих на южных границах России, который в санаторий прибыл залечивать боевые раны.

Родионыч и вправду был видный мужик – высокий, с густой, слегка посеребренной шевелюрой, ладный, он представлялся одиноким бабам едва ли не идеалом, и поэтому не было ничего удивительного в том, что они висли на нем гроздьями.

Однако у любвеобильного Родионыча была тайная страстишка, которая перечеркивала его многие достоинства, – любил он подросших девочек, но таких, которым не стыдно было пока появляться на общественном пляже без лифчика. За такой незрелый экземпляр он готов был отдать не только дьяволу душу, но даже остаток бренной жизни.

К себе в номер он заманивал их без затей, используя не только мощное мужское обаяние, но и хрустящие доллары, на которые, без всяких предрассудков, клевали начинающие крымские путаны. Причем он всегда безошибочно угадывал именно таких, что могли удовлетворить его буйные эротические фантазии.

Зная особый вкус Родионыча, воры подсунули ему пятнадцатилетнее дитя с невинным личиком Мальвины, но тем не менее такую же распущенную и жадную до развлечений, как египетская царица Клеопатра. А когда грехопадение состоялось, дитя с плачем объявило о своем влиятельном папочке, пекущемся о целомудрии единственной дочери не менее свято, чем Министерство внутренних дел о чистоте своих рядов. За нанесенное оскорбление ребенок запросил с Родионыча такие деньги, какие он не сумел бы скопить даже за три года, даже если бы брал взятки в четыре руки.

То, что угрозы «Мальвины» не были пустыми, Родионыч осознал через сутки, в тот самый момент, когда к нему в комнату без стука ввалились два «старших брата» юной красавицы и, заслонив широкими спинами дверь, спокойно, без всякого надрыва в голосе, сказали, что за неуважение к их семье они поднимут его на «перо», как ободранного петуха; между делом сообщили, что знают не только о его бахвальстве насчет подполковника, но и о настоящем месте службы, а также пригрозили рассказать о его любовных победах постаревшей и ревнивой жене.

Не нужно было обладать особенной прозорливостью, чтобы понять: у каждого брата за плечами как минимум три ходки. Разговор окончился тем, что они готовы были простить оскорбление, если Родионыч станет иногда оказывать «братве» кое-какие услуги, разумеется, за соответствующее вознаграждение. С тех пор Родионыч стал хлебать в два горла – получал хозяйское жалованье и гонорар от братвы.

Ворам было известно, что на сколоченный «теневой» капиталец он намеревался, съехав с опостылевшей мерзлоты куда-нибудь в черноземную полосу, обзавестись небольшим домиком, куда бы не доносился лай лагерных собак и где смену дня и ночи не нужно было бы ожидать по нескольку месяцев.

– Здорово, Родионыч! – приветливо бросил Щеголь прапорщику. – А я уж испугался: думал, на омоновца налетел!

Родионыч криво усмехнулся и ничего не ответил.

– В шестом бараке мужиков утихомиривал, чтобы Беспалый не слишком завтра разорялся! – на всякий случай доложил ему Щеголь. – До моего барака доведешь? А то как бы на омоновский патруль на наскочить.

Родионыч опять молча кивнул и пошел рядом с заключенным. Щеголь, видя, что прапор не настроен на беседу, умолк и торопливо зашагал в сторону барака.

Когда они подошли к входу, Родионыч подал голос:

– Зайдем ко мне в каптерку, разговор имеется.

– Пошли, – удивился Щеголь.

О чем хотел с ним переговорить прапорщик, он не мог даже предположить.

Родионыч, едва кивнув стоящему у входа в барак омоновцу и буркнув: «Свои», – пропустил Щеголя впереди себя в тускло освещенный коридор и проследил, как беспаловский стукачок уверенным шагом направился к каптерке. Он быстро пристроился сзади, на ходу выудил из кармана заранее приготовленный кожаный ремешок и намотал его на руку.

Щеголь очень бы удивился, узнай он, сколько заплатили Родионычу за его жизнь. Мало заплатили – пятьсот «зеленых». Унизительно мало. Но, услышав назначенную сумму, Родионыч не стал кочевряжиться. Он не любил выскочку и выпендрежника Щеголя. И даже немного позлорадствовал, что получил такой заказ. К тому же заказ поступил не от кого-нибудь, а от ближайших корешей Щеголя, с которыми последние годы он делил пайку. Вот это уже кое о чем говорило. Выходит, чем-то серьезно Щеголь не угодил собственной братве, раз ему вынесен столь суровый приговор.

Об этом Родионыч думал, пока они топали вдвоем по зоне. А сейчас он крепко сжал в кулаке ремешок и изготовился.

Ремень был узким – точная копия китайской удавки. Родионыч поудобнее закрепил его на кисти, а потом уверенно закинул петлю на шею зэка. Щеголь негромко и сдавленно хрюкнул, пытаясь руками освободиться от смертельного узла, изо всех сил завертелся, стал упираться, но уже через минуту борьбы сдался – беспомощно дернул ногами, повалился на пол и вытянулся во всю длину. Некоторое время Родионыч продолжал стягивать шею Щеголя, как будто опасался, что тот сумеет пробудиться от смертельного сна. Но, убедившись, что ссученный затих навсегда, неторопливо стянул ремень с шеи, заглянул в лицо убитому, брезгливо поморщился: фу-ты, помереть и то не сумел без театра – язык вывалился на подбородок слюнявой лентой, глаза закатились к самому потолку, как будто заглядывали под хитон ангелам.

Родионыч сплюнул. Осмотрелся.

Ремешок был безнадежно испорчен: теперь таким не подпояшешься; жаль, придется выбрасывать и покупать новый. Прапорщик с досады скривил физиономию и снова сплюнул в угол. Еще раз осмотрел Щеголя: вряд ли о ссученном кто-то взгрустнет; наверняка по поводу его кончины не будет организовано даже специального расследования – через час в лагере начнется такое, что его смерть затеряется среди множества других и будет выглядеть вполне естественной.

* * *

После утренней поверки беспокойство Беспалого усилилось. Он недосчитался одного заключенного. Из списочного состава в тысячу двести шестнадцать человек к утру осталась тысяча двести шесть. Четверо зэков были убиты в самом начале бузы – он сам видел трупы в бараке. Муллу он пристрелил собственноручно. Двух ухлопали во время штурма баррикад. Итого семь трупов. Потом еще двоих уложили уже утром приданные ему омоновцы: на хрена они это сделали, Беспалый понять не мог, потому что к моменту прихода роты в колонию буза фактически уже угасала. Ну ладно, городским ребятам захотелось пострелять – кто ж их, мудаков, удержит!

Итого – девять. Но куда делся еще один?

Беспалый приказал прочесать всю зону, каждый кустик, вывернуть все наизнанку. «И не забыть заглянуть в суповые котлы на кухне», – любил в таких случаях приговаривать Беспалый.

Часам к восьми выяснилось, что пропал Александр Ковнер, блатной по кличке Клин. Беспалый открыл дело Ковнера и, едва взглянув на его фотографии анфас и в профиль, снова ощутил холодный страх. Высокий лоб над насмешливыми неглупыми глазами, светлые волосы, крепкая шея, прижатые к черепу, как у боксера, уши.

Сашка Клин поразительно был похож на Владислава Геннадьевича Игнатова.

Какого же хрена он забыл про татуировку!

Какая непростительная оплошность! А Мулла, старая татарская лиса, чего это он так торопился сжечь трупы? Неужели прокололся; надо же, как самый последний лох! Поймался на дешевом приемчике, на пустом месте! Беспалый вскочил со стула и прошелся по кабинету, едва ли не в отчаянии мотая головой из стороны в сторону. Как же он мог забыть о фирменной метке вора в законе – уникальной и неповторимой картинке с дурацкими ангелами, которая все равно что отпечатки пальцев!

Но поезд ушел – те четыре трупа сожгли по его же собственному приказу, и теперь поди узнай, был там Варяг или Сашка Ковнер. Оставалось лишь надеяться, что все-таки не Ковнер…

Глава 14

Кому вы платите?

Уже третий день Сержант пытался связаться с кем-нибудь из старых знакомых, чтобы выяснить обстановку в Питере. Ну и уточнить кое-что про арест Варяга. Но, как назло, все известные ему телефоны молчали. И только один раз он дозвонился по телефону до Сереги Харинова, давнего своего собутыльника еще по советским временам. Подошла какая-то бабка и прошамкала, что таких тут давно нет, «с год уж как съехали», а куда подевались, ей неизвестно.

Сержант крепко задумался. В этом городе его, Степана Юрьева, знали как облупленного: и в криминальном мире, и в горуправлении МВД. Все хорошо помнили неуловимого киллера, на счету которого числилось десятка два нашумевших заказных – пусть даже и недоказуемых – убийств. Имея столько врагов и недоброжелателей, лишний раз болтаться по улицам вряд ли было полезным для здоровья. Но иного пути, как пойти на разведку в открытую, у Сержанта не было. Ему срочно требовалось вступить в контакт с надежными, знающими людьми. С такими, которые дадут ему исчерпывающую информацию и не сдадут ментам, как сдали Варяга, и не продадут за тридцать сребреников питерским беспредельщикам.

В том, что Варяга сдали, Сержант ни секунды не сомневался. Ну не мог он поверить, чтобы такой опытный вор, как Варяг, попался в ментовскую засаду за конкретное дело – не глупый же он теленок, а матерый волчара, такого на хромой козе не объедешь. Чтобы взять Варяга, требовался изощренный, коварный план, в котором должны быть задействованы свои. Вернее, не свои – какие уж там свои, – а перевертыши, которые за ментовскую морковку готовы пойти на последнюю подлость. Удивительно, но Сержант, все эти годы храня в душе злобу на Варяга, теперь почему-то даже сокрушался о нем. Что-то свербело у него в душе, уж больно мерзко было ему от мысли, что смотрящего России предали свои. Коли так, то это смертный грех, за который не может быть прощения.

Он вспомнил, как еще в Америке читал в какой-то российской газете – он не запомнил названия, но не сомневался, что это была какая-то из новеньких «постсоветских» бойких разоблачительных газетенок, – о перерождении криминальной России, о подмене понятий в воровском сообществе. Новых законных воров якобы короновали теперь все, кому не лень, причем выбирали в законные даже зеленый молодняк, ребятишек, которые едва третий десяток разменяли, иногда даже «новые русские» бизнесмены покупали себе короны за бабки, пусть даже и за большие. Шутка ли – в прежнее время в год короновали пять-шесть человек, а теперь ежегодное пополнение исчислялось десятками. Строй законных теперь пополняли не испытанные жизнью, делом и тюрьмой воры, а бывшие спортсмены да уволенные в запас спецназовцы, занимавшиеся вооруженным разбоем да заказными убийствами. И среди тех, кто так вот по-легкому выбивался в авторитеты, процветали новые, неслыханные ранее нравы. Новоявленные законные могли самолично убивать, грабить – словом, заниматься работой, которую раньше выполняли только рядовые бойцы банд.

Сержант, прочитав тогда эту статейку, только усмехнулся и брезгливо отбросил газетенку. Но вот теперь, размышляя над странной судьбой Варяга, засомневался. Все, что произошло со смотрящим России, выглядело очень неправдоподобно. Впрочем, мудрый Сержант понимал, что правдоподобно в такой ситуации могло быть лишь то, что Варяг, сам того не подозревая, попал в самый эпицентр разборок между соперниками очень высокого уровня – возможно, даже не из криминальной среды. Что это была за разборка и как именно пострадал в ней Варяг, кто ему удружил путевку на зону – в этом Сержанту и хотелось теперь разобраться.

Его вчерашнее приключение в ресторане «Сенатор» стало не слишком удачным началом его розыскной деятельности. Стычка с мелкими бандитами, которая чуть не закончилась появлением милиции, едва не сломала Сержанту кайф от пребывания в любимом городе, по которому он так тосковал в далекой Калифорнии. Впрочем, к одному положительному результату драка в «Сенаторе» все же привела – к знакомству с Марианной.

Своя баба в Питере – тем более такая классная, как Марианна, да еще с собственной квартирой, – это хорошо. В случае чего – если его вдруг накроют здесь – он сможет залечь у нее. Кроме того, Марианну можно было использовать для дела – она работала в администрации Гостиного Двора, а значит, не могла не знать, хотя бы приблизительно, об обстановке в городской торговле и о Шраме, который эту торговлю контролировал непосредственно.

Сержант услышал шум льющейся воды в ванной.

Ага, принимает душ после продолжительных ночных забав. Он улыбнулся, вспомнив о приятной ночи. Сжимая крепкое тело Марианны в объятиях, он чуть было не прошептал ей на ухо: «Лидка, Лидка», – но вовремя сдержался, а то романтическая история знакомства и последующего тесного сближения тотчас перешла бы в мучительное выяснение отношений, которое, возможно, закончилось бы слезами и истерическим разрывом. А терять Марианну было бы очень жаль. Она ему понравилась: неглупая, спокойная, уверенная, красивая. Ну и в постели оказалась мастерица.

Он постучал в дверь ванной.

– Не заперто! – раздался за дверью высокий звонкий голос. – Тебе что-то нужно?

Степан вошел и плотно закрыл за собой дверь. Небольшое помещение ванной наполнилось клубящимся паром. У него сразу выступила на лбу испарина.

– Нужно! – бодро сказал он, заглядывая за пластиковую занавеску. – На тебя полюбоваться!

Марианна вскрикнула и прикрылась руками. То ли в самом деле застеснялась, то ли лукавила – как это делают умелые укротительницы мужчин. Он улыбнулся и, взяв ее за обе руки, властно развел их в стороны. Она повиновалась. У Сержанта заблестели глаза, когда он вновь оглядел ее с головы до ног – медленно скользя взглядом по высокой шее, покатым и округлым плечам, широко разбежавшимся полушариям грудей над подтянутым животом, стриженому треугольнику русых волос внизу живота.

Он вспомнил, как этой ночью страстно гладил и сжимал ее упругие бедра, как упрямо раздвигал ей ноги, чтобы освободить себе дорогу. Она поначалу не давалась, сопротивляясь яростно, сильно, но потом вдруг хихикнула – и он, разочарованный, понял, что его дурачили, с ним играли, как с котенком. Он мощно вошел в нее, словно имея намерение проткнуть ее насквозь. Женщина изгибалась под ним, закрыв глаза, глубоко дыша. Он стоял над ней на локтях и в сумерках светлой ночи, не останавливаясь в движениях, жадно разглядывал ее возбужденное страстью лицо.

Когда волна сладострастного удовольствия заставила его тело содрогнуться, он импульсивно сжал ее плечи, да так сильно, что она даже вскрикнула. Потом, через час, на ее смугловатой коже проступили синяки – овальные следы его крепких пальцев. Она с сожалением осмотрела синяки и нахмурилась.

– Я полагаю, тебе не перед кем отчитываться за боевые раны на теле? – спросил он с затаенным волнением.

Сержанту ужасно не хотелось, чтобы у Марианны оказался муж или любовник: он терпеть не мог делиться женщиной с кем-либо. Может быть, поэтому он так и не женился – из боязни, что принадлежащая ему женщина не оправдает его доверия.

– Нет у меня никого, – прошептала Марианна, поглаживая свои синяки.

– А я? – вырвалось у него невольно.

– Не было никого до сегодняшней ночи, – тут же поправилась она. – Так лучше?

Теперь, глядя на ее обнаженное смуглое тело, омываемое мощными струями воды, Сержант опять испытал прилив возбуждения. Он поймал себя на мысли, что такое же мгновенное возбуждение он ощущал всегда при виде нагой Лидии. Странно, эти две столь непохожие женщины, находившиеся в разных полушариях Земли, вызывали у него примерно одинаковые чувства – необузданную похоть, которая, вырываясь на волю, доставляла ему сладкое, мучительное удовольствие. Он сбросил с себя халат и залез в ванну.

– Кто тебя приглашал? – с наигранным возмущением произнесла Марианна.

Но Сержант, не обращая внимания на ее слова, обхватил женщину за талию и развернул к себе спиной.

– Нагнись, Марианна! – хрипло попросил он и для верности положил левую ладонь ей на позвоночник и с силой нажал.

Марианна оперлась руками о края ванны и, стоя на прямых ногах, наклонилась вперед.

После нескольких сильных толчков, от которых Марианна чуть не ударилась головой в стенку ванной комнаты, Сержант застонал и отпрянул от нее.

– А об удовольствии товарища мы думать не хотим? – чуть обиженно спросила она, выпрямляясь под струями душа.

Сержант обмылся под душем и вылез из ванны.

– Что, слишком быстро? – пожал он плечами. – Очень хотел тебя, вот и не сдержался, не сердись. В следующий раз обещаю исправиться! Товарищ будет мной очень доволен. Обещаю, честное пионерское.

Он вышел из ванной и глубоко вдохнул свежий воздух. Сердце бешено и восторженно колотилось. Ему определенно нравилась эта женщина.

За завтраком Юрьев завел с Марианной разговор о ее работе. Вчера ночью в постели он на всякий случай рассказал коротко о себе – чтобы она не донимала его расспросами. Пришлось приврать, что работает в крупном государственном внешнеторговом объединении, часто бывает за границей в продолжительных командировках, ведет переговоры с зарубежными партнерами. Недавно вот вернулся из Калифорнии. Он заметил – в ее глазах загорелись искорки интереса.

Теперь настала его очередь вести допрос. Но тут самое главное – не перегнуть палку, а задавать вопросы осторожно, лучше не в лоб, а наводящие.

Марианна и впрямь, как он и догадывался, много чего знала. Но он понимал, что, проведя ночь с мужиком, которого встретила только вчера, она не станет с ним шибко откровенничать. Поэтому он пока спросил ее о самых общих вещах – о связях официальной торговли с мафией или бандитами, о всяких там «крышах». О Шраме он не упоминал.

– А вот как ты думаешь, вчерашняя шпана в ресторане тоже из мафии? – задал он мучивший его вопрос.

Марианна нахмурилась. Видно, вспоминать о вчерашнем инциденте ей было неприятно.

– Знаешь, если каждого уличного хулигана принимать за члена мафии, то тогда можно сказать, что весь город под ее контролем.

– А разве не так? – быстро поинтересовался Сержант. – Разве ваша Гостинка не платит питерскому хозяину?

– Не знаю, Виктор. Может, и платит, но спрашивать об этом надо не у меня. Мне такие тонкости не известны. Я же маленький человек – работаю в отделе розничной торговли. В торговых залах уж точно никто никому не платит.

– Ты права. А знаешь, – Сержант решил, что наступил удачный момент сменить тему, – у меня в Петербурге с давних времен есть несколько знакомых. После длительной командировки я их потерял – не поможешь мне их найти?

– Как? – удивилась она.

– Да очень просто. Я тебе дам их точные фамилию, имя, отчество, год рождения, и в паспортном столе ты их найдешь.

Марианна выглядела удивленной:

– А почему ты сам не можешь этого сделать?

– Может быть, у тебя окажется легкой рука и тебе повезет?

Сержант, конечно, не мог сказать ей, что не хочет лишний раз привлекать к себе внимания: Миша Пузырев по кличке Пузырь и Петя Щеглов по кличке Петря наверняка под колпаком у питерских мюллеров, так что на всякий случай он решил пустить по их следу Марианну. Пузырь и Петря когда-то были в бригаде у Шрама, Сержант встречался с ними пару раз в свой последний приезд в Питер. С их помощью он намеревался выйти на Ангела – ближайшего московского приятеля Варяга. Ангел должен быть в курсе последних событий. Если Варяг сгорел с чьей-то посторонней помощью, то Ангел обязательно должен об этом знать.

Глава 15

Где-то мы встречались

Марианна сидела за компьютером и составляла сводки о продажах за истекшую неделю. Но из головы у нее не шло вчерашнее приключение: с одной стороны, страшное, а с другой – восхитительное и загадочное. Виктор заинтриговал ее необычайно. Мало того, что он был мужественный, сильный, смелый, так он еще был состоятельный, предупредительный, а в постели просто форменный зверь, что тоже являлось немаловажным для тридцатипятилетней одинокой дамы с высокими запросами.

Ну и самое потрясающее, что нравилось и невероятно возбуждало Марианну, то, что он был весь окутан тайной: скажем, эта странная просьба – найти его приятелей. Он сослался на то, что верит в ее удачу. Так ли это? В этом ли причина? Скорее всего у него просто масса дел и нет ни минуты свободного времени, ему нужна ее помощь. Сейчас она благодарна ему за эту таинственную просьбу, ей очень приятно оказать ему услугу. Марианна вспомнила, как страстно и мощно он овладевал ею этой ночью, – и ощутила сладкое, томительное волнение.

Марианна оставила клавиатуру, подвинула телефонный аппарат и, раскрыв записную книжку, набрала номер городской справочной.

– Дайте мне, пожалуйста, телефон Пузырева Михаила Ивановича. Где проживает?.. Извините, мне не известно… Да-да, в Ленинграде.

После нескольких минут ожидания ей сообщили, что Михаил Иванович Пузырев уже несколько месяцев не пользуется телефоном. Марианна поспешно попросила девушку продиктовать ей хотя бы адрес. Но в ответ услышала, что телефонная станция таких справок не дает.

– Тогда еще посмотрите, пожалуйста, Петра Сергеевича Щеглова… Что?.. Такой у вас вообще не значится? – разочарованно протянула Марианна и положила трубку. – Вот как…

Виктор, наверное, расстроится. Уж очень ему хотелось разыскать своих старых товарищей, как он выразился. В обеденный перерыв, наняв такси, Марианна успела побывать в центральной городской справочной, где через полчаса ожидания ей выдали платную справку о Пузыреве и Щеглове. Выйдя на улицу и прочитав полученную информацию, Марианна глубоко огорчилась.

Вернувшись к себе в офис, она тут же набрала номер Виктора.

– У меня печальные новости, – сказал она. – Пузырева нет в живых, а второй вообще не значится в справочной, никогда не проживал и не проживает у нас в городе.

– Ладно, – бросил Сержант, – спасибо тебе, милая, за труды. Жаль, конечно. Я так хотел повидать их обоих. Сейчас я убегаю. Надеюсь, мы увидимся вечером?

Примерно часа в четыре Марианна вышла из своей служебной комнаты и отправилась к заведующей: надо было взять материалы по последним продажам обуви. Войдя в приемную, она остановилась как вкопанная. В кресле перед дверью Зои Федоровны развалился один из вчерашних посетителей ресторана «Сенатор» – здоровенный малый с мерзкими толстыми пальцами. Он явно ждал аудиенции с начальницей. Вот это встреча!

Марианна тут же вспомнила их с Виктором утренний разговор, когда тот спросил у нее, не платит ли Гостинка питерской братве.

Она резко развернулась на каблуках и заторопилась к выходу, она уже взялась за ручку двери, как ее окликнула секретарша Верочка:

– Марьяна! Ты куда? Не уходи! Тебя Зоя Федоровна только что спрашивала.

Марианне ничего не оставалось делать, как повернуть назад. Сидящий в кресле амбал уставился на нее, и на его кривой роже медленно прорезалась самодовольная гримаса.

– Здрасте! За мной будете – к Зое Федоровне, – хмыкнул громила. – А мы с вами нигде не встречались раньше?

– Что-то не припоминаю.

– Вчера, например? В ресторанчике? – ехидно произнес толстопалый, довольный тем, что «на ловца и зверь бежит».

– Я не хожу в рестораны, – вспыхнув, пробормотала Марианна.

– Очень даже странно! – не унимался тот и растопырил толстопалую ладонь.

Парень явно хотел добавить что-то, но тут у него в верхнем кармане пиджака засвиристело. Лицо его сделалось серьезным, сунув пальцы в карман, он выудил оттуда сотовый телефон, приставил его к уху.

– Ага! Привет, Геш… Ну да… Ага. Я ща в Гостинке сижу. Через час освобожусь, буду на месте… Без меня не снимайтесь. Ага, смотри у меня, а то пасть порву, ну ты знаешь – все! Ась? Ща я ему звякну.

Толстый палец стал нажимать кнопки сотового телефона. Амбал снова прижал пластиковую коробочку к уху.

– Серый? Это Митяй! Ты чё Гешке не звонишь? Он заждался, давай, блин, звякни ему. Ну, все!

Дверь в кабинет заведующей открылась, и на пороге появилась сама Зоя Федоровна – дама лет пятидесяти, в строгом темно-сером костюме, с высоким вавилоном крашеных светлых волос на макушке. Увидев амбала в кресле, она выдавила кислую улыбку и пригласила его войти.

– Это кто? – спросила тихо Марианна у Верочки, как только дверь за посетителем закрылась.

Верочка многозначительно подняла глазки к потолку.

– «Крыша».

– Какая еще крыша? – не поняла Марианна и тоже устремила взгляд на потолок.

– Какая-какая! Крашеная! – поджала губки Верочка. – А то сама не знаешь – с луны, что ль, свалилась? Наша «крыша». Ты у нас сколько работаешь?

– Год.

– Год уже, а таких элементарных вещей не просекаешь!

Марианна растерялась.

– Я не о том. Просто парень очень неприятный. Я его раньше не видела. А он сразу начал клеиться.

– А кто из них приятный? Скажи спасибо, что еще без пушек приходят. Ты посиди, подожди, тебя Зоя хотела видеть.

– А что такое?

– Какие-то там опять проблемы с французами.

– Что за проблемы, я не в курсе.

– Деньги мы им перевели, а они партию мужских костюмов опять задерживают.

– Крутят наши денежки? – улыбнулась Mapианна.

– А то! Ты думала, только у нас крутят – как же! Все крутят!

Через пять минут дверь раскрылась – из кабинета заведующей вышел толстопалый, любовно придерживая оттопыривающийся боковой карман пиджака. Проходя мимо Марианны, он слепил свирепую рожу и прошипел ей в ухо:

– Я тя, красотка, в коридорчике подожду. Может, ты мне шепнешь, что про того мужика знаешь, адресок дашь.

Марианна растерялась и, запинаясь, сказала в ответ, что впервые видела вчерашнего мужчину и абсолютно ничего о нем не знает.

Амбал слушал ее вылупившись: ему показались неубедительными ее слова. «Врет, сучка, – подумал он. – Наверняка что-то знает, глаза бегают. Возьму-ка я да прослежу за тобой, голуба».

– Так, говоришь, ничего не знаешь? Ну, гляди, если соврала… Я тя, кукла, везде достану…

– Марианна! Зайди! – донесся в этот момент из кабинета властный голос Зои Федоровны.

Вернувшись к себе в кабинет, Марианна первым делом позвонила Виктору. После восьми длинных гудков положила трубку. Его нет. Ну конечно, он же сказал, что будет весь день по делам бегать по городу. Ей очень нужно поговорить с ним. Сегодняшняя встреча не сулила ничего хорошего.

* * *

Митяй дожидался ее в переулке у служебного входа. Джип он оставил на стоянке. В половине седьмого она вышла из проходной и пошла к метро. Митяй не упускал ее из виду и, расталкивая прохожих, топал метрах в тридцати от Марианны.

Он сел с ней в один вагон – только вошел через другую дверь. Смешавшись с толпой пассажиров, Митяй мрачно посматривал на девушку. Он не был уверен, что эта баба наведет его на след. Но решил рискнуть – чем черт не шутит. Он до сих пор не мог успокоиться и мысленно уже не раз убивал того гада в ресторане, который опустил его прямо на глазах у братвы.

«Ну, теперь только попадись ты мне, сучара!» – Митяй заскрипел зубами.

Баба вышла из вагона, и тут Митяй едва ее не упустил – с трудом отыскал, пробираясь через людскую толчею. Выйдя на улицу, девушка зашагала к Литейному. Митяй перешел на другую сторону. Дойдя до пятиэтажного сталинского дома, она свернула в подъезд.

Едва женщина скрылась за входной дверью, Митяй перебежал к дому и крадучись вошел в парадное. Он услышал грохот двери лифта. Заглянув в подъезд и удостоверившись, что лифт отъехал, Митяй поспешил к лестнице. Задрав голову вверх, он проследил за поднимающейся петлей лифтового кабеля. На четвертом этаже кабина остановилась.

Он продолжал тихо красться по лестнице.

Марианна порылась в сумочке, но ключей не нашла. Странно. Неужели оставила их на работе? Она на всякий случай позвонила в дверь – может быть, Виктор уже дома? Нет. Делать нечего. Придется ехать к себе на Васильевский. Женщина потопталась еще минуту у закрытой двери и вернулась в лифт. Отъезжая вниз, сквозь сетчатое ограждение она успела заметить, как по лестнице вверх поспешно взбежал крупный мужчина.

Так, блин! Уж не к своему ли дружку ты, стерва, бегала? Митяй спустился с пятого на четвертый и подошел к двери, куда только что звонила эта баба. Он позвонил и прильнул ухом к пыльной обивке. Никого.

Ладно, подождем.

Он поднялся на пролет и встал у окна. Отсюда ему отлично был виден весь Литейный.

Глава 16

Побегушник

Еще месяц назад Варяг даже не мог представить себя в бегах, а сейчас, находясь за пределами колонии, он вел себя как бывалый побегушник: чутко прислушивался к малейшему шороху и, стараясь не потерять драгоценных секунд, уходил все глубже и глубже в тайгу. Брести приходилось по болоту, по зыбкой чавкающей топи. Погони не было: видимо, буза в лагере занимала охрану куда больше, чем бегство кого-то из заключенных.

Несколько раз Варягу чудилось, что из темноты, прямо на него, выходит отряд красноперых, и он, не раздумывая, тут же погружался по самое горло в вонючую, мерзкую жижу. Но потом, убедившись, что ошибся, поднимался вновь и опять брел на север, шаг за шагом удаляясь от стылой тюремной обители.

Воспитанный на воровских традициях, Варяг никогда не понимал бродяг, пускающихся в бега. После каждого побега они до предела усложняли собственное существование; им часто доставалось не только от администрации, но и от своих приятелей-зэков, для которых тюремное сидение и без того тяжелейшее испытание, а с исчезновением побегушника становится и вовсе невыносимым: администрация с такой яростью начинала наваливаться на зэков, как будто именно они «сделали ноги».

К побегушникам у хозяина лагеря всегда возникала «особая любовь» и вырабатывалось особое отношение: на грудь им нашивались красные полоски – с тем расчетом, чтобы их можно было заприметить издалека. На поверках побегушникам запрещалось прятаться в глубине строя, полагалось стоять на виду, выкрикивали их отдельным списком, называя каждого пофамильно.

Болото заканчивалось.

Впереди в темноте виднелся невысокий пригорок. Варяг ускорил шаг, но неожиданно оступился и едва не подвернул ногу. Он выругался, укоряя себя за неосторожность.

Самое главное в дороге – разумеется, ноги. Их полагалось беречь. По откровениям опытных ходоков он знал, что важно продержаться сутки, останавливаться нельзя, не полагалось впадать в эйфорию от навалившегося ощущения свободы.

Но главное все-таки – это не сбить ноги!

Владислав выбрался из болота на пригорок и оглянулся – зона уже пряталась за горизонт. С этого расстояния уже почти не было слышно выстрелов, лишь над тайгой мелькали лучи прожекторов.

Быстрым шагом Варяг спустился в распадок, где в темноте слышалось журчание ручья. Мулла заверил, что сделает все возможное, чтобы Варяг имел в запасе три-четыре часа чистого времени. Прежде чем организовать погоню, подполковнику Беспалому придется навести порядок на зоне, справиться с бунтующими зэками, разобраться в обстановке, всех пересчитать, выяснить, кто подался в бега. На все это уйдет немалое время, за которое Варяг сможет углубиться в тайгу.

Вертухаи Варяга не пугали – их можно обойти, обмануть, от них можно спрятаться в лесу. Собаки – вот настоящее зло! Горластые бестии способны разыскать даже иголку в стоге сена, а беглый зэк в тайге для них совсем легкая добыча. Варяг знал, каких именно псов спустит на него охрана – на зоне их четыре, четыре свирепых «кавказца». Два пса были им прикормленные, и Варяг был уверен, что они вспомнят, из чьих рук получали мясо, вспомнят даже тогда, когда солдаты станут травить его кобелями всерьез.

С двумя другими – Абреком и Лютым – дело обстояло сложнее.

Псы были гордые, пищу брали только у солдата, который ухаживал за ними, ежедневно собак натаскивали на зэков. Если взгляд зэка останавливался на них более пяти секунд, то собаки остервенело бросались на дерзкого, невзирая на толстые металлические прутья вольера, которые они готовы были перегрызть, лишь бы дотянуться до своей жертвы. Вот с кем придется потолковать по-настоящему. Собаки, как и волки, всегда следуют звериному инстинкту и, как правило, бросаются на горло. И даже если первый укус приходился в пятки, то уже следующий они стараются сделать в кадык. Такова их хищная природа. Варяг предвидел такую возможность встречи с волкодавами, а потому на ноги привязал по куску войлока, так что собакам потребуется секунд двадцать, чтобы мощными клыками добраться до человеческой плоти. А этого времени будет вполне достаточно, чтобы ножом выпустить из лохматых зверюг жизнь.

Владислав почувствовал, как под ногами зачавкало жидкое грязное месиво. Снова болото. Здесь, на север от их лагеря, тянулись на десятки километров сплошные болота. Подавляющее большинство беглых зэков торопятся на юг, подальше от мерзлой земли, туда, где трава погуще, а деревья повыше, где березки стоят, словно красавицы в хороводе, а не такие, как здесь, согнутые ненастьем в три погибели. На юге легче добраться до железной дороги, легче найти жратву. Но именно в южном направлении побегушника ждут самые крупные неприятности: там выставляют заслоны, устраивают засады, стерегут дозором, там у ментов все схвачено.

Север же, с точки зрения вертухаев, – всегда верная погибель, и устремиться туда за спасением мог только ненормальный.

Уже начало светать, когда Варяг увидел собак. Метров за двести. Огромные, со светлой пушистой шерстью, в утренней дымке они напоминали полярных волков. Даже повадки были те же, а движения нервные, быстрые. Они мгновенно взобрались на сопку, посыпанную колючим темным базальтом, и уверенно, с хищным звериным азартом стали догонять убегающего человека. Владислав видел раскрытые приближающиеся собачьи пасти: с желтоватых клыков на спелую морошку срывались клочья густой липкой пены. Он развернулся лицом к бегущим собакам и стал терпеливо дожидаться. Худое дело – подставлять зверюгам незащищенную спину. В этом случае псы опрокидывают убегающего ударом мощных лап по плечам, наваливаются на упавшего всем телом и в считаные секунды добираются клыками до шеи.

Владислав извлек из кармана нож. Важно, чтобы псы не поняли его намерений. Лагерные собаки – особые бестии, они тренированы не только на то, чтобы преследовать, валить и рвать на части поверженного зэка, они дисциплинированны и дьявольски сообразительны – им достаточно неосторожно показать руку с ножом, как мощные челюсти сомкнутся на руке и раздробят кисть. Варяг упрятал нож незаметно в рукаве, он знал, что сумеет выдернуть «перо» в долю секунды.

Собаки стремительно приближались.

Оставалось метров пятьдесят.

Первым бежал Абрек – могучий и особенно злобный пес, – если такой вцепится в горло, то в одно мгновение душа отправится на небо; вторым бежал Лютый – этот был мастер затяжной борьбы, никогда первым не кидался в драку, но уж если вступал, то вел борьбу до последнего, после его трепки не всякий способен был подняться.

Но к предстоящей встрече Варяг чувствовал себя подготовленным.

Шея у Варяга была защищена закутанным в тряпку металлическим кольцом: интересно, какое удивление испытают псы, напоровшись зубами на войлок и жесть. Краем глаза Владислав увидел, что следом метрах в пятистах появились еще два пса – Варяг их тоже узнал – прикормленные! Но и эти бестии могут не вспомнить, из чьих рук хавали куски мяса, тогда не убережет даже ангел-хранитель: справиться с четырьмя сразу – нереально.

Абрек оттолкнулся от кочки и взмыл в воздух. В прыжке пес показался неправдоподобно мощным – настоящий медведь! Пес целился в самое горло, чтобы уже в падении расправиться со строптивым зэком и тем самым отработать сытный хозяйский харч. Но именно в прыжке пес был особенно уязвим. Варяг вырвал из рукава «перо» и с размаху ткнул острое лезвие в поджарое, поросшее пожелтевшей шерстью брюхо пса.

Он почувствовал, как нож легко перерезал тугие брюшные мышцы и проник в кишечник. А в следующую секунду пес попытался перекусить Варягу горло, еще не понимая, что он уже мертв, и, натолкнувшись пастью на острые колючки металлического ожерелья, жалобно взвизгнул. А потом, подчиняясь скорее всего какой-то своей собачьей логике, а возможно, обыкновенному животному инстинкту, пополз в сторону, оставляя на влажной голубике кровавый шлейф.

Второй пес цапнул Варяга немного пониже колена. Его зубы увязли в мягком войлоке. Он с остервенением еще глубже стал вгрызаться в податливый материал. Ему, конечно, удалось прокусить ногу, но эта рана была не настолько ужасной, чтобы считать бой проигранным. Злобные глаза пса были налиты кровью, пес напоминал злющую росомаху, вцепившуюся в кусок свежего мяса, и внушал ужас. Варяг хладнокровно и долго примерялся к удару и полоснул бедолагу широким лезвием прямо по горлу. Пес харкнул один раз, другой, его зашатало, словно былинку на сильном ветру. Через несколько секунд, потеряв к беглецу всякий интерес, зверь уткнулся кровавой мордой в густой мох и навсегда затих.

А Варяг уже готовился к приближению оставшихся двух собак. Подступивши метров на тридцать, они настороженно остановились. Громадный черный кобель по кличке Атас, задрав голову кверху, шумно втягивал ноздрями прохладный северный воздух, к которому примешался терпкий запах только что пролитой крови. Пес узнал человека – он скармливал ему мясо, – виновато повел в сторону мордой и почти дружески взмахнул длинным хвостом. Подоспевшая к месту событий четвертая псина так же мгновенно сменила злобный рык на самое дружеское повизгивание: она тоже признала в беглеце человека, щедро делившегося с ней хозяйской пайкой, и также смущенно отвела взгляд в сторону, что выглядело куда красноречивее всякого извинения.

Варяг расправил плечи и позволил себе расслабиться – псы были не опасны. Не зря все-таки прикормил… Собаки поглядывали на Варяга со смешанным чувством, в котором можно было прочитать растерянность, недоумение и вину за то, что не удалось выполнить служебный долг. Владислав большим пальцем ковырнул застежку и аккуратно, стараясь не поцарапаться об острые шипы, стянул с шеи ставший ненужным обруч; затем снял с ног войлочные щитки и отшвырнул их далеко в сторону.

Псы стояли в ожидании. Варяг сунул руку в карман, извлек из него куски колотого сахара и бросил собакам:

– Это вам последний мой подарок, кобели. – И, проследив за тем, как собаки с хрустом схавали крепкий сахар, он развернулся и побрел дальше на север.

* * *

Варяг неустанно топал строго на север в заведомо гиблые места. Именно это спасло его от погони – обычно заключенные бежали на юг или запад, поскольку на севере на многие десятки километров тянулись бесконечные болота. И – никаких крупных населенных пунктов, за исключением нескольких затерянных в бездорожье военных баз.

Варяг прекрасно знал обо всем этом. Он готов был к тому, что ему, может, неделю, может, две придется ползти по тайге, питаясь травой, и твердо верил в то, что выживет. У него была цель. Не достигнув ее, он не имел права умирать.

Этот маршрут на север они выбрали вместе с Муллой.

– Владик! Тебе придется преодолеть болотами не меньше восьмидесяти километров. Выдержишь? – спросил его тогда старый зэк.

– Выдержу, Мулла.

– Ты подумай как следует: организм у тебя после болезни ослаб. Даже здоровому подготовленному человеку это непросто.

– А разве другой путь у нас есть, Мулла? – спросил Варяг, глядя старику прямо в глаза.

Мулла отрицательно покачал головой.

– Ты прав. На юге тебя сцапают за два дня, а то еще раньше.

– Тогда, Мулла, не трать время, расскажи, что меня ждет на восьмидесятом километре и как мне не сбиться с пути.

– Ты все время должен идти на север. В любом случае упрешься через пятьдесят километров в большую речку. Дальше потопаешь вниз по течению, а там, километрах в тридцати, стоит скала, ее видно издалека. Вот под этой скалой, в старом дереве, тебя будет ждать и еда, и оружие, и одежда. Там же будет спрятан адресок, по которому тебе дальше топать.

– Понятно.

– Надеюсь, читать не разучился?

Владислав кивнул:

– Не разучился.

– Тогда все будет в порядке, – закончил свой инструктаж старик и криво усмехнулся.

Мулла постоянно восхищал Варяга: это ж надо, в такой глухомани умудриться иметь своих людей, связи, «явки».

– Заки Юсупович, я всегда знал, что ты самый великий человек в воровском мире. Но что ты настолько велик, я себе и представить не мог, – улыбнулся Варяг и горячо пожал старому законному руку.

Мулла тоже хитро улыбнулся и философским тоном сказал:

– Чего только не сделаешь во имя «светлого будущего» нашей идеи.

В битве с собаками Владиславу почти удалось избежать ран: только незначительно повреждена левая нога, которую пытался прокусить Лютый. Перевязав ногу майкой, он шел не останавливаясь всю ночь и весь день, без еды. И только когда он понял, что погони нет, позволил себе несколько часов поспать.

Варяг взобрался на старую разлапистую ель, привязал себя ремнем к широкому суку и, прислонившись спиной к шершавому стволу, мгновенно провалился в тяжелый, больше походивший на беспамятство сон.

Проснулся он от голода и жажды. Желудок громко урчал, требуя еды, во рту пересохло, все тело затекло, и, когда Варяг спускался с ели, ему казалось, что в кожу вонзаются тысячи острейших иголочек. Варяг осмотрел раны на ноге. Они присохли к повязке, и только одна продолжала кровоточить, вызывая тошноту и головокружение.

Варяг сменил повязку, мельком подумав о том, что от него разит кровью и рано или поздно какой-нибудь зверь заинтересуется этим лакомством. Окровавленную повязку Варяг закопал в землю, руками вырвав дерн и прикрыв место камнем. Покончив с этим делом, Варяг посмотрел на небо.

Вечерело.

Солнце скрылось за горизонтом, но теплая золотая полоса света указывала запад. Ночи в этот период года были короткими и ясными. Варяг, двигаясь на север, по пути внимательно присматривался к местности, чтобы не пропустить признаков воды – ручья или, по крайней мере, какой-нибудь чистой лужи. Пить хотелось чудовищно. По пути он выкопал несколько съедобных корней и долго жевал их, катая во рту, глотая маленькими, тщательно пережеванными комочками.

Спасением была теплая погода – если бы было прохладно, Варяг наверняка не смог бы выжить в мокрой, непросыхающей одежде. Кроме того, он все же, видимо, потерял много крови, и от этого жажда стала просто невыносимой. Непереносимой становилась и усталость, от которой у него перед глазами вспыхивали красные круги. Владислав уже почти не чувствовал боли, когда острые сучья рвали на нем кожу. Но он упрямо продолжал продвигаться на север, ни на мгновение не теряя надежды.

На третий день пути Владислав наткнулся на довольно широкую звериную тропу, которая вывела его к ручью. Увидев воду, Варяг лег животом на землю и, погрузив лицо в прохладную прозрачность ручья, долго и жадно пил, наслаждаясь каждым глотком. Он смутно вспомнил, как в течение всего последнего дня шел через болота, перескакивая с кочки на кочку, ощупью находя брод, по колено в желтой болотной жиже, облепленный гнусом.

Потом – лежал, обессиленный, на земле, ничего не слыша, кроме сумасшедшего биения своего сердца.

Через тайгу – то звериными тропами, то через бурелом. Владислав, как животное, ведомый открытым в себе шестым чувством, научился определять близость воды просто по запаху и легко находил самый маленький источник. Прошлогодняя морошка и орехи не могли утолить его нескончаемый голод. И только однажды ему удалось выловить в ручье небольшую рыбку, которую он тут же и съел, вместе с костями и головой.

– Я выживу, – сквозь зубы без конца твердил он себе, продираясь через таежную чащу.

– Я обязательно доберусь, – говорил он, устраиваясь на ночлег на деревьях и когда карабкался на покрытые лесом сопки.

Смертельно уставший, он практически не чувствовал изнеможения – только голод и желание выжить владели его чувствами.

Однажды ночью Варяг проснулся, почувствовав на себе чей-то хищный взгляд. Замерев, он долго всматривался в чащу, пока не обнаружил взирающие прямо на него кошачьи золотистые глаза. Это была рысь. Привлеченная запахами пота и крови, исходившими от него, лесная кошка пристроилась на соседнем дереве, наблюдая за своей жертвой. Она не шевелилась. Варяг тоже не двигался, сидел настороженно, рассматривая ее. Чувства страха у него не было – оно притупилось усталостью и голодом, но тело, вне зависимости от его воли, приготовилось к бою – мышцы напряглись, глаза сузились, правая рука нащупала нож, лежащий в кармане. До «АКМ», прислоненного к стволу старой сосны, ему было не дотянуться. Не отрывая глаз от рыси, он медленно спустился на землю.

И тогда она прыгнула. Это был сильный зверь. За время их поединка Варягу довелось испытать, какой силой и ловкостью обладала эта небольшая с виду рыжая кошка с обаятельными кисточками на кончиках ушей. Он успел увернуться от ее первого прыжка, но в следующее мгновение рысь снова прыгнула, оттолкнувшись лапами от стоящего в стороне дерева, и нанесла удар сбоку, разодрав острыми когтями поясницу. Варяг вскрикнул от боли, но успел ударить хищницу ножом прямо в пушистый пах. Рысь огласила лес полным боли криком, но не остановилась, а с невероятной скоростью запрыгнула Варягу на плечи, норовя впиться зубами в его горло. Одной рукой держа зверя за густую шерсть, другой Варяг снова нанес рыси удар ножом. Нож попал прямо в глаз. Узкое заточенное лезвие глубоко вошло в кошачью глазницу – зверь захрипел и, разжав когти, повалился на бок.

Прислонившись к дереву, Варяг почувствовал, что теряет последние силы. Бок и плечо были разодраны, и острая боль, казалось, ощущалась в каждой клетке израненного тела. Варяг прошел несколько десятков метров и, потеряв опору под ногами, покатился куда-то вниз.

Падая, он ударился головой о каменный выступ, сознание погасло. Варяг остался лежать на дне оврага, в полуметре от струящегося по его дну прозрачного ручья.

Глава 17

Его приговорили

Громко зашипел переговорник. Беспалый вжал кнопку приема.

– Беспалый на связи!

– Товарищ подполковник! – послышался в переговорнике тревожный голос майора Кротова. – Плохие новости!

– Что там еще случилось? – раздраженно спросил подполковник.

– Пропал младший сержант Шлемин!

Горячая волна обожгла нутро Беспалого – этого еще не хватало!

– Как это пр… – Голос у подполковника сорвался. – Как это пропал?! Твою мать! А куда он мог подеваться? К девочкам на танцы, что ли, мог пойти?!

– Не знаю. Вы мне ночью приказали кого-нибудь отправить осмотреть прилегающую к колонии территорию – вот я его и отправил.

– В котором часу? – спросил Беспалый и тут же понял, что задал идиотский вопрос. – Местность прочесали?

– Вблизи колонии прочесали, но поиски результатов пока не дали.

– Пошли снова людей, с собаками!

– Товарищ подполковник! Дело в том, что Шлемин ушел с собаками: все четыре «кавказца» пропали вместе с ним.

Беспалый тупо уставился перед собой, сдерживая в себе неукротимое желание грохнуть об стену передатчик. Он чувствовал, что майор Кротов хочет сообщить ему еще какую-то новость.

– Ну, выкладывай, что там у тебя еще, – буркнул он в рацию.

– Есть еще одна очень неприятная весть.

Беспалый с трудом улавливал прорывающиеся сквозь жуткий треск слова Кротова.

– Убит… нашли… – треск усилился, и Беспалый уже ничего не мог расслышать.

– Слушай, Кротов, ты можешь прямо сейчас ко мне подскочить? Ни хрена не слышно. Дуй быстро! Доложишь на месте.

– Есть. Сейчас буду.

Через десять минут майор Кротов с прапорщиком Родионычем навытяжку стояли перед сумрачным подполковником Беспалым. Беспалый буравил их тяжелым взглядом. Все беспокойные мысли начальника колонии слились в один назойливый, как оса, вопрос: «Как же теперь быть?»

Майор ему только что доложил, что в кладовке в бараке номер семь найден труп Щеголя со следами удушения. О находке доложил старший прапорщик Родионыч, по показаниям которого заключенный Стась Ерофеев по кличке Щеголь вошел к себе в барак примерно в четыре утра – и с тех пор его живым не видели.

Вошел с докладом капитан Сомов.

Собак найти пока не удалось. Табельный «АКМ» сержанта также пропал без следа.

Беспалый искоса по очереди взглянул на Кротова, потом на Сомова, потом на прапорщика Родионыча, которые молча стояли у входа, и глухо приказал:

– Так. Поиски сержанта продолжать. Выяснить, куда делись собаки. Исчезновение четырех волкодавов – это не шутка. В колонии немедленно учинить общий шмон. Заключенных вывести на воздух – и проутюжить все бараки. Похоже, кто-то крутой сегодня ночью в этой заварухе ушел из колонии.

– Да как же, тааищ… – начал было Кротов, но Беспалый, поморщившись, оборвал его.

– Установить, кто ушел. Возможно, это Ковнер Александр по кличке Сашка Клин. Допросить всех его соседей по бараку. Кто что видел, кто что слышал? Все! Выполняйте, майор. А вы, Сомов, еще раз пересчитайте заключенных.

Когда Кротов с Сомовым выскочили за дверь, Беспалый повернулся к Родионычу.

– Вот такие дела, Родионыч! Херовые!

– Теперь что ж, Александр Тимофеич, шею намылят? – невозмутимо поинтересовался тот.

Подполковник Беспалый пропустил мимо ушей недопустимую фамильярность со стороны прапорщика.

– Это уж как пить дать – намылят! – невесело кивнул он. – Ох и намылят!

* * *

Зэки не на шутку заволновались, когда до них дошло известие о шмоне, объявленном в колонии. Александра Тимофеевича Беспалого трудно было заподозрить в раздолбайстве. А тем более сейчас, когда у него были веские причины шмонать нехитрые зэковские пожитки и тайники. Все понимали, что с той настойчивостью, с которой Беспалый переворачивает зону вверх дном, доставленный с воли косячок наркоты или заначенную валютку не ищут. Ясно, что у Беспалого есть более насущный интерес. Тем более что с самого утра по зоне, после жестокого и кровавого подавления бунта, пополз устойчивый слушок, будто подполковник Беспалый вконец озверел и самолично застрелил старого Муллу. Впрочем, слушок был непроверенный, да и как его проверишь, коли спрашивать пришлось бы у самого Александра Тимофеевича – а он разве ж скажет правду.

Примерно в восемь тридцать утра обитателей мрачных бараков вывели на свежий воздух, выстроили в шеренги и оставили стоять на утреннем солнышке. Работы отменили. Охранники тем временем ворвались в пустые бараки и принялись за методичный осмотр. Особенно старались в бараке номер семь, где до сегодняшнего утра обретался убиенный Щеголь, и в пятом – где проживал исчезнувший ночью Сашка Клин. Но что искали – не знал никто, и, пожалуй, даже самим вертухаям это было неведомо.

Беспалый зачем-то пошел в пятый барак и, встав в проходе между двухъярусными железными шконками, мрачно наблюдал за привычной процедурой: солдаты перетряхивали и прощупывали матрацы и подушки, выволакивали из тумбочек мешочки, тряпочки, одежонку, посуду, газеты, книжки. Под матрацем в койке пропавшего Ковнера обнаружили заначку анаши-соломки и две мятые сигареты с каким-то душистым зельем. Но самое главное – аккуратно завернутые в носки две банки сардин.

Обнаружившаяся находка сильно насторожила Беспалого. Он задумчиво повертел консервы в руке и помрачнел. Ясно, что такой предусмотрительный зэк, собирающийся дать деру, ни за что не забудет прихватить с собой консервы.

Нет, никак не было похоже, что Сашка Клин решил податься в бега. Что-то тут не связывалось. Но если Сашка не сбежал, думал Беспалый, тогда куда же он подевался? Или, может быть, Сашкин труп превратился вчера ночью в горку праха? И сейчас вместе с прахом тех троих убитых зэков ожидает захоронения на зэковском погосте? А он, Беспалый, сдуру принял труп Сашки Клина за труп Варяга. Не зря торопился Мулла с сожжением трупов!

Выслушав короткий рапорт сержанта об итогах обыска в бараке, Беспалый кивнул и молча вышел. Он шагал по зоне и обдумывал события прошедшей ночи, прикидывая всевозможные варианты. Но по всем прикидам выходило, что Владислав Игнатов, вор в законе по кличке Варяг, вполне мог остаться живым. И вполне мог находиться сейчас далеко от зоны. Вот это сейчас и предстоит выяснить Беспалому. А пока об этом никто не должен знать.

Беспалый вернулся к себе в кабинет и выжидательно посмотрел на черный аппарат. Телефон молчал, но Беспалый понимал, что явление это временное. Он посмотрел на часы: двенадцать. В Москве уже рабочий день в полном разгаре. Ждать, по-видимому, оставалось недолго.

Однако даже предполагаемое бегство Варяга не слишком пугало начальника колонии. Самое страшное, что только могло произойти, – произошло: после непонятного и нелепого убийства Щеголя зашаталось строение под названием «сучья зона», где он безраздельно правил, где он был и прокурором, и судьей. А если того требовали обстоятельства, то и адвокатом.

Созданная им за долгие годы кропотливого труда система тотального контроля и железного порядка на зоне стала могучим фундаментом его образцового исправучреждения, одного из лучших в российском ГУИНе. За свою образцовую зону он неоднократно получал благодарности от высокого начальства, а в последние два года не раз слышал посулы непременного повышения «на запад», что на провинциальном эмвэдэшном жаргоне означало в Москву! Все без исключения – краевое начальство, зэки – знали о том что империя Беспалого держится на круговой поруке его негласных осведомителей – ссученных воров, «чертей», «запомоенных» и прочей лагерной шушеры, многих из которых он самолично «опускал», шантажом или угрозами принуждая служить себе с подобающим усердием.

С появлением же на зоне Варяга, чему он, Беспалый, мягко говоря, был не рад, все сразу пошло наперекосяк. Когда то там, то здесь хитроумно сотканная им агентурная паутина начала рваться, он не на шутку встревожился, но поначалу не связывал загадочные события, череду смертей своих агентов с влиянием Варяга. Сначала он был спокоен, считая, что предпринял беспрецедентные меры к тому, чтобы не только изолировать Варяга от остальной зоны, но и превратить его в безмолвное, тупое животное – не зря же он поручил лагерному врачу колоть московскому гостю лошадиные дозы сильного наркотика, от которого «больной» надолго терял человеческий облик. Но, видно, его система где-то дала сбой – и тут явно почувствовалась рука старого зэка Муллы. Неужели Варяг и Мулла снюхались? Но как? Когда успели? Не через врача ли Ветлугина – этого старого лепилы? Но он не мог поверить, что Димка Ветлугин, косорукий ветеринар, допущенный на тепленькое место главного врача лагерной больницы только благодаря его, Беспалого, участию, пошел бы поперек воли хозяина.

А теперь еще и Щеголя удавили.

Кто же смог осмелиться поднять руку на пахана лагеря? Такие убийства просто так на зонах не случаются – значит, зэкам каким-то образом стала известна тайная сторона лагерной жизни Стася Ерофеева.

И его приговорили…

А тут еще буза ни с того ни с сего, исчезновение зэка, гибель Варяга. И непонятно пока, как к этой гибели отнесутся в Москве – то ли по головке погладят, то ли эту головку с плеч снесут к чертям собачьим!

Беспалый крякнул и нервно помял ладонью затылок. Ну, ничего, где наша не пропадала – с полковничьими погонами, похоже, придется подождать, с переводом «на запад» явно придется тоже погодить.

А уж потом, когда все уляжется!

Но он не успел придумать, что произойдет потом, поскольку черный телефон взорвался торопливой междугородной трелью.

«Ну теперь уж верняк шею будут мылить», – с невеселой усмешкой подумал он и снял трубку.

Звонок был из Москвы.

Причем звонил не его старый знакомец Калистратов и не таинственный Николай, а генерал-лейтенант Артамонов, назвавший пароль. Это означало одно – на сегодняшний день он обладал наивысшей властью, а следовательно, его распоряжения нужно исполнять немедленно, как если бы они поступали с самого верха. Фамилия очередного московскогo начальника показалась Беспалому знакомой, но он так и не смог припомнить, доводилось ли ему с ним встречаться прежде.

– Меня интересует ситуация в колонии, – сказал тот сухим тоном после того, как представился. – Что сейчас там у вас происходит?

– Ситуация под контролем, в колонии…

– Есть ли жертвы? – жестко стросил генерал-лейтенант. – Среди заключенных и… наших людей?

Подполковник Беспалый лихорадочно обдумывал ответ. По тону далекого собеседника он сразу понял, что предстоит серьезная разборка. И осторожно ответил:

– Вам должно быть известно, что вчера поздно вечером произошел бунт заключенных. Они попытались разморозить колонию. Началась стрельба…

– Все это я знаю, – недовольно оборвал его генерал. – Я спросил о потерях. Убитые есть?

– Девять… Точнее, десять… вероятно.

– Что значит – вероятно? Вы не умеете считать?

– Считать я умею, просто с задания не вернулся один из наших солдат: не исключено, что он убит.

– Понятно… Вы провели опознание трупов?

– Провели. Девять заключенных погибли в перестрелке. – Беспалый сделал паузу. – Из них двое убиты при восстановлении порядка силами краевого ОМОНа.

– Это все?

– Нет. По-видимому, один заключенный бежал.

На другом конце провода кашлянули.

– Насколько это точные сведения? Кто бежал, вам известно?

– Сведения требуется проверить. Фамилия заключенного Ковнер Александр.

Беспалый ждал, когда генерал Артамонов спросит у него про Игнатова. Он был уверен, что услышит такой вопрос. И не ошибся.

– У вас находится заключенный Владислав Игнатов, – спокойно продолжал Артамонов. – Что с ним?

– А что с ним? – как бы недоуменно спросил Беспалый, выигрывая дополнительное время для ответа.

– Он не пострадал?

– А почему он должен пострадать?

– У меня есть непроверенные сведения… – Но генерал не стал продолжать. – Так, подполковник Беспалый, вам придется срочно вылететь в Москву и доложить на коллегии министерства о ситуации в колонии. И подготовьте подробный рапорт. – Немного помолчав, Артамонов продолжил: – Вам кто-нибудь уже звонил из Москвы?

– Нет, товарищ генерал-лейтенант.

– Вам известно о решении заслушать вас на коллегии министерства?

Беспалый криво улыбнулся. Московский генерал был хитер, но он не знал, кого собирался переиграть, – Беспалый был еще хитрее. Подполковник сразу понял, что именно волнует генерала Артамонова: кто входил с Беспалым в контакт по поводу Варяга!

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант! – играя в идиота, рявкнул Беспалый. – Со мной связывался генерал Калистратов. Но он мне не сообщил о коллегии.

– Понятно. Вас ждут в Москве. Выезжайте, как только сможете.

– Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант!

Засуетились. Беспалый резво поднялся и подошел к окну. Варяг их, видите ли, заинтересовал! Кому-то на него наплевать, но кому-то как раз он был очень нужен. Ведь не случайно Калистратов держал его под своим крылом. Что-то они там, в столице, задумали насчет смотрящего России? Зачем-то ведь он им был нужен. А теперь вдруг надобность отпала. Странное что-то происходит.

Теперь главное – выяснить, действительно ли он превратился в горсть пепла или каким-то неведомым образом вырвался за пределы зоны и теперь шляется по тайге.

Если Варяг жив – значит, так тому и быть.

Значит, у подполковника Беспалого появится еще одно неотложное дельце. И он не успокоится до тех пор, пока не найдет Варяга и не вынесет ему свой личный приговор. Не любил потомственный тюремщик терять контроль над своей зоной и уж тем более не прощал тех, кто отнимал у него на вверенной ему территории власть.

Часть III

Третья сила

Глава 18

Неприятный сюрприз

Владислав очнулся – словно вынырнул из стремнины, увлеченный бурным течением вверх. Солнце слепило глаза. Иссохшие губы инстинктивно ловили пьянящий воздух, врывавшийся в грудь мощными толчками.

Жив…

Варяг перевернулся на левый бок, отстраняясь от слепящих солнечных лучей, и увидел бегущий на расстоянии вытянутой руки ручей. Он уронил ладонь в журчащий поток, зачерпнул горсть холодной воды и жадно выпил. Потом попытался подняться – и не смог.

Все тело как будто одеревенело.

Он оглядел себя: сквозь разорванную в клочья куртку сочилась бурая кровь. Только теперь он вспомнил: рысь! Чертовой котяре все-таки удалось садануть его острыми когтищами. С огромным трудом, преодолевая боль, он подтянулся к краю ручья и, захватив полную пригоршню воды, принялся промывать рану и вдруг охнул от неожиданной боли: глубокая, все еще кровоточащая рана ожила, заполыхала.

Стиснув зубы, Варяг снова промыл рану и, повернувшись, пошарил глазами вокруг себя. Рядом с собой он сорвал большой, закудрявившийся по краям лист и приложил к разодранному боку. Сверху натянул лохмотья рубахи и повалился уже совсем без сил на спину, уставившись в небо. И тут его взгляд поймал вдали высокую голую скалу, возвышающуюся над лесом. Он повернул голову влево и увидел среди деревьев небыструю широкую речку. Неужели дошел? В ушах глухо зазвенели слова старого Муллы:

– Упрешься через пятьдесят километров в большую речку. Ниже по течению, километрах в тридцати, стоит скала, ее видно издалека.

Владислав уже второй день как потерял ориентир и уже почти отчаялся отыскать нужное место. И казалось ему, что одолел он не восемьдесят, а все триста километров: видно, сильно петлял по лесу, сбивался с прямого маршрута, а потом все же попадал в нужное место. Хотя и не с той стороны – должен был прийти к горе не с запада, а с востока.

Ну да ладно, главное, что дошел.

Сколько же времени прошло? Дней пять – не меньше. А должен был управиться за три. Опять припомнились слова Муллы:

– Под скалой, на самой стрелке, где сливаются две реки, стоит охотничий домик, а рядом с ним – сохранилась старая ель. Там найдешь в дупле гостинец – мешок с едой, одежду, оружие.

Варяг вдруг вспомнил про добытый автомат Калашникова, который он протащил через все болота и леса. Он осмотрелся вокруг. Автомат лежал в двух метрах от него. Варяг подтянулся на руках. Преодолевая боль, дополз до автомата и с удовольствием ощутил в руках холодную сталь:

– Здесь, родимый.

Теперь лишь бы хватило силенок подняться на ноги да пройти до заветной ели. Есть хотелось нестерпимо. Сколько он уже не ел? Еще в первый вечер после выхода из «метро» он съел сухой паек, взятый из барака, – четвертинку черного хлеба да шматок сала. И вот уже третьи сутки во рту у него ничего не было, кроме пресных ягод да корешков.

Варяг еще немного полежал без движения, собираясь с силами для последнего марш-броска. Ему вспомнилось вдруг то, что неотступно преследовало его долгие мучительные месяцы пребывания на зоне: Светлана и сын Олежка. Где-то они сейчас? Ему стало страшно оттого, что он может не успеть их спасти. Такая сволочь, как Шрам, способна на все!

Думать обо всем этом сейчас было невыносимо: действительно, чем он мог помочь своей семье, находясь здесь, в глухой тайге, за тысячи километров от «Большой земли»? Еще не факт, что обессиленный, голодный, с глубокими рваными ранами на теле, он сумеет выбраться из этой глуши живым.

Потребовалось невероятное усилие, чтобы подняться.

Сначала Варяг медленно встал на одно колено, потом оперся руками о землю и осторожно поднялся на четвереньки. Постоял так в раскоряку минуту-другую и, крепко стиснув зубы, опираясь на автомат, выпрямился в полный рост. Голова закружилась, в глазах потемнело, и он едва не потерял сознание, но, ухватившись за ветку куста, удержался и медленно, придерживая дрожащими руками оружие, неверным шагом двинулся к одинокой скале – своему единственному ориентиру. Теперь надо только добраться до нее и найти старую ель.

Первая сотня шагов далась Варягу с превеликим трудом. Но потом он немного расходился и прошагал до скалы довольно уверенно, не опасаясь потерять сознание. Рваная рана болезненно ныла – но, похоже, резкая боль понемногу утихла – и не кровоточила.

Через полтора часа он вышел из леса к скале. Скала, словно огромный космический корабль, нависала над рекой. Было ощущение, будто бы чья-то могучая рука специально поставила исполинское сооружение в этом потрясающем по красоте северном пейзаже. За скалой темнел поросший лесом холм. Где-то там должен прятаться охотничий домик. Варяг стал огибать скалу слева и скоро увидел редкий ольшаник, утопающий в свежей июньской зелени.

Старую ель с кривым толстым стволом, единственную в округе, он приметил сразу же. Сердце гулко забилось, душа повеселела. Ну, кажется, и второй этап близок к успешному завершению. Забросив автомат за спину, Варяг быстрее зашагал к старой ели. Он обошел ее вокруг, внимательно скользя взглядом по стволу. Вот и дупло – невысоко, всего-то на уровне глаз. Он запустил руку в прохладный черный зев дупла. Пальцы повисли в воздухе. Варяг пошарил – ничего. Странно. Неужели не вышло у Муллы? Вряд ли. Старик уж коли за что брался, так доводил начатое до конца.

Варяг привстал на цыпочки и запустил руку поглубже, но пальцы тут же ткнулись в дно дупла. Он провел пальцами вверх по влажным мшистым стенкам, добрался до самого верха. Ничего.

Дупло было пустым.

Глава 19

Неожиданный трофей

Коля Кустов, мужик лет сорока, высокий и тощий, сидел у костра и с глуповатой ухмылкой вертел в руках черный блестящий пистолет. Колян обожал «железки» – ножи, заточки, обрезки труб, велосипедные цепи – словом, все то, что в его сильных жилистых руках могло превратиться в грозное оружие устрашения, а если надо, то и нападения.

В тринадцать лет Колю, неисправимого второгодника и хулигана, исключили из воронежской школы и решением Облоно направили в колонию для несовершеннолетних. Постарался директор школы Владимир Сергеевич Токарев, сука! Когда за Колей прямо в школу приехал милицейский «уазик», трудный подросток бухнулся директору в ноги, голося на всю школу, умолял помиловать. Директор оставался непреклонен, и Колю увезли. Три года пребывания в колонии для малолетних преступников в солнечной Украине, в небольшом районном городе Прилуки, Коле на пользу не пошли. Он вышел из колонии с профессией токаря и ожесточившейся душой. Если в школе его любимым занятием было битье лампочек из рогатки, то теперь он обожал изготавливать колюще-режущие предметы. И делал это виртуозно.

После колонии он уехал на Урал и поселился в Свердловске. Очень скоро изготовленные им финки с наборными рукоятками, миниатюрные ножички с острыми, как бритва, тонкими лезвиями, замысловатые отмычки стали пользоваться заслуженной славой у местных бандитов. Коля стал получать серьезные заказы. Жизнь пошла в гору.

Однако лафа продолжалась недолго. Кого-то из его клиентов замели, изъяли ножички да отмычки, и менты, после несложного расследования с применением мордобоя, вышли на Коляна. На этот раз его упекли по-серьезному – на пять лет. Отсидев от звонка до звонка, Колян дал себе зарок больше с бандитами не связываться и работал только по собственным нуждам. А нужды эти были весьма скромные – «перо»-невидимка, замаскированное под авторучку, набор отмычек, замаскированных под китайский набор мини-отверток.

Вооружившись этим нехитрым инструментом, Колян изредка, чтобы не засветиться, выходил на промысел: вскрывал квартиры граждан, укативших летом на юга, чистил бесхозные автомобили и кооперативные палатки да ломал по выходным хилые сейфы в небольших государственных учреждениях.

Летом Коля для отдохновения своей исстрадавшейся души обычно уходил в тайгу – бродяжить, бичевать, бомжатничать. Любил он так оттянуться, побездельничать, отвлечься от трудов неправедных и рискованных. За несколько лет у него уже сложилась своя проверенная компания из свердловских же бомжей – Сереги Бугрова по прозвищу Булька и Пашки Воробьева. Те были настоящие свердловские – по-нынешнему екатеринбургские – бомжи: нигде не работали, жили где придется и зарабатывали либо попрошайничеством, либо случайными приработками на городском вокзале. Летом он собирал их, вел в баню и там тщательно отмывал от многомесячной грязи и вони, и они втроем рвали когти куда-нибудь за Северный Урал.

В этом году им повезло. Они сошли с поезда на глухом полустанке Северопечерск, переночевали у платформы, а наутро на первом попавшемся грузовичке добрались сначала в какой-то рабочий поселок, а дальше двинулись в тайгу, куда глаза глядят. Местные пообещали им отличную рыбалку, ягодные и грибные места – надо было только подождать до июля – и тьму непуганой живности.

На второй день блуждания по лесам бродяги набрели на охотничий домик на берегу красивейшей речки под утесом. Здесь они и решили расположиться на летний сезон. И в первый же вечер нашли клад.

Коля вертел в руке черный промасленный пистолет и улыбался. Впервые в жизни он держал в руках такую игрушку. Ощущение было сильное! Пистолет нашел он в мешке, вместе с двумя буханками хлеба, оковалком ароматной дымной корейки, печеной картохой и бутылкой водяры. Все это сокровище аккуратно было завернуто в комплект добротной солдатской одежды и вместе с крепкими рабочими башмаками положено в полотняный мешок. Мешок лежал в дупле старой ели, ссутулившейся на пригорке недалеко от скалы, всего-то в сотне метров от охотничьего домика. Видно, кому-то этот клад предназначался, но, как говорится, что с возу упало, то пропало. Правда, ясно, что кто-то за этим кладом наверняка должен наведаться. Причем раз в мешке лежал аккуратно завернутый в промасленную ветошку пистолет, значит, гость ожидался серьезный. И небезопасный.

Что ж, подождем, поглядим…

Коля прихватил с собой пару заточек и литую свинцовую трубу с резиновыми ручками. Подумав, взял еще небольшую чугунную гирьку на цепке – что-то вроде кистеня. С таким арсеналом ему сам черт не страшен.

Колян прицелился из пистолета в стоящую метрах в десяти молодую березку. Эх, блин, вот сейчас бы пальнуть. Да только Коля немного робел, испытывая перед боевой игрушкой детский трепет. Он только теоретически представлял, как управляться с этой штукой. Надо, значит, снять с предохранителя. Фразу эту он много раз слыхал в кино, но сам ни разу этого не проделывал.

И где у него этот самый предохранитель?

Вот эта, наверно, рифленая пимпочка сбоку. Потом, кажется, надо оттянуть боек для первого выстрела. Или не боек? Как оно называется – хрен его знает! Может, курок?

Коля повел ствол правее и прицелился в березу потолще. На вороненый ствол упал солнечный луч и отразился от гладкой стали. Тьфу ты! Ба-бах! Прозвучал выстрел. От неожиданности Николай вздрогнул и довольно усмехнулся. Клево! Полезная находка. Он спрятал пистолет в карман штанов и поднялся. Пора раскочегаривать костерок и ставить воду для ушицы. Скоро вернутся мужики с уловом. Коля двинулся к домику взять котелок, тарелки и ложки.

На миг ему показалось, что за охотничьей хибарой мелькнула чья-то фигура. Он нахмурился. Кто там еще… Мужики должны были прийти совсем с другой стороны, от речки. А если кто там и есть, то появился из лесу. Может, зверь? Хотя нет, местные говорили, что крупный зверь тут давно уже не появлялся.

Тогда…

Коля привычно запустил руку в карман ветровки и выудил свою любимую финку – не самоделку, а «фирму», трофей, доставшийся ему лет пять назад в квартире одного свердловского лоха. Он даже забыл, что в кармане штанов у него спрятано куда более грозное оружие.

Стараясь не хрустеть сухими палыми ветками, Колян тихо зашел за домик слева и, прислонившись к потемневшим бревнам сруба, выглянул из-за угла. Никого… Может, почудилось? Он замер, вслушиваясь в лесные голоса. Но, кроме сонного шелеста листвы и веселых птичьих перекличек, ничего не услыхал.

Вдруг сзади раздался негромкий металлический щелчок. Он резко обернулся и похолодел.

Глава 20

Оружие на землю

Варяг добирался до охотничьего домика долго – как минимум полчаса. Хотя от старой ели до бревенчатой хижины было рукой подать – она хорошо просматривалась даже сквозь густую листву. Но Варяг, присев под старой елью и обдумав сложившуюся ситуацию, понял, что дело нечисто. Кто знает, может, именно здесь его поджидают вертухаи Беспалого.

Он долго прислушивался. До него долетели какие-то звуки со стороны утеса. Ему также показалось, что оттуда доносится едва уловимый запах дыма и прогоревших древесных углей. Дымок был свежий, суточный. Видно, кто-то здесь был, кроме него. Присмотревшись, Варяг заметил у скалы фигуру человека.

Он снял автомат с плеча и хотел было передернуть затвор. Но не стал этого делать, решив, что лишнего шума ему не стоило производить. В случае чего – успеет дослать первый патрон в ствол. Коли уж он снял «АКМ» с вертухая, то, значит, автомат хорошо отлажен и сбоя не дает.

Варяг решил идти к домику кружным путем, обогнув скалу. Углубившись в лес, он шагал согнувшись, не замечая боли, забыв об усталости, сосредоточившись, собрав всю волю в кулак, плотно сжав губы. Теперь он был воплощение осторожности, превратившись в слух и зрение. На пути движения возник глубокий узкий овраг. Он осторожно, не без труда, преодолел препятствие и затаился в кустах. Все спокойно. Просидев на корточках минут десять, Варяг снова двинулся к охотничьему домику.

Домика пока не было видно из-за листвы. И тут он вдруг услышал хлопок и треск отлетевшей от березового ствола щепки. Варяг затаился. Несомненно, это был пистолетный выстрел. Через некоторое время он вдруг заметил промелькнувший блик – так бывает, когда из детского зеркальца пускают юркий солнечный зайчик…

Варяг все сразу понял. Он нащупал в кармане брюк нож, сжал ствол автомата и, пригнувшись, тихо пошел вперед.

У домика все было тихо. Обогнув ветхую постройку, он через открытое окно заглянул внутрь. Его взгляд скользнул по двум самодельным кроватям, на которых явно сегодня ночью спали: там лежал матрац, одеяло и примятая подушка. На столе у противоположного окна громоздилась посуда. У отворенной входной двери торчали грязные резиновые сапоги. Он пересчитал их – три пары. Все указывало на то, что дом обитаем.

Вдруг Варяг услышал осторожные шаги за спиной. Неизвестный явно старался ступать тихо, но подкрадывающегося человека предательски выдавал тонкий хруст сухих листьев под подошвами. Человек за утлом затаился, прижавшись к бревенчатой стене, и ждал. Варяг, не двигаясь, также дожидался встречи с незнакомцем. Интуиция подсказывала ему проявлять осмотрительность – хотя в доме обитают как минимум трое, их на самом деле может быть больше.

Владислав вжал приклад автомата в бедро и выставил вперед ствол. Вдохнув поглубже, он сделал широкий шаг и выскочил из-за угла. Спиной к нему, точно так же, как и он минуту назад, прижавшись к стене, стоял высокий человек в тельняшке и полотняных штанах. По всему было видно, что он, почуяв лесного гостя, теперь поджидал его в засаде – да только гость оказался проворнее и хитрее и сам зашел к нему с тыла.

Варяг передернул затвор «калашникова». Раздался сухой металлический щелчок. Варяг сосредоточился на спине и затылке мужика и даже не заметил этого странного, как бы пустого, звука – точно патрон не желал отправляться в патронник.

Мужчина резко обернулся.

Варяг, не мигая, смотрел прямо на него. Лицо давно не бритое, немолодое, а хмурость делала его еще старше. Близко посаженные узкие глаза. В руках нож. Но солнечный блик, замеченный Варягом из лесу, явно сверкнул не на этом узеньком лезвии. Значит, у мужика припасено еще что-то. «А может, это просто половник», – вдруг весело подумал Варяг и тут же осадил себя: расслабляться нельзя. Надо рассчитывать на худшее.

А самое главное – у него должен быть пистолет.

Мужчина отступил на полшага. Видно, от неожиданности оробел. Варяг сглотнул слюну и жестко, негромко проговорил, мотнув стволом «АКМ»:

– Оружие, кроме этого «перышка», есть?

Мужик молчал, словно раздумывая, что ответить.

– Ты что, глухой? «Перо» положи на землю! Не торопись. Положи к ногам.

Неизвестный повиновался и, не сводя глаз с Варяга, нагнулся, положил ножичек у левого ботинка.

– Так, молодец, – насмешливо похвалил его Варяг. – Теперь ножкой, осторожненько подтолкни его в мою сторону.

Мужик в тельняшке несильно поддал нож носком ботинка. Нож пролетел метра полтора и упал перед Варягом.

Варяг снова повел стволом автомата.

– Еще оружие при тебе есть?

Мужик с явной неохотой полез в карман штанов. Варяг угрожающе поднял «калашников» и прижал ствол к плечу.

– Только смотри не дури! – процедил он. – Предупредительных выстрелов я делать не стану. Шмалять буду на поражение.

Лицо мужика исказила страдальческая гримаса. Видно, он не на шутку перетрухал. То, что он достал из кармана, немало порадовало Варяга. Это был «макаров». Мулла говорил ему, что в дупле старой ели вместе с едой для него будет приготовлен новенький «ПМ». Кажется, ситуация прояснилась. Значит, в дупле все же был для него гостинец. И этот гостинец оказался в нехороших руках.

Мужик стоял как вкопанный, держа пистолет за ствол в вытянутой руке.

– Теперь брось мне этот пистолет, приятель. Живей!

Мужик молча взирал на Варяга. Потом перевел взгляд на пистолет. Ему было явно неохота расставаться с опасной и красивой игрушкой. Неизвестный качнул рукой с пистолетом и вдруг резко швырнул «макаров» себе за спину. Блеснув на солнце длинным антрацитовым стволом, пистолет исчез в высокой траве.

Варяг выругался и, не раздумывая, нажал на спусковой крючок. Автомат издал сухой щелчок. Варяг поморщился и еще раз нажал на спуск. Снова сухой щелчок.

– А патронов-то у тебя, браток, нет! – раздался за спиной злобный голос. – Ща-ас мы тебя, подлюку, научим, как на спусковой крючок нажимать. Бей его, Серега!

Владислав обернулся: метрах в десяти от него стояли готовые к драке два мужика. У одного из них в руке болталось оцинкованное ведро. Другой держал в руках удочки и садок. Решение пришло мгновенно, Владислав подхватил валяющийся в траве нож и, перебросив автомат в воздухе прикладом вперед, сжал в правой руке ствол. В следующее мгновение он ринулся на мужика в тельняшке и без размаха врезал ему прикладом в солнечное сплетение. Мужик, охнув, мешком повалился на траву. А Варяг развернулся и приготовился отразить нападение двух других. Тот, что держал ведро, невысокий, плотный, выхватил из ведра здоровенный тесак. Другой, повыше и похлипче, побежал в дом – видно, за оружием.

Дела у Варяга были плохи.

Сейчас ему предстоял выбор между жизнью и смертью. Не раздумывая, он двинулся на плотного коротышку, резво рассекая ножом воздух перед собой. Но тут Варяг почувствовал, что силы его тают. Снова открылась рваная рана на боку. Кровь текла теплым липким ручейком. Он из последних сил сделал ложный замах лезвием – на что коротышка отреагировал так, как и ожидал Варяг: уклонился вправо и вниз, опустив руку с тесаком. В это мгновение Варяг поднял «перо» и резко ударил им коротышку в незащищенное плечо. Лезвие глубоко вонзилось в тело. Коротышка ахнул и безвольно выронил свой огромный нож.

И в этот момент Варяг получил сильнейший удар сзади. Он, зашатавшись, обернулся. Позади стоял мужик в тельняшке с увесистой суковатой палкой и уже готовился нанести очередной удар. Варяг взмахнул автоматом, буквально корчась от невыносимой боли, тяжело ударил мужика прикладом в голову. Удар пришелся прямо в висок. Тот зашатался. Не давая противнику опомниться, Варяг бросился вперед и, не раздумывая, всадил ему нож под ребра. Лезвие мягко прошло сквозь мышцу, перерезало сухожилие и застряло в грудной клетке. В запале Варяг, крепко сжав рукоятку ножа, с силой повернул лезвие вправо, потом влево. И почувствовал, как ему на руку хлынула кровь.

Колян Кустов, падая навзничь, успел заметить пресинее небо без единого облачка, обступившие его со всех сторон кудрявые березы и ожесточенный взгляд непрошеного гостя с незаряженным автоматом. В следующее мгновение сознание покинуло его навсегда.

Серега Бугров зажимал ладонью кровавую рану на плече и в полном оцепенении наблюдал за коротким боем Кольки Кустова с незнакомым хмырем. Черт его дернул приехать сюда, в эту глушь, с Коляном. Он давно знал Кольку, знал его опасную любовь к дальним путешествиям, ночным приключениям, запретным «железкам». Серега точно знал, что это знакомство до добра не доведет – потому что Колян всю жизнь шел по острию бритвы, на каждом шагу рискуя по-глупому.

И вот на тебе, дорисковался, мудила!

Серега не хотел так по-дурацки, за здорово живешь, откидывать копыта. Честно говоря, он до сих пор еще не понял, что автомат не стреляет, и с ужасом ждал, что вот теперь, покончив с Коляном, страшный гость прошьет его автоматной очередью крест-накрест.

Серега бросил все еще болтавшееся у него в руке ведро с рыбой и громко крикнул:

– Мужик! Ты меня не трогай! Я же тебе ничего не делал. Слышь? Бери что хочешь – только не убивай! Зайди в дом – возьми хоть все! Да там нет ни хера. А Пашке я скажу, чтоб он не дурил. Он за бердашом побег. Да бердаш-то пыжами заряжен – только уток стрелять. Успокойся, мужик!

На Варяга испуганный крик коротышки подействовал отрезвляюще. Он перевел дух и только сейчас сполна ощутил боль, охватившую все его тело. Опустив автомат, он поглядел на сжатый в побелевших пальцах окровавленный нож. Надо найти «макаров», мелькнуло у него в голове. Да как искать-то, а вдруг этот хряк на хитрость пошел? Хотя по перепуганным глазам видно, что в штаны наложил плотно.

Варяг кивнул:

– Ладно, я тебя не трону. А ты иди своему Пашке скажи: пусть в доме сидит, не выходит.

Серега Бугров, не решаясь повернуться спиной, попятился назад и скрылся за углом охотничьего домика. Варяг шагнул к тому месту, куда, как он помнил, упал пистолет. Он раздвинул траву и, пошарив по земле, быстро наткнулся на «ПМ».

Cyнув находку в карман, он пошел к избушке.

Войдя в дом, Варяг увидел, что толстяк и худой чинно сидели за столом и выжидательно на него глазели.

– Пожрать мне соберите – все, что есть, – приказал Варяг и на всякий случай вынул из кармана «макаров». Он бросил бесполезный автомат на пол. – Кто еще тут с вами живет?

Упитанный замотал головой.

– Никого нет – только мы трое.

– Кто такие?

– Я – Серега, он – Пашка.

– Сами откуда?

– Из Свердловска.

– Чего это в такую даль забрались?

– На лето. Колян нас сюда привез.

Варяг поморщился. Острая боль вдруг кольнула сзади в шею. Он поднял руку и с трудом провел ладонью под затылком. Там зияла неглубокая рана. Кончики пальцев сразу попали во влажное и липкое. Кровь. Ну конечно, его же мужик в тельняшке суком саданул сзади.

Не подавая виду, Варяг задал следующий вопрос:

– А поблизости кто живет?

Серега развел руками.

– Да нет никого. Километрах в двенадцати отсюда бывший священник живет на хуторе. Мы его сами видеть не видали, но в дупле записка лежала. Платоном его зовут.

– Ладно! – Варяг тяжело сел на колченогий стул. – Ну, давай жратву – и я пойду.

Серега с опаской оглядел его насквозь окровавленную порванную куртку.

– Сам-то откуда идешь?

Варяг хмуро посмотрел на собеседника.

– Тебе мамка в детстве не говорила такую присказку: много будешь знать – скоро состаришься? Издалека иду.

– То-то и видно, – осмелел Серега и бросил взгляд на молчащего Пашку. – Может, тебе отдохнуть надо? Поспать? Да и кровищи вон сколько на тебе.

Варяг нахмурился, словно заподозрил подвох. И твердо саказал, выговаривая каждое слово:

– Идти надо. Обо мне позаботятся. А ты скорее тащи пожрать, не люблю я ждать!

Серега поднялся.

– Да, конечно, ща соберем. Пашка, тащи венгерский сервелат!

Варяг опять поморщился и откинулся на спинку стула. Эдак он и километра не прошагает. Не то что десять. Действительно, надо отдохнуть. Но он не доверял этим хмырям. Тем более рядом с трупом. Оставаться здесь – значит подвергать себя очередному испытанию – пытке бессонницей. Ведь с ними же не заснешь: придавят, как слепого кутенка.

Надо было уносить ноги.

– Этот пистолет вы тоже в дупле нашли? – спросил он на всякий случай.

Упитанный Серега с готовностью закивал.

– Ну да, Колян нашарил. Там и ветчинка была, и хлебушек, и бутылек перцовочки. Твои, что ли?

Варяг не ответил.

Через четверть часа Варяг шел по лесной тропке на север. В руке он нес туго набитый полиэтиленовый пакет «Москва – Олимпиада-1980», непонятно каким образом доживший в целости до сегодняшнего дня. В пакете лежало еды на два, а при экономном расходовании и на три дня пути. Одет он был в чистую Колькину рубашку и его же джинсы. А к поясу у него был привязан еще комплект солдатской одежды. Если бы не свежее кровавое пятно на его рубашке – ни дать ни взять городской работяга на природе.

Лишь отойдя от охотничьего домика километра на три, Варяг позволил себе расслабиться – только сейчас ощутил, что у него не оставалось сил двигаться дальше. Он лег под елью, положив пакет рядом, и тотчас провалился в глубокий сон.

Когда он проснулся, солнце уже завалилось за верхний край леса.

Он взглянул на часы – семь тридцать. Теперь ему надо искать одинокий хутор, расположенный по течению реки километрах в двенадцати от охотничьего домика, там живет какой-то Платон. Священник. Правда, бывший. Двенадцать километров по лесу в его нынешнем состоянии – это целые сутки, не меньше.

Владислав повернул голову вправо – рана на плече сильно болела. Видно, загноилась. Сил идти уже не оставалось. И, кажется, у него поднялась температура. Сегодняшнюю ночь ему придется провести тут, а уж завтра спозаранку двинуться в путь. Мысли Варяга путались, голова кружилась, и он проваливался в тяжелый сон, больше напоминающий бред.

* * *

Наутро Варяг с трудом разлепил веки. Голова отяжелела, в висках давило. Он ощущал озноб. Неужели воспаление? Только этого не хватало! С усилием он поднес к глазам левую руку. Часы показывали шесть. Шесть утра. Давно пора двигаться. Он приподнял голову. В висках бешено заколотили сотни молотов. На лбу выступила испарина. Озноб пронизывал все тело.

Что за черт!

Он ощупал рану на боку. Рана вроде бы закрылась, кровь запеклась. Но там творилось что-то страшное. Кожа набухла, попунцовела, рваные края раны налились чем-то густым и белым. Гной! Лишь бы не началось заражение! Он застонал и поднялся на ноги. Перед глазами поплыли тяжелые темные круги. Владислав оперся о ствол дерева.

Ужасно хотелось пить. Сердце колотилось.

– Надо идти, – уже в бреду приказал себе Владислав. – У меня рассиживаться времени нет. Надо идти. Надо искать реку! По руслу идти вверх по течению. К Платону.

Он брел вдоль реки. Пакет с едой он давно бросил, не съев ни крошки из того, что там лежало. Когда им опять овладевала жажда, он просто спускался к реке, ложился на землю и губами хватал холодную воду. Сколько километров осталось позади, Варяг не знал, но, сверяясь с часами, видел, что провел в дороге около суток. Снова близился вечер. Речка вилась по лесу, и конца ей не было видно. За прошедшие сутки Варяг не встретил ни души. Обе раны сильно гноились. Озноб то отпускал его, то снова приходил – и тогда наступали такие минуты глухого забытья, что он падал на сухую траву, проваливаясь в тяжелый сон.

К вечеру небо вдруг покрылось тучами и хлынул ливень. Варяг заполз под ель, натянул рубашку на голову и забылся в бреду.

Глава 21

Беглый зэк

Четыре дня, с утра до ночи, охрана колонии с ОМОНом прочесывали территорию вокруг лагеря. Пo всем постам милиции района был отдан приказ проверять дороги, усилить посты.

Но пока все предпринятые меры к результатам не привели: следы беглого зэка обнаружить не удалось. На пятый день подполковник Беспалый, надев выходную форму, в которой он обыкновенно выезжал на совещания да ходил в праздничные дни, отправился в райцентр – Северный Городок. Он собирался взять там в местном отделении милиции машину, чтобы добраться до областного аэропорта, а оттуда вылететь в Москву.

Но в Северном его ждал самый настоящий сюрприз.

В кабинете начальника городского отдела внутренних дел, помимо полковника Лукашенко, сидели еще два мужичка – один высокий и тощий, другой упитанный и коротконогий.

– От, полюбуйся, Александр Тимофеич, – вместо приветствия бросил вошедшему полковник Лукашенко. – Доставили ко мне сегодня утром этих горе-туристов. Хлопцы перепуганы до смерти, говорят, что еле ноги унесли из лесу. На какого-то бродягу нарвались. Сами-то живы остались, а вот дружка их тот бродяга убил.

– Лихая история! – поднял брови Беспалый. – И где же это произошло?

– Да, в общем-то, в зоне твоего влияния! – покачал головой Лукашенко. – Утес знаешь? Километрах в восьмидесяти на север от твоей колонии. Там еще сливаются речушки Стылая и Рыська.

– Ну, знаю, – мрачно отозвался Беспалый, слушая начальника ОВД.

– Есть там охотничий заброшенный домишко, прямо около Рыськи. Так вот хлопцы с неделю тому назад в этом домишке расположились отдохнуть, порыбачить, а вчера к ним из лесу пожаловал непрошеный гость. От я и думаю: уж не от тебя ли он пожаловал? – И полковник Лукашенко вопросительно взглянул на Беспалого.

– Погоди-погоди, Сергей Сергеич, – с тревогой пробормотал Беспалый. – У Рыськи? Так ведь это ж действительно километров восемьдесят будет от колонии. За болотами… Черт! – И он резко обратился к тощему: – А как выглядел тот человек?

Тощий, поглядывая на Лукашенко, торопливо заговорил:

– Здоровый, волосы светлые, плечищи широченные. С автоматом на нас попер. На Коляна то есть. Мы-то с Серегой, – он мотнул головой в сторону кореша, – рыбачили как раз. Возвращаемся и видим: мужик этот Коляна на мушке держит. Хотел стрельнуть. Но осечка вышла. Автомат-то у него не заряжен оказался. Тогда он Коляна ножом пырнул. Прирезал, гад, на месте. На наших, можно сказать, глазах. Потом откуда-то пистолет достал. Стал угрожать. Мы думали, нам кранты. Но, слава богу, обошлось. Мужик жратвы потребовал, мы ему полный пакет напихали – он и отвалил.

– А кто он такой, откуда взялся – не говорил? – занервничав, стал допытываться Беспалый.

Тощий пожал плечами.

– Видно, издалека шел. Весь в крови. Бок у него порван был. И плечо вроде… То ли ножичком его искромсали, то ли на сук в лесу напоролся – хрен его знает. Вообще мужик здоровый, видать, но шибко уставший, из сил выбившийся. Издалека шел.

– А откуда ты знаешь, что издалека? – как бы невзначай поинтересовался Беспалый.

– Да весь какой-то чумазый, исхудавший, обувка перепачканная то ли в тине, то ли в черноземе – в тех краях, где мы остановились, земля светлая, cyxaя, а у него на сапогах налипло по пуду грязи. Издалека шел мужик. Точно говорю. И одежда на нем была – тряпье какое-то, рваное все, будто кто ему нарочно все изодрал. Он Коляновы шмотки взял, переоделся.

– Высокий, плечистый, говоришь?

– Точно так.

– Волосы светлые? – тихо спросил Беспалый. У него снова родилось тревожное сомнение.

– Светлые.

– Уши небольшие, прижаты к голове?

Тощий изобразил на лице задумчивость.

– Прижатые как будто.

И тут Беспалого осенило:

– Он переодевался, говоришь? А не заметил, не было ли у него на груди какой-нибудь татуировки?

– Татуировки? – озадаченно переспросил тощий. – Не, не заметил.

– На груди должен быть крест большой, а по oбе стороны от него два ангела с крыльями! Не мог не заметить! Вспомни! – разгорячился Беспалый.

Тощий помотал головой.

– Не было. Не видал.

Беспалый вздохнул и искоса поглядел на Лукашенко. Тот сидел с непонимающим видом и переводил взгляд с Беспалого на тощего и опять на Беспалого.

– Ладно, а направлялся он куда?

– Да не докладывался! – грустно усмехнулся тощий. – На север ушел. Дальше на север, вдоль реки. А мы, как только он ушел, схватились, добежали вот до рабочего поселка, а оттуда на лесовозе сюда.

Беспалый хмыкнул:

– Это странно, Сергей Сергеич. Если от меня и бегут, то обычно чешут на юг. А этот что, с юга на север отправился? Вряд ли. Там же болота непроходимые.

– А автомат-то у него откуда? Да еще незаряженный? Расстрелял, что ли, магазин в лесу? – буркнул Лукашенко.

Автомат!

Беспалый вспомнил, что у пропавшего в лесу сержанта Шлемина тоже был автомат. К тому же, по описаниям, бродяга, напавший на туристов, сильно походил на Варяга.

Неужто он?!

Настроение у Беспалого как-то враз ухудшилось. Однако посвящать полковника Лукашенко в свои малоприятные дела он не намеревался. Надо во всем разобраться самому. И Александр Тимофеевич, будто вспомнив чего, перевел разговор на другую тему.

– Да, Сергей Сергеич, – взмахнул рукой Беспалый. – Зашел-то я вот по какому делу. Меня тут в Москву тянут на ковер – командировочное предписание нужно. Оформишь?

– Конечно, Тимофеич. Это, видать, по поводу бунта? Расскажи-ка мне, что там у тебя все же стряслось?

Александр Беспалый глазами показал на посторонних и отозвал полковника в сторонку.

– Да ты ведь и сам все знаешь, – понизил голос Беспалый. – На той неделе забузили мои архаровцы. Стрельба поднялась. ОМОН пришлось вызывать. Есть жертвы. Вот теперь на разборку тянут.

Лукашенко понимающе вздохнул.

– И много полегло?

Беспалый кивнул.

– Много, Сергеич. Такого у меня давно не было. Троих омоновцев покалечили. А из зэков девять копыта откинули.

– Вот это да, Александр Тимофеевич! Серьезное дело. Теперь тебе долго придется отмываться! – пророчески заявил Лукашенко.

Выйдя от Лукашенко, Беспалый не сразу пошел в гараж, а завернул на переговорный пункт и заказал срочный разговор с дежурным по колонии лейтенантом Вавиловым. Еще в кабинете Лукашенко он понял, что ему следует делать, и теперь торопился отдать соответствующие приказы.

– Дежурный по части лейтенант Вавилов! – услышал Беспалый высокий до фальцета голос.

– Это Беспалый. Слушай, лейтенант, пока меня не будет, надо еще разок прочесать местность. Идите широким сектором на север. Ты меня понял – на север! В направлении речки Рыська. Осмотрите каждый куст!

– Там же сплошные болота, товарищ подполковник? – задал лейтенант обоснованный вопрос.

– Я знаю, потому и приказываю искать именно там. Поройтесь вблизи скалы, что торчит на стрелке, возле Стылой.

– Что прикажете искать?

– Искать что? – Беспалый задумался. – Ищите следы крови, автоматные гильзы. Даже если кучу человеческого говна найдете – возьмите на анализ! Словом, ищите все, чего не должно быть в безлюдном лесу! Ты меня понял?

– Так точно, товарищ подполковник!

Положив телефонную трубку, Беспалый вышел на улицу.

Летнее солнце пекло нещадно. Он невольно задрал голову вверх, сдвинув фуражку на брови. Если по лесу бродит Сашка Ковнер – хрен с ним. Выживет – его счастье, сдохнет – туда ему и дорога. А если все же это Варяг пустился в бега? Хлопот не оберешься! «Сволочь лагерная, сколько же ты мне еще будешь кровь портить! Надо этого гада непременно выследить и загнать в угол, как крысу».

Так просто Беспалый обиды не прощает!

Глава 22

Запах багульника

Багульник уже зацвел. Казалось, что вся тайга пропиталась его удивительным ароматом – тонким и пьянящим. Отец Платон глубоко вдохнул благодатный воздух и зажмурился. Больше всего на свете он любил вот это время. Особенным был воздух – чистый, звенящий, напоенный свежими запахами земли, хвои и багульника.

«Багульник хорош от кашля», – подумал отец Платон и, обернувшись к дому, крикнул:

– Елена!

Он всегда звал внучатую племянницу полным именем, по-православному, как в святках. Даже когда она была еще совсем маленькой, отзывалась только на это имя, а в школе строго выговаривала учителям:

– Никакая я не Леночка. Елена!

Девушка вышла на крыльцо и вопросительно посмотрела на деда. Он невольно залюбовался ею. Высокая, сильная, со спокойным взглядом и серьезными темно-карими глазами, а еще чуть смугловатой кожей, доставшейся ей в наследство от матери, в крови которой наверняка бродили какие-нибудь тувинские гены. Она была по-настоящему хороша. «Эх, мужика бы ей прилежного, толкового, работящего, – вздохнул про себя отец Платон. – Замуж ей надо, детей рожать… А она сидит тут со мной, старым пнем, в глуши пропадает…»

Вслух он этого не сказал, чтобы не затевать с yтpa давний их спор, из которого Елена неизменно выходила победительницей: «Я так хочу!» – и все тут.

– Багульником пахнет как, – вдруг сказала она.

– Вот-вот, – подтвердил отец Платон. – Пойду соберу. Насушу – зимой от кашля поить меня будешь oтваром.

Елена улыбнулась:

– Уж скажи лучше – погулять захотелось по лесу.

Отец Платон зыркнул на нее из-под насупленных косматых бровей.

– Все-то ты знаешь. И откуда только в доме священника ясновидящая взялась, – пробурчал он. – Принеси-ка мне рюкзак и палку. Да топоришко не забудь.

Девушка снова скрылась в доме, а отец Платон покачал гoловой. Старик всегда поражался способности внучки-племяшки угадывать его мысли и намерения. «Может, все бабы такие?» – думал иногда он.

Наблюдая за тем, как тянутся к ней животные – то лосенка приголубит (и он ходит потом во дворе, высасывая из марлечки творог, подвешенный на веревку стекать), то раненую лису выхаживает (и она таскается за ней, как привязанная), – он еще больше проникался уважением к своей любимице.

У отца Платона никогда не было своей семьи.

С женщинами он не жил и потому успокаивал себя мыслью, что эта порода людей просто ему неизвестна. Елена была единственной внучкой его сестры, жившей в Ленинграде. Мать ее умерла при родах, отец быстро спился после смерти жены и скоро тоже умер во время белой горячки, и девочку некоторое время воспитывала ленинградская бабка. Однажды летом она привезла Леночку в Северопечерск, к Платону, и девочка, проведя здесь летние каникулы, так привязалась к «деду», что наотрез отказалась возвращаться обратно в большой город. Платон поначалу переполошился – как жe он с ней справится! Но, видя, как девочка без всяких капризов хозяйничает в доме, работает на огороде и ходит с ним в лес по грибы, успокоился.

С ней всегда было так – если уж Елена что решила, так никто не мог ей помешать.

Вот и возил ее Платон со своей заимки в школу на телеге и санях. Когда наступали крепкие морозы, они переставали ездить в деревню, где была школа, и сидели по два-три месяца безвылазно в своей таежной избушке. Платон всегда удивлялся, как это девочка не скучает здесь с ним, стариком. Ведь хочется, наверное, какого-то общения со сверстниками, детских игр. Но Елена, казалось, ни в чем подобном не нуждалась. Больше всего на свете она любила природу. Вернее, просто она была неотделимой ее частью. А свою потребность в общении утоляла книгами, которых у Платона была тьма. Видя ее страсть к чтению, он каждый раз из поездок в город привозил ей книги целыми коробками, старательно выбирая то, что, по его мнению, могло ей понравиться.

Единственное, что он-таки заставил ее сделать, так это уехать в Ленинград учиться после окончания школы. Но и тут она его обставила – выучилась на биолога и вернулась к нему, теперь уже мотивируя свой приезд научно-исследовательской работой. Так и стали они жить вдвоем отшельниками.

Веры его Елена не разделяла, хотя и была крещеной. Она относилась к его ритуалам и постам с уважением, не желая тем не менее принимать в них никакого участия, как ни старался отец Платон ее образумить. Девушка была по своему характеру скорее язычницей, и Платон, вздыхая, не раз думал, что на том свете ему еще вспомнят, что не сумел спасти ее душу.

Время от времени появлялся на заимке какой-нибудь заезжий воздыхатель. Елена редко выбиралась из тайги, но почти каждый раз, когда она появлялась в райцентре, кто-нибудь обращал внимание на эту дикую лесную красавицу, и спустя недолгое время дед становился свидетелем очередного спектакля. Ухажеры ходили по заимке за Еленой вроде того лисенка, глядя на нее преданными глазами, но она была непреклонна, и несолоно хлебавши очередной неудачливый жених исчезал.

И хотя каждый раз Платон громко возмущался ее поведением, пророча ей одинокую старость в девках, в душе он был доволен: теперь он уже не представлял жизни без нее. Но главным было даже не это. Платон искренне считал, что ни один из тех, что ошивался здесь, покоренный прекрасными глазами Елены, недостоин ее, все они были какими-то мелкими, никчемными, не было в них ни силы, ни породы, которая на расстоянии выстрела была заметна в его племяннице.

* * *

Елена вышла из дома, неся в руках небольшой рюкзачок и топорик, которые Платон всегда брал с собой в лес, и палку-клюку. Помогла надеть рюкзак на плечи и, стоя во дворе, долго смотрела, как он, засунув топорик за пояс, опираясь на клюку, бодро шагал по тропинке. В свои восемьдесят два года он выглядел лет на шестьдесят, не больше.

Отец Платон спустился по тропе в овраг и заковылял вдоль ручья на юг, туда, где были самые густые заросли багульника и где протекала красивая северная речушка Рыська. Старик прошел несколько сотен метров и вдруг остановился.

– Это что ж такое? – негромко сказал старик и укоризненно закивал головой. – Ай-ай-ай! Видно, беда приключилась?

Возле ручья лежал человек. Одежда на нем была изорвана в клочья и покрыта темно-коричневыми пятнами подсохшей крови. Особенно выделялись кровавые пятна на плече и боку. Они продолжали кровоточить и зловеще темнели на солнце. Человек лежал, уткнувшись лицом в свежую зеленую траву, растущую по берегам ручья. Вид у него был ужасающий, он производил впечатление покойника.

Платон подошел к лежащему, бросив свою клюку на землю и опустившись на колени, перевернул его лицом вверх, оттянул ворот грязной рубахи и прикоснулся пальцами к артерии. Пульс едва-едва прощупывался: казалось, тоненькая ниточка, то пропадая, то появляясь вновь, быстро-быстро пульсировала под пальцами. Было очевидно, что у раненого начался жар – это могло быть следствием заражения крови. Платон покачал головой, пальцем приподнял закрытое веко мужчины. Тот был в глубоком обмороке. Губы его самопроизвольно слегка шевелились, но слов разобрать было нельзя. Когда отец Платон попытался осмотреть рану на плече – судя по обилию крови, глубокую и опасную, – раненый вдруг дернулся и, не открывая глаз, громко застонал.

Старик поднялся, сбросил на землю свой рюкзак и, сняв с себя ветровку, накрыл ею больного – мухи уже облепили измазанную кровью одежду и лицо.

– Сейчас, милый, сейчас. Я быстро. Полежи здесь, потерпи, – пробурчал дед и зашагал обратно к дому.

* * *

– Елена! – крикнул он еще из оврага. – Елена! Давай-ка сюда!

Услышав тревожный зов Платона, девушка прихватила ружье и в сопровождении Алтая – среднеазиатской овчарки наисвирепейшего вида и вполне мирного нрава – мигом оказалась в овраге.

Завидев племянницу наверху, дед не стал подниматься, а почти бегом направился обратно, к раненому. Елена, ни о чем не спрашивая, пошла за ним. Оружие она держала наготове.

– Ружье-то убери, – покосившись на двустволку, проворчал Платон, когда Елена нагнала его. – Чай не на охоту собрались. Ни к чему она. Лишняя тяжесть. Сейчас вон человека будем волочь.

– Какого человека?

– Сама увидишь. Раненый тут, без памяти лежал у ручья, – с расстановкой пояснил отец Платон.

Елена совершенно не удивилась словам деда. Но ружье все же не оставила, а по-деловому забросила его за спину. Раненый по-прежнему лежал, не приходя в сознание.

Они попытались приподнять его и понести на pyкаx, но не тут-то было. Мужчина был крупный, высокий и, хотя и выглядел исхудавшим, весил не меньше восьмидесяти килограммов.

– Не управимся, – тяжело дыша, буркнул Платон. – Надо салазки сделать да волоком его везти.

Старик срубил топориком, что висел у него на пояске, две тонкие осинки, обрубил лишние ветки. Получившиеся шесты Платон связал между собой веревкой, после чего они с Еленой переложили раненого на ветки, а сами взялись за два свободных от веток конца и потащили мужчину к дому.

Овчарка бежала рядом и озабоченно потявкивала.

– Отдохни, – коротко сказала Елена деду, когда они наконец вошли в дом.

Платон шумно дышал, широко открывая рот.

Он присел на стул и некоторое время смотрел, как легко племянница управляется с раненым. Елена принесла таз с теплой водой, раздела его донага, осторожно обмыла раны, так, что больной даже не пришел в себя, насухо вытерла его, перевязала плечо, обработав его травяным бальзамом собственного приготовления, и одела в чистую рубаху Платона. Накрыв раненого одеялом, удовлетворенно на него посмотрела. Потом повернулась к деду, внимательно разглядывающему незнакомца.

– Ну, что скажешь? Кто это? – спросила она.

– Скажу, что издалека, – ответил Платон, посмотрев ей в глаза. – Я ждал гостя из других краев.

Неделю незнакомец провел в бреду. Елена ухаживала за ним, как за ребенком: перевязывала ему раны, уже начинавшие гноиться, отпаивала травяными отварами и колола антибиотики, которые, несмотря на все протесты Платона, всегда держала в доме.

Время от времени раненый приходил в себя. Он изумленно смотрел на незнакомую обстановку, окружавшую eгo, на неизвестную красивую женщину, которая не отходила от его постели ни на шаг, на старика, возившегося в избе по каким-то своим делам, – и молчал. Он ни о чем не спрашивал, ничего не сообщал о себе. Можно было бы подумать, что он немой, если бы не его бред. В бреду незнакомца прорывало: случалось, он говорил очень много, не останавливаясь. Иногда – четко и внятно, иногда – неразборчиво. Стоило ему провалиться в беспамятство – и в нем будто бы включали магнитофон. Девушка, невольно становясь слушательницей того, что он говорил, пыталась угадать, кто он и что с ним случилось.

Дед до поры до времени не обращал внимания на бред больного, но однажды, услышав какую-то фразу, вдруг замер, быстро подошел к постели и испытующе посмотрел в лицо незнакомца. Елена удивленно уставилась на деда Платона. С ее точки зрения, больной не сказал ничего особенного, но она прекрасно видела, что дед с тех пор не только заинтересовался личностью незнакомца, но и насторожился. Теперь он часами сидел возле его постели, стараясь уловить каждый звук, слетавший с обожженных лихорадкой губ.

Елена видела, что больной чем-то явно взволновал Платона. В последние дни он даже чаще стал пропадать в своей часовенке: Елена знала, что туда дед ходит в особых случаях – помолиться в одиночестве и поразмышлять о какой-нибудь серьезной проблеме.

Незнакомец по-прежнему не приходил в сознание. Проводя у постели больного дни и ночи, Елена подолгу задумчиво заглядывалась на его лицо. Дед, замечая это, ехидничал:

– Что, неужто приглянулся мужик? Брось ты, Елена! Зачем тебе такой дохляк?

– По крайней мере, не ходит за мной по пятам и не говорит ерунды, – отшутилась она.

– Ну, здесь ты в самое яблочко попала! – засмеялся дед. – Насчет говорилки у этого болезного действительно все в порядке. Лишнего словца не брякнет. А парень-то вправду хорош собой, а, Еленушка?

Сказанное было правдой. Несмотря на болезненную худобу и бледность, незнакомец был очень симпатичен Елене. Тонкие, почти аристократические черты лица, красивые сильные руки, атлетическая фигура – все это Елена разглядела еще в первый день. А тут еще эта таинственная, странная связь с дедом, да и само загадочное появление незнакомца в тайге, откуда до ближайшего селения не меньше пятнадцати километров. Но не это было главным для Елены: даже от такого, беспомощного на вид, лежащего в постели с неизменным компрессом от жара на голове, всего в повязках, – от него исходила такая спокойная сила, что у Елены впервые в жизни дух захватывало при одном взгляде на мужчину. С появлением этого странного человека жизнь ее на далекой таежной заимке вдруг осветилась совсем иным смыслом. Елена чувствовала, как впервые в жизни весна, которая уже вовсю бушевала вокруг в природе, неожиданным пышным цветом расцвела у нее в груди.

На восьмой день у раненого наступило улучшение, и он все реже проваливался в беспамятство. В минуты прояснения он лежал с открытыми глазами, молча наблюдая за Еленой, которая то приходила, наливая ему какие-то травы, то уходила ненадолго, чтобы очень скоро вернуться. Наконец наступил момент, когда незнакомец заговорил.

Его простой вопрос для Елены был как гром среди ясного неба.

– Как тебя зовут? – спросил он негромко.

Елена вздрогнула всем телом – она настолько привыкла к мысли, что он не может с ней разговаривать, что испугалась по-настоящему, хотя голос у него был приятный и очень спокойный.

– Елена, – после паузы отозвалась девушка.

– Елена прекрасная, – сказал незнакомец и закрыл глаза.

Платон, в отличие от Елены, не жаждал разговорить странного гостя. Он лишь отметил про себя, что молчание незнакомца слишком затянулось и что пора бы ему самому объяснить причины своего появления здесь. Дед был почти уверен, что гость молчит намеренно, прислушиваясь к разговорам, присматриваясь сквозь полуоткрытые веки к окружающим, пытаясь определить, где он находится: он был слишком осторожен, этот раненый.

Глава 23

Не звоните, он убит

После звонка Марианны, который совершенно eгo огорошил – надо же, Пузырь помер! – он взял такси и поехал на другой конец города, вышел на углу и заскочил в телефонную будку. Набрав номер, он ждал недолго.

Трубку взяла женщина.

– Здравствуйте, вы мне не поможете? Я только что приехал в Петербург и ищу Мишу. Мы с ним давно знакомы. И давно не виделись. Я звонил в горсправку, и мне там сказали… что Миша умер. Может, это ошибка? У меня вот нашелся ваш телефон, он мне его когда-то давал. Вы его мама? Да?

На другом конце провода молчали. Наконец женщина глухо спросила:

– А вы ему домой звонили?

– Ну конечно! Но в горсправке…

– И по какому же телефону?

Сержант удивился: похоже, женщина его проверяла. Он заглянул в записную книжку и продиктовал цифры.

– Телефон верный. Но Миши там нет… Нет больше Миши. Он действительно умер.

Сержант мысленно умолял ее не бросать трубку.

– Когда он умер? От чего? Это так неожиданно. – Женщина продолжала молчать. – Послушайте, мы с Мишей были очень хорошими друзьями… Одноклассниками… – рискнул соврать Сержант.

– Одноклассниками? – взволнованно переспросила женщина.

– Ну да, можно сказать, за одной партой сидели.

Женщина помолчала, а потом, всхлипнув, произнесла:

– Я его мать. Не умер он. Убили Мишу.

– Когда? – выдохнул Юрьев.

– Зимой, сразу после Нового года. Милиция к нему пришла домой – вот его в перестрелке и убили. Прямо на пороге квартиры.

– Да? Какое горе! Какое горе! – выразил соболезнование Сержант.

Он помолчал несколько секунд, раздумывая, как бы потактичнее задать интересовавший его вопрос.

– А вы не знаете, может быть, кто-нибудь из Мишиных приятелей?..

– Да где они, Мишины приятели?! – вдруг в сердцах вскрикнула женщина. – Был у него один приятель, которому он очень доверял. Так он его и сдал!

У Сержанта сердце забилось от нехорошего предчувствия. Неужели…

– Кто же? – глухо вырвалось у него.

– Да есть тут у нас один… Со шрамом во всю рожу! – произнесла женщина в сердцах.

Уже более не сдерживаясь, она зарыдала в трубку. А затем ее плач оборвали короткие гудки.

Сержант аккуратно повесил трубку. Шрам сдал Пузыря ментам? В сказанное невозможно было поверить. Такие поступки ему просто несвойственны, насколько он сумел его понять. А кроме того, Шрам просто не мог сдать в ментовку своего верного человека и ближайшего помощника! Или в сознании Шрама должны были произойти какие-то очень серьезные подвижки.

Было над чем подумать.

Правда, Пузырь был человеком Варяга и в Питере сидел вроде как его представитель. Может, Шраму не понравилось то, что он вроде как служил сразу двум хозяевам – ему и Варягу? Хотя что значит двум хозяевам? Варяг – смотрящий России, фактически ее хозяин, хранитель всероссийского общака; Шрам – всего лишь хозяин Питера, сборщик взносов в общак.

Юрьев вышел из телефонной будки и медленно двинулся по пыльной, усыпанной всевозможным строительным мусором улице. Мысли роились в голове, как клубок встревоженных ос. Если Пузыря застрелили на квартире – значит, была облава. Убивать хозяина квартиры ментам не было никакого смысла: для физического устранения имеется немало других подходящих мест. Можно предположить, что менты на квартире Пузыря кого-то брали. Хотелось бы узнать, кого именно.

Если бы брали самого Пузыря, постарались бы обойтись без стрельбы. Хотя, конечно, чего только не бывает в суматохе. Уж на что калифорнийские копы – профи высшей пробы, а вот был совсем недавно случай, когда в Голливуде лопухнулись: брали барыг с наркотой и застрелили во время захвата женщину. И тут ему по сердцу полоснуло воспоминание о собственном проколе, и перед глазами встало жуткое видение – лежащий ничком на крыше русский мальчик с растекающейся под ним лужей крови.

Он отогнал гнетущие мысли и вернулся к своим размышлениям о Пузыре.

Итак, Пузырь убит. Его сдал Шрам, если, конечно, верить матери Михаила. Из разговора чувствовалось, что она явно боялась говорить об этом Шраме. А следовательно, надо выходить прямо на него.

Сержант вернулся в будку и снова набрал тот же номер.

– Извините за беспокойство. – Сержант постарался говорить как можно спокойнее. – Я вам только что звонил. Я бы хотел кое-что уточнить. Поймите, я старый друг Миши. Я давно не был здесь, в Санкт-Петербурге. Я… – Он запнулся на секунду, увлеченный неожиданной мыслью. Да, этим можно ее купить! – Я хочу наказать тех, кто его погубил. Я должен отомстить за него… Помогите мне… Мне нужно точно знать, что это за люди.

– Мишу теперь не вернешь, – вздохнув, горестно проговорила женщина. – Так что чего уж… Миша пострадал не за себя, а за того человека, который у него гостевал. Я ничего вам больше не скажу. В этом деле замешаны очень страшные люди. Прошу вас, не звоните сюда больше.

– Ради бога, не кладите трубку, – чуть не закричал Сержант. – Скажите мне, кто эти люди? Кто у него гостил?

В трубке наступило долгое молчание. Потом женщина, видимо решившись, вымолвила:

– Какой-то криминальный авторитет. Сейчас их так величают. Из-за границы вроде приехал, тут за ним долго охотились. И вот его взяли, а Миша под горячую руку попал.

Сержант утер пот со лба. Ему как-то сразу стало ужасно душно и тесно.

– Но вы сказали, что его… предал человек со шрамом. Я вас правильно понял?

– Все так.

– Он что, навел милицию на Мишину квартиру?

– А кто же еще! – отрезала женщина. – Так мне кажется, по крайней мере. Мне много пришлось ходить по всяким следственным делам… Лично я пришла именно к такому выводу. Но знаете, мне ведь в милиции и советовали держать язык за зубами. Намекнули на моего младшего сына, на внуков… Вам первому я все это сказала… Даже не знаю почему. Голос у вас какой-то… Даже не знаю.

– Спасибо вам за доверие, вы не ошиблись, – с чувством произнес Сержант.

Поблагодарив женщину, он повесил трубку. Информацию следовало проверить. Если женщина не путает и не лукавит – выходит, Шрам сдал не Пузыря, а Варяга! Потому что приехавший из-за границы криминальный авторитет, за которым охотилась питерская милиция, – это, ясное дело, Владислав Игнатов, который – и это тоже совершенно ясно – скрывался на квартире у своего доверенного лица Пузыря.

Завернув в ближайший сквер, Юрьев сел на лавку, закурил сигарету и решил как следует обдумать услышанное.

Все случившееся было сразу после Нового года. Если все обстояло именно таким образом, то тут можно сделать вывод, что Шрам спалил Варяга не просто так, а из интереса. И какой же у Шрама может быть интерес? Неужели власти захотелось? Или денег? А может, и того и другого? Решил сесть на общак и заделаться российским смотрящим? Но в таком случае он мог бы просто Варяга заманить в ловушку и прикончить по-тихому. Откуда же взялись менты?

Неужели – Шрам…

Необходимо разыскать Ангела. Ближайший соратник Варяга должен знать какие-нибудь подробности. Но Ангела найти всегда было крайне трудно – придется, может быть, даже ехать в столицу. Хотя зачем ехать? Надо сначала проанализировать прессу. Поспрашивать людей. Сержант напряг память, пытаясь вспомнить, как называлась московская газетенка со статьей про «новых русских» и воров в законе, которую он читал в Лос-Анджелесе. Что-то «Криминальная»… «хроника»? «информация»? «неделя»?

Да, точно – «Криминальная неделя»!

Доехав до Гостиного Двора, он первым делом направился к газетному киоску и спросил у интеллигентного старичка киоскера, нет ли у него московской «Криминальной недели».

– Редко бывает. С двухнедельным опозданием привозят.

– А где ее можно найти?

– У Московского вокзала. Там ребята торгуют прямо с поездов.

Сержант дошел пешком по Невскому проспекту до Московского вокзала. На привокзальной площади он быстро нашел паренька, торговавшего всякой желтой прессой. В глаза ему сразу бросились аршинные буквы: «КРИМИНАЛЬНАЯ НЕДЕЛЯ». Он скупил все имеющиеся в наличии номера – их оказалось семь – и решил вернуться к себе на Литейный, чтобы там спокойно прочитать объемистые газеты. Возможно, в них обнаружится хоть что-то имеющее отношение к интересующему его делу.

Погруженный в раздумья, Сержант поднялся пешком на четвертый этаж и подошел к двери. Доставая ключ из кармана, он лишь в самый последний момент спиной почувствовал, как сзади на него наваливается что-то тяжелое, массивное, шумно дышащее. Сержант приготовился отпрыгнуть в сторону, к лестнице, чтобы в момент прыжка резко обернуться назад. Но не успел. Удар по затылку свалил его с ног – и он потерял сознание.

Глава 24

Генералу крышка!

Выход был найден: чтобы заманить Калистратова к себе, Шрам пригрозит отпустить Варягову бабу с сыном. Калистратов непременно должен был клюнуть на эту приманку. Перепуганный мент – паршивый мент. Ему не захочется рисковать, и он примчится как миленький. А остальное – чисто технический вопрос.

После «разборки» труп следует вывезти куда-нибудь к Финскому заливу, поближе к эстонской границе, и закопать в глухом лесу. Одежду нужно будет сжечь. А там пускай ищут. Был человек – и нет человека! Вряд ли генерал Калистратов известит начальство о своем вояже в Питер. А если все-таки предупредит? Хм… придется действовать по обстановке, Питер – город большой, и что-нибудь можно будет придумать.

Шрам сидел на заднем сиденье своего синего «БМВ» – баранку крутил Юрка Соколов, его водитель. Они ехали в Колпино, к Сударику на разговор. Сударик доложил, что на него и его склад вчера наехали какие-то залетные и пригрозили поставить его и всю его складскую команду на «перо», если им для начала не отстегнут сто штук «зеленых». Шрам только подивился подобной наглости, когда Сударик ему об этом рассказал. Какой же безбашенный полезет к нему, зная, что это склад самого Шрама! Сказали, что сами из Копина, хотя могли и наврать.

Что за нелады пошли! Куда ни сунешься, всюду облом. Когда же эта черная полоса закончится! Не успел еще даже с афганцами расквитаться – так на тебе, какие-то еще хмыри в Колпино полезли! Хоть одна проблема ясность приобретает и, кажется, разрешится – с генералом Калистратовым.

Приняв по генералу решение, Шрам успокоился: он убьет Калистратова – единственного реального свидетеля его грехопадения. Он всегда старался действовать очень аккуратно – как в случае с неудачным налетом на обменный пункт, так и во всех прочих случаях. Варяга взяли в Питере – но поди докажи, что именно Шрам был в этом замешан! Только Калистратов знал это доподлинно, потому что Шрам, расставив Варягу западню, выполнял его прямое указание.

Но теперь генералу крышка!

– Ложись! – вдруг дурным голосом заорал Юрка Соколов и резко вывернул руль вправо.

«Бээмвэшка» слетела с дорожного полотна и, подскочив на кюветном бугре, поскакала по буеракам. И тут Шрам услыхал громкую автоматную очередь. Он успел пригнуть голову и увидел, как боковое заднее стекло превратилось в дуршлаг, с многими трещинами у крохотных отверстий. Пули, пройдя сквозь левое стекло, вылетели через правое, брызнув колючими осколками. Машина уже въехала в сосняк и лавировала между высокими тонкими стволами.

Минуты через две-три Юрка врубил по тормозам.

– Стволы есть? – ошалело спросил он у Шрама, присевшего на полу.

Руки Александра колотила мелкая дрожь. «Этого еще не хватало», – спрятал он ладони за спину.

– В багажнике, – ответил Шрам, приходя в себя.

– Верно, я же их не вытаскивал. Там, под запаской, мешок ветошью обернут. Что это было? Ты видел?

– Не заметил.

Юрка выскочил из салона и бросился открывать багажник.

– Зато я очень хорошо их разглядел. Думал, что угрохают. Белый «Москвич» это был! Из окна пушку высунули и шарахнули!

– Сударику нужно звонить, пусть выезжает навстречу!

Александр достал мобильник и набрал номер колпинского склада. Там никто не отвечал. Шрам вырубил телефон. Юрка уже просовывал ему «узи», а сам сжимал в руке короткоствольный «калашников» со складным прикладом.

– Погоди, не горячись, – бросил ему Шрам, прислушиваясь. – Может, они уже съехали.

– От, сука! Как машину попортили! – удрученно процедил Юрка, осматривая нанесенные «бээмвэшке» увечья. – Теперь не восстановишь.

– Не боись, новую купим. – Шрам вылез из машины. – Я звонил в Колпино. Что-то там трубку не берут. Странно. Надо ехать! Давай выбирайся отсюда на дорогу, а я пока пешком пройдусь, – подкинув автомат, сказал Шрам.

– Хорошо, – кивнул головой Юрка, садясь за руль.

* * *

Склад в Колпине был разгромлен. Короба с товарами были раскурочены, и содержимое – сигареты, кофе, какао, минералка, консервы и бог знает что еще (добра там лежало миллиона на три баксов) – разбросано было по полу гигантского пакгауза.

Слава богу, хоть пацаны остались живы!

Из сбивчивого рассказа Сударика Шрам понял, что наехали на них скорее всего беспредельщики Приданова. На чем они подкатили, Сударик не заметил. Шрам призадумался всерьез – только с Приданом ему еще не хватало воевать.

О нем среди братвы ходила дурная слава.

Вениамин Приданов нагрянул в Питер четыре года назад из северного Казахстана, сбежав из тамошней колонии. Он быстро женился на девке с квартирой, первые месяцы сидел тихо, но потом начал прощупывать почву в местных бандитских группировках. Сколотив себе компанию из пяти оголтелых, завел вполне легальный бизнес, кажется, торговал сигаретами и безалкогольными напитками. Потом начал бомбить питерских мелких торговцев, собирая с них дань. Когда Шрам утвердил в Питере жесткий порядок, запретив беспредельщикам трогать торговцев, Придан повиновался, но занялся другими делами – уже ставя на счетчик не торговцев, а отдельных граждан. Особенно он любил вылавливать из людского моря тех одиноких старичков, которые готовились перебираться к родственникам за рубеж. С помощью хитроумно сплетенной сети наводчиков Придан выявлял готовящихся к «выезду на ПМЖ», обманом или угрозами заставлял их переписывать на своих подельников квартиры, имущество, денежные вклады, а затем просто избавлялся от них.

В последние полгода его бригада выросла до полутора сотен боевиков, и он, потеряв чувство меры, перестал считаться с порядками, установленными Шрамом. Дело дошло до того, что придановская братва поставила под свой контроль пункт таможенной очистки под Кронштадтом, через который Шрам прогонял свои грузы из Скандинавии. Шрам рассвирепел не на шутку и чуть было не отдал приказ «разобраться» с Придановым. Но нашлись какие-то общие знакомые, и конфликт был погашен. Однако успокаиваться Придан не думал, наоборот, сделал вид, что обиделся, и через третьих лиц пообещал покончить с «самодержавием Шрама». Особенно лакомым куском Придану показались продовольственные склады под Питером, которые он мечтал обременить «десятиной». К тому же это был достойный объект для демонстрации силы и проверки своего оппонента на прочность.

И вот теперь, видно, Придан перешел к конкретным действиям.

Александр хмуро ходил по разгромленному складу и морщился, когда под подошвой у него хрустели обрывки упаковочного картона. Вдруг запиликал сотовый.

Шрам вытащил антенну и поднес аппарат к уху.

– Да!

– Так ты, значит, жив, Санек?

– Кто это? – рявкнул Шрам.

– Недогадливый ты мужик! Это Венька Приданов, слыхал о таком? Сам ведь на войну напросился! Не уважил меня, а я человек злопамятный, как видишь, – услышал он доброжелательный голос Придана. – Я же тебя, мудака, предупреждал, а теперь видишь, как вышло.

– Да я тебя урою, сука! – завопил Шрам. – Я тебе член оторву и в задницу тебе его засуну!

– Полегче, Санек, полегче, это еще бабушка надвое сказала, кто кому что оторвет. Я тут «маляву» из своих родных мест получил. Братва казахстанская желает знать, между прочим, как это случилось, что Варяга в Питере замели… Что это ты вдруг замолчал?

Шрам не ожидал такого поворота событий. Держа в руках сотовый, он жадно глотал воздух, не находя слов для ответа.

– Придан, ты – покойник! – прохрипел наконец Шрам. – Заказывай себе и своим бойцам белые тапочки!

Шрам вырубил телефон и отключил его совсем. Последние слова Приданова озадачили Александра невероятно. Ему по-настоящему стало страшно. Что бы это могло быть? Неужели Калистратов дал утечку? Но это невозможно. А может, Придан просто куражится, на понт берет? Теперь уже все равно, его в любом случае нужно убирать.

Шрам круто развернулся к Сударику:

– Прибери тут все. Что рассыпалось, собери, заверни, упакуй как-нибудь и реализуй по области. Сегодня же я сюда бойцов пришлю. Хотя, думаю, второй раз они не полезут. А с Приданом придется разобраться.

Только сейчас он вспомнил, что сказал ему водитель Юрка: на шоссе в них стреляли из окна белого «Москвича»! Если это не совпадение, тогда выходит, что у обменного пункта его бойцов накрыли придановские беспредельщики.

Даже машину поленились сменить.

Уже выйдя из разгромленного склада и вновь увидев покореженный «БМВ» с выбитыми стеклами, Шрам подумал, что теперь уж точно придется искать надежного киллера. Если с Калистратовым он хотел и мог разобраться сам, то разбираться с Приданом и его бригадой беспредельщиков должен профессиональный мочила.

И Шрам вспомнил своего старого знакомого – Сержанта. Нужен как раз такой профессионал, как Сержант.

Глава 25

Кто тебя навел?

Со спины напали, уроды! Кто же это мог быть?

Сержант помотал головой, точно стряхивая залепившую глаза пелену, привстал на четвереньки. Но жестокий удар по почкам опять бросил его на каменный пол. И тут же на затылок вдогонку обрушились удары.

Сержант разжал ладонь, и связка ключей от квартиры со звоном покатилась по лестнице вниз. Из-под мышки посыпались свернутые газеты. Он сгорбился, пряча голову от очередного удара, и вдруг, напрягшись, отскочил влево, к стене, поближе к лифту. Нападавший не ожидал от него такой прыти и, замешкавшись, с секундным опозданием устремился за ним. Но Сержанту было довольно и секундного замешательства врага – он резко выпрямился во весь рост и развернулся. Не обращая внимания на то, что перед глазами поплыли темные круги, он в мгновение ока оценил обстановку, успев заметить, что нападавший действует в одиночку. Уже легче, подумал Сержант. Он мгновенно узнал его: это был тот самый толстопалый амбал, с которым он затеял драку в ресторане.

«Странно, что им так быстро удалось разыскать меня в большом городе», – промелькнуло у Сержанта в голове.

А толстопалый уже валился на него, размахивая кулаком, в котором Сержант заметил металлическую гирьку. Амбал выбросил кулак с гирькой вперед, метя Сержанту в голову, но тот увернулся, и кулак с шумом ткнулся на стену, вспоров торчащей гирькой синюю штукатурку. Амбал взвыл от боли. Сержант, воспользовавшись моментом, носком ботинка со страшной силой врезал толстопалому в пах. Тот от невероятнейшей боли согнулся пополам и уткнулся головой в стену, не в силах вымолвить ни звука.

– Забыл, что ли, как оно? – тяжело дыша, прохрипел Сержант. – А ты, я вижу, упрямый. Ну ладно, сейчас я из тебя упрямство вышибу!

И с этими словами он схватил скорчившегося амбала за шиворот. Но тот ринулся назад, сбросил ослабленную от побоев руку Сержанта и влепил ему кулаком под дых. Сержант, хоть и раздобрел за последние годы, не растратил стальную крепость мышц – он напряг пресс и без труда сдержал удар. Вложив, похоже, в этот удар все силы, амбал покачнулся. А Сержант, распрямив пальцы правой руки, нанес нападавшему резкий, короткий удар ребром ладони в горло и сразу же, развернувшись, ногой столкнул тушу вниз по лестнице.

Взмахнув руками, как крыльями, здоровяк полетел кубарем по ступенькам, несколько раз перевернувшись через голову. Долетев до промежуточной площадки, он грохнулся всем своим весом прямо под окном и застыл лицом к стене. Сержант поспешил за ним, на ходу подхватив упавшие ключи.

Здоровяк лежал, закрыв глаза. Из уголка рта у него сочилась кровь. Сержант порылся у него в карманах. Нашел сотовый телефон, портмоне и клочок бумажки – на ней карандашом были коряво нацарапаны слова Гостиный Двор и телефон какой-то Зои Федоровны.

Именно в Гостином работает Марианна.

В этот момент амбал зашевелился. Сержант наклонился над ним:

– Ты как меня нашел, боров? Кто тебя навел?

Амбал замычал в ответ нечто невразумительное. Сержант, не меняя позы, въехал амбалу кулаком в нос – фирменный хук: снизу по ноздрям. Сержант знал, что, если ударить достаточно сильно, можно сломать носовую перегородку. Амбал замычал от боли и чуть было на поперхнулся вытекавшим из носа ручьем.

– Последний раз спрашиваю – как ты меня нашел? – И Сержант сопроводил вопрос ударом по кадыку выставленными пальцами.

Толстопалый закашлялся и замотал головой.

– Баба твоя навела, – прохрипел он.

Новое дело! Неужели Марианна – наводчица? Быть того не может. Хотя почему же – она была как раз в том кабаке, где и произошла стычка с братвой. Но ведь он сам туда пришел, а она уже там сидела.

– И как же она навела, – недоверчиво спросил Сержант, – на мобильный, что ли, тебе позвонила?

– Я ее сегодня в Гостинке приметил – за ней пошел, привела сюда.

Уже легче. Все-таки не наводчица.

– Вот что, боров. Я тебя и на этот раз отпускаю. Иди залечивай раны. И чтобы я тебя больше никогда не видел. Сам запомни и своим скажи. На меня наезжать не стоит – себе дороже выйдет. Уматывай отсюда – и быстро. Пока народ со всего дома не сбежался.

Амбал с невероятным усилием поднялся и, держась за стену, заковылял вниз по лестнице, роняя по пути кровавые пятна.

Сержант поднялся на этаж к своей квартире. Быстро открыл ее и, не теряя ни минуты, стал приводить себя в порядок. Обмылся в душе, сменил окровавленную одежду. На кухне нашел аптечку и взял аспирин. Голова раскалывалась. Нет, все-таки сегодняшний инцидент к добру не приведет. То, что шрамовские бойцы его засекли, было совсем паршиво – особенно теперь. С этой квартиры, как ни жаль, придется съехать. А что делать с Марианной? Если его вычислили через нее – значит, опять смогут вычислить.

Сержант принял аспирин и, сидя на стуле, пытался перевести дух.

Куда ни глянешь, всюду этот Шрам, выскакивает как черт из табакерки! Тут он вспомнил про купленные на Московском вокзале газеты. Он вернулся в прихожую, где бросил пачку газет прямо на пол. Подняв их, прошел в комнату.

«Криминальная неделя» сильно напоминала дешевые американские таблоиды – сенсационные газетенки, в подробностях сообщавшие об убийствах, поджогах, изнасилованиях, разводах и бракосочетаниях. Он просмотрел от первой до последней страницы три номера. Ничего интересного.

В четвертой газете его внимание привлекла заметка под крупным заголовком: «КТО НОВЫЙ КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ РУCCKOЙ МАФИИ?» Статейка была написана на редкость убогим и маловразумительным языком. Из двух колонок набранного мелким шрифтом текста Сержант выудил лишь три факта: первое – сейчас в криминальной России развернулась борьба за контроль над воровской казной, потому что – это уже второе – хранитель общака Варяг погиб в лагере; и третье – накануне бегства Варяга из аэропорта Шереметьево в Москве был убит его ближайший соратник Ангел.

Сержант отложил газету в сторону.

Итак, можно сделать некоторые существенные выводы: Ангел и Пузырь убиты. Теперь ясно, каким образом Варяг был сдан ментам – его лишили самых надежных людей, через которых он, находясь в розыске, мог держать связь с внешним миром – через Пузыря в Питере и через Ангела в Москве. Варяг потерял эту связь и попал ментам в лапы – и сгинул на зоне. И все это, как ни крути, может вписаться в намерения Шрама, если тот, к примеру, мечтает прибрать к своим рукам воровскую власть и общак.

Зазвонил телефон. Степан, после раздумий, все же снял трубку. Это была Марианна. Голос звучал взволнованно.

– Я звонила и даже заезжала к тебе, но тебя не было дома, – торопливо заговорила она. – Сегодня произошел ужасный случай – ко мне на работу… то есть не ко мне, а в Гостиный Двор в дирекцию приходил один из вчерашних бандитов… Помнишь, в ресторане? Он меня узнал… Он…

– Погоди, – мягко прервал ее Сержант. – Не волнуйся так. Давай по порядку.

– Ну, в общем, я испугалась, я… Я боюсь, он может тебя найти. И что-то с тобой сделать…

– Успокойся, Марьяша. Ничего не бойся. Ничего не будет.

– Я уверена – он придет ко мне снова!

– Никто не придет. Не волнуйся!

– Послушай, – после некоторой паузы сказала она вдуг, – может быть, тебе лучше пока пожить у меня?

Степан Юрьев даже улыбнулся. Вот ведь как оно бывает: не успел подумать, а предложение уже поступило.

– Я готов принять твое предложение, но совсем не потому, что надо бояться этой шпаны.

– Ты же ничего не знаешь! У нас очень страшный город – у нас мафия, бандиты везде и всюду. Даже наша Гостинка, оказывается, ими давно опутана. Он же не просто так приходил – он приходил к нашей Зое Федоровне прямо в кабинет! Они же ничего не боятся!

– Говоришь, к вашей начальнице приходил? Это интересно. Ладно, Марьяша. Если тебе так будет спокойнее – давай я поживу у тебя немного. Недельку-две.

Сложив в чемодан самое необходимое, Сержант напоследок осмотрел квартиру и тут вдруг вспомнил про картину.

Подошел к большому остекленному эстампу с изображением Казанского собора. Осторожно сняв картину с гвоздя, отложил ее в сторону. За картиной в стене спряталась металлическая дверка. Набрав четыре только ему известные цифры кодового замка, он отворил дверку. Аккуратно вытащил «дипломат».

В этом «дипломате» таилось главное его сокровище – eгo «золотой запас» – снайперская винтовка с лазерным прицелом. Винтовка была сделана по заказу одним ижевским умельцем за большие деньги, но Сержант ни разу не пожалел об этом. Сработана была винтовка из сверхлегкого и сверхпрочного сплава, идеально отцентрирована. Быстро разбиралась, и ее можно было носить хоть во внутреннем потайном кармане пальто, хоть в небольшой сумочке.

Степан любовно перебрал черные матовые детали, лежащие по разным отделениям пластикового поддона, спрятанного под крышкой: на первый взгляд это был просто атташе-кейс, с какими научные сотрудники ходят в большом городе. Затаившаяся в кейсе чудо-винтовка была основным источником доходов Сержанта в Pocсии, куда его выдергивали из теплой лос-анджелесской берлоги на очередной заказ. В европейских тайниках Сержанта хранились другие «орудия труда», но эта ижевская игрушка была его любимицей. Она очень скоро станет его незаменимой спутницей и в новых делах, ради которых он и приехал сюда из далекой Америки.

Сержант вышел на улицу и за углом поймал такси.

Глава 26

Их придется убрать

– Я эту тварь живьем закопаю! – Шрам кружил по своему кабинету. Посреди кабинета, как-то неестественно вытянувшись, стоял Моня. – Придан – покойник! Он думает, что орел, а я эту птицу выпотрошу и зажарю на вертеле!

Моня угодливо хохотнул.

– Чего? – вскинулся Шрам. – Напрасно лыбишься, Мончик! Этого голыми руками не взять. Тебя же самого его говнюки чуть не подстрелили! Блин, да это же война! Только этого нам не хватало – год в Питере был полный порядок. И на тебе. Ладно, для начала вызову псковскую бригаду.

– Это… Шнурка, что ли, с его братвой?

– Шнурка. Мы с ними уже имели общее дело три года назад. Если все те его «быки» живы, то все будет путем. У него ребята умелые – бывший спецназ. Орденоносцы, воины-интернационалисты! Они живо этого пидараса отутюжат.

Шрам горячился не зря. Обмолвка Приданова про арест Варяга могла испортить наметившийся расклад. Если Придан не брехал, если провинциальные группировки и впрямь заинтересуются всеми обстоятельствами ареста и гибели Варяга, то на большом сходняке его, Шрама, замучают вопросами. Надо было во что бы то ни стало в ближайшее время разобраться не только с Калистратовым, но и с Приданом.

«Псковские ребята серьезные, но чует мое сердце, что без такого профессионала, как Сержант, не обойтись!»

Выпроводив Моню, Шрам позвонил Сипе. Сипа, то бишь Ярослав Сипаков, был при нем нечто вроде министра внешних сношений: держал связь с людьми за рубежом, со многими из которых Шрам не хотел лично быть в контакте, чтобы лишний раз не светиться. Сипа получил приказ немедленно разыскать в Америке «нашего старого партнера Степана» и вызвать его в Питер «на срочное задание», за большие деньжата.

Через шесть часов Сипа отзвонил шефу и доложил несколько обескураженным голосом:

– Друзья из Америки сами ищут нашего старого партнера, но он вот уже почти месяц как бесследно исчез.

– Как то есть исчез? – У Александра от дурного предчувствия упало сердце. – Замочили его, что ли?

– Домашний телефон не отвечает. Автоответчик не работает. Я связывался с итальянцами, на которых он последние годы работал. Те сказали, что он месяц назад выполнил очередной заказ и сгинул.

– Может, отдыхает где-нибудь в Майами, на песочке задницу греет? – предположил Шрам.

– Вряд ли, – прозвучал немедленный ответ. – В этих случаях его представитель обычно знает его координаты, чтобы можно было связаться в любую минуту. А сейчас полная неопределенность. Они сами все в недоумении.

– Ладно, держи ситуацию на контроле! Звони ему каждый день. Два раза в день звони! Но чтоб Степана мне раздобыл! – гаркнул в трубку Шрам.

– Понял, Сань.

Шрам повесил трубку. Час от часу не легче. Теперь Сержант пропал. Но Калистратова при любом раскладе надо вызывать. И Николаю следует отзвониться. А уже потом решить, как поступать с Варяговой бабой и пацаном.

* * *

Александр набрал московский номер и долго вслушивался в мерные длинные гудки. Наконец там сняли трубку. Оказалось, автоответчик, мать твою! Дослушав до конца приветствие, Шрам коротко отчеканил:

– Николай! Это Саня из Питера тревожит. Надо срочно переговорить. Я буду в офисе до вечера.

Через час Николай перезвонил. Он был в приподнятом настроении. Сообщил, что у него теперь есть верные, из первых рук, сведения о гибели Варяга. И что пора, как он выразился, готовить благоприятную почву для «выборов». Шрам криво усмехнулся, не разделяя оптимизма московского собеседника, и поспешил задать волнующий его вопрос:

– Меня одно беспокоит – что с дачниками делать?

Николай нехорошо засмеялся.

– А что делать – ничего. Освобождать дачу надо.

– И каким же образом? – на всякий случай поинтересовался Шрам.

– Ну, это уж на ваше усмотрение – решайте по обстановке.

После разговора с Николаем Шрам немного успокоился. Значит, так, думал он, Светку с мальчишкой замочу. Прямо сегодня или завтра вечером. А перед тем с бабой его побалуюсь. Интересно посмотреть, какова она в постели. А Моня потом приберется. Ему не впервой. Вывезет трупы в глубину леса километров на пятьдесят и зароет в тихом месте. Ну вот и ладненько. С этим тоже решено.

Конечно, убивать бабу, да еще с мальцом, – последнее дело, но что ж теперь. Выбора у него не было. Шрам вспомнил события пятилетней давности, когда ему вот так же пришлось однажды убить молодую бабенку с двумя детьми. В Колпине. Пришел он к ее мужу забирать должок (по тем временам долг был большой – пятьдесят штук «зеленых»). Чемодан с собой пустой прихватил, потому что долг предполагалось взять рублями. Договорился с должником заранее. А тот говорит: нет денег! Не насобирал.

Шрам рассвирепел. Слово за слово – всадил он в мужика три пули из своей «беретты» с глушителем. А тут из соседней комнаты и появляется его баба – бледная, сонная, прямо из койки. Видит своего мужика на полу в луже крови – и в крик.

Шрам одним прыжком на нее вскочил, повалил, рот зажал ладонью. А у нее рубашка ночная задралась по самый пупок. Шрам увидел ее заголившиеся ляжки, волосенки волнующие, и вдруг обуяла его тут страшная неодолимая похоть. Он одной рукой зажал бабе рот, а другой стал рубашку у нее на грудях рвать. Насилу порвал, добрался до вывалившихся в прореху грудей, на ходу ширинку себе расстегнул, да и вдул ей по самый корень.

Потом пришлось ее, конечно, пристрелить, а когда он вошел в спальню – увидел двух перепуганных мальчуганов на постели. У Шрама от перевозбуждения уже все тормоза отказали – он и мальчуганов пристрелил не раздумывая. После порылся в шкафах, в комоде – но денег и вправду не оказалось. Прихватил Шрам, чертыхаясь, пустой чемодан и скрылся в ночи.

Но там, в Колпине, все произошло спонтанно, непредвиденно. А здесь разобраться с Варяговой женой и детенышем Шраму было необходимо осознанно, все заранее продумав и взвесив. Ему сразу не понравилось, что Светлану и мальчишку на него скинули, – это была слишком опасная обуза. Теперь, после гибели Варяга, эта обуза стала, как ни странно, еще серьезнее. Потому что, оставшись в живых, Светка могла заложить eгo своим же. Шрам понимал, что Варяг, мужик неглупый, осторожный и предусмотрительный, вряд ли посвящал жену вo все свои дела. Скорее всего не посвящал вовсе. Но пока был малейший шанс, что Светка хоть что-то знала, хоть с кем-то из Варяговых доверенных людей была лично знакома и могла с ними вступить в контакт, – до тех самых пор над Шрамом висел дамоклов меч. Ее надо было убрать. Как и ее пащенка, чтоб не ляпнул где языком.

Впрочем, Шрам знал, что вместе с Варягом полегла и вся его ближайшая «королевская» рать – Ангела и Графа нет, Пузыря нет, Сивого нет. Многих менты замели. Да никого уж и не осталось, пожалуй. Даже если бы Варяг каким-то чудом остался жив – ну, появись он сейчас в Москве или в Питере – и с кем же он будет вести дела? Он же совсем один!

Да и чего об этом сейчас думать: ведь Варяг уже обратился в лагерную пыль…

Шрам посмотрел на часы. Без пяти минут три. Он решил часов до семи просидеть в офисе и все же дождаться сигнала от Сипы. А потом можно будет рвануть на дачу, там сейчас Митяй, Хижа и Батон караулят. Этих тоже надо будет спровадить. А оставшись на даче в одиночку, Шрам разберется с заложниками.

Зазвонил телефон. Шрам порывисто схватил трубку:

– Да!

– Саша! Это Сипа.

– Ну что, Сипа? Удалось?

– Кое-что разузнал. Один тамошний человечек мне все же сообщил, что месяц назад Степан у него новый русский паспорт выправлял. На имя Виктора Ильича Синцова.

– И что это значит? – нетерпеливо спросил Шрам.

– А это значит, что наш друг домой засобирался. Видать, тут у него какие-то дела наметились.

Шрам задумался. Неужели Сержант отправился в Россию?

– Ладно, Сипа. Тогда пока все. Дальше я сам займусь.

После разговора с Сипой Шрам позвонил на мобильный своему человеку в городском таможенном управлении и дал тому задание – отследить, не пересекал ли в последний месяц границу российский гражданин Виктор Ильич Синцов.

– Саша! Граница-то у нас сам знаешь какая – тысячи километров. Ты хоть наводку дай – на каком направлении искать?

– А хрен его знает, Петь, ну начни с Москвы и Питера! – Шрам недовольно цокнул языком. – Хотя он мог, конечно, и через Баку въехать. Но для начала проверь московские и питерские погранпункты. И только аэропорты. Синцов поездов терпеть не может, насколько я помню.

Итак, если Сержант в России, значит, он выполняет чей-то заказ. Чей, однако? Но ни времени, ни желания это выяснять у Шрама не было. К тому же Сержант, добывая себе очередной российский паспорт, вовсе не обязательно мог делать это для поездки в Россию. С таким же успехом он мог въехать по нему, например, на Кипр или в Венгрию, а оттуда уже рвать дальше по всему свету с любым из имеющихся у него иностранных паспортов.

Шрам решил пока выбросить из головы эту тему и вплотную заняться самой неотложной проблемой. Он набрал номер дачи. К телефону подошел Батон.

Глава 27

Вертухайское племя

Красный «Порше»-кабриолет с ревом рванулся с места. Завизжали, прокручиваясь вхолостую, шипованные шины, шарахнулся назад зазевавшийся прохожий, пересекавший площадь напротив Центрального телеграфа. Вальяжно развалившийся за рулем здоровяк в темно-синем «адидасовском» костюме насмешливо кивнул перепуганному провинциалу и бросил свою четырехколесную торпеду в гудящий поток транспорта.

Прохожий чертыхнулся про себя и мотнул головой. На нем был новенький китель подполковника внутренних войск, в руке он держал сильно потертый коричневый портфель из кожзаменителя. Наметанный глаз не подвел водителя-лихача: прохожий в подполковничьем кителе и впрямь был провинциалом. Он прибыл в Москву сегодня ранним утром и сразу из аэропорта направился туда, куда ему было предписано явиться, – в Министерство внутренних дел. Но в большом белом здании на Житной его не ждали. Подполковник Беспалый с недоумением узнал, что генерал Артамонов сидит не в центральном министерском корпусе, а в переулке рядом с Центральным телеграфом.

«Предупредить не мог, сволочь! – подумал с раздражением Беспалый, выходя из проходной министерства. – Как мальчишку, блин, гоняют…»

Начальник колонии сразу, еще не познакомившись лично, невзлюбил генерала Артамонова. Он вообще не жаловал чистеньких столичных начальников. Оттрубив без малого пятнадцать лет по разным сибирским спецучреждениям, из которых последние десять он командовал «фамильной» колонией вблизи Северного Городка, которой раньше руководил его отец Тимофей Егорович, Александр Тимофеевич относился к московскому генералитету с презрением. Мало кто из них вообще нюхал тяжкий смрад зоны, не говоря уж о знании воровских повадок и обычаев, но советовать, указывать и выносить оценки – будь то санитарное состояние зоны, дисциплина или рацион питания заключенных – эти «московские сторожевые» обожали. Да еще с таким, ебтыть, важным, самодовольным видом.

Министры – те вели себя скромненько, не лезли не в свое дело, понимая, что все равно ни хрена в этом не смыслят. Беспалый пережил – смешно подумать! – семерых министров МВД. Им хоть, слава богу, ума хватало понять, что зона – особый и небезопасный мир, со своими непререкаемыми законами и обычаями, и что не только простых зэков, но и славное вертухайское племя им не раскусить. А вот генералы из ГУИНа, бывшего ГУИТУ, выпендривались почем зря. Особенно когда приезжали с ревизией. Таких проверяльщиков Беспалый тихо ненавидел.

Сейчас Александр Тимофеевич стоял, как дурак, чуть не посреди широченной улицы и глядел на удаляющееся красное пятно открытого автомобиля. Взглянув на светофор, подполковник удостоверился, что ему горит зеленый. Вот стервец! Этот гад на иномарке ведь на красный ехал. Куда только смотрят инспектора ГАИ?

Беспалый оглянулся и увидел молоденького лейтенанта с жезлом – наклонившись над открытым окном черного «Мерседеса», он о чем-то беседовал с водителем, не обращая внимания на оживленную магистраль. Да, в Москве все не так, как у людей, подумал Беспалый, все через задницу. Как сказали бы зэки, все масти перепутаны, и поди разберись, кто тут козырный, а кто в шестерках ходит. Он вздохнул и двинулся к подземному переходу.

Сегодня ему предстоял нелегкий разговор. Бунт на зоне всегда ЧП, при любом исходе – быстром ли замирении или долгом противостоянии – ЧП, чреватое крупными неприятностями для начальника колонии, да и для вышестоящего начальства. Состоявшиеся после бунта телефонные разговоры хотя немного и успокоили Беспалого, но все равно он готовился к буре. Одним выговором тут не обойтись. Могут и звезды лишить, и в должности понизить, а в худшем случае и под трибунал пихнуть. Что ожидало лично его, Беспалый не знал. Даже не догадывался. Одно он понимал четко – нe столько бунт зэков, сколько его сообщение о гибели Варяга станет для него в эти дни настоящим испытанием. Вопрос лишь в том, как эту новость о гибели воспримут в Москве. О том, что Варяг, возможно, жив, Беспалый пока никому не решался заикнуться. Снова, не проверив все досконально, попасть впросак не входило в его планы.

Подполковник Беспалый всегда отличался острым, почти звериным нюхом. Пока он сидел у себя в северной глуши, верша суровый суд во вверенной ему колонии, ему, понятное дело, никто никаких политинформаций не делал. Так что он мог лишь догадываться о подковерных делах в Москве. И чутко реагировать на смену политического ветра. Когда кремлевский хозяин в прошлом году внезапно заболел, началась вся эта странная кутерьма – не сразу, ближе к концу осени. Видно, тут, в Москве, еще долго размышляли, как оно повернется, надолго ли «дед» слег и вообще что делать дальше.

Но в ноябре завертелось.

А уж после Нового года все словно с катушек слетели. По России прокатилась волна арестов и убийств. Законных пачками сажали – только через его колонию за зиму прошло десятка полтора авторитетов. Выкосили чуть ли не всех крупнейших воров в законе, хотя многие из них – Беспалый знал точно – отошли в «прошляки» и вот yже несколько лет занимались легальным бизнесом.

Он до сих пор не мог понять, зачем Москве понадобился Варяг. Зачем нужно было сажать его в тюрягу в Штатах, потом освобождать и вывозить из Штатов, вязать тут, лепить ему дело и сажать – к нему, к Беспалому?! Да еще под строгий надзор, вкалывая наркоту… Неужели эти московские начальнички надеялись, что со смотрящим России у них заладится любовь и дружба?

Вот уж придурки!

Не знают они ни души, ни понятий законных воров. Их, видать, этим премудростям в академиях МВД не учили. Хотя, может, они судят о законных по этой шелупони – новой поросли «коронованных», которые за большие бабки себе короны покупают. Уж не сами ли менты эту мелкоту плодят, чтобы потом с их помощью держать под контролем воровское сообщество?

Но разве это так делается! Просчитали бы все как следует. Ведь имеются же аналитические отделы. Чего же они не подскажут?

Сами себе ведь яму роют. Даже ему, с колоссальным опытом работы в различных колониях, едва удалось приоткрыть дверку воровской кухни. Однако свои дела он проворачивал куда умнее и тоньше – имея дело с самыми настоящими ворами. Взять хотя бы Щеголя… С ним много дел наворотили на зоне. Многих авторитетов заставили стоять по стойке смирно. Жаль, что его больше нет, как, впрочем, и его ближайших помощников: с приходом на зону Варяга их как чумой покосило.

Вспомнив о своей разваленной империи, созданной им за долгие годы работы на зоне, Беспалый помрачнел. Теперь все придется начинать сначала. Он выстраивал свою империю терпеливо, кропотливо, по камушкам, не торопя событий и веря в то, что наступит день, когда его труд будет по-настоящему востребован и признан.

Вот отец, замаливая грехи молодости, верой и правдой служил Советской власти, всю жизнь провел за «колючкой», а что получил в награду – выцветшие листочки благодарностей да пару-тройку орденов. Нет, это не дело. Беспалый-сын твердо знал, что его служебные успехи – это не дань высокой идее и уж тем более не покаяние, а вехи славной карьеры. Но теперь, после загадочных смертей его основных секретных агентов (прежде всего Щеголя), после нелепого бунта, после побега заключенного, ему показалось, что все рухнуло.

Что же будет дальше?

Беспалый перешел на другую сторону Тверской и шагал к Центральному телеграфу. Он вошел в Газетный переулок – бывшую улицу Огарева – и остановился на углу дома. Опять ни одной вывески. Как же они в Москве любят все покрывать мраком тайны! То ли дело в райцентре. Райотдел МВД – гpoмадная вывеска на двери. Райотдел ФСБ – опять же издалека видно. А тут – хрен! Словно боятся кого.

Александр Тимофеевич толкнул тяжелую дверь – но та не поддалась. Зато висящий у двери на уровне глаз решетчатый ящичек ожил и глухо спросил:

– Вам кого?

Беспалый еще раз подивился и ответил, как его научили на Житной:

– Я ищу в/ч 1076.

– К кому? – пророкотал ящичек.

– К генерал-лейтенанту Артамонову.

Дверной замок лязгнул, дверь раскрылась сама – Беспалый вошел и оказался перед другой, тоже закрытой дверью. Тем временем наружная дверь медленно закрылась, лязгнул замок, после чего открылась внутренняя дверь.

Беспалый оказался в большом, ярко освещенном холле с высоким потолком. Он едва не налетел на широкий стол, за которым сидел старший лейтенант внутренних войск.

– Я к генералу Артамонову, – повторил Беспалый и зачем-то добавил: – По вызову.

– Вы откуда? – поинтересовался старлей.

– Из Северного Городка. Подполковник Беспалый.

Старлей снял телефонную трубку и почти неслышно проговорил:

– К Кириллу Владимировичу прибыл подполковник Бесполый.

– Бесп-а-лый! – едва ли не рявкнул Александр Тимофеевич.

Ему здесь уже все не нравилось. Его фамилия имела некоторое отношение к физическому недостатку, но не до такой же степени!

Но старлей даже не поднял глаз.

– Есть, – кивнул он и, положив трубку, сказал вкрадчиво: – Подполковник Беспалый, пройдите в кабинет 14. Пo коридору налево.

Подполковник, с остервенением сжав ручку портфеля, стремительно протиснулся сквозь никелированный турникет и пошел по тускло освещенному коридору. На дверях табличек не было – только медные овалы с цифрами.

Вот и 14-й кабинет.

Беспалый согнул крючком указательный палец правой руки и сильно постучал.

Кирилл Владимирович Артамонов был видный высокий мужчина, черноглазый, чернобровый, с пышной черной шевелюрой и ранней сединой на висках. В сложной иерархии МВД он за последние лет пятнадцать занимал важные должности, хотя мало кто знал круг его непосредственных обязанностей. В прошлом году его назначили начальником спецуправления собственной безопасности МВД – созданного тогда же подразделения, призванного бороться с коррупцией в рядах МВД.

Ветераны министерства отнеслись к новой затее министра с иронией: поговаривали, что «старые волки» жили по принципу колобка – «я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, собственная безопасность, и подавно уйду».

Молодняк же как будто слегка побаивался артамоновского управления – впрочем, атмосфера вседозволенности и безнаказанности, укоренявшаяся в МВД из года в год, настолько разохотила даже молодую поросль эмвэдэшных чиновников, что те торопились не упустить своего – кто в дачном строительстве, кто на ниве улучшения городских жилищных условий, кто в области «мерседесоизации».

Говорили так, что генерал Артамонов залетел в свое нынешнее кресло из другого теплого местечка – до прошлого года по линии ГУОПа он курировал Северо-Западный регион. Впрочем, он как был, так и остался членом коллегии министерства и членом совета по борьбе с организованной преступностью. После нового назначения Артамонова в Петербург направили генерала Калистратова – старика, которому перед пенсией дали возможность получить оклад повыше. Но удаление Калистратова из Москвы, к которому приложил руку и генерал Артамонов, имело не только благотворительный смысл. Калистратов стал сильно мешать Артамонову, потому что в последний год снюхался со старыми комитетчиками, втайне мечтавшими выкинуть «свердловскую банду» из Москвы и опять выйти на первые роли.

Калистратову явно была по душе эта «старая гвардия», и, как показало дело Варяга, он вел свою игру хоть и топорно, но упрямо – видно, ему дали карт-бланш и пообещали какие-то бонусы в случае успеха операции.

Операция прошла успешно.

Но не секретная стратегическая операция «старогвардейцев» МВД – ФСБ, а хирургическая, известная всей стране. Хозяин Кремля после очередного тяжелого зимнего кризиса все же пошел на поправку – и спутал «старой гвардии» все карты. Они предприняли паническую перегруппировку сил, дали задний ход, но было уже поздно.

Правда, нагадить они успели немало.

Самое ужасное – им удалось уничтожить Eгopa Нестеренко и Владислава Игнатова. А вместе с ними и весь верхний эшелон воровского мира. Это было напрасно, потому что, лишив «теневую экономику» России руководящего костяка, они не успели, а точнее, не смогли заменить его новым, таким же жестким, отлаженным, дисциплинированным, не давящимся из-за трех копеек. Теперь в вакууме власти «теневой бизнес» грозил перерасти в беспорядочные войны группировок, в бесконечные разборки и массовые отстрелы строптивых авторитетов. Короче говоря, над Россией замаячил призрак полного криминального беспредела.

Генерал-лейтенант Артамонов с нетерпением ждал разговора с подполковником Беспалым. Во-первых, ему было интересно познакомиться со знаменитым хозяином образцовой зоны, о котором Калистратов прожужжал ему все уши. Во-вторых, он хотел наконец узнать из первых рук, что же все-таки произошло с Варягом. А в-третьих, и самое главное, он надеялся выудить из Беспалого информацию о неизвестных ему тайных намерениях «старой гвардии» в отношении Игнатова.

Даже теперь, после гибели Игнатова, это его все равно беспокоило.

Когда старший лейтенант Зубков позвонил и сообщил о прибытии подполковника, Артамонов внимательно осмотрел свой стол, убрал все ненужные бумаги и папки в сейф и сел за стол.

Прошло минуты три – дверь из приемной приоткрылась, и помощник доложил:

– Он здесь.

– Впускай! – коротко ответил Артамонов.

В кабинет вошел статный подполковник лет сорока. В правой руке он держал портфель. Вошедший по-военному вытянулся и, взметнув руку к козырьку фуражки, отчеканил:

– Подполковник Беспалый по вашему вызову прибыл.

Артамонов, внимательно глядя на посетителя, пригласил его сесть. Потом с улыбкой спросил:

– Вы меня легко нашли?

– Так точно, легко, – ответил Беспалый, играя желваками.

Он вцепился в портфель, борясь с нарастающим раздражением.

– Завтра на коллегии вам предстоит дать отчет о случившемся. Я бы хотел заранее все услышать сам.

– Мною подготовлен письменный рапорт, – почти пролаял Беспалый и полез в портфель.

Но Артамонов остановил его, подняв руку.

– Лучше расскажите мне сами. С вашим рапортом я потом ознакомлюсь.

Беспалый мотнул головой и начал:

– Как вам уже известно, товарищ генерал-лейтенант, в колонии вспыхнул бунт заключенных. В ходе столкновений…

– Погодите, Александр Тимофеевич, – перебил eго хозяин кабинета. – В общих деталях я все и так знаю, меня интересуют частности…

– Что именно?

Беспалый вдруг ощутил облегчение. Он понял, что генерал сейчас станет задавать ему вопросы, которые завтра на коллегии затрагиваться не будут. Конфиденциальные вопросы.

Артамонов встал из-за стола и прошелся по кабинету.

– Меня интересует: кто, по вашему мнению, заварил всю эту канитель? И с какой целью? У вас на зоне отбывали срок несколько очень авторитетных воров. Меня интересует судьба заключенного Игнатова. Что с ним случилось? В подробностях.

Мозг Беспалого заработал, как высокоскоростная ЭВМ. Он мгновенно перебрал в голове варианты возможных ответов. Что именно подразумевает генерал, спрашивая его об авторитетах, о судьбе Варяга? Что он хочет услышать? Что Варяг убит по его, Беспалого, приказу – или по приказу из Москвы, которого Беспалый не мог ослушаться?

Или он хочет услышать, что Варяга приказали убить… но он не убит, а, возможно, бежал?

И Беспалый начал очень осторожно и издалека:

– Как вам известно, заключенного Игнатова доставили к нам в колонию после суда, который состоялся в нашем районном центре…

– Кстати, за что судили Игнатова? – быстро спросил Артамонов.

– За вооруженное ограбление и попытку убийства.

– Александр Тимофеевич, вы же опытный работник, неужели вы верите, что такая крупная фигура, как Игнатов, стал бы глупо рисковать и сам – подчеркиваю – сам попытался бы кого-то ограбить и убить?

Беспалый нахмурился.

– Товарищ генерал-лейтенант, в мою компетенцию не входит обсуждать приговор суда. Я выполнял свой долг. – И тут он многозначительно поднял палец вверх.

Артамонов оценил жест и, как бы уточняя для себя что-то, спросил:

– А как вы думаете, чья это была идея? Засадить такого серьезного человека, как Игнатов?

– Я полагаю, товарищ генерал, вам виднее, кто направил ко мне… в колонию, которой я руковожу… Игнатова.

Артамонов кивнул.

– Ну и что было дальше? Как его содержали? Как он себя вел? До бунта.

– Хочу сказать, что он был сильно ослаблен. – Беспалый решил, что про лечение Варяга в больнице лучше пока не вспоминать. – Потом он окреп. На работы он не выходил. – И, упреждая возможный вопрос генерала, пояснил: – Законные на работы никогда не выходят. Они лучше обрубят себе пальцы!

– Вот оно даже как.

– Вместе с Игнатовым на зону, примерно в то же самое время, прибыло еще человек семь таких же.

– Это мне известно, – усмехнулся Артамонов. – Дальше. Почему возник бунт?

Беспалый заерзал на стуле.

– Заключенные высказали недовольство условиями содержания. У меня колония строгого режима. На подобных зонах заключенные имеют обыкновение бузить раз в год. У меня это первый случай за четыре года.

– Да, мне известно, что у вас колония образцовая.

– Но вот видите, и на старуху бывает проруха.

Артамонов помолчал, словно обдумывая последний ответ.

– А что Игнатов? Неужели он тоже участвовал в беспорядках?

– Он принял самое активное участие. Можно даже сказать, что был одним из застрельщиков.

– Странно! – Артамонов еще раз прошелся по кабинету. – Насколько я знаю Игнатова, это на него не похоже.

Беспалый даже вздрогнул. «Насколько я знаю» – вот это сказанул генерал! Да ведь это он открытым текстом тебе, Александр Тимофеевич, заявил, что Варяг для него не просто криминальный авторитет, не просто зэк, а…

Кто?

Беспалый лихорадочно соображал, что же все это значит. «Так, – решил он, – сейчас я тебя, генерал, на живца попробую взять».

– С Игнатовым не все так просто, – заговорил подполковник Беспалый, пристально глядя в лицо Артамонову. – Наутро после подавления бунта мы недосчитались одного заключенного. Сначала мы думали, что он где-то в зоне – может, убит, может, ранен, отлеживается. На всякий случай и окрестности вокруг прочесали – никаких следов! Только вчера вот, накануне моего вылета в Москву, я узнал, что в восьмидесяти километрах на север от колонии произошло убийство… Какой-то бродяга с автоматом Калашникова налетел на туристов в лесу. Одного убил. Судя по описаниям свидетелей, это мог быть Игнатов. Приметы совпадают. – Беспалый видел, как блеснули глаза Артамонова, как оживилось, посветлело его лицо, как дернулась его рука, прежде спокойно лежавшая на столе. Генерала это сообщение явно обнадежило, обрадовало. Выходит, генерал корешится с вором в законе, со смотрящим по России Варягом! Интересно, знает ли об этом тайном союзе таинственный Николай, с которым еще предстоит встреча?

– Вы хотите сказать, Александр Тимофеевич, что Игнатов мог совершить побег?

– Я этого не исключаю. Я же говорю, что после подавления бунта на следующее утро я провел общую поверку, в ходе которой выяснилось, что Игнатова нет. Не было его и среди погибших.

– Объясните мне вот такой момент, вы же ночью, во время бузы, доложили, что Игнатов убит.

– Да, верно, я по телефону доложил генералу Калистратову об этом со слов моих подчиненных, которые видели, как Игнатову, прямо на баррикадах, в голову попала шальная пуля. Повторяю, во время поверки выяснилось, что Игнатова среди заключенных действительно нет. Но и при осмотре трупов я не смог вынести однозначного заключения, что среди них есть Игнатов. Трупы были обезображены.

– Почему?

– Их обезобразили, я думаю, намеренно. По чьему-то указанию. Возможно, с целью ввести расследование… меня… в заблуждение.

– То есть вы хотите сказать, что Игнатов, возможно, жив и на свободе…

Беспалый снова подивился своей сметливости: надо же, генерал-то даже не поинтересовался другими убитыми – как ему, видно, дорог этот Варяг!

– …и, возможно, ищет связи с кем-то из своих, – закончил Беспалый мысль генерала.

Кирилл Владимирович вернулся к столу и забарабанил пальцами по полированной доске.

– Товарищ генерал-лейтенант, – напряженно заговорил Беспалый. – Мне бы не хотелось завтра на коллегии вникать в эти детали. В моем рапорте написано, что заключенный Игнатов погиб в перестрелке. Дело в том, что я составил рапорт до того, как мне стало известно об этих обстоятельствах с туристами.

Артамонов усмехнулся.

– А вы непростой человек, Александр Тимофеевич, очень непростой.

Беспалый позволил себе тоже улыбнуться.

– Простые, Кирилл Владимирович, с ружьем стоят в ночном дозоре.

Артамонов оценил остроумие гостя. Он явно колебался, обдумывая просьбу подполковника. Беспалый следил за его глазами. Ну вот, соколик, решился наконец!

– Александр Тимофеевич, я вам… вот что хотел бы… посоветовать. Завтра на коллегии… – Тут генерал передумал и спросил: – А что, генерал Калистратов интересовался судьбой Игнатова?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, интересовался, – иронически ответил Беспалый. – Очень даже интересовался. Он и раньше-то звонил чуть ли не каждую неделю, а потом и вовсе по нескольку раз за день.

Артамонова это сообщение весьма заинтриговало.

– И чем же он конкретно интересовался?

– В основном здоровьем заключенного.

– А разве у Игнатова так было плохо со здоровьем?

И тут Беспалый решился на рискованный шаг. Но ведь, как известно, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

– Генерал Калистратов советовал, чем лечить заключенного Игнатова. И мне приходилось строго следовать его рецептам.

– Вы говорили, что Игнатов был сильно ослаблен, когда прибыл к вам в колонию, – задумчиво заметил Артамонов.

Беспалый попер напролом.

– Мне кажется, его сильно ослабили лекарства, прописанные… генералом Калистратовым.

– Ясно. Александр Тимофеевич, вы знаете, какая у меня должность?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

– Что, если я попрошу вас оказать мне одну услугу? Вернее, не мне лично, а мне как начальнику спецуправления собственной безопасности МВД.

– Служу Сове… России! – шутливо отрапортовал Беспалый.

– Вы не могли бы составить мне бумагу о ваших телефонных разговорах с генерал-лейтенантом Калистратовым? Просто запись бесед. Без подписи, без шапки. Голый конспект. Самую суть.

Беспалый потупил глаза и многозначительно произнес:

– Я полагаю, эта просьба не идет вразрез с моим служебным долгом.

– Вы правильно полагаете, – резко бросил Артамонов, пресекая всякие рассуждения на эту тему. – И передайте эту записку мне завтра же, во время коллегии. – Он вдруг поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. – Вы в Москве сколько еще намереваетесь пробыть?

– Не знаю – дня два. А если понадобится, то и больше.

– Ладно. Вы ведь давно не были в столице?

– Давно, товарищ генерал-лейтенант.

– Посмотрите город – тут многое изменилось. Московский мэр – трудяга, каких поискать. Москву преобразил до неузнаваемости. Ожила столица. Ну, до встречи!

– Разрешите идти, товарищ генерал-лейтенант?

– Идите, – пристально глядя на подполковника, ответил генерал-лейтенант Артамонов.

Беспалый вышел на Тверскую.

У него едва не кружилась голова от переполнявших его впечатлений. Он гордился собой – даже мрачные раздумья о разгроме eгo агентурной сети в колонии отошли на задний план. Как же ловко он обвел вокруг пальца этого генералишку! Все из него выудил. Итак, крупнейший преступник, всероссийский пахан Варяг – закадычный кореш генерала МВД, начальника спецуправления собственной безопасности МВД!

Что же это значит?

А это означает одно из двух – либо генерал как минимум связан с российскими криминальными кругами, либо, наоборот, российская криминальная верхушка контролируется высшими российскими чиновниками. Вот тебе и широкомасштабная борьба с преступностью, на которой многие заработали себе генеральские звезды и дворцы в ближнем Подмосковье. Чего ж удивляться, что конца преступности что-то не видно. Да и какой конец может быть виден, если это круговая порука – рука руку моет!

Беспалый остановился. То, что он сейчас узнал, – дa это ведь долгосрочный депозит, Александр Тимофеевич! Надо только этим депозитом с умом распорядиться. А там, глядишь, и звездочки на погонах укрупнятся, да и кожаное кресло в Москве может появиться. С Кириллом Владимировичем Артамоновым надо дружить. И с другими тоже – все пригодится.

Беспалый решил отправиться к себе в общежитие, переодеться в цивильное и пойти погулять в парк Горького. А ближе к вечеру ему предстояла еще одна любопытная встреча – с Николаем. К ней надо хорошо подготовиться. Ясно, что Николай будет задавать примерно те же вопросы, что и Артамонов, вот только отвечать на них, видно, придется как-то по-другому.

Глава 28

Вы, верно, беглый?

Проснувшись, Варяг не сразу открыл глаза. Сначала мысленно обследовал каждый закоулок своего – точно чужого – тела. Веселое солнце в упор било сквозь тюлевую занавесочку на окне. Владислав зажмурился. Душистый пододеяльник щекотал ноздри. В воздухе пахло прелыми травами. Он не был силен в ботанике и вряд ли смог бы отличить по запаху одну лесную траву от другой.

Но пахло как будто бы багульником.

Варяг шевельнул рукой – и застонал. Правый бок пронзила режущая боль. Над головой справа раздался шорох. Он повернул голову и увидел молодую женщину. Нахмурив лоб, он попытался вспомнить ее имя. Ну да, Елена! Елена поила его, растирала горячими тряпочками, делала уколы… Воспоминание об уколах тотчас вызвало из глубин памяти мысли о других уколах – мучительных, страшных, после которых все тело ломало, точно в стальных тисках, и нестерпимая боль когтями драла каждую мышцу. Но ее уколы были не такие – они давали покой, приятную легкость и возвращали утраченную силу.

Он никак не мог вспомнить, сколько ни силился, как очутился в этой уютной, чистенькой, ароматной комнатке крепкого деревенского дома. И не мог вспомнить, видел ли кого здесь, кроме этой молчаливой, заботливой молодой женщины. Кажется, был дед. А может, это ему только привиделось?

– Вы проснулись? Доброе утро, – мягко и ласково произнесла девушка, приблизившись вплотную к кровати.

– Доброе… – выговорил он с трудом.

Женщина улыбнулась.

– Ну вот, наконец-то. За неделю первое слово произнесли.

– Неужели за неделю?

Владислав попытался подняться, но снова застонал. Едва переносимая боль полоснула по правому боку и забралась на плечи. Это что еще?

– Что там? – спросил он слабым голосом, мотнул головой в сторону правого бока.

– Там у вас рваная рана. От когтей – то ли звериных, то ли человеческих – так дед говорит.

«Ага, значит, был дед», – подумал он, но на всякий случай переспросил:

– Какой дед?

– Мой дед. Мы с ним тут вдвоем живем.

Варяг приподнялся.

– А где я? Как я тут оказался?

Елена присела на край кровати.

– Владислав, может быть, вы сначала сами скажете, как вы оказались в наших краях?

Он вздрогнул.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Вы бредили. Почти неделю. В бреду назвали себя. Вы Владислав. Верно?

Варяг так и подскочил, стиснув зубы от боли в боку.

– Верно. А что я еще в бреду говорил?

Девушка пожала плечами.

– Да так, какие-то бессвязные вещи. Вспоминали Вику. Потом Светлану. По-английски говорили. Потом, извините, несли сущую околесицу о каких-то пузырях и ангелах – я не поняла. Дед мой даже решил, что вы уж и не оправитесь. Вы крещеный?

– А что? – Варяг вдруг вспомнил, что ведь он в самом деле крещеный. Да что толку! Он и в церкви-то за всю жизнь был от силы раз пять, не больше, и то из любопытства, а не по зову души. – Крещеный. Но скажу так… не активно верующий.

– Это как же так? – искренне изумилась она. – Чтобы крещеный, да неверующий. Вы что же, грешник великий?

Владислав не ответил. Упал на подушку и закрыл глаза. Елена с интересом рассматривала его лицо, которое вот уже неделю пытливо изучала, стараясь разгадать тайну так заинтриговавшего ее незнакомца. Дед сказал, что, судя по ране, очень похоже на то, что его порвала рысь, и, видно, пришел он издалека, с востока. Или с юга.

Скрипнула дверь в сенях. Дед пришел.

Елена встала и вышла в горенку. Платон вернулся из леса со своим старым ружьишком.

– Ну что, болезный не пришел в себя? – спросил Платон.

– Пришел. Вот только что поговорили.

Платон заметно оживился.

– Да что ты? Ну и о чем же?

– О том, кого он в бреду вспоминал.

– Ага! – Платон глянул на Елену. – Пойду-ка я к нему, попробую побеседовать. А ты нам не мешай.

Платон вошел тихо в спальню и притворил за собой дверцу.

Он давно ждал гостя от Муллы. Но гость должен был прийти дней на пять раньше. И к тому же со стороны Голой скалы, а не наоборот. Да непременно в солдатской одежде, которую он, Платон, для него загодя раздобыл в Северопечерске у верного человека и оставил в дупле вместе с мешком еды.

Но тот, о ком писал ему в ксиве старик Мулла, не пришел. Что с ним сталось, бог весть. Может, передумал? А может, и того хуже, не добрался и сгинул по дороге. Этот, раненый, на него вряд ли похож: явился совсем с другой стороны, одет во что-то непонятное, да и пистолета при нем никакого не оказалось – значит, тайника у Голой скалы не посещал.

Но то, что беглый, – это очевидно. Тут Платон не сомневался. Он беглых на своем веку повидал немало. Километрах в двадцати к востоку от скита была небольшая колония, наполовину пустая. Может, оттуда пришел. А может, вообще залетный из дальних краев.

Платон тронул больного за руку. Тот открыл глаза.

– Здравствуй, голубчик. Как здоровье?

– Спасибо, отец, вроде оклемался.

– То-то и вижу. А был ты почти что при смерти. Как мы тебя с Еленой дотащили сюда – сам не пойму.

Больной попытался было приподняться, но лицо его исказила гримаса боли.

– Откуда же вы меня тащили, отец?

– Да ты лежи, милый, лежи, – замахал руками Платон. – Силы береги. После такого заражения тебе надо месяц лежать в лежку да лапу сосать.

– Какого заражения? – не понял гость.

Платон покачал головой.

– Да у тебя, паренек, чуть не гангрена начиналась – бок у тебя загноился так, что впору было ножом вырезать. Насилу вон Елена травами тебя отпарила. А то уж и не знаю, как повернулось бы дело. Ты, чай, в районную больницу не шибко желаешь попасть?

– Твоя правда, дед, – криво улыбнулся больной. – Мне там делать совсем нечего. Такому-то здоровому.

Платон искоса посмотрел на него, и в первый раз за недельное пребывание у них в доме гостя у старика мелькнуло подозрение: а может, это все же тот, кого к нему Мулла направил? Но Платон не стал торопить события, опасаясь, как бы не ляпнуть лишнего и не совершить роковую ошибку.

Платон когда-то имел приход в единственной церквушке Северопечерска. Направлен он был туда церковной епархией сразу после войны. Приход был небогатый, но батюшка не бедствовал: в конце сороковых в церковь повалил народ – видно, тяжкие испытания военного лихолетья да вечная нужда мирной жизни оставляли местным мужикам и, в основном, бабам одну надежду. К ней они и льнули. Отец Платон служил по совести, за причастия лишку не требовал, соборовать и вовсе иногда бесплатно соглашался – словом, заслужил народное уважение. Но в начале шестидесятых, когда Хрущев вдруг объявил войну религии, церковь закрыли. А позже в ней разместили какой-то музей, который просуществовал лет пять, да потом и сам закрылся, а отец Платон ушел в тайгу и уединился. Если бы поблизости был монастырь, он бы точно ушел туда. А так он устроился на брошенном хуторе в лесу и своими руками возвел рядом с домом часовенку, о чем шепнул своим старым прихожанам, и те сами стали к нему изредка наезжать да привозили с собой верных людей.

Так отец Платон и жил на своем хуторе как бы тайком. О его религиозной деятельности, или самодеятельности, как в шутку говаривали доброхоты, знали и местные власти, и милиция, но Платона не трогали: а как его тронешь, если отец и мать начальника райотдела МВД Кольки Хруничева в пятьдесят первом в церкви у Платона венчались, а в пятьдесят втором и Кольку там крестили. Но Платон о своей часовенке помалкивал, принимал скромные подношения прихожан, да еще с огорода своего да с леса жил, прокармливая и себя, и племянницу. Когда в начале девяностых в Москве вдруг сильно возлюбили православие и все кому не лень принялись строить храмы, председатель горисполкома даже вызвал к себе Платона на чашку чая и прозрачно намекнул, что можно бы и церковь отреставрировать, и приход восстановить. Но Платон отказался, сославшись на возраст и болезни.

Но у Платона был другой резон отказаться от заманчивого предложения. И этот аргумент оказался куда сильнее прочих. У него было важное дело, которому он себя давно и вполне сознательно посвятил – точно так же, как когда-то сознательно выбрал путь священства. Когда разорили его церковь, он не озлобился, даже и не осерчал. Скорее огорчился. Но к чувству огорчения примешалось и еще одно чувство – недоумение. Он не понимал, что творит советская власть с народом, к чему эти постоянные унижения, репрессии и издевательства. Только одному человеку он мог задавать эти вопросы, зная, что услышит честный и мудрый ответ. Этому человеку Платон был обязан жизнью, о чем помнил всегда, и всегда молился за него, и почитал своим долгом оказывать ему посильную помощь. Их скрепляла давняя дружба, выросшая из случайной встречи, а потом cyдьба разметала их по разным краям необъятной России, но через много лет вновь свела вместе, и с тех пор уже связь между ними не прерывалась.

Благодетель Платона – именно так старец называл своего давнишнего спасителя – снова оказал ему помощь при совсем странных обстоятельствах в конце семидесятых. Дело было осенью. Егор как раз приехал к нему в скит на пару недель, как делал это на протяжении последних десяти лет. А накануне его приезда к Платону вдруг наведались трое бандитов. Бандиты были не местные, из Свердловска. Они вошли в часовенку, дверь в которую Платон никогда не запирал, когда оставался здесь, – и потребовали отдать иконы, кое-какую церковную утварь, деньги. Платон пытался усовестить кощунов, да вce без толку.

Один из налетчиков вынул финку. Видя, что дело плохо, Платон не стал артачиться и с тяжелым сердцем отдал им маленькую чудотворную икону Божьей Матери, бронзовую дароносицу и еще какую-то мелочь, которую ему удалось в свое время укрыть от госкомиссии, пришедшей к нему в церковь описывать «предметы культа».

Кощуны перевернули в скиту все вверх дном, но ничего, конечно, не нашли, да и ушли, похохатывая. А на следующий день приехал Егор. Услышав о происшествии накануне в ночь, он сильно разозлился и тотчас ушел, пообещав вернуться через несколько дней. Он и впрямь вернулся. И самое удивительное – привез все, что забрали у Платона ночные гости.

– Больше к тебе не придут – ни эти, ни другие, – пообещал Егор и больше об этом происшествии не вспоминал.

После того случая Егор несколько раз обращался к Платону за помощью. Всякий раз от Платона требовалась одна услуга – схоронить на хуторе человека. Накормить – если голодный, выходить – если больной, и помочь перебраться на «большую землю». Платон не задавал лишних вопросов: раз надо – значит, сделаем.

Это и была самая главная тайна, которую он свято хранил в своей душе и никого в нее не посвящал. Лишь Богу на небесах было ведомо, что Платон уже многие годы был вроде как тайным связным, а его скит – перевалочным пунктом для скрывающихся от властей беглых заключенных. Потом, видно, слух об отце Платоне прошел по северному уральскому и сибирскому «телеграфу», и к Платону за милостью начали обращаться старики воры из укромных сибирских колоний. Многолетнюю связь поддерживал с ним, между прочим, и старый Мулла, который вот и на этот раз прислал ксиву с просьбицей смиренной.

Но, видать, пропал человек Муллы, так и не пришел. Может, что не заладилось с побегом. Теперь надо было брести к Голой скале и проверять тайник: если лежит он нетронутый, то и водочку, и особенно пистолет оттуда надо было вынимать – пригодятся. Платон никогда не раскаивался в начатом им деле, полагая, что творит Божье милосердие и исполняет свой священнический долг. Вопросами он своих редких гостей не донимал, в душу к ним не лез. Вот только когда узнавал загодя, что ожидается пришлый, старался Елену спровадить из леса – отправлял в город за покупками. Не хотелось Платону, чтобы она встречалась с его гостями.

Он до сих пор жалел, что нашел в лесу непонятного мужчину вместе с Еленой. Оставалось уповать на Божью милость – авось до лиха не доведет Леночку эта встреча.

Платон присел на лавку напротив койки и встретился взглядом с больным.

– Так, может, расскажешь все же, мил-человек, кто ты и откуда, куда путь держишь? – с улыбкой спросил старик.

Варяг улыбнулся в ответ.

– Ты, отец, прямо как из старой русской сказки. Кажется, вот-вот дверь откроется и въедет Баба-яга в ступе.

Старик улыбался и молчал выжидательно.

– Ладно, стало быть, зовут меня Владислав… Костиков. Хочешь – верь, хочешь – нет, а я заблудился в наших лесах. Я сам из Куйбышева. По-нынешнему, значит, из Самары. Приехал в Северный Городок к старому знакомому. Вывез он меня в лес на субботу и воскресенье, а я, дурак, в чащу один ушел. Ну и заплутал. А потом меня еще рысь порвала, как жив остался – не знаю.

Платон хитро глядел на больного.

– Что ж, Владислав Костиков, ладно. А я Платон. Или отец Платон, как хочешь называй.

– А отчество как?

– Да не надо по отчеству, сколько живу на свете, а все не привык к отчеству. Люди уже давно кличут отцом Платоном. Я священник. А Елена Премудрая – моя племянница.

– А почему Премудрая?

Больной улыбнулся. «Хорошая улыбка, – отметил про себя Платон. – Вот только врать ты горазд, парень».

– А потому, что я ее так зову. Она и впрямь девка с головой. Неглупая девка, образованная. По биологии пошла.

– Не по твоим, выходит, стопам, по церковным.

– Ну, это как сказать. – Платон вздохнул и поднялся. – Выздоравливай, Владислав.

Он двинулся к двери и, взявшись сухой рукой за косяк, обернулся.

– А тебе-то как моя Елена? Приметилась?

– Хорошая девушка.

– То-то и оно-то, – строго выдохнул дед. – Девушку, имей это в виду, человек хороший, не обижай. Уж раз тебя судьба к нам забросила.

Прошло дней пять, Владислав быстро шел на поправку. Однажды ночью в комнату к нему тихо скользнула Елена. Варяг не спал, когда она появилась на пороге, белея в темноте ночной рубашкой. Он лишь молча смотрел, как Елена, подойдя к его кровати, скинула рубашку, и в лунном свете, падавшем из узенького окна, увидел ее гибкое, как у кошки, сильное стройное тело. Девушка юркнула к нему под одеяло, обжигая своим телом. Владислав лежал не шевелясь. Елена провела рукой по его руке, слегка коснувшись еще не затянувшегося шрама на плече, осторожно миновала заклеенную пластырем огромную рану на боку. Варяг поймал ее ладонь и, приподнявшись на локте, посмотрел ей в лицо. В полумраке ее черты приобрели особую утонченность, Владислав ощутил ее прерывистое дыхание и заметил лихорадочный блеск в глазах.

– Пожалуйста! – вдруг прошептала она.

В ее голосе была такая неподдельная мольба и страсть, что Варяг мгновенно понял, что не сможет ей отказать, что он бессилен устоять перед этой пронзительной красотой и обаянием, перед пышущим жизненной силой молодым женским телом, что он неотвратимо начинает терять контроль над собой и погружается в могучий поток страстного желания.

Владислав наклонился и поцеловал незнакомые теплые усты, затрепетавшие под его губами, ласково провел ладонью по упругой груди, шелковистой коже живота и с силой сжал ее бедро. Она тихонько застонала, изгибаясь под его рукой. Варяг тискал и мял податливое девичье тело, снедаемый долго копившимся вожделением. О, как она трепетала и как страстно звала его к себе! Когда же Владислав наконец проник в нее, она выгнула спину, обхватила его за плечи и стала быстро двигать тазом, помогая ему изо всех сил. Он только теперь ощутил, насколько ослаб. Через минуту силы покинули его – он упал на спину, шумно дыша и превозмогая боль. Елена привстала над ним, перекинула голую ногу через его живот и аккуратно села верхом, насаживаясь на его восставший член. Через несколько минут Варяг ощутил сладостный шквал внизу живота и глухо застонал от мучительно-приятной разрядки.

Елена мягко, как кошка, стараясь не зацепить его раны, сползла с него, улеглась рядышком и зашептала на ухо:

– Тебе хорошо было, милый мой?

Он посмотрел в ее сияющие глаза и только сказал:

– А дед говорил, что ты девушка.

Елена улыбнулась:

– Это он всем так говорит. А ему откуда знать? Я тоже любила и была любима. – В голосе ее послышалась тоска. – Но вот такого, как ты, встречаю впервые. А так хотелось встретить сильного, мужественного, всепонимающего мужчину!

Варяг слушал молча, поглаживая ее по спине. Елена сползла пониже, положила голову на плечо Владиславу, обвив его грудь горячей рукой.

– Хотела. Давно уже хотела. Но все как-то Бог сводил с хилыми, неуверенными в себе, ну точно как дети малые. А ты настоящий.

Ее пальцы побежали по вспотевшей коже груди, добрались до синего абриса татуировки, хорошо просматривавшегося в лунном свете.

– Ты кто, Владислав?

Он провел загрубевшей ладонью по ее волосам, скользнул по щеке.

– Да что ж вы меня с дедом пытаете-то? Владислав Костиков я. Из Самары. В лесу заблудился.

Она приподнялась в кровати. Лунный свет упал на ее обнаженное плечо и заиграл таинственными бликами на коже.

– Понимаешь, Владислав… Костиков. И я, и дедушка видели эту твою татуировку. Дед мне сказал, что это воровская наколка. Он знает…

Варяг сглотнул слюну. Его охватило странное чувство: ему почему-то очень не хотелось врать этой милой, искренней женщине, которая неделю выхаживала его, быть может, от смерти спасла. Но и выкладывать ей все, что у него на душе накопилось, он тоже не мог.

– Ты знаешь, я тебе одно могу сказать, – начал он глуxo. – Я не из Екатеринбурга пришел. Но я действительно в лесу заплутал. И меня действительно рысь поранила, потом я еще с какими-то бродягами сцепился. Они меня чуть не порезали. Я защищался, как мог. Кажется, в драке кого-то сам пырнул ножом, а потом еле ноги унес. Это правда. Но больше я тебе сказать ничего не могу. Извини, Елена. – Он закрыл глаза. – А теперь прошу тебя, уходи. Мне надо одному побыть.

Она надела длинную рубашку и выскочила из комнаты.

Наутро ни он, ни она ни взглядом, ни словом не дали деду Платону повода для тревожных догадок.

Варяг впервые за неделю своего пребывания здесь поднялся с кровати и вышел на свежий воздух. Вышел – и едва не задохнулся от пьянящего коктейля лесных ароматов. Он присел на лавку перед домом. Следом за ним вышел и отец Платон.

– Ну, как спалось, Владислав? – полюбопытствовал дед.

– Спасибо, отец Платон, хорошо.

– Ты, я вижу, сегодня уже лицом другой – посвежел, совсем на поправку пошел.

– Легкая рука у Елены, вот и выздоравливаю.

Дед помолчал.

– У меня Еленка сегодня спрашивала про твою татуировку.

Платон посмотрел на гостя. Тот – на Платона.

– И что же ты, отец Платон, ей ответил?

– То, чего знаю, не сказал.

– А что же ты знаешь?

Платон сощурился.

– А то, мил человек, что воровская это наколочка. И не обычная. Ты коронованный вор, Владислав!

Варяг напрягся. Он нутром чуял, что Платон человек непростой и себе на уме, но при этом он почему-то вызывал у него доверие. В конце концов, если бы дед хотел его сдать, так давно бы это сделал, когда он валялся у него в доме без сознания.

Гость внимательно вгляделся в глаза старика. Глаза под густыми косматыми бровями светились умом и словно молча намекали: да ты откройся мне, добрый человек, я тебя не подведу.

– Наколку мою, отец, ты верно распознал. Да только это все дела минувших дней. Все в прошлом.

– Прошляк, стало быть?

– Он самый, отец Платон.

– Вот никогда бы не подумал. – Отец Платон сверкнул глазом из-под насупленных бровей и проговорил с расстановкой: – Знаешь, мил-человек, прошлое – оно ведь всегда с нами. Из души его не выкинешь. А уж как оно там в душе хоронится – то ли теплом греет, то ли холодом могильным знобит, – это ведь от человека зависит.

Платон замолк и вдруг, после продолжительного молчания, брякнул напрямик:

– Знаешь что, касатик, а давай-ка мы с тобой начистоту поговорим.

– Ну что ж, старик, давай поговорим, – тут же отозвался Владислав, как будто давно ждал этого предложения.

– Ты, как я понимаю, беглый? – в лоб спросил Платон.

– Правильно понимаешь, дед, – твердо ответил Варяг и посмотрел Платону прямо в глаза.

– Ну-ну, – ответил ему ободряюще Платон, – бояться-то тебе здесь нечего. Я ведь священнослужитель, спасать чужие души – моя профессия. И тела тоже, – добавил он загадочно.

– Спасибо тебе, отец, – сказал Владислав. – С этим ты отлично справляешься. Спасибо тебе и за то, что к словам моим относишься с пониманием, и за то, что жизнь спас. Спасибо Елене твоей за заботу. За все спасибо. Я тебе теперь обязан по гроб жизни. За мной должок.

– На кой ляд мне твой должок, – хмыкнул дед. – Мне уж знаешь сколько лет? Восемьдесят два!

Владислав, не скрывая изумления, посмотрел на деда и присвистнул.

– Во-во, – продолжил Платон, – должок ты свой, боюсь, не успеешь мне отдать в полном объеме.

– Так чем же я могу тебя отблагодарить? – спросил Варяг, пораженный возрастом такого бойкого и крепкого с виду старика.

– А ты мне свою историю расскажи, – заявил вдруг отец Платон. – Всю правду. От начала до конца. Это и будет твоей благодарностью. Я, знаешь, истории люблю слушать. Старый стал, книжки читать глаза не дают. А у тебя история, как мне подсказывает чутъе, ин-те-ресная.

– Знаешь, отец, пожалуй, я приму твое предложение, хоть и рассказчик из меня неважный, – уклончиво ответил Варяг. – Но с одним условием, что для начала ты мне расскажешь свою. Думается мне, у тебя история позаковыристее моей будет. А заодно расскажи мне: ты-то сам откуда знаешь про мою наколку? Может, опыт какой-то собственный имеется?

– Имеется, имеется. И немалый, – неожиданно буркнул дед. – И хочешь ли знать, коли бы судьба не уберегла от земного огня – гореть бы мне сейчас в адском пламени.

– Загадками говоришь, отец, – нахмурился Варяг.

– Я хоть загадками, а ты вот и вовсе помалкиваешь. Ну да ладно. Не хочешь первым рассказывать не надо. Тогда послушай мою повесть, может, чего поймешь.

Глава 29

В МУРе работаете?

Александр Беспалый шел на встречу с Николаем в приподнятом настроении. В отличие от надменного генерала Артамонова, загадочный Николай Иванович был весьма предупредителен и подробно объяснил подполковнику, как его найти в Москве. Судя по всему, Николай собирался принимать гостя в неофициальной обстановке. Прямо он об этом, разумеется, не сказал, но дал понять, что их встреча состоится «вдали от посторонних глаз и ушей».

Беспалый сразу смекнул, что Николай Иванович из «комитета», по-нынешнему – ФСБ. Он и сам не мог объяснить, почему он так решил, но в манере вести разговор у Николая было нечто такое неуловимо-характерное для повадок штатного кагэбэшника.

Размышляя о своих телефонных разговорах с Калистратовым, Беспалый выстроил в уме нехитрую схему: Калистратов и Николай играют за одну команду, но только Николай Иванович – это основной состав, а вот генерал-лейтенант Калистратов, похоже, переведен в запас.

Николай Иванович ждал его в 19.00 в кафе «Парус» в парке Дружбы на Речном вокзале. Во всех отношениях это было очень удобно: Александр Тимофеевич расположился в общежитии МВД на Фестивальной улице – совсем недалеко от места встречи. В общежитии жили московские менты-«лимитчики», временно переведенные в Москву для несения патрульно-постовой службы и для охранных мероприятий. Но только их «временный» перевод, как все временное в России, с годами превращался в постоянное жительство. Чему менты, а точнее, ментовские жены, были очень даже рады, невзирая на походное, чемоданное житье-бытье в общаге.

Оказавшись вчера в общаге, Беспалый с нескрываемым отвращением отнесся ко всему, что там увидел: общие кухни, где на веревках сушились милицейские форменные рубашки вместе с детскими пеленками и женским исподним; лениво гуляющих по коридорам работников правоохранительных органов в майках, ментовских баб, без стеснения глазевших на новоприбывшего бравого подполковника.

Беспалого определили в крохотную «двушку» – двухместную комнатенку, подселив к капитану из Воронежа – тоже командировочному. Беспалый матерился про себя. В Москве он бывал регулярно – раз в полгода. И селили его в разных местах; один раз он даже по недоразумению попал в дом приемов МВД на Ленинских горах – дворец, да и только! Но в таком бардаке обитал впервые. И эта гнусная общага только обострила в Беспалом чувство отвращения к столице, куда он втайне мечтал переехать на генеральскую должность, но… этот виноград для него пока что был зелен.

Беспалый вышел из метро и двинулся через парк.

Времени было еще достаточно – час с гаком. Он подошел к искусственному пруду и присел на деревянную резную лавку. Мысли о Варяге не давали возможности расслабиться. Еще в колонии у него зародилось первое сомнение в том, что обезображенный труп, который предъявил ему в бараке лукавый Мулла, и в самом деле Владислав Игнатов. Потом, когда на поверке он недосчитался человека, это сомнение только усилилось. И вот теперь, зная, что в окрестностях зоны бродит неизвестный с автоматом, замочивший туриста, да еще зарезавший двух овчарок, – Беспалый понял, что Варяг жив.

И эта мысль возбудила в нем клокочущую ярость. Варяг, падла, все ему запорол! Не будь Варяга – в «образцовой» зоне все было бы по-прежнему. Снова и снова перебирая в уме события последнего месяца, Беспалый убеждал себя в том, что именно Варяг повинен во всех его неудачах.

Беспалый уже понял даже то, что врач Ветлугин и медсестра Лизавета, которым было поручено «лечение» Игнатова, четко выполняли не его, а Варяга указания. Варяг вовсе не был одурманен наркотиками, не был тем безвольным дебилом, каким он себя представлял, – а четко рассчитывая, терпеливо готовил побег и скорее всего даже сам и подтолкнул зэков на бунт, чтобы под шумок покинуть зону.

И если Варягу удалось уцелеть и выжить в лесу – значит, он непременно должен куда-то податься к своим. Вот только вопрос: куда? Беспалый знал, что на всю округу – а это километров сто в радиусе – все «схвачено» краевым МВД и ВВ. Близкое соседство с несколькими воровскими зонами и поселениями заставило жителей близлежащих деревень и городков бдительно нести вахту и чуть что докладывать местным ментам о появлении подозрительных гостей.

Такое случалось не раз и не два: именно Александр Тимофеевич убедил краевое руководство выделить специальный премиальный фонд для поощрения граждан, своевременно сигнализировавших о всех чужаках, что неожиданно возникали на железнодорожных полустанках, автобусных станциях и рынках. Граждане исправно «сигналили» – и показатели борьбы с преступностью в районе, да и в крае оставались на должном уровне.

Беспалому потом за эту инициативу объявили благодарность…

Естественно, Варяг об этом вряд ли мог знать. Но на то он и вор, чтобы чуять опасность за версту. Нет, в город, на автостанцию, на полустанки он не попрется, ни за что не станет светиться.

Тогда куда?

Не может же он неделями бродить по тайге без жратвы. Какой-то маршрут у него должен быть – не случайно же он подался на север, а не на юг – как все нормальные беглые зэки. Значит, там где-то у него есть лежбище.

Беспалый расстегнул ворот рубашки. Он проводил глазами толстую мамашу с коляской, в которой попискивал годовалый карапуз. По пруду плавали сизые утки. Он посмотрел на часы. Уже шесть. Еще час до встречи… Надо дать команду Кротову послать поисковую группу – пусть прочешут леса и населенные пункты вплоть до северной границы края. Пусть берет две-три бээмпэшки – и вперед!

За двое суток управятся.

– Товарищ подполковник, закурить не найдется? – раздался над головой певучий женский голос.

Александр Тимофеевич поднял глаза. Перед ним стояла молодая девка в черном тонком жакете. Черные пышные волосы ниже плеч, глаза огромные, чуток раскосые, тоже черные. Из-под ярко-красной юбчонки, едва прикрывавшей срамное место, тянулись две стройные ноги. Беспалый даже успел заприметить на гладкой смуглой ляжке волосики соломенного цвета.

Он немного смешался и произнес как можно более строго:

– Не курю, барышня!

Барышня не смутилась и с улыбкой спросила:

– Разве так бывает: милиционер, да еще уральский, и не курит? Ведь у вас же нервная работа. Приходится все время воевать с преступностью.

Девица явно хотела раскрутить его на беседу.

– Почему вы решили, что я уральский? – удивился Беспалый.

Длинноногая присела рядом на скамейку – ее юбчонка, и без того короткая, поехала вверх, обнаружив краешки красных кружевных трусиков.

Беспалый невольно отвел взгляд.

– А потому, товарищ подполковник, что у вас из портфеля торчит… я имею в виду, торчит газетка – а на ней написано: «Уральский вестник».

Беспалый посмотрел – и точно: он купил газету вчера в аэропорту. Глазастая девица.

– Лихо, – одобрительно сказал Беспалый. – Вы случаем не в МУРе работаете?

Девица расхохоталась, обнажив два ряда ровных жемчужно-белых зубов.

– Нет, я по другой части. По воздушной.

– Стюардесса?

Девица кокетливо встряхнула черной гривой.

– Что-то в этом роде. Вон видите – высотка стоит. – И она показала пальцем на возвышающуюся посреди парка группу панельных многоэтажек. – Это общежитие Института гражданской авиации. Я там обитаю.

Беспалый кивнул и машинально глянул на часы. Четверть седьмого. Он откровенно проехался взглядом по девице. Хороша, стерва. Лицо, грудь, задница, ноги – все при ней! Интересно, чего она привязалась – уж наверное, не из простого любопытства? И в очередной раз за эти два дня подполковник Беспалый подивился Москве – как тут у них все чудно, все не как у нас. Девки сами на улице пристают.

– Ну так что скажешь, подполковник? – услышал он обращенный к себе вопрос.

– Что? – не понял он.

– Ну, я же тебя приглашаю к себе в гости. – Девица наклонилась к нему вплотную и обдала волной сладковатых духов. – Я в общежитии живу – заходи на рюмку чаю, дорогой. Тебе же делать нечего. Чего тут-то сидеть просто так? Ты же из ментовской общаги на Фестивальной – точно? А сам в столицу приехал в командировку, по делам службы? Ведь так?

Девица перла напролом, как бульдозер. Беспалый даже смутился, но вид не подал.

– Вы просто Шерлок Холмс, милая. Но, извините, барышня, в другой раз. У меня сейчас времени нет по гостям чаевничать. Можем тут встретиться завтра, если хочешь, – вдруг сказал Беспалый, впиваясь взглядом в ее обнаженные ляжки. – Вечерком. Ты, я вижу, здешняя, а я тоже тут рядом. Забьем стрелку?

Девица наморщила носик.

– Ну, так попробуем, подполковник. Завтра часов в семь на этой же лавке. Придешь?

Беспалый кивнул. Девица поднялась, запахнула черный жакет и, развернувшись, медленно зашагала по утоптанной тропинке парка. Только сейчас Беспалый понял, что его ширинка грозит вот-вот лопнуть под мощным натиском изнутри.

«Да, блин, дела», – подумал Александр Тимофеевич.

Ему приходилось иметь дело с проститутками – с полупьяными, грубыми, дурно пахнущими вокзальными шлюхами, когда он приезжал в краевой центр. Все они были в летах или, напротив, совсем малолетки, размалеванные, как куклы. При виде строгого офицера они, как правило, отводили глаза и начинали поправлять чулки и вообще старались не выделяться из вокзальной толпы. Изредка какая-нибудь шлюшка – из старых и опытных – осмеливалась подвалить к подполковнику и без обиняков предлагала «двадцать два удовольствия со скидкою».

Беспалый проституток презирал. В койку он мог лечь только с давно знакомой бабой – желательно с чистюлей. Ну, такой, как медсестра Лизавета. Или как кто-то из райцентровских замужних баб. А вот на проституток он не заводился.

Но на эту московскую Беспалый запал.

«А что, – думал он, – отчего бы не сходить с длинноногой к ней в общежитие? Или даже лучше к себе ее привести. Taм и трахнуть разок-другой, под бутылочку вина. Только капитана своего надо спровадить. – Он даже усмехнулся. – Ну смотри, как школьник желторотый раскочегарился».

Без пятнадцати семь он встал и двинулся к кафе «Парус». Приземистое здание располагалось как раз под окнами общежития, куда его только что приглашала соблазнительная брюнетка.

У кафе стояло несколько иномарок – здоровый черный «Мерседес» с тонированными стеклами, каплевидный «Мицубиси» и еще какая-то вишневая игрушечка. У входа отирались трое парней откровенно неинтеллигентного вида. При виде подполковника внутренних войск они оборвали разговор и напряженно ввинтили взгляды в странного гостя. Беспалый подошел, но бугаи сомкнули свои «стройные ряды», явно не желая пропустить его внутрь.

– Позвольте пройти! – грозно выпалил Беспалый, еще не зная, то ли ему по-хорошему разобраться с парнями, то ли нарваться на скандал.

Один из бугаев сказал тихо:

– Закрыто на спецобслуживание. Двигай, подполковник, к метро – там тебе и пиво будет, и сосиска в булке, и журнал «Советская милиция» в придачу.

Беспалый никак не ожидал такого поворота событий. Уже смешно: ему здесь назначена встреча с всесильным человеком из ФСБ, и она может сорваться из-за какой-то шантрапы. Беспалый соображал, как же ему поступить. Остаться снаружи – глупо. Вступить с парнями в пререкания – бесполезно: эти трое его завалят в момент. Он беспомощно огляделся по сторонам в надежде увидеть Николая Ивановича. И вспомнил: он же не знает его в лицо, да и фамилию никогда не слышал. Ну, дела, блин!

В этот момент из-за спины бугаев показался щеголевато одетый мужчина лет тридцати с небольшим. На нем был импортный темно-серый костюм и ярко-желтый галстук в красный горошек. Он мельком взглянул на подполковника и тихо бросил:

– Это ко мне, все в порядке.

«Быки» тотчас расступились, освобождая Беспалому путь. Тот в совершеннейшем недоумении шагнул вперед, к мужчине в галстуке.

– Александр Тимофеевич? – улыбнулся мужчина.

– Николай Иванович? – недоуменно протянул Беспалый.

– Проходите, Александр Тимофеевич! – Николай увлек гостя внутрь.

Внутри кафе «Пapyc» представляло собой полутемное помещение с пустующими низкими столиками. У дальней стены тянулась массивная стойка-бар, ярко освещенная потолочными лампами. Играла тихая музыка. Николай отвел Беспалого в угол и пригласил присесть в кожаное кресло.

Беспалый уже перестал удивляться. Но начало разговора с Николаем Ивановичем его откровенно смутило: он готовился к другому… Николай почему-то пустился в долгий рассказ о ситуации в Москве и в Петербурге, о тайной войне между банками, о трудностях экономического развития в постсоветской России, о противостоянии «молодых реформаторов» и «cтapoй гвардии».

– Граница между правоохранной работой и преступностью у нас всегда была как бы размыта – преступники на поверку оказывались вовсе не преступниками, а внедренными сотрудниками органов. А вот сотрудники органов, увы, порой бывали уличены в связях с уголовным миром. Хотя тщательно это скрывали… Или пытались скрыть. Иные даже умудрялись дослужиться до высоких должностей – тюрьмами, колониями руководили!

После этой фразы Николай сделал паузу. Он явно ожидал реакции Беспалого. Александр Тимофеевич похолодел – Николай, безусловно, знал о тайне его отца, Тимофея Беспалого, бывшего участника шайки Муллы, отсидевшего за это срок в далеких тридцатых.

Но почему он об этом вспомнил?

Беспалому вдруг пришел на память недавний разговор с покойным Муллой – старик тоже брал его на испуг, рассказав странную и страшную историю о воровской юности Тимохи Беспалого. «Круто парень завернул. И методы знакомые, как будто у меня учился, падла. Что ты там дальше запоешь, Коля?» – подумал Беспалый.

– Жизнь – странная штука, Николай Иванович, – заметил Беспалый. – Она бросает человека так, что иногда и сам толком не разберешь, что с тобой происходит. Но главное – это знать, чего ты хочешь в этой жизни. Чего от тебя ждут. Главное – что у тебя за душой.

Николай улыбнулся.

– Так-то оно так. Да ведь как докажешь, что у тебя за душой именно то, а не это? Кстати, как здоровье вашего батюшки?

– Спасибо, не жалуется, – коротко ответил Беспалый.

– А Мулла, значит, отдал Аллаху душу?

«Откуда знает, гад? – пронеслось в голове у Александра Тимофеевича. – Неужели у него и на моей зоне стукачи имеются?»

– Убит старик. В перестрелке.

– Что-то у вас там, я смотрю, вся головка криминального мира перебита – Мулла, Варяг, Щеголь… Как будто там у вас снайпер орудовал.

Подполковник Беспалый промолчал и решил сменить тему.

– Скажите, вы ведь меня не за этим сюда пригласили, Николай Иванович? Неужели смерть какого-то вора для вас уж такое важное дело, чтобы о нем надо было говорить вдали от посторонних глаз и ушей?

Лицо Николая окаменело – и Беспалый понял, что ляпнул глупость.

– Александр Тимофеевич, смерть Заки Зайдуллы важна хотя бы потому, что он был, как я понимаю, последней ниточкой, связывающей вас с преступным прошлым вашего отца. Конечно, в архивах остались документы – материалы суда, личное дело Тимофея Беспалого и прочее. Но вот в вашем личном деле никаких упоминаний о связях вашего отца и вора в законе Муллы нет. А ведь особисты должны были бы об этом знать. Когда рассматривается представление на очередное звание, то наверху, в управлении кадров МВД, любят порыться в деле кандидата на звание… полковника, скажем. Но это так, к слову. А пригласил я вас совсем по другому делу.

Но Александр Беспалый уже все понял. Николай исключительно четко обрисовал ситуацию. Сейчас он приступит к главному – к вербовке Беспалого, а упоминание об отце и о Мулле – это крючок, на который тот на всякий случай попытался насадить Беспалого, упреждая его возможную несговорчивость.

Тут разговор внезапно перешел на тему денег КПСС.

Беспалый слушал и недоумевал: зачем Николай Иванович ему все это выкладывает, – иногда ему даже казалось, что молодому фээсбэшнику доставляет yдoвольствие слушать самого себя: у него был приятный, хорошо поставленный голос телевизионного диктора, он говорил хоть и тихо, но очень четко, и Беспалый даже поймал себя на мысли, что ему нравится Колин голос, и это, пожалуй, единственное, что ему в нем нравилось.

– …Помните, сколько было шуму в начале девяностых годов по поводу золота партии?

– Припоминаю.

– Шумели-шумели, искали по всему свету – на Багамах, в Швейцарии. А тут, под носом у себя, покопаться никто не додумался. А ведь все случилось как в «Двенадцати стульях» у Ильфа и Петрова – читали?

– Приходилось.

– Остап Бендер искал брильянты в стуле, а брильянты давно уже превратились в Дом культуры! Так и деньги КПСС – они, конечно, были здесь. Но только не в швейцарских банках… – Николай сделал паузу.

Беспалый вопросительно посмотрел на него. Коля приблизился к его уху и прошептал театральным шепотом:

– Они крутятся в деле. В большом деле. Они работают на Россию, которую мы чуть было не потеряли!

– Что-то я не совсем вас понимаю, – пробормотал удивленно Беспалый.

– Да не вы один! – усмехнулся Николай. – Многие не понимают. Ну вот взять, скажем, Авиапромышленный банк – есть такой в Москве. Один из крупнейших сейчас банков – восьмое место в рейтинге. У него уставной фонд когда-то был десять тысяч рублей, а сейчас одни только активы – под сто миллиардов! Это, если перевести по нынешнему курсу, почти двадцать миллиардов долларов. А как он создавался? Откуда такие колоссальные деньги?

Разговор получался странный.

– И откуда же?

– Из тумбочки КПСС! Жена президента Авиабанка была племянницей товарища Кручинина. Не помните – был такой заведующий одним интересным отделом ЦК КПСС? Товарищ Кручинин сидел на партийной кассе – не зря его называли «Мартином Борманом». Так вот, он из тех самых легендарных денег KПCC выдал мужу племянницы крупный кредит на создание банка. Под честное слово выдал и под два процента годовых. Дело было в девяностом году, когда всем уже было ясно, что страна катится в пропасть. Товарищ Кручинин в девяностом – девяносто первом такие же кредиты раздавал своим людям направо и налево. А после путча товарищ вдруг раз – и с десятого этажа прыг-скок! А вы говорите: деньги КПСС, деньги КПСС! – Николай, раскинувшись в кресле, поднял палец вверх. – Денежки-то вот они! Крутятся, работают. Десятки коммерческих банков, десятки государственных акционерных обществ, ювелирные дела, нефтяные трубы, да мало ли что! А дурачки пускай ищут их по всему свету.

Беспалый кашлянул:

– Я не то имел в виду, Николай Иванович. Я не вполне понимаю, какое все это имеет отношение к… нашему делу.

Николай нахмурился и подался вперед.

– Самое непосредственное. Покойный Варяг и егo покровители давно пытались подобрать эти деньги, его покровители там, – собеседник опять поднял палец вверх, но теперь Беспалый, кажется, догадался, что он подразумевает, – хотят прибрать к своим рукам все эти колоссальные средства. Они развязали тотальную войну против «старой гвардии» и хотят выдавить нас из большого бизнеса. К этой войне были подключены крупнейшие силы российского криминалитета. В частности, ваш «покойный слуга» Варяг. Теперь вам ясно? Часть старых партийных денег уже перетекла в общак. И теперь надо позаботиться о том, как их вернуть. Да и сам общак неплохо бы оприходовать! И вы в этом можете нам помочь! Понимаете?

Беспалый уже ничего не понимал. Николай Иванович говорил загадками.

– Нет, Николай Иванович. Я встречался сегодня yтром с генералом Артамоновым. У меня с ним разговор получился очень четкий и ясный.

– Кстати, вы мне расскажите об Артамонове, – оживился Николай. – Это – один из самых опасных! Вы знаете, что он многие годы вел Варяга?

– Неужели? – Беспалый изобразил изумление.

Выходит, его догадка была верной. Артамонов повязан с Варягом. Теперь надо и у этого говоруна выяснить, что именно их связывало. И кому из них – Артамонову или Николаю – выгоден живой Варяг, а кому – мертвый.

– Да, – мрачно кивнул Николай. – Поймите одну простую вещь: нынешняя власть все ведет к тому, чтобы пустить Россию по миру. Все эти их МВФ, всемирные банки, займы, вся эта гайдаровщина, все эти ваучеры – все имеет одну цель: выдоить из России как можно больше.

К столику подошел бугай – один из тех, кто не пускал Беспалого в кафе. Он наклонился над Николаем и что-то зашептал ему на ухо. Николай закивал.

– Александр Тимофеевич, мне придется скоро yeхать, вызывает начальство. Пожалуйста, в двух словах расскажите мне о вашем разговоре с Артамоновым. И главное – все-таки что с Игнатовым?

Подполковник Беспалый собрался с мыслями. Теперь он сообразил, что надо говорить. Он понял, что Артамонов и Николай представляют два мощных противоборствующих лагеря, которые ведут друг с другом отчаянную борьбу – да что там борьбу! – войну не на жизнь, а на смерть за власть, а главное – за деньги. И ему, Александру Беспалому, начальнику далекой колонии строгого режима, отнюдь не улыбалось оказаться между молотом и наковальней. Они его недооценили – ни Артамонов, ни Коля Московский. У Александра Беспалого есть свой интерес в этой заварушке – Варяг! И его общак тоже. И пока личный интерес Беспалого совпадает с большими денежными интересами этих политических гиен, он будет вести с ними совместную игру. А лавируя между ними, поступать по их указке, но по своему усмотрению.

Он вкратце поведал Николаю об утренней встрече в МВД, опустив все детали доверительной просьбы Артамонова написать рапорт о генерале Калистратове. Добравшись в своем рассказе до Варяга, Беспалый стал тщательно выбирать слова. Он решил еще раз прощупать Николая и твердым голосом сказал:

– По моим данным, Варяг убит. И уже похоронен на зоне. Теперь его дело можно сдать в архив.

Николая это известие, в общем, обрадовало.

– С одной стороны, конечно, теперь сложнее будет подобраться к общаку, а с другой стороны… хрен с ним. Баба с воза – кобыле легче! Я вам должен сказать, что смерть Варяга нам даже на руку. Пока не могу вам более детально все прояснить, но скажу одно: вы нам здорово помогли, Александр Тимофеевич. Теперь, кажется, мы их полностью обезглавили. Что ж, можно дать команду нашему человеку в Ленинграде… в смысле – Петербурге. – Николай на мгновение задумался. – Не хотите, кстати, съездить туда? Вам бы надо с ним познакомиться. И рассказать о Варяге. Они же старые знакомые.

Беспалый покачал головой.

– У меня вызов в Москву на коллегию министерства. И билет туда-обратно. В Петербург мне никак невозможно заехать…

– Пустяки! – махнул Николай рукой. – Мы вам выпишем соответствующую бумагу – через МВД. Билет поменяете. Вы нам должны помочь найти общак. Поезжайте в Питер к нашим. Там обо всем договоритесь.

– А что вы напишете в командировочном предписании?

– Вы поедете проводить доследование в связи с обстоятельствами ареста Игнатова – попробуете установить, кто из его людей еще остался в городе… Хотя вроде бы всех извели под корень. Между прочим, это и в самом деле необходимо сделать. И с нашим человеком познакомитесь.

– С кем?

– Узнаете на месте, – уклонился от ответа Николай Иванович.

Конец первой книги

Content

Евгений Сухов
Охота на смотрящего

Часть I Сорванный налет

Глава 1 Руки на стол!

Глава 2 Роковой выстрел

Глава 3 Трупы сожжем

Глава 4 Воровской бунт

Глава 5 Удачи тебе, генерал!

Глава 6 Дурное предчувствие

Глава 7 Ошибка киллера

Часть II Побегушник в законе

Глава 8 Заложники

Глава 9 Узнаю – убью!

Глава 10 Последнее задание

Глава 11 Неожиданное знакомство

Глава 12 Разбор полетов

Глава 13 Чего пороть горячку

Глава 14 Кому вы платите?

Глава 15 Где-то мы встречались

Глава 16 Побегушник

Глава 17 Его приговорили

Часть III Третья сила

Глава 18 Неприятный сюрприз

Глава 19 Неожиданный трофей

Глава 20 Оружие на землю

Глава 21 Беглый зэк

Глава 22 Запах багульника

Глава 23 Не звоните, он убит

Глава 24 Генералу крышка!

Глава 25 Кто тебя навел?

Глава 26 Их придется убрать

Глава 27 Вертухайское племя

Глава 28 Вы, верно, беглый?

Глава 29 В МУРе работаете?