Никита Аверин

Метро 2033: Крым-3. Пепел империй

Автор идеи – Дмитрий Глуховский

Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Д.А. Глуховский, 2015

© Н.В. Аверин, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

А все-таки они заканчиваются

Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

Привет, выжившие!

Когда вы будете читать эту записку, то, вероятно, уже проглотите залпом (или будете не спеша смаковать) роман Дмитрия Глуховского «Метро 2035». Книгу, которую все мы ждали так долго. Книгу, которая, наверняка, кого-то возмутит, кого-то ужаснет, кого-то заставит совершенно по-новому взглянуть на постъядерную Москву и вообще «Вселенную», а быть может, и на всю свою жизнь.

Книгу, в которой завершается непростой путь простого парня со станции ВДНХ по имени Артём. Раскрываются многие тайны. Расставляется множество точек над «i» и еще больше – многоточий.

Будет ли когда-нибудь написано «Метро 2036»? Разумеется, сказать сейчас твердое «нет» (равно как и твердое «да») вряд ли способен и сам автор. Лично я – не уверен. И вовсе не потому, что сомневаюсь в возможностях Дмитрия добавить что-то новое к своей саге или боюсь, что он испортит действительно сильное послевкусие от непростого романа. Мне было бы очень интересно, как сам создатель «Вселенной» видит ее дальше. Там, за МКАДом, где, как оказалось, жизнь не только есть – ее едва ли не побольше, чем в радиактивных руинах Москвы. И все-таки хочется, чтобы эта история, буде она действительно написана, рассказывала уже о других героях.

Вовремя остановиться – немалое искусство. Для писателя же, особенно популярного, – так и вовсе почти неоценимое. Если представить себе, что в конце каждой книги, входящей в некий цикл, стоит этакая дверь, то очень важно побороть искушение не раскрывать ее, чтобы дойти до следующей двери только лишь потому, что ты способен это сделать. Не поддаться на уговоры читателей, издателей и собственного внутреннего голоса, убеждающего тебя, что «раз все хотят, да и ты, кажется, не против, то…». Закрыть эту дверь на прочный замок точки (да и многоточия тоже, при всей своей недосказанности и вариативности того, что будет там, по другую сторону от этого знака неопределенности) и открыть совершенно иную.

Окончание цикла, финал большой истории – это всегда радость пополам с грустью как для автора, так и для читателя. А для автора вдобавок – еще и немалая ответственность. Ведь именно от финального тома – и тут совершенно неважно, какой у него порядковый номер, – во многом зависит общее впечатление от всего корпуса входящих в цикл произведений. Неудачный десерт, право же, вполне способен испортить даже самое роскошное пиршество.

Как бы там ни было, еще одна авторская трилогия в рамках серии «Вселенная Метро 2033» закончена. Разумеется, хорош ли ее финальный роман и весь цикл «Крым» Никиты Аверина – решать вам, читатели. Кто-то скажет «да», кто-то, увы, «нет», и это совершенно нормально. Главное, что вам по-прежнему не все равно, и вы ждете новых книг: окончания старых историй и начала новых.

В конце концов, Анджей Сапковский абсолютно прав: что-то кончается, что-то начинается.

Так уж устроен мир.

Пролог

Надо было жить.

Бандеролька повторяла себе это снова и снова, день за днем решая бытовые проблемы уцелевших листонош: где достать пропитание (повариха Раиса Петровна, конечно, унесла из разрушенной Цитадели много всего, но этого категорически не хватало, как не хватало и запасов Олега Игоревича), как утешить скорбящих и успокоить паникеров, как разместить, как… Она крутилась, словно белка в колесе, и была этому рада – так собственное, личное горе отступало, и боль от потери Пошты, постоянный безмолвный спутник, пряталась на дне сердца.

Хорошо, что рядом были друзья и соратники, но ночью, оставшись наедине с мыслями, Бандеролька никак не могла заплакать: стискивало горло, и рвались наружу не тихие слезы прощания – вопли раненого зверя, утратившего самое дорогое.

Перегруженный паром медленно двигался против течения Днепра. Стояло раннее утро, и над бесконечными зарослями тростника по левую руку стелился туман. Вот показался первый луч солнца – и включился птичий гомон, многоголосый, радостный. Чернокрылая стая взвилась над зеленым растительным морем.

– Красиво, – сказала стоявшая на носу Бандеролька капитану Олегу Игоревичу.

Мохнатая собака, похожая на помесь медведя с крокодилом, сидевшая у ног капитана, кивнула.

– Но опасно, – заметил капитан и, не наклоняясь, потрепал собаку за коротким ухом, – в тростниках всякое живет. Там сплошные протоки, болотца, и водится… разное. Поэтому жители Острога обороняются, как могут. Им пригодятся новые руки. Тем более, вам, листоношам, не обязательно носить защитные костюмы.

– Может, они нам завидовали? Наши враги? Не могли же они, в самом деле, не понимать, кто мы и что хотим сделать. За что с нами так?

Олег Игоревич положил девушке руку на плечо.

– Вы разберетесь, я верю в вас. Вы найдете врага и справитесь. И выполните свою миссию.

– Все наши наработки, исследования… Хорошо, что спасли архив. Но его нужно разбирать, а рук не хватает.

– Отставить жаловаться, глава клана! – Собака согласно чихнула. – Вон, смотри, Острог.

Справа и спереди из зелени тростника и деревьев вставали бревенчатые стены крепости.

* * *

Чего Бандеролька никак не ожидала увидеть – так это настоящую крепость, будто из средних веков. Она такие только на картинках видела – все укрепленные города Крыма строились из кирпича, известняка, железа и остатков прежней цивилизации. Некоторые умудрялись огораживаться автомобилями и автобусами, да и БТРы пригоняли. Но так, чтобы из бревен сложенная стена…

Крепость спускалась к самой воде, от нее шел причал, на котором нежданных гостей встречали до зубов вооруженные люди в защитных костюмах и противогазах. Бандеролька сразу почувствовала себя голой. Листоноши и друзья уже кишели на пароме – перекладывали вещи, но, заметив охрану, затихли. Слышно было, как гукает чей-то младенец. Рука Олега Игоревича соскользнула с плеча Бандерольки.

– Вы предупредили о нашем прибытии?

– Да, естественно, связался с ними.

Вперед, на край причала, выступил один из аборигенов, подняв руку, что-то нажал на маске, и звонкий женский голос отчетливо потребовал:

– Замедлите движение. Карантинная служба подплывет к вам на лодке, впустите наших карантинщиков и дайте досмотреть груз. Вы заходили в Херсон?

– Добро! – крикнул капитан. – Мы плыли без остановок!

Бандеролька недобро сощурилась, сложила ладони у рта и завопила в ответ:

– Я – Бандеролька, глава клана Листонош. Мы просим убежища.

– Мы знаем, кто вы, но правила есть правила.

– А вы-то кто?

– Ольга.

«Информативно», – отметила Бандеролька. Однако сопротивляться не было смысла – в общем-то, руководство крепости поступало правильно. Несколько человек погрузились на лодку и погребли в сторону выключившего двигатель парома.

К счастью, карантинщики оказались людьми вежливыми, досмотр произвели мягко, убедились, что листоноши – народ здоровый, а моряки из Севастополя – тем более.

– А если бы вы нашли у нас язвы, кожные поражения? – спросила Бандеролька Ольгу, миниатюрную, с коротко стриженными русыми волосами и широкими прямыми бровями женщину, тоже поднявшуюся на борт.

– Вынуждены были бы завернуть обратно. Мы живем не в самом благополучном месте, Бандеролька, и, хотя не боимся чужаков, относимся настороженно. Про вас, листонош, я слышала только хорошее, но одно дело – слышать, а другое – проверить, правда ли.

«Эта Ольга, – отметила про себя Бандеролька, – только выглядит нежным цветком с длинными тонкими пальцами. Чувствуется, что внутри – несгибаемый стержень. Такая друзей в обиду не даст…»

– И как? – спросила она.

– Поживем – увидим.

Жители Острога, однако, не спешили снимать защитные костюмы, зато помогли перегрузить на лодки барахло и переправить к городским стенам. Олег Игоревич с командой остался на борту – перегнать паром туда, где его можно будет пришвартовать. Телеграф, Шифр и даже Кайсанбек Аланович были заняты, а Бандерольку от погрузки освободили, и теперь она стояла рядом с Ольгой на причале, толком не зная, что делать дальше.

– Раньше этот остров назывался Карантинным… – сказала Ольга.

– Остров? – удивилась Бандеролька.

– Да, основная часть города – на берегу, но мы туда почти не ходим, только в случае крайней необходимости. Твари из проливов там хозяйничают. А в воду они не суются. В Днепре, конечно, много мутировавшей рыбы, да и сама вода фонит, но почему-то на землю ничего не лезет и гастрономического интереса к людям не проявляет. Так вот… в карантине мы вас держать не будем – нет условий, но жилье предоставим. Ресурсов тоже хватит. Только, Бандеролька, мы попросим об услуге за услугу. Я говорю это сразу, чтобы потом не возникло вопросов. Нам нужно в центр Херсона.

– Мы поможем, – пообещала Бандеролька. – Мы же – листоноши. А что там?

– Непонятный источник заражения. – Ольга подняла руку и коснулась маски. – Поэтому мы вынуждены постоянно ходить в защите. К обычному-то фону все выжившие притерпелись. А там… мы называем это радиоактивной чумой, эр-чумой.

Бандеролька почувствовала, как дыбом встают волосы на голове.

– Поэтому я и спрашивала, не причаливали ли вы в Херсоне, поэтому мы вас осматривали. Эр-чуму видно сразу, у нее практически нет инкубационного периода. Бандеролька, нам очень, очень нужна помощь. Без нее мы попросту вымрем. Или нам придется искать другое место.

– Я вас понимаю, – медленно произнесла Бандеролька. – Мы поможем, даю слово главы клана. Только дайте время прийти в себя – хотя бы сутки.

* * *

С формальностями покончили быстро. Немногочисленные остатки клана расселились по бывшему карантинному острову, ныне – Острогу, и Бандеролька получила возможность выдохнуть.

Изнутри крепость выглядела не столь архаично – как ей объяснила Ольга, когда-то, еще до Катастрофы, здесь был жилой квартал, панельные многоэтажки и промзона. Все это постепенно ветшало, но разрушено не было, и уцелевшие жители Херсона, перебравшиеся сюда «с материка», как могли, поддерживали порядок. Мост, ведущий в большой город, пришлось разобрать, со всех сторон отгородиться стенами и использовать в качестве транспорта лодки. Ни земледелия, ни особых припасов не было – промышляли охотой, собирательством и рыбалкой, хотя добыча частенько фонила. Аборигены приспособились, и дети – немногочисленные, но все же – рождались относительно здоровыми.

Область сравнительно мало пострадала, здесь не рвались бомбы, жить бы и жить… но что-то, засевшее или появившееся в центре города, распространяло заразу. К счастью, недалеко, и все же были смертельные случаи. Ни механизма передачи заразы, ни того, как с нею бороться, местные не представляли.

Бандерольке со спутниками отвели несколько квартир, и только к вечеру ей удалось остаться одной – в крохотной комнатке, забитой архивными документами, зато отдельной. Бандеролька опустилась на узкую, видимо, подростковую кушетку и закрыла лицо руками.

И здесь не будет листоношам покоя. Нигде в этом мире не осталось места, безопасного настолько, чтобы люди оставались людьми, чтобы появилось у них время заниматься наукой и искусством. Надо помочь, конечно, и друзья поддержат – но не сейчас, не сию секунду, когда все вымотаны дорогой, когда всем нужно хотя бы несколько часов, хоть одна ночь, чтобы оплакать погибших и побыть в одиночестве.

Она почувствовала, как подкатывает отчаяние, решительно встала и начала разбирать архивы. Знания – то, ради чего листоноши рисковали и побеждали. То, что они должны нести дальше, осторожно, как живую бабочку в ладонях. Эти тетради, книги не должны пропасть.

Бандеролька бесцельно перекладывала и листала отчеты из экспедиций, заметки наблюдателей и ученых.

Знакомый почерк на одном из отчетов заставил ее замереть.

Бандеролька осторожно заглянула внутрь. Это был дневник Пошты, отчет о его первой экспедиции.

* * *

На Совет Бандеролька пошла не одна – прихватила с собой Контейнера и Телеграфа как опытных и Кайсанбека Алановича – как умного. Костя тоже просился, но его не взяли – мал еще. Она впервые представляла свой клан, и потому нервничала, но виду старалась не подавать.

Стояло раннее утро, с Днепра поднимался туман, пахло травой и сыростью. Городок еще спал, когда листоноши с профессором прибыли в Зал Совета – по-видимому, до Катастрофы это был супермаркет – ангар с плоской крышей и просторной парковкой, ныне занятой ярмарочными навесами, пока еще пустыми.

Изнутри ангар оказался разделен на несколько помещений щитами ДСП. По коридорам сновали озабоченные люди, нагруженные бумажными папками, проводами, запчастями генераторов, оружием.

Листоноши остановились в растерянности.

Никаких мер безопасности – внутри Острога аборигены чувствовали себя так же спокойно, как листоноши – внутри Цитадели. Здесь все свои, и стены охраняются, а значит, можно расслабиться.

– По-видимому, – заметил Кайсанбек Аланович, – нам необходимо спросить дорогу, иначе мы рискуем заблудиться.

Бандеролька заступила путь девушке в медицинском халате:

– Не подскажете, Совет…

– Прямо, прямо, налево, прямо, третий направо, вторая дверь слева! – оттарабанила девица, ни капли не удивившись.

Бандеролька поняла, что все равно заблудится. Оставалось уповать на могучий разум профессора, житейскую мудрость Телеграфа и на профессиональную сметку Контейнера.

– Спасибо, – поблагодарила она девушку, но та уже бежала дальше, забавно притопывая на ходу.

Делегация не спеша и осторожно потопала к залу Совета. Вопреки опасениям, не в ту дверь сунулись всего один раз, и через несколько минут попали, почти не опоздав, в нужное помещение.

Здесь стояли в ряд парты – обычные, школьные, довольно обшарпанные, и за ними по одну сторону сидели представители Острога, а по другую оставались свободные офисные стулья для листонош. Окон не было, помещение освещалось несколькими лампами дневного света, запитанными от генератора, как и все в Остроге.

Почетные места в центре занимали женщины: уже знакомая Бандерольке Ольга, слева от нее – другая дама, повыше этак на голову, а справа – маленькая, огненно-рыжая иудейка с прекрасными томными глазами.

– Здравствуйте. – Ольга поднялась. – Позвольте представить вам Анну, – она указала на высокую, – и Диану Михайловну. Мы – Триумвират, мы управляем Острогом.

Бандеролька в ответ представила спутников. Расселись. Помимо Триумвирата, в зале были и другие люди, в основном – женщины, и Бандеролька мимоходом подумала, что мужчин у них мало, на Совете – всего несколько, и в глаза бросается демонстративно сидящий в сторонке жилистый азиат с морщинистым лицом и не тронутыми сединой волосами. Он улыбался и кивал в такт словам Ольги, но при этом цепко осматривал гостей. Контейнер сразу это считал и принялся зыркать в ответ.

– Мы приветствуем листонош и рады нашему сотрудничеству, – начала Ольга явно заготовленную речь и вдруг сбилась, улыбнулась немного беспомощно. – Друзья, нам нужна помощь. Вы уже слышали, что в развалинах Херсона – очаг эр-чумы, и мы не знаем его природы. Защитные костюмы, увы, не помогают – чем ближе подходишь к центру города, тем больше шансов заразиться…

– А зачем вам в центр города? – перебил невежливый Контейнер. – У вас и здесь неплохо.

– Незачем, – пожала острыми плечами Ольга, – но…

Поднялась высокая и решительная Анна. В лице ее было что-то от любящей мамы или тетушки, и через несколько десятков лет она обещала превратиться в бабушку – из тех, кого обожают внуки и дети, кто рассказывает замечательные сказки и поет малышам на ночь…

– Но ареал распространения заразы растет. Еще год назад это была зона в два километра, потом она резко выросла до четырех с половиной километров в диаметре, а сейчас…

– А сейчас, – Диана Михайловна тряхнула рыжей головой, – заболели обходчики, побывавшие на том берегу протоки. Это совсем близко.

Повисло нехорошее молчание.

– И вы думаете, милые дамы, – Кайсанбек Аланович улыбнулся, – что листоношам зараза не страшна?

Члены Триумвирата переглянулись. «Хорошие люди, – отметила Бандеролька, – не хотят обманывать и посылать других на верную смерть».

– Мы не знаем, – развела руками Ольга. – Поэтому просим о помощи и не ставим обязательных к исполнению условий. Решать вам.

– Но прежде, чем решать, – азиат встал со своего места в уголке и прошелся вдоль стены, все головы повернулись к нему, – вам стоит узнать несколько фактов. Кстати, меня зовут Раис.

Бандеролька никак не могла понять, сколько ему лет – слегка за сорок, за пятьдесят или все сто? Невысокий, жилистый, наверняка отличный и быстрый боец. Бандеролька поняла, что видит перед собой истинного правителя Острога.

– Факт первый: Херсон – наименее зараженная территория на юге бывшей Украины. Одессе досталось гораздо сильнее, а чем севернее – тем ситуация хуже. Вы сами понимаете: Харьков, Киев, крупные промышленные центры… Именно в Херсоне можно было бы жить. Растить детей, развиваться. Можно сказать, Острог – последний оплот спокойствия по эту сторону моря, не знаю, как дальше.

– Крым, – заметил Телеграф.

– Судя по вашим рассказам, Крым раздираем смутой. Так вот, мы могли бы жить неплохо и относительно мирно, приютив листонош и развивая с вами науку, искусства. Но нам мешает эр-чума, ни механизмов распространения, ни причин возникновения которой мы не знаем.

– Позвольте, – прервал его Кайсанбек Аланович, – вы не проводили анализы? Не представляете, вирус это или, допустим, бактерия или же лучевое поражение?

– Трупы, – Раис остановился и впился в профессора глазами, – тоже заразны. Мы ждем, увы, когда наши друзья умрут. Мы ничем не можем им помочь. И потом с расстояния сжигаем из огнеметов. Мы хотели взять пробы, конечно, и это привело к гибели двоих лаборантов.

Кайсанбек Аланович кивнул и глянул на Бандерольку. И все смотрели на нее: Телеграф, Контейнер, Триумвират, другие члены Совета. Бандеролька лихорадочно просчитывала ситуацию. Вообще-то листоноши собирают знания и развивают их, осуществляют связь между людьми, рискуя собою, но не выполняют заданий «пойди туда, не знаю, куда». Но вот – хорошие, видно же, настоящие люди, а не быдло. Они хотят нормально жить, но столкнулись с проблемой, решить которую не в состоянии. Им грозит страшная, лютая смерть, а остаткам клана Листонош – именно сейчас, когда передышка необходима! – новые странствия. Отступать некуда, возвращаться некуда. Не имея крепкого тыла, нет смысла ввязываться в распрю на территории родного острова.

Но рисковать жизнями своих ради чужих…

– Я не могу решать сама, – сказала Бандеролька. – Очень хочу вам помочь, но не могу решать. Я спрошу своих людей и, если найдутся добровольцы, завтра мы отправимся в город.

* * *

Добровольцы нашлись практически сразу, и к полудню все было уже решено, а отряд – готов к выходу.

Бандеролька решила сама возглавить экспедицию, хотя осторожный в силу опытности Телеграф отговаривал ее от этого. Контейнеру Бандеролька запретила идти – кто-то в случае ее гибели должен был возглавить клан и помочь жителям Острога. Молодежь не пустили в силу неопытности, Кайсанбека Алановича – как самого умного и ценного, и Бандеролька отобрала троих: мичмана Зиняка, матроса Воловика (доктор Стас – кадр ценный и незаменимый, оставался в Остроге) и Карачуна.

Последний раньше непосредственно с Бандеролькой не работал, проходил по ведомству Контейнера – безопасности. Был он маленьким, шустрым, с быстрыми карими глазами мужчиной лет сорока, улыбчивым и крайне опасным. Бандеролька понимала, что Карачун, возможно, один из лучших бойцов клана, и что в городе он будет незаменим. А с Зиняком и Воловиком она чувствовала себя защищенной – как-никак, севастопольцы были с Поштой в самые опасные моменты.

Триумвират и Раис предоставили все возможное оборудование. Его было не так много – склады Острога не шли ни в какое сравнение со складами Цитадели. И все же нашлось оружие – ручные огнеметы, пистолеты Макарова и автоматы Калашникова, боеприпасы, защитные костюмы. От шлемов и «химзы» Бандеролька думала отказаться, как-никак, и листоноши, и матросы Севастополя обладали повышенным иммунитетом, но Карачун сказал веско:

– Защиты много не бывает, – и она с ним согласилась.

В противогазе и желтом «чумном» костюме Бандеролька чувствовала себя персонажем старого фильма про эпидемии. Ранец огнемета оттягивал плечи, автомат болтался на ремне, а «макаров» застревал в кожаной потертой кобуре. Однако стоило быть благодарными и за это.

Их – нелепо одетых, напряженных – провожали.

Возле выхода из Острога собралось, наверное, все население. Бревенчатые стены со стороны неширокого рукава Днепра, отделявшего крепость от разрушенного города, были в три-четыре человеческих роста высотой, и выстроены оказались по всем правилам фортификации, насколько могла судить Бандеролька: отвесные со стороны реки, с острова они позволяли подняться наверх. У основания стена была толще, чем вверху, и к тому же в ней имелись ворота, ведущие на причал. Толстые, обшитые железом, снабженные засовами.

Их открытия и ждал сейчас отряд Бандерольки.

В толпе провожающих было тихо. Бандеролька оглядела жителей Острога сквозь запотевшее забрало защитного шлема. Многие из собравшихся потеряли из-за эр-чумы близких, и жизнь остальных была под угрозой. Налаженный быт, относительная безопасность, планы на будущее – сейчас все это было в руках чужаков, только вчера прибывших в крепость.

Бандеролька нажала кнопку микрофона и объявила:

– Выходим.

– Наконец-то! – отреагировал матрос Воловик и аж подпрыгнул на месте от нетерпения.

Ему любых приключений было мало. Лиц спутников Бандеролька не видела, но подозревала, что все они выражают одно: радость от предстоящего похода. Листоноши любят быть полезными. Листоноши любят чувствовать себя незаменимыми. А Воловик и Зиняк просто любят опасности и любой кипиш, кроме голодовки.

Охрана Острога открыла ворота. Если бы лицо девушки не пряталось за опущенным забралом шлема, то она смогла бы насладиться синью реки, отражающей высокое жаркое солнце, ветром и зеленью камышей на другом берегу. У причала покачивалась лодка. Между лопатками у Бандерольки зачесалось, она обернулась: за спиной стояла Ольга.

– Мы будем ждать вас до вечера. Раций настолько мощных, чтобы добивали до центра города, у нас нет. Если кто-то из вас заразится – подайте сигнал, разожгите дымный костер. Я надеюсь, у вас все будет хорошо. Мы все мысленно с вами. Мы надеемся на вас.

– Спасибо, – поблагодарила Бандеролька. Отвернулась и поспешила на причал следом за отрядом.

Воловик и Зиняк, вспомнив морское прошлое, принялись командовать. Точнее, Воловик уже устроился на скамейке и схватился за весла, а Зиняк осуществлял общее руководство, как будто погрузиться вчетвером, без оборудования, в качающуюся шаткую лодку – такая уж проблема… «А кстати, – осознала вдруг Бандеролька, – как в нее лезть-то в этом костюме? Да еще жители Острога смотрят, руками машут… ох, навернусь в воду, опозорюсь, растеряю весь авторитет». Заметив ее замешательство, Карачун ловко «прилоднился» и протянул руки. Бандеролька благодарно приняла помощь. Лодка качнулась, она едва не взвизгнула и осторожно уселась. «В конце концов, здесь ничего, кроме смешной нелепости, не угрожает, вот до города доберемся – там будет страшно».

С воды Херсон производил впечатление сонного и мирного городка – разрушения минимальные, не то, что в Севастополе или Балаклаве, движения не заметно, все зелено и спокойно. Плескали весла, и, если бы не костюм, в котором было невыносимо жарко, можно было бы представить себя на речной прогулке с друзьями.

Впрочем, приплыли быстро. Нос лодки ткнулся в берег, и Бандеролька собралась, от романтического и беззаботного настроения не осталось и следа.

– Первым делом, – сказал Карачун, – надо бы главного определить. Прости, Бандеролька, ты, конечно, листоноша опытная, но тут я бы принял командование на себя. Потому что нам не мутанты и местные угрожают, а неведомая, извините, фигня. И к ней надо, во-первых, подобраться, во-вторых, с ней надо разобраться. Хотя разбираться я бы не стал, а просто сжег бы.

– Что сжег-то? – удивился Воловик.

– А что найдем, то и сожжем. В этом мире все горит, надо только температуру правильно подобрать.

– Кое-что взрывается, – заметил Зиняк.

– Ну и взорвется – лишь бы больше не пакостило. Так что, как голосуем? Я за главного?

– Да командуй, если так приперло, – позволил Воловик. – Мы тебе доверяем.

– Вот и славно. Значит, построились цепью и двинулись к цели.

Цель была отмечена на карте, врученной Бандерольке перед походом. Центр неведомой заразы притаился в Ботаническом саду, до которого по одной из центральных улиц было всего пять километров – час бодрым шагом или два-три, если осторожно.

– Странно, что здесь нет опасной фауны, – заметил Карачун.

– Повымерла, – предположила Бандеролька. – Заразилась и вымерла.

Ей самой не нравилась такая теория, но другой не было.

Городок был как городок – невысокие обшарпанные дома, бурно разросшиеся акации и прочие деревья, колючие кусты, плети роз, выползающие из дворов. Ни аномальной растительности, ни явной опасности. Дорога к ботсаду относительно расчищена: видимо, до того, как радиус действия заразы увеличился, жители Острога навели здесь порядок.

– Мы на самом краю заражения, – заметил Зиняк. – Вы же помните, что говорили: радиус увеличился почти до пяти километров. В двух километрах – красная зона, повышенная опасность. Друзья, двум смертям не бывать, но может, Бандеролька, ты нас тут подождешь?

– Не выдумывай. Как глава клана я обязана…

– А как наша подруга – нет, – вклинился Воловик.

– Я так решила. Я иду с вами. Я не трус.

– А зря, – Карачун проверил автомат. – Страх – замечательный инструмент интуиции, для выживания необходимый. Ну ладно, раз все такие упертые – потопали, что ли?

И они потопали. Жарило солнце, по спине градом катился пот, линза шлема запотевала, хотелось пить, а главное, ничто не предвещало беды – было просто скучно. Внимание рассеялось – ему попросту не за что было зацепиться. Ну, дома, ну, деревья, ну, брошенные автомобили.

– Птицы не поют, – обратил внимание Бандерольки Зиняк. – Нет здесь птиц. Сдохли.

Трупы пернатых, впрочем, на дороге не валялись – то ли зараженные птахи успевали улететь, то ли их кто-то жрал. Всегда найдется устойчивая к любой инфекции форма жизни.

– Если бы болезнь распространялась через животных, – сказал наблюдательный Карачун, – она давно бы вышла за пределы Херсона.

– Поживем – увидим, – отмахнулся Воловик.

Несмотря на окружающее сонное спокойствие, вперед продвигались медленно. Карачун то и дело вскидывал руку, призывая замереть, и отбегал в сторону, заглядывая в переулки, окна, разбитые витрины магазинов. Правильно, если кто-то там притаился, лучше не оставлять его за спиной.

В заброшенных городах всегда кипит не всегда приятная и не всегда понятная, но жизнь. Шарятся в поисках поживы сталкеры, одичавшие аборигены в поисках поживы грабят до того уже разграбленные магазины и склады; периодически банды и поисковые отряды затевают перестрелки, вопят раненые и мирные жители; бродят по своим делам в поисках пропитания и партнеров животные-мутанты; кто-нибудь верещит, попавшись в плети хищного растения; сопят разумные и не очень существа в засадах; что-то с грохотом рушится, падают перекрытия, лопаются уцелевшие стекла, гремят далекие взрывы; переговариваются по рации, орут песни, громко занимаются любовью… И всегда, всегда звенят мелкие кровососы – москиты, комары.

Здесь же было тихо.

Ни птиц, ни москитов, ни цикад (хотя откуда взяться цикадам в Херсоне?). Ни единого звука жизни. Даже ветра не было – он поднимется после заката, а пока что – спит в тростниках.

Бандерольку, несмотря на жару, пробрала дрожь. Будто ты в пещере, и нет звуков, кроме собственного дыхания. Будто планета погибла, не пережив Катастрофу, и ты – пришелец из космоса, высадившийся на гигантском могильнике.

Она включила громкую связь и крикнула на весь Херсон:

– Есть живые?!

Эхо отозвалось: «ые… ые… ые…».

Карачун глянул неодобрительно:

– Ты, это, не кричала бы. Мало ли, что здесь.

– Здесь. Никого. Нет.

Она не сразу узнала голос Зиняка, такого жизнерадостного, с упоением идущего навстречу опасностям. Мертвый был голос, лишенный интонаций. Бандеролька с тревогой присмотрелась к отряду: даже Воловик приуныл, подволакивал ногу и сутулился. Нелегко дался бравым защитникам Севастополя абсолютно пустой Херсон.

Бандеролька постаралась вызвать в памяти хоть что-нибудь хорошее. Улыбку Пошты, детский смех в Цитадели, пейзажи родного Крыма… Тщетно. Тлен и пустота.

Она снова зажала кнопку громкой связи и отрапортовала:

– Упадок сил, депрессивное состояние, ничто не радует. А как у вас?

– То же самое, – отозвался Воловик.

– Да вообще капец… – прокомментировал Зиняк.

– Работаем, – скрипнул зубами Карачун. – Уныло.

Что бы ни ждало в Ботсаду, оно уже начинало влиять. Бандеролька несколько раз сталкивалась с мутантами, воздействующими на психику, но там было другое.

– Докладывать о своем состоянии, – велел Карачун, – о любом изменении. Говорите, друзья, говорите. До красной зоны – триста метров. Как поняли?

Все подтвердили информацию. «Триста метров, – подумала Бандеролька, – всего триста шагов. Так мало. По относительно свободной дороге и вовсе… Да вон уже и видны впереди ворота, и за ними – буйная зелень. Пожалуй, слишком буйная. Такое чувство, что из дряхлой ограды силятся выплеснуться первозданные джунгли. Кипят смрадной пеной, высверкивают пятнами цветов, одурманивают, манят…»

Карачун вскинул руку. Все остановились.

– Красная зона, – Бандерольке показалось, или голос у него звучал более сдавленно? – Мы – смертники, друзья. Уже без разницы, пойдем дальше или останемся здесь, все равно зараза долетает.

– Попробуем все-таки добраться до самой сердцевины и выяснить. Хотя бы запись оставим. Назад дороги нет. Как самочувствие, отряд?

Все были немного подавлены, но, в целом, ощущали себя здоровыми. Привычные для любого листоноши заботы отвлекали от неопределенности будущего.

– Привал, – объявил Карачун. – Попробуем прикинуть, как быть дальше.

Они уселись прямо на нагретый асфальт, спина к спине, чтобы контролировать обстановку. Бандеролька сознательно расположилась так, чтобы смотреть на ботанический сад – если там что-то шевельнется, она будет стрелять. Но ветви растений оставались неподвижными.

– Итак, что мы знаем? – рассуждал неунывающий глава отряда. – Пункт первый: если мы могли заразиться, мы уже это сделали. Пункт второй: если мы заразились, смерть близка и неминуема. А когда, спрашивается, было иначе? Пункт третий: нам нужно зайти в сад, и мы не знаем, что нас там ждет. Опять же: а когда было по-другому? Значит, все хорошо и относительно в норме. Остается определить порядок продвижения. Голову даю на отсечение: все дорожки заросли, и нам предстоит пробиваться…

– Да не проблема! – воскликнул Зиняк и отстегнул с пояса мачете.

Карачун на пару секунд примолк. Даже Бандеролька оценила эффектный жест.

– Значит, прорубаться, и Зиняк… мичман, ты же умеешь этим пользоваться? И Зиняк идет первым. Следом – я, Бандеролька, замыкает Воловик. Как сильный, но не очень смышленый. Вопросы?

– Только один, – подала голос Бандеролька. – Что мы будем делать, когда найдем ЭТО?

– По обстановке, – отреагировал Карачун. – Или сжигать, или бежать. Третий вариант – ложиться и умирать, но он мне не нравится…

* * *

Это, и правда, были джунгли. Дорожки, если они вообще имелись, давным-давно заросли так, что и следа не осталось. Зиняк с хрустом прорубал тропинку в сплетении лиан, роз, разросшихся сверх всякой меры, и высоченной травы. Налево и направо разлетались брызги зеленого сока. Бандеролька топала под прикрытием сильных мужчин, поглядывая по сторонам. По-прежнему тихо и безжизненно. Ноги по щиколотку утопают в прелой листве и перегное.

Фильтры защитного костюма не давали Бандерольке почувствовать запах этого места, а ведь по запаху многое можно было бы понять. С другой стороны, хотелось верить, что именно эти фильтры защищали ее от быстрой и мучительной смерти.

Внезапно заросли кончились. Не поредели, а именно кончились, и Бандеролька, ослепнув от хлынувшего сверху солнечного света, налетела на Карачуна. Проморгалась, и только тогда смогла осмотреться.

Прямо перед замершим отрядом была проплешина – прямоугольная, со всех сторон обхваченная будто бы отступившими джунглями. За спинами ребят Бандеролька не видела, что там, но отметила странный звук: нечто булькало и хлюпало, как густая каша в походном котле.

– Ну и мерзость! – Карачун сплюнул под ноги. – Это оно?

– Сдается, что так, – отозвался мичман, – жечь будем?

– По-любому, – высокому Воловику, конечно же, было видно происходящее.

Бандеролька раздвинула спутников и наконец-то увидела источник звука.

Наверное, до Катастрофы в Ботаническом саду были и бассейны, и фонтаны, и неведомая тварь облюбовала один из них. Никогда прежде Бандеролька не сталкивалась с таким. Переваливая и переплескивая через бортики искусственного водоема, в прямоугольной чаше бурлила непонятная слизневая субстанция, цветом и консистенцией напоминающая переваренную, с пригорелыми ошметками, овсяную кашу. Мучнисто-серая, вязкая, она шевелилась, будто снизу припекало, и вздувались на поверхности мутные пузыри, лопающиеся с характерным еле слышным, и оттого еще более противным, «чпоком». Бандерольку замутило. Она сразу поверила и поняла: вот – источник заразы. И удивительно, что севастопольцы и листоноши еще не упали замертво, покрывшись зловонными, сукровицей сочащимися язвами, не превратились в комки этой дряни…

– Жги! – приказала она, и перекинула через плечо гибкий шланг, соединяющий ранец с горючим и раструб огнемета.

Оружие непривычное, но понятное: нажми на кнопку и поливай врага огнем…

Отряд выстроился, и пламя полыхнуло одновременно.

Зашипело, и обзор заволокло дымом, копотью оседавшим на забралах. Субстанция запищала – тонко, не как живое существо, а как жирная сосиска над раскаленными углями. Бандеролька выключила огнемет и перчаткой обтерла шлем, чтобы хоть что-то видеть.

Оно увеличилось в размерах. Подернулось трескающейся коркой, но вздыбилось и перехлестнуло через край бывшего бассейна, и трава на подступах пожухла. Теперь субстанция двигалась – пенно, неотвратимо, хотя и очень медленно.

– Мы его активизировали, – убитым голосом констатировал Карачун. – Оно на тепло реагирует.

– Отходим! – осознав, что отряд в опасности, Бандеролька перехватила командование. – Живо.

Приказывать дважды не пришлось. Бравые севастопольцы и опытные листоноши ломанулись обратно в заросли и остановились только метров через пятьдесят, тяжело дыша. У Бандерольки стучало в ушах.

– Все живы? – спросил Карачун.

Ему хрипло, но дружно, ответили, что все.

– Привал, – решила Бандеролька. – Давайте пораскинем мозгами.

И без Кайсанбека Алановича было ясно, что жечь субстанцию не стоит. Расстреливать живую, дышащую кашу, скорее всего, бесполезно. Но остановить ее нужно. Ветки там, где осталась тварь, подозрительно трещали, как под гусеницами танка. Бандеролька порадовалась, что взяла с собой так мало добровольцев.

– Попробуем тварь замочить, – предложил Воловик, – любым доступным способом. Может, ее в прямом смысле водой полить?

– Нет, – выступил адвокатом дьявола Зиняк, – если она от дождей не сдохла, это не поможет.

– Расстрелять? – подбросил идею Воловик, и тут же сам ее отмел. – В кисель стрелять – гиблое дело…

– Взорвать! – осенило Карачуна. – Если она и может поглотить энергию пламени, то при взрыве…

Бандеролька задумалась. Неправильно выбранная стратегия чревата тем, что все здесь останутся, а тварь разрастется и захватит Острог. Риск слишком велик. С другой стороны, ничего не предпринимать – обречь жителей Карантинного острова на смерть. Наверняка и без вариантов. И принимать решение предстоит ей, Бандерольке, и ответственность ляжет на нее…

– Хорошо, – она поднялась и сняла огнемет. – Поступаем так. Я беру гранату. Кстати, кто взял гранату? Ага, спасибо, Карачун, я знала, что ты запасливый. Давай ее сюда. Давай, давай, пока что я – глава клана, и ты обязан подчиниться. А теперь, друзья, вы уматываете на берег так быстро, как можете. Я остаюсь. Попробую ее убить.

– Фига, – отреагировал Воловик.

Зиняк и Карачун кивнули, соглашаясь с ним. Бандеролька опешила.

– Извольте повиноваться, господа!

– Ага, а нас потом Контейнер притопит, – резонно заметил Карачун. – Нет уж, подруга, вместе пошли, вместе и вернемся. Или не вернемся. Можешь потом нам хоть публичную порку устроить, хоть изгнание.

– А мы вообще не листоноши, – напомнил Воловик и подпрыгнул на месте от нетерпения. – Знаете, что? Этот кисель прогорклый хотя бы в голову не «торкает» – и то хорошо. С остальным можно справиться. Раз уж мы вплотную подошли и живы остались…

– А может, вовсе не каша заразу распространяет? – спросил Зиняк. – Может, эта биомасса только локальную опасность представляет?

– Да вряд ли, – отмахнулась Бандеролька, – куда птицы подевались? Думаешь, кто-то еще здесь притаился? Не плоди сущности.

– Верни гранату, – попросил Карачун.

Бандеролька завела руки с оружием за спину – на всякий случай – и отрицательно замотала головой.

Ребята подозрительно переглянулись. Она ничего не успела, да и не смогла бы, сделать: Воловик прыгнул сбоку, Зиняк прошел в ноги и повалил, а Карачун уже выкручивал руку, отбирая оружие. Бандеролька валялась на земле, и смотрела на друзей – в желтых костюмах, испятнанных зеленым солнечным светом, пробивающимся сквозь заросли, и чуть не плакала от безысходности.

– Подержите командира, – буднично посоветовал Карачун. – А я сейчас. Если что…

Ее охватило тревожное чувство повторяемости. Пошта остался в Цитадели прикрывать отход… Сейчас вот в неизвестность уходит Карачун. Она попробовала дернуться, но севастопольцы держали крепко, и Бандеролька попыталась воззвать к их совести:

– Я же – глава клана!

– Вот поэтому, – пробурчал Карачун, – ты нам и нужна живой. Ну, я пошел.

Дальше все было очень буднично и очень страшно. Бандеролька зажмурилась, но зеленые тени скользили по векам, и трещал зарослями уходящий прочь Карачун. Моряки крепко держали ее, не давая вырваться и кинуться следом.

Карачун отчитывался о том, что видит, и в мертвенной тишине сада разносился его голос, усиленный громкоговорителем:

– Все по-прежнему, похоже, движение заразы остановилось. Следов не вижу. Иду дальше. Слышу треск. Кажется, движется в мою сторону. Принял решение выждать минуту. Отсчитываю. Шестьдесят. Пятьдесят девять.

– Во дает, – пробормотал Воловик.

Перед закрытыми глазами Бандерольки вместо мельтешения пятен возникла картинка: вот Карачун, небольшой, крепко сбитый, но очень подвижный и ловкий, пробирается сквозь заросли…

* * *

Карачун пробирался сквозь заросли. Это в компании легко и весело, когда Зиняк орудует мачете, Воловик настороженно сопит в ожидании приключений, а Бандеролька контролирует обстановку. Одному на верную смерть идти вообще ни фига не весело. А в том, что впереди – верная смерть, он не сомневался.

Достаточно уже повидал, чтобы понимать: этот кисель, распространяющий инфекцию, просто так не сдохнет, заберет с собой по возможности больше врагов.

У знания не было рационального обоснования, и вовсе не жалел листоноша Карачун о прошедшей жизни. В конце концов, жены нет, детей нет, товарищи оплачут – и пойдут дальше, много пришлось пережить листоношам в последнее время, еще одна потеря ничего не изменит. И кто бы пошел вместо него? Девчонка, волею судьбы ставшая главой Клана? Да Карачун бы себе этого в жизни не простил! Пацан Воловик? Такие вот мальчишки и заставляют верить: не зря живут листоноши, есть надежда у человеческой цивилизации. Зиняк? Хороший парень. Без него не вернуться Воловику с Бандеролькой в Острог. Так и получается – лучше идти Карачуну.

– Пятьдесят, – считал он вслух, надеясь, что друзья его слышат – все не столь одиноко.

Под счет «тридцать» каша выперла из джунглей.

Она двигалась плавно, исполненная тупой силы, как гигантская амеба, только неоднородная, комковатая. По прелым листьям, между корней, бурлила вязкая слизь. Слышнее стал треск ломающихся веток. Карачун поднял обе руки и снял шлем защитного костюма – ему уже не страшна была смерть от заразы.

– Вижу противника. Уходите к лодке, я действую.

В нос ударило смрадом тлена и гнили. Карачун дал очередь из автомата по псевдоподиям, и тварь замерла, будто бы даже втянув отростки. Он успел улыбнуться, и тут слизняк, будто переварив пули, попер в наступление. Скорость резко увеличилась, но между стволами и корнями по-прежнему мелькали лишь фрагменты, и тела, центра не было видно. Карачун понял, что швырять гранату вслепую – значит, еще больше раззадорить тварь.

Если она движется, тем более, к определенной цели – у нее должен быть если не мозг, то аналог. Его и предстоит поразить.

Оставив на земле ненужные шлем, автомат и огнемет, листоноша ухватился за ближайшую лиану и шустро, как мог, полез наверх. К счастью, ветки растений сплетались, образуя если не сплошной ковер, то сетку, по которой можно было сносно передвигаться, посматривая вниз, на биомассу.

А посмотреть было на что. Неровный, тоньше у краев и чем ближе к бывшему фонтану, тем толще, ковер киселя шевелился, обтекая большие деревья и подминая более мелкие. Растения покачивались и, как показалось Карачуну, постепенно утрачивали блеск и упругость листьев, будто их высасывали.

Он приказал себе не отвлекаться и полез вперед, к чаше заброшенного фонтана.

Ноги скользили и воняло все интенсивнее, но Карачун не останавливался. Вот показалась знакомая поляна…

Биомасса – или кисель – или каша – вздыбилась грибом. Листоноша даже не сразу понял, что за покачивающийся белый столб перед ним, а когда понял – обомлел. Не было в нем ничего от животного, и единственное, что действительно напоминала тварь – ножку поганки, пораженной плесенью. Вырост был далековато, не добросишь гранату, и стволы деревьев мешали – был риск, что снаряд отскочит… Карачун медленно, на выдохе, произнес все, что думал о блудливом мицелии, породившем такое плодовое тело, и начал карабкаться дальше. Он полз осторожно и осмотрительно, шипя сквозь зубы и примериваясь: пора ли уже бросать гранату? Не пора ли?

А еще он надеялся, что друзья ушли далеко. Эта надежда поддерживала, не давала рукам дрожать и запрещала думать о будущем.

Граната была самодельная, изготовленная после Катастрофы, и потому Карачун даже примерно не представлял радиус ее действия. Понятно, что засандалить бы ее в самый центр ползучей дряни, но как бы при этом самому не пострадать. Карачун не особо верил в то, что выйдет из переделки невредимым, но был оптимистом по природе.

Наконец, он достиг дистанции, с которой ничто не мешало добросить гранату. Сероватый вырост, весь покрытый пузырями и будто бы язвами, покачивался метрах в пяти. Карачун тяжело сглотнул – слюна стала вязкой, и нос заложило, надо полагать, милосердно, чтобы зловоние не добивало. Зачесалось лицо, начало печь руки. Карачун, правой рукой уцепившись покрепче, стянул зубами защитную перчатку с левой. И его тут же прошиб холодный пот, и такое отчаяние взяло, что пришлось закусить губу, чтобы не заорать.

Кожу покрывали язвы – как будто плеснули кислотой или щелочью, и состав разъел кожу до самой соединительной ткани. Карачун зажмурился. Значит, он все-таки заразился. И скоро умрет. Проверять, насколько мучительно, ему не хотелось.

– Ну, каша, посмотрим, как тебе это понравится, – пробормотал листоноша и выдернул чеку. – По крайней мере, теперь я точно знаю: заразу разносишь ты.

Он последний раз посмотрел на синее небо, видное в переплетении ветвей и, по-обезьяньи оттолкнувшись, прыгнул вперед, прямо в центр субстанции.

* * *

Воловик и Зиняк дотащили упирающуюся и ревущую от злости Бандерольку почти до берега, когда услышали взрыв.

Они обернулись – из центра города поднимался столб жирного чадного пламени.

– Как думаете? – начала Бандеролька, осеклась и села – ноги не держали.

Воловик пнул стену ближайшего дома и выругался. Зиняк, не отрываясь, смотрел на дым, потом задумчиво произнес:

– Светлая память Карачуну. Хороший был листоноша. Хочется надеяться, он сделал это не зря.

До вечера Бандеролька с севастопольцами сидели на берегу, у лодки, и жгли костер. Признаков заражения у них так и не появилось, и уже в сумерках они причалили к стенам Острога. Дозорные встретили их тревожными новостями: во-первых, на остров прибыли нежданные гости, жаждущие повидать главу листонош, а во-вторых, буквально час назад один мальчишка-рыбак свалился с признаками эр-чумы. И, самое страшное, рыба, которую он вытащил, тоже была больна – вся в язвах, ни с чем не спутаешь.

Зараза попала в воду.

* * *

Этот совет не походил на прошлый. Бандеролька еще не оправилась после гибели Карачуна, как сейчас стало видно – бесполезной. И все понимали, сочувствовали, но не могли скрыть разочарование и страх – если вода в реке отравлена, Острог обречен.

Кроме Бандерольки, Кайсанбека Алановича, Телеграфа и Контейнера, и уже привычного Триумвирата с Раисом, в зале Совета находилась незнакомая и крайне расстроенная команда. Грызла ручку рыжеволосая кудрявая красавица, бурчал себе под нос крепкий, почти квадратный казак с прической-оселедцем, а щуплый брюнет с выдающимся носом что-то рассматривал на потолке.

– Верховцев, – буркнул невыразительный сутулый тип с морщинистым лицом, седым ежиком волос и черной повязкой через правый глаз, – доктор Верховцев. И мои ассистенты. Марика, – указал на рыжую, – Влад, – ткнул пальцем в квадратного, – и Игорь.

Со стула он даже не поднялся и руки не подал. Ассистенты Верховцева дружно вздохнули. Бандеролька, вопросительно подняв брови, глянула на Ольгу – она, как и другие жители Острога, присутствовала на Совете в защитном костюме. Та пожала плечами:

– Доктор принес плохие новости. Сегодня день плохих новостей.

– Да. – Доктор вздохнул и уставился в стол, потом сделал над собой усилие, встряхнулся и вскочил. – Листоноши? Очень хорошо. Вы мне нужны. Вы знаете про Бункеры Возрождения?

– Предположим, знаем, не настолько мы жалкие и ничтожные личности! – возмутился профессор Кайсанбек Аланович.

– Поэтому я вас ждал. Не хотел объяснять… Вы же искали бункеры, да? Пошта искал.

– Пошта мертв, – сказала Бандеролька.

Доктор вздрогнул и всплеснул руками. Взгляда он, правда, по-прежнему не поднимал.

– Жаль. Перспективный, отчаянный… Очень жаль. Мои соболезнования нам всем. Наша команда… Я хочу извиниться. Да! – Он вдруг выпрямился и уставился на Бандерольку повязкой. – Наша команда должна извиниться перед всем обитаемым миром. Потому что мы… Нет, я решительно не могу, не могу это произнести!

Он обхватил голову руками и забегал по залу.

– Потому что мы уничтожили Бункер Возрождения, – промолвил Игорь, по-прежнему глядя в потолок.

Ольга вскрикнула. Бандерольку будто ударили в солнечное сплетение – невозможно стало дышать. Она закрывала и открывала рот, словно выброшенная на берег рыба – немо и отчаянно, хватая воздух.

– Но позвольте… – Кайсанбек Аланович снял круглые очки и протер их носовым платком. – Как же вы умудрились? Как… Нет, но нашими современными средствами это невозможно!

– А вот оказалось возможно! – зло сказал Верховцев, и видно было, что злится он на себя. – Заставь дурака богу молиться – он и лоб расшибет. Мы запустили систему самоуничтожения Бункера.

– Но мы надеялись, – проговорила высокая Анна, – что там – спасение…

– Предки нас переоценили, – буркнул Верховцев. – Я не знаю, чем искупить. Хотите, совершу харакири?

– Уважаемый. Коллега. – Кайсанбек Аланович навис над доктором и взял его за локоть. – Не убивайтесь так…

– …так вы не убьетесь, – будто бы в сторону прокомментировал Игорь.

Бандеролька не удержалась – улыбнулась.

– Вам же известно, что это – не единственный Бункер?

И тут же все закричали и пришли в движение. Команда Верховцева требовала подробностей: как, где, собиралась чуть ли не бежать на поиски. Триумвират совершенно недостойно вопил от счастья. Раис призывал к порядку. Контейнер с Телеграфом излагали то, что знали, и безбожно путали и перевирали. Кайсанбек Аланович и Верховцев рассыпались во взаимных реверансах и убеждали друг друга в уважении… Гвалт стоял невообразимый, и только Бандеролька внезапно обнаружила, что отделена от него почти непроницаемой стеной – существующей только в воображении стеной безнадежности, безэмоциональности, без…

– Так когда выступаем?! – во всяком шуме бывает пауза, и ее заполняет одна реплика. Сейчас все примолкли, и Верховцева стало слышно.

Успокоились. Расселись по местам. Бандеролька пыталась пробить несуществующую стену – и не могла. Как прошлой ночью, в одиночестве, над дневником Пошты – и уже все равно, и будущего нет. Она заставила себя хотя бы слушать под заботливыми взглядами Триумвирата – мудрые женщины все замечали, и ее состояние от них не ускользнуло.

– Нам необходим Бункер Возрождения, – слово в нахлынувшей тишине взял Раис. – Острогу угрожает опасность. Даже не так: времени не осталось. Эр-чума уже здесь, в водах Днепра. У нас нет лекарств, чтобы противостоять ей. Мы должны уйти, но отступать некуда. Мы надеялись на вас, Верховцев, и надеялись на вас, листоноши, но против судьбы не попрешь, – он перевел дыхание. – Однако не все потеряно.

– Так когда выступаем? – повторил Верховцев.

И Бандеролька поняла, что отвечать предстоит ей, и что времени практически не осталось. И передышки не будет.

– Выступаем завтра после обеда, – сказала она. – Мы, листоноши, разделимся. Часть вернется в Крым, часть останется здесь, с народом Острога – вам нужны будут лишние руки… А часть, и я в том числе, пойдет с Верховцевым искать действующий Бункер. Подождите, не шумите, поясню. В Крым нам нужно. Нас, листонош, оклеветали, все наши достижения пошли прахом, и что-то недоброе творится на острове. Что-то настолько же плохое, как обстоятельства, приведшие к Катастрофе. Наша миссия – выяснить и предотвратить. Но также наша миссия – помогать и собирать информацию. Мы знаем о Бункерах. Поэтому, повторю, мы разделимся. Я очень устала. Я очень хочу спать. О составе команд от Листонош я объявлю завтра утром.

Интерлюдия 1

Дневник Пошты

Старая потрепанная тетрадь. Кажется, в стародавние времена такие тетради называли общими. Обложка цвета запекшейся крови, заклеенная сверху полосками широкого скотча. Засаленные края страниц, покрытые слоем дорожной пыли. Путевой дневник Пошты. Каким образом дневник оказался среди прочих документов, никто не знал, но Бандеролька сочла это обстоятельство если не чудом, то точно хорошим предзнаменованием.

Аккуратно раскрыв тетрадь на первой странице, Бандеролька долгое время просто рассматривала строчки, написанные от руки убористым почерком, будто могла разглядеть в них образ погибшего друга. Он был для нее гораздо ближе, важнее и дороже всех остальных людей на этой земле. И пусть она еще не до конца осознала всю глубину своих чувств, но с каждым часом, с каждым прожитым днем после падения Джанкоя, Бандеролька все чаще вспоминала Пошту. Она тяжело вздохнула и приступила к чтению.

…День двадцать первый.

Чем дальше мы с Лазарем отдаляемся от Джанкоя, тем чаще спорим, по поводу и без оного. Конечно, нам всем пришлось несладко в подвалах Цитадели. Каждый, кто проходил процедуру инициации клана Листонош, заплатил за это не только физическими изменениями своего тела, но и частичкой своего разума. Частичкой – это еще если тебе сильно повезет. Говорят, некоторые новобранцы попросту сходили с ума и годились после инициации только на то, чтобы стирать портки и портить воздух. Но это случалось редко. По крайней мере, за те несколько месяцев, что я провел в Джанкое, я встретил всего одного несчастного, по имени Тютя. Тютя помогал поварам в столовой, выносил помои и чистил овощи. Да и сам он был практически как овощ, глядя на окружающий мир абсолютно пустыми глазами.

Что же касается меня, то по результатам тестов, врачам клана удалось невероятным для меня способом ускорить процессы регенерации моего организма. Банальный порез пальца, пусть даже очень глубокий, заживал буквально за несколько минут. Говорили, что я за день смогу восстановиться после прямого пулевого ранения в грудь, но проверять эту гипотезу на практике я пока не спешил.

Лазарь стал двоякодышащим и не боялся радиации. Единственная моя подруга в клане, Бандеролька, после инициации стала невероятно сильной и выносливой. Я собственными глазами видел, как она разогнула подкову моего Одина. А еще, по непонятным для меня причинам, ее некогда светлые волосы вдруг стали цвета вороньего крыла.

«Скажи спасибо, что рога или хвост не выросли!» – подшутил я тогда над ней. После чего и стал свидетелем ее способности гнуть подковы.

А вот Лазарь сам на себя не похож. Все время жалуется на погоду, на окружающий ландшафт, на мое поведение. Так и хочется как следует врезать ему по морде и велеть успокоиться. Но всякий раз я мысленно одергиваю себя. Потому что понимаю – Лазарю страшно. Страшно от того, что он не может узнать свое собственное тело, ставшее будто чужим. Жабры на шее, канаты мышц, перекатывающиеся под огрубевшей загорелой кожей, и способность видеть даже в кромешной тьме. Отныне, всякий раз приходя в поселение выживших, он будет ловить на себе испуганные взгляды местных и слышать за спиной испуганный шепоток «Листоноша… Мутант»… Так и будут бояться друг друга.

На подходе к Судаку мой напарник немного успокоился. И хотя это было наше первое задание в качестве членов клана, поводов для волнения у нас было немного. Судак – относительно спокойное поселение, сюда редко наведываются бандитские шайки. Город был наполовину разрушен, и жил за счет порта, из которого совершались регулярные рейсы вдоль берега в Ялту. Нам с Лазарем было приказано прибыть в город и встретить судно под названием «Буревестник», совершавшее как раз один из подобных рейсов.

Практически все уцелевшее население обосновалось на Колесе. Мне прежде не доводилось бывать в этих краях, и представшая передо мной картина произвела довольно сильное впечатление. Колесо обозрения, или просто Колесо, на первый взгляд поражало своими размерами, хотя сама конструкция еще советских времен. Замершее сразу после Катастрофы, Колесо долгое время стояло, никому не нужное, до тех пор, пока несколько энтузиастов не догадались переоборудовать кабинки в маленькие жилые комнатки. За несколько лет люди перемонтировали Колесо, перенеся нижние кабинки ближе к центру и образовав с их помощью длинный коридор. Издалека эта конструкция была похожа на огромную улыбающуюся рожицу с глазами, или как говорили до Катастрофы, – на смайлик.

Позднее Колесо обрастало бочками для сбора дождевой воды, солнечными батареями и новыми жилыми надстройками. И попасть внутрь без разрешения хозяев было крайне проблематично.

– Ну что, пойдем устраиваться на ночлег?

Лазарь ничего не ответил, лишь бросил в мою сторону очередной, полный раздражения, взгляд исподлобья.

Несмотря на подобные моменты в его поведении, я без малейшего колебания доверю ему прикрывать мне спину. Я все понимаю. Его враждебность скоро пройдет, стоит ему только принять свою новую сущность. Хотя я до сих пор не уверен, принял ли свою новую сущность я сам. Кажется, из всех новобранцев, вступивших в клан одновременно со мной, это удалось лишь Бандерольке…

Почему-то следующие несколько страниц из дневника были выдраны «с мясом», оставив после себя лишь обрывки бумаги у корешка. Бандеролька не придала этому особого значения, надеясь узнать ответ в последующих записях…

…Естественно, первая реакция местных жителей была настороженной и даже агрессивной. И не мне их судить. В мире, где каждый готов порвать тебе горло за глоток чистой, не зараженной радиацией воды, быстро разучиваешься добродушно верить всем на слово и без тени страха открывать дверь незнакомцу.

Так что стволы дробовиков, упершиеся нам с Лазарем в лица, не стали для нас большой неожиданностью.

– Ясно-понятно. – Я постарался улыбнуться как можно спокойней, ведь улыбку тоже можно истолковать двояко. Например – как признак излишней нервозности очередного психа из пустошей. – Всецело разделяю ваше негодование и желаю доброго вечера. А вот разрешите вам пропуск показать?

Глаза одного из привратников, сверкающие из-под косматых бровей, пристально следили за моей рукой, медленно опускающейся в перекладную сумку и достающую бляху с символикой клана: изогнутым почтовым горном, блестящим под лучами заходящего солнца.

– У моего друга такой же, – кивнул я в сторону насупившегося Лазаря. – Показать?

Косматый отрицательно мотнул головой и убрал обрез. Его напарник, немного помедлив, спрятал свой ствол в заплечную кобуру и принялся проворачивать металлическое колесо, открывавшее замок на воротах.

Объяснив охране причину нашего прибытия в их поселение, мы сдали оружие и отвели лошадей в стойла во внутреннем дворе. За Одина я не переживал. Даже если кто-то из местных решит позариться на коней листонош, то его даже хоронить не придется. Его или восемь мощных копыт в землю втопчут, или просто съедят (все зависит от того, какое будет в этот момент настроение у моего верного скакуна).

На само Колесо можно было подняться лишь на лифте, работающем на ручной тяге. Оказывается, мужики с дробовиками трудились не только привратниками, но и своеобразными лифтерами. Дождавшись, когда мы с Лазарем встанем в подвесную кабину, мужики взялись за ручки огромной лебедки и с видимым усилием привели механизм в действие. Кабина двигалась рывками, что вызывало весьма неприятные ощущения в желудке.

– Копать-колотить! Лучше под землей окопаться, чем с такой верхотуры упасть! – подмигнул я Лазарю. И впервые за время нашей совместной поездки я увидел на его лице призрачную тень улыбки.

«Буревестник» опоздал на три дня от условленной даты. Когда экипаж баркаса наконец-то завалился, будучи уже в дупель пьяным, в единственный бар на Колесе, мы загрустили еще больше.

– Нет вашего груза, – развел руками едва бормочущий от излишков алкоголя в крови капитан Воха.

– Как это нет? – моментом вспылил Лазарь и едва не бросился на капитана с кулаками. Я едва успел оттащить друга, пока его выходка не привела к кабацкой потасовке.

– А вот так! Пираты на нас напали. Рыжехвост, якорь без мазута ему под ватерлинию.

– Ладно, черт с ним, с грузом. А что с Мироном? – я пытался выдавить хоть какой-то вразумительный ответ из изрядно накаченных пивом и вином матросов. Но в результате часового допроса смог узнать лишь то, что напавшие на баркас пираты забрали Мирона и его груз с собой.

Похоже, мое первое задание оказалось проваленным. Надеюсь, что это случилось со мною в первый и в последний раз…

Глава 1

Союз врагов

Вокруг Керчи простиралась степь – бескрайняя, до самого горизонта, выжженная беспощадным крымским солнцем, рыжевато-белая, в пятнах солончаков и рытвинах оврагов. Горячий ветер-суховей гонял колючие шары перекати-поля. Солнце припекало в зените. Был почти полдень, когда отряд Контейнера вышел к первому блокпосту.

Предводитель отряда, некогда – начальник службы безопасности клана Листонош, главный оружейник и эксперт по силовым конфликтам, ныне – бродяга без роду и племени, изгой и разыскиваемый на всем острове мутант-листоноша Контейнер, прищурясь, проводил взглядом переплетение сухих и ломких ветвей.

«Вот и мы теперь, – подумал Контейнер, – стали перекати-поле – бездомные, никому не нужные, гонимые ветром. А ведь когда-то листонош уважали и, чего греха таить, побаивались во всем Крыму…»

Контейнер оглядел свой отряд. Олег Игоревич, неразлучный с мохнатой псиной. Помощник такого же лохматого, как собака, экс-капитана – костлявый и жилистый Ренькас. Бравая атаманша Пеева, оставшаяся без своей банды. Адъютантша атаманши – Олька по кличке Боевой Зяблик, с Ренькасом два сапога пара, маленькие, щуплые, злобные, что называется – ярости больше чем веса, а веса в обоих вместе взятых – меньше, чем в одном Контейнере.

Некомбатанты – бой-баба повариха Раиса Петровна и криптоаналитик Шифр. Первая берет здоровой агрессивностью, второй – мозгами, но в открытом бою толку от обоих – ноль, обуза.

И сам Контейнер – полтора центнера мышц и смертоносных навыков. К счастью, за все четыре дня, пока отряд скучно и нудно, без особых приключений добирался на перекладных от Херсона до Керчи, навыки эти не пригождались.

Но развитая интуиция подсказывала Контейнеру, что в Керчи они вот-вот понадобятся.

Очень уж недружелюбно выглядел блокпост. Бетонная конура с бойницами, откуда торчали стволы спаренного пулемета КПВТ, гора мешков с песком, сваренные из железнодорожных рельс противотанковые «ежи», растянутый поперек пыльной дороги шипастый «дикобраз», серебристые паутинки растяжек на обочине и подозрительно срытый дерн (первый признак минного поля) вокруг блокпоста наводили на мысли о том, что Керчь чужаков не жалует.

– Значит, так, – сказал Контейнер. – Снижаем скорость, повышаем внимание. Сейчас нас будут, по всей вероятности, шмонать, и шмонать будут основательно. Вести себя тихо, мирно, драку не затевать, на конфликт не нарываться. Ренькас, Зяблик, все ясно?

– А что сразу Ренькас? – вскинулся парнишка. – Я тут вообще самый мирный человек. Старший помощник капитана, можно просто – старпом. Верно я говорю, Олег Игоревич?

Капитан не отреагировал, зато мохнатая псина оскалила угрожающего вида клыки и радостно завиляла хвостом.

Олька Зяблик сделала невозмутимое лицо, как будто не про нее речь.

– А вас, Олег Игоревич, – продолжил Контейнер, – я попрошу держать собаку на коротком поводке, мало ли – вдруг там кто испугается.

Капитан медленно кивнул, а псина еще шире распахнула пасть. Контейнер готов был поклясться, что собака ухмыльнулась. Из крокодильей пасти капала слюна.

– Раиса Петровна, Шифр, вы – повар и снабженец. Мы – мирные торговцы вторсырьем, покупаем металлолом, продаем шмотье фирмы «секонд-хенд». Оружие спрятать, работаем по схеме «серый человек».

– Это как? – не понял Шифр.

– Это значит – сливаемся с окружающей обстановкой, не выделяемся, не привлекаем к себе внимания. Ясно?

– Звисно, – ответил Олег Игоревич густым басом, а псина негромко гавкнула.

Олька Зяблик хихикнула.

– Хотела бы я посмотреть, как ты будешь сливаться с окружающей обстановкой, толстяк, – бросила она.

Контейнер вздохнул. Тема его веса была излюбленной мишенью для подколок со стороны Зяблика.

– Сейчас увидите…

Ловкими, привычным движениями – выработанными до автоматизма, ночью разбуди, руки сами сделают – Контейнер разобрал «калаш» и рассовал запчасти по рюкзаку так, чтобы даже самый пытливый ум не признал в них детали оружия. Благо, «калаш» был древний, ржавый, металлолом и есть металлолом. Хорошо хоть, стреляет… Кобуру с «макаровым» перетянул на пузо, поближе к пряжке ремня – в паху никто ощупывать не станет. Запасной магазин сунул за голенище ботинка, нож спрятал в рукаве. Рубашку выпростал из-за пояса, пустил навыпуск, поля панамы помял и опустил, придал лицу расслабленно-одутловатое выражение, чуть-чуть ссутулился, приоткрыл рот и для завершения образа поковырял пальцем в носу.

– Ну шо, – спросил он. – Пидемо? Чего стоять тут, идти надыть. Керчь сама до нас не придет. Топать надыть. Ножками. Чего стоим, кого ждем?

Зяблик восхищенно ахнула, Раиса Петровна рассмеялась, а Шифр и Ренькас изобразили аплодисменты. Пеева одобрительно улыбнулась, капитан и собака синхронно покивали. Всего парочка простых манипуляций – и грозный воин Контейнер превратился в туповатого селянина-торгаша.

Прочие члены команды с той или иной степенью достоверности попытались повторить перевоплощение лидера. Контейнер смотрел на их попытки скептически, и после нескольких правок – взлохматить волосы Зяблику, снять бандану с Пеевой и поправить косынку поварихе – счел камуфляж удовлетворительным. Оружие – благо, его было не так уж много, куда меньше чем хотелось бы Контейнеру, учитывая специфику миссии, попрятали, кто где.

«Впрочем, оружие – это ерунда, – мельком подумал Контейнер. – Оружие всегда раздобыть можно. Люди, вот что важно. Страшно не люблю работать с незнакомой, не мной выдрессированной командой. Ну, ничего. Сработаемся».

– Пошли, – скомандовал он. – Будем досматриваться.

Навстречу им уже брел лениво разморенный на жаре боец с блокпоста.

– Куда путь держите? – спросил он, прикрывая ладонью лицо от солнца.

– В Керчь, – после недолгой паузы, призванной сымитировать тугодумие, ответил Контейнер.

– А зачем?

– По торговым делам.

– Чем торгуете?

– Железо продаем. Шмотье покупаем.

– Железо? – подозрительно прищурился боец. – Радиоактивное, небось? Фонит?

– Чушь! – возмутилась Зяблик, передернув плечами. – Ничего у нас не фонит! А ну, тащи свой дозиметр, фонит ему, видите ли!

Девица расправила плечи, выставив весьма скромных размеров грудь, готовая ринуться в бой за честь товара.

– Мы – порядочные торгаши, не сталкеры какие-нибудь! Честным трудом деньги зарабатываем! Тащи дозиметр! Меряться будем!

Солдатик, ошалев от такого напора, уставился на Олькину грудь в вырезе майки и сглотнул.

– Тащи давай! – наседала Зяблик.

– Цыц, соплячка! – окоротила ее атаманша Пеева. – Вы уж извините ее, служивый, девка молодая, горячая. А железо у нас чистое, сами резали, под Симфером, там не фонит, как известно.

Солдатик перевел взгляд на могучую атаманшу и совсем скуксился.

– Пирожочек не желаете? – сердобольно поинтересовалась Раиса Петровна. – Тяжко, небось, цельный-то день на блокпосту, один сухпай, поди, жрете-то. А пирожочек-то с ливером, домашний, можно сказать, сама пекла…

Добила растерявшегося бойца псина Олега Игоревича. Подошла, деловито обнюхала, вильнула хвостом и спокойно вытерла слюни о камуфляжные штаны.

– Проходи! – не выдержал такого дружелюбия боец. – Быстро! А то встали тут, понимаешь ли, полдороги перегородили.

Пряча ухмылку, Контейнер повел свой отряд в Керчь.

«А команда, – подумал он мельком, – у меня ничего. Неплохая команда. Сработаемся!»

* * *

На улицах Керчи пахло страхом – фигурально выражаясь, конечно же.

Запах стоял обычный: густой и плотный аромат конского навоза и дизельного топлива, гниющих отходов и перезрелых фруктов, пыли и грязи, раскаленного металла и горящих костров, где сжигали мусор. Откуда-то тянуло жарящимся шашлыком, пыхтел тандыр в татарской забегаловке и кисло воняло капустой из больших железных бочек.

На первый взгляд на улицах Керчи, а именно – в окрестностях центрального базара, все было как всегда. Люди торговались, ссорились, кричали, воровали кошельки и били морды, ругались из-за места на дороге и места в торговых рядах, но при этом – вели себя странно. Не то что бы совсем тихо – но на полтона ниже, чем обычно. И все время пришибленно озирались – кто на флаги Союза Вольных Городов Крыма, расставленные щедро, на каждом углу, кто – на солдат в разномастном камуфляже, увешанных оружием, как новогодняя елка – игрушками, кто – на молчаливых и неприметных личностей, шнырявших в толпе. Несмотря на все усилия, на лбах этих самых личностей будто бы было написано: «соглядатай», «шпик», «стукач»…

Еще из примет нового времени выделялись бронетранспортеры – такие же разномастные, как и солдаты. Были тут и древние «БТР-80», и американские «Хаммеры» и «Страйкеры», и относительно целые (вернее, ухоженные) «Тигры», и всякого рода самодельные, обшитые ржавыми бронеплитами и решетками против кумулятивных гранат «Уралы» и «уазики».

Военная техника, судя по реакции местных, давно и прочно прописалась на улицах Керчи.

В воздухе веяло предчувствием большой войны.

С разобранным «калашом» в рюкзаке и жалким «макаркой» за поясом Контейнер чувствовал себя почти голым. Не дай бог какая заварушка – сразу сбегутся пятнистые мальчики с пальчиками на спусковом крючке. А с таким разношерстным табором особо не повоюешь…

Впрочем, до постоялого двора добрались без приключений. Заселились, заняв все свободные комнаты – Пеева, Зяблик и Раиса Петровна в одной, Шифр с Ренькасом в другой, а Контейнер с капитаном Олегом Игоревичем и лохматой тварью – в третьей. Собака тут же облюбовала себе одну из кроватей, всем своим видом намекая, что Контейнер с капитаном поместятся на второй, ну или пусть ютятся на коврике, ей, собаке, все равно, никуда она с кровати не уйдет.

– Брысь отсюда, – осторожно приказал Контейнер, покосившись на Олега Игоревича. Тот робко кивнул, и псина, совершенно по-человечески вздохнув, грузно спрыгнула с кровати.

Контейнер тут же застолбил место, швырнув на кровать рюкзак, и сказал:

– Мыться и жрать. Собираемся в харчевне.

Харчевня при постоялом дворе оказалась на диво хороша – беляшей, правда, пришлось ждать сорок минут, зато пиво было свежее и холодное, да и беляши заслуживали столь долгого ожидания. Даже Раиса Петровна одобрительно кивнула, выражая профессиональное уважение местному повару. Остальные же молча накинулись на горячую еду, первую за неделю. Мясной сок стекал по подбородкам.

Отвалившись от стола, Контейнер распорядился:

– Задача на сегодня. Рассредоточиться. Попарно. Раиса Петровна – с Шифром. Пеева – с Олькой. Капитан – с Ренькасом. Я пойду сам. Побродить по городу. Меньше говорить, больше слушать. Вечером собираемся здесь. Обмен слухами. Систематизация полученной информации. Составляем план на завтра.

– Чё слушать-то? – поинтересовался немногословный обычно Шифр.

– Все. В первую очередь – кто в городе главный. У кого власть. Кому подчиняются люди с оружием. Кого боятся. Кто хочет главного подсидеть или свергнуть. Какие настроения в народе.

– И зачем это нам? – спросил Ренькас.

– Затем, – веско ответил Контейнер, – что из слухов можно будет понять текущую ситуацию и составить план дальнейших действий. Наш клан был опорочен и уничтожен не просто так. Это элемент большой игры. И когда мы разберемся, кто сейчас при власти, может быть, найдем ниточки, ведущие к главным игрокам. Все понятно?

– Так точно, – ответил Олег Игоревич.

Атаманша Пеева только вздохнула. Привычка Контейнера к армейскому канцеляриту и армейской же субординации ее раздражала уже не первый день.

«Ничего, – подумал Контейнер. – Привыкнешь, бандитка доморощенная. И не таких обламывали».

– Если вопросов больше нет, – заключил он, – приступайте. И помните: наше дело разведка, а не диверсии и война. Так что – по-тихому, без шума и пыли…

Идея побродить по городу и собирать слухи оказалась не такой уж и продуктивной. Конечно же, Контейнер начал с базара – где ж еще окунуться в атмосферу Керчи сегодняшней, перепуганной и напряженной. Но торгаши оставались торгашами всегда, даже накануне большой войны (в наступлении которой Контейнер не сомневался, все к тому шло). Продавцы овощей яростно торговались за каждый медяк, жестянщики нахваливали свое барахло, покупатели ныли из-за дороговизны (цены буквально за месяц взлетели втрое), коммерсанты оправдывались стандартно – мол, что вы хотели, и соляра подорожала, и овес, про патроны нечего уж и говорить, при таких расценках нормальный наемник обходится на вес золота, дешевле уж прикладом бить, чем стрелять.

Контейнер где-то часика полтора циркулировал в толпе, слушая, нюхая, наблюдая, то и дело натыкаясь то на Пееву, то на Ренькаса, то на Олега Игоревича с его псиной – члены команды тоже мудрить не стали и поперлись на рынок. Все было стандартно и шаблонно, никакой новой информации не несло. Контейнер совсем уж было разочаровался в своей идее и собрался идти напрямую к городскому управителю Керчи, когда на рыночной площади началось странное.

Он даже не сразу понял, что именно привлекло его внимание. Просто люди вокруг начали говорить на полтона ниже, движения стали чуть суетливей, взгляды опустились к земле.

Потом наметанный глаз Контейнера вычленил из толпы высокого и худого старика – классического такого восточного старца с крючковатым носом и обтянутым пергаментной кожей черепом. Казалось бы – старик как старик, таких на улицах Керчи тринадцать на дюжину, но Контейнер интуитивно почувствовал: не простой старик. Совсем не простой. Во-первых, взгляд. Цепкий, как у ястреба, все подмечающий. Во-вторых, одежда. С виду – старая, потрепанная, самая заурядная, а вот ботинки – новенькие, с «гортексом» и на «вибраме», явно с армейских складов, стоят такие – будь здоров! И под курточкой под мышкой знакомо топорщится кобура. Да и куртка явно великовата для жилистого старца, однако не висит мешком, а облегает плотно. Или старик чрезмерно накачан, или – что более вероятно – надел бронежилет.

И выражение лица – властное, брезгливое, надменное. Лицо человека, привыкшего управлять.

Что же он делает в толпе? Играет в Гаруна аль-Рашида? Хождение в народ?

А где его охрана? Контейнер пригляделся. Когда он знал, что искать, вычислить телохранителей оказалось проще простого.

Пятеро. Подтянутые, спортивные. В неброских балахонах, под которыми можно спрятать что угодно, хоть гранатомет. В удобных кроссовках. Защитные очки. Тактические кепки. И – финальный штрих – витой шнурок от уха к воротнику, гарнитура рации. Двигаются слаженно, как детали хорошо смазанного механизма. Четко выдерживают дистанцию до старика, держат сектора обстрела.

Взвесив все «за» и «против», Контейнер решил приблизиться (очень аккуратно, чтобы не положили мордой в землю) и познакомиться со стариком. Такой шанс упускать было нельзя.

Но стоило только Контейнеру двинуться в сторону старика, как на площади началось непонятное оживление. Торговцы засуетились, солдаты забегали, дети начали перекрикиваться, залаяли собаки. Торговые ряды спешно сдвигали в стороны, пару прилавков опрокинули, яблоки и персики рассыпались по земле к вящей радости детишек. Откуда ни возьмись на площадь высыпали солдаты в разномастном камуфляже и одинаковых коричнево-зеленых повязках на рукавах – как уже выяснил Контейнер, так обозначали себя бойцы армии Союза Вольных Городов Крыма.

Потом на площадь грузно и степенно выехал БТР – старый, битый, мятый, похожий на слона с обломанными бивнями. На башне торчали два мегафона, откуда донеслось неразборчивое рявканье:

– Прижаться к обочине! Пропустить кортеж! Не создавать помех! Будем стрелять на поражение!

А уж следом за бэтээром выехал собственно кортеж. В окружении десятка байкеров на разнокалиберных мотоциклах – от кроссовых «ямах» до тяжелых «Уралов» и «харлеев» – и дюжины всадников, вооруженных нагайками – татар, судя по внешнему виду, на рыночную площадь вольного города Керчь выехал самый странный экипаж из всех, виденных Контейнером за долгую, насыщенную приключениями жизнь.

Когда-то очень давно, еще до Катастрофы, это был автомобиль класса «люкс», известный под официальным названием «Чайка» и прозванный в народе «членовозом». Время его не пощадило, а крымские механики-умельцы сделали, что могли. Заменили колеса на гусеничные блоки. Приделали спереди небольшой таран, сваренный из обломков железнодорожных рельс. Матерчатую крышу бывшего кабриолета заменили кубом из пуленепробиваемого стекла. Двери укрепили решетками против кумулятивных гранат. На месте багажника оборудовали пулеметное гнездо со спаренным зенитным пулеметом. Из бортов торчали шипы, призывающие соблюдать положенную дистанцию между правителем и народом.

А в прозрачном (хоть и слегка помутневшем от времени) кубе сидел правитель Керчи, мэр Вольного Города Иван Зарубка.

Такой вывод Контейнер сделал из восхищенного выдоха толпы:

– Правдоруб едет! Сам Правдоруб! Посторонись!

Иван Зарубка, прозванный в народе Правдорубом, больше всего походил на гигантскую карикатуру, этакого складчатого человечка с древних рекламных щитов – то ли «мишлен», то ли «мишелин». Был он не просто толстый, а чудовищно жирный, весь в складку, с мучнистой кожей и рыхлым, одутловатым лицом. На вид – типичный даун, но глазки, утонувшие в складках плоти, смотрят внимательно – радуется ли народ своему властителю, выражает ли достаточную степень восторга и энтузиазма? Нет? А если нагайкой? Вот, так-то лучше…

Следуя подсказке интуиции, Контейнер обернулся на высокого старика. При появлении «членовоза» с Правдорубом тот весь подобрался и хищно вытянулся, точно гончая собака в охотничьей стойке.

«Сейчас что-то будет», – понял Контейнер.

Старик на мгновение поднял взгляд. Листоноша последовал его примеру.

На крыше ближайшего дома – бывшей аптеки, а ныне наркопритона – происходило какое-то шевеление. Силуэты людей, длинная палка… нет, не палка. Труба. Гранатомет.

На Правдоруба готовилось покушение. Средь бела дня. Прямо в толпе. И плевать было злоумышленникам на случайные жертвы.

Контейнер остро пожалел, что оставил «калашников» в номере. Таскаться по городу с автоматом по нынешним временам было бы, конечно, верхом идиотизма, но в такой ситуации огневой мощи «макарова» будет явно недостаточно…

Он завертел головой, прикидывая, у кого из солдатиков будет проще всего забрать оружие, и заметил Ренькаса, озадаченно глядящего по сторонам.

– Старпом! – крикнул Контейнер. – Сверху!

Ренькас вскинул голову, увидел торчащую с края крыши трубу гранатомета и сразу все понял. Щуплый, но проворный Ренькас ввинтился в толпу и уже через пару секунд нырнул в двери аптеки. Изнутри донеслись возгласы удивления и звуки ударов, потом – падающих тел.

Но Ренькас не успел всего лишь на мгновение. Гранатомет выстрелил. Странно, но целились убийцы не в «Чайку» Правдоруба, а в бэтээр – и попали. Тот сразу вспыхнул, задымил и через секунду взорвался.

Толпа завизжала и бросилась врассыпную. Конные охранники с трудом удерживали вздыбленных лошадей, байкеры, сбитые взрывной волной, пытались подняться на ноги, придавленные мотоциклами.

Когда много людей в панике бежит навстречу тебе, очень сложно двигаться наперерез, вопреки людскому потоку. Контейнера выручала врожденная масса тела, помноженная на ускорение. Он ломился вперед, как грузовой локомотив, сшибая встречных, точно кегли. Краем глаза заметил, как к опаленной, но все еще целой «Чайке» бежит, огибая паникующих горожан, атаманша Пеева.

Стрелок на крыше, видимо, перезаряжал гранатомет – но бравый старпом Ренькас не дал ему этого сделать. Хлопнула пара пистолетных выстрелов, и до крайности удивленный стрелок, огласив окрестности стоном, рухнул с крыши вниз, прямо на прилавок с давлеными гнилыми абрикосами.

Контейнер успел заметить, как опешил от такого поворота событий худой старик – замер, открыв рот и расставив руки в жесте отчаяния, – а потом Контейнеру стало не до того: надо было спасать Правдоруба. Лучшего способа втереться к нему в доверие не существовало: спасти от покушения, Контейнер о таком случае и мечтать не мог!

Подбежав к «Чайке», Контейнер вышвырнул из-за руля совершенно ошалевшего, слегка контуженного и дико паникующего водителя и нырнул внутрь бронелимузина.

– Ты кто такой? – завизжал Иван Зарубка. Голос у него оказался до крайности противный – фальцет, не сочетающийся с грузной фигурой.

– Сознательный гражданин, – буркнул Контейнер, разбираясь в рычагах и педалях.

За бортом «членовоза» продолжали происходить странные события. Люди в черных лыжных масках, вооруженные новенькими автоматами «Крисс-Вектор» с глушителями и лазерными целеуказателями, деловито шли через толпу, расстреливая всех, кто становился у них на пути.

Спортивного вида молодчики в балахонах – охрана худощавого старика – вытащили из-под одежды укороченные «калаши» и так же деловито, не демонстрируя ни малейших признаков удивления, начали зачищать киллеров в масках.

Завязался бой.

Один из телохранителей рыпнулся было к «Чайке», но попал в цепкие руки Пеевой. Атаманша взяла его на удушающий захват, стиснула – и телохранитель обмяк. Дорога была свободна.

Контейнер выжал педаль газа, и «Чайка», взревев двигателем и пробуксовав гусеницами по древнему асфальту, увезла перепуганного Правдоруба с опасной площади.

* * *

В подвале мэрии было холодно и сыро. Вниз вела узкая лестница, по которой с трудом спустились Контейнер и Правдоруб в окружении крайне взбудораженной охраны. Еще бы, не каждый день во двор мэрии Керчи пригоняют обстрелянную и опаленную огнем «Чайку» с насмерть перепуганным мэром и незнакомым водителем, комплекцией напоминающим шкаф.

Все еще ожидающий повторного покушения Иван Зарубка визгливо приказал:

– В подвал! – и охрана с энтузиазмом подчинилась.

Как вести себя с Контейнером, инструкций не поступало; надевать наручники на могучего детину охранникам было боязно, вручать медаль «За спасение Правдоруба» – пока рановато. Ограничились тем, что предложили стул и стакан воды.

Мэр Правдоруб взгромоздился на циклопическое сооружение, некогда бывшее креслом, и усиленное контрфорсами из арматуры, дабы трон мог выдержать вес седалища нынешнего обладателя.

– Ты кто такой? – все так же подвизгивая от страха, спросил он.

Кто-то из холуев принес ему графин с вином, и пока Зарубка жадно хлебал, у Контейнера появилась возможность продумать легенду.

– Телохранитель по найму. Вольный стрелок, – наконец ответил листоноша.

– Та-а-ак, – протянул Правдоруб, утолив жажду. – А может, ты убийца по найму? Ассасин?

Контейнер пожал плечами:

– Был бы я убийцей – вы были бы уже мертвы.

– Логично, – Правдоруб зачмокал губами и запустил жирную пятерню в поднос с медовой пахлавой. – И кто тебя нанял? – жуя, спросил он.

– Пока никто.

– А чего тогда полез в драку? – подозрительно прищурился мэр Зарубка. Сладкий сок стекал по тройному подбородку.

Контейнер опять пожал плечами:

– Рефлексы. Я же телохран. Вижу – покушение. Привычка сработала. Сделал эвакуацию охраняемого лица…

– Хм-м-м… А может, выпендриться захотел? Зарекомендовать, так сказать, себя? Чтобы потом продать подороже?

– Может, и так. Разве ж это плохо?

– То есть ты считаешь, что моя охрана никуда не годится? – вкрадчиво спросил Зарубка.

– А разве не очевидно? – удивился Контейнер. – Они ж разбежались при первом выстреле!

Зарубка тяжело задышал. Видно было, как обидно ему это слышать, но против фактов не попрешь.

– Ты знаешь, кто я такой? – спросил мэр.

– Знаю, – кивнул Контейнер. – Мэр Керчи Иван Зарубка.

– А прозвище мое знаешь?

– Угу. Правдоруб.

Зарубка скривился, как от зубной боли.

– Мало кто дерзает называть меня так в лицо… – процедил он.

– Почему? – опять удивился Контейнер. – Хорошее прозвище.

– Меня так прозвали за то, что я рублю головы тем, кто режет мне правду-матку в лицо! – заверещал Правдоруб.

«Ох ты ж, – мысленно засмеялся Контейнер, – ну и дурак же ты, мэр. Видимо, ты думаешь, что твоя истерика должна вселять в подчиненных ужас… Хотя, наверное, будь я гражданином Керчи, я бы испугался. Невесело жить под началом жирного дурака-психопата».

– Я – телохранитель, – повторил Контейнер. – А с телохранителем – как с врачом. Только правду. Иначе можно и погибнуть ненароком. Если я говорю – дерьмо ваша охрана, так оно и есть. Сборище кретинов, кто их вообще готовил? Никакого взаимодействия, бегут, кто куда, палят в белый свет. Если б не я – вы бы там и остались на площади. Это – правда. Считаете, что за нее мне надо отрубить голову?

Ответить Правдоруб не успел. Дверь в подвал распахнулась, и внутрь вошли Пеева и Ренькас, изрядно помятые и в наручниках. Конвоировали их приснопамятные молодчики в балахонах, с укороченными АКСУ в руках. Замыкал процессию хищный старик.

– Ферзь! – вскинулся Правдоруб. – Ты здесь! Это хорошо!

«Ага, – сообразил Контейнер. – Старик – это Ферзь, легендарный заместитель Правдоруба. Интриган, говорят, еще тот».

– Рад, что ты жив, Иван, – скрипуче заявил старик. – Моя охрана задержала двух террористов.

– Сам ты террорист, – проворчал старпом Ренькас и легко, будто издеваясь над охраной, стряхнул наручники.

Атаманша Пеева напрягла могучие плечи и резким рывком порвала пластиковые браслеты. В мгновение ока оба оказались свободны.

Охранники старика вскинули автоматы, Правдоруба от повторной опасности едва не хватил кондратий, обстановка в подвале накалилась донельзя, и тут Контейнер рявкнул:

– Тихо все! Отставить!

Все замерли. Первым заговорил Ферзь.

– Давно я тебе говорил, Иван, что охрана твоя – так себе. Да и моя, как выясняется, тоже…

– Это не террористы, – пояснил Контейнер. – Старпом, отдай автомат. Ната, спрячь нож. Это мои бойцы. Из моего отряда. Тоже – вольнонаемные. На площади оказались случайно.

Ферзь скривился. Видно было, что появление Контейнера, Пеевой и Ренькаса спутало ему какие-то сложные, далеко идущие планы.

Старпом и атаманша тем временем разоружились, и обстановка стала постепенно успокаиваться.

Правдоруб вытащил откуда-то жестяную коробочку и воровато проглотил желтую пилюлю. Ферзь последовал его примеру. В пилюлях Контейнер с удивлением распознал антинуклидовые таблетки.

«Откуда у них? Неужели из Бункеров Возрождения?»

– Так, – проскрипел Ферзь. – Теперь, когда мы все успокоились, предлагаю удалить посторонних, сесть и во всем разобраться.

На слове «посторонних» старик выразительно посмотрел на Контейнера, Ренькаса и Пееву. Контейнер ответил тяжелым взглядом.

– А может, для начала стоит разобраться, кто стоит за покушением? – предложил листоноша.

– Ваше какое дело?! – прошипел Ферзь.

– Ни фига себе расклад! – возмутился Ренькас. – Как под пули лезть – так это наше дело, а как разбираться – давай, мол, до свиданья! А может, нам тоже интересно, кто это в Керчи так невзлюбил Правдоруба!

При упоминании своего прозвища Иван Зарубка помрачнел, но промолчал.

– Парень прав, – кивнул Контейнер. – Раз уж мы увязли в этой заварухе, то никакие мы не посторонние. Вмешавшись, мы могли легко стать кровниками каким-нибудь отморозкам с гранатометами.

– А вас никто не просил вмешиваться! – совсем уж по-змеиному прошипел Ферзь.

Тут до Контейнера начало доходить. А не мерзкий ли старикашка стоял за неудачной попыткой расстрелять кортеж мэра? Правят они Керчью вдвоем, а по слухам, после Джанкойской резни и уничтожения клана Листонош, и весь Союз Вольных Городов Крыма оказался у них под пятой. Если бы Ферзю удалось убрать Правдоруба, вся власть оказалась бы сосредоточена в руках старого интригана; а если нет – Ферзь приписал бы своей охране все заслуги по спасению драгоценного жирного тела Ивана Зарубки, укрепил бы, так сказать, свою позицию. Хитрый план, но Контейнер спутал ему все карты…

– Я думаю, – встряла в разговор атаманша Пеева, – что это могли быть листоноши. Ну эти, мутанты-недобитки.

Контейнер аж поперхнулся от такой наглости.

– У них нет причин любить нынешнюю власть, – как ни в чем не бывало продолжала нести пургу атаманша. – А поводов для мести – более чем достаточно.

– Листоноши, – пробормотал Правдоруб и слегка побледнел. – Неужели они думают, что чемоданчик у нас?!

– Какой еще чемоданчик? – вкрадчиво поинтересовался Контейнер.

– Не вашего ума дело! – отрезал Ферзь.

– Да ладно тебе! – махнул жирной рукой Зарубка. – Я ему доверяю. Честный наемник, работает за деньги. Нет ничего надежней преданности человека, которого можно купить.

– Ага, пока его не перекупят, – сварливо возразил Ферзь.

– Кто? – спросил Правдоруб. – Мы – самые богатые и сильные люди Крыма. У нас вся власть и все деньги. Если мы заполучим чемоданчик Серебряной Маски, все попытки свергнуть власть Союза Вольных Городов будут обречены на неудачу. Чего нам бояться?

Контейнер слушал, навострив уши. Особым умом нынешние властители Крыма не блистали и вполне могли проболтаться о чем-то важном. Например, кто эта загадочная Серебряная Маска, и что в искомом чемоданчике?

Молодой же да рьяный старпом Ренькас сразу взял быка за рога:

– Если кто чего спрятал, – сказал он безапелляционно, – другой завсегда найти сможет. За соответствующую плату, разумеется. Мы готовы, да, командир? – проявил он подобие субординации, поглядев на Контейнера.

«Шею бы тебе намылить, нахал молодой», – мрачно подумал Контейнер, но на всякий случай кивнул. Вдруг получится…

– Искали тут некоторые! – скрипуче рассмеялся Ферзь. Глаза его горели жадным огнем. Видимо, тема чемоданчика всерьез взволновала старика. – Чемоданчик этот, к вашему сведению, прятал не кто-нибудь, а сам Филателист, ныне уже покойный, глава клана мерзких мутантов-листонош, ныне, слава богу, уже не существующего.

Контейнер скрипнул зубами, но промолчал. «Это ты, козел старый, думаешь, что нас больше нет. А мы – есть. И клан возродится, точно мифическая птица Феникс из пепла. И Филателист будет отомщен».

– Филателист поручил этот злополучный чемоданчик некоему Сургучу, но того перевербовал Рыжехвост, подручный Серебряной Маски. Теперь все они – и Филателист, и Сургуч, и Рыжехвост мертвы! Где Серебряная Маска – никто не знает! Куда делся чемоданчик, остается только гадать!

– Кажется, я знаю, где он может быть… – задумчиво проговорила атаманша Пеева.

– Где?! – чуть ли не хором вскинулись Правдоруб и Ферзь.

– На Казантипе. Рыжехвост приезжал туда незадолго до старокрымской резни. Тусил с местными бандитами, вербовал людей. И повсюду таскал с собой железный кейс с кодовым замком. Поговаривали, что там слитки золота, только уж больно легко он его таскал. А уезжал он уже без кейса. Наверное, спрятал где-то…

– Чего ж ты раньше молчала?! – завопил Ренькас.

– Так откуда я знала, что этот чемоданчик такой важный? – удивилась Пеева. – Чемоданчик как чемоданчик, на Казантипе многие с чемоданчиками ходят, преимущественно желтыми, – традиция такая, символ фестиваля. А про Серебряную Маску я вообще первый раз слышу…

«Да, – подумал Контейнер. – Так оно и бывает – когда драгоценный приз у тебя под носом, а ты ни сном, ни духом о его ценности и важности. Потом до крайности обидно».

– Казантип… – повторил Ферзь задумчиво. – Хреново. По слухам, там сейчас полный хаос и анархия, были случаи каннибализма. Без армии туда соваться опасно.

Атаманша Пеева фыркнула.

– Да ладно, можно подумать раньше на Казантипе была тишь да благодать! – хохотнула она. – Я там сколько лет атаманствовала, и скажу я вам – туда с армией соваться неблагодарное дело. Казантип, знаете ли, имеет свойство морально разлагать личный состав.

Контейнер принял решение.

– Если чемоданчик на Казантипе, – сказал он медленно, – мы его добудем. Безо всякой армии. Но за соответствующее вознаграждение.

Правдоруб жадно потер толстые ладошки и быстро спросил:

– Договорились! Что вам для этого надо?

– Оружие, – ответил Контейнер. – Много оружия.

Глава 2

Дорога на Харьков

Прощание вышло тяжелым. Бандеролька с группой Верховцева уходила далеко – в те края, где листоноши еще не бывали, где все по-другому, и даже климат не тот. С ней шел Воловик, а Зиняк и Стас – старые друзья – оставались в Остроге. Еще с Бандеролькой отправлялся опытный Телеграф, заявивший, что в его возрасте пора уже мир повидать, неугомонный юнец Костя (этого попробуй не возьми!) и, конечно, Кайсанбек Аланович, нашедший в докторе Верховцеве родственную душу.

Острог, конечно, был беднее Цитадели, и снарядить сразу две экспедиции городу оказалось не по плечу. Автомобиль нашли – полноприводную «Ниву», переделанную местными умельцами в неубиваемый, безопасный, но чрезвычайно много топлива жрущий внедорожник, выдали еду и кое-какие боеприпасы, но Бандеролька понимала, что этого мало.

Отряд Контейнера собирался пополнить запасы в Керчи, да и вообще, в Крыму листоноши представляли, где и что можно найти. Выдвигающимся на поиски Бункера было сложнее.

Бандеролька сидела у себя в комнатушке, по-прежнему заваленной коробками с архивом листонош, вместе с криптоаналитиком Шифром, Кайсанбеком Алановичем и доктором Верховцевым. Прямо поверх коробок была расстелена древняя бумажная карта. Ученые сверялись с распечатками и спорили о ширине, долготе, километрах. Бандеролька не вникала. Она полуприкрыла глаза и откинулась на подушку, то задремывая, то выныривая на поверхность. За окном шумели – там командовал громогласный Контейнер, да периодически взлаивала собака Олега Игоревича.

– Фарерские острова, – говорил Шифр, – я уверен в этом. Конкретно – остров Шпицберген.

– Не буду спорить, – пробасил Кайсанбек Аланович. – Но как же далеко!

– А как далеко? – Бандеролька села и протерла глаза.

Мужчины смотрели хмуро, Верховцев нервно оглаживал седой ежик и поправлял повязку.

– В северной части Атлантического океана, – Кайсанбек Аланович ткнул в верхний край карты, выше большого острова, похожего на даму в платье и шляпке. – Это – Британия, вот здесь – Дания. А мы тут.

Бандеролька прикинула расстояние. На карте мира Крым казался совсем маленьким…

– А как мы туда доберемся? – спросила она. – Там же море. И вообще. Это что, через всю Европу?!

– Особого выбора нет, – «утешил» Кайсанбек Аланович. – Но над техническим оснащением экспедиции я предлагаю подумать. Нам понадобятся надежные средства передвижения…

– И корабль. А лучше – батискаф, – заметил Верховцев.

– И переносная радиостанция! – оживился Шифр, которому все, выходящее на пределы мешанины символов, было глубоко по фигу.

– И где мы их найдем? Ладно, давайте пока не думать о батискафе. Но где мы достанем автомобиль? Имеющийся просто развалится. И потом, – Бандеролька снова посмотрела на карту, – нам придется идти через очаги поражения. Нам нужна защита. Даже листоноши не выживут в центральной Европе. Там же бомбы рвались…

Все приуныли. То есть, Бандеролька надеялась, что не приуныли, а погрузились в глубокие размышления.

– И еще нам нужно будет оружие, – сказал Верховцев. – Аборигены и мутанты. Неизвестно, что хуже.

– Я предполагаю, что вы, жалкие и ничтожные личности, сейчас присматриваете прямой и наикратчайший путь? – Кайсанбек уже улыбался. – Нормальные герои, как говорилось во времена моей глубокой юности, всегда идут в обход. Нам нужно посетить большие города. Там мы имеем все шансы найти единомышленников и необходимое снаряжение.

Верховцев снова поправил повязку:

– Вы предлагаете идти через Киев?

– Я не стал бы соваться в Киев без современного оружия. Я предлагаю ехать через Запорожье и Харьков. Потом уже – Киев и, может быть, Москва.

– Это же крюк какой! – поразился Верховцев. – Ну-ка, ну-ка, прикинем…

– Уважаемый доктор, я уже все прикинул. Вот, посмотрите: мы можем подняться по реке до разрушенной ныне ГЭС, но я бы не рискнул идти по воде, к тому же, у нас автомобиль, а не лодка. Поэтому логичнее будет доехать до Мелитополя – относительно безопасное направление, – а после уже по шоссе – до Запорожья и Харькова. До Мелитополя нам – около двухсот пятидесяти километров, а всего – чуть больше восьмисот. Даже на «Ниве» довольно быстро…

– А если быть реалистами, то на «Ниве» нам ехать дня три, – буркнул Верховцев.

Бандеролька с ним согласилась. Даже учитывая, что путешествие до Мелитополя может быть относительно спокойным, так как дорога пролегает по местам почти необитаемым и относительно чистым, дальше – Запорожье и Харьков… Бандеролька раньше даже не слышала этих названий и теперь ощущала внутри что-то вроде щекотки: она повидает мир.

– Три дня – не так много, – решила Бандеролька. – Вы уверены, что в Запорожье и Харькове мы найдем необходимое? И зачем оттуда в Киев, нелогично как-то? Не проще сразу на север?

– Москва очень грязная, – напомнил Кайсанбек Аланович, – и мы даже не представляем, что происходит в ее окрестностях.

* * *

Уходили после отряда Контейнера, ранним утром следующего дня, когда Острог еще спал, и лишь часовые в желтой защитной форме несли службу. Для города наступило трудное время ожидания: если эр-чума подберется ближе, если будут зарегистрированы новые случаи заболевания, жителям придется отходить. Все понимали это, и настроение было траурным, а Триумвират дружно вытирал заплаканные глаза.

«Нива» фырчала и воняла, ее, как и автомобиль группы Верховцева, потрепанную «Волгу» со спиленной крышей на твердотопливном котле, загнали на паром и переправили на берег. Город остался за спиной. Впереди, насколько хватало взгляда, простирались заросли тростника – изумрудно-зеленые, сочные – и мелькали над ними птицы.

– Тут есть шоссе, – Верховцев показал направление Телеграфу, сидящему за рулем «Нивы». – Я им несколько раз пользовался. Живности хватает, но дорога безопасная.

– Расслабляться все равно нельзя, – ответил самый старший листоноша.

Бандеролька разглядывала ассистентов Верховцева: в суете сборов так толком и не познакомились. Видно, что команда сработанная, опытная, но кто что из себя представляет, понятно будет позже, в походе. Марика, например, выглядит абсолютно безопасной, а Игорь – погруженным в мечты. Вот Влад – да, видно, что профессионал… С другой стороны, Кайсанбек Аланович вовсе не производит впечатление опытного бойца, а Костю хочется обнять и накормить. Да и Телеграф в силу возраста кажется ни на что не годным. А Шифр постоянно витает в облаках. А вместе – сила. «Поживем – увидим», – решила Бандеролька.

Свежий ветерок приятно обдувал лицо, было влажно, прохладно и удивительно мирно. Пахло близким морем, пахло зеленью и речной водой, и предстояло долгое путешествие.

Решено было ехать колонной, Верховцев впереди, листоноши следом (просто потому, что доктор знал дорогу). На штурманском месте рядом с Телеграфом устроился Кайсанбек Аланович, а Бандеролька, Воловик, Шифр и Костя – на заднем сиденье. В тесноте, да не в обиде. Воловик и Бандеролька сели по краям, чтобы держать сектора и отстреливаться, если что.

Тронулись.

Бандеролька честно смотрела направо и назад, но ничего, кроме тростника, видно не было. Разве что стаи птиц с криком и хлопаньем крыльев взлетали к небесам и кружили там. Костя заскучал и принялся болтать: о том, что успел подсмотреть в Остроге («а здорово там у них, что бабы… прости, Бандеролька, женщины правят, правда? А у них тоже обучение как в Цитадели?»), Шифр вытащил из-за пазухи бумажки и внимательно их изучал, Воловик не реагировал. Бандеролька пыталась внушить себе, что в зарослях тростника может скрываться опасный зверь, но по-прежнему было спокойно, только трясло сильно, так, что копчик разболелся.

Шоссе здесь, наверное, было, но давным-давно, а после Катастрофы и отделения Крыма рельеф изменился, и от дороги осталось только направление. Бандеролька представила: две с половиной сотни километров – это часов пять при такой скорости передвижения. Пять часов скуки и тряски. Конечно, придется делать привалы.

Шум не позволял расспросить Кайсанбека Алановича поподробнее о маршруте, и Бандеролька стала припоминать узнанное вчера.

Мелитополь, как говорил Верховцев, необитаем. Когда-то в городке было больше ста пятидесяти тысяч человек, и через него проходила крупная железнодорожная ветка. Теперь – пусто. По сведениям доктора, из города ушла пресная вода, и вслед за ней привычное место покинули люди и звери.

До Мелитополя – тоже пусто. В тростниках – заводи и болотца, но ту воду пить нельзя. Говорят, рыбы много. Точно много птицы. И комаров. И все.

Из Мелитополя надо будет повернуть на север. Крупное шоссе идет к Запорожью, промышленному центру, и дальше – в Харьков, огромный по меркам знакомого Бандерольке мира город. Тут все окутано легендами, и жители Острога, казалось бы, материковые, толком ничего не знают. Обрывки информации: в Запорожье когда-то была ГЭС, вроде бы, давала электричество из воды. Как – непонятно, Кайсанбек Аланович объяснял, но Бандеролька не запомнила. Там же, в Запорожье, были заводы по производству автомобилей и чего-то еще. Вроде бы, город до сих пор обитаем, и местные называют его «Городом молодости и смеха».

А потом – Харьков. Был вторым по численности после столицы Украины – Киева, и Бандеролька, как ни пыталась, не могла представить себе миллионы людей, бродящих по улицам. Фон там должен быть высоким – все крупные населенные пункты бомбили… И тем не менее, там живут. По крайней мере, по сведениям Триумвирата. В Харькове должно быть оборудование, должны найтись единомышленники. А куда двигаться дальше – лучше и не загадывать. Почти тысяча километров пути – выжить бы.

Стая птиц над тростниками вела себя странно, и этим привлекла внимание Бандерольки.

Пернатые заворачивались воронкой, будто монолитный организм, и вдруг эта масса ухнула вниз, в заросли – камнем. Бандеролька вскрикнула от неожиданности, и только спустя долю секунды, когда птицы брызнули осколками во все стороны, беспорядочно, словно в панике, обратилась к водителю:

– Телеграф! Опасность – слева!

– Опасность вижу! – отозвался Кайсанбек Аланович, проворонивший все на свете. – Продолжаем движение!

– Опасность справа!!! – не своим голосом заорал Воловик. – И сверху!!!

Идущая впереди «Волга» резко остановилась, и Телеграф затормозил так, что машина взвизгнула, а пассажиров бросило вперед. Бандеролька этого почти не заметила: она наблюдала за творящимся в небе.

Там метались уже тысячи пернатых – от стрижей до крупных хищных птиц. Все они кричали и выделывали в воздухе невообразимые кульбиты, будто тренировались специально, чтобы удивить людей. Свечой взлетали вверх, падали, сложив крылья, сталкивались. Кружась, опускались на землю перья – черным и серым снегом.

– Ни фига ж себе! – выразил общую эмоцию непосредственный Костя. – Они что, все дружно с ума посходили?!

– Жалкая вы, Костя, ничтожная личность! – отозвался Кайсанбек Аланович, внимательно рассматривавший очки – не пострадали ли в результате экстренного торможения. – Нет у птиц «ума» в нашем понимании, и расстройств личности быть не может. Я бы предположил психократа.

– Кого-кого? Психопата? – не понял Воловик.

Бандеролька тоже не поняла, но решила не переспрашивать.

– Психократ. – Верховцев подошел к «Волге» и оперся на капот. – Мутант, обладающий столь сильными телепатическими способностями, что может повелевать другими особями.

– В голову торкает, – перевел Воловик и кивнул. – Ну да. Нужно его найти – и убить. А можно не находить, а ехать дальше – если до сих пор не торкнул, слабоват он против человека.

– Я бы не был столь уверен, – Верховцев посмотрел в небо и скривился. – Дело в том, что мы остановились не по своей воле. У нас заглох двигатель.

– Ну, коллега, это бывает, учитывая устройство данных драндулетов.

– А мне кажется, все не так просто…

Пока ученые мужи препирались, Бандеролька сочла лучшей стратегией выбраться из автомобиля и осмотреться. Ассистенты Верховцева поступили подобным образом: ощетинившись оружием, у кого какое было, они высыпали на дорогу. Влад, тот, что с оселедцем, аж пританцовывал от нетерпения, Марика смотрела на птиц, разинув рот, а тощий брюнет Игорь, кажется, по-прежнему витал в облаках. По крайней мере, выражение его лица оставалось мечтательным, а взгляд – расфокусированным. Под глазами у юноши набрякли заметные при ярком свете синяки, столь основательные, что Бандеролька заподозрила: Верховцев помощника бьет по голове. Наверное, чтобы привести в чувство.

Телеграф тоже покинул автомобиль и спросил у Влада:

– Чего не заводится?

– Ничего не заводится, – буркнул казак.

– Ну так пойдем посмотрим. Открывай драндулет.

Драндулет открыли. Воловик прикрывал Верховцева и Кайсанбека Алановича, занятых беседой, Бандеролька с Марикой и Игорем караулили склонившихся над двигателем знатоков, Шифр все еще возился с распечатками, в воздухе стоял многоголосый птичий грай, а Костя… Бандеролька встрепенулась:

– А где малой?!

Все одновременно встрепенулись, и выяснилось сразу несколько занимательных фактов: двигатель не заводился, потому что «искры не было», и получить ее не удавалось. «Волга» тоже отказывалась заводиться; у Игоря и Шифра разболелась голова; Воловик чувствовал себя пьяным, хотя сроду не пил, и потому верить в этом ему было нельзя; куда подевался Костя, никто не знал.

Бандеролька, несмотря на злость – могли бы за пацаненком и последить! – чувствовала себя разбитой, больной. Не то, чтобы болела голова, или, там, шатало, как пьяную. Просто сложно ориентироваться, жесты получались чересчур размашистыми или скованными, шаги – разной длины, и язык тяжело ворочался во рту. Это не было похоже на воздействие мощного мутанта-телепата, скорее, на последствие нокаута или контузии.

– Не нравится мне это, – промямлил Кайсанбек Аланович.

Его смешно перекосило, и держался он на шершавой дороге неуверенно, будто на льду.

– Надо уходить…

И тут все прекратилось. Птицы перестали сталкиваться и начали вести себя самым обычным образом – как перепуганные, но адекватные птицы. Будто волна схлынула. Стена тростника – высокая, метра в два – затрещала, и из зарослей высунулась довольная, нахальная, но немного испуганная предстоящей взбучкой рожица Костика.

– Видали?! – спросил юный листоноша.

– Видали, – Бандеролька отпустила автомат, и он повис на ремне. – А сейчас ты у нас увидишь небо в алмазах! Где был, паршивец?!

– Смотрел, что творится. Вот профессор говорил: психопат-мутант, а это вовсе даже не психопат и не мутант, а здоровая железная каменюка!

– Жалкая ты, Костя, ничтожная личность! – простонал Кайсанбек Аланович. – И с подобным… электоратом мне, коллега Верховцев, приходится работать! Ну какая «железная каменюка»?

– Железная, – Костя шмыгнул носом и стер длинную зеленую соплю рукавом. – Глыбень такая, что тот танк. И вокруг нее всех колба-асит!

– Константин! – Телеграф взялся за ремень. – Ну-ка давай-ка по-русски, тебя вот ученые люди слушают – и ни хера не понимают! Извините. Вырвалось.

– Так я рассказываю. Но лучше покажу. А потом каменюку выключили.

Верховцев и Кайсанбек Аланович переглянулись.

– Надо идти и смотреть, – вздохнула Бандеролька. – Воловик, Шифр, Марика, Игорь! Остаетесь здесь. Охраняйте машину. Веди уж, Иван Сусанин.

Костя буркнул «и вовсе я не Иван, и сами вы с усами!», а потом пошуршал в тростники.

* * *

Продираться через заросли тростника – сочного, жесткого, толстого – то еще удовольствие. Без Зиняка с мачете делать это было трудно, так что отряд проявлял потрясающее единодушие – костерил Костю. Растения стояли близко, частоколом, и под ногами то и дело оказывались лужи и целые протоки со стоячей черной водой, над которой столбиками вилась мошкара. Птицы, видно, не оправившиеся после коллективного помешательства, безмолвствовали.

Дорогу Костя находил по собственным следам, остальным пришлось довериться мальчишке – на расстоянии вытянутой руки ничего, кроме шуршащей стены, видно не было. Костя пыхтел, сопел и комментировал:

– Да тут недалеко, тут идти всего ничего, ща увидите, увидите – офигеете. Натуральная железная каменюка.

Они вышли на край озера, покрытого зеленым ковром ряски, в разрывах которого виднелась черная торфяная вода. Пахло перегноем, сыростью и чем-то непонятным, резким, вроде озона. Посреди озера выпирала та самая «натуральная железная каменюка». По-другому зеленоватую, округлую, будто оплавленную глыбу охарактеризовать не получалось. У Бандерольки волосы встали дыбом – не от ужаса, а сами собой.

– Надо же, – удивился Кайсанбек Аланович, – какое сильное статическое электричество. Коллега, что бы это могло быть?

– Понятия не имею, – Верховцев поправил повязку, – я ни разу не забредал в заросли, да и машина раньше не глохла. Похоже на метеорит.

– Но не метеорит! Разве вы не знаете, что камни, падающие с неба…

– Погодите-ка, уважаемые, – Телеграф раздвинул ученых и по колено влез в воду. – Никакая это не каменюка. Это же прибор. Просто немного, кхм, пострадавший. Разве вы не видите?

Все-таки многое зависит от установок. И Бандеролька, и остальные собирались увидеть в тростниках странный валун, и только после слов Телеграфа стало понятно: это и правда прибор. Капсула, сброшенная или вывезенная сюда в давние времена. Капсула формой напоминала яйцо, снесенное металлической птицей, и была покрыта толстым слоем прелых листьев, ила, грязи и помета. Поэтому, наверное, никто сразу и не сообразил, что перед ними.

– Та-ак, – протянул Кайсанбек Аланович, – так-так-так… увы, с нами нет достойнейшего Уткина. Этот безумный изобретатель сообразил бы, что к чему, я же не силен… а вы, коллега?

– Увы, – Верховцев развел руками, – техника предков.

– Да что вы тут, – Телеграф плюнул на ладони и энергично их потер, – рефлексируете! Разберемся! Значит, для начала надо это оттуда вынуть, а потом уже – думать, как оно включается. Оно ж не постоянно работает, а периодически. Будем надеяться, времени хватит. А и не хватит – не помрем: тошно, но не смертельно.

– А как вытаскивать? – подпрыгнул Костя. – Выкатить?

– Эх, малой… Думаешь, нам сил хватит? Трос надо и машиной тянуть. Пригоним «Ниву», прицепим веревку и вытащим на ровное место.

Сказать оказалось значительно проще, чем сделать. Через сорок минут все – и листоноши, и севастопольцы, и команда Верховцева – извозились в грязи и промокли. В черной воде, как оказалось, водились пиявки – жирные, лоснящиеся, и очень шустрые – стоило нечаянно опустить в озерцо незащищенную конечность, и несколько кровососущих тварей вцеплялись в нее. Оказалось, что Марика боится их до истерики и обморока. Ее и, на всякий случай, Бандерольку, изгнали на берег.

Кроме того, дно было илистое, засасывало, и приходилось к капсуле подплывать, что тоже представлялось не самым простым: водяные растения цеплялись за руки и за ноги.

И тем не менее, удалось кое-как обмотать капсулу веревками и прикрепить тросом к «Ниве». Телеграф вскочил за руль и газанул. Трос натянулся. Веревки затрещали. Ил жадно хлюпнул, комары взвились в воздух зудящей тучей, захрустел тростник, завоняло болотом, взвыл двигатель, из-под колес брызнула грязь… и капсула поддалась.

– Круглое – тащить, квадратное – катать, – прокомментировал ее неторопливое продвижение Воловик. – А главный вопрос: вот на хрена козе баян? Может, она радиоактивная!

– Счетчик показывает, что не больше, чем все остальное, – заметил мечтательный Игорь, ненадолго спустившись на грешную землю. – А в хозяйстве все пригодится, особенно – оружие предков.

– Так мы не знаем, оружие это или нет, – парировал матрос.

Одному Косте происходящее доставляло удовольствие – он подбегал к веревкам, лез в воду, что-то поправлял, и глаза его хитро блестели.

Наконец, капсулу выволокли на берег, Телеграф заглушил мотор и отправился осматривать добычу. Все еще бледная Марика топталась в сторонке и оттуда попросила:

– Посмотрите, пиявок на ней не осталось? Фобия, ну что поделаешь…

– Сейчас посмотрим, – пообещал Телеграф, – сейчас все проверим. Ух ты ж моя маленькая, ух ты ж моя сладенькая, расскажи дяде, как ты работаешь. Ты моя железненькая, ты моя толстая…

– А это точно не бомба? – засомневалась Марика.

Бандерольке ее метания были понятны, но на помощь пришел Кайсанбек Аланович:

– Что вы, барышня, бомбы выглядят совершенно иначе. Постойте, уважаемый Телеграф, что вы делаете?!

Телеграф подбирался к капсуле с молотком и зубилом.

– Должна же она как-то открываться.

Первый раз в жизни Бандеролька видела ошарашенного и даже напуганного Кайсанбека Алановича. Отряд шарахнулся врассыпную и залег в тростниках, боязливо оттуда высовываясь. Телеграф, помогая себе крепким словом, забрался на капсулу, оседлал ее, счистил грязь и, примерившись, долбанул по зубилу. Раздался металлический лязг. Бандеролька втянула голову в плечи и зажмурилась, но ничего не произошло: взрыва не было, только Телеграф бубнил под нос «открывайся, железяка, не переть же тебя целиком».

– А зачем вы хотите ее расколупать? – крикнул Верховцев.

– Чтобы достать то, что в ней спрятано! Оружие предков! Супер-пушка! Или еще что. А если не разобрать, оно по нам долбануть может в любой момент. Кнопок-то на поверхности никаких.

– Бросили бы и дальше поехали, оно тут столько лет лежало – и дальше лежало бы, – пробурчала Бандеролька. – Все бы мальчикам игрушки…

Но Телеграфа было уже не остановить. Он вошел в исследовательский раж. Вскоре остальным надоело прятаться по кустам, и к обсуждению «как бы ее открыть» присоединились все мужчины отряда. Бандеролька и Марика оставались в стороне – наблюдали и переживали. Потом решили приготовить перекус из сушеной рыбы и крупы, развели костер, котелок поставили… Бандеролька смирилась с тем, что отсюда до следующего дня не уедет, придется комаров кормить.

– Агааааааа! – заорал Телеграф так, что Бандеролька чуть не упала. – Ага! Вот, вот он, шов, а вы, профессор, были неправы! Ну-с…

Лязгнуло. Бумкнуло. Бандеролька обернулась, почувствовав, что волосы на голове встали дыбом.

Капсула развалилась на две части, как огромный железный грецкий орех. Телеграф не удержался и свалился вниз, сопроводив падение нелестным высказыванием в адрес гравитации. Мужчины отпрыгнули. Скорлупки покачнулись и замерли. Телеграф, держась за поясницу, подковылял к ним и заглянул внутрь:

– Вот! Так я и знал! Большая магнитно-резонансная пушка!

* * *

Отмыться не было никакой возможности, грязь трескалась на коже и отваливалась кусками. Донельзя довольные листоноши упаковали оружие в багажник, завернув в ветхое покрывало. Агрегат, обозванный Телеграфом «магнитно-резонансной пушкой», пушку не напоминал нигде и никак. Была это коробка с таймером (установленным на двадцать минут через каждые 36 часов), рычажками включения и выключения да присобаченной сверху катушкой проволоки, намотанной непонятно на что.

– Магнит, – веско заметил Кайсанбек Аланович. – Значит, и правда, магнитные волны. Интересно, интересно. Однако полевые испытания проводить не будем.

Штуковина была здоровенная, метр на метр, и тяжелая. Зачем ее с собой тащить, Бандеролька так и не поняла. К счастью, путешествие больше не откладывали – наскоро пообедали и прежним порядком двинулись в путь.

Пейзаж все так же не радовал разнообразием: тростники, озерца, изредка – заброшенные, разрушенные домики. До самого заката – степного, огненно-красного, зловещего – ничего не происходило. А на закате они дотелепались до Мелитополя.

Городок был основательно разрушен – не в результате войны, а по причине геологических изменений, превративших Крым в остров. Естественно, прибрежную полосу и некоторые города на материке это затронуло. Тряхнуло так, что от панельных домов остались груды мусора, а рельсы на железной дороге выгнуло дугой. Отсюда ушли все, даже животные. Делать в Мелитополе было нечего. Путники с трудом отыскали место для ночевки – как раз в заброшенном здании вокзала, от которого остались только стены с выбитыми стеклами – крыша рухнула.

Пока готовили ужин и ели, молчали. Не потому, что начало путешествия вымотало – просто каждый думал о своем и прикидывал, сколько всего предстоит. Для листонош это была, в общем-то, первая вылазка так далеко на материк.

Бандеролька определила очередность дежурств и заползла в спальный мешок. Закрылась с головой. Раньше она любила походы – в первую очередь потому, что за спиной всегда оставался крепкий тыл, оставалась Цитадель Листонош.

Теперь же тыла не было, дома не было. Позади – как и впереди – неизвестность.

С этой мыслью Бандеролька уснула.

Посреди ночи ее разбудил странный звук: кто-то наигрывал на губной гармошке, тихо-тихо, на самом краю слышимости. Бандеролька встрепенулась, вылезла из спального мешка. Все было тихо, у теплящегося костра бдил казак Влад. Остальные спали. Звук точно доносился из города, в котором, вроде, не осталось живых.

Влад заметил движение:

– Что случилось?

– Ты слышишь губную гармошку?

– Нет.

– Значит, со сна показалось, – соврала Бандеролька.

Она была уверена как в том, что звук ей не приснился, так и в том, что он значим, и, возможно, предназначается только ей, раз уж другим не дано его слышать…

* * *

От Мелитополя до Запорожья – всего сто двадцать километров, меньше, чем от Острога до Мелитополя. Однако к этому отрезку пути готовились тщательно, гораздо тщательнее, чем к предыдущему: чем дальше на север, тем сильнее будет фонить, тем меньше известно о племенах и животных, об общественном строе и грозящих опасностях.

«Город молодости и смеха». Само название, конечно, внушало энтузиазм, но Бандеролька не могла отделаться от навязчивого видения: широкие улицы заполнены хохочущей молодежью. Стоило представить эту картинку – и становилось, мягко говоря, жутковато.

Выехали рано утром, сосредоточенные и готовые ко всему. По прикидкам, путь не должен был занять больше четырех часов, а что такое четыре часа в хорошей компании? – ерунда!

Но неприятности начались уже через час.

Шоссе тянулось через степь, и все просматривалось, как на ладони – засаду устроить негде. Свечками протыкали синее небо пирамидальные тополя, колосились какие-то злаковые, белели остатки построек. Автомобили шли бодро, солнце припекало, и Бандеролька натянула зеленую шляпку с подогнутыми полями, пропустив резинку под подбородком, чтобы ветром не сдувало.

Тут что-то привлекло внимание Воловика.

– Справа движение! – заорал он скорее удивленно, чем взволнованно. – Какая-то ерунда!

– Контроль! – подтвердил Телеграф, но скорость не снизил.

Бандерольке стало любопытно, и она, несмотря на инструкции, посмотрела вправо. По степи неслись лошади. Не восьминогие скакуны листонош, а обычные кони. Гривы их развевались, рыжие и черные бока блестели на солнце, галоп был прекрасен и грациозен. Бандеролька залюбовалась, и только спустя несколько секунд соотнесла видимые детали и расстояние.

И тут же потеряла дар речи. Табун скакал по диагонали, наперерез автомобилям, и выходило по самым скромным прикидкам, что кони те – раза в четыре больше обычных. Выкормились на сочной траве…

– Ходу! – скомандовала Бандеролька. – Газу!

Телеграф два раза нажал на гудок: это был сигнал для автомобиля Верховцева.

– Удивительно! – Кайсанбек Аланович протер очки и вернул их на нос. – Они огромны! Конечно, травоядные кони не представляют для нас опасности…

Табун приблизился.

С этого расстояния Бандеролька видела морды в клочьях пены и безумные красные глаза. В вегетарианство этих лошадок совершенно не верилось.

От топота копыт содрогалась земля – ощутимо, даже сквозь вибрацию автомобиля. Телеграф снова прибавил скорость, но из перестроенного двигателя не удавалось выжать слишком много. Бегущий впереди табуна жеребец – вороной, с роскошной блестящей шерстью – вдруг вскинул голову и заржал. Остальные животные, послушные воле вожака, повернули, не сбавляя скорости, и выскочили на дорогу, отрезая автомобили друг от друга. Перекрывая путь как вперед, так и к отступлению. Телеграф ударил по тормозам столь резко, что Бандерольку швырнуло вперед, на пассажирское кресло, а мелкий Костя вылетел на рычаг переключения скоростей и хорошо, что водитель, изогнувшись, успел его подхватить. Взметнувшаяся пыль не давала Бандерольке рассмотреть, что творится вокруг, но кони хрипели и фыркали, и нос закладывало от их духа – звериного, мускусного.

Листоноши любят животных.

Собственно, восьминогие кони-мутанты, верные спутники и практически члены клана – крайнее проявление этой любви. Уходя из Цитадели, погибших коней оплакивали, как погибших товарищей. Ни одного не осталось, хотя, может, и бродят сейчас по крымским степям неприкаянные восьминогие жеребята, испугавшиеся стрельбы и взрывов…

Именно поэтому Бандеролька, хотя все ее инстинкты вопили: гигантские лошади опасны! – не испугалась и не могла поверить собственным чувствам. Конь – друг и соратник в бою и на выезде. Он надежнее автомобиля и, в отличие от человека, никогда не предаст. Ждать от лошадей плохого?!

Реальность внесла коррективы в сбивчивые не размышления даже – чувства Бандерольки.

Прямо над ее макушкой клацнула зубами лошадиная морда. Зубы, насколько успела рассмотреть Бандеролька, уже выпрыгивающая из машины, были острые и, кажется, в три ряда. Листоноша сгруппировалась и покатилась по растрескавшемуся, покрытому пылью асфальту. Перед ее лицом переступали ноги, заканчивающиеся не копытами, а острыми когтями.

Автомат она не выронила – сказались годы выучки и рефлексы, вбитые на подкорку. Бандеролька вскочила и кинулась на обочину – туда, где, кажется, было посветлее и меньше топталось странных коней, решивших полакомиться человечинкой.

Она не могла разобрать, все ли выскочили из машин, но криков слышно не было – только алчное фырканье.

Ни куста, ни холма – спрятаться негде. Бандеролька упала в густую, жесткую, выгоревшую траву и заняла позицию для стрельбы из положения «лежа» – ноги прижаты друг к другу, локти – к бокам. Ответный огонь со стороны лошадей, конечно, ей не угрожал, но в таких ситуациях Бандеролька доверяла только выучке, привычным, вдолбленным намертво движениям.

Она не могла начать стрелять – не видела людей, а одно из основных правил – не открывай огонь, пока не убедился, что за целью нет того, кого поразить не хочется. Вполне возможно, в пыли, за конями мечутся друзья и соратники. Бандеролька скрипнула зубами.

Как бы поступил на ее месте Пошта? Отлеживался бы, надеясь, что его не заметят, пережидая опасность? Ждал и нервничал, мучился неизвестностью, страхом за судьбу спутников? А если бы там, в машине, оставалась Бандеролька?

Он бы вступил в бой. Кинулся туда, разогнал хищных тварей, обманом увел куда-нибудь…

Ни секунды бы не раздумывал.

Бандеролька не была трусихой. Ей доводилось рисковать жизнью и смотреть опасности в лицо. И она переживала за Кайсанбека Алановича, Телеграфа, мелкого Костю… Меньше переживала за Воловика – в звериной ловкости и истинной доблести матроса успела уже убедиться, этот не пропадет. И казак Влад не пропадет. А вот Верховцев? Марика? Игорь, наконец? Их Бандеролька в бою еще не видела и не представляла, на что они способны.

Главное – не слышно ни выстрелов, ни голосов. Возможно, все так же притаились и выжидают.

Бандеролька попробовала подняться и кинуться вперед, навстречу друзьям и опасностям, – но тело не слушалось. Она скрипнула зубами от отчаяния. Что за внезапный приступ страха, да еще столь сильного, до паралича?!

Нужно сделать хоть что-нибудь, а то невозможно потом будет на себя в зеркало смотреть. И невозможной станет память о Поште – он бы не простил, а если бы простил – тем стыднее.

Бандеролька крепко зажмурилась и напрягла все мышцы и всю силу воли в попытке встать.

Тщетно.

От обиды и злости слезы полились из глаз. Бандеролька хотела вытереть их – и снова не смогла пошевелить рукой.

Внезапная догадка заставила листоношу покрыться холодным потом. Паралич не был следствием испуга, по крайней мере, не прямым следствием. Бандеролька просто не могла шевельнуться. Кажется, более-менее работали пальцы, но руки выше запястий и ноги от лодыжек оставались холодными и будто чужими.

Вряд ли она повредила спину, когда выпрыгивала из машины – тогда не успела бы добраться сюда…

Пазл сошелся. Голосов и выстрелов не слышно. Это может значить только одно – все остальные, как и сама Бандеролька, находятся под воздействием лошадей. Это воля животных не дает двинуться с места. Неподвижных удобнее жрать.

Бандеролька попыталась крикнуть – и не смогла.

Значит, ее догадка верна. Слезы высохли. Сейчас главное – не дать отчаянию завладеть собой. Что бы сделал Пошта? Пошта бы что-нибудь придумал. «Думай, голова, думай, – приговаривала про себя Бандеролька. – Пусть они хоть десять раз телепаты, пусть “в голову торкает” – они всего лишь звери, а значит, глупее листоноши и даже обычного человека. Они не ждут нападения и расслабились. Решают, наверное, кто вкуснее – умный Кайсанбек Аланович или молоденький Костя?»

В табуне, это видно сейчас, когда пыль улеглась, десять особей. Они действительно огромные – не меньше четырех, а то и пяти метров в холке, выше любого человека… «Стоп. Это – правильная мысль, – поняла Бандеролька. Если они выше любого человека, стреляя в голову, можно не бояться попасть в своих. Расстояние маленькое, бошки у тварей большие – не промахнешься. Позиция нормальная. Пальцы работают. Перенести линию огня, конечно, не получится, но достать вон тех двоих, значит, на одну пятую уменьшить количество противников и обнаружить себя. С другой стороны, это – шанс донести до друзей: вы можете стрелять. И мизерная возможность коней спугнуть. Вдруг они опасаются резких и громких звуков?»

На помощь в необитаемой степи рассчитывать не приходилось.

Бандеролька старательно, как на учениях, прицелилась, совместила мушку и целик с мишенью – ближайшей мордой. Это был, кажется, вожак – вороной, злобный даже на вид.

«Палец на спусковом крючке, и это хорошо. Нажать. Медленно, на протяжном выдохе, серединкой крайней фаланги. Нежно-нежно, будто ямочку на щеке ребенка гладишь».

Она не почувствовала отдачи – наверное, паралич делал тело нечувствительным. Бандеролька читала про это или от Кайсанбека Алановича слышала: есть осы-наездницы, они вводят в тело жертвы яд и свои личинки. И жертва, парализованная, продолжает существовать. А личинки пожирают ее изнутри. Живые консервы – такую участь приготовили для отряда Бандерольки хищные кони.

Выстрел получился очень громким, или Бандерольке так показалось. Вороной покачнулся, сделал несколько мелких нетвердых шагов в сторону Бандерольки и рухнул. Остальные кони замерли. Не тратя времени, листоноша поразила вторую цель.

Словно в ответ выстрелы зазвучали с других сторон – друзья были живы и верно поняли! Бандеролька надеялась, что паралич ослабнет, но, увы, по-прежнему не могла пошевелиться.

А лошади заметались.

Или их и правда напугали громкие звуки, или же обескуражила смерть вожака – они скакали между машинами, и полуоглохшая от выстрелов Бандеролька слышала недоуменное ржание и растерянное фырканье. Впрочем, далеко они не уходили, и надежда спастись таяла с каждой секундой. «Буду отстреливаться, – решила Бандеролька, – палить до последнего патрона, и пусть хоть одна клыкастая зараза ко мне попробует подойти!»

– Трупоеды!!! – заорали над ухом так, что, не будь Бандеролька парализована, непременно подпрыгнула бы и заорала.

Она не могла обернуться, но вскоре источник крика возник перед глазами.

Это был худой высокий мужчина, невообразимо гибкий, почему-то весь в белом – в просторных штанах и смешной длинной куртке, запахнутой и подвязанной черным поясом. Мужчина одним прыжком взвился на капот «Нивы» и застыл в странной стойке, вывернув руки и ноги.

– Трупоеды! – повторил он с нажимом, обращаясь, кажется, к лошадям. – Неправедные твари, презревшие природу! Капец вам!!!

Столь неожиданно оборвав речь, он прыгнул на ближайшего коня. Бандеролька глазам своим не поверила. Такого просто не может быть. Наверное, воздействие продолжается, и начались уже галлюцинации. По крайней мере, другого объяснения тому, как мужик в белом оказался на спине у каурой кобылы, не находилось.

Кобыла встала на дыбы, замотала головой, заплясала. Неожиданный спаситель – или же забавный глюк – держался за гриву и что-то делал ногами… душил, поняла Бандеролька, когда кобыла, захрипев, опустилась на колени. Душил он ее. Четырехметровую лошадь. Ногами в белых штанах. Босыми ногами в белых штанах.

Вот так и сходят с ума, так и переселяются в абсурдный мир сновидений.

Приглючится же!

Тем временем, глюк разделался еще с двумя лошадьми. От табуна осталась ровно половина. Огромный, заметно больше других выживших, белый конь вдруг заржал, развернулся и кинулся наутек, задрав хвост.

Через несколько минут Бандеролька с удивлением поняла, что может шевелиться. Она встала на четвереньки и поползла к машинам – проверять, живы ли друзья. О глюке решила пока не думать – или рассосется, или объяснится.

Он предпочел второе. Подхватил Бандерольку под мышки, поставил на ноги и галантно придержал.

– Услышал ваши выстрелы и поспешил на помощь, не без основания решив, что келпи напали на мирных путников! – глюк улыбнулся.

Вблизи он выглядел донельзя живым. У него было мосластое лицо очень тощего мужчины за тридцать, яркие глаза, подвижные черные брови и редкие, с залысинами, коротко обстриженные волосы.

– Позвольте отрекомендоваться. Илья Романцов, адепт ордена боевых веганов, пограничная служба Запорожья.

– Бандеролька. Листоноша. Мы с друзьями направлялись в Запорожье. Где мои друзья? Вы не видели.

– Сейчас поищем, – он помрачнел. – Будем надеяться, они живы.

* * *

Живы были все, но моряк Воловик сильно повредил колено и теперь не мог ходить – пришлось нести его и устраивать на переднем сиденье. Кайсанбек Аланович и доктор Верховцев занялись осмотром мертвых мутантов – заглядывали в пасти, переговаривались. А Бандеролька решила поддержать светскую беседу с Ильей, назвавшим себя адептом ордена боевых веганов. Мужчина по-прежнему казался ей очень странным, хотя кто знает, что за мода на материке. Может, тут все себя так ведут.

– А что за боевые веганы? – осторожно спросила она.

– О, это очень просто. Мы не едим мяса, считаем, что каждой твари дано право на жизнь. Мы употребляем в пищу орехи, овощи, фрукты, молоко. Знаете, какое молоко дает моя котокорова Чернуша? Аж желтое от жира!

– Котокорова?!

«Если здесь все такие чудные, – решила Бандеролька, – то за время путешествия я сойду с ума».

– Ну да. Корова, воспитанная кошками…

– А почему «боевые веганы»?

– Мы сражаемся с трупоедами. Нет, не с людьми, употребляющими мясо, и не со стервятниками, а с тварями навроде этих, – он небрежно пнул дохлого коня босой ногой. – Однако у меня тоже есть вопросы. Куда и зачем вы направляетесь?

Бандеролька собралась с духом и изложила краткую версию проблемы: они из Острога, города на побережье, им нужны техника и оружие, чтобы помочь своим – проникнуть в Киев, где, по легенде, есть данные о неведомой хворобе, поразившей население.

Илья задумчиво грыз ноготь.

– И вы решили ехать через Запорожье и Харьков? С одной стороны, разумно, с другой – в окрестностях Харькова сейчас дороги контролируются бандой Ладыги и Грома, страшные это люди, в сам город лучше не лезть. А у нас… Как бы вам сказать… Чтобы у нас хотя бы день выжить – привычка нужна.

Бандеролька опешила. «Город молодости и смеха»? Привычка нужна?! Что же там такое происходит?

– Заводы, – пояснил Илья. – До войны их успели автоматизировать, и вот – не разбомбили. Электричество есть – ГЭС. Заводы работают. Нашим воздухом нельзя дышать. А «молодости и смеха» – это потому, что до старости никто не доживает, а когда ветер дует на одну половину города – смеется другая. Нет, к нам без противогазов нельзя. Да и вообще. Вагонетки автоматизированные, машины-убийцы, киберуборщики… Нет, я бы посоветовал объехать Запорожье.

Бандеролька крепко задумалась.

– Но в Харьков тоже нельзя?

– В сам – нет, но все необходимое вы отыщите в пригородах…

– Нам бы проводника, – прямо сказала Бандеролька.

Боевой веган помрачнел.

– Я не могу отправиться с вами, но могу показать на карте, как объехать особо опасные места. И порекомендовать местного, у которого можно остановиться. А вы добросьте меня до Запорожья, хорошо? Пешком туда далековато, за день не дойду.

* * *

Запорожье они увидели издалека, и Бандеролька сразу поняла, что имел в виду Илья, отговаривая от посещения этого города. Над горизонтом вставали вертикальные (ветра не было) столбы разноцветного дыма: зеленого, желтого, красного, черного. Целый лес дымных столбов. Еще через несколько километров отряд почувствовал вонь. Это была непередаваемая смесь запахов горячего металла, угольной копоти, машинного масла и чего-то противного, тошнотворно-сладкого, но неопределимого. Пришлось надевать противогазы.

Илья от защитных фильтров отказался:

– Родной город, родной запах. Я привык.

Он держал на коленках Костю – мальчишка надулся и теперь ни с кем не хотел разговаривать, но по-другому в машину боевой веган не помещался.

– Я свяжусь по радиосвязи с паном Сашко, у него небольшая крепость недалеко от Харькова. Езжайте прямо туда, остерегайтесь банд! Ни с кем не вступайте в контакт, пока не доберетесь до места.

Место он пометил на карте и продемонстрировал Кайсанбеку Алановичу, тихому и пришибленному после знакомства с местной фауной.

Запорожье приближалось, и трава вдоль дороги окрасилась во все цвета радуги – полосами. Полоса травы ярко-красной, полоса травы истошно-зеленой…

– Дождем прибивает копоть с заводов, – заметил Илья. – Это еще что! Вот если неудачно белье повесить сушиться, можно вместо белого кимоно черное получить. Вы всё запомнили насчет Харькова? Тогда высадите меня вон на том перекрестке.

* * *

Предстоял самый длинный отрезок пути – без малого триста километров. Немного отъехав от Запорожья и оставив столбы дыма за спиной, решили остановиться на привал. Настроение у всех было не похоронное, настороженное. Воловик горевал из-за потери подвижности, остальные переваривали обрушившиеся на них новости.

Бандеролька поймала себя на том, что хотела бы посмотреть на автоматизированные заводы и киберов – никогда не видела и даже не представляла себе такого. Хотя, похоже, уцелевшему человечеству толку от этих плодов прогресса – ноль.

Верховцев проверил фон счетчиком Гейгера – прибор тревожно защелкал, доктор помрачнел:

– Я делаю замеры каждые десять километров пути. Чем дальше на север – тем сильнее фон, и растет он в геометрической прогрессии. Боюсь, скоро даже листоношам понадобятся защитные костюмы. И, конечно, встанет вопрос хранения припасов, воды… представьте: мы не сможем найти «чистую» воду! Наша экспедиция все больше напоминает мне групповое самоубийство.

– Пессимизм не делает чести ученому! – воздел палец к небу Кайсанбек Аланович. – Не допускайте поспешных выводов, коллега. Лучше давайте прикинем, через сколько мы сможем быть у гостеприимного пана Сашко? Мне совершенно не хочется ночевать в степи.

– Часов пять-шесть, до темноты успеем, – ответил Телеграф. – Если рассиживаться не будем и колымаги наши не сдохнут. И если какие-нибудь хищные кролики на нас не нападут.

Через час пришлось-таки надеть защитные костюмы и убрать припасы в специальные контейнеры. Фон вырос настолько, что нападений «хищных кроликов» можно было не опасаться – здесь не выжило бы ничего, кроме растений. Зато флора перла, цвела и пахла! Обычная степная трава, тополя и какие-то колючие кусты превратились в настоящие джунгли, и дорога теперь шла просекой. Джунгли безмолвием напоминали ботанический сад в Остроге – сплошная зеленая стена, непонятно уже, из чего состоящая. Отряд нервничал, все то и дело поглядывали вверх, но там не видно было даже птиц.

– Очевидно, мы недалеко от эпицентра взрыва, – тихо сказал Кайсанбек Аланович. – Сейчас проедем – и будет легче. Растения любят радиацию…

Что радовало – вряд ли обещанные банды Ладыги и Грома могли бы подобраться к листоношам и внезапно выпрыгнуть из зарослей.

И все-таки…

Бандерольку всегда пугали лишенные жизни места. Она понимала, что остались растения, бактерии, может, червяки какие-то или насекомые, но без птиц и зверей мир выглядел мертвым. «А ведь это человек виноват, – впервые подумала Бандеролька. – Человек попытался убить свою планету. Не она восстала, не метеорит упал, нет, во всем виноваты люди.

Строили, строили цивилизацию, а построили кладбище.

И теперь цепляются за возможность вернуть утраченное могущество. А листоноши помогают в этом…

И ведь, если так посмотреть, вовсе не благая у нас цель, а правильно было бы добить остатки рода человеческого и дать эволюции пойти на новый виток, а планете – восстановиться. Получился бы странный мир на руинах, мир, где хищные кони охотятся на саблезубых мышей, где стеной поднимаются неприступные джунгли вокруг очагов поражения, где сами по себе живут заводы Запорожья, и звери обходят их стороной… Память о людях исчезла бы. Может, и к лучшему. А мы цепляемся за память, не строим новое, но пытаемся возродить старое, злое. Кайсанбек Аланович рассказывал, что перед Катастрофой будто из могилы выкарабкался призрак фашизма – это такое политическое течение, когда во всем виноват сосед, и соседа надо убить, если он отличается от тебя.

К чему и привело. Поубивали друг друга…»

Заросли начали редеть, постепенно превращаясь в заросшую степь, а потом – и вовсе в привычную равнину. Показались первые дома – как на протяжении всего пути, разрушенные, с провалившимися крышами. Они въезжали в пригород Харькова.

* * *

Если верить карте и указаниям Ильи, до дома-крепости пана Сашко оставалось совсем немного: повернуть направо на проселок, проехать несколько километров вглубь, «а там увидите».

Заметить скромное обиталище друга боевого вегана, и правда, оказалось несложно. Через несколько километров после поворота дорога упиралась в забор – не какой-нибудь самодельный тын, не частокол даже, а добротный, сложенный из кирпичей, бетонных блоков и известняка, высотой не меньше семи метров. Ворота тоже были основательными: жестяными, ржавыми, в заклепках.

– И правда – крепость, – заметил Кайсанбек Аланович. – в прошлом такие крепости называли «хуторами», в них жило племя хуторян, разрозненное, но крайне воинственное. Известен ритуал выкалывания глаза у своих коз – по поверью, это должно было принести несчастье соседу.

– Значит, пан Сашко из хуторян? – уточнил Костя. – И он будет нам глаза выкалывать?

– Не обязательно. Но, думаю, в предках у него хуторяне были.

Из первой машины вылез Влад, откинул со лба чуб, приблизился к воротам и пнул их. Ворота отозвались протяжным металлическим стоном.

– Эй, хозяева! – заорал казак. – Открывайте! Гости к вам!

В пути прошел весь день, и солнце клонилось к закату, пачкало своей кровью стены, бросало под ноги длинные тени. Владу никто не отвечал, и он, выждав минуту, снова принялся стучать в ворота и звать хозяев.

– Вполне может быть, – прокомментировал Кайсанбек Аланович, – что местные не говорят по-русски и нас не понимают. Насколько мне известно, хуторяне пользовались для повседневного общения украинским. Эй! Уважаемый Влад! Попробуйте обратиться к ним по-украински!

Казак откашлялся в кулак и заорал с новой силой:

– Здоровеньки булы! Шановный! Видчиняй!

Кайсанбек Аланович восхищенно прицокнул:

– А парень-то молодец, вон, как шпарит.

Однако, наверное, Влад не так уж «шпарил» – на его призыв снова никто не откликнулся.

– Давайте пальнем в воздух? – предложил Воловик. – Сразу выбегут!

– И пальнут по нам со стен! – продолжил Телеграф. – Сиди уж, калека, без тебя разберемся.

Сидеть пришлось долго, солнце успело заползти за горизонт, и над степью сгустился вечер – томно-синий, с яркими гвоздиками звезд в глубоком небе, с треском сверчков и ароматом нагревшейся за день травы. Бандерольке стало тревожно: ночевка в чужом краю под открытом небом – то еще удовольствие…

– Так ты будешь видчинять или нет, вурдалак проклятый?! – в отчаянии воззвал к совести пана Сашко Влад.

– Нет, я подожду. Ты красиво орешь, громко, – сказали со стены.

Разглядеть хозяина или охранника Бандеролька не смогла.

– Мы от вегана Ильи, – хмуро буркнул Влад, – он сказал, можно у тебя переночевать.

– Хм. На всех кроватей не напасешься. Кто такие сами? Давай сюда главного, буду с ним разговаривать.

Бандеролька подошла к воротам и задрала голову.

– Ну, предположим, это я. Бандеролька, глава клана Листонош.

– Как-как?! – на стене засмеялись.

Смеялись долго, со вкусом – хрюкая, отдуваясь, до икоты.

– Извини, – отдышавшись, собеседник счел возможным продолжить беседу. – Это имя, да? Ну и имечко! Тебя б еще Посылкой назвали, ха-ха, ну или почтовой маркой!

Бандеролька обиделась.

– А тебя-то как зовут, остряк-самоучка?

– Сашко Олександрович.

– Ты нас, может, в дом пустишь, Сашко Олександрович? А то Илья за тебя ручался, порядочный, говорит, человек, дружественный. А главное – не веган. Мясом накормит.

– Накормлю, да если у вас найдется, чем горло промочить. Зачекай, видчиняю.

Несколько минут спустя машины въехали в ворота.

* * *

Когда ворота закрылись, отряд оказался в благоустроенном и продуманном дворе. Огромный дом красного кирпича – явно оставшийся с прошлых времен, трехэтажный, под черепичной крышей, но немного переделанный: окна узкие, будто бойницы, а на первом этаже и вовсе заложены. Основную постройку окружали разнокалиберные сараи и гаражи – от деревянных до кое-как слаженных из ржавых листов жести. По вытоптанной земле носились, квохча, куры, истошно блеяла привязанная коза и заходился в лае здоровенный цепной пес, лохматый и толстый, под стать хозяину. Гостеприимный пан Сашко стоял на крыльце, уперев руки в боки. Румяные щеки, объемный живот, перетянутый красным широким поясом. На Сашко красовалась белая рубаха, вышитая по вороту, а на коротко остриженной круглой голове – соломенная шляпа.

– Спокойно, Пушкин, спокойно, – увещевал он пса, добродушно улыбаясь. – Это свои. Ну-ка, гости дорогие, по одному из машин выходи, подняв руки. И без фокусов: малой мой в вас из окошка целится. У него, кстати, пулемет, он не промахнется.

Немного ошарашенные позитивным приемом, листоноши и отряд Верховцева покинули автомобили. Воловик прыгал на одной ноге, Костя поджимал губы, Кайсанбек Аланович смущенно откашливался.

– Ну ладно. Допустим. Вы не зомби, случайно? Хотя, наверное, не зомби.

– А вы что, пан Сашко, жалкая, ничтожная личность, сами не видите? – съехидничал профессор.

– Вообще не вижу, – признался хозяин. – Прадед мой, тоже Олександр, все это построил в расчете на массовое появление зомби. Так и называл: зомби-коллапс. От него мой дед узнал, а от деда – отец. У прадеда много книжек было про зомбей, но батяня, тоже, значит, Сашка, читать не выучился – не до того было, и меня не научил. На обложке что-то намалевано, а что, как… Но зомби придут, это я точно знаю. Главное – их вовремя опознать. А вы знаете про зомбей?

– Про зомби? Да, молодой человек, я слышал эту легенду. И, пожалуй, смогу пересказать. Но если вы позволите нам опустить руки и накормите ужином.

– Пожалуй, это разумная плата, – согласился Сашко. – Под горилочку и сальце хорошо рассказывается. Так что же вы стоите, шановны?! Что же вы, гости дорогие, в дом не идете?! Проходите, проходите, жена сейчас и помыться вам организует, и на ночлег определит, а как обустроитесь – милости просим к столу!

Им отвели комнаты – Марике и Бандерольке отдельную, а мужчинам – одну большую на всех, под самой крышей. Была в доме и горячая вода, и кровати со свежим, хрустящим от крахмала постельным бельем, и мебель была – частью древняя, а частью – самодельная, крепкая, основательная. С кухни, где хлопотала жена Сашко и откуда слышался звонкий мальчишеский голосок, пахло домашней выпечкой. Жена у хозяина оказалась скромная, миловидная, огромный живот ее намекал на скорое прибавление в семействе. Ждали, конечно, девочку, мальчик Сашка уже был…

Глядя на чужой налаженный быт, Бандеролька ощутила острый укол если не зависти, то сожаления. Она – перекати-поле. Ни дома своего, ни спутника жизни. Некуда возвращаться и не к кому, и никогда такого не будет у нее, чтобы хозяйство, мебель, перешедшая по наследству, дети. Может, и к лучшему, может, судьба – защищать тех, у кого это есть.

Марика, приветливо улыбаясь в зеркало, расчесывала длинные рыжие локоны. Бандеролька решила наладить контакт, но, из-за дурного настроения и усталости, не нашла ничего лучшего, как ляпнуть:

– А тебя, подруга, как в такую компанию занесло?

Девушка смутилась – до резкого румянца.

– Ну… Доктор Верховцев – мой дядюшка, точнее, двоюродный дядюшка…

Бандеролька поняла, что сейчас услышит очередную трагичную историю, но Марика закончила неожиданно:

– А меня всегда манили приключения! Мне всегда хотелось изменить скучный мир! Я же сама из Острога, там и родные. И так, ну так тянуло за эти стены! Все повидать!

– Понятно… А остальные из вашего отряда?

– Дядюшка Верховцев – ученый, он всю жизнь положил на поиски Бункера Возрождения. Игорь – писатель, ему необходим жизненный опыт.

– Игорь – кто?!

– Писатель. Ну как… он собирается написать гениальный роман. Как в древние времена. Говорит, у него есть задумка, и не хватает малого – фактов. Я сама тоже пишу… – снова смутилась Марика. – Стихи. Иногда песни. Но Игорь хочет создать произведение, которое перевернет умы!

– Большинство не умеет читать, – приложила Бандеролька нежные девичьи мечты.

– Значит, им будут читать вслух! Я верю в Игоря. Он замечательный и умеет рассказывать истории, заставляющие видеть истинную сущность вещей… А Влад – это Влад. Когда-то дядюшка спас его от верной смерти, и Влад охраняет нас. Называет «богадельней». Хотя, в общем-то, мы все умеем драться и с опасностью сталкивались не раз. Не так, как вы, Бандеролька, – она заробела, – конечно, я тут похваляюсь, а вы…

– А что – я. Я бы многое отдала за такой вот дом, Марика. И за любимого рядом.

– А он бы согласился? На жизнь вдали от всех, в таком доме?

Бандеролька бросила на девушку быстрый взгляд. Вот дает поэтесса! В корень зрит, в самую душу. Дар, наверное.

– Нет, – она попыталась улыбкой смягчить слова. – Он мертв. А был бы жив… о, нет, Пошта не согласился бы. У него было предназначение, и он следовал за судьбой, ловил ее за хвост. Он спас нас всех, всех листонош. И наши друзья сейчас пытаются выяснить, от чего. Кто хотел уничтожить мирный клан ученых, что за зло пробудилось на острове Крым?

– Значит, ваши мечты – просто от усталости.

– Скорее всего, ты права. И я боюсь нашей задумки. Киев, Москва… Мне страшно.

– Это большая храбрость – осознать свой страх, так ведь? Мне вот рядом с вами ничего не страшно. Я бы хотела быть на вас похожей!

– Ну… Для начала давай перейдем на «ты», – рассмеялась Бандеролька. – Спасибо, Марика. Что-то я, и правда, расклеилась.

* * *

Ужинали на первом, лишенном окон, этаже, при свете масляных ламп. Хозяин шутил, жена его улыбалась, еда была вкусной и обильной, Сашка-младший шкодил в меру, лазая под столом, и не рекой, тонким ручейком лился самогон – чистый, ароматный, настоянный на корочках грецких орехов.

Пан Сашко вынес из спальни несколько старых книг в ярких обложках и с великими предосторожностями передал их в руки Кайсанбеку Алановичу:

– «Война зомби», – прочитал названия профессор, – «Зомби против зомби», «Рассвет зомби», «Зомби возвращаются». Автор – Александр Александров… Хм. Так это же…

Бандеролька догадалась, что сейчас скажет профессор: это – беллетристика, романы, выдумка. Профессор рассказывал ей о таком и даже как-то подсунул книжку, правда, в ней не хватало первой трети и последней… Она чувствительно пнула Кайсанбека Алановича под столом. Нельзя разрушать семейный миф! Если романы помогли этой замечательной семье выжить – пусть так будет и дальше. Профессор ойкнул, но осознал:

– Ваш предок, пан Сашко, кажется, написал всеобъемлющую энциклопедию зомби! Сразу видно, он был крупным знатоком в этом вопросе. Вслух прочитать все я вам не смогу, нет времени, но изложить тезисно…

Пан Сашко с женой обрадованно согласились, и Кайсанбек Аланович принялся излагать.

Бандеролька аж заслушалась. По всему выходило, что зомби – отдельный вид мутантов, по-русски говоря, ожившие мертвяки. Они обладают зачаточным, почти неразвитым интеллектом, и озабочены только вопросами пропитания. Охотятся стаями, света и огня не боятся, обладают повышенной способностью к регенерации, плотоядны, точнее – людоеды. А самое главное, в зомби превращаются не после смерти, а при жизни, при близком контакте с уже зараженным. Впрочем, зомби можно убить, если отделить голову от туловища.

Сашко кивал, вскрикивал, вставлял замечания вроде: а если лопатой по куполу? А если растяжечку, не заметит?

Беседа велась плавно и ко всеобщему удовольствию. Удовлетворив любопытство и взяв с сердобольной Марики обещание прочитать ему утром несколько отрывков из сочинений своего предка, пан Сашко начал отвечать на вопросы листонош и Верховцева.

– Харьков, как и ваш остров, практически не подвергся ударам оружия массового поражения во время Катастрофы. Слобожанщину до последнего прикрывал Белгородский противоракетный щит, а близость с российской границей частично уберегла город от смертельно опасной радиации и прочих губительных воздействий. Итог – заражение минимально. После войны люди попрятались в туннелях и станциях Харьковского метрополитена, а также на поверхности рядом со станциями метрополитена в особых укрепленных фортах. Поэтому уцелевшие после войны люди долгое время ничего не знали о мутантах. Но через два года после Катастрофы твари, во множестве плодящиеся на зараженных территориях, добрались и до Харькова.

В самом городе есть особые аномальные зоны, и выжившие на поверхности вынуждены часто спускаться в метро. В метро тоже обитают людишки. В основном это сектанты, люди-мутанты, наемники и прочий сброд. Где-то там находится стометровый резервуар с чистой питьевой водой. Вода поступает в резервуар из глубокой подземной речки, проходя путь через сеть сложных фильтров. Доставкой воды и развозкой ее на дрезинах по станциям занимаются бойцы группировки «Лимб».

Часть станций принадлежит Ваххабитам, которые враждуют с сатанистами, фашистами и бандитами. Лидер – муфтий Самир Рамди. Есть там банда Шепелявого. Есть дети Атома – полулюди-полумутанты. Есть так называемое «Племя», это Белые вудуисты.

– Вудуисты? – воскликнул профессор.

– Ага, – Сашко шумно отхлебнул из своей кружки, – практикуют жертвоприношения. За главного у них – спятивший фанатик по кличке Хирург. А еще есть сталкеры Комбрига, рейдеры, то есть работорговцы. Да много кто там живет. Плохое место стало после Катастрофы, совсем плохое…

Оказалось, Харьковская область контролируется множеством банд. Действует право сильного, закона и порядка нет и в помине, как нет центрального правления. Банды взимают оброк, охраняют селения друг от друга… Семью Сашко не трогают: во-первых, как единственный знаток зомби на всю округу, он пользуется авторитетом. Во-вторых, Сашко дружит с головой и умеет строить такие дома, чтобы не только зомби – люди не подобрались. В-третьих, еще со времен прадеда у него полон погреб оружия… А в-четвертых, он дружит с двумя атаманами – Громом и Ладыгой.

Гром и Ладыга не близнецы и даже не родственники, но отличить их друг от друга практически невозможно. Хитры и умны они не по-человечески, подчиненных держат в лютом страхе, народ в ближайшей округе и местные молиться на них готовы. При этом – не жадные, не подлые, но… В общем, в Харькове порядка нет, контроль атаманов не распространяется на все районы, и молодые и борзые все норовят прибрать власть к рукам, занять хлебное место.

Расклад получался неутешительный.

Бандеролька понимала, что без снаряжения им не продвинуться дальше, но идти в Харьков не хотелось. Может, Сашко с загадочными Громом да Ладыгой и дружит, но правило «друг моего друга – мой друг» не всегда работает. Обменять листоношам нечего, а за красивые глаза им вряд ли подарят транспорт и оружие.

Кайсанбек Аланович, вероятно, подумал о том же и приуныл. Что есть у листонош? Новости, письма, знания. Но здесь они чужие, и ни того, ни другого, ни третьего предложить не могут.

– Скажите, Сашко, – профессор протер очки. – Вы не поможете нам советом?

И он коротко изложил ситуацию. Жена Сашко пригорюнилась, чуть не плакала. Бандеролька даже пожалела, что трагическую историю листонош и ужасы, грозящие Острогу, живописали перед беременной.

– Вам нужен вездеход с защитой, припасы и оружие? И все? Так из чего вы делаете проблему, дорогой вы наш, прекрасный Кайсанбек Аланович! Вы же мне раскрыли тайну! Всю жизнь батяня думал, да и я думал: а против чего мы по дедовым заветам боремся? Чего ждем? Зачем учимся стрелять с малолетства, премудрости выживания изучаем? Я же костер разведу без спичек, дождевых червей приготовлю и сожру, и семью уведу в глушь, если зомби… и не знал, что же такое – зомби! А вы! Вы же смысл существования мне дали, понимаете? Враг теперь понятен, и можно готовиться дальше. И сыну я расскажу! И ученого дядьку из города попрошу, чтобы грамоту ему втолковал!

Профессор хмыкнул – ему было понятно, что в таком случае ребенок узнает о выдумке предка…

– Так вот. Налей, жена! Всем налей, кроме Кости, он мал еще. Ну. – Сашко поднялся. – За вас, бесценные мои гости! Никуда вы завтра не поедете, конечно, и не мечтайте. Завтра у вас отдых. И послезавтра, если пожелаете, – печень Бандерольки при этих словах мучительно заныла. – А как сил наберетесь, снарядим вас по высшему разряду! За припасами барышни с женой в предместья съездят, ее там знают, не тронут. Заодно развлекутся, там, говорят, цирк приехал. Сам Лоренцо! Хрен его знает, кто такой, но все в восторге…

– Мы знаем, – обрела дар речи Бандеролька. – Мы знаем, кто такой Лоренцо. Пошта мне рассказывал.

Далеко-далеко, на границе слуха, послышалась мелодия – будто кто-то наигрывал на губной гармошке. Бандеролька знала, что звук этот слышит только она, и звук этот наделен каким-то смыслом, который пока не удается разгадать.

* * *

На ярмарку поехали в «экипаже», а точнее, потряслись на телеге, запряженной толстым и чинным мерином преклонных лет.

– Тут недалеко, – объяснила застенчивая супруга Сашко, Люда, – нечего топливо тратить. Портос мирный и дорогу знает.

На дне телеги разбросано было свежее сено, у бортов закреплены бидоны с молоком и сметаной, заботливо укутанные головы козьего сыра, пахнущего остро и аппетитно, и прочие дары сельского хозяйства – на обмен. По дороге, трясясь рядом с Людой и Марикой на прикрытой куском ковра лавке и разглядывая сонную утреннюю степь, Бандеролька вспоминала все, что знала о карлике Лоренцо и его шапито.

Историю рассказывал ей Пошта – он тогда занимался поисками пропавшей девушки, и выяснилось, что девушка эта, дочь казацкого гетмана, бывала в шапито лилипута. Пошта пришел к Лоренцо, но карлик попытался сжечь его живьем – он, как узнал Пошта, занимался работорговлей, и за казачку подонку пообещали неплохую сумму. В общем, ничего хорошего от Лоренцо ожидать не приходилось, и Бандеролька прекрасно это понимала.

Сперва занялись делами: быстро, под руководством Люды, обменяли продукты на необходимые вещи: иголки, нитки, материю для пеленок, свекольный сахар, соль и порох. Оставили нагруженную (Марика и Бандеролька порядком вспотели, перетаскивая покупки) телегу на стоянке под присмотром дюжих хмурых ребят (как шепнула Люда, ребята эти находились в подчинении Валентиныча, местного авторитета) и отправились к шапито.

И, выбирая себе историю,

Я не спрошу о последних словах

Узнаю о песнях ночью у моря

И о наличии волшебства

И я обязуюсь листать страницы

От корки до корки,

Чтобы даже месье писатель

Смог бы гордиться таким

Добросовестным персонажем.

Мелодия доносилась со стороны потрепанных, заплата на заплате, и выцветших на солнце шатров. Слышно и видно цирк было издалека, к тому же от шатра исходил густой смрад зверинца.

Бандеролька по рассказам Пошты помнила, что Лоренцо жил в фургоне радужной расцветки с загадочной аббревиатурой «ЛГБТ» на борту. И про непростой, точнее, подловатый характер директора цирка тоже помнила, но он был единственной ниточкой, связывающей листонош с родной землей. Бандеролька не знала, как давно Лоренцо приехал в Харьков из Крыма, но циркачи могли знать про происходящее на острове.

Вокруг шатра толпились дети, орали в клетках разнообразные звери и мутанты, сновали туда-сюда странные люди: слишком гибкие девушки в обтягивающих трико, бородатые матроны в пышных платьях, великаны ростом с две Бандерольки… Марика, Бандеролька и Люда затравленно озирались.

– Может, Люда, тебе нас подождать в повозке? – предложила Бандеролька. – Нервничать в твоем состоянии…

– А я не нервничаю, – улыбнувшись, ответила жена Сашко. – Я хочу на представление сходить, как раз скоро начало. А вы уладите свои дела, и встретимся на стоянке, хорошо?

Бандеролька с радостью согласилась. Она бы и Марику с собой не тащила – девочка, конечно, боевая и храбрая, но вдруг карлик задумал какую-нибудь мерзость. Оружия у них при себе не было (если не считать двух ножей у Бандерольки) – на ярмарке нельзя было ходить с пистолетами и автоматами.

Она – сама себе – принцесса и принц,

Полцарства и место для новых темниц,

Набеги врагов, трехглавый дракон,

И даже замок с придворным поэтом…

А у меня дешевый бродячий цирк,

Жонглеры, кибитка и бубенцы.

Зато у меня вакантно место коня.

Нет, серьезно, подумай об этом…[1]

Задорную песню исполняла группа музыкантов, игравших на невиданных ранее Бандеролькой инструментах: маленькой гитарке, по струнам которой почему-то водили палочкой, и очень длинной свистульке. Остальные инструменты вообще не поддавались идентификации.

Радужный фургон они отыскали на удивление быстро – надо было только обойти шатер. Дверь оказалась открыта, и слышно было, как внутри фургона кто-то распекал, видимо, подчиненного брюзгливым надтреснутым голосом:

– Не умеешь работать – не берись! Здесь тебе не Крым, тут цивилизация. Гром и Ладыга знаешь, что с работорговцами делают? Вот то-то и оно-то. Будешь у нас новым уродом, одноглазым и однояйцевым. Короче, всех отпустишь и извинишься.

Бандеролька поднялась по приставной лесенке и постучала по борту фургона.

– Кто еще?! – возмутился «надтреснутый».

– Листоноши.

Раздался шум и шорох – что-то срочно прятали, ругаясь вполголоса, звенели ключами и вообще суетились.

– Удерет, – шепнула Марика, дыша Бандерольке в затылок.

– Не посмеет. Тут кругом ярмарка. – Бандеролька говорила нарочито громко, чтобы Лоренцо услышал.

– Заходите! – истерично взвизгнули из глубины фургона. Девушки вошли.

За письменным столом, по размеру подходящим разве что ребенку лет пяти, сидел надувшийся, аж красный карлик. Собеседника его видно не было – наверное, удрал в окно, а может, притаился в шкафу.

– И что надо?

– Да так. – Бандеролька огляделась в поисках стула, но стула не было, зато за занавеской, отделявшей вторую – жилую – половину фургона, угадывалась огромная двуспальная кровать. – Поговорить.

– Да вы присаживайтесь, – Лоренцо уставился на Марику и громко сглотнул слюну, – милые девушки, присаживайтесь.

Бандеролька и Марика уселись на пол, скрестив ноги. Теперь их с Лоренцо лица находились на одном уровне.

– Между прочим, – директор цирка обращался исключительно к Марике, – у нас не хватает красивых женщин. Вы не хотите объездить весь обитаемый мир в приятной компании, объявляя номера? Мы бы пошили вам блестящее платье, в котором отражались бы ваши чудные волосы…

– Заманчиво, но у меня есть работа. И вообще, мы по делу.

Карлик вздохнул. Видно было, что надежды он не теряет. «Не украл бы подругу, – забеспокоилась Бандеролька, – выручай ее потом. Это же половину труппы придется перестрелять, патронов жалко…»

– Мы давно не были в Крыму.

– Да я вообще думал, что вас всех перебили. Конечно, я тогда не знал, что встречаются столь очаровательные листоноши…

– Мы просто хотели узнать новости. Мы хотим знать, что происходит дома.

Карлик поскучнел.

– Век бы вашего племени не видел. Один… как его? Марка? Посылка? А, Пошта. Чуть из меня душу не вытряхнул.

– Пошта умер, – сказала Бандеролька, каменея лицом, – спасая нас.

По Лоренцо было видно, что в нем борются надежда заполучить Марику в свою постель и ехидство. Надежда победила, и карлик выдавил:

– Сочувствую вашему горю. Но, боюсь, ничем не могу помочь – я не знаю, что происходит в Крыму, потому что давным-давно отбыл на гастроли. Наше шапито пользуется известностью, мы буквально купаемся в роскоши…

– И неужели такой умный мужчина, такой успешный богач, – замурлыкала Марика, – не знает, что творится в Крыму? Ах, как бы я хотела, чтобы мне все объяснили. Иногда я чувствую себя такой глупенькой, такой беспомощной!

Карлик расцвел. Если уж купился на такую неприкрытую лесть, значит, и впрямь считал себя умным и успешным. И готов был подставить Марике не только крепкое мужское плечо, но и другие части тела.

– Ну, конечно, кое-что я понимаю. Вы же слышали про Вольные Города? И про их правителей? Это настоящие убийцы. Слово «вольные» можно воспринимать только как издевку. Психи и убийцы, тупые фанатики, закручивающие гайки и не дающие жить простому предпринимателю! То им фургон мой не нравится, то поведение мое не нравится, то им не нравится то, что я не хочу делиться прибылью. И никому не хочу раскрывать маленькие секреты своего бизнеса! Почему они ополчились на листонош? Да потому что сила вы были, си-ла! Независимая и им неподконтрольная. А они хотят все контролировать. Особенно этот, в Серебряной Маске…

Бандеролька с тоской поняла, что информации не будет, только эмоции. Вся история сводилась, в общем, к одному: власть на острове решили прибрать к рукам правители Вольных Городов. Лоренцо не захотел, чтобы им командовали. И удрал.

Собственно, так и оказалось:

– И я решил, что мир огромен и прекрасен, и на материке есть места, где «Шапито Лоренцо» не встанет никому костью в горле, где живут поклонники искусства. Я угадал. Давно надо было с родины уезжать.

– Спасибо, – Бандеролька поднялась. – А что за Серебряная Маска?

Карлик побледнел и заозирался, будто здесь, в нескольких днях пути от Крыма, его могли услышать.

– Я… я точно не знаю… нет, не могу сказать. Но, девочки, послушайте доброго Лоренцо. Если вдруг вы услышите о нем… нет, если кто-то при вас обмолвится о нем – бегите. Бегите как можно дальше, бросайте все и спасайте свои жизни. Потому что он уничтожает не только листонош. Дай ему волю – он уничтожил бы из ненависти саму жизнь…

Поблагодарив и пообещав заглянуть при случае, подумав над предложением карлика остаться работать в цирке, Бандеролька с Марикой двинулись обратно к стоянке.

– Я волнуюсь за наших, – поделилась Бандеролька. – Мне не нравятся эти рассказы про Вольные Города, и совсем не нравится, что люди бегут из Крыма. У нас и раньше было опасно, много всякого, но – весело… И никто не хотел уезжать.

Марика не успела ответить – небо загрохотало.

Никогда в жизни Бандеролька не испытывала такого пронзительного животного ужаса. От паники она совершенно перестала соображать.

Грохот волнами наплывал слева, будто воздух разрывался, и понятно было: это летит бомба. Летит в вихре огня, и скоро упадет на ярмарку, и все живое сгинет в пламени новой войны. Заржали, вставая на дыбы, лошади, завыли волкособаки в клетках зверинца, заорали дети, но все это потонуло в нарастающем гуле и громе. Бандеролька упала на колени, зажимая уши руками. «Это будет быстро, – убеждала она себя, не замечая, что плачет, – это по крайней мере будет быстро: мы не успеем ничего почувствовать. А потом я увижу Пошту – он выедет ко мне на Одине, и я вскочу на коня, прижмусь щекой к спине Пошты, и мы поскачем к морю, теплому и гостеприимному, а сейчас, ой, как страшно, лишь бы уже кончилось, побыстрее кончилось!»

Ударил порыв ветра, настолько сильный, что едва не опрокинул Бандерольку, она онемела, дыхание остановилось, Бандеролька взглянула на небо, на собственную смерть…

Это напоминало акулу, и над акулой вращался огромный винт – так быстро, что лопасти сливались. Сперва Бандеролька перепугалась еще сильнее – она не представляла, что бомбы настолько велики, и потом ее обожгло мучительным стыдом.

Вертолет. Конечно же, вертолет, как на старых записях. Он прошел низко над ярмаркой, развернулся и сделал еще круг. А потом убрался – рокот лопастей затихал, и, наконец, стал едва различим. Бандеролька поднялась, отряхнула колени. Посетители ярмарки приходили в себя после потрясения. Марика – настолько бледная, что ярко проступили веснушки на носу – обнаружилась совсем рядом. Она дрожала, но выглядела скорее злой, чем перепуганной до смерти, и очень, очень лохматой.

– Люда, – опомнилась Бандеролька. – Только бы не родила от страха!

Со всех ног они кинулись к стоянке.

Мерин пана Сашко панике не поддался – может быть, потому, что от старости был глуховат, а может, просто характер имел спокойный, как говорят – нордический. Люда не родила и чувствовала себя нормально, хотя призналась, что перепугалась.

– Ни разу не видела. Это кто-то не наш, – рассказывала она, – это чужаки. Будто ищут кого-то.

В памяти Бандерольки всплыли слова Лоренцо о Серебряной Маске.

– Может статься, что ищут нас, – сказала она. – Люда, нам пора собираться. Не хочу, чтобы вы пострадали. Нам нужно ехать дальше.

Глава 3

Союз друзей

Арсенал вольного города Керчь внушал благоговение. Сразу становилось ясно, в чью пользу мародерствовала армия СВГ на разрушенных базах листонош и в поселениях татар. Сюда тащили все и отовсюду, сваливали в кучу и хранили в ужасном состоянии. Контейнер с трудом сдержал мат при виде груды оружия, подернутой паутиной и покрытой пятнами ржавчины.

«А все потому, – подумал он, – что войну выигрывают не пушки, а солдаты. Понабирали селян, а те ничего сложнее автомата Калашникова в руках не держали, вот и пришлось наворованные ништяки свалить в груду и назвать этот бардак арсеналом».

– Ох ни фига себе! – восторженно выдохнул старпом Ренькас, который столько стволов не видел никогда в жизни. – Богато живут!

– Да уж, – скептически процедила атаманша Пеева. – Не бедствуют. Кажется, я знаю эту партию венгерских «калашей» – она показала на слегка странно выглядящие из-за дополнительной деревянной рукоятки на цевье автоматы. – С Казантипа, точно. Наши ребята подняли, с затонувшего крейсера. Помнишь, Зяблик?

– Как не помнить! – отозвалась Ольга. – Я там чуть воспаление легких не поймала. Суки, если автоматы здесь – что же это выходит, всю нашу банду перебили эти поганые солдафоны?

Псина Олега Игоревича, хранившего меланхоличное молчание, негромко тявкнула, и капитан, будто очнувшись от тяжелого сна, проговорил:

– Шановни, не треба ругаться. Такова нынешняя картина мира. Иных уж нет, а те – далече. Подозреваю, что и из моих матросов мало кто выжил. Но оплакивать загинувших товарищей будем потом, зараз надо вооружаться и собирать под свои знамена тех, кто остался.

– Ох-хо-хонюшки, – запричитала Раиса Петровна. – Опять воевать. Что ж за судьба у меня такая? Я ж повариха, я людей кормить хочу, а не потрошить… Мне и работу тут как раз предложили, в харчевне напротив мэрии. Эх, если б не война…

– А вы оставайтесь, Раиса Петровна, – предложил Контейнер. Он прикинул в уме – атаманша Пеева и Олька Зяблик образовывали вполне сработавшуюся боевую пару, капитан Олег Игоревич был туговат в решениях, а старший помощник Ренькас – излишне резок, прекрасно укомплектовывая друг друга, псина внушала ужас одним своим видом, особенно когда зевала, сам Контейнер предпочитал воевать в одиночку, так что при любом раскладе места поварихе в отряде не оставалось. – Устройтесь на работу, сделайте карьеру. Постарайтесь пробиться в ресторан, где столуются Правдоруб и Ферзь. Держите ухо востро, а мышьяк наготове. Как шпионка вы нам принесете больше пользы.

– Ой, правда? – обрадовалась Раиса Петровна. – Ну надо же! На старости лет побуду шпионкой. Я тогда ножичек себе возьму, можно?

Она выудила из груды металла обоюдоострый кинжал «Эпплгейт-Фэйрберн», потом, подумав, захватила еще «Рэндал» и внушающий ужас тесак-кукри.

– Это чтобы косточки удобнее рубать было. У барашка, – словно извиняясь, пояснила она.

Контейнер понимающе улыбнулся. Горе тому клиенту, которому не понравится стряпня Раисы Петровны. Будет барашком. В шурпе.

– Так, отряд, – скомандовал листоноша, – налетай, вооружайся!

В силу скудоумия и необученности солдаты Союза Вольных Городов Крыма оставили в арсенале все незнакомое и высокотехнологичное оружие вместе с тепловизорами, ночными прицелами, лазерными целеуказателями и дальномерами – проку от этих игрушек без батареек.

Из джентльменских соображений первыми к пиршеству милитаризма пустили барышень. Олька Зяблик сразу схватила «Крисс-Вектор» с глушителем. Контейнер выбор одобрил. Автомат был мудреный, с хитрой системой компенсации отдачи, что позволяло лупить из сорок пятого калибра длинными очередями, не рискуя раздробить себе плечо. При субтильной комплекции Боевого Зяблика это было кстати. Не слушая громогласные возмущения Контейнера, пистолет Олька выбрала редкий – бельгийский ФН «Файв-севен», «дырокол» калибра пять и семь десятых миллиметра. Прекрасное оружие против человека в бронежилете, но малополезное против диких зверей и мутантов. Да и боеприпас редкий, закончится – хрен найдешь.

Атаманша Пеева взяла себе помповое ружье-полуавтомат «МР-153» и обвешалась патронташами, набитыми патронами как с крупной дробью, так и с картечью, и даже со страшной пулей «тахо», пробивающей двигатель грузовика – или череп носорога, на выбор. Из короткоствола Пеева, не мудрствуя лукаво, взяла револьвер «Манурин» под патрон «357 магнум» – простой, надежный и точный.

– Револьверы морально устарели, – назидательно заявил Ренькас, вцепившись в классический «кольт 1911» фирмы «Кимбер Кастом».

– Не советую, – покачал головой Контейнер.

– Почему это?! Классный же пистолет!

– Не спорю. Но не для наших целей. Тебе же не дуэлировать с ним, а, вероятно, спасать свою задницу от мутантов или каких еще уродов. А они всегда набегают стаей. В «кольте» же всего семь патронов в магазине, замаешься перезаряжать. Бери лучше «Глок».

– Зато калибр сорок пятый! – возмутился Ренькас.

– И что? – пожал плечами листоноша. – С точки зрения раневой баллистики – что сорок пятый, что сороковый, что старый добрый девятимиллиметровый – все одинаковые. А вот количество дырок – роль играет, поэтому чем больше патронов – тем лучше.

Но Ренькас командира не послушал, сунул «Кимбер» за пояс, и набрал как можно больше магазинов – чуть ли не десяток, и на всякий случай прихватил крошечный «Вальтер ППК» – скорее игрушку, чем пистолет. Его он сунул за голенище. Из автоматов старпом предпочел старую добрую «М4» с укороченным стволом и подствольным гранатометом.

Капитан Олег Игоревич нехотя выудил из кучи помповый обрез «Хатсан» с пистолетной рукояткой, взял пару ножей и метательный топорик.

– И все? – удивился Контейнер.

– Мне хватит, – ответил Олег Игоревич. – Мое оружие за мной следом ходит.

Псина радостно завиляла хвостом.

Настал черед Контейнера. К чему-чему, а к выбору оружия бывший начальник службы безопасности клана Листонош всегда подходил ответственно. Пистолет – конечно же «Глок». Полноразмерный, семнадцатая модель – семнадцать же патронов в магазине. Запасной пистолет – тоже «Глок», но уже двадцать шестой, всего десять патронов, но при желании можно вставить магазин от семнадцатого. Магазинов – десяток длинных, два коротких. Это сто девяносто патронов в сумме, маловато, конечно, но ничего, в бою добудем.

Теперь автомат. Сердце Контейнера лежало к «Калашникову», причем старому, калибра семь шестьдесят два – тяжелая пуля перебивает железнодорожный рельс и насквозь пробивает кирпичные стены. Но Ренькас выбрал «эмку» под натовский патрон пять пятьдесят шесть, а взаимозаменяемость боеприпаса для отряда важнее, чем личные предпочтения любого бойца.

Из всего изобилия карабинов на платформе «АР-15» (слишком сложных и незнакомых, по всей видимости, для местной солдатни), Контейнер, порывшись, выбрал «Зброяр» – карабин простой, надежный и удобный, с «магпуловским» прикладом и ручкой переноса огня.

Разгрузочный жилет. Шесть магазинов. Пять гранат – три осколочные, одна дымовая, одна светошумовая. Аптечка. В аптечке – два жгута, два перевязочных пакета, гемостатик, окклюзионная пленка и игла на случай напряженного пневмоторакса, одеяло из фольги, замечательная вещь при обильной кровопотере – не дает пациенту умереть от переохлаждения.

«Кэмэлбэк» с водой. Две упаковки «регидрона» – ему, листоноше, без надобности, а вот членам отряда могут понадобиться, идти-то пешком да по жаре. Выцыганить бы у Ферзя и Правдоруба желтые антирадиационные… так ведь не дадут, гады.

Вроде все. Все? Точно.

– Можем выступать, – скомандовал Контейнер.

* * *

Дорога от Керчи до Казантипа заняла у них почти два дня и прошла практически без приключений. Так долго шли потому, что дороги Крыма внезапно оказались запружены караванами военной техники. Кое-где танки и бронетранспортеры стыдливо прикрывали брезентом и тащили волоком на железнодорожных платформах, в которые были запряжены першероны-мутанты – не такие сильные и далеко не такие умные, как восьминогие скакуны клана Листонош, но вполне выносливые и достаточно тупые, чтобы целый день идти под палящим солнцем Крыма через пыльную степь.

Контейнер и его отряд почтительно пропускали караваны, сходя на обочину и провожая технику молчаливыми взглядами. А чего тут было говорить? И так все было ясно: война будет, войны не миновать.

Ближе к Казантипу техника ездила своим ходом: рыхлила могучими колесами степь, добивала гусеницами асфальт, взревывала моторами, коптила небо черным дымом.

Контейнер удивлялся: откуда столько соляры у Союза Вольных Городов Крыма? Неужели распечатали один из Бункеров Возрождения? Или просто надыбали где-то подземное хранилище топлива, забытое после Катастрофы?

Ответа на этот вопрос не было, но факт оставался фактом: в Крыму происходили масштабные военные маневры, и куча силы – даже нет, не силы, силищи! – стягивалась в одно место.

Знать бы еще, какое…

Чем ближе подъезжали к Казантипу, тем мрачнее становилась Пеева. Атаманша хмуро глядела по сторонам, то и дело тихо материлась и сплевывала сквозь зубы. Олька Зяблик тоже мрачнела, но ее по мере сил развлекал старпом Ренькас, еще не решивший, к кому он на самом деле собрался подбивать клинья: к бравой атаманше или ее миниатюрной помощнице.

Капитан Олег Игоревич на суше впадал в апатию, и лишь псина его бодро трусила по дороге, виляя хвостом.

– Черт знает что! – процедила атаманша Пеева.

– Что не так? – спросил Контейнер.

– Все! Все не так! До мыса – километров пять, так? А с чего вдруг так тихо? Где музон? Где ум-ца-ца? Где плясуны, мать их так? Вымерли?!

– Может, их того, – предположил Ренькас, – в рекруты забрали?

– Плясунов?! Не смешите мои тапочки! – отрезала атаманша, у которой, наверняка, тапочек сроду не водилось.

Тайна исчезновения мутантов-плясунов открылась им на закате, когда отряд встал на привал в степи – последний перед Казантипом (Контейнер не хотел приходить к месту назначения на ночь глядя, утро вечера мудренее).

Вроде все было нормально – выбрали место, поставили палатки, Контейнер установил пару растяжек, и тут вдруг капитанская псина начала скулить и рыть землю.

Контейнер подошел поближе, ковырнул носком «берца» грунт. Свежий, рыхлый. И это в степи, где земля напоминала запеченный на солнце глиняный кирпич.

Минное поле? Не похоже. Листоноша присел на корточки, достал нож, аккуратно потыкал в землю – и сразу наткнулся на что-то твердое. Разгреб руками. Это был человеческий череп.

Псина нашла место массового захоронения.

Контейнер прикинул, стоит ли говорить о своей находке остальным, и решил сказать. Лишние тайны им были ни к чему. Свистом подозвал остальных, велел раздать лопаты…

Через полчаса, когда совсем стемнело, в свете факелов и пары фонариков, перед ними открылась круглая яма метра три в диаметре и метров пять глубиной. Яма была доверху заполнена трупами разной степени разложения.

– Плясуны, – сказала атаманша Пеева, нарушив гробовое молчание при виде мрачной находки. – Они зачистили плясунов. Сволочи.

– Сначала листонош, потом плясунов. Логично, – сказал Контейнер. – Крым без мутантов, чистый Крым. Так, кажется?

Псина гавкнула.

– Их надо остановить, – сказал Олег Игоревич, будто переводя собачий лай. – Любой ценой. На мутантах они не успокоятся.

– Это точно, – кивнул Ренькас.

– Какие же они гады… – проговорила Олька Зяблик.

Ночевать в этом месте никто не захотел. Двинулись дальше, сквозь темноту, подсвечивая фонариками. Вдалеке, на горизонте заметили отблеск костра.

– Хиппари, – сказала атаманша. – Нюхом чую.

– Опасно? – спросил Контейнер.

– Не, – махнула рукой атаманша. – Они безобидные.

– Поэтому до сих пор живы, – предположила Боевой Зяблик.

– Ладно, попросимся на огонек…

Когда они подошли поближе к костру, Контейнер понял, что имела в виду атаманша Пеева под своим «нюхом чую». Хиппари – грязные, немытые, волосатые, сидели у огня и пускали по кругу пластиковую бутылку, заполненную дымом. По очереди прикладывались к дырке, затягивались, блаженно улыбались, передавали дальше. Пахло вовсе не табаком.

– Можно к огню? – попросился Контейнер.

Ему ответили что-то невразумительное. Контейнер истолковал это как согласие. Хиппарей в мини-колонии было всего ничего: человек двадцать, тощих и болезненных настолько, что, начни они бузить, на всех хватило бы одного Ренькаса.

Остальные расселись вокруг костра, но Контейнер устроился чуть вдалеке. Ему, листоноше, не так был страшен ночной холод, а если долго смотреть на огонь, даже его великолепное ночное зрение начинало деградировать. А Контейнер хотел держать темноту под контролем. Мало ли что. Он вообще все любил держать под контролем.

Опять залаяла собака. Теперь радостно, но хиппари шарахнулись, как от чумы.

– Слушай, Олег Игоревич, заткнул бы ты свою псину, а? – попросил Контейнер. – Как ее, кстати, зовут?

– Карма, – ответил капитан, пробираясь между хиппарей и высматривая причину лая собаки.

Причиной оказался щуплый и очень грязный пацан, которому Карма вылизывала лицо, а тот хохотал от восторга.

– Юнга? – изумился Олег Игоревич. – Мишка, ты? Ты что тут делаешь?

Мишка – лет ему было семнадцать от силы – вскочил на ноги, покачнулся (успел накуриться уже), принял некое подобие стойки «смирно» и козырнул.

– Товарищ капитан! – пробормотал он заплетающимся языком. – Разрешите доложить! Судно затоплено! Команда разбежалась! Все подались, кто куда! Я примкнул к колонии хиппарей! Тут кормят и дают шмаль!

– Ох, дурень… – вздохнул Олег Игоревич. Карма согласно заскулила. – Ох, балбес малолетний… Что ж они, суки, творят? Детей – или в армию, или на дурь сажают?

Контейнер подошел поближе. Мишка-юнга выглядел хреново: бледная кожа, запавшие глаза, тусклый взгляд. Будто сто лет ему, а не семнадцать.

– Разрешите пригласить вас к костру! – отрапортовал мальчишка-наркоман. – Угощайтесь, на ужин – кулеш!

– Спасибо, воздержусь, – сухо ответил Контейнер.

Юнга едва не разрыдался.

– Нельзя отказываться, – сказал капитан Олег Игоревич. – Флотская традиция. Преломить хлеб, похлебать из одного котла.

– Ладно, – махнул рукой Контейнер. – Давай свой кулеш.

Жрать хотелось адски.

Пока отряд расправлялся с подгорелой кашей с мясом, капитан выспрашивал у юнги Мишки о судьбе остальных членов команды. Мишка ничего не знал, только глупо улыбался и осоловело кивал. Карма лежала на земле, положив голову мальчишке на колени. Он гладил собаку и опять улыбался – не по-наркомански, накурившись, а искренне, совершенно уверенный, что теперь, когда капитан и его собака рядом, все будет хорошо…

Контейнеру даже стало жалко пацана. Для того, чтобы все было хорошо, предстояло много и долго работать. Для начала надо было убить очень много злых людей. Ради таких вот мальчишек – чтобы они не курили дурь у костра ночью в степи, а бороздили Черное море на белоснежных парусниках…

У Контейнера вдруг закружилась голова. От хиппарей отделилась маленькая тень и спросила тонким девичьим голосом:

– Как вам кулеш? Понравился?

Из последних сил, уже проваливаясь в забытье, Контейнер подтянул к себе котелок и понюхал. Пахло странно – но даже обостренное обоняние листоноши не предупредило его о неизвестном наркотике.

– Сука, – сказал он. Тень ответила переливчатым хихиканьем.

Потом Контейнер потерял сознание.

* * *

Очнулся он в темноте – настолько плотной и густой, что, даже открыв глаза, он не сразу понял, что действительно пришел в сознание. В ушах гудело, во рту было гадко.

«Что же они нам подмешали, сволочи?»

Сделав пару глубоких вдохов и выдохов – провентилировав легкие и насытив кровь кислородом, Контейнер сел. Могучий организм листоноши боролся с токсинами, в печени покалывало. После недолгой рези в глазах заработало ночное зрение.

«Так, где это мы? Ага, понятно. Яма. Земляная тюрьма. Она же – зиндан. Сверху решетка, поверх нее – лист жести, поэтому тут так темно.

Атаманша Пеева в глубоком отрубе, едва дышит. Боевой Зяблик Олька дышит часто и неровно, веки подрагивают, видимо, что-то снится – значит, скоро проснется. Старпом Ренькас спит, как младенец, чуть ли не улыбаясь во сне. Капитан Олег Игоревич в кататонии. Псины Кармы не видать – ну да, она умная тварь, она кулеш не ела. Юнга Мишка лежит, как бревно.

Подсчет окончен. Бравый разведывательно-диверсионный отряд остатков клана Листонош в ходе выполнения миссии был обманут и одурманен бандой хиппарей, накачан наркотиками и посажен в яму. Печальный финал героического задания.

Хотя почему – финал? Вроде все живы, еще побарахтаемся. Откуда такая тоска? Интоксикация, вот откуда. Здорово нам дали по мозгам».

Контейнер встряхнулся, как капитанская псина после купания, и пошел будить отряд.

Зяблик и Ренькас очнулись легко и быстро. Пеева просыпалась мучительно долго, а очнувшись окончательно, уползла в сторонку блевать. Капитана разбудить не удалось – он дышал, пульс был ровный, но ни на какие внешние раздражители не реагировал, будто впал в кому. А вот юнга Мишка…

Видимо, для молодого и истощенного наркотиками организма доза кулеша оказалась летальной. Мальчишка успел окоченеть, никаких шансов на реанимацию.

– Вот гады, – возмутилась Олька Зяблик. – Детей травят, твари!

– Добро пожаловать в прекрасный новый мир, – цинично проговорил Ренькас. – Здесь мутантов убивают и сваливают в братские могилы, а детям предлагают выбор – идти служить в армию или тихо гнить от наркотиков. Всех несогласных сажают в земляные ямы. Ах, как славно живется в освобожденном от мутантов Крыму! Да здравствует Союз Вольных Городов Крыма! Многая лета Ферзю и жирному ублюдку Правдорубу!

– Хватит, – сказал Контейнер. Он понимал, что так из старпома выходит испуг, но сарказм был тут неуместен. – Надо думать, как отсюда выбраться и что делать потом.

– Как выбраться, я пока не знаю, – хрипло сказала атаманша Пеева, – а вот что делать потом – прекрасно себе представляю. Я ведь эту стерву узнала…

– Какую еще стерву? – не поняла Олька.

– А ты что, не узнала повариху? Ту, что нас кулешом угостила? Это ж Светка Новикова, потаскушка лагерная! Наркоманка конченная! Я ей кишки выпущу, спину сломаю, голову оторву! Паскуда!

Запас ругательств в лексиконе атаманши внушал уважение.

Ее гневные вопли привлекли внимание охраны. Лист жести мерзко загромыхал и сдвинулся в сторону. В яму упали косые лучи солнца. Над краем ямы показалась бритая голова охранника.

– А ну тихо там! – рявкнул он. – Молча сидеть! А то помоями оболью!

– Пожрать дай, – потребовал Контейнер. Надо было любой ценой заставить охранника открыть решетку и спуститься в яму, остальное было бы уже делом техники.

– Еще чего! Жрать не положено! И так вон харю отъел! – заржал охранник.

– Ну хоть парашу спусти, – попросил Ренькас. – Что нам, на стены гадить? С нами женщины!

– Ссы, куда хочешь, – охранник был неумолим.

– А нас в кустики проводишь? – хлопнула ресницами Олька.

– Не-а. Знаем мы вас – сначала в кустики отпусти, потом обедом накорми, потом – женись. Вам только и надо, чтобы мужику на шею сесть! – охранник откровенно издевался.

– И долго нам тут еще сидеть? – поинтересовалась атаманша Пеева.

– Пока атаманша не придет!

– Какая еще атаманша? – прищурилась Пеева.

– Светка Новикова, новая наша атаманша.

– Убью сучку… – прошипела Пеева.

Тут сверху донеслось негромкое рычание. Охранник обернулся – и его сбила с ног темная лохматая тень. Охранник плюхнулся спиной на решетку и попытался было сопротивляться, но против Кармы у него шансов не было. Огромная, будто у крокодила, собачья пасть сомкнулась на горле бедолаги, клацнули могучие челюсти, хлынула кровь. Не удовлетворившись достигнутым результатом, Карма взяла голову истекающего кровью охранника – судя по фонтанирующей алой жидкости, собака прокусила тому обе сонные артерии – и как следует встряхнула. Хрустнули шейные позвонки.

– У него на поясе ключ от замка, – подал голос капитан Олег Игоревич. – Я… То есть, Карма не может отцепить, там карабин с муфтой, надо отвинчивать. И Карма советует поторопиться – у охраны скоро пересменка.

Контейнер прищурился:

– Как это – Карма рекомендует? Она что у вас, телепат?

– Не совсем, – смутился капитан. – Потом объясню. Давайте выбираться отсюда.

Вдвоем с капитаном Контейнер образовали подножие человеческой пирамиды; Пеева и Ренькас, залезши на плечи, стали вторым ярусом, а Боевой Зяблик Олька, как самый легкий член команды, вылезла на «третий этаж» и с трудом, но дотянулась до ключа.

Остальное было делом техники. Олька открыла и отбросила подвесной замок, запиравший решетку. Сняла с себя ремень (штаны чуть не свалились, к вящей радости Ренькаса), перекинула его через решетку, Карма взяла ремень в зубы и потащила. Силищи в собаке было немерено. Через образовавшуюся щель команда выбралась наружу. Контейнер огляделся.

Зиндан располагался на краю лагеря хиппарей – сборища палаток и хижин на самой дальней оконечности Казантипа. В лагере все еще спали – судя по высоте солнца над горизонтом, стояло раннее утро, а хиппари привыкли пробуждаться к обеду. Кое-где еще тлели ночные костерки, и стоял над хижинами устойчивый сладковатый смрад. На другом конце лагеря виднелись более капитальные постройки – бетонный блокпост и парочка трейлеров, врытых в землю.

– Нам туда, – определил Контейнер. – Там наверняка штаб. У меня глаз наметанный.

– Подождите, – сказал Олег Игоревич. – Мы Мишку забыли. Надо похоронить по-человечески.

– Нет времени, – отрезал Контейнер. – Если нас опять повяжут или убьют, что более вероятно, такие, как Мишка, будут дохнуть каждый день – от наркотиков, от голода, от войны. Юнга сам сделал свой выбор. Наше дело – сделать так, что гады вроде Ферзя и Правдоруба не давали пацанам такого гадкого выбора – стать наркоманом или пушечным мясом.

Капитан вздохнул и сказал:

– Вы правы…

Они отошли от зиндана метров на сто, когда в лагере хиппарей поднялся шум – видимо, кто-то обнаружил мертвого часового. Отряду пришлось плюхнуться на пузо и остаток пути проделать так.

На самой границе песчаного пляжа, где поросшая жесткой колючкой сухая крымская земля сменялась мелким, точно пудра, белесым порошком, был небольшой овражек; в нем и залегли.

– Они будут искать нас в сторону трассы – подумают, что мы сбежали, – сказала атаманша Пеева, прекрасно знающая здешние места. – Но я убегать не собираюсь. Мне еще с Новиковой побеседовать надо. Тоже мне, атаманша выискалась! Самозванка обдолбанная!

– Стремно тут как-то, – пожаловался Ренькас. – Путей отступления нет. Если найдут – прижмут к морю, и крышка.

– Не найдут, – заверил капитан Олег Игоревич. – Если попробуют, нас Карма предупредит. Она учует их раньше, чем они нас.

– Кстати, о Карме, – встрял Контейнер. – Она мутант? Телепат? Как вы общаетесь? Обещали рассказать – так рассказывайте.

– Ну… – Олег Игоревич замялся, – бачите, шановный, тут все не так просто. Карма, безусловно, мутант. И я, увы, тоже. Дальше больше того: мы с ней – один и тот же мутант.

– Это как? – выкатила глаза Олька Зяблик.

– А вот так. Симбиоз человека и собаки в высшем своем проявлении. Мы с ней однажды попали в одну неприятную ситуацию… Короче говоря, я чуть не погиб, а она меня вытащила, без сознания. А когда я очнулся, у нас оказался один разум на двоих.

– Ни хрена себе, – пробормотал Ренькас.

– Вот такие пироги, – развел руками капитан. – Связь поддерживаем на расстоянии до ста метров, проверено. Если хотите, могу сходить – собачьим своим телом – на разведку, я тут буду видеть, слышать и обонять все, что будет видеть, слышать и обонять Карма.

– Рано, – сказал Контейнер. – Пусть сначала хиппари угомонятся.

В скрытых способностях Олега Игоревича таился огромный потенциал. Кто обращает внимание на бродячих собак? Идеальный разведчик! Это следовало запомнить и при случае использовать.

– Вроде стихло все, – сообщила атаманша Пеева, выглянув из-за импровизированного бруствера. – Костер разводят. Курултай держать будут. Отлично.

– Уйдем по-тихому? – предположил Ренькас.

Олька Зяблик фыркнула:

– Плохо ты, старпом, знаешь нашу атаманшу. Коло?

– Коло! – непонятно подтвердила атаманша Пеева, свирепо сверкнув глазами. – За мной!

Контейнер предпочел подчиниться. Что бы ни означало загадочное «коло», на пути разозленной атаманши лучше было не становиться. Проще было бы остановить товарный поезд, чем жаждущую крови Пееву.

Отряд гуськом двинулся за атаманшей в сторону центрального костра лагеря. Солнце поднялось тем временем в зенит, начало припекать. Контейнер поймал Ольку Зяблика и спросил тихонько:

– Что такое «коло»?

– Обычай такой на Казантипе, – ответила та. – Скоро сами увидите.

– Я, кажется, знаю, – проговорил Олег Игоревич. – У пиратов похожие законы. Стихийное самоуправление, сублимат демократии…

Хиппари, собравшиеся вокруг костра, были настолько возбуждены и взволнованы, что даже не заметили, как искомые беглецы влились в толпу. Благо, достаточно было набросить на голову капюшон или панаму, придать взгляду идиотическую рассеянность – и среди наркоманов можно было легко сойти за своего.

У костра бесновалась тощая, дочерна загорелая девица с выбеленными солнцем волосами.

– Братья! И сестры! – верещала она. – Надо найти их! Всех до единого! Они убили! Нашего брата! Они осквернили! Мыс Казантип! Они нарушили наши законы! Они съели юнгу Мишку! Они каннибалы! Они мутанты! Мы пойдем по следу! Мы будем гнать их, как диких зверей! До самой Керчи! До Симферополя! Мы догоним их! Они прокляты! Они бесы!

«Да она же сумасшедшая», – понял Контейнер. Глаза у псевдоатаманши Новиковой были огромные, а зрачки – крохотные. Еще и под кайфом. Да и никакая она была не девица, а баба лет за пятьдесят, все лицо в морщинах, шея дряблая, кожа висит, как у ящерицы. Просто мелкая очень, и голосок, как у девочки-подростка, вот издалека и кажется – молодая. Маленькая собачка – всегда щенок.

– Сколько ей лет? – уголком рта спросил Контейнер.

– Около тридцати, – тихонько ответила Олька.

– А чего ж она так плохо выглядит?

– Наркота. Сызмальства.

– Ясно…

Когда Новикова иссякла – даже ее истеричность имела пределы, толпа уже раскачивалась в экстатическом безумии. Весь праздник хиппарям испортила Пеева, выйдя к костру.

– А чего меня ловить? – спросила она густым басом. – Вот она я. Ни от кого не убегаю, ни от кого не прячусь.

– Убейте ее! – заверещала Новикова.

– Стоять! – гаркнула атаманша Пеева. – Коло!

Толпа, качнувшаяся было вперед, откатилась назад, точно морская волна.

– Коло! – повторила Пеева. – Помните, казантипцы?! Таков обычай! Если кто претендует на место атаманши с мыса Казантип, она должна вызвать действующую атаманшу на поединок! Что-то я не помню, Новикова, дрянь ты наркоманская, чтобы ты меня вызывала. Но ничего, я не гордая. Я сама вызываю тебя!

Новикова побледнела и сглотнула. До остатков ее наркоманских мозгов дошло, что Пеева настроена до крайности серьезно. И сейчас ее, вероятно, будут убивать..

Но отступать Новиковой было некуда. Традиции есть традиции, их надо чтить.

– Тогда я выбираю оружие! – взвизгнула она.

– Твое право, – кивнула атаманша Пеева.

– Мы будем драться на ножах! – завопила Новикова, выхватывая из-за пояса кривой нож-керамбит.

Толпа, предчувствуя кровопролитие, радостно загудела.

– Фу ты, ну ты, – вздохнула Пеева. – Я уж было испугалась, что ты предложишь дуэль на шприцах.

Новикова зашипела и кинулась в атаку. Пеева, все еще безоружная, – весь арсенал у них изъяли перед зинданом, очевидно, – спокойно отступила в сторону и подставила ногу. Новикова споткнулась и растянулась на песке, едва не угодив головой в костер.

– Нож мне дадут, или забрать у кого-нибудь? – спокойно поинтересовалась атаманша Пеева.

Кто-то из хиппарей швырнул нож. Тот воткнулся в песок, и Новикова, вскочив, тут же заняла позицию между Пеевой и оружием. Керамбит в руке наркоманки поблескивал, точно коготь хищной птицы.

Пеева спокойно двинулась вперед. Новикова бросилась вперед, хаотично размахивая керамбитом. Пеева легко увернулась от размашистых выпадов, пнула соперницу ногой в пах (для женщин этот удар не менее – а, возможно, и более болезненен, чем для мужчин), огрела ладонью по затылку – Новикова опять пробороздила носом песок, после чего вытащила из земли свой нож, судя по виду – обычный кухонник.

– Вставай, тварь, – сказала атаманша. – Сейчас я тебя разделывать буду.

Новикова всхлипнула, лежа на земле, и пробормотала:

– Не убивай! – после чего, усыпив бдительность соперницы, метнула горсть песка Пеевой в глаза.

Атаманша ослепла на пару секунд, и за эти пару секунд наркоманка успела дважды ее полоснуть кривым клинком керамбита – по бедру, хорошо хоть с наружной стороны, и по плечу – не глубоко, но обидно. Хлынула кровь.

Пеева вслепую отмахнулась своим ржавым кухонником, ушла кувырком назад и встретила налетевшую Новикову ударом ноги в живот. Из наркоманки напрочь вышибло дух.

Пока самозванка приходила в себя, Пеева протерла глаза и встала на ноги. Время шуток прошло. Атаманша собралась убивать.

Новикова, отдышавшись, тоже это поняла. В свой последний бросок наркоманка вложила все, что у нее было – всю ярость, ненависть и амфетаминовое бесстрашие.

Атаманша Пеева перехватила руку противницы в сантиметре от своей шеи. Резко вывернула, сломав Новиковой запястье, и с размаху загнала ржавый кухонник в глазницу самозванки – глубоко, по рукоять.

Новикова умерла мгновенно и рухнула, точно мешок с костями.

Пеева обвела взглядом притихшую толпу и сказала:

– Теперь я тут атаманша. Есть несогласные?

Хиппари ответили разрозненным блеянием, общий смысл которого сводился к тому, что нет, конечно же, уважаемая, какие тут могут быть возражения после такой убедительной процедуры передачи власти?

– Вот и хорошо, – проговорила атаманша Пеева. – Тогда поговорим о важном. Кто последним видел металлический чемоданчик, с которым приходил Рыжехвост?

* * *

Как это часто бывает в жизни, короткие, но насыщенные адреналином дни приключений зачастую сменяются длинными периодами скуки, когда ничего не происходит. Вот и на Казантипе произошло то же самое: после драматического захвата (а вернее – возврата) власти атаманшей Пеевой, хиппари отпраздновали это грандиозной укуркой, после чего завалились спать.

А когда наступило утро, обитатели Казантипа проснулись с убеждением, что ничего существенного в их жизни не поменяется. Ну, подумаешь, была Новикова, стала Пеева… Главное, чтобы дури хватило до вечера, а там – будет новый день, будет новая дурь.

Пеева же по мудрому совету Олега Игоревича (точнее, его собаки – Контейнер никак не мог привыкнуть к этому странному симбиозу) некоторое время – пару дней – поддерживала в хиппарях веру в вышеупомянутое заблуждение. Мол, курите дальше, дорогие мои, все будет хорошо.

Втихаря же Пеева при помощи Ольки Зяблика разведывала каналы, по которым дурь поступала на мыс Казантип, и выведывала, кто из фракции покойной Новиковой ведал торговлей наркотой, кто отвечал за складирование, кто контролировал финансовые потоки.

Ренькас, удачно прикидываясь наркоманом, благо, субтильное телосложение помогало, втерся в доверие к наркоторговцам и подтвердил то, о чем Контейнер и так подозревал: наркотики на Казантип шли из Керчи, с ведома самого Ферзя. Ферзь же, по слухам, получал их из Симферополя, чуть ли не официально закупая их на средства из бюджета Союза Вольных Городов у татар и контрабандистов.

Олег Игоревич и мозг его, Карма, целыми днями где-то пропадали. О делах своих не распространялись, возвращались затемно, просоленные, будто весь день провели в воде, ели из одной миски и падали спать.

Контейнер бездельничал. Подзаряжал батарейки – валялся на солнце, загорал, пил местное дрянное пиво. Каждый из членов его отряда был озадачен, помимо основных целей, поисками чемоданчика покойного Рыжехвоста, но пока результатов не было. То ли не доехал чемоданчик до Казантипа, то ли прикарманил его кто-то из хиппарей и сменял на понюшку дури…

Так – буднично, рутинно, прошла неделя, а вечером седьмого дня Контейнер собрал совет.

– Докладывайте, – велел он, когда отряд расположился у костра.

– По чемоданчику – глухо, – первой начала Пеева. – По наркоте – везут два раза в месяц, цены – бросовые, ниже рыночных. Как будто специально насыщают рынок дурью, прикармливают клиентуру.

– Как везут? Когда?

– Двумя караванами. В первый и в третий понедельник месяца. В отряде – десять человек, два торговца и восемь охранников. Едут верхом, груз в повозке.

– То есть… – Контейнер напрягся и припомнил календарь, – следующий караван будет завтра?

– Выходит, так, – пожала плечами атаманша Пеева.

– Олька Боевой Зяблик, – обратился Контейнер. – Как там наш мысленный эксперимент?

Три дня назад Контейнер как бы невзначай попросил Ольку прикинуть, что начнется на Казантипе, если очередная порция дури не попадет на мыс.

– Хреново, – скривилась Олька. – По моим прикидкам, человек сто – сто пятьдесят будет два-три дня лежать пластом, в ломке, они уже хронические. Где-то треть может не выжить. А вот те, что недавно начали курить и ширяться – таких на Казантипе около двухсот, – могут озвереть и устроить массовое побоище.

– Подтверждаю, – сказал Ренькас. – Оружия у хиппарей припрятано много. В основном холодняк, конечно, – топоры, мачете, копья, но поубивать друг друга хватит.

– Так, – кивнул Контейнер. – А вы мне что скажете, Олег Игоревич? – Контейнер, произнося эти слова, смотрел на Карму. Та зевнула.

– А что я кажу, – развел руками капитан, – дело дрянь. Во всех смыслах. Ферзь гонит караваны с дурью по всему Крыму. Раздает чуть ли не задарма. Без какой-либо ясной цели. Обычно караван приезжает в деревню на следующий день после рекрутерского отряда армии Союза Вольных Городов. Хорошая тактика – либо ты служишь нам, либо мы сделаем из тебя пускающего слюни идиота, всецело зависящего от наших поставок наркотиков. Такое впечатление, что Ферзь с Правдорубом задались целью извести под корень все взрослое население Крыма. Не уничтожить, а заставить деградировать. Погано це.

– А что насчет матросов? – спросил Контейнер. – Они же всегда были сами по себе, не то что сухопутные крысы.

– Были, – мрачно ответил Олег Игоревич. – Были, да сплыли. После прошлогодней бойни… А, чего тут говорить. Кораблей на плаву нет, экипажи в растерянности. Кое-кто потихоньку начинает наркоманить.

Контейнер подумал, поиграл желваками.

– Значит, так. У меня есть план. Олег Игоревич, вам надо собрать под свое крыло всех бывших моряков, кто еще не утратил человеческого облика. Особенно ценно будет найти врачей или хотя бы фельдшеров. Сроку даю – два дня.

Капитан и его собака синхронно кивнули.

– Ренькас и Боевой Зяблик, ваша задача – обезоружить буйных хиппарей, приготовить их к утилизации на фронте. Атаманша Пеева – рекрутинг, обучение и подготовка будущей армии Казантипа.

– С кем мы воевать собрались? – скептически нахмурилась Пеева.

– С Союзом Вольных Городов, разумеется. Или вы хотите сидеть и ждать, пока они не подомнут под себя весь Крым?

– Да ну, – отмахнулся Ренькас, – это нереально!

– Отчего же? Если я правильно понимаю, наша дорогая Раиса Петровна сейчас делает карьеру в Керчи. В момент достижения должности придворного кухаря отравить Ферзя и Правдоруба будет делом техники, она еще и постарается, чтобы повкуснее вышло. А пока Союз будет – пускай и временно, обезглавлен, армия Казантипа нанесет первый удар.

– Да с какого бодуна этим хиппарям кому-то что-то наносить? – удивилась Олька Зяблик. – Удар они нанесут! Они и балабаху-то с трудом ко рту подносят… Смех, да и только.

– Как разозлить человека? – спросил Контейнер риторически и тут же сам ответил: – Забрать у него самое дорогое. Что самое дорогое у наркомана? Дурь. Что будет делать наркоман, если останется без дури? Злиться. Наше дело – дать выход праведному абстинентному гневу и направить его в нужном направлении.

– А с чего это хиппари останутся без наркотиков? – прищурилась Олька Зяблик.

– А с того, друзья мои, что завтра мы ограбим караван наркоторговцев.

* * *

Нет более неблагодатного места для организации засады, чем степь. Леса нет и в помине – ровная, как стол, земля тянется до горизонта. Трава растет желтая, ломка, сухая, в ней не спрячешься. Рельеф не балует разнообразием: ни оврагов, ни старых русел рек, ни прочих природных укрытий, не наблюдается. Дорога – простая наезженная грунтовка – тянется по прямой, все вокруг просматривается и простреливается на километр.

И как прикажете силами четырех человек (Контейнера, Зяблика, Ренькаса и Пеевой) штурмовать отряд, охраняемый восемью тяжело вооруженными бойцами?

Благо, хоть арсенал отряду Пеева вернула до того, как его растащили хиппари. Но лезть по голой степи с ручным огнестрельным оружием на пулеметы и автоматические гранатометы являлось изощренной попыткой самоубийства.

Атаманша Пеева предлагала набрать людей из числа своих старых бойцов и задавить противника массой – бросить человек пятьдесят, авось половина выживет. Контейнер эту авантюру в стиле «да мы их шапками закидаем» с ходу отмел: во-первых, жалко было бойцов, во-вторых, шансов на успех это не прибавляло – пулеметчику в принципе все равно, что пятерых срезать одной короткой очередью, что полсотни положить парой длинных.

Поэтому листоноша решил прибегнуть к минной войне. Раздобыв через Олега Игоревича пару артиллерийских снарядов с затонувшего эсминца, Контейнер при помощи Ренькаса просверлил проржавевшие боеголовки и потом очень аккуратно нагревал снаряды над костром и сливал расплавленный тротил в старые латунные кастрюли. Далее в медленно остывающий тротил воткнули по лейке и притопили – она сыграет роль кумулятивного конуса, направит взрыв строго вверх, чтобы подорвать саму повозку, а не без толку разрыхлить землю и оставить большую воронку.

Таких мин Контейнер сделал две. Детонаторы соорудил из автоматных патронов, взрыватель нажимного типа – из старого шприца, уж чего-чего, а этого добра на Казантипе хватало. Один проводок вставляется в горловину шприца, второй – в поршень, батарейка примотана сбоку синей изолентой. Вся конструкция закапывается в землю поршнем кверху, чтобы тот слегка торчал. Колесо повозки наезжает на бугорок, поршень едет вниз, замыкаются контакты – и повозка взлетает на воздух.

Тут возникла проблема – грунтовая дорога по сути являла собой обычную наезженную колею, и попытайся Контейнер зарыть мину под отпечатком колеса, потревоженный грунт было бы видно издалека. Пришлось найти старую покрышку, вырезать кусок, закопать мину, провода, взрыватель – и очень осторожно пройтись куском шины поверху, имитируя след протектора.

Ренькас, Зяблик и атаманша тем временем рыли неглубокие, но длинные окопы вдоль обочины, оборудуя будущие огневые точки. Ренькас хотел было рыть по обе стороны дороги, друг напротив дружки, но Контейнер запретил – не хватало еще своих пострелять случайно. Поэтому огневые позиции разнесли под углом девяносто градусов – идеально для кинжального огня, максимально затрудняет противнику определение, откуда стреляют.

– Едут! – деловито доложила Олька, опуская бинокль, линзы которого она предусмотрительно вымазала сажей, чтобы не было бликов.

– Далеко? – спросил Контейнер.

– Километра два.

– По местам! Огонь до подрыва не открывать!

Команда залегла и начала ждать.

Караван наркоторговцев показался в виду через пятнадцать минут. Впереди конный разъезд – два наемника в камуфляже с автоматами наперевес. За ними на коне-тяжеловозе неторопливо ехал огромный бородач с ручным пулеметом с ленточным питанием. Следом четверка таких же тяжеловозов-першеронов тащила повозку – бронированную коробку, сваренную из стальных листов внахлест и поставленную на шасси от БМП. Спереди на повозке был приварен стальной цилиндр – кабина кучера с крошечной бойницей.

Еще четверо охранников ехали слева и справа, держа сектора, и замыкал колонну седоватый мужик на пегом скакуне. В осанке седого чувствовалась военная выправка. Старший группы, наверняка.

Торговцы, видимо, сидели в повозке.

Оценив степень бронированности каравана, Контейнер порадовался, что поставил не одну мину, а две. Одной могло и не хватить…

Как и все хорошо спланированные операции, захват каравана прошел быстро и гладко, практически без сучка и задоринки. Чем больше времени тратишь на подготовку, тем легче и быстрее потом делается дело.

Повозка наехала на мину. Та сдетонировала, выбросив столб земли и оторвав правое переднее колесо. В ту же секунду Контейнер и Ренькас сработали из карабинов, сняв передний дозор. Бородатый пулеметчик – мужик бывалый, успел спешиться и нырнуть на обочину, занимая боевую позицию. Кони, запряженные в повозку, понесли – и тут сработала вторая мина, установленная в пяти метрах от первой. Повозку подкинуло в воздух и опрокинуло на бок.

Взрывом контузило и сбросило с коней двоих по правому борту повозки. Пеева безо всякой жалости добила их из дробовика. Зяблик же, приложившись к прикладу «Крисс-Вектора», поливала оставшихся охранников длинными очередями. Через пару секунд охранники стали напоминать решето, а Олька невозмутимо поменяла магазин.

Седой начальник охраны развернул коня и во весь опор поскакал назад, в сторону Керчи. Контейнер мог бы снять его из «Зброяра», но решил, что так даже лучше: пусть расскажет хозяевам, что на Казантипе власть переменилась. Ферзь и Правдоруб пошлют карательную экспедицию, и бывшим хиппарям будет на ком потренироваться.

Оставался бородатый пулеметчик. Открывать огонь он не спешил, оценивая ситуацию, только водил длинным стволом РПК влево-вправо. Контейнер ползком обошел его сзади, вытащил чеку из гранаты и бросил ее – чеку, а не гранату – пулеметчику в спину. Тот подобрал колечко с металлической чекой, повертел в руках, понял намек, бросил пулемет и встал во весь рост, подняв руки.

– Пакуй его, – скомандовал Контейнер, зажав гранату без чеки в руке, и пошел к перевернутой повозке, пока Ренькас надевал на бородача наручники.

Подойдя к броневику наркоторговцев, Контейнер постучал по борту ногой.

– Открывайте!

Изнутри донеслось что-то неразборчиво-матерное. «Мало вам подрыва было, сволочи? – злорадно подумал Контейнер. – Так нате вам гранату». Он закатил смертоносный металлический шар под повозку и отбежал. Глухо ахнуло. Тем, в повозке, наверное, показалось, что они сидят в железном ведре, по которому долбанули кувалдой.

Через пару секунд скрипнула и начала открываться дверца повозки. Контейнер вытащил «Глок», подождал, пока из дверцы покажется чья-то голова, поймал эту голову за ноздри, сжал – рот наркоторговца открылся, и листоноша сунул туда ствол пистолета.

– Выпустишь – выстрелю, – пообещал он.

Наркоторговец судорожно кивнул, насколько ему позволял «Глок».

– Вылезай, только медленно, – скомандовал Контейнер.

Контуженный и перепуганный торгаш вылез наружу.

– Второй где?

– Бехххохнахния, – неразборчиво пробубнил тот.

Контейнер ничего не понял и решил вытащить «Глок» из гнилой пасти торгаша – тот явно не собирался оказывать сопротивление.

– Повтори, что сказал? – потребовал листоноша.

– Он без сознания. Только не убивайте, пожалуйста, не убивайте! – взмолился наркоторговец.

– Да? – вступила в разговор атаманша Пеева, помахивая дробовиком. – А как моих людей дурью травить – так это просто бизнес, да? А как стволом в зубы – так не убивайте, да? Скотина!

– Не убивайте! Я все расскажу!

– И что ты можешь нам рассказать? – скептически нахмурился Контейнер. – Что наркотики на Казантип поставляют Ферзь и Правдоруб? Так это мы и без тебя знаем. На фига ты нам сдался?

– Я знаю, где чемоданчик! – понизив голос до шепота, сообщил наркоторговец.

Контейнер жестом велел ему отойти в сторону и сесть на землю. Разговор принимал интересный оборот.

– Как тебя звать, убогий? – спросил Контейнер.

– Шнырь меня кличут, из Феодосии я.

– Ну, Шнырь, колись, что за чемоданчик ты хочешь нам втюхать?

– Не знаю, честное слово, Катастрофой клянусь – не знаю, только видел один раз его, металлический такой, ребристый, очень ценный, все из-за него с ума посходили…

– Да ты не тараторь. Говори спокойно, по порядку, – успокоил паникующего Шныря Контейнер.

– В общем так. Полгода назад мы поймали выгодный фрахт: доставить курьера Рыжехвоста на Казантип. С собой курьер вез чемоданчик – ну, тот самый. Бабла у курьера было – немерено, как грязи. Нанял охрану. Много. Самую дорогую. Тот седой – его так и кличут, Седой, – бывший военный, тогда в Керчи крутую охранную фирму держал, взял по полной, но и охрану выставил взрослую, двадцать стволов. Ну, в общем, поехали мы. Встали на ночлег в степи. Утром встаем – у курьера горло перерезано от уха до уха, чемоданчика нет, никто из охраны ничего не слышал, даже не проснулся. Словом, пришлось аванс возвращать – с Рыжехвостом не шутят…

– Ну и что полезного ты мне сообщил? – пожал плечами Контейнер.

– Погодите! – засуетился Шнырь. – Я потом допер. Мы ведь сначала думали – казаки-пластуны подкрались, или татары, или еще какие ниндзи. А потом мы по косячку как-то с Толстым дернули – Толстый, это напарник мой, он там, в отрубе валяется, – и меня как осенило! Это кто-то из своих сделал! Ну, я на Толстого подумал, он на меня, набили друг другу хлебальники! А ведь это наверняка кто-то покруче нас был…

– Седой, – сделал вывод Контейнер.

– Точняк! – обрадовался Шнырь. – Я тоже так подумал. И стал за Седым приглядывать! Мутный он какой-то! Все какие-то депеши слал – ну, пока листонош не покрошили и почта работала, хмурый ходил. Видно, думал, кому бы ему чемоданчик впарить, когда Рыжехвоста тоже покрошили: вроде и нужная вещь, а впарить некому… А на прошлой неделе – радостный такой бегал, будто покупателя нашел, на этот фрахт за копейки согласился – будто ему самому на Казантип надо этим маршрутом. Нутром чую, где-то тут, в степи, чемоданчик прикопал…

Контейнер вздохнул.

– Короче, ни хрена ты не знаешь, Шнырь. Одни досужие домыслы…

– Вы же меня не убьете, правда? – заскулил наркоторговец. – Пожалуйста!

– Живи, гнида. И Толстого с собой забери. А на Казантип больше не суйтесь, и другим передайте. Сюда наркотикам путь заказан!

Оставив хлипкого Шныря вытаскивать тушу жирного напарника из перевернутой повозки, Контейнер вернулся к отряду. Атаманша Пеева яростно жгла на костре пачки с дурью. Зяблик и Ренькас сторожили пленного. Без лишних разговоров Контейнер направился к бородачу.

– Значит, так, – без обиняков начал листоноша. – Мы работаем на Ферзя и Ивана Зарубку. Наша миссия – найти чемоданчик Рыжехвоста. Я знаю, что его украл Седой. Знаю, что он спрятал его в степи. Возможно, он сейчас с ним скачет. У меня к тебе всего два вопроса: куда он скачет и кому собирается продать товар?

У бородача-пулеметчика глаза стали огромными от удивления.

– Не знаю ничего, начальник, – залопотал он. – Я простой боец, наемник, первый раз с этим караваном еду…

– Не ври, – строго пожурил Контейнер, будто ребенка. – Новичку огневую поддержку никто не доверит. С Седым ты уже работал, он тебе доверяет, раз уж выделил самую важную роль в команде. Не знаю, взял ли он тебя в долю, но ты наверняка в курсе его манипуляций. Так что давай, колись, хватит из себя дурачка строить.

Наркоторговец насупился и пожевал свою бороду. Ренькас и Олька с восхищением смотрели, как Контейнер по горячим следам колет подозреваемого.

– Ладно, – решился бородач. – Все расскажу. Если отпустите.

– Отпустим.

– Про чемоданчик – ничего не знаю. Седой нанял меня в этот рейд. Сказал, деньги небольшие, но по пути подберем в степи товар. Вчера подобрали. Меня он не посвящал. Сказал, если что – прикрывать его отход, мол, даже если меня положат – он потом мою семью все жизнь обеспечивать будет.

– И ты поверил? – криво ухмыльнулся Контейнер.

– Седой врать не станет. Он за товар серьезные деньги поднять собрался.

– Серьезные деньги сейчас есть у Союза Вольных Городов, а они за украденное платить не будут, им проще силой взять обратно то, что и так их по праву.

– Не, – помотал головой бородач. – Седой говорил – покупателя нашел. Точнее, тот сам на него вышел. Начальник убиенного Рыжехвоста.

– Да-а? – заинтересовался Контейнер. – И кто же этот загадочный начальник?

– Седой называл его… Серебряная Маска.

Глава 4

Киев

Евгений Петрович сидел в схроне и крутил патроны. Занятие это было медитативное и требовало от Евгения Петровича полной сосредоточенности и отрешенности от мирской суеты, поэтому дверь стерегли все четыре его дочери и две жены: бывшая и настоящая.

Машинка для патронов осталась с прошлых времен, привезенная еще тестем Евгения Петровича (в семье последнего рождались только девочки, и эту свою особенность тесть непонятным образом передал зятю, которому, несмотря на многоженство, так и не удалось зачать сына) из Америки: «для дома, для семьи», – говаривал тесть, тоже Петрович.

Они вообще были похожи – улыбчивые, полные, высокие, обманчиво-мягкие, с прозрачными, навыкате, голубыми глазами. Несколько наивное выражение лиц «Петровичей», как их прозвали в народе, заставляло врагов недооценивать этих цепких и опасных бизнесменов.

Сейчас Евгению Петровичу было глубоко за пятьдесят, но силы он оставался неимоверной, а нрава – крутого. Впрочем, женщины его обожали, и бывшая жена осталась в его доме, подтрунивая над «увальнем» и ведя хозяйство твердой рукой. Нынешняя жена ее опасалась, а дочери уважали.

Мужики же Евгения Петровича побаивались. Уж слишком он был умный и быстрый. И богатый. На богатство Петровича покушались многократно, но получали только «свинцовые таблетки от жадности» – и побольше, побольше.

Разумеется, такой образ жизни требовал независимости хотя бы в вопросах вооружения.

Крутить патроны, в общем-то, долго и муторно. Сначала нужно собрать стрелянные гильзы, проверить, нет ли стальных – они не пригодны для повторного использования, лопаются – отмыть в кислоте, промыть дефицитной водой, обсушить. Потом – выбить капсюли, развальцевать, всыпать по мерке порох, вставить пулю, завальцевать. Повторить. Машинка была ручная, и каждое действие Евгений Петрович выполнял сам, нажимая на ручку пресса. Раз, два, три, четыре, звяк! – готовый патрончик отправляется в цинк к товарищам.

Хорошо хоть, Евгений Петрович имел почти неограниченный доступ к «запчастям» – еще несколько лет назад предпринял рискованную экскурсию в пригород Киева, Бровары, на завод «Зброяр»[2], где поживился и готовым боеприпасом, и всем оружием, которое отыскал, и целыми ящиками капсюлей, пуль и гильз, а также банками бездымного пороха.

С тех пор запасы уменьшились, но не истощились. Евгений Петрович боеприпасами почти не торговал – как раз в силу того, что на двести патронов уходило часа два драгоценного времени и километры нервов. Впрочем, он научился находить в этом даже некоторое удовольствие – род медитации, все-таки.

Мысли, не занятые доведенным до автоматизма процессом, текли плавно и причудливо, сменяя одна другую. Евгений Петрович не отслеживал логическую цепочку, знал, что именно в таком состоянии чаще всего приходят озарения. Не такие, конечно, как у его друга, изобретателя Уткина, уехавшего в солнечный и почти незараженный Крым из «грязной», фонящей столицы, но тоже вполне дельные.

Например, Евгений Петрович мельком отметил, что старшая дочь, похоже, беременна. Отцу четырех дочерей трудно не думать об этом постоянно и не подозревать всех встречных мужчин в желании покуситься на невинность дочерей. Еще он подумал, что убежище маловато, и надо бы расширить место обитания. Всего тринадцать комнат и одиннадцать туалетов – куда это годится? Ну и кабинет еще, он же – склад, он же – «мужская пещера»… Вырыть, что ли, еще один этаж?

Потом в голову Евгению Петровичу пришла идея взять шестую собаку – к уже имеющимся свирепым на вид, но добрым и пушистым псам, размером с овцу каждый.

Потом Евгений Петрович затосковал по свежему воздуху, ясному небу, по солнцу и звездам, по запаху зелени. Но отправиться в дальнее путешествие хоть в тот же Крым, по слухам, населенный и чистый, мешала природная осмотрительность, несклонность к авантюрам и большая семья. Рисковать здоровьем дочерей, младшей из которых исполнилось десять, Евгений Петрович не мог.

Звякнув, упал в цинк очередной патрон.

– Пап! – в дверь просунулась младшая дочка. – Пап, там какие-то люди. Кажется, заблудились. Называются смешно – «письмоносцы». Просят помощи, они только что с поверхности, и с ними – двое разведчиков Ольшанского. Софийка вернулась!!! Живая!!!

Евгений Петрович так сильно надавил на ручку пресса, что гильза лопнула по шву.

* * *

На хуторе пана Сашко пришлось оставить матроса Воловика – колено все еще беспокоило его, а пану Сашко и его семье могла в ближайшее время понадобиться помощь сильного и смекалистого друга. Ну и кроме того, как подозревала Бандеролька, причиной такого решения стала светловолосая, высокая и улыбчивая, как тростиночка тонкая, соседка пана Сашко. Воловик сам, отводя взгляд, внес предложение остаться, и его не стали отговаривать.

Остался и Костя. Правда, для этого его пришлось обманом заманить в погреб и запереть там. Люда обещала присмотреть за непутевым мальчишкой.

Дальше нельзя было идти детям. Дальше было слишком опасно.

Шифр тоже попросил не везти его дальше – здоровье криптоаналитика внезапно дало сбой, он начал кашлять и чувствовал себя плохо. А может быть, просто положил глаз на радиопередатчик пана Сашко и надеялся довести его до ума.

Кроме того, пришлось оставить машины и всем вместе пересесть на защищенный вездеход – детище семейной паранойи пана Сашко и очумелых ручек местных умельцев. Выглядел вездеход как гибрид танка со спиленным дулом и подводной лодки, и весь был покрыт нашитыми внахлест бронеплитами. Внутри, впрочем, можно было расположиться с пусть минимальным, но комфортом, даже такой большой компанией. Два больших топчана, на которых вшестером вполне можно было спать, «биотуалет» за пластиковой загородкой (унитаз, слив в бак, слив на землю, никакого прямого контакта с внешней средой), резервуар для питьевой воды, резервуар для воды технической, шкаф для продуктов. Два ряда кресел за водителем, а рядом с ним – место штурмана. Последнее было особенно важно, потому что окон в вездеходе не было, и штурману предстояло пялиться в окуляры перископа. Обзор был хороший, потому что перископ можно было поворачивать, но водитель оставался слеп, и рулил (точнее, «рычажил», управлялась машина рычагами) по указаниям. Зато гусеницы давали надежду проскочить и бездорожье, и ямы, и болота, и даже неглубокие водоемы.

Вездеход выгнали в поле, и Телеграф в качестве водителя с Владом в качестве штурмана принялись упражняться, перепахивая целину гусеницами.

– Можно будет что-нибудь посеять, – заметила Люда.

Она руководила погрузкой продуктов, и Бандерольке приходилось сопротивляться: на запасах гостеприимного семейства можно было не только до Киева – до Северного моря доехать…

– Фильтры для очистки воды есть, – наставлял команду Сашко, – если припечет, можно и мочу фильтровать. Что рекомендую, кстати, делать. Воздух тоже очищается. Сухой, конечно, будет, поэтому гарантирую кашель и насморк у всей команды.

– А топливо, – спросил Кайсанбек Аланович, – топливо мы где найдем?

– Ну, как вам сказать… Топливо не нужно.

– То есть?!

– А в нем реактор. Маленький, но вполне ядерный.

Повисло нехорошее молчание. Даже задумчивый Игорь вынырнул из созерцания и выпучился при такой новости.

– То есть, он может рвануть? – пискнула Марика.

– Нет, жалкая вы, Марика, хотя и симпатичная личность! – Кайсанбек Аланович пришел в себя. – Не может. И не излучает. Потрясающе, Сашко, но как?!

– Секрет фирмы, – улыбнулся пан. – Я машинку берег и до ума доводил, а пользоваться – не пришлось, и, надеюсь, не придется. Поэтому забирайте. Мне для вас ничего не жалко!

В последнюю ночь Бандеролька снова услышала губную гармошку, а потом провалилась в тревожный, очень реалистичный сон.

…Она была совсем молоденькой, лет четырнадцать, не больше. Худенькой большеглазой девочкой, не листоношей, обычной. Она жила в небольшом городе, ходила в школу, гуляла с друзьями тихими вечерами ранней осенью, в тех краях – теплыми, сонными, золотисто-зелеными. Взрослые выглядели с каждым днем все более озабоченными, продукты дорожали, и многим семьям уже приходилось экономить. Взрослые спешили по своим делам, а девочка спешила на уроки, потом – на занятия живописью, потом брала большого и очень опасного для всех, кроме нее, ротвейлера, и выводила в сквер, где уже ждали приятели – одноклассники и просто знакомые со двора. Целая компашка ничего не понимающих, растерянных подростков: а папа учил меня стрелять; а моя мама в подполе припасы делает, а то на прошлой неделе в магазинах не было подсолнечного масла; моя бабушка сегодня плакала, думала, я не слышу, спрашиваю: что случилось? Война, деточка.

Война.

До этого война была в книжках и фильмах, ну еще на уроках истории – скучных и зевотных. Подумаешь, какие-то древние придурки мочили других древних придурков. Последний раз такое было, когда прабабушка была маленькой. И больше не повторится, все плохие уже умерли, и вообще – мы же не дураки!

Война бушевала далеко от мирного маленького городка, стертого с лица земли во время той, казавшейся последней, и восстановленного. Взрослые каменели и боялись «мобилизации». На улицах появились люди в новом, будто пиксельном, камуфляже. На полигоне в пригороде бу́хало и бахало – там шли учения, и низко над городом проходили истребители, такие быстрые, что звук отставал от самолетов.

Девочка научилась различать выстрелы, а ротвейлер перестал их бояться.

У девочки все было относительно благополучно: и папу не забирали на фронт, и родители приносили домой еду, даже ротвейлеру хватало на кашу с маслом. Но дорожала квартплата, а зимой грозились отключить отопление везде – и в домах, и в школах. Говорили, будут длинные дополнительные каникулы.

Золотистой ранней осенью холод казался далеким и несбыточным, и только учителя грустнели с каждым днем, да еще – меньше стали кидать объедков бездомным собакам, и каждую неделю собирали для бойцов – когда денежку, когда – «хоть пачку макарон принесите». Девочка приносила.

Потом настал ноябрь. И стало плохо. Девочка не могла даже представить, что бывает так плохо.

По-прежнему ничего не происходило в городе, но только вместо учебы девочки теперь плели маскировочные сетки, привязывая к веревкам лоскуты белой ткани – зима близко. Пальцы мерзли, теплый свитер кололся, трудовичка плакала: «бедные мои, за что же вам, жить бы и жить…». Мама объясняла: «Если вдруг артобстрел, ни в коем случае не беги в дом. И в подвал не беги – засыплет. Падай в канаву, главное, подальше от машин, и жди. Они залпами стреляют… Сто взрывов – и можно другое укрытие поискать. А если вдруг на улицах враги – лезь в погреб».

Девочка не хотела в погреб, ей приснился страшный сон – кругом стрельба, а любимый пес воет в вольере.

Закрывая глаза, она видела бесконечные тряпичные лоскуты на натянутой в спортзале огромной сетке и слышала далекие выстрелы, похожие на удары в гигантский гонг.

Убили знакомого. А потом еще одного. И еще. По телевизору орали оголтело, обвиняя врагов.

Городок, к несчастью, был близко от Киева, и, когда упали первые бомбы, оказалось, что нет спасения – ни убежищ, ни подземелий, ни лекарства от ставшего ядовитым воздуха. Девочка обнимала тяжело дышащего пса и ждала спасения. Она понимала, что больна, и слышала, как рыдает мама, и падал крупными хлопьями не снег – сыпался и сыпался на умирающий город с умирающими детьми радиоактивный пепел…

Бандеролька проснулась с сильно бьющимся сердцем, в холодном поту. Она не видела Катастрофу и ни разу не участвовала в массовых военных действиях – до нападения врагов на Цитадель. Но казалось, что новая глобальная напасть бродит рядом, тянет костлявые руки, скалит зубы: «Не должно, не должно быть живых, вы все умрете, умрете скоро».

«Я должна это остановить, – подумала Бандеролька. Бункеры Возрождения нужны не для спасения листонош, жителей Острога, не для спасения знаний. Они нужны для того, чтобы прекратить войну, чтобы люди снова стали людьми, и чтобы дети никогда больше не умирали, и чтобы не приходилось им плести маскировочные сетки…»

* * *

Внутренности вездехода казались комфортабельными только на первый, и то, не пристальный, взгляд. Но уже после первых нескольких часов поездки Бандеролька поняла, что не все так просто и не все так хорошо.

До Киева было почти пятьсот километров дороги, и не самой хорошей, а проще говоря – направления… вездеход на ровной поверхности мужественно разгонялся до пятидесяти, обещая всего десять часов тряски, но уже в получасе езды от Харькова скорость снизилась, и дальше агрегат полз, мучительно и одышливо ворча.

В салоне стало жарко, воздушные фильтры, может, и обеспечивали экипаж кислородом, но функцию кондиционеров не выполняли. Лязг, рокот, тряска – такая, что лежать на топчанах было невозможно, духота, да еще – монотонный писк счетчика Гейгера, свидетельствующий о том, что выходить наружу опасно.

Листоноши, скорее всего, на фон и внимания не обратили бы, но открывать люк – значило подвергнуть опасности группу Верховцева. Бандеролька тряслась в кресле, лязгала зубами и слушала, как переругиваются водитель и штурман:

– Влад! Заснул?! Куда, едреный крот, ехать?

– Прямо ехай. Раз молчу – не сворачивай.

– А я, дырявый лапоть в рот, думаешь, вижу, куда еду?!

Кайсанбек Аланович с трудом сохранял обычную невозмутимость, Верховцев пытался дремать, но вздрагивал на каждой кочке, Марика делала вид, что углубилась в старую бумажную книгу, а Игорь – что размышляет. Бандерольке было одновременно скучно и страшно – то ли клаустрофобия разыгралась, то ли просто железная бочка на гусеницах действовала на нервы. Наконец, она не выдержала:

– Телеграф! И сколько нам так… ехать?

– Сутки, а может, и больше. Петрушка его знает, как дальше дорога. То яма, то канава, то лужа, то куча.

Затрясло особенно сильно.

– А тут лес повалило, – прокомментировал Влад и выругался. – Смените меня! Третий раз уже окуляром в морду получаю!

– А ты правь ровнее! Штурман-юрман!

– Прекратите, жалкие вы, ничтожные пустомели! – слабым голосом отозвался Кайсанбек Аланович. – И без вас тошно. Давайте я вам что-нибудь хоть про Киев расскажу, не знаете же ни черта.

– Знаем, – сквозь зубы буркнул Телеграф, – столица бывшая. Большой город. Вкусные конфеты, много каштанов.

– А что такое «каштаны»? – поинтересовалась Бандеролька.

– Эх, молодежь! – усмехнулся водитель в порядком отросшие усы. – Трава такая древовидная, навроде конопли.

Бандеролька крепко задумалась.

– Не мелите чепухи! – вскинулся Кайсанбек Аланович. – Не трава, а съедобный злак! Знаменитый «киевский» торт делался из муки на его основе![3] Кроме того, Бандеролька, некоторое время городом правил твой тезка, а возможно, и предок – Бандероль. Поговаривали, он был из племени хуторян. Я изучал фольклор, связанный со временами его правления, и могу сказать, что он родственен знаменитому румыну Цепеллину, ксенофобу и параноику. Взять хотя бы ванны из крови распятых младенцев! Кроме того, у каждого подданного Бандероля было по два раба, подвергавшихся жутким истязаниям. Впрочем, подобное было характерно для древних правителей. Вспомним хотя бы российского императора Стерха и сына его Медведя! В эпосе нашел отражение тот факт, что они владели искусством гипноза или же даром убеждения, и при этом вещали из сакральной башни, именуемой «Останкино», а название, несомненно, свидетельствует о том, что возведена она была на древнем кладбище, на останках героев. Во время ритуала поминок пили кисель, и речи Стерха и Медведя прозвали в народе «киселевщиной». В то же время в Америке правил великий О’Бама, по-видимому, ирландец, устраивавший ритуальные жертвоприношения.

Ошеломленный исторической справкой, экипаж притих. Верховцев, с трудом сдерживающий смех, громко лязгал зубами и – ехидно дополнил:

– Не забывайте про цветные революции! Молодежь выходила на площади и закидывала правителей цветами! Это символизировало погребение.

– Естественно, – склонил голову в учтивом поклоне Кайсанбек Аланович. – Как про это забудешь? В итоге, волна народного бунта, бессмысленного и беспощадного, вынудила правительства многих стран «закрутить гайки» и применить ядерное оружие.

– Так что же, – спросила Марика, – мы едем к этим, которые кровь каштанов пили?!

– Нет, мы едем к людям, выжившим в Киеве после Катастрофы, – поправил ее Верховцев. – Они такие же, как везде – от Крыма до Харькова. Есть подлые, есть добрые. Люди, племяшка, во все времена одинаковы. Не праведники и не грешники, просто – люди. Как везде одинаковы коты, и везде одинаковы собаки.

Бандеролька вспомнила котов-телепатов Феодосии и поежилась. Пошта тогда еле живым ушел. Но глядя на улыбающиеся лица профессора и Верховцева, она воскликнула:

– Да они над нами смеются!

Пожилые люди виновато развели руками и засмеялись уже в полный голос. Через несколько секунд хохотали уже все.

Но, продолжила размышлять Бандеролька, Верховцев был прав. Люди оставались людьми и в скальных городах Инкермана, и в убежищах Балаклавы, и в плавучем городе в севастопольской бухте. Люди жили в Евпатории, отстраивали заново Симферополь, и, конечно же, под слоем ядерной пыли в столицах государств тоже жили люди со своими стандартными горестями и радостями. Ведь боль Бандерольки от утраты любимого была той же болью, которую испытывали сейчас сотни и тысячи женщин. И тоска ее по утраченному дому была универсальной для всех, потерявших опору. И даже любовь к друзьям оставалась любовью.

* * *

Кажется, Бандеролька задремала – проснулась от резкого торможения и несколько томительных секунд не могла сообразить, где находится и что происходит.

– Приехали, – пробормотал Телеграф, вернув главу клана к действительности, – Борисполь!

– В чем дело? – спросила она. – Чего стоим, кого ждем?

– Да тут, командир, такое дело: какие-то летающие твари людей жрать собрались, – отозвался Влад. – Ваши приказания?

Штурман не зря спрашивал по всей форме, пусть и прильнув к перископу: выбор был непростой. Счетчик Гейгера по-прежнему щелкал, предупреждая о повышенном фоне, а выйти – значило подвергнуть риску экипаж. В то же время, листоноши не могли бросить людей в беде. Если мутанты нападают – нужно выручать.

Бандеролька задумалась всего на пару мгновений.

Из листонош, в вездеходе были только они с Телеграфом. Но никто, кроме пожилого коллеги, не смог бы вести агрегат. Кайсанбек Аланович и доктор Верховцев были важны как кладезь знаний. Влад – как штурман. Марику Бандеролька просто успела полюбить и не хотела рисковать ее жизнью…

– Влад. Со мной. Выходим, отбиваемся.

– Хорошо, командир, но руковожу я.

«Шовинист гнилой!» – возмутилась про себя Бандеролька, но озвучивать не стала. Конечно же, у Влада было больше опыта и навыков.

Собирались не просто в спешке – моментально. Благо, Бандеролька при текущем фоне в защитном костюме не нуждалась – при условии, что она не слишком много времени проведет снаружи. Поэтому подхватили оружие и выползли в тамбур, столь тесный, что стоять там было невозможно. Сидеть, впрочем, тоже. Пока ждали закрытия одного люка и открытия другого, Влад успел сориентировать Бандерольку:

– Короче, там летучие кротовины, перепончатокрылые. Такие, знаешь, с лошадь. И два человека. Боеприпасов, я так понимаю, ёк, отбиваются врукопашную. Наша задача: устно проинформировать двуногих о дружественности намерений, а потом колошматить по летучим из всего, что колошматит. Осознала?

– Так точно!

Палить, благо, было из чего: пан Сашко снабдил на совесть, и только прижимистость со здравым смыслом заставили Бандерольку отложить РПГ. Зато вот ранцевый огнемет – почти такой же, с которым она разгуливала по Херсонесу, только мощнее, надела. И любимую «М-16» взяла, переведя в автоматический режим, чтобы по множественным целям – очередями. И «Глок-17» удобно сидел во внутрипоясной кобуре на «час дня» – чуть правее пупка.

И боеприпаса, конечно же, хватало.

Люк плавно отъехал в сторону, и на Бандерольку упала ночная бархатная темнота.

Человеческий глаз привыкает к темноте довольно долго. На самом деле, это не «привыкание», а всего лишь переключение фоторецепторов сетчатки – колбочек, ответственных за «дневное» зрение и различающих цвета, и палочек, действующих при недостатке освещения, и реагирующих, в основном, на движение. Сколько бы человек не тренировался, объясняли Бандерольке в Цитадели, улучшить «ночное» зрение он не может: картинка останется черно-белой, нечеткой, и периферийное зрение будет работать лучше. Поэтому в темноте обычному человеку лучше смотреть расфокусированно и ловить «краем взгляда» то, что шевелится. Еще полезно посмотреть вниз несколько минут…

К листоношам это не относится. За счет особого строения зрачка и хрусталика, а также изменений сетчатки, глаза Бандерольки перестроились моментально. Конечно, она видела не как днем: все было монохромным и более плоским, но картинка стала четкой, и Бандеролька различила тени, скользящие на фоне черного, затянутого дырявыми облаками, неба.

Влад же приглушенно матерился и скрипел зубами.

– Пали вверх, – посоветовала Бандеролька, – не ошибешься.

То ли патроны у Влада были с избытком пороха, то ли еще что, но при каждом выстреле из пистолета – а казак предпочел короткоствол – вырывались снопы искр и пламени. Это дополнительно слепило напарника и мешало сориентироваться Бандерольке. Тени, однако, новые мишени заметили, и выстрелов вовсе не испугались.

Сложно было понять, что из себя представляют мутанты.

Большие, крылатые, с длинными шеями – и это, пожалуй, все. «Драконы, – подумала Бандеролька, – как в детских книжках. Натуральные драконы. Нападают на рыцарей».

А потом ей стало не до размышлений.

Бандеролька выбралась из люка на броню вездехода и попыталась вести прицельный огонь. Твари были слишком шустрые, так и сновали, и количество их Бандеролька затруднялась определить. Больше десятка – точно. Все-таки пули их доставали, как и все живое – вот с визгом, поймав сразу четыре «маслины», пошла на снижение одна тень. Вторая кинулась следом – то ли на помощь, то ли добить и сожрать.

– Помогите! – заорали откуда-то снизу. – Спасите нас! Люди!

– Огня! – вскрикнул Влад, и Бандеролька не сразу поняла, что он имеет в виду.

Она бросила винтовку, и та повисла на ремне. Раструб, кнопка… из огнемета в небо бьет ослепительный, болезненный для чувствительных глаз листоноши, факел. Вопя, шарахаются в стороны ночные твари.

Бандеролька получила несколько секунд передышки, чтобы отыскать пострадавших.

Их было двое – в костюмах радиационной защиты, неуклюжих. Они стояли спиной к спине, держа оружие неправильно на взгляд неподготовленного. Бандеролька же сразу сообразила: отбивались не прикладами, что чревато, а дульными срезами, что правильно и полезно. Рядом с застывшей парой копошилась летучая тварь, и правда, напоминающая дракона – с перепончатыми крыльями, длинношеяя, загребающая мощными когтистыми лапами… Двое заметили Бандерольку.

– Помогите! – закричал один из них. – Помогите нам! Мой друг ранен!

Влад сориентировался мгновенно:

– Бандеролька! Прикрой сверху!

И кинулся с вездехода вниз, на дорогу. Бандеролька, широко расставив ноги, водила струей пламени над головами пострадавших. Твари шарахались, свет мерцал, и круг видимого пространства то сужался, то расширялся… Следить сразу за Владом и летающими тварями было трудно, и Бандеролька выхватывала из тьмы фрагменты происходящего внизу.

Вот один из спасенных, будто только и дожидался появления Влада, оседает на землю. Второй (девушка?) опускается подле него на одно колено, бдительно поводя головой – охраняет. Вот подбегает в несколько прыжков Влад. Плюхается на землю. Откладывает пистолет. Осматривает пострадавшего – переворачивает его с бока на бок, тормошит, задает вопросы. До Бандерольки долетает:

– Чем?

– Зубами… Цапнул…

– Куда?

– Правое бедро. Внутренняя сторона.

– Давно?!

– Меньше минуты… Вы уже остановились…

– Тысяча мутантов в душу! Он же истекает кровью!

Время вернулось к нормальному течению – рывком, внезапно. Бандеролька едва успела осознать: возможно, у раненого повреждена бедренная артерия, и надо срочно… Впрочем, Влад уже действовал. Она отвлеклась на пару секунд, отгоняя огнем драконов, а когда глянула вниз, казак уже давил на ногу встречного коленом, одновременно выковыривая из аптечки на поясе жгут.

Твари снова кинулись в атаку – на Бандерольку, видимо, решив, что нужно ее устранить, и тогда питательный ужин из двуногих прямоходящих гарантирован. Она танцевала на броне, стараясь не провалиться в люк и не пропустить кого-нибудь из драконов за спину. В лицо дышало жаром, и волосы на затылке вставали дыбом. Бандеролька понимала, что не справится.

– Надо его эвакуировать! Внутрь! – крикнул Влад.

Ночной кошмар продолжался. Бандеролька уже не могла прикрывать Влада и двоих незнакомцев – драконы пикировали непрерывно. От злости она чуть не заплакала и до боли прикусила губу.

– Эй! – Голос раздался из-под ног, и Бандеролька едва не упала. – Чем помочь?

Это был Игорь, на помощь которого листоноша и не надеялась.

– Стреляй по драконам!

Конечно, она не учла, что у Игоря – простое человеческое зрение и богатое писательское воображение. Он ойкнул, и, судя по звуку, чем-то стукнулся о край люка.

– Ты в порядке? Каким драконам?!

Бандеролька выкрутила запорный вентиль на максимум, и новый залп огня показал, каким. Повторять и объяснять не пришлось. Может, Игорь и плохо видел в темноте, но это не мешало ему палить одновременно во все стороны, буквально заливая противника свинцовым дождем. И твари шарахнулись в сторону, отступили, вереща и хлопая крыльями, а Влад с девушкой успели подтащить пострадавшего к вездеходу. Влад вскарабкался вверх и потянул раненого за собой – тот висел безжизненно, видимо, был без сознания.

Бандеролька помогла переправить встреченых в тамбур и загерметизировала люк. Началась очистка – брызнула вода с дезинфекцией, зашумел воздух. Бандеролька стянула шлем и кинулась к пострадавшему.

Как все листоноши, да, наверное, и все жители мира после Катастрофы, она умела оказывать первую помощь. Влад наложил жгут прямо поверх защитного костюма – в разрыв резины видны были выпачканные кровью брюки, и крови было действительно много. Под прозрачным забралом видно было, что парень – совсем молоденький – бледен, но, несомненно, жив. Спасенная девушка разревелась и принялась сбивчиво благодарить «посланных мирозданием». Влад поглаживал ее по спине.

– Верховцев поможет, – решил Игорь, – кровь только нужна для переливания. Какая у него группа?

– Первая положительная, – сказала девушка, – как у меня. Меня зовут Софья.

* * *

Дальнейшую поездку пришлось отложить – оказывать экстренную помощь раненому при сильной тряске нереально. Верховцев и Кайсанбек Аланович возились с мальчишкой. К счастью, бедренная артерия не была порвана, иначе в полевых условиях все могло закончиться плохо, но, видимо, на зубах драконов был какой-то яд, и, хоть парень и не умирал, в сознание он не приходил. Состояние его было стабильным, но оптимизма не внушало, и доктор с профессором вполголоса спорили, как быть и какое противоядие давать.

– Его не лихорадит, – убеждал Верховцев, – и пока что нет причин опасаться! Может, в его состоянии повинно банальное переутомление!

Кайсанбек Аланович звенел склянками, выбирал что-нибудь подходящее.

– Мы с Михаилом, – Софья сидела на топчане, обхватив ладонями стакан с горячим чаем и глядя перед собой, – пришли из Одессы. Точнее, не так. Мы пошли в Одессу отсюда, из Метрограда.

Бандеролька понимала, что ей нужно выговориться, сидела рядом и слушала.

– Мы не знали, остались ли еще живые. Связи не было. Кто-то уходил, но ни разу никто не возвращался. Редкие бродяги… покрытые язвами, шелушащиеся, почти безумные, они бредили, рассказывали про Крым, что там чисто, и люди ходят без масок. И мы пошли. Нас было двенадцать. В нашем отряде – шестеро. Еще шестеро ушли на север…

Бандеролька слушала рассказ, прерываемый вздохами и всхлипами, и видела будто наяву.

После Катастрофы в Киеве мало кто выжил. Радиоактивная пыль, пепел, отсутствие припасов… редкие уцелевшие прятались в подземельях и дрались за еду, пока Ольшанский не объединил их в Метрограде – огромном подземном комплексе, сообщающимся со станциями метро. Работали тяжело, жили впроголодь, но – жили. Через пару десятков лет ученые решили, что на поверхность уже можно подниматься, и тут киевлян ждала новая напасть – мутанты.

Сложно сказать, откуда взялись драконы, занявшие Борисполь, слизни-телепаты из Бучи, хищные растения Склонов, плотоядные медведи Голосеево и прочие невообразимые твари. Выдвигали теорию, что их предки сбежали из зоопарка и зверинцев, одичали и мутировали. И расплодились.

В Метрограде хватало боеприпасов, но не хватало людей – Ольшанский трясся над каждым трудоспособным членом общества. Молодежь не хотела провести жизнь под землей. И Софья, и Михаил не раз и не два участвовали в местных экспедициях, выцарапывая у мутантов столь необходимые припасы и знания. Наконец, на совете было принято решение обследовать возможно обитаемый мир.

Уходили с радостью. Правда, в крупные города решили не заходить и вообще сторонились населенных пунктов – вдруг там тоже хватает зверья? По дороге встречали людей, и чем дальше на юг – тем здоровее они были, а слухи о земле обетованной, где можно дышать, где дети бегают по улицам, где не рождаются уроды, казались правдой.

Конечно, здесь было опасно.

Степняки готовы были вырезать друг друга в «теологическом» споре – атеисты против любых верующих, и атеисты побеждали, оказываясь еще большими фанатиками, чем их оппоненты. Верховный жрец одного из племен за помощь потребовал шкуру белого веспертила, но выяснилось, что шкуру он намерен принести в жертву духам – и не одну, а вместе с головами разведчиков…

Встречались с пастухами гидр близ Василькова, неделю блуждали по Софиевской чаще – и все из-за происков сумасшедшего отшельника-телепата, использующего людей для развлечения и интеллектуальных игр вроде шахмат… Мутанта удалось убить, но лишь по счастливой случайности.

Чудом спаслись от ядовитого тумана Кривого озера, потеряв двух друзей.

Так они добрались до Новой Одессы и окунулись в иную жизнь, опасную и незнакомую.

Черное море потрясло Софию даже больше, чем бескрайние степи, населенные мутантами. Во-первых, ни разу еще она не видела такой массы воды. А во-вторых, оказалось, что море, обманчиво теплое и спокойное при первом знакомстве, вовсе не безопасно.

Это листонош трудно было удивить коварством морской стихии, а уж севастопольцы и вовсе знали про морских чудовищ почти всё. Для киевлян это оказалось в новинку. Никогда не забудет Софья огромного спрута, выползшего сперва на набережную, а после бравшего штурмом Потемкинскую лестницу – снабженные присосками склизкие щупальца цеплялись за истертые и раскрошенные ступени, и волочилось за ними непропорционально маленькое тело, похожее на тельце клеща… Жители Новой Одессы чудища не испугались, расправились с ним деловито и привычно, покорив сердца разведчиков.

Они остались в Новой Одессе – договориться о сотрудничестве, наладить контакт. Вместе с новыми знакомыми пережили множество потерь и испытаний: голод, осаду морян. Новая Одесса отчаянно боролась за жизнь – и побеждала.

Софья, Михаил и еще двое уцелевших киевлян выдвинулись в обратный путь… дошли не все. Горько было вспоминать Софье о погибших друзьях. Но радостно – нести в Метроград весть: есть живые люди, и есть земли, пригодные для существования, и подмога придет, и по улицам древнего города можно будет ходить без опаски, и вновь зацветут каштаны.

– Из которых торты пекут? – спросила Марика, слушавшая, разинув рот.

– Что? – Софья рассмеялась и тут же помрачнела. – Нет, плоды каштана несъедобные, только на корм свиньям годятся. Но как же эти деревья цветут! Нет ничего красивее в мире – зеленая крона с разлапистыми листьями утыкана бело-розовыми свечами. Старшие говорят, цветущий каштан пахнет дыханием спящего младенца.

Михаил что-то пробормотал.

– Очухается, – сказал Верховцев. – Он, кажется, просто устал и истощен. Ну и укус оказался последней каплей. Драконы не ядовиты?

– Насколько я знаю, нет, – ответила Софья, – прожорливы, но не ядовиты. А зачем вы к нам? Тоже беженцы?

– Не совсем. Мы едем просить о помощи, – Бандеролька задумалась и сформулировала: – о помощи для всего этого проклятого мира.

* * *

Город Бандеролька так и не посмотрела – по причине отсутствия в вездеходе окон. Выехали утром, и всю ночь драконы мешали спать, бессильно царапая обшивку и вереща, а на рассвете Михаилу стало намного лучше, и решено было выдвигаться.

Софья предупредила, что напрямую к Ольшанскому они не попадут, и действовать лучше через ее старого знакомого, отца ближайшей подруги и местного олигарха Евгения Петровича. Бандеролька не возражала – Кайсанбек Аланович успел намекнуть ей, что в столице все всегда решалось «по знакомству», и называлось это явление «кумовство». «Собственно, – пожала плечами Бандеролька, – оно везде так».

Что такое «олигарх», она не знала, но предполагала нехорошее, вроде олигофрена. Спрашивать же было стыдно. Кем бы загадочный Евгений Петрович (ну и имена у них!) не оказался, все равно он будет благодарен за спасение Софьи и поможет. А помощь была нужна. Ночное происшествие уверило Бандерольку в простой мысли: дальше будет только хуже. Только агрессивнее, радиоактивнее и безлюдней.

– Красивый был город, – вдруг сказал Влад. – Всегда мечтал увидеть. Ему же, страшно подумать, больше полутора тысяч лет!

– Феодосия старше, – заметила Бандеролька.

– А Киев интереснее. Тут чего только не происходило!

– Пусти-ка Софью к перископу, – попросил Кайсанбек Аланович, – а то ты города не знаешь, завезешь нас на Андреевский спуск, и покатимся мы, дребезжа, до самого Днепра. Думаю, купание в Днепре в твои патриотические планы не входит.

Влад, вроде бы, устыдился, и место у перископа уступил. Девушка тут же сориентировалась, хмыкнула: ну, нас и занесло! И принялась отдавать команды.

– Главное, – внушал тем временем Кайсанбек Аланович остальным членам команды, – информация. Снаряжение нам особо не нужно, спасибо пану Сашко, а вот знать, что происходило севернее, необходимо. Что там было во время Катастрофы и сразу после. У нас практически нет информации, как нет и дальнейшего маршрута следования. Признаюсь – мною овладевает уныние, когда подумаю о предстоящем. Конечно, мы одолели изрядный отрезок пути, но впереди ждут тяжкие испытания.

– Не поддавайтесь греху уныния, коллега! – воскликнул Верховцев. – Подумайте: на протяжении всего путешествия мы встречаем рекордное количество добрых и отзывчивых людей. А значит, человечество выживет. Об этом нужно думать, а не о трудностях.

– Правда ваша. Что-то стал я много ныть, жалкая я личность, ничтожная. Следует смотреть в грядущее с оптимизмом, тогда беды обойдут стороной. Ну-с, больной, как наше здоровье?

Разведчик Миша открыл глаза.

– Г-где?!

– Все хорошо! – ответила ему Софийка. – Нас спасли, домой едем. Не отвлекай, я навигацию осуществляю. Тут же не везде на этой бандуре проедешь!

Снова затрясло, и вездеход немного накренился.

– Стоп машина! – воскликнула Софья. – Вот мы и приехали. Я первая выйду, как договорюсь обо всем, вы – следом.

* * *

Не то, чтобы Евгений Петрович был негостеприимным человеком, просто в подземелье мертвого города редко появляются вменяемые чужаки. В основном – перепуганные и больные странники или безумцы, прятавшиеся в подвалах со времен Катастрофы.

А если пришелец вдруг оказывался здоров, то наверняка был бандитом. Метроградовцы, сплоченные испытаниями и спартанскими условиями жизни, отбивались скопом, но в последнее время бандитов стало подозрительно много, и ходили разговоры о том, чтобы вывести на поверхность хорошо вооруженные патрули. Ученые Ольшанского в срочном порядке разрабатывали бронированные машины. Брошенных-то хватало, но они проржавели и пришли в негодность, а в подземельях пользовались дрезинами… В общем, надо было что-то делать.

В пользу загадочных «почтоносцев» говорило то, что они спасли Софийку, подружку дочерей Евгения Петровича – девушку симпатичную, но на всю голову авантюристку. Это, конечно, могло быть военной хитростью, о чем не стоило забывать, и Евгений Петрович писк счастливых девчонок притушил, решив самостоятельно разобраться с гостями.

Вмешались обе жены, прошлая и нынешняя.

– Не прав ты, Петрович, – сказала старшая. – Не надо допрос устраивать. Обыщем быстренько, посадим за стол, нальем – и они все сами расскажут. По человеку всегда видно, когда он врет. Уж мне поверь. Меня даже твоими глазами бесстыжими не проведешь.

Евгений Петрович кивнул, соглашаясь, погнал женщин накрывать на стол, а сам, прихватив любимый «Глок», выбрался в тамбур – встречать, на всякий случай отправив Ольшанскому короткое сообщение с просьбой, если Петрович через полчаса снова не выйдет на связь, прислать подкрепление.

Гости, надо отдать им должное, выглядели нормально. В защитных костюмах, чистые и здоровые, а главное – Софийка предупредила, наверное, – без оружия. Послушно разделись и дали себя обыскать (девушек, особенно темненькую, коротко стриженную, главную в отряде, Петрович обыскивал с особым удовольствием). Держались просто, скромно, что Евгению Петровичу тоже понравилось.

Чем хороша большая семья – не нужно ломать голову над угощением для внезапно забредших на огонек. Что есть в печи – на стол мечи.

В печи доходил свиной окорок, густо нашпигованный чесноком и сладкой подземной морковью, и млели под капающим с него мясным соком крупные шампиньоны, начиненные луком. Окорок достаточно было взять за косточку и встряхнуть, и мясо падало на подставленное блюдо, где тут же посыпалось обильно зеленью, выращенной под лампами дневного света. К этому великолепию непременно прилагалась бутылочка запотевшего самогона самой высокой очистки, прозрачного, как слеза младенца. А на сладкое жены Евгения Петровича сообразили пудинг, не пожалев дефицитной муки.

Гости, издалека учуяв угощение, дружно сглотнули, и в животах у них заурчало. Это было, наверное, добрым признаком, но Евгений Петрович решил не расслабляться. Это они пусть расслабятся и утратят бдительность, а он будет смотреть и слушать…

Пока рассаживались – знакомились, обменивались ничего не значащими фразами. «Письмоносцы» оказались листоношами, экспедицией, посланной на север могущественным крымским кланом.

– Крым! – обрадовался Петрович. – Туда давным-давно уехал в поисках лучшей доли мой друг, изобретатель Уткин. Даже не знаю, жив ли…

– Уткин?! – воскликнул самый пожилой листоноша. – А как же! Знаем!

Петрович не поверил своим ушам и потребовал доказательств. От радости он даже выпил и едва не пропустил время, когда нужно было выходить на связь с Ольшанским. Мир, тесный мир подземелий, раздвинул границы, и показалось, что пахнуло откуда-то сладким крымским ветром.

* * *

Никогда раньше Бандеролька не бывала в столь огромном подземном комплексе. После застолья у милейшего Евгения Петровича вся команда погрузилась на дрезины и собралась в путь – представляться Ольшанскому, лидеру Метрограда.

Как пояснил Петрович, жилыми сделали не только станции метро, но и огромные подземные торговые комплексы, так что места всем хватало.

В туннелях было темно и сыро, сверху капало, а путь освещали только фонари, установленные на дрезине – на носу и корме. Евгений Петрович предупредил, что даже близкие и обжитые ходы таят в себе немалую опасность: приходят крысы, и не обычные пасюки, а здоровенные злобные твари. Выползают из технических туннелей слизневики, тараканопауки и много еще тварей, не имеющих названия. И, хотя туннели метро завалены, чтобы преградить дорогу к Метрограду нежелательным гостям, случаются набеги одичалых Троещины, непонятно, как перебирающихся на Правый берег, мародеров и заезжих бандитов. Слишком много выходов на поверхность – все не закроешь…

С остальными линиями метро подземный комплекс сообщался в районе станции «Площадь Льва Толстого» – Бандерольке это название ни о чем не говорило, но вот на станцию метро посмотреть было забавно.

Туннель внезапно стал выше, по правую руку оказался какой-то постамент, за ним в полумраке – станция была освещена – угадывались какие-то арки, слышались человеческие голоса, несло подгорелым жиром и свиным навозом.

– Можно посмотреть? – спросила Бандеролька. – Пожалуйста. Я никогда не была на «станции метро».

– Давайте, – легко согласился Евгений Петрович, – проведу вам экскурсию. Здесь у нас просто, если можно так выразиться, площадь. Место общественное, спокойное – за спиной километры обжитых туннелей, заставы, охотники на крыс, патрули. Впереди – Метроград, столица… Пойдемте, посмотрим.

Они высадились на постамент, названный Петровичем «платформой», и нырнули в арку.

Зрелище Бандерольку поразило, но отнюдь не в хорошем смысле этого слова. От духоты у нее закружилась голова, от смешения запахов – защипало в носу. Они оказались в рукотворной пещере, не очень высокой и совсем не широкой, в которой кишели люди. Сотни людей. В проемах арок, отделявших платформу от путей, стояли лотки с товарами и палатки. На стенах развешены были тусклые электрические лампы, дребезжал где-то генератор, отовсюду доносилась музыка, смех, споры. Жарилось на углях мясо, нанизанное на шпажки, сновали под ногами дети… Словом, обычная ярмарка, только загнанная в тесноту подземелья.

– И вы здесь живете, – пробормотал Кайсанбек Аланович, – вы живете здесь десятилетиями! Эти дети ни разу не видели солнца.

– Зато они живы и здоровы, – ответил Евгений Петрович. – В первые годы рождалось много мутантов. Вы не представляете, сколько было трагедий. Эти дети… они же были обречены на медленную смерть. И некоторые родители считали, что нужно их избавить от этой участи, облегчить мучения… а некоторые… Мы были разрознены и озлоблены. Конечно, есть недовольные жизнью в Метрограде. Особенно молодежь, не помнящая ужасов прошлого. Им не нравится обязанность работать, тяжело работать и всем делиться. Им не нравится недостаток воздуха – хотя другого мира они не знают. Им не нравится строгость наших законов, и Ольшанского они называют диктатором. Если разобраться, с формальной точки зрения они правы. Но без твердой руки мы бы скатились в анархию… Не стоит забывать историю. Киевляне всегда были вместе, один за всех. Так и выживали.

– А какой он – Ольшанский? – спросила Бандеролька.

– Военный. Жесткий. Усталый. Хороший мужик, если разобраться. Ну, пойдемте, пора. Сувениров вы у нас не купите, только грибы и свинину…

* * *

Многоуровневый торговый комплекс когда-то, видимо, был роскошно отделан и еще сохранил следы былого величия. Конечно, витрины магазинов были разбиты или закрыты – досками, листами жести, занавесками – там жили семьи и одиночки. Конечно, полы были покрыты слоем грязи, а шикарные люстры не работали, и к стенам привинтили все те же тусклые лампы в мутных плафонах. Конечно, витали здесь запахи вовсе не праздничные: немытых тел, еды, гари, стирки… И все же местами Бандеролька могла представить, как здесь было раньше.

Стекло, мрамор, самодвижущиеся лестницы, радостные, пришедшие за покупками и в рестораны, богато одетые люди (как в книжках и старой кинохронике!), непременно – женщины в длинных платьях, джентльмены в костюмах, пушистые карликовые собачки на руках и запах духов, похожий на запах лучших цветов. И все чистое, все сверкающее, великолепное…

Бандеролька вынырнула из грез, оказавшись перед закрытой дверью, у которой несли караул крепкие седовласые ветераны.

– Петрович! – расплылся в улыбке один из них. – А кто это с тобой?

– Делегация из Крыма.

– Ох ни хера! А что там наш Уткин?!

– Потом расскажу, пропускай давай. Нас Ольшанский ждет.

Дверь распахнулась, и делегация оказалась в кабинете Ольшанского. Видно было, что диктатор рассчитывал на проведение больших совещаний, а может, и проводил их – Т-образный стол легко вместил и листонош, и команду Верховцева, и Евгения Петровича. Сам Ольшанский сидел во главе стола – подтянутый, суховатый, в военной форме без знаков отличия. Пегая щеточка усов, гладко выбритые щеки, ежик волос.

– Генерал, – Евгений Петрович стал серьезен, – вот, доставил.

– Я тебе, Женя, доверяю, но с гостями все-таки побеседуем. – Колючий взгляд обежал команду и остановился на Верховцеве, может быть, из-за схожести причесок. – Чем подробнее будет ваш рассказ, тем лучше. Кстати, как там, на Трое?

– Насколько я понимаю, генерал, – улыбнулся Кайсанбек Аланович, – славная древнегреческая Троя давно прекратила существование. Во времена, мягко говоря, легендарные.

– Хм. Я имел в виду несколько другое… ладно, допустим, вы не с Троещины. Допустим, вы и правда пришли из Крыма. Вы же понимаете, что обман легко вскроется.

– А мы вас не обманываем, – Бандеролька поднялась, – и даже помощи не просим. Мы спасли ваших разведчиков и привезли в Киев. Все, что нам нужно – информация. Нам предстоит долгий путь, и мы просим о помощи: не оружием и не транспортом, они у нас есть, а информацией, картами. Взамен мы расскажем все, что знаем. Я – Бандеролька, глава клана Листонош.

Про листонош Ольшанский так же, как и Евгений Петрович, ничего не слышал, и Бандерольке пришлось повторить все сказанное ранее: и про Уткина (Кайсанбек Аланович красочно дополнял), и про трагическую судьбу листонош, и про загадочного Человека в Серебряной Маске, угрожающего народам Крыма.

Генерал слушал, задавал уточняющие вопросы, и в какой-то момент Бандеролька поняла: верит. Этот жесткий и битый жизнью человек верит потому, что хочет верить. Потому что устал от одиночества, от страха за жизнь своих соратников, стосковался по нормальному общению.

– Я был в Крыму еще малышом, – сказал Ольшанский. – Либо вы очень хорошо подготовились… но бандиты туповаты и не стремятся к качественной диверсионной подготовке. Либо вы и правда оттуда. Скажите, в Черном море можно купаться?

– Ваши разведчики расскажут в красках, – поморщилась Бандеролька. – Увы, море утрачено для нас. Я бы смогла, но вы…

– А почему?

– Я – мутант. Листоноши проходят ряд специальных модификаций еще в самом нежном возрасте, когда организм формируется. Мы устойчивы к радиации… собственно, большинство крымчан устойчивы – эволюция, остальные вымерли. Мы хорошо видим в темноте. У нас очень быстрая реакция, хорошая память и выносливость.

– Хоть на службу вас принимай… и за что Человек в Серебряной Маске на вас ополчился? Есть идеи?

– Ни малейших. Я знаю одно: он опасен для всего человечества. И мы идем на север, к Бункеру Возрождения, чтобы было, что противопоставить ему, чтобы возродить мир.

– Нет смысла возрождать, нужно строить новое. Хорошо. Давайте подумаем, чем могу помочь.

Ольшанский поднялся и вытащил из сейфа стопку старых карт.

* * *

Прямой путь на Шпицберген был невозможен – никто не знал, что делается в европейских странах, но кое-какое представление о происходящем в России и Беларуси Ольшанский имел – по обрывкам рассказов, по найденным военным планам…

Он считал, что мимо страшно зараженной, разрушенной Москвы не пройти. Ведь там, в столице России, могли сохраниться технологии, которые позволят листоношам двигаться дальше. Но и до мегаполиса добраться – задача нетривиальная.

Многие города на Европейской территории России были разрушены ядерными ударами. Например, Тула с ее оружейными заводами, Обнинск, где бомбили одну из первых АЭС… Нет, листоноши могли бы проскочить на своем вездеходе сквозь эти опаснейшие, безлюдные места, но вместительность их транспорта такова, что много припасов на борт не возьмешь. Проще говоря, придется двигаться зигзагом, от города к городу, чтобы пополнить запасы воды и пищи, и, может быть, найти новую информацию.

– Минск, – предложил Ольшанский и показал маршрут.

– Через Зону отчуждения? – засомневался Кайсанбек Аланович. – Чернобыль…

– Бросьте. Сейчас вокруг – один сплошной Чернобыль. Реакторы не пострадали, насколько мне известно, иначе бы я тут с вами не сидел. Обойдете по краешку, а там до Минска рукой подать. Насколько я понимаю, в Минске должны были остаться выжившие. Правда, разведчики, отправленные туда, еще не вернулись, и связи нет, а мы постоянно «прощупываем» эфир. Но связи может не быть по причине высокого фона, а разведчиков могли сожрать мутанты или убить бандиты. Вы же представляете, сколько здесь банд? Меньше, конечно, чем в менее зараженных местах, но все же…

– Кстати, о Чернобыле, – Евгений Петрович хлопнул ладонью по лбу, – а ведь мне рассказывали, что живут там чудаки! Называют себя «сталкерами», поклоняются древнему богу Боблу, какая-то у них сложная иерархическая система. А! И реактору законсервированному тоже поклоняются. Один бродяга рассказывал, правда или нет – не скажу, не знаю.

– Ну, с ними встречаться необязательно. Да и не нападут мелкие банды на хорошо вооруженный отряд… Эх, было бы мне, на кого все это оставить, – Ольшанский повел рукой вокруг себя, – рванул бы с вами! А так… Отдохните, изучите карты, все, что нужно – дадим. Чем богаты, как говорится. И – в путь.

– Спасибо, – поблагодарила вежливая Бандеролька, – мы обязательно выйдем на связь, когда доберемся до Минска. По крайней мере, попытаемся.

Интерлюдия 2

Дневник Пошты

Улучив свободную минутку, что с каждым днем пути получалось сделать все реже и реже, Бандеролька достала из рюкзака тетрадь с дневником Пошты. Чтение путевых заметок молодого, еще немного наивного друга помогало девушке не терять хоть и малую, но все-таки надежду на успех этого безумного похода по выжженным радиацией пустошам.

Натянув резинку налобного фонаря, чтобы не мешать дрыхнущей рядом Марике, Бандеролька открыла тетрадь наугад и, прочтя буквально несколько строк, перенеслась в родные крымские степи.

…День двести пятый.

Сегодня на нашу Цитадель в Джанкое напали степняки. Конечно, в крымских степях, раскаляющихся в полдень до температуры, пригодной для жарки яиц на голых камнях, а ночью остывающей до ледяной росы на чахлой траве, люди быстро сходят с ума. Не все конечно. Например, казакам удалось приспособиться к радикально изменившейся окружающей среде. Есть еще несколько поселений выживших, что окопались в землянках и отгородились от мира стеной частокола… так было в моем родном поселении. Но большинство обитателей степей – это обезумевшие убийцы, звери в человеческом обличии, жаждущие напиться крови любого, кто не входит в их стаю. Обычно такие шайки степняков обходят крупные поселения стороной, предпочитая нападать на одиноких путников или грабить караваны. Но вот чтобы так, посреди белого дня, наброситься нестройными рядами на одну из самых неприступных крепостей острова Крым… У них точно мозги запеклись, словно яичница на камнях.

– Что? Какая яичница? – спросил меня стоящий рядом на крепостной стене Лазарь. Похоже, что я уже некоторое время размышлял вслух.

– Не бери в голову, – отмахнулся я и посмотрел на приближающегося противника при помощи армейского бинокля. Оптика была хорошая, еще из запасов НАТОвской базы, и заполучил я ее довольно легко и просто, выменяв на кучу ненужного барахла вроде стопки порножурналов и консервов с просроченной тушенкой.

Степняков привалило изрядно, но обнадеживало то, что вооружены они были хуже, если не сказать – совсем паршиво. Видимо, на штурм Джанкоя их толкнуло отчаяние: то ли кочевники начали голодать, то ли у них патроны заканчиваются, то ли это была попытка группового самоубийства.

Я попытался обнаружить в суматохе и толчее под стенами признаки командования, но не смог: если и можно было назвать вот это вот боевым порядком, то только в лихорадочном бреду! Мохнатые степные кони носились беспорядочно, всадники орали и размахивали холодным оружием разных эпох и стилей… точнее, кустарно изготовленными и кое-как заточенными кусками металла. – Вот что, Лазарь, – сказал я, – сходи-ка ты узнай, что нам…

Договорить не успел: ударил набат, созывая всех листонош на защиту Цитадели. На самом деле, порядок действий на случай нападения был прописан в уставе, но кто же читает устав? Я точно не читал и не собираюсь – скучный он и монотонный, сразу засыпаешь, уткнувшись мордой в книгу.

Мы с Лазарем переглянулись, и я понял: он тоже с уставом не ознакомился.

Ну кому в голову может прийти напасть на Джанкой?!

Признаться, мне стало стыдно: сейчас все будут заниматься делом, а мы с Лазарем – мешаться и путаться под ногами. Хоть бы не навредить, раз уж помочь не можем.

На счастье, на наш участок стены поднялся один из листонош постарше и поопытнее, Конверт. Вообще я его не очень уважал, считая человеком сугубо военным и, признаюсь, туповатым – насколько это применимо к листоноше. По крайней мере, Конверт был до крайности прямолинейным, и чувство юмора у него отсутствовало.

Но сейчас именно такой руководитель нам с Лазарем и был нужен: голову даю на отсечение, Конверт устав не просто внимательно изучил, что называется, с карандашом, он его наизусть знает.

Так и оказалось.

К счастью, стояли мы там, где и должны были находиться «согласно боевому расписанию», как изящно выразился наш старший товарищ. Вдохновляющая речь от Конверта была коротка и исполнена ораторского величия. Привожу целиком, потому что восхищаюсь до сих пор: я так никогда не смогу.

– Так, щенки, – произнес Конверт и плюнул со стены вниз, на голову врагу, – ща начнется мочилово. Мы будем их бить, они – нас. Ваших задач три: не навернуться со стены, это раз, стрелять во все, что внизу, это два, не попасть под пулю, это три. Вопросы?

– Ясно-понятно! – хором отрапортовали мы и выпучили глаза.

Впрочем, стрельба и мочилово начались не сразу. Степняки по-прежнему гарцевали внизу, может быть, надеясь нас таким образом деморализовать. От нечего делать я укрылся за выступом и открыл дневник…

На этом запись обрывалась, и продолжалась на следующей странице. Видно было, что рука Пошты дрожала, когда он писал:

Все было страшнее. Как… Ладно. Надо записать. Я должен это записать, выдавить из себя, избавиться от тошноты бессилия.

Все было страшнее, чем я представлял. Степняки пошли на штурм внезапно и неожиданно организовано. Признаться, я ничего не понимал, вообще не соображал, когда началась стрельба, и советы Конверта стали актуальными. Стратеги, может, что-то решали, а я палил во врагов и пытался не нарваться на пулю.

Краем глаза я все время видел Лазаря – друг был бледный и сосредоточенный; наверное, я и сам выглядел примерно так же.

А потом Лазарь внезапно пропал. Я в первые секунды не понял, что случилось, и тут Конверт заорал над ухом:

– Тащи его к врачу! Срочно тащи его к врачу!

Кого? Куда? Зачем? Конверт схватил меня за шкирку и дернул вниз, и тогда мой взгляд наткнулся на Лазаря. Друг… Мне тяжело писать об этом. Я прожил достаточно и многое повидал, я сам убивал, в конце концов.

Но Лазарь был моим другом.

Вот самое страшное: не «мой друг», а «БЫЛ моим другом».

По рубашке в районе живота расползалось кровавое пятно, и Лазарь зажимал его ладонями. Ранен в первой же стычке, на стене Цитадели – признаюсь, я почувствовал только досаду, даже страха не было – я не верил, что с Лазарем что-то может случиться. Подхватив друга под мышки, я перевалил его через плечо и, придерживая, побежал вниз, к лекарю.

Наш Лекарь – Антон Юрьевич. Нет. Нашим лекарем тогда БЫЛ Антон Юрьевич. Тоже – был…

Лазарь стонал слабо, и его кровь промочила мою рубаху. Ощущение теплого и жидкого… кажется, я никогда не смою эту кровь, она впиталась в мою кожу. Я уже не буду прежним. У Антона Юрьевича было много работы, раненых сносили со всех сторон. Уже пятеро наших друзей нуждались в лечении. К облегчению, я не увидел среди них Бандерольки, хотя боялся этого.

Кинув беглый взгляд на Лазаря, Антон Юрьевич тут же оставил пацаненка, которому бинтовал руку, поврежденную стрелой, и кинулся к моему другу.

Я понял, что дела совсем плохи: помощь оказывают в порядке поступления, если повреждения примерно одинаковые, а «без очереди» принимают только самых тяжелых. Конечно, я знаю основы первой помощи, умею накладывать жгуты и повязки, но наивная уверенность в бессмертии тех, кто нам симпатичен, не дала мне верно оценить состояние Лазаря.

– Помогай! – буркнул лекарь.

Вдвоем мы разрезали одежду на Лазаре и занялись его раной.

Входное отверстие от пули – небольшое. Она не прошла навылет, застряла во внутренностях… разорвав их. Попадая в тело, пуля не движется по прямой, она сминает, разрывает и деформирует ткани вокруг себя и изменяет траекторию полета на слабо предсказуемую.

Лазарю не повезло.

– В операционную, – пробормотал Антон Юрьевич, – его нужно шить.

Наша фельдшер Марка, занимавшаяся до того перевязками, все поняла.

– Без меня справитесь? Я останусь здесь, тем более, – она прислушалась, – кажется, все заканчивается.

Стрельба и правда стихла, слышался уже не слаженный грохот выстрелов, а отдельные хлопки.

Мы с Антоном Юрьевичем взяли носилки, погрузили на них Лазаря и бегом кинулись к операционному блоку. Мы правда спешили. Я никогда себе не прощу, но, похоже, не в нашей скорости было дело.

Когда мы подошли к двери, заметили, что Лазарь уже не стонет.

Когда мы выгрузили его на операционный стол, он перестал дышать.

Дальше я помню смутно. Когда Антон Юрьевич дал мне стакан воды, я… откусил край стакана. Больше всего я жалею, что не держал друга за руку в его последние секунды.

Приступ мы отбили. И все, кроме Лазаря, в тот день остались живы.

Степняки скрылись.

Исторически сложилось, что своих погибших товарищей клан Листонош хоронил за стенами Цитадели. В первые месяцы строительства крепости редкий день обходился без жертв. Нападение мародеров, радиация и отравленная еда косили людей десятками. А тогда каждый метр внутри Цитадели был на счету. Поэтому и хоронили своих сперва в общих могилах неподалеку от Джанкоя, а затем и по отдельности, когда смерти стали почти столь же редким явлением, как и до Катастрофы. Теперь там целое кладбище, огражденное невысоким тыном.

На похороны Лазаря я поехать не смог – от нервного потрясения у меня сильно поднялась температура, и Антон Юрьевич убедил меня остаться в Джанкое. Чем, собственно, и спас.

Иногда я задумываюсь: всего шаг отделяет нас от смерти – каждую секунду жизни. Мы не знаем, сколько раз разминулись с Костлявой, сколько раз, не заметив, обошли – куда-то не поехали, что-то не сделали, не встретились с дурным человеком. На самом деле судьба хранит нас – ровно до того единственного случая, когда Безносая заступает дорогу. Грех жаловаться.

Антон Юрьевич сам правил похоронной телегой.

Этого я не видел – это мне потом рассказали – как было.

Небольшой отряд ехал вдоль реки, дорога шла над обрывом – я был там множество раз и могу представить, поэтому временами мне кажется, что я присутствовал при этом, что я шел рядом с телегой, едущей тихо – дань уважения, что на козлах сидел Антон Юрьевич, и ветер гладил сухую траву, а Лазарь, закрытый белой простыней, спал вечным сном.

Степняки напали внезапно – небольшой отряд, видимо, мстители. Сопровождающие Лазаря в последний путь успешно отстреливались, но у степняков непонятно, откуда, оказался миномет. Мина угодила прямо в телегу, у Антона Юрьевича не было шансов спастись. Лошадь рванула с места, и вместе с останками Лазаря рухнула с обрыва в реку.

Когда расправились со степняками, лекаря искали, но ниже по течению к берегу прибило только несколько досок, а тела моих друзей так и не нашли…

Глава 5

Человек в серебряной маске

Потолок был белый, стены белые, простыня белая. От белизны болели глаза. Болело лицо, болело все тело. Он лежал на кровати и не мог пошевелиться.

«Позвоночник, – пронзила страшная мысль. – У меня перебит позвоночник. Я теперь инвалид. Но почему же так адски болят ноги и руки? Я же не должен ничего чувствовать».

Очень осторожно, опасаясь вспышки дикой боли, он попробовал пошевелить пальцами ног. «Получилось! У меня получилось, я не калека!» Просто лодыжки были стянуты чем-то тугим и плотным. «Кандалы?»

Потом он пошевелил пальцами рук. Удача! Хотя с запястьями – та же беда.

«Значит, я не парализован. Просто прикован к кровати. Теперь надо попробовать пошевелить головой. Оторвать затылок от подушки, медленно, еще медленнее… Теперь все видно. Тугие кожаные браслеты охватывают запястья и лодыжки, натянутые цепочки тянутся к раме прочной металлической койки. Больница? Тюрьма? Точнее, тюремный лазарет.

Где я?

И, что еще важнее, кто я?»

Он не мог вспомнить своего имени. Он вообще ничего не мог вспомнить! Какие-то обрывки, яркие пятна… Он куда-то бежал. В кого-то стрелял. Потом – долго ехал. Дорога. Пыль. Жара. Опять перестрелка. Драка. Перестрелка. Взрыв. Темнота.

От попытки подхлестнуть отсутствующую память напряглись и задергались все мышцы. Стало больно.

«Надо расслабиться. Вдох. Задержка дыхания. Выдох. Еще раз. И еще. Пока не успокоится сердце, кровь не перестанет пульсировать в ушах и висках.

Я жив. Это самое главное. Ранен, привязан к кровати, не чувствую лица, не помню, как меня зовут – но жив! Я выжил! И буду жить дальше!

Почему так болит лицо? И что за фигня маячит в самом низу поля зрения? Какая-то белая бахрома… Марля. У меня забинтовано лицо. Обгорел при взрыве? Вероятно. Зато глаза целы.

Во всем надо искать позитив.

А что у меня с голосовым аппаратом? Челюсть двигается. Зубы на месте. Язык – шершавый и опухший, шевелится. Попробуем что-то сказать».

– Эй?

Он не понял, удалось ли ему издать членораздельный звук. Скорее всего это походило на неразборчивое хрипение. Зато заработал слух. Что-то мерно попискивало рядом. Какая-то медицинская аппаратура. Из-под белой простыни тянулись провода.

«Меня подключили к монитору. Значит, тут есть технология. Есть электричество. Самое удивительное – есть люди, которые умеют всем этим пользоваться.

Куда же меня занесло?»

Раздался новый звук. Шипение. Гидравлика. Потом – щелчок. Металлический. Скрежет железа.

«Это гермодверь. С гидравлическим приводом и поворотным запирающим механизмом.

Откуда я все это знаю?»

Потом раздались звуки шагов. Резиновая подошва со стальными набойками. Кафельный пол.

– Очнулся? – прозвучал женский голос. – Хорошо. Не пытайся говорить. Ты обколот лидокаином, но это не сильно помогает при твоих травмах. И не дергайся лишний раз, за этим мы тебя и привязали.

Женщина, говорившая все это – очевидно, врач или медсестра, оставалась вне поля зрения. Опять шаги, где-то в изголовье кровати.

– Так-так-так, – сказала женщина. – Давление в норме, пульс тоже. Спокоен, как удав. Повышенный болевой порог… Слишком много эритроцитов. Ускоренный метаболизм, отличная регенерация тканей. Так я и думала. Уж не мутант ли ты часом?

Она склонилась над койкой, и он наконец-то смог ее увидеть. Блондинка, лет сорока, бледная кожа, тело скрыто мешковатым зеленым комбинезоном.

– Меня зовут Оксана, – сообщила она. – Я – медсестра. Не дергайся.

Оксана бесцеремонно оттянула ему веко и посветила фонариком в глаз.

– Ага. Супераккомодация, – проговорила она. – Точно, мутант. Небось, еще и в темноте отлично видишь, никталоп, а?

Что такое «никталоп», он не знал. А вот слово «мутант» вызвало в душе давнюю, застарелую обиду. Так его дразнили в детстве.

– Не повезло тебе, дружок, – продолжала Оксана. – У нас, в Легионе, мутантов не очень жалуют. Обидно, наверное, выжить во всех этих передрягах, и быть пущенным на метан в одном шаге от новой жизни?

«На метан?! Ах вы твари!»

Он понял, что надо срочно валить отсюда. Убить эту Оксану, снять с нее комбинезон, переодеться и валить, пока гермодверь не закрылась. А для этого надо освободить хотя бы одну руку.

– Ну-ну, не дергайся, – успокоила его Оксана и поправила повязку на лице. – Шучу. Может, тебя и не распылят сразу. Если докажешь свою полезность. Будет так, как Командор решит. А сейчас, дружок без лица, лучше бы тебе поспать. Во сне ты регенерируешь быстрее, меньше тратишь энергии на бесполезные подергивания.

Он не хотел спать. Но Оксана уколола его в шею, и он провалился в черное забытье.

* * *

Плохо было то, что ему ничего не говорили. Через два дня он начал питаться сам – Оксана кормила его с ложечки жидкой мерзкой овсянкой. Через три – разговаривать, с трудом, шепелявя и глотая звуки, – но Оксана не отвечала на его вопросы. Вообще ни на какие. Ни «где я?», ни «как я сюда попал?», ни «что это за место?» не удостаивались даже короткого ответа.

Через неделю он смог ходить. Тут к Оксане приставили в помощники здоровенного и, по всей видимости, немого амбала в таком же мешковатом комбинезоне – видимо, опасались, что быстро поправляющийся пациент начнет дурить.

Дурить сил не было. Он еле ходил, от койки до унитаза и обратно. Зеркала в палате (камере?) не было, но, ощупывая лицо под бинтами, он понимал, что лица у него больше нет. Только сплошная незаживающая рана, которая зверски болела, несмотря на все уколы обезболивающего.

«Ну, – подумал он как-то, – раз уж они тратят на меня дорогостоящие препараты, сразу убивать не станут. Планируют допросить, как минимум, – но тут их ждет суровое разочарование, память по-прежнему не возвращалась. Или как-то использовать.

Но как?»

Он спал, ел, принимал таблетки и проходил процедуры.

Окончательно он восстановился через месяц. Все, кроме лица и памяти, пришло в норму.

– Поздравляю, – сказала Оксана. – Ты практически здоров. Хочешь на прогулку?

Он хотел. В сопровождении амбала и Оксаны он вышел через гермодверь – и оказался в темноватом коридоре, в стенах которого было еще десятка два подобных дверей. У стен стояли пустые больничные каталки, пахло дезинфектантом.

Лазарет. Строгого режима.

Они медленно прошли втроем по коридору и уперлись в лифт. Большой, грузовой, с решетчатой дверью.

– Дальше ты сам, – сказала Оксана, пока амбал открывал дверь. – Лифт поедет вниз, в подвал. Там темно и страшно, но ты же мутант, хорошо видишь в темноте. Пройдешь через подвал. Там будет лестница. Поднимешься по ней. Там тебя встретят.

– Зачем? – спросил он.

– Можешь считать, это твой выпускной экзамен. Или, если угодно, процедура получения входного билета.

– Не понял?..

– У нас небольшая, но очень могущественная организация, – пояснила Оксана почти ласково. – Очень могущественная – потому что мы не держим бесполезных членов. Чтобы попасть в Последний Легион, тебе надо продемонстрировать свою полезность. Все свои, так сказать, таланты. У тебя их, судя по мышечному тонусу, немерено. Давай, смелее, удача не любит робких.

Он прикинул, что, в принципе, мог бы сейчас сломать шею амбалу, взять Оксану в заложницы и пробиваться к выходу с боем. Но зачем? Проще было пройти тест и посмотреть, что будет дальше.

Он вошел в лифт. Захлопнулась дверь. Амбал дернул рычаг, и лифт поехал вниз.

Ехал долго. Подвал был глубоко. «Интересно, – подумал он отстраненно, – что меня ждет? Полоса препятствий? Битва с чудовищем? Ладно, поживем – увидим…»

Лифт наконец-то остановился.

Дверь пришлось открывать вручную. За дверью была темнота. Он зажмурился, дал глазам привыкнуть. Ночное зрение у него оказалось монохромным, все было серое, однотонное.

Он знал, что в режиме ночного зрения лучше всего видно быстро двигающиеся объекты. Откуда он это знал – не помнил. Хотя мог рассказать, как устроены его глаза, сколько там «колбочек» и «палочек», и сколько времени ему требуется для перехода в ночной режим.

А вот как его имя – вспомнить не мог.

Обидно…

Подвал оказался никакой не подвал, а огромный подземный ангар, даже потолка видно не было. Громадное помещение простиралось во все стороны без стен, как гигантская пещера.

«Что же тут было?»

Ответ дали рельсы под ногами. Ржавые, перекореженные, с измазанными мазутом шпалами. И высоковольтные линии, благо, давно обесточенные. Это было депо. Подземное депо для поездов метро.

«Занятно».

Он пошел вдоль железнодорожных путей, добрел до развилки. Тут была стрелка, ржавая и неработающая. На всякий случай он выломал рычаг для перевода путей – ржавую рифленую арматурину в метр длиной. Какое-никакое, а оружие.

«Интересно, что же меня ждет? Что придумали эти затейники из Последнего Легиона?

Попытаются задавить меня поездом метро? Вряд ли, тут все старое, сгнившее, нерабочее.

Натравят дюжину амбалов вроде того немого? Могли бы сделать это и наверху, в коридоре».

Он откуда-то знал – не просто знал, а был уверен, что и дюжина, и две дюжины обычных, пускай и очень здоровых людей ему не помеха. Особенно в ограниченном пространстве, где они будут вынуждены подходить по одному.

Что же?

«Какая-нибудь подземная тварь? Проверим мутанта другим мутантом?»

Последняя догадка нашла свое подтверждение в виде слизистых следов на рельсах. Что-то типа желе, серое и мутное, тянулось вдоль ржавых рельсов, капало на шпалы.

«Значит, мутант».

Он поудобнее перехватил арматурину и пошел дальше.

Дальше началось что-то странное: шпалы были выворочены из земли, рельсы выгнуты и скручены в бант.

«Ого! Ни фига себе силища! А у меня из оружия только палка. Хреново. Соорудить бы факел, да не из чего. Хотя есть бинты на голове – последние, которые не сняла Оксана. Но как добыть огонь? Если тварь подземная, она наверняка чувствительна к свету и огню.

Либо слепая и ей все равно».

На всякий случай он начал сматывать с головы бинты, стараясь не касаться лица. Лицо болело.

И тут из темноты донесся странный звук. То ли всхлип, то ли хлюп…

Еще один.

И еще.

Все ближе и ближе.

«Что бы там ни было, оно меня заметило. Ползет. Медленно, но неумолимо».

Он отступил от рельсов, присел, весь напрягся и стал ждать.

Тварь проступила из темноты. Тварь была огромна. Метра два в высоту и около трех в длину. Роговой панцирь, закрученный спиралью, слизистая туша на гигантской присоске, два глаза на длинных ножках жадно шевелятся, высматривают добычу.

Гигантская улитка!

Откуда-то пришло название – ахатин, точнее, мутировавшая крымская виноградная улитка.

При слове «Крым» память шевельнулась вяло – и тут же стихла, мозг был занят более насущной проблемой: как убить ахатина? И чем он опасен? При его-то неторопливом темпе движения?

Ответ дал сам ахатин-гигант. Он подобрал под себя присоску, втянул в панцирь – и прыгнул вперед и вверх, в долю секунды преодолев расстояние метров в десять и едва не расплющив беспамятного человека с жалкой железякой в руках. Тот успел отпрыгнуть – рефлексы не подвели. Ахатин проводил его своими жутковатыми глазами на ножках и снова стал втягивать присоску, готовясь к новому прыжку.

Человек ударил арматуриной дважды, целя по голове. От резиноподобной плоти ахатина арматурина упруго отскочила, а потом улитка втянулась в панцирь, и второй удар пришелся по ракушке, твердостью не уступающей бронеплите.

Бесполезно. Он принял решение о тактическом отступлении. Говоря проще – надо драпать.

«Успею ли я добежать до злополучной лестницы? Вряд ли. Во-первых, ее не видно, а во-вторых, есть ли она вообще? Вдруг это такой аттракцион: бросим мутанта на съедение мутанту и будем следить за этим через камеры наблюдения? Сидят там эти легионеры, жрут попкорн и смеются…

Ладно, об этом подумаем позже. На повестке дня – как убить ахатина, имея лишь бинт и железную палку?»

Он отбежал метров на двадцать, залег за старым, издырявленным ржавчиной вагоном метро.

Ахатин выбрался из раковины, зашевелил глазами. Видеть добычу он не мог, но безошибочно угадал направление и медленно, но неумолимо пополз в сторону вагона.

«Он чувствует мой запах. Это не глаза. Это… как же они называются? Не важно. Короче, сенсоры».

У человека появилась идея. Он нырнул в вагон, подобрал с пола пару валявшихся гаек, сунул в карман, вылез через разбитое окно на крышу. Ахатин оживился и пополз быстрее. Учуял, гад.

Гайки он завязал в узлы по краям бинта. Получился импровизированный болас. Выпрямившись во весь рост, он начал раскручивать метательное оружие над головой. Раздался характерный свист рассекаемого воздуха, ахатин вытянул сенсоры – учуял вибрацию и пополз еще быстрее.

Он метнул болас. Со свистом вращаясь, тот пролетел десять метров, отделявших вагон от гигантского слизняка, и намотался на глаза-сенсоры, туго стянув их ножки. Ахатин рефлекторно попытался втянуться в раковину – но не получилось, бинт с гайками мешал.

«Ну все, – подумал он. – Теперь дело техники».

Ахатин – ослепленный и оглушенный – прыгнул вслепую и ударился в стенку вагона. Вагон качнуло, человек едва не упал с крыши. Ахатин, наткнувшись на препятствие, пополз по вертикальной стенке вверх. Он дождался, пока над краем вагона покажется раковина, сунул туда арматурину и что было сил толкнул.

Преодолеть силу присоски гигантской улитки оказалось не так-то просто – пришлось напрячь до боли все мышцы, по спине градом катился пот, квадрицепсы взвыли от боли, протестующе захрустели колени – ахатин весил тонны две, не меньше! – но, в конце концов, удалось.

Слизень отлепился от вагона и упал раковиной вниз – беспомощный и неподвижный.

Он поудобнее перехватил арматурину и прыгнул на поверженного врага, с размаха втыкая железный прут в мягкое нутро твари. И еще. И еще.

Обезумев от ярости, он бил и бил арматуриной, пока ахатин не перестал подергиваться и издох, испустив напоследок омерзительную вонь.

Весь перемазанный слизью, он слез с гигантской улитки, кое-как оттер руки об землю, прихватил с собой металлический прут и пошел дальше, готовый убить еще десяток таких тварей.

Впервые за последний месяц он почувствовал себя живым. Не инвалидом, не пациентом – живым!

«Может, я охотник? Или… убийца?»

Больше ахатинов – равно как и ничего другого живого – ему не встретилось. Метров через сто была лестница. Он поднялся (ровно двести ступеней) и оказался перед дверью. Дверь была заперта. Он постучал арматуриной и присел на ступеньку.

Только теперь он понял, как устал. Схватка с гигантской улиткой не прошла даром – отняла все силы. «Видимо, я еще не до конца восстановился».

Он откуда-то знал – чувствовал, – что раньше, до того, что с ним случилось и о чем он не помнил, – он бы разделался с тремя ахатинами и даже не вспотел. Он точно знал, что уже убивал крымских улиток раньше. Правда, тогда у него было оружие…

Дверь скрипнула.

– Живой, – не без удивления констатировала Оксана. – Однако. Не ожидала.

Амбал тоже был тут, он смотрел на пациента со смесью уважения, удивления и отвращения.

– Ну, будем считать, что экзамен ты сдал. Командор ждет. Только тебе нельзя к нему в таком виде. Пойдем мыться.

Они провели его по коридорам – близнецам прежнего, больничного: такие же неоновые лампы, горевшие вполнакала, такие же гермодвери – и привели в душевую – громадную, рассчитанную на помывку минимум сотни людей одновременно.

Сейчас душевая пустовала.

Его наконец-то оставили в одиночестве. Он содрал с себя грязную одежду, встал под душ и долго с остервенением тер себя жесткой мочалкой, смывая пот, грязь и слизь ахатина.

Попадая на лицо, вода причиняла не боль, а странное онемение.

Закончив мыться, он с сожалением закрутил кран и вышел из душевой. Его ждал мешковатый комбинезон без опознавательных знаков и поношенные, но все еще крепкие «берцы». Арматурину забрали.

Он оделся, подошел к умывальникам. Над ними висело одно большое зеркало – не стеклянное, конечно, просто лист полированного металла.

Он посмотрел на себя – и едва не закричал от отвращения.

У него не было лица. Совсем. Кожу будто сняли скальпелем хирурга, открыв анатомическую схему лицевых мышц. Глазные яблоки, непривычно большие и круглые, вращались в глазницах. Зубы торчали из неприлично розовых голых десен. Мышцы и сухожилия ходили туда-обратно, управляя движением челюсти.

Он, наверное, пытался что-то сказать – рот открывался, точно у марионетки, но не издавал ни звука.

«У меня украли лицо! Они срезали мое лицо! Зачем?!»

Он повернулся боком. Ухо на месте. От линии уха и дальше, к затылку, начиналась обычная кожа – пергаментного оттенка, натянутая, как барабан, на бугристый череп. На границе между обнаженной плотью и кожей желтели следы химических ожогов.

«Вот оно что! Я попал в аварию. Какую-то катастрофу. Получил кислотой в лицо. Хорошо хоть глаза уцелели. А легионеры меня спасли. Почти. Не смогли восстановить внешний облик, но сохранили функционал лицевых мышц.

Как там говорила Оксана? Потрясающие способности к регенерации? Видимо, на отращивание нового лица даже моих мутантских способностей к восстановлению не хватило.

Боже, ну я и урод…»

– Ну что? – спросила Оксана из-за двери. – Закончил собой любоваться? Пойдем, тебя ждет Командор.

Он быстро оделся, стараясь не смотреть в зеркало, и вышел из душевой. Оксана и немой амбал ждали его у выхода.

– Спасибо, – сказал он.

– За что? – удивилась Оксана. – За ахатина? Он троих испытуемых до тебя сожрал, так что можешь не благодарить. Где мы теперь нового возьмем, ума не приложу…

– За жизнь, – сказал он. – За то, что не убили меня сразу. За то, что лечили. Спасибо.

– Рано благодарить, – неожиданно заговорил амбал. Голос у него оказался низкий, гудящий, как мотор самолета.

«Откуда я знаю, как гудит мотор самолета? – спросил он себя. – Я летал? Видел это своими глазами?

Нет, не помню…»

– Твоя жизнь, – продолжал амбал, – отныне тебе не принадлежит. Твоя жизнь теперь во власти Легиона. Сохранить ее или нет – решит Командор. Убив подземную тварь, ты всего лишь заслужил право с ним увидеться. Пойдем.

Они двинулись по коридору, вошли в еще один лифт, поменьше прежнего, и поехали – на этот раз вверх.

Ехали недолго. Лифт остановился, дверь открылась.

– Тебе налево, – сказала Оксана. – Мы подождем здесь. Не забудь постучаться и вытереть ноги.

Он вышел из лифта, повернул налево и сразу уперся носом в дверь. Самую обычную – деревянную, обитую дерматином, в заклепочку. Банальная такая конторская дверь. Круглая латунная ручка.

Он взялся за ручку и повернул. Дверь открылась без скрипа.

За дверью оказался еще один коридор – не брутально-подземный, с бетонными стенами и тяжелыми гермолюками, а какой-то… жилой, что ли. Нет, стены тоже были бетонные, но – криво обклеенные обоями в цветочек (там, где бетон отсырел, на обоях проступали серые волдыри), с кособокой тумбочкой и древней, рассохшейся вешалкой для одежды.

Еще одна дверь, сестра-близнец первой. Перед дверью – вязаный коврик с трогательной надписью «Вытирайте ноги!».

Он вытер ноги и постучал.

– Войдите! – раздался голос из-за двери, отрывисто, громко. Голос человека, привыкшего распоряжаться и отдавать приказы – и привыкшего, чтобы его приказы исполнялись незамедлительно.

Он вошел.

Это был… то ли кабинет, то ли гостиная. Обои на стенах, тяжелые бархатные портьеры (без окон за ними), массивный комод, фальшивый мраморный камин, на каминной полочке – гипсовые бюстики неизвестных бородатых людей, то ли древнегреческих философов, то ли латиноамериканских диктаторов.

В центре комнаты возвышался стол. Не стоял, а именно возвышался. Монументальное сооружение из красного дерева, обитое сверху зеленым сукном. Не стол, а фортификационное укрепление. На столе были старинный письменный прибор из зеленоватой бронзы, кованая лампа с желтым абажуром, открытый, но неработающий ноутбук, кожаные папки с бумагами.

За всем этим антиквариатом он не сразу увидел хозяина кабинета.

Росту в том было – даже с учетом высокого стула – метра полтора. Сухенький, поджарый старичок в мешковатом зеленом комбинезоне с непонятными золотистыми шевронами на рукавах и погонах. Голова крошечная, седые волосы стрижены коротким ежиком, лицо похоже на сморщенное моченое яблоко.

– Проходи! – все так же отрывисто рявкнул старичок.

Не повиноваться этой команде было невозможно. Несмотря на неказистый вид и маленький рост, Командор был прирожденным лидером. Харизмы и властности – хоть отбавляй, на семерых хватит.

Он прошел и автоматически вытянулся в струну.

– Как зовут? – спросил Командор.

– Не помню, – честно ответил он.

– Буду звать тебя Мут, – сказал Командор. – Сокращенно от «мутант». Понял?

– Так точно, – кивнул Мут. Ему даже понравилось. Да, кличка, да, обидная, но все лучше чем ничего; оказывается, тяжело жить больше месяца без имени.

– Что помнишь о себе? – продолжал допрос Командор.

– Ничего, – сказал Мут.

– Слово «листоноша» тебе о чем-нибудь говорит?

Листоноша… Звучит знакомо, но… Мут напряг память. Напрасно. Пусто.

– Нет.

– Крым?

Крым. Да. Он был в Крыму. Родился там? Нет, не помню. Но был – точно.

– Да, – честно ответил Мут. – Я там бывал. Я узнал мутанта в подземелье. Это крымский ахатин – гигантская виноградная улитка. Я таких уже видел. Больше ничего про Крым не помню.

– Очень хорошо, – покивал Командор. – Продолжим. Имена Сургуч, Филателист, Контейнер тебе о чем-нибудь говорят?

– Нет, – пожал плечами Мут. – Пустой звук.

– Отлично.

Командор сплел пальцы под подбородком и положил на них свою маленькую голову, сдвинув брови к переносице. Мут терпеливо ждал.

– Ладно, – сказал наконец Командор. – Тогда я тебе расскажу. Только факты. Тебя нашли два месяца назад. В коме. С сильнейшими химическими ожогами. Сотрясение мозга, внутреннее кровотечение в области селезенки, пробитая грудная клетка, напряженный пневмоторакс, коллапс левого легкого. По всем законам природы ты должен был сдохнуть от таких ран. Но ты выжил. Это заинтересовало наших медиков. Тебя доставили сюда. Если еще не догадался, ты на одной из баз Последнего Легиона, но об этом позже. Тебя вылечили. Точнее, ты сам вылечился, мы просто поддерживали в тебе жизнь. Восстановил практически все, кроме кожи на лице.

Мут кивнул. Где-то так он себе и представлял свою историю попадания на базу Последнего Легиона. Знать бы еще, что было до того…

– Ты был одет в костюм химзащиты со знаками различия клана Листонош из Крыма. Шеврон «специалиста по особым поручениям», знак «посыльный-дипломат». С собой имел оружие, частично уничтоженное взрывом – полуавтоматический дробовик «Сайга-12» с барабанным магазином, автоматический пистолет Стечкина с прибором для бесшумной и беспламенной стрельбы, проще говоря – глушителем. Ни сумки, ни рюкзака при тебе не было, предположительно они были уничтожены взрывом.

Мут задумался. «Выходит, я был листоношей, что бы это ни значило. Причем не из рядовых. Посыльный-дипломат? А почему без охраны и так серьезно вооруженный?»

Командор тем временем продолжил излагать сухим канцелярским тоном:

– Наша контрразведка предположила, что ты был диверсантом, заброшенным с острова Крым на материк с целью проникновения и уничтожения одной из баз Последнего Легиона. В сумке нес химическую бомбу, при неосторожном обращении она и взорвалась. По другой версии – ты был посыльным, призванным наладить контакт с Легионом, и подвергся нападению племени мутантов из Припяти, пострадал в результате взрыва «грязной» ручной гранаты из обедненного урана, у них таких много. Обе версии сейчас имеют статус рабочих.

Командор сделал паузу.

– В любом случае, контрразведка присвоила тебе нулевой уровень благонадежности, ближе к отрицательному. Ты опасен для Легиона. Если ты хочешь, чтобы мы сохранили тебе жизнь, тебе придется доказать нам обратное. Вопросы?

Мут задумался.

– Что такое листоноши? – наконец спросил он.

Командор нахмурился. Видно было, что эта тема ему неприятна.

– Что ты знаешь о Катастрофе? – спросил он.

– То же, что и все, – развел руками Мут. – Это было давно. Цивилизация погибла. Никто не знает, почему.

– Ага. Значит, общеизвестные вещи ты помнишь? – подозрительно нахмурился Командор.

Вместо ответа Мут пожал плечами.

– Цивилизация погибла… – повторил Командор задумчиво. – Так-то оно так, да не совсем. Видишь ли, незадолго до Катастрофы люди – не все, а только очень умные и дальновидные – смогли ее предвидеть. И как следует к ней подготовиться. Не буду вдаваться в подробности, не твоего это ума дело, скажу только, что и сегодня цивилизация жива – не везде, а только в отдельных очагах. И настанет день, когда Последний Легион раздует пламя разума в этих очагах и возродит цивилизацию из пепла!

На последних словах голос Командора пошел по нарастающей, будто бы не перед беспамятным мутантом он выступал, а толкал речь перед личным составом всего Легиона.

– А при чем тут листоноши?

– Листоноши – выродки и мутанты. Им – вернее, их предкам – удалось сохранить некоторые технологии по манипуляции генами, в результате чего они сумели отсеивать неблагоприятные мутации организма и культивировать желательные. Ну, как у тебя – сила, выносливость, способность к регенерации, ночное зрение. В общем, наполовину мутанты, наполовину – плод генной инженерии и селекции. По стопам Мичурина, так сказать… Ладно, неважно. Они появились в Крыму. Давно. Никто не знает, сколько лет назад – связь с островом Легион наладил только недавно. Штаб у листонош в Джанкое. Главный – некто Филателист, хитрый старый лис. Он задумал захватить всю власть в Крыму…

– Как? – не понял Мут.

«Это что же получается, – подумал он про себя, – я тоже – наполовину мутант, наполовину плод генной инженерии?»

– Тихой сапой, вот как. Мол, цивилизацию будем возрождать. Начнем с почты, потом телеграф, наладим связи, культурный обмен… Втирают эту чушь аборигенам, а те и уши развесили. Письма пишут, на деревню дедушке. Листонош привечают. А на самом деле листоноши задумали геноцид: прибрать к рукам наши бункеры и вырезать все людское население острова. Ну или не все – нужны же им рабы. Они круто развернулись – и с татарами у них связи, и с казаками, и хрен поймешь с кем еще…

Командор замолчал, удрученный могуществом вражеской организации.

– Подозреваю, что тебя послали к нам с «грязной» бомбой, когда наши разведчики спалились. Мы потеряли связь с тремя агентами в один день. Наверняка Контейнер постарался, это их шеф службы безопасности, матерый мужик. Так они узнали о нашем существовании – и решили нанести упреждающий удар. Гады. Мутанты. Хуже – мутанта сразу видать, что твоего ахатина, а листоноши под людей маскируются, добренькими прикидываются. Тебя вон на верную смерть послали…

Мут молчал, пытаясь уложить описанную картину мира у себя в голове. Вроде все логично. Все сходится. «А я, как дурак, работал на листонош, верил им, рисковал ради них жизнью. Может, и к лучшему, что я все забыл…»

– Как я могу отблагодарить Легион за спасение своей жизни? – по-военному четко спросил он.

Командор улыбнулся.

– Молодец, Мут, верно мыслишь! Эх, был бы ты человеком – мигом бы тебя в кандидаты записал, а там глядишь, и легионером бы стал, вместе бы цивилизацию возрождали! Но увы – у нас в Уставе записано: легион – только для людей, «Закон о чистоте генофонда» называется.

– Что же мне делать? – растерялся Мут.

– Да ты не расстраивайся, боец, – успокоил его Командор по-отечески. – Найдем применение твоим талантам. Не мытьем, так катаньем приберем Крым к рукам, вычистим скверну листонош. Сделаем из тебя не легионера, а шпиона.

– Я не умею шпионить, – честно признался Мут.

– Научим. Навык специфический, но не такой уж трудноосвояемый. С твоей рожей, конечно, незаметным тебе не стать, но есть и другие пути… Спросишь у Шкафа.

– У кого?

– Он тебя провожал сюда, вместе с Оксаной, – объяснил шеф. – Ты не смотри, что он такой здоровый и молчаливый. Это маскировка. Все смотрят – думают: тупой амбал. А он у нас начальник по боевой подготовке и специалист по координации тайных спецопераций. Как тебе Оксана, кстати? – невпопад спросил командор.

Мут пожал плечами.

– Огонь баба. Присмотрись. Одни сиськи чего стоят! А чего вытворяет в горизонтальной плоскости…

У Командора масляно заблестели глаза. Он совершенно по-мальчишески хихикнул:

– Нравится она тебе, а, Мут?

– Не знаю. Я ж мутант, зачем я ей…

– Для дела она у меня и с мутантом ляжет! Проявишь успехи в боевой подготовке – будешь премирован Оксаной. Легион своих не бросает!

Если бы у Мута оставалась кожа на лице, он бы, наверное, покраснел. Так он ощутил жар, исходящий от кровеносных сосудов на лице. Прекрасный теплообмен.

Почему-то именно это глупое, ребяческое обещание «премировать Оксаной» дало почувствовать Муту, что Последний Легион может стать его домом. Если уж сам Командор – мужик ой непростой – позволяет так по-дружески, запанибрата шутить с ним, беспамятным мутантом… Хорошие они ребята, легионеры.

– Я готов исполнить любое ваше приказание, – отчеканил Мут.

– Тогда ступай к Шкафу и передай ему, чтобы подготовил тебя к тайной миссии. Сроку вам – месяц. Знаю, что мало, но больше не дам.

– Разрешите выполнять?

– Выполняйте!

* * *

Перед третьим полигоном Шкаф принес холщовый мешок и протянул Муту:

– Держи.

Мут не спрашивал, что внутри – задавать дурацкие вопросы Шкаф отучил его на первом занятии, когда в лабиринте вместо безобидных ужей оказались ядовитые гадюки. Настоящий разведчик никогда ничего не спрашивает, он узнает информацию тысячью других способов.

– Значит, даю вводную, – как всегда медлительно, изображая тугодума, проговорил Шкаф. – На полигоне будут люди. Не актеры, не подставные легионеры. Реальные цивилы. Чтоб ты знал – они пленные, их взяли при рейде на ГЭС… хотя этого тебе знать не обязательно. Побили слегка, конечно, но не сильно, и теперь уже третий день томят неизвестностью. Твоя задача: втереться в доверие, вычислить авторитетов, сместить их, взять власть в свои руки, развязать свару, довести конфликт до убийства. Первое же убийство не твоими руками будет считаться успешной сдачей экзамена. Понял?

Мут молча кивнул. «Раз у человека два уха и один рот, слушать следует в два раза больше, чем говорить», – еще одна любимая присказка Шкафа.

Перспектива послужить причиной чьей-то гибели Мута давно уже не пугала. Во-первых, ему доводилось убивать и раньше – на службе у листонош. Это стало ясно в первые дни тренинга: рефлексы убийцы от амнезии не пострадали. А во-вторых, люди – цивилы – с точки зрения Последнего Легиона были расходным материалом, сырьем, и относиться к ним следовало соответственно.

Вот Мут и относился.

– Ну открой мешок, чего тянешь-то? – добродушно разрешил Шкаф. – Тебе ж любопытно!

– Команды не было, – заученно повторил Мут, копируя туповато-вялую интонацию учителя.

Шкаф хохотнул:

– Открывай, в этот раз там гранаты не будет!

Мут открыл. Внутри лежало… ведро? Нет, маска. Железная маска с прорезями для глаз и рта, на тонких нейлоновых ремешках.

– Ух ты! – вырвалось у него.

Прочие разы перед выходом на полигон Мут заматывал обезображенное лицо бинтами и косил под раненого. Теперь у него была маска.

– Я покумекал тут на досуге, – сказал Шкаф, – что хватит тебе на жалость бить, калеку изображать. Пора научиться внушать людям ужас. Страх – вот самый главный стимул. Второй какой?

– Жадность! – ответил Мут, примеряя маску.

– Правильно, – одобрительно кивнул Шкаф.

Изнутри маска пахла ржавчиной и царапала обнаженные лицевые нервы. Мир приобрел привкус железа. Маску наверняка склепал из жести сам Шкаф, который, при всем незаурядном умище, талантами к рукоделию не обладал. Кузнец из него вышел так себе.

Но это все равно – маска!

Мут поклялся, что когда-нибудь сделает себе настоящую. Гладкую, блестящую, красивую.

Если сдаст экзамен.

– Процедуру вербовки помнишь? – переспросил Шкаф.

Мут мог ответить на этот вопрос, даже если бы его разбудили ночью. Со стороны Шкафа переспрашивать было издевательством. Но Мут оттарабанил:

– Втереться в доверие, разрушить прежнюю картину мира, предложить собственную, поставить объект в зависимое положение.

– Молодец. В общем, все, как Командор с тобой проделал… – похлопал ученика по плечу Шкаф.

Когда – буквально на втором занятии по шпионскому ремеслу – до Мута дошло, что беседа в кабинете Командора была не просто беседой, а вербовкой, и его, балбеса, разыграли как по нотам – он даже не обиделся. Дураки для того и существуют, чтобы ими манипулировали умные. Он, Мут – был дурак. Теперь он будет умный. И будет манипулировать другими.

– Ну, ступай. Сроку тебе на всю операцию – четыре часа!

А вот это было сурово. Обычно на полигон отводили минимум сутки, в прошлый раз – почти двое. А тут всего четыре часа! Цейтнот!

Мут не стал терять времени на споры и торговлю – бесполезно, Шкаф сказал четыре часа, значит, четыре часа, – затянул тесемки маски и пошел на полигон.

Конечно, никакой это был не полигон, а филиал тюремных отсеков для потенциально заразных пленных. Карантин, а не полигон – огороженный колючей проволокой концлагерь в дальнем углу подземного депо для поездов метро. Вышки, прожектора на столбах, часовые-легионеры, для которых получить назначение на этот пост было сродни наказанию.

Внутри колючей проволоки скучились хижины и хибары и возвышался вросший в землю вагон метрополитена – дворец текущего пахана. Паханы сменялись, дворец же оставался желанной целью для следующего претендента.

Как найти пахана? Ищи самое большое жилье…

Появление Мута в лагере встретили гробовым молчанием, которое вскоре сменилось тревожным перешептыванием. Высокий незнакомец в черном комбинезоне и грубой железной маске произвел впечатление на заключенных одним своим видом; Мута это более чем устраивало – пока пленники Легиона думали-гадали, кто он такой, он мог спокойно изучить обстановку и потенциальных кандидатов на роль жертвы и убийцы.

В этом секторе полигона было восемь пленников: две женщины, с туповатыми обрюзгшими лицами, послушные, как скоты. Ни на что не годные. Одна девица лет семнадцати, все еще смазливая, аппетитная, пышногрудая – пройдет всего пару лет, и она превратится в такую же тупую бабу, но пока – кровь с молоком! Девица вполне может послужить яблоком раздора, хотя Шкаф говорил, что есть всего три причины для человека что-то сделать: баба, деньги, власть, и баба – самый хреновый мотиватор, а власть – самый сильный. Пятеро мужчин: дряхлый полоумный старикашка с козлиной бородой, мускулистый низколобый бугай, два брата-близнеца бомжеватой внешности и интеллигент в разбитых очках.

«Та-а-ак», – Мут задумался. Конечно, проще всего использовать бугая. Он легко грохнет старикашку или интеллигента за лишнюю пайку. Но – скорее всего – тупую мускульную силу уже прибрали к рукам, тот же старикашка, например. На перевербовку времени не хватит. Братья-близнецы? Пойдут на что угодно, если опасность будет угрожать кому-то из них, инстинкт не победить. Очкарика можно загнать в угол – даже крыса, загнанная в угол, бросается на человека.

– Добрый вечер! – поздоровался интеллигент, поправляя разбитые очки. – Добро пожаловать к нашему очагу.

«Однако, – подумал Мут. – Смелый оказался. Маски не испугался».

Он молча подошел к костерку, возле которого сидели заключенные, и замер.

Сейчас определится, кто из них пахан – кто живет во дворце-вагоне?

– Подай человеку жратвы, – прошамкал старик девице. Та метнулась в темноту и вернулась с засохшей краюхой хлеба, а потом замерла, не представляя, что делать дальше и как незнакомец будет жевать в железной маске. Не в щель же запихивать хлеб?..

Мут тем временем распределил роли. Старик – пахан. Бугай – его мускулы. Интеллигент – или серый кардинал, или просто приживала. Девица – наложница. Бабы – рабочая сила, постирай, убери, подай. А вот близнецы – темные лошадки, какова их роль?

– Меня зовут… – начал представляться интеллигент, выполнявший роль герольда, но Мут его перебил.

– Это неважно, – произнес он свои первые слова в лагере. Голос из-под маски звучал гулко и торжественно. – И как звали твоих спутников – тоже неважно.

Бугай напрягся, низкий лоб пошел морщинами.

– Чего это – звали? – прогундосил он. – Чего мы, померли, что ли? Меня вот Виталиком зовут. А не звали.

Старик хихикнул. Театральный эффект железной маски на него не подействовал.

– Неважно – так неважно, – легко согласился он. – А как вас прикажете величать, уважаемый?

– Можете звать меня Человеком в Железной Маске.

Старик расхохотался.

– Ну разумеется! А меня тут прозвали Хоттабычем. Видимо, из-за бороды.

Старик оказался опаснее, чем выглядел. Ничто так не разрушает авторитет, как сарказм, а уж чего-чего, а сарказма и цинизма в Хоттабыче было хоть отбавляй. «Надо бы свернуть ему шею для устрашения остальных, – подумал Мут, – но по условиям игры нельзя, Шкаф не зачтет сдачу экзамена. Значит, будем брать власть в свои руки».

Шкаф говорил: власть принадлежит тому, кто владеет чем-то таким, чего нет у других; знает что-то такое, чего не знают другие; может дать другим то, о чем они мечтают.

На этом Мут и решил сыграть.

– Не важно, как вас звали, – сказал он. – Через три часа вы все умрете. Легион принял решение: вы забракованы.

Этап первый: создать проблему. Лица у всех вытянулись, стали задумчивыми. Так всегда бывает с людьми, когда им обещают скорую смерть.

– Я пришел вас исповедовать и соборовать. Я священник Легиона, – продолжал нести чушь Мут, представляя, как саркастически ухмыляется сейчас Шкаф, который наверняка все видит и слышит.

Чего-чего, а религии в Последнем Легионе не было в принципе.

– У меня есть власть, дарованная мне самим Командором, – повысил голос Мут для пущей торжественности. – Я могу выбрать одного из вас для вступления в монашеский орден – и тем самым спасти его жизнь, посвятив ее Неназываемому Богу.

Этап второй: предложить людям решение проблемы.

– Но тот, кто хочет жить и служить, должен доказать искренность своих желаний.

Этап третий: озвучить цену вопроса.

Все замерли, а Мут замолчал. Тот, кто задаст вопрос первым, хочет жить больше всех. С ним и будем работать.

– Что надо делать? – визгливо спросила девица и выпятила грудь.

«М-да. Девочка привыкла всего добиваться сиськами. Нет, дорогуша, тут не проканает», – злорадно подумал Мут.

– Принести жертву, – заявил Человек в Железной Маске. – Человеческую. Прямо сейчас.

Шкаф бы не одобрил. «Тупо и в лоб» – так он называл такую стратегию. Шкаф предпочитал более изящные комбинации. Но времени было мало, и Мут пошел ва-банк.

Как стравить пауков в банке? Бросить им муху!

– Слышь, ты! – набычился бугай. – А если мы всем скопом свернем тебе голову вместе с этой дурацкой маской?

Так. Кто бы мог подумать – моральные терзания у этого мускулистого анацефала. Хотя нет, вряд ли, просто бугай привык получать приказы от старика, и его микроскопическому мозгу тяжело перестроиться и принять факт появления нового лидера.

– Пожалуйста, – развел руками Мут. – Моя жизнь – служение Неназываемому Богу. Я с радостью отдам ее за него.

Бугай шмыгнул носом, утер сопли и двинулся вперед. Старик жестом остановил его.

– Скажите, – вкрадчиво поинтересовался Хоттабыч, – а ваш Неназываемый Бог принимает только самолично принесенные жертвы, или эти полномочия можно делегировать?

Хитрый, гад. Сейчас прикажет бугаю грохнуть интеллигента. Что в принципе – тоже зачет.

– Неназываемому угодны любые жертвы, – сказал Человек в Железной Маске и потянулся к тесемкам, удерживающим маску на голове. – Я отдал ему свое лицо.

При этих словах Мут снял маску. Бабы завизжали, девица хлопнулась в обморок. Интеллигент судорожно хватал ртом воздух, старик Хоттабыч отвернулся и блеванул. Лишь тупой бугай Виталик смотрел прямо и не моргая – видимо, до него туго доходило.

А один из братьев-близнецов схватил с земли камень и с воплем:

– Ненавижу тебя, гада, всю жизнь мне переломал! – обрушил оный камень на голову брата.

Голова раскололась, как грецкий орех. Брызнули кровь и мозги.

– Ну что, – задыхаясь от волнения, спросил братоубийца, стоя над телом единоутробного брата. – Неназываемому Богу угодна такая жертва?

Мут от неожиданности (кто бы мог подумать! Какие сложные внутрисемейные отношения!) смог только кивнуть.

Интеллигент же, осознав, что единственная вакансия монаха Неназываемого Бога внезапно оказалась занята, вскочил, вытащил из рукава заточенную отвертку и пырнул близнеца-убийцу в печень.

– Приношу эту жертву… – успел крикнуть интеллигент перед тем, как его сшиб с ног бугай Виталик по приказу старика.

Завязалась драка, интеллигент тыкал заточкой, окровавленный Виталик яростно молотил руками и ногами. Бабы набросились на старика, накинули тряпку ему на лицо и принялись душить.

Девица по-прежнему валялась без сознания и только благодаря этому имела шансы уцелеть в мясорубке.

Мут надел маску, пожал плечами на камеру – мол, извините, дорогой учитель, я несколько перестарался – и пошел к выходу с полигона.

* * *

Командор был суров и немногословен. Он сидел за своим огромным столом и молча перебирал листочки в толстой кожаной папке.

Мут стоял, вытянувшись по стойке «смирно», и старался не дышать. Шкаф стоял за спиной, и Мут чуть ли не физически ощущал его взгляд.

«А ведь сейчас решается моя судьба, – понял Мут. – Сейчас Командор дочитает мое досье – и либо Шкаф одобрительно хлопнет меня по плечу, как тогда, после последнего полигона – либо накинет удавку на шею и тихо придушит, как придушили бабы старика Хоттабыча».

– М-да, – сказал Командор и пошевелил пальцами.

Если бы у Мута было лицо, по нему бы сейчас градом катился пот. Но лица не было, и Мут прилагал огромные усилия, чтобы лицевые мышцы не дергались судорожно.

– Оценки у тебя неплохие, – проговорил Командор неохотно. Он вообще был скуп на похвалу. Мут сглотнул.

– Талантливый манипулятор, – зачитал Командор строчку из досье. – Склонен к насильственным методам решения проблем. Умеет импровизировать и принимать решения в условиях жесткого цейтнота. Мыслит масштабно, дерзко. Не считается с человеческими жизнями. Абсолютно аморален. Социопат. К Легиону относится преданно. Мечтает вступить в его ряды… Мечтаешь, Мут? – спросил Командор, оторвавшись от досье.

– Так точно! – сильнее прежнего вытянулся Мут.

Сердце у него колотилось от волнения.

– Как ты относишься к людям? – спросил Командор.

– Расходный материал!

– А к мутантам?

– Генетический мусор!

– Так почему же я, – хитро прищурился Командор, – должен взять тебя, мутанта – генетический мусор – в ряды Последнего Легиона?

Вопрос был с подвохом, но после учебки Шкафа Мут не сплоховал:

– Даже мусор бывает полезен! Я принесу пользу Легиону!

Командор покивал:

– Да, Шкаф хорошо тебя выдрессировал. Молодец. Скажи, Мут – а ты не боишься большой и грязной работы?

– Никак нет! – щелкнул каблуками Мут.

«Неужели мне доверят настоящее дело?»

Командор опять полистал досье.

– Тут сказано, что ты устроил бойню на полигоне. За полчаса стравил между собой восемь человек и заставил их убивать друг друга во имя… ха-ха, Неназываемого Бога! Молодец, хвалю. А сможешь устроить такое в масштабах целого острова?

– Так точно!

– Например, острова Крым…

Мут будто язык проглотил.

«Меня отправят в Крым? Убивать листонош за то, что они со мной сделали?»

– Я хочу, – жестко продолжил Командор, – чтобы ты вернулся в Крым. Уничтожил орден Листонош. Стравил между собой татар и казаков. Развязал несколько войн. Словом, чтобы Крым вернулся к своему природному состоянию – дикости и варварству, а не лез в возрождение цивилизации. Справишься?

– Да, – сказал Мут.

– Держи, – Командор достал из ящика стола коробку из красного дерева. – Держи. Мой тебе подарок к окончанию курса шпионажа.

Мут принял коробку и замер, не зная, что делать дальше.

– Открой, не бойся.

Мут послушался. В коробке лежала маска – не грубо склепанная поделка, а произведение ювелирного искусства из полированного серебра.

– Нравится? – спросил Командор.

– Да, – охрипнув от волнения, проговорил Мут.

– Теперь ты – Человек в Серебряной Маске. И твоя цель – нести смерть и разрушение в Крым. Запоминай – нашего главного агента в Крыму зовут Рыжехвост…

Глава 6

Минск

Генерал Ольшанский как в воду глядел: Чернобыль обогнули без происшествий, мелкие банды будто попрятались, а вот населенных пунктов, и правда, не было. Бандерольке, привыкшей к тому, что в Крыму деревни на каждом шагу, это представлялось странным. Неужели и правда повымерли все или попрятались в крупные города, в метро?

Бандеролька несколько раз работала штурманом, сменяя уставшего Влада, а вот подменить Телеграфа было некому – выяснилось, что вездеход обладает характером, притом – не лучшим, и вести себя кому попало не дает, блюдет верность старому листоноше. В перископ было видно одно и то же, навевающее тоску и желание повеситься. Бандеролька ни разу еще не попадала в настоящий лес – густой, угрожающе-темный и непроходимый, а тут леса эти, древние, еще больше разросшиеся после Катастрофы, обступали дорогу, будто зажимая между высокими щитами, и кто-то выл в их глубине так громко, что слышно было сквозь обшивку.

Счетчик Гейгера показывал неутешительное. Бандеролька понимала, что может, конечно, выйти и прогуляться без защитного костюма, но делать этого не хотелось – знакомство с местной фауной не входило в число интересных Бандерольке вещей.

Время коротали за разговорами, но вскоре даже Кайсанбек Аланович иссяк, Игорь совсем приуныл, и даже Марика перестала хихикать и болтать. Особенно трудно пришлось, когда измученный Телеграф попросил об остановке – ему хотелось отоспаться.

Поворочавшись на неудобном лежаке под аккомпанемент разноголосого мужского храпа, Бандеролька решилась-таки выбраться наружу. Стояла светлая лунная ночь, ветер приносил тревожные незнакомые запахи, и Бандеролька просто открыла люк тамбура и выбралась на броню – посидеть в одиночестве. Вокруг настороженно шумел непривычный лес. Высоченные деревья с золотистой днем корой и высокой, зеленой кроной – Кайсанбек Аланович сказал, что это такие сосны, а похожие на пирамиды и почти черные – «ели». Кого ели, впрочем, не обмолвился.

Бандеролька сосны раньше видела, но были они низкие, пушистые и корявые, а эти колонны ничем привычные не напоминали. Разве что пахли так же – хвоей. В лес было не пройти – нижний ярус заполонили кусты с крупными черными ягодами и, Бандеролька пригляделась, цепкими колючками. Как малина, только цвет другой. Ну его. Да и не хочется.

«Совсем не хочется, – убеждала она себя, – только вот ноги бы размять».

Бандеролька спрыгнула на дорогу – асфальт на ней раскрошился, и сквозь него пробились молоденькие деревца. Еще несколько лет – и все зарастет, все поглотит лес… Пройтись (недалеко! осторожно!) было приятно. Бандеролькины чувства обострились. Кто-то ходит в чаще, принюхивается шумно и фыркает. Но ходит с опаской и нападать не собирается. Огромная сова пролетела над головой, опустилась на ветку и застонала-заухала. Бандеролька поежилась.

Пора было возвращаться к вездеходу. Если Влад, например, заметит ее отсутствие (а Влад все замечает) – поднимет тревогу, и будет стыдно за то, что из-за глупой прихоти переполошила людей.

В симфонию леса вмешался новый звук – губная гармошка. На этот раз он звучал громче, и Бандеролька остановилась и огляделась: где же, где?

Тени в свете луны были черными, глубокими, и одна из теней шевелилась. Бандеролька замерла. Звук шел оттуда, но при этом тень не пахла живым и была лишена объема…

…а потом она провалилась куда-то, будто заснула наяву, с открытыми глазами.

Перед Бандеролькой стоял, не видя ее, Человек в Серебряной Маске. Его поза выражала злобное, нетерпеливое ожидание. Перед Человеком в Серебряной Маске была разложена карта, на которой вспыхивали, будто по волшебству, огоньки. Он давил огоньки пальцем – те загорались вновь. Карта жила и переливалась, и особенно густо светился крохотный ее кусочек – Крым. Человек в Серебряной Маске схватил со стола кинжал с костяной рукояткой и воткнул в родину Бандерольки. Брызнула кровь…

Она очнулась. Музыка смолкла.

«Приехали, – подумала Бандеролька вяло, – я сошла с ума. Сначала просто музыка, потом – странные сны, приветы из прошлого, причем не моего, теперь вот – прозрение. Пойду в Орден Серого Света, буду у них главной пророчицей. “Оооо, вижу будущее, нам всем хана!”»

Вариант пожаловаться доктору Верховцеву или Кайсанбеку Алановичу она отмела с ходу – пока не чудит, и глюки не мешают работе, нечего жаловаться и людей пугать. В конце концов, может, это переутомление. Или просто такая особенность. Или подсознание выплескивает страхи.

Бандеролька на самом деле боялась Человека в Серебряной Маске – потому что враг этот был непонятен, цели его – неясны, а людской логики в поступках не наблюдалось. Будто персонифицированное древнее зло…

Она забралась обратно в вездеход и моментально заснула, так крепко, что очнулась, лишь когда Марика принялась трясти ее за плечо:

– Поднимайся, выходим! Следующая станция – Минск!

* * *

Город встретил их простором разрушенных улиц и гробовым молчанием. Бандеролька с Владом, одетые в защитные костюмы, охраняли доктора Верховцева и Кайсанбека Алановича, пытавшегося с картой в руках отыскать вход в метрополитен – очевидно было, что без запасов листоношам дальше не уехать, а если тут и есть выжившие, то только под землей.

– Минску во всех войнах доставалось, – комментировал Кайсанбек Аланович, прыгая по обломкам. – Это документально зафиксировано. Судьба такая, видно, у города.

– Вход в станцию Петровщина должен быть где-то рядом. Если она обитаемая, то рано или поздно нас заметят.

– Да нет никаких признаков того, что обитаемая! За это время разобрали бы завалы. Вспомните хоть Киев, жалкая вы, ничтожная личность!

– Вас только слепой не заметит, – прокомментировал Влад. – Шумите, будто у себя дома. А между тем, нас вполне могут принять за бандитов. Я бы принял.

– Бросьте. Видно же, что мы пришли с миром.

Бандеролька спорить не стала, только подумала, что вход-то могли завалить специально, скрываясь от кого-то, а могли замаскировать, опять же – скрываясь. Только от кого? От мутантов? Но пока что их не видно. От других людей? Да на много километров – ни одного поселения!

– Руки вверх, – скомандовали откуда-то.

Бандеролька вздрогнула и подняла руки, медленно разворачиваясь.

– Стой, как стоишь! – говор был незнакомый, ускользающе-неправильный – слишком звонкие согласные, непривычные интонации… – Замрите все! Кто дернется – сразу стреляем! И помощи не ждите, ваш вездеход окружен!

– Мы пришли с миром! – крикнула Бандеролька.

Непонятно, где скрывается противник. Развалины, кажется, безлюдны. Наверное, у минчан защитные костюмы камуфляжные. Но кого они так боятся? Почему столь неприветливо встречают гостей?

– Молчи, шваль нямиговская!

– При всем уважении, молодой человек, – проговорил Кайсанбек Аланович, – мы не нямиговские. Мы даже не знаем, что это значит.

– Ага! – обрадовался невидимый собеседник. – Спортивная? Партизанская?

– Крымская, – подсказала Бандеролька, которой стоять с поднятыми руками, да еще и под прицелом, надоело.

– Это где? Не знаю такой станции… Что ты мне мозги пудришь?!

– Были бы мозги, было бы что пудрить, – отозвался Кайсанбек Аланович, – а так очевидно, что мозгов нет. Вы географию-то знаете, кроме схемы метрополитена? Из Крыма мы, с юга. Это вообще другая страна.

– Нямиговские, – обвинительно заключил второй голос. – Они все такие наглые. Ты смотри, поверху приперлись и вход ищут. Так мы им вход и сдали!

Бандеролька начала терять терпение. Почему-то враги казались ей неопасными, а происходящее – досадным недоразумением.

– Или с Академии Наук, – возразил первый. – Там все умные, типа. Вот как этот, высокий. Что, дядя, скажешь?

– Что вы – жалкие, ничтожные личности! – вспылил профессор. – Вам же русским языком объясняют, что мы приехали издалека! Хотели пополнить запасы…

– Мародеры! – возликовал первый.

– Путешественники! Мирные путешественники, и мне жаль ваших родителей, потому что ребенок-анацефал – горе в семье! Разуйте глаза и посмотрите на нас, послушайте, наконец. Неужели не слышите акцент?

– А и правда, – усомнился второй. – Как-то они чудно разговаривают.

– Это специально. Отвлекают.

Бандеролька сняла шлем. Как она и думала, от неожиданности палить в нее не стали. Повисла настороженная тишина. Держа шлем обеими руками, она медленно повернулась вокруг своей оси.

– Могут так ваши нямиговские? Спортивные и московские? Ну?

– Блин, девка сдурела…

– Я не сдурела. И не отвлекаю. Ну же, посмотрите на меня. Как по-вашему, я – местная?

– Да хрен тебя, мутантку, знает!

– Мы просим вас оказать гостеприимство. Мы просим вас предоставить нам еду. Если хотите, можем обменять на что-нибудь полезное. И мы уедем.

– Мы сами обменяем, – угрожающе произнес первый голос. – Вот вашу консервную банку вскроем.

– И не надейся, – Бандеролька разозлилась окончательно. – Открывашка у тебя еще не выросла, наш вездеход «вскрывать». Либо нормально разговариваем, либо хана вам, котята.

– Это кому как…

– У нас двигатель – ядерный реактор, – очень спокойно произнесла Бандеролька. – А терять нечего. Будете выеживаться – подорвем к ядрене фене.

Как ни странно, ее блеф подействовал. Патрульные зашушукались. «Их же всего двое, – сообразила Бандеролька, – никого они не окружали, тоже блефуют. И тоже напуганы. Да что же делается здесь такое?!»

– Ну ладно, давай говорить. Тебя как звать?

– Бандеролька, – она набрала побольше воздуха в легкие и принялась в который раз излагать историю их путешествия.

И чувствовала: эти не верят. Они вообще не верят людям, а странной мутантке, явившейся без приглашения, и подавно. Она не представляла, что сделать, чтобы их переубедить. И тут люк вездехода, замершего неподалеку, открылся, и в него высунулась Марика. Естественно, она была в шлеме и костюме, но видно было, что это – хрупкая девушка, и сквозь прозрачное забрало все желающие могли рассмотреть хорошенькое личико в обрамлении рыжих локонов.

– Ребята! – Марика подняла руки. – Вы чего такие упертые? Видите же сами: мы не враги! Ну кто на войну идет с девчонками? Ну вы подумайте, пошевелите извилинами! Идите сюда, загляните внутрь.

– Ага, а там вы нас и перебьете.

– Да зачем нам вас убивать? Хотели бы – давно убили бы, нас же больше. Давайте, вылазьте. Вы же нормальные парни, зачем вы претворяетесь глупее, чем на самом деле? Сделайте мыслительное усилие. Допустите существование кого-то не из вашего метро! В Киеве, знаете, совсем не такие параноики…

Обаяние Марики действовало даже на Бандерольку. Очевидно же – не врет.

Должно быть, патрульные пришли к тому же выводу. Откуда они появились – Бандеролька так и не поняла. Просто возникли из развалин, отделились от них и стали видимыми. Защитные костюмы действительно были камуфлированными – в серые, черные и песочные пятна. Вместо масок с прозрачными забралами – противогазы, в руках – автоматы Калашникова. Их на самом деле было только двое.

– Ну вот, – Кайсанбек Аланович опустил руки. – Сразу бы так. А то – стрелять, стрелять! Разве так гостей встречают?!

– Да какие гости, – отмахнулся один из ребят, осознав, что никто их убивать не собирается, – вы первые за много лет, к нам даже бродяги не забредают. А все из-за этих уродов…

* * *

В Минском метро, несмотря на его малую протяженность, страсти так и кипели. Буквально на каждой станции образовались независимые общины, почему-то люто ненавидящие соседей. Объединиться не получалось. Синяя ветка воевала с красной, а на пересадочной станции и вовсе творилось черт-те что. Станция Петровщина жила обособленно, община ни с кем не образовывала коалиций, но ни к кому и не лезла. Жили не то, чтобы богато, но и не откровенно скудно, и соблюдали главное правило военного времени: не высовывайся.

Поэтому и вход замаскировали, и от остальных отгородились, и патрули выставляли по мере возможности.

А так люди оказались милейшие.

Спустившись под землю, Бандеролька, нагруженная «товарами для обмена», испытала шок. Казалось, что она – на природе, под звездным небом, темным, с яркими звездами. Здесь не было ламп, как в Киевском метрополитене, и не было арок, отделяющих платформу от путей. Плоская платформа густо уставлена была палатками, возле некоторых горели фонарики – тусклые, дающие лишь небольшой кружок теплого света. Поэтому небо казалось бездонным, и лишь присмотревшись Бандеролька поняла, что оно – плоское.

– Это потолок, – сказал один из провожатых. – Такое… У нас маломощный генератор, но мы решили – пусть будет небо, как задумывали архитекторы. Зимнее ночное небо. Дети же никогда не видели никакого. Пусть лучше так.

Бандеролька не нашлась, что ответить.

Маленькая община была, по сути, одной большой семьей – именно сплоченность позволила им выжить. Недостаток людей не давал исследовать окружающий мир, а нехватка ресурсов заставляла думать о выживании, не о связи с другими выжившими. Они искренне обрадовались существованию других людей, не ослепленных войной, и рады были помочь, чем в силах. У них были консервы, были питательные баллончики, нашлось вяленое мясо и сушеные грибы – свиней и шампиньоны, похоже, разводили во всех метро мира… Взамен минчане получили боеприпасы – сколько листоноши смогли отдать, – радиочастоту Киева, подробные описания пути, и, главное, общение с новыми людьми. Бандеролька едва не плакала, видя такую жадную радость: здесь хотели мира, здесь мечтали о нормальной жизни.

– Уровень радиации, конечно, все еще высок, – рассказывал доктор Верховцев, – однако уже не вызывает смертельных заболеваний. Может быть, взрослым и придется думать о защите, но следующее поколение наверняка приспособится. Это я вам по опыту Крыма говорю.

– Да поубивают нас там всех, – с тоской отвечали ему. – За еду, за оружие и одежду.

Возразить было нечего. Посовещавшись, листоноши решили в Минске не задерживаться, а выдвинуться к Москве. Ехать было всего ничего, по меркам уже пройденного, но через зараженные и дикие земли – столица России приняла на себя один из основных ударов, может быть, потому, что в мире до Катастрофы русских никто не любил, зато все боялись, и решили уничтожить заранее…

Грузились, едва отдохнув, сначала сложили груду провизии у входа, естественно, упаковав в защитные контейнеры, а потом уже принялись перетаскивать в вездеход, выстроившись цепочкой. Бандеролька, Телеграф и Кайсанбек Аланович избавились от защитных костюмов, скорее мешавших, чем приносивших ощутимую пользу. День был в меру жаркий, солнце едва проглядывало из мутного варева неба, ветер, шумевший в развалинах еще вчера, стих.

И все равно Бандеролька пропустила тот момент, когда на них напали.

* * *

Первые выстрелы заставили ее упасть на землю, не задумываясь, откуда стреляют. До ближайшего укрытия было несколько метров по совершенно открытой местности, и Бандеролька понимала, что рискует. Ящик консервов, который она собиралась передать Кайсанбеку Алановичу, выпал из рук, и банки раскатились по земле. Новая очередь. Бандеролька сжалась в комок, пытаясь слиться с ландшафтом. Дотянулась до винтовки, перекатилась – главное, двигаться, так будет тяжелее прицелиться. Выстрелы смолкли. Бандеролька осторожно огляделась, пытаясь понять, куда прятаться. Идеальный вариант – вездеход, но…

На броне появился чужой человек и нырнул в люк.

Дело было не просто плохо – хуже некуда. Телеграф, до этого торчавший на броне, куда-то делся – то ли внутрь, то ли спрыгнул вниз, когда началась стрельба. Стало тихо. Если никто не кричит – значит, или всех убили, или все здоровы и затаились.

Остальных противников (а Бандеролька не сомневалась, что их несколько) она не видела.

Команда Верховцева до начала пальбы стояла ближе к выходу из метро, листоноши – ближе к вездеходу. Бандеролька настороженно ждала развития событий.

– Сдавайтесь, – прогремел незнакомый голос.

«Как же это надоело, – со злостью подумала Бандеролька. – Ну что за город такой, где все поначалу норовят тебя прибить?!» Впрочем, патрульные из общины хотя бы не начинали с ходу палить. Поэтому с ними можно было договариваться, а с этими – не стоило.

– Сдавайтесь, листоноши!

Бандерольку прошиб холодный пот, задрожали губы. Об ее клане здесь, на материке, не знал никто… кроме Человека в Серебряной Маске. Это что же получается, он и здесь дотянулся?!

– Если вы бросите оружие и встанете на колени, руки за головой, мы не тронем ваших друзей из метро.

Во рту мгновенно стало сухо. Бандеролька не могла – и не хотела! – рисковать жизнями дружелюбных минчан. В конце концов, там же дети!

Она увидела, как поднимается Кайсанбек Аланович – медленно и осторожно.

– Молодец! – возликовал враг. – Пальцы сплети на затылке, лодыжки скрести. Смотреть в землю. Ну, листоноши, сдавайтесь. Или перестреляем вас всех к чертям поросячим!

Бандеролька снова огляделась. Никто из команды Верховцева не высовывался… ладно. Логично. Сдаваться предложили листоношам. Она надеялась, что друзьям удалось скрыться. Мысленно вздохнула, медленно отложила оружие и поднялась.

– И все?! – возмутился голос. – Вас было больше.

– Нас трое, – ответила Бандеролька, поморщившись – настолько заискивающе звучал ее голос. – Я, Бандеролька, глава клана. Кайсанбек Аланович, профессор. И Телеграф. Он был в вездеходе.

– С вами были еще четверо. Где они?

– Не знаю. Случайные попутчики. Не листоноши. Наши пути, видимо, разошлись.

Снова стало тихо – надо думать, враги совещались. Бандеролька понимала, что ничего не сможет сделать.

Если Верховцеву удалось сбежать…

Послышался шум двигателей, и на небольшой площади перед станцией метро стало тесно – БТР, БМП, просто автомобили самого дикого вида – увешанные защитой, пушками, обсиженные, как мухами, вооруженными людьми.

– Командору нужны только листоноши, – услышала Бандеролька где-то за спиной.

Оглядываться не стала. Первое правило, если попал в плен – будь послушным. Послушным и слабым (если ты не военный, с них другой спрос). Чего ожидают от девушки? Испуга. Это совершенно естественная реакция, и ее даже изображать не нужно – и так страшно. Если бьют и больно – кричи. Спрашивают – отвечай, если не знаешь – тоже отвечай, они будут выбивать ответы. Причем говори то, что враги хотят услышать. Налаживай с ними контакт. Понравься им. Найди общие точки соприкосновения, докажи: ты – человек. У тебя тоже была мама. Или любимая собака. И слушай, слушай, слушай. Когда-нибудь, если не убьют, появится возможность сбежать.

А если не убили до сих пор – значит, им что-то от тебя нужно, и вряд ли молодое женское тело.

– А ты в глаза ей посмотри. Если зрачки как у козы, значит, не врет, – посоветовал другой захватчик.

Бандерольку обошли – прямо перед носом она увидела запачканные глиной армейские ботинки с «гортексом». Хорошо живут товарищи бандиты…

– Башку подними.

Бандеролька посмотрела вверх. Мужчина был в защитном костюме, крутом бронике и противогазе. На плече – нашивка. Не разобрать, какая. Оружием просто увешан: и запасные магазины на поясе, и пистолет, и еще один – в набедренной кобуре, и винтовка в лапах.

– Тьфу, – сплюнул он, – пакость. Мутантка.

– А чего, думаешь, она без защиты ползает? – осведомились из-за спины. – Все они – выродки.

– У очкарика зенки нормальные…

– А насчет его Командор отдельно говорил. Этот подготовку не прошел, только к радиации устойчивый, зато самый умный. А девка, значит, главная.

– А старпер из вездехода?

– Сыч говорит, тоже листоноша. Знаешь, что мне не нравится? Их должно быть больше.

– Разбежались?

– Да не похоже. То есть, конечно, удрали, но то, реально, попутчики были. Запахло паленым – и сдристнули. А вот мутантов должно быть больше, в Харькове видели еще двух мужиков и пацана.

– Та-ак. Ну-ка, девка, – ее легонько пнули под ребра, Бандеролька послушно скособочилась и ойкнула, хотя могла терпеть и очень сильную боль. – Где остальные выродки?

– По дороге… В Борисполе напали летучие драконы. Там остальные и полегли.

– Врет ведь. Ладно, хрен с ним. Грузи.

Бандерольке на голову надели вонючий мешок, а потом чем-то огрели по затылку, и она отключилась.

Глава 7

Новая надежда

Бородатого пулеметчика звали по-простому – Бородач. Похоже было, что в их шайке никто хитрыми прозвищами вообще не заморачивался. Седой – будешь Седой. Бородатый – назовем Бородачем. А чего мудрить? И главное, зачем запоминать имена товарищей по оружию, когда сегодня они товарищи, а завтра – или обугленные трупы на обочине крымской дороги, или переметнулись к другому нанимателю, и совсем уже даже не товарищи, а враги?

Жизнь наемника трудна и многообразна, но боевое товарищество в нее никак не вписывается. Равно как и настоящая преданность. Вот и сейчас Бородач искренне, как на духу, выкладывал все, что знал про Седого.

– Он пару раз проговаривался, что собирается срубить большие и легкие деньги. Мол, есть такой чувак – никто не знает, как зовут, ходит в серебряной маске, и голос такой, как будто из ведра. Его боятся все – и казаки, и татары, и даже эти, новые, из Союза Вольных Городов. Говорят, даже сектанты Серого Света на него работают, всех подмял, скотина. Денег немерено, швыряется ими налево и направо. Рыжехвост на него работал, пока не помер. Листоношу Сургуча смог перевербовать. В общем, очень Седому хотелось на Серебряную Маску работать, мол, самый крутой чувак на острове.

Контейнер молча слушал. Они сидели возле костра на мысе Казантип. Бородача связывать не стали – куда он денется, так что наемник активно жестикулировал при разговоре и топорщил бороду.

– А еще Седой говорил, что Серебряная Маска ищет какие-то загадочные чемоданчики. Башляет за них столько, что до старости можно безбедно жить. Мол, один такой чемоданчик Рыжехвост потерял… Ну, а остальное вы знаете.

Закончив исповедь, Бородач посмотрел на Контейнера заискивающе.

– Знаю, – подтвердил он. – Куда мог направиться Седой с чемоданчиком.

– В Керчь, – сразу ответил Бородач. – Куда ж еще?

– В Керчи Серебряной Маски нет, – возразил Контейнер. – Я бы знал.

– Дык там же Ферзь, – удивился Бородач. – Он на Маску работает, это каждая собака знает!

«Да, – огорчился Контейнер, – каждая собака знает, а мы, некогда грозные и всеведущие листоноши – первый раз слышим. Разведка у нас хромает. А, что у нас не хромает! Хорошо хоть еще трепыхаемся…»

Его охватила апатия. Новый враг, новая угроза, новые гнусные времена наступили в Крыму. А клана Листонош, по сути, больше нет – так, ошметки остались.

«Так, – сказал он себе. – Отставить панику и упаднические настроения. Один листоноша стоит десяти Серебряных Масок. Тоже мне, шаман выискался, голос как из ведра…»

– Кто за ним стоит? – неожиданно спросил Олег Игоревич, поглаживая будто бы задремавшую псину.

– За кем? – не понял Бородач.

– За Серебряной Маской. Откуда-то он взялся, так? – разъяснил свою мысль капитан. – Откуда он берет золото? Где взял чемоданчик? Не верю я в авантюриста-одиночку, метящего в диктаторы Крыма. За ним стоит какая-то организация, которой оказалось по плечу и по карману замутить войну в Крыму, стравить всех со всеми, уничтожить клан Листонош – но зачем? И кто эти люди? Уж не сектанты Серого Света – те разве что по пещерам камлать могут…

– Есть у меня одна мыслишка… – проговорил Контейнер задумчиво. – Ренькас, проводи нашего гостя в гостеприимный зиндан, нечего ему тут уши развешивать.

Ренькас встал, поправил автомат и жестом предложил пленнику пройтись до зиндана, где томились наркоторговцы. Бородач вздохнул и безропотно пошел, заложив руки за спину. Видно было – мужику не впервой, такая жизнь наемника: ты стреляешь, в тебя стреляют, ты берешь пленных, тебя берут в плен.

Дождавшись возвращения старпома, Контейнер проговорил:

– Я слышал об этом. Так, в формате слухов. Мол, есть на континенте некая военизированная организация, которая точит зубы на Крым. То ли бывшие военные, то ли психи-выживальщики объединились, раздобыли армейские запасы оружия, устроили тоталитарную секту. Точной информации не было – даже я, начальник службы безопасности клана Листонош ничего не знал определенно. Покойный Филателист этой темой интересовался, но напрямую, в обход меня. Вроде бы даже агентов засылал из Джанкоя на материк – только не вернулся никто…

– Думаешь, – спросила атаманша Пеева, – это они? Материковые вояки? Заслали к нам агента влияния для создания пятой колонны и ослабления Крыма изнутри?

– А больше некому, – пожал плечами Контейнер. – Не с Луны же он свалился, этот Человек в Серебряной Маске. И не из Турции приплыл, верно, Олег Игоревич?

– Черное море никому не удавалось пересечь после Катастрофы, – подтвердил капитан. – По крайней мере, я о таких прецедентах не слыхивал.

– Да вы посмотрите вокруг! – вскинулась Олька Боевой Зяблик. – Во что Крым превратился! Только-только после Катастрофы начали с колен вставать. Связь кое-как наладили, спасибо листоношам. Торговля пошла вместо мародерства. Казаки опасных мутантов повыбили. Флот в Керчи и Судаке восстанавливать начали. И – нате, здрасте, приехали! Война, разруха, голод. И наркотики, валом, никогда столько не было, даже на Казантипе. Нас как будто специально отбросили лет на двадцать назад, в каменный век. Я не помню, но старики рассказывали – сразу после Катастрофы такое было, беспредел и безнадега. А главное – выхода никакого нет!

– Выход есть всегда, – жестко перебил девушку Контейнер.

– И какой вы видите выход из сложившейся ситуации? – скептически спросил Олег Игоревич, а его собака заинтересованно подняла голову.

– Меня когда-то учили, – сообщил Контейнер, – что решать проблемы надо по мере их поступления.

– Проблем уже поступило больше, чем можем решить, – пожаловался Ренькас, тоже приунывший после речи Ольки Зяблика.

– Согласен, – кивнул Контейнер. – Поэтому тут будем руководствоваться другим правилом. Как съесть слона? По одной тарелке за раз! Будем делить проблемы на более мелкие и решать их по частям.

– Не все проблемы нам по плечу, – заявила атаманша Пеева. – Например, армия Союза Вольных Городов. У них куча солдат, оружия, бронетехники – а у меня наркоманы в ломке, и вооружить я их смогу в лучшем случае копьями и палками. Первый же карательный рейд – и все мое воинство сметут с мыса Казантип прямо в море.

– Это проблема на макроуровне. И силами пяти человек ее не решить, – опять согласился Контейнер. – Но за капитаном, например, стоит не только его собака, но и обширные связи в военно-морском флоте…

– В том, что от него осталось, – сварливо поправил капитан Олег Игоревич.

– Но осталось-то не так уж и мало! – возразил Контейнер. – Остались безработные матросы. Остались склады оружия. Остались никому не нужные корабли, на которых, между прочим, есть и ракетные установки, и артиллерийские орудия.

– Предлагаете обстрелять Керчь с моря? – скептически улыбнулся капитан. – Жертвы среди мирного населения вас не пугают?

– Любое орудие можно снять и поставить на другую платформу – грузовик, вездеход, да хоть железнодорожный вагон. А потом доставить туда, где мало мирного населения и много сил противника. Хотя на войне, мой капитан, без жертв среди мирного населения не обходится.

– Погодите, я не понял, – забеспокоился Ренькас. – Мы что, войну начинаем?

– Война уже началась, – сказал Контейнер. – И начали ее не мы. Но мы ее остановим.

– Мне понадобится месяц. Или два, – задумчиво проговорил Олег Игоревич. – Добраться до Судака. Поднять старые связи. Найти людей. Устроить диверсионную войну против армии СВГ. Захватить пару кораблей. Добыть наземный транспорт. Демонтировать орудия. Черт, обеспечить логистику всей этой авантюры – бензин, продовольствие, да блин, обмундирование и боеприпасы! Два месяца как минимум! И учтите, артиллерия – даже реактивная – без пехоты легкая мишень. Хоть и говорят, что артиллерия – бог войны, но задницы пушкарям должны прикрывать пехотинцы.

– Атаманша, – обратился Контейнер к Пеевой. – Тебе хватит двух месяцев, чтобы превратить местный сброд в пехоту? Поставить их под ружье?

– Недели две им надо на отходняк, – задумалась Пеева. – Еще две – на приведение в нормальную форму, физуха, муштра, то да се. Потом можно начинать нормальные тренировки. Если сформировать нормальный, человек в двадцать, корпус сержантов – да, реально, только под какое ружье мы их ставить будем? Из палки выструганное?

– С проблемой арсенала будем разбираться на микроуровне, – махнул рукой Контейнер.

– В смысле? – не понял Ренькас.

– Мы втроем, – Контейнер указал на Ренькаса и Ольку Зяблик, – отправимся в Керчь. Захватим с собой Бородача. Найдем Седого. Отберем чемоданчик. Выйдем на Раису Петровну и объясним задачу ее карьерного роста – быстрая, но мучительная смерть Правдоруба и Ферзя от острого пищевого отравления. После устранения руководства Союза Вольных Городов начнется суматоха и паника, и мы этим воспользуемся, чтобы наложить руки на арсенал их армии. Так и вооружим ваше казантипское воинство.

– А как же Серебряная Маска? – напомнила Олька Зяблик.

– Я думаю, он сам нас найдет – если мы захватим столь желанный чемоданчик.

– Ну, – рассудительно заметил капитан Олег Игоревич, – это уже похоже на план.

Собака Карма вывалила язык и одобрительно задышала.

* * *

План был хороший, но – как это всегда бывает – в его реализации возникли неожиданные и в принципе непредсказуемые сложности.

Контейнер заметил, что так бывает всегда: все можно просчитать, продумать тысячу раз, взвесить «за» и «против», утрясти мельчайшие детали – а потом случается какая-то совсем невероятная фигня, и все идет наперекос, и приходится импровизировать. Впрочем, чем лучше ты подготовился – тем легче тебе потом импровизировать.

Поэтому Контейнер всегда составлял три плана: основной, запасной и план побега, если первые два потерпят неудачу и придется валить.

Основной план был прост, как удар топором: направиться в Керчь, найти Седого, забрать чемоданчик, попутно отправить к праотцам руководство Союза Вольных Городов – Ферзя и Ивана Зарубку, известного так же как Правдоруб.

Простые планы, не без оснований полагал Контейнер, – самые надежные. Чем меньше двигающихся деталей, тем меньше шанс отказа – что в оружии, что в жизни.

Но. Одно большое «но». В день выхода Контейнера, Ольки Боевого Зяблика, старшего помощника Ренькаса и их полупленного, полусопровождающего Бородача – тот клялся в ненависти к Седому и верности Контейнеру, но верить до конца ему было рановато – так вот, именно в тот самый день, когда экспедиция покинула мыс Казантип, где атаманша Пеева начинала строить свою будущую армию – во всем Крыму (а точнее, в той его части, которой управлял Союз Вольных Городов) объявили военное положение и комендантский час.

– Началось, – прокомментировал Контейнер мрачно. – Я же говорил – дело идет к большой войне.

Первым признаком военного положения на острове стало множество – их и раньше было немало, а теперь просто до чертиков! – блокпостов на всех дорогах. Спешно были выстроены блиндажи из мешков с песком, пригнаны бронированные машины – от ветхих «уазиков» до могучих бронетранспортеров и танков – и толпились наряды патрульных в разномастном камуфляже. Каждую машину, повозку, пеший отряд останавливали и допрашивали, досматривали, обнюхивали, снова допрашивали…

Как следствие этих действий, на дороге моментально образовался затор километра два длиной. На жаре млели крестьяне, купцы, охранники, попрошайки, гадалки, шлюхи, бродяги и прочий дорожный люд. Томились и отмахивались хвостами от назойливых мух лошади и волы.

Затор не двигался – на блокпосту объявили обеденный перерыв.

– Та-а-ак, – протянул Ренькас. – Вляпались. Дня два тут убьем, точно, с их темпом работы.

Контейнер молча сплюнул.

– А самое печальное, – сказала Олька Зяблик, – что нас в Керчь могут и не пустить, по нынешним временам. Военное положение, туда его в качель.

– Меня точно не пустят, – сказал Бородач. – Точнее, пустят, но не выпустят – я там в розыске.

– А что ж ты сделал такого? – развеселился старпом Ренькас.

– Банк грабанул, – шмыгнул носом Бородач.

– Ого! – округлил глаза Ренькас. – Молодчага, уважаю! Много взял?

– Два мешка медяков, – вздохнул Бородач. – Банкир, сука, еще жаловался – мол, как Ферзь к власти пришел, всех их – и банкиров, и ростовщиков, и перекупщиков к ногтю прижали, денег в кассе нет…

Ренькас расхохотался.

– Ну прям как в книжке! Как диктатура угнетает свободный рынок и предпринимательство! И сколько ж тебе светит за ограбление века?

– Пожизненное, – опять вздохнул Бородач. – На каторге. Или виселица – если деньги не верну. А как я их верну – проел-пропил давно. Только в комендатуре так спрашивают – там что хочешь вернешь, почку продашь, а вернешь…

– Где-где? – заинтересовалась Олька.

– В комендатуре. Там штаб армии – ну и военная тюрьма. И там же сидят дознаватели из тайной полиции, вот уж кому в руки лучше не попадать… – опасливо заозирался Бородач.

Контейнер снова сплюнул. Еще чего нам не хватало – местного гестапо!

Пора было переходить к запасному плану. Тот подразумевал двойную игру с Ферзем. Контейнер предполагал надеть на Бородача кандалы, доставить к Правдорубу, выложить всю правду про Седого и чемоданчик и, пользуясь ресурсами Союза Вольных Городов, найти чертова наемника до того, как тот выйдет на Серебряную Маску; потом – согласно плану – надо было перехватить чемоданчик под носом у Ферзя и перейти к плану номер три, плану побега – проще говоря, сваливать на фиг из Керчи.

Но по нынешним военным временам задействовать план номер два («мы честные наемники, выполняем поручение Ивана Зарубки») означало аннулировать план номер три. «В Керчь-то нас пропустят, – мрачно размышлял Контейнер, – а вот выпустить уже не выпустят». Отрезать пути к отступлению как-то не хотелось.

Но торчать в пробке на дороге хотелось еще меньше.

Контейнер принял решение.

– Поехали, – скомандовал он, направляя одну из трофейных лошадей наркоторговцев на обочину, в объезд пробки. – Ренькас, заковывай Бородача!

– Чего заковывай? – заволновался Бородач при виде наручников. – Я ж свой, я за вас!

– Не боись, не сдадим тебя Ферзю, – успокоил его Контейнер. – Ренькас, ключ от наручников сунь Бородачу в рукав. Только без моей команды браслеты не расстегивать!

Его небольшой, но сплоченный отряд двинулся следом за ним.

– Значит, так, – сказал Контейнер вполголоса, когда они приблизились к блокпосту. – Действуем по легенде. Мы – наемники, выполняем миссию Ивана Зарубки, везем к нему важного пленного, располагающего критической информацией. Поэтому проезжаем в Керчь без очереди. Ясно?

– Ясно, – сказал Ренькас и озвучил опасения Контейнера: – Только как мы оттуда будем выезжать, вот в чем вопрос.

– На месте разберемся! – махнул рукой Контейнер. – Будем действовать по ситуации.

Солдатик на блокпосту сначала воинственно взмахнул древней винтовкой – у него была ржавая, с рассохшимся ложем «мосинка», она же «трехлинейка», и лет ей было ну очень много, в несколько раз больше, чем солдатику, – а потом разглядел габариты Контейнера, внушительный арсенал отряда и наглые выражения лиц (всех, кроме Бородача, который очень правдоподобно изображал – или не изображал вовсе – дикий страх), опустил винтовку и спросил грозно:

– Кто такие? Почему без очереди?

– Командир, можно, я объясню? – спросила Боевой Зяблик.

Контейнер величаво кивнул. Девушка выехала вперед на своем першероне, изящно спешилась, взяла солдатика за пуговицу и начала проникновенно объяснять служивому, используя все богатство русского матерного языка, что с ним, тупым солдафоном, случится в самое ближайшее время, если он не вытащит голову из задницы и не пропустит элитный отряд спецназа, возвращающийся после секретной миссии самого Ферзя на аудиенцию к Ивану Зарубке. На звонкий девичий матерок из блиндажа высыпали еще солдатики и застыли, от удивления открыв рты – внешность изящной Ольки Зяблик резко контрастировала с ее богатым матросским лексиконом.

Пока девушка таким оригинальным образом очаровывала новых друзей, живописуя им перспективы несения службы в местах столь поганых, что даже выгребная яма под названием дорога на Казантип покажется им раем, Контейнер молча изучал солдат, точнее, их вооружение и поведение.

В принципе, это был обычный сброд от шестнадцати и до шестидесяти, в потертом камуфляже и самодельных бронежилетах, кто в каске, кто в кепке, а вот выбор оружия был несколько странный. Стрелковка – самая обычная, от обреза двустволки и древней «трехлинейки» до древних же «калашей» и «Вепрей», но зачем простым солдатам на блокпосту столько гранат? И ручных, и реактивных пусков для РПГ, а у некоторых за спинами болтались еще и зеленые трубы одноразовых гранатометов «Шмель».

Танки они, что ли, готовятся тут встречать? Откуда? Из Казантипа?

А еще солдатики то и дело нервно посматривали на небо, будто ожидали дождя – хотя день стоял солнечный и жаркий, на небе не было ни тучки. Вокруг блокпоста, на обочине, зияли свежие воронки, как будто после бомбежки или минометного обстрела.

Но кто мог бомбить блокпост с воздуха? Какие-нибудь безумцы на воздушных шарах, которым пришлась не по нраву новая власть? Любители-аэронавты, отреставрировавшие древний «кукурузник»? Не инопланетяне же тут высаживались…

Наконец, Олька Боевой Зяблик закончила свою речь, и на блокпосту повисла тишина. Солдатики молчали, терзаемые выбором – им сразу разбежаться или сначала разразиться аплодисментами?

В итоге отряд Контейнера молча и быстро пропустили в Керчь.

* * *

Улицы Керчи были пустынны. Вроде бы и комендантский час еще не начался, его объявили с семи вечера, но торговцы поспешили убрать свой товар и закрыть лавки тяжелыми бронированными ролетами, а где ролет не было – просто заставили проемы деревянными поддонами и заколотили досками крест-накрест. Даже нищие вместе с карманниками пропали с улиц – чего им тут было делать, если вместо привычной толпы на улицах Керчи ветер гонял сухие и ломкие перекати-поле.

Отряд Контейнера, спешившись и ведя коней в поводу, неторопливо шел по вымершему городу и растерянно озирался по сторонам. Даже псевдопленный Бородач перестал ныть и жаловаться, что кандалы натирают ему запястья, и испуганно примолк.

Единственным местом, откуда доносился шум и крики, был подвальный кабак в цокольном этаже известного на всю Керчь борделя. Сам бордель будто вымер, даже шлюхи попрятались по домам, испугавшись пьяного угара гуляющей солдатни – вчерашние крестьяне и горожане, рекрутированные в солдаты, осознали, что оружие им выдали не просто так, и что уже завтра, возможно, им придется в кого-то стрелять – а этот кто-то, более чем вероятно, будет стрелять в них. Игры в солдатиков кончились, начиналась настоящая война, и перспектива скорой смерти заставляла рекрутов отрываться по полной, с битьем стаканов и морд сослуживцам.

– Гуляют, солдатики, – заметила Олька Зяблик. – Эх, им бы мышьяку в пиво…

– Глупо, – возразил Контейнер. – Новых наберут. Нет, если бить – то в голову. В Ферзя и Правдоруба.

– Головы новые тоже отрастают, – заметил Ренькас. – Не будет Ферзя – будет кто-то другой.

– Будет, – согласился Контейнер. – Но не сразу. Сначала они перегрызутся друг с другом. А наша задача – выиграть время и перехватить инициативу. Надеюсь, Раиса Петровна не станет возражать против специфических приправ для уважаемого Ивана Зарубки и старого козла Ферзя.

Отряд свернул с площади на улицу, ведущую к ратуше – и замер. За то время, что они провели на Казантипе, перед ратушей Керчи появилось новое украшение. Виселица.

Над жутковатой конструкцией из свежеспиленного бруса кружили вороны. Снизу дежурили автоматчики в черных комбинезонах и черных же бронежилетах. Лица автоматчиков скрывали «балаклавы».

– Вертухаи, – прошептал Бородач, объятый почти священным ужасом. – Тайная полиция Ферзя. Повылазили, твари, как тараканы из щелей. Раньше они на улицах не показывались, сидели в комендатуре, загребали жар чужими руками. Осмелели, гады.

– Что это у них за эмблема на рукаве? – обратил внимание Ренькас. – Яйцо какое-то белое с дырками?

– Нет, – покачал головой Контейнер. – Это не яйцо. Это маска. Серебряная Маска. И сдается мне, что работают эти гады вовсе не на Ферзя, а на кого-то неизмеримо более могущественного.

– Почему вы так решили? – спросил Ренькас.

– На оружие их посмотри. «ФН-2000», «Ауги», «Таворы». Все новенькие, не стрелянные. Таких стволов в Крыму отродясь не было, даже до Катастрофы. По крайней мере в таких количествах.

– Думаете, наладили канал поставок оружия с материка? – спросила Олька Зяблик.

– А откуда еще? Не с луны же, – пожал плечами Контейнер. – Осмелели, ты прав, Бородач. Больше не прячутся. Эмблему в открытую носят. Людей, вон, вешают…

Олька вдруг вскрикнула, и тут же зажала себе рот рукой.

– Что случилось? – спросил Ренькас.

Вместо ответа девушка указала рукой на виселицу.

– Там… – выдавила она, – там… смотрите.

Контейнер посмотрел и обмер. Среди десятка тел разной степени разложения, болтавшихся в петлях, одно оказалось знакомым. Не хотелось в это верить, но…

Раису Петровну, боевую повариху, варварски повесили на центральной улице Керчи, и оставили на растерзание воронам. На груди у покойницы красовалась табличка с полустертой надписью: «Отравительница».

– Гады, – прошептал Ренькас. – Они за это ответят. По полной.

– Да, – сказал Контейнер. – Ответят. Эх, Раиса Петровна… Поторопилась ты с мышьяком для Ферзя и Правдоруба.

Двое черных автоматчиков с шевронами Серебряной Маски на рукавах отделились от общей группы и двинулись в сторону отряда Контейнера.

– Так, – сказал Контейнер. – Планы меняются. Бородач, доставай ключ и расстегивай браслеты. Как только подойдут – будем их мочить. Быстро и жестко. Потом – на коней и вперед, пока не очухаются, положим остальных. Дальше – по ситуации, если ратуша укреплена – рассыпаемся в разные стороны, встречаемся в солдатском борделе, там нас точно искать не будут. Если охрана ратуши не проснется так быстро – заходим, зачищаем первый этаж, Бородача на пулемет для прикрытия – и идем чистить бункер, по-жесткому.

Смерть поварихи разбудила в Контейнере древний могучий инстинкт – убивать.

– Мне план нравится, – заявил Ренькас. Глаза у парня горели.

Но и этому плану – как и всем предыдущим – не суждено было осуществиться, на сей раз уже по совсем невероятной причине.

Внезапно стало темно. Как будто на Керчь – это в половину шестого вечера! – опустилась ночь. «Затмение, что ли?» – недоуменно подумал Контейнер, поднял голову и не поверил своим глазам.

Над городом висела летающая тарелка. Точнее, целый летающий сервиз – немыслимых размеров корабль в сопровождении конструкций поменьше, удерживаемый в воздухе целой вереницей воздушных шаров, цеппелинов и дирижаблей. Вращались могучие турбины и винты, реактивные струи вздымали пыльные смерчи на улицах Керчи. Если приглядеться, можно было рассмотреть, что основное тело летающего корабля представляло собой несколько сваренных вместе морских судов – то ли эсминцев, то ли крейсеров. Главный шар, обеспечивающий подъемную силу всей этой махине, был настолько огромен, что терялся в облаках.

– Лапута! – восхищенно выкрикнула Олька Боевой Зяблик. – Она существует!

Появление летающего города вызвало среди черных автоматчиков нечто сродни панике. Они забыли про отряд Контейнера и охрану виселицы, забегали беспорядочно, засуетились. На ратуше взвыла сирена.

– Я не знаю, что это за хрень такая, – все еще потрясенно проговорил Контейнер, – но, похоже, нам лучше убраться с улицы.

– Внимание! – рявкнул громкоговоритель на ратуше. – Воздушная тревога! Всем пройти в укрытия.

Керчь, и без того безлюдная, при звуках сирены будто совсем вымерла. На летающем городе, который Олька Зяблик окрестила Лапутой, напротив, развернулась бурная деятельность. Взмыли в воздух крошечные самолетики-бипланы, отделились белые шары аэростатов, открылись люки…. «Бомболюки», – понял Контейнер.

– За мной! – закричал он и бросился к ближайшему зданию. – Лошадей бросить! В укрытие!

Бомбардировка Керчи началась через несколько мгновений. Сначала раздавался протяжный свист, потом – глухой удар. За ним следовал разрыв, похожий на раскаты грома, и опять свист – на этот раз разлетающихся осколков. Периодически звучала череда взрывов потише – так рвались кассетные бомбы.

Отряд Контейнера успел укрыться в какой-то лавке, окна которой были заколочены досками, а входная дверь оказалась слишком хлипкой перед могучим ударом ноги листоноши. Брошенные першероны при первых же разрывах бомб дико заржали и разбежались в разные стороны.

Контейнер, Ренькас, Олька и Бородач залегли на пол лавки и замерли, наблюдая за бомбардировкой через щели в заколоченных окнах.

– Что ж это за фигня такая? – потрясенно спросил Бородач, потирая натертые кандалами запястья. – Мне что, снится, что ли? Никогда такого не видел. Летающий корабль, с ума сойти…

– Не корабль, – поправила его Олька Зяблик. – Город. Это летающий город Лапута. Я про него слышала. На Казантипе. Не верила, конечно, мало ли о чем плясуны треплются, а оказалось – правда. Говорят, он появился вскоре после Катастрофы. Когда все аэронавты Крыма собрались вместе и решили построить мобильное убежище – не плавающее, и не подводное, а летающее. И построили. Там тысяча воздушных шаров, плюс реактивные двигатели, плюс винты от боевых вертолетов… С ума сойти, оказалось – правда…

Контейнер встряхнул головой, как собака. Картина мира резко изменилась: сколько же всего есть в Крыму, о чем он – мужик бывалый, тертый калач, листоноша со стажем – даже и не слыхивал!

А сколько всего такого в целом мире? Представить страшно!

– Главное, – сказал он рассудительно, – что кем бы ни были эти лапутяне, Союз Вольных Городов Крыма они не очень-то любят.

И это было мягко сказано: бомбардировка продолжалась по нарастающей: бомбы падали одна за другой, разрывы сливались в сплошную канонаду. Если так пойдет и дальше, от Керчи камня на камне не останется.

Но тут в череду бесконечных разрывов и свиста вплелся новый звук – отрывистое тявканье зенитных пушек и жужжание спаренных многоствольных пулеметов. Бомбы стали падать реже, на корпусах Лапуты появились черные подпалины.

В ответ горожане летающего города выпустили целую стаю бипланов, злобно жужжащих, точно рой ос. С бипланов тоже заговорили пулеметы, высекая искры из мостовой и стен домов.

И тут с крыши ратуши подала голос большая зенитная установка, стреляющая реактивными снарядами. В отличие от обычных зениток, эта рокочущая громадина, озаряющая окрестности диким ревом и снопами пламени от взлетающих ракет, по-видимому, представляла собой реальную угрозу бронированному брюху Лапуты – летающий город заложил крутой вираж, заваливаясь набок и начал удаляться, сбросив напоследок десяток термобарических бомб, в просторечии называемых «вакуумными».

Огненный смерч пронесся по улицам Керчи – термобарическая бомба выжигает весь кислород в окрестностях, люди гибнут от обратной ударной волны, когда воздух стремительно заполняет образовавшийся вакуум.

Но этот последний привет от лапутян не остался безнаказанным – одна из реактивных ракет достала-таки брюхо Лапуты. Летающий город вздрогнул. На металлическом подбрюшье расцвел огненный цветок взрыва. Видимо, ракета попала в топливохранилище. Точно раненый зверь, завалившись набок и подвывая винтами, Лапута поволочилась прочь от разбомбленной Керчи.

Один из бипланчиков, видимо, решил отомстить за родной город. Он круто спикировал на ратушу и выпустил длинную очередь по реактивной зенитной установке – но тщетно, калибр его пулеметов не позволял причинить серьезный ущерб этой махине.

В ответ ударили счетверенные КПВТ огневой поддержки зенитной установки. Бипланчик вздрогнул, одно крыло у него отлетело, самолет зарыскал, задергал носом и свалился в штопор.

Летчик успел выпрыгнуть и раскрыть купол парашюта – как раз, когда биплан врезался в землю и взорвался, выбросив столб огня и дыма.

Контейнер и его друзья встали, отряхнули с себя пыль – при бомбежке дом вздрагивал, с потолка сыпалась всякая дрянь – и подошли к окну. Они молча глядели, как опускается парашют на окраину Керчи. Туда уже устремились проворные черные вертухаи на кроссовых мотоциклах.

– Капец мужику, – вздохнул Бородач. – Лучше бы ему было разбиться. Сейчас его поймают, отвезут в комендатуру и там будут пытать.

– А чего его пытать? – спросила Олька Зяблик. – Расстреляют, да и все.

– Эти твари просто так не расстреливают. Им надо сначала помучить.

– Они будут спрашивать у него про место стоянки Лапуты, – сообразил Контейнер. – Такая махина не может висеть в воздухе постоянно, должна же она где-то приземляться, швартоваться, заправляться.

– Ну да, наверное, – с сомнением согласился Ренькас. – Мужику от этого легче не будет.

– Ты еще не понял, да? – спросил Контейнер. – Лапута должна стать нашим союзником. Это наш шанс, наша новая надежда. Если мы вытащим пилота из комендатуры – мы выйдем на контакт с лапутянами. А совместная атака с земли, моря и воздуха – что может быть лучше!

– Ясно, – сказала Боевой Зяблик. – Рассказывай, Бородач, где эта комендатура, сколько в ней охраны и где держат важных пленников?

– Это что же, – отвесил бороду тот, – мы сами туда пойдем? Комендатуру штурмовать? Сначала хотели ратушу, теперь штаб-квартиру тайной полиции? Ну вы, ребята, психи!

– Что есть – то есть, – согласился Контейнер. – Но в этой войне только у психов есть шанс победить.

* * *

Улицы Керчи после бомбежки являли собой кошмарное зрелище. Все вокруг было затянуто дымом и бурой кирпичной пылью, дома еще полыхали – лапутяне использовали и зажигательные бомбы, уцелевшие стены были посечены шрапнелью. Жители, повыползав из убежищ, пребывали, мягко говоря, в унынии, а точнее, в том странном оцепенении, что предшествует посттравматическому синдрому. Нет события для человека страшнее, чем разрушение дома и гибель близких.

Видимо, это был не первый налет Лапуты на Керчь – пострадавших было на удивление мало, в основном люди успели укрыться в бомбоубежищах. Те же, кому не повезло, быстро получали достаточно квалифицированную медицинскую помощь: команды парамедиков с носилками бегали по улицам, накладывали жгуты и давящие повязки, мастерили шейные воротники из скрученных в тугие рулоны полотенец, фиксировали скотчем, клали пострадавших на щит и тащили в сторону горбольницы, где возник стихийный госпиталь. Давка там царила чудовищная, каждый контуженный, поцарапанный или просто испуганный горожанин считал своим долгом обратиться за немедленной медицинской помощью.

По тротуарам бежали ручейки крови, быстро впитываясь в пыль и приобретая бурый оттенок. Где-то голосили женщины, оплакивая погибших.

«Война – это ад, – в который раз убедился Контейнер. – Будь прокляты те, кто ее развязывает».

«И мы? – спросил он себя тут же. – Мы ведь именно этим и занимаемся. Готовимся окунуть Крым в настоящую, полномасштабную кровавую бучу. Нет, – сказал он себе. – Не мы это начали. Не мы устроили джанкойскую резню. Не мы уничтожили клан Листонош и стравили между собой татар и казаков. Не мы заварили эту кашу, цель которой – война на уничтожение ради уничтожения.

И я не верю, что это все организовал один-единственный Человек в Серебряной Маске. Не под силу это одному человеку, даже очень незаурядному. За ним стоит темная и непонятная сила. Люди, которых надо за шкирку вытащить на белый свет, пощекотать штыком и спросить, как следует: кто такие и чего хотите?..»

Контейнер и Олька Зяблик сидели на третьем этаже заброшенного борделя, в комнате, пропахшей дешевым шмурдяком и махоркой, и смотрели в окно, как горит Керчь. На город опустились сумерки, и очаги пожаров напоминали поблескивание планктона в летнем море.

На лестнице раздались шаги. Контейнер вскинул карабин, Олька вытащила пистолет. Но тревога оказалась ложной – это были Ренькас и Бородач, оба чумазые, перемазанные сажей и кровью, напряженные, со стволами на изготовку.

– Во что это вы вляпались? – спросил Контейнер.

– Так, ерунда. Помогли парамедикам, попутно кончили парочку вертухаев Серебряной Маски, – махнул рукой Ренькас. – Не удержались.

– Как дети, честное слово, – рассердился Контейнер. – Ну зачем? Теперь нас будут искать, а у нас и без того забот хватает. «Не удержались»! О миссии надо думать!

– Не будут нас искать, – хмуро ответил Бородач. – Во-первых, им и без нас работы хватает. А во-вторых, мы все тихо сделали, ножами, и трупы к остальным подбросили. Пока они разберутся, что это не шрапнель…

– Знаешь, Контейнер, – сказал Ренькас задумчиво; глаза у него были стеклянные. – Ты, конечно, великий стратег, но что-то мне лапутяне в качестве союзников не очень нравятся. Как так можно – взять и разбомбить город? Звери они.

– А нам и нужны звери. Безжалостные и жестокие. Иначе нам не победить Союз Вольных Городов.

– Что мы потом будем с этими лапутянами делать? – спросил Ренькас.

– Ничего, – сказала Олька Зяблик. – Насколько я знаю – ну, из того, что слышала – лапутяне в земные дела не лезут. Им главное – чтобы их не трогали. А, судя по бомбардировке, Ферзь и Правдоруб их тронули. Большая ошибка.

– Ладно, отставить лирику, – рубанул рукой Контейнер. – Что по пилоту сбитого биплана?

– Все, как вы и предполагали, – доложил Бородач. – Его взяли на окраине Керчи. Даже из парашюта не успел выпутаться бедняга. Доставили в комендатуру. Что дальше – не знаю, однако не думаю, что им занимаются – все вертухаи сейчас в городе, ловят мародеров и дезертиров.

– Дезертиров? – поднял бровь Контейнер.

– Угу. Солдатики-то из армии Союза Вольных Городов оказались не такими уж и бравыми вояками. Как первые взрывы начались – побросали оружие, посрывали шевроны и – кто куда.

– Это хорошо, – покивал Контейнер. – Когда моральный дух вражеской армии падает – это нам на руку. И бомбардировка для этого, пожалуй, лучшее средство.

– Не такой ценой… – покачал головой Ренькас, и Контейнер мысленно приказал себе приглядывать за парнем: очень уж сильное впечатление произвела на того картина разбомбленной Керчи. Может подвести в самый решающий момент, чистоплюй. Эх, молодость-молодость…

– Выдвигаемся к комендатуре, – приказал листоноша. – Порядок следования: Бородач впереди, Ренькас и Боевой Зяблик следом, я замыкающий. В конфликты с аборигенами не вступать. Оружие применять только бесшумное. Навинчиваем «глушаки» – и вперед. Темп движения высокий, но не бежим. Просто идем по своим делам. Бородач, постарайся провести нас дворами.

При свете горящих домов и полной луны отряд Контейнера двинулся за Бородачем, который лучше всех знал Керчь. В подворотнях испуганно жались к стенам кошки. Где-то в городе постреливали, но не сильно – видимо, вертухаи из тайной полиции расправлялись с мародерами и дезертирами.

До комендатуры добрались без приключений, минут за двадцать.

Здание комендатуры напоминало крепость – да и было ею, по сути. И без того крепкое, с толстыми бетонными стенами строение, пережившее Катастрофу и сотни мелких конфликтов, по приказу Правдоруба (а на самом деле – стоящего за ним Человека в Серебряной Маске) обшили листовым железом внахлест. Окна частично заложили кирпичом, оставив небольшие узкие бойницы. У входа был построен натуральный барбакан – длинный коридор из пеноблоков, по которому посетители шли, как через расстрельный проход. Вздумай кто напасть, мигом окажется под перекрестным кинжальным огнем.

Все дома и лачуги в окрестностях комендатуры снесли, сквер сравняли с землей, вырубив все деревья и кусты. Пустырь в полкилометра радиусом простреливался насквозь. Подъездные пути преграждали шлагбаумы, лабиринт из бетонных блоков (чтобы машина не могла как следует разогнаться), блокпосты и баррикады из мешков с песком. Чувствовалось, что Ферзь и Правдоруб трезво оценивали степень любви крымчан к новой власти, и приняли все необходимые меры предосторожности.

– Да, – сказал Контейнер. – Тут штурмом без артподготовки и трех десятков тренированных бойцов не возьмешь. Придется хитрить.

На краю пустыря стоял старый заброшенный киоск, некогда приспособленный под блокпост, а потом оставленный за ненужностью, когда построили новый, бронированный. В этом киоске и спрятались Контейнер с отрядом.

– Еще раз говорю, – упрямо повторил Бородач. – Вы – психи. Сами на рожон лезете. Суете голову в пасть льву. Ну на фига вам этот пилот?

– Отставить паникерские разговоры, – приказал Контейнер.

Он привстал, достал прибор ночного видения и начал изучать расположение постов на подступах к комендатуре.

Вечерняя бомбардировка Керчи и охота на мародеров вызвала серьезный кадровый голод в тайной полиции. Вместо обычных трех-четырех человек на каждом блокпосту вертухаи стояли в наряде по одному, что было грубейшим нарушением всех уставов караульной службы – и на руку Контейнеру. Ближайший противник с повязкой Серебряной Маски (та, оказывается, светилась в инфракрасном свете – очень удобно в ночном бою, когда у тебя есть прибор ночного видения, можно сразу отличить своих от чужих) стоял метрах в пятидесяти от заброшенного киоска возле шлагбаума. Следующий пост был еще дальше, в ста метрах. Идеальное расположение!

Контейнер принял решение.

– Значит, так, – сказал он. – Ждать меня здесь. Я ползком доберусь до первого поста. Уберу часового. Заберу его повязку. Дальше работаем по старой схеме – конвоируем пленного. Бородач, извини, но кандалы опять придется надеть.

Не слушая возражений Бородача, которому эти железяки уже в печенках сидели, Контейнер избавился от всего снаряжения, которое могло брякнуть или за что-то зацепиться, оставив только нож, пистолет с глушителем и кастет, и пополз к шлагбауму, нацепив прибор ночного видения на лоб.

Запах дешевой махорки Контейнер учуял издалека: часовой курил. Огонек самокрутки то вспыхивал, то гас. Еще одна грубая ошибка. «Расслабился, парень, – подумал Контейнер. – Рад, что поставили в наряд, а не заставили бегать по горящей Керчи и нарываться на пулю или нож. Как бы сподручнее тебя завалить? Из пистолета? Стремно – пуля пройдет навылет с такого расстояния, и неизвестно куда попадет. Ножом? Будет много крови, а мне нужна твоя повязка. Придется по-старинке, вручную».

Когда до часового оставалось около трех метров, Контейнер из положения «по-пластунски» перешел в «низкий старт» – и прыгнул, с разгона врезав кастетом в основание затылка вертухая. Хрустнула кость. Часовой рухнул, Контейнер успех подхватить падающий «Тавор», чтобы тот не брякнул или, не дай бог, не выстрелил. Выжить после такого удара не мог никто, но листоноша для надежности поставил колено на седьмой позвонок и одним рывком доломал бедолаге шею.

После этого он снял повязку с ненавистной Серебряной Маской, нацепил на себя и, выпрямившись в полный рост, пошел к киоску. «Если за мной следят в ночной прицел, – подумал он, – решат, что часовой пошел отлить».

Но никто не следил.

– Ну что, готовы? – спросил Контейнер.

Вместо ответа Бородач продемонстрировал ненавистные кандалы.

– Тогда выдвигаемся.

До следующего блокпоста дошли спокойно, держа оружие в положении стволом вниз.

– Кто такие? – спросил заспанный вертухай.

Контейнер показал ему повязку.

– Спишь на посту, боец? – грозно спросил он.

Полицай вытянулся в струнку.

– Никак нет!

Командирские интонации разом отбили у задремавшего часового желание задавать дальнейшие вопросы, но Контейнер на всякий случай пояснил:

– Ведем опасного диверсанта. Велено доставить к этому, летуну сучьему, которого сбили. Не знаешь, куда его определили?

– Как куда? – удивился часовой. – В подвал, разумеется.

– Ну да, ну да, – покивал листоноша.

Отряд миновал блокпост и спокойно добрался до комендатуры. Прошли опасный барбакан и очутились в гулком и темном вестибюле. В дальнем углу тусовались трое, судя по нашивкам – офицеры, а судя по перегару – алкоголики. Но еще не набравшиеся до нужной кондиции. «Ну, извините, ребята. Будь вы попьянее – остались бы живы», – мрачно подумал Контейнер.

– Кто такие? – заплетающимся языком спросил один из офицеров.

«Почему их всех так интересует этот вопрос? – подумал Контейнер и выстрелил офицеру в голову из пистолета с глушителем. – Им бы задуматься – кто они такие, и зачем они творят то, что творят…»

Двух других офицеров грохнули Ренькас и Олька Зяблик.

– Разделяемся, – скомандовал Контейнер. – Бородач, снимай эти дурацкие кандалы и дуй наверх, на крышу. Там есть пулеметные гнезда. Зачистить персонал, взять под контроль подходы к зданию. Но тихо, не провоцируя штурм – полноценную осаду мы не выдержим. Ренькас – бери второй этаж, убедись, что живых там нет. Зяблик – за мной, в подвал. Встречаемся тут через десять минут. Исполнять!

В подвал вела крутая лестница, вымазанная давно засохшей кровью. То ли пленников сюда доставляли уже в изрядно потрепанном виде, то ли трупы выносили свежие, а может, кого на казнь вели, к проклятой виселице.

Должно быть, и Раиса Петровна побывала в этом подвале. Контейнер скрежетнул зубами.

Дверь в подвал была незаперта. Изнутри донесся сдавленный крик. Контейнер убрал пистолет, вскинул карабин, проверил, туго ли сидит глушитель. Удар ногой. Дверь нараспашку. Внутри – темно, тусклая лампа под потолком.

Человек – полуголый, избитый, висит под потолком. Руки заломлены за спину и стянуты колючей проволокой. Под ребро зацеплен крюк. На крюке и висит. Кровь течет, но не сильно – грамотный палач, не задел ничего жизненно важного. А вот и сам палач. Кожаный фартук, заляпанный кровью, резиновые перчатки. В руках – два зажима-«крокодила», от них тянутся провода к аккумуляторной батарее. По углам комнаты – четверо бойцов в полной броне. Ох, не подвела Контейнера интуиция! Черта с два он бы справился с пистолетом, а вот карабин эти бронежилеты пробьет, главное, чтобы рикошетом не убило пытаемого.

Все это Контейнер увидел, оценил и продумал за долю секунды.

– Олька, бери палача! – крикнул он и двумя быстрыми выстрелами свалил двоих вертухаев. Третий успел отпрыгнуть в сторону, спрятавшись за висящим пилотом. Олька свалила палача одним ударом – ребром ладони в основание шеи, а выживший вертухай выхватил пистолет и навел (сообразил, паскуда!) на висящего пилота:

– Одно движение – и я его убью! – сказал он, понимая, что застрелить обоих – и Контейнера, и Ольку он никак не успеет.

– Тихо-тихо-тихо! – сказал Контейнер, опуская карабин. – Убери пистолет, и мы тебя отпустим.

– Ага, конечно, так я вам и поверил! – оскалил зубы вертухай.

Он попятился, чтобы висящее тело (пилот слегка постанывал от адской боли) было между ним и Олькой – и, заметил Контейнер, вступил в лужу.

Палач, наверное, обливал пилота водой – чтобы пытка электрическим током была эффективнее. Вон и ведро пустое. И теперь вертухай стоял в луже, и в той же самой луже валялись электроды с зажимами-крокодилами. Достаточно повернуть тумблер на аккумуляторной батарее… Одно «но» – Олька Зяблик умудрилась вступить в ту же лужу.

– Оленька, – ласково попросил Контейнер. – Сделай, пожалуйста, шаг назад.

Боевой Зяблик удивилась, но просьбу выполнила. Контейнер нагнулся и крутанул тумблер. Раздался треск, сверкнул электрический разряд. Вертухай взвыл, выронил пистолет и рухнул на четвереньки в наэлектризованную лужу. Контейнер подождал, пока камеру пыток заполнит вонь горелого мяса, и выключил ток.

Вертухай поджарился. Олька убрала оружие и подошла к пилоту.

– Не жилец, – сказала она. – Если мы снимем его с крюка, умрет от кровотечения. Если не снимем – тем более умрет.

– Приведи его в чувство, – попросил Контейнер.

Олька Зяблик схватила бедолагу за верхнюю губу и сильно крутанула. От острой боли пилот очнулся.

– Слушай меня внимательно, – сказал Контейнер. – Я – Контейнер из клана Листонош. Нет, нас не перебили. По крайней мере, не до конца. Мы хотим уничтожить Союз Вольных Городов Крыма. Нам нужна помощь лапутян. Где ваша база? Как вас найти?

Пилот обвел Контейнера мутным взглядом, остановившись на повязке с эмблемой Серебряной Маски.

– Да пошел ты, – харкнул он кровью. – Вертухай хренов, подстилка материковая!

– Черт… – Контейнер сорвал повязку. – Это камуфляж, маскировка! Где ваша база?

Пилот помотал головой.

Олька взяла его голову в руки и подняла лицо.

– Ты умрешь, – сказала она парню. – Мы не можем тебя спасти, крюк сидит слишком глубоко. Но вопрос в том – зачем ты умрешь? Напрасно или принеся пользу всему Крыму? Поверь нам. Мы на твоей стороне.

Что-то было в голосе Ольки – отчаяние, наверное – что заставило умирающего пилота ей поверить.

– Чатыр-Даг, – выдавил он. – Ищите Лапуту на Чатыр-Даге…

Это были его последние слова.

Контейнер бережно снял труп с крюка, уложил на пол. Не было даже возможности похоронить его по-человечески. Ни его, ни Раису Петровну, никого из десятков погибших друзей.

Такая жизнь.

– Вперед, – сказал Контейнер. – Пора покинуть Керчь. Как-то мне тут надоело. Собираем отряд – и на Чатыр-Даг!

Глава 8

Последний легион

Бандеролька очнулась в небольшой комнате без окон. Под потолком горела блеклая лампочка. Голова раскалывалась, и очень хотелось пить.

Голые бетонные стены, бетонный низкий потолок, ведро без крышки в углу, вместо кровати – комковатый полосатый матрас. Бандеролька осторожно села. Ага, и дверь есть. С закрытым смотровым окошком.

Она была в камере, причем одна, без друзей. Как их сюда доставили, как втащили в камеру – не помнила. Слегка подташнивало, и Бандеролька сделала вывод, что у нее несильное сотрясение мозга.

Она с трудом поднялась, пошатываясь, добрела до двери и забарабанила в нее:

– Эй! Я пить хочу!

Окошечко скоро открылось, но кто по ту сторону, Бандеролька не увидела.

– Заткнись.

– Я пить хочу.

– Перебьешься. Не сдохнешь.

И окошечко закрылось. Бандеролька вернулась на матрас и села, притянув колени к груди и положив на них голову. «Интересно, а вездеход бросили или забрали? В нем дневники Пошты… И что стало с Верховцевым, Марикой, Игорем и Владом? Неужто их поймали? А с минчанами?»

На главный вопрос, кто и зачем их взял в плен, Бандеролька надеялась получить ответ в ближайшее время. Совершенно прозрачная и классическая тема: не дают пить, чтобы сломать. Могут еще лишить сна. Но до этого проведут первичный допрос, потом уже будут «дожимать». И если все сразу выложить – не поверят…

Но что выкладывать? Они знали, откуда ехали листоноши, знали, что Верховцев – попутчик, не член клана, знали, что куда-то подевалась половина отряда, но понятия не имели – куда. Или проверяли?

Ладно. Если следовать банальной логике, спрашивать будут сперва общее: кто, откуда, сколько лет, цель путешествия. И если на биографические вопросы Бандеролька готова была отвечать, то о Бункерах Возрождения, наверное, этим бандитам знать не следовало. Они наверняка связаны с Серебряной Маской, а от него ничего хорошего ждать не приходится.

«Только бы не вздумали насиловать, – подумала Бандеролька. – Я же не дамся. Буду сопротивляться, пока не убьют. А остальное можно пережить. И пытки можно. Главное – разыграть, что мне очень больно. Им совершенно не обязательно знать правду о болевом пороге листонош. И лишь бы на моих глазах не мучили друзей. Кайсанбек Аланович, Марика, Игорь, Верховцев – обычные люди… даже Влад, при всей его подготовке, имеет ту же проводимость нервных волокон, и боль отключить не сможет. Ладно, допустим, команду Верховцева им поймать не удалось, но Кайсанбек Аланович…»

Ожидание тянулось и тянулось. Бандеролька осознавала: это сделали специально, чтобы она успела себя как следует накрутить, понавоображать себе ужасов и поверить в них. Она попробовала успокоиться, начала дышать под счет: на четыре – вдох, задержка, выдох. Еще попыталась переключить мысли, уйти в воспоминания о доме, о прошлой жизни. Как ни странно, получилось. Бандеролька даже задремала, убаюканная уютными воспоминаниями.

Дверь распахнулась, скрипнув:

– Встать. Руки за голову. Мордой к стене. Пальцы на затылке. На меня не смотреть! Не смотреть, я сказал!

Бандеролька повиновалась. Ее по-прежнему слегка шатало, но идти она могла.

– Налево! Налево, я сказал, развернулась быстро! Вперед! Потопала! Живо! Руки на затылке!

От воплей охранника голова у нее разболелась еще сильнее. Тем не менее, Бандеролька замечала и анализировала происходящее: большой коридор, база явно подземная, освещение яркое, искусственное. Множество дверей, и не все – от камер. Много людей, мужчины в форме с непонятными шевронами, Бандеролька раньше таких не видела, некоторые – вооруженные, в брониках. И оружие, и снаряжение – по высшему разряду.

Это не бандиты. Точнее, это – не просто бандиты. Это какая-то неучтенная сила, новый фактор в картине мира. Их слишком много, они слишком военные, чистые и сытые. Будто из прошлого…

Бандеролька дошла почти до конца коридора. Ей снова приказали встать лицом к стенке, отперли дверь и, грубо взяв за плечо, втолкнули листоношу в помещение.

В кабинете, за столом красного дерева, под портретом какого-то сморчка в костюме, сидел мелкий и крайне неприятный тип лет шестидесяти, а то и больше, барабанил пальцами по столу и очень, очень ласково улыбался.

И вот теперь Бандерольке стало по-настоящему страшно.

* * *

– Командор! – щелкнул каблуками охранник.

– Руки ей за спиной скрепи и иди, – разрешил старикашка.

Бандерольку усадили на жесткий стул и сцепили запястья наручниками за спиной. Охранник вышел. Тот, кого назвали Командор, по-прежнему глядел ласково, будто на любимую дочь, вернувшуюся домой после долгой разлуки.

– Так вот ты какая, листоноша. А ведь почти не отличаешься от человека. На вид. Как внутри – не знаю.

Бандеролька съежилась. Если тебе страшно – демонстрируй страх. Будь слабой. Ты – слабая женщина, и ты перепугана.

– Что с моими друзьями? Кто вы?

– Меня зовут Командор, деточка. А друзья твои пока что целы… Мы с тобой немного побеседуем, а потом… и с ними побеседуем. – И тут же тон сменился на приказной: – Имя!

Бандеролька отвечала на вопросы по своей биографии честно, как и собиралась. Она все ждала, когда Командор перейдет к главному, но он изматывающе задавал одни и те же вопросы в разных вариантах, и она твердила, как магнитофонная лента, что зовут Бандеролькой, глава клана Листонош, родом из Крыма, не замужем, детей нет, зовут Бандеролькой… И снова, и снова, и снова.

– Молодец, – наконец, одобрил снова подобревший Командор. – Хвалю. Умная девочка, не врешь. А если я тебя спрошу, куда вы так спешили, что ты ответишь?

– Разведка. Поиски уцелевших. Налаживание межкультурных связей и контактов, – оттарабанила Бандеролька заранее заготовленный ответ.

– Находчивая! – восхитился Командор. – Готовилась? Или импровизируешь?

«Будет бить, – подумала Бандеролька. – Он же наверняка садист. По глазкам его крохотным видно».

– Давай попробуем еще раз? – предложил старикашка. – Цель поездки?

– Разведка…

Командор внезапно рассмеялся, шлепнув ладонями по столу, и нажал кнопку на телефонном аппарате:

– Приведите очкарика.

Бандеролька обмерла. Возможно, Командор откуда-то знал об особенностях листонош, а может, импровизировал.

Кайсанбека Алановича держали где-то недалеко, потому что привели практически сразу, через несколько минут.

Профессора усадили на стул и так же, как Бандерольке, сцепили ему руки за спиной. Кайсанбек Аланович выглядел уставшим, но не сломленным. Бандеролька заерзала на жестком сиденье. Повторился допрос: Командор хотел знать имя профессора, откуда он, другие детали биографии. Кайсанбек Аланович отвечал правдиво и с достоинством.

– Какова цель вашего похода?

Бандеролька обмерла. Они же не договорились…

– Исследование обитаемого мира.

– Профессор, зачем вы врете? Кого выгораживаете? Листонош? Вы же не один из них. Вы – человек, они – выродки, мутанты. Вы знаете, например, что они могут блокировать болевые ощущения?

С этими словами Командор поднялся, подхватил со стола металлическую перьевую ручку, шагнул к Бандерольке и воткнул ручку ей в бедро. Та не успела ничего сделать, даже подготовиться к такому повороту событий. Конечно, листоноши могут терпеть боль, могут и «отключать», но не сразу же!

Она заорала, из глаз брызнули слезы. Командор хмыкнул.

– Зря стараешься, деточка, мы с профессором прекрасно знаем, что тебе не больно.

С этими словами он провернул ручку.

Дыхание перехватило, Бандеролька выгнулась и зашипела сквозь зубы, перед глазами все стало красно-черным, в золотых звездах.

– Хватит! Прекратите! – сквозь звон в ушах услышала Бандеролька. – Немедленно прекратите ее мучить!

– Девочка притворяется. Листоноши – не люди.

Удар по лицу Бандеролька почти не почувствовала – включились защитные механизмы организма. И все-таки она закричала, потому что ей было страшно, и потому что скрывать этого она не собиралась, да и не смогла бы скрыть.

Новый удар – мир взорвался ослепительно белой вспышкой, голова мотнулась, и Бандеролька, кажется, отключилась на несколько мгновений.

Когда она очнулась, поняла, что правый глаз почти ничего не видит.

Накатила ярость. Ну как можно назвать мужчину, избивающего пленную женщину? И ведь он – идиот. Он рассчитывает на то, что Бандерольке не больно, а значит, она не обезумеет. Но он недооценивает силу женской истерики.

Новый удар пришелся в правое ухо. Зазвенело.

Бандеролька встряхнула головой и радостно потребовала, чувствуя, как скатывается в бездну уже неконтролируемого безумия:

– И это все?! Еще!

И получила в уже заплывший глаз. На этот раз она не отключилась, хотя голова дернулась.

– Слабак! И это все, что ты можешь?! Да ты не мужик…

Новый удар разбил ей губы. Стало очень больно. Бандеролька зашипела, набрала полный рот крови и плюнула Командору в лицо.

Не попала. Снова получила в ухо – на этот раз правое – и погрузилась в звенящую тишину. Вопить ей это, впрочем, не мешало – и Бандеролька с удовольствием вопила, кажется, нечленораздельно. И требовала добавки.

Командор отступил, наклонился, уперев ладони в колени, и заглянул ей в пока что здоровый глаз.

– Ну, деточка, – пробилось сквозь звон. – Ну ты даешь.

– Прекратите! – Кайсанбек Аланович, кажется, чуть не плакал. – Прекратите это немедленно! Как вам не стыдно калечить девушку! Будьте мужчиной!

– Я бы мог, профессор, калечить вас. Но листоноши – бессердечные твари, ее так не расколешь. Поэтому… ну что же, пальцев у девочки десять только на руках, а у меня есть молоток.

– Хватит! Я все скажу! Хватит! – Кайсанбек Аланович задергался на стуле.

Бандеролька снова плюнула кровью, и на этот раз попала Командору на рубашку. Он выругался. Замахнулся.

– Мы ищем Бункер Возрождения!!!

Пауза. Командор замер. Бандеролька мысленно обругала профессора всеми доступными словами. А потом и некоторыми недоступными.

Командор начал хохотать. Он хохотал долго, с удовольствием, до слез. Вернулся к своему столу, налил себе стакан воды, выпил. Отдышался. Покачал головой.

– Да, профессор… не ожидал, не ожидал. Идете, значит, за чашей Грааля? А ее и нет, вот незадача.

«Врет, – подумала Бандеролька без особой надежды. – Он все врет».

– Единственный существующий Бункер Возрождения – тот, в котором вы находитесь, дорогие мои недруги. На КараДаге Бункер пропал из-за тупости, не побоюсь этого слова, вашего попутчика Верховцева. Он умудрился запустить механизм самоуничтожения…

Бандеролька молчала. Кайсанбек Аланович тоже безмолвствовал.

– Надо думать, вы рассчитывали на бункер на острове Шпицберген? Похвальное стремление, но…

Командор открыл ящик стола, вытащил какую-то пластиковую панель, открыл ее – внутри оказался экран. Командор потыкал в экран пальцами и повернул его так, чтобы Бандеролька и профессор видели происходящее.

На экране возник небольшой скалистый остров в свинцовом море.

– Прошу обратить внимание, остров Шпицберген. Съемка велась с беспилотника.

У берега острова – подводная лодка, отблескивает металлическим китом.

– На этом острове действительно БЫЛ Бункер Возрождения. Впрочем, смотрите сами.

Кадры хроники были беззвучны и беспощадны. Остров содрогнулся, и над ним вырос гриб взрыва. Лодка отошла от берега.

– Вы можете сказать, – Командор выключил запись, – что я вас обманываю. Что на видео не тот остров. Но зачем мне вам врать? Вы все равно не выйдете отсюда. Так хотя бы умрете без иллюзий.

Он снова потыкал пальцем в экран и развернул его к Бандерольке. Та обмерла. Это была анимированная карта мира из ее недавнего сна: вспыхивали огоньки в отдельных городах. Кайсанбек Аланович, обо всем забыв, подался вперед.

Огоньков было много. Они мерцали в России от Калининграда до Владивостока, в Украине, Беларуси, Польше, Шотландии, Англии, Италии, Америке, Южной Африке. Переливалась Австралия…

– Обитаемая часть мира, – прокомментировал Командор. – То, что вы хотели возродить и объединить. Но, понимаете ли, дорогие листоноши, ваши планы идут вразрез с нашими. С планами Последнего Легиона.

То ли ему хотелось поиздеваться, то ли Командор любил поговорить – он поведал Бандерольке с профессором историю Последнего Легиона. Бандеролька слушала – и обмирала. «Какие же мрази, – думала она с отчаянием, – какие же мрази… Давить любой очаг цивилизации, пресекать любую попытку объединиться, разжигать войны. Убивать всех, кто высовывается, чтобы… зачем, ну зачем?!» Она пыталась – и не могла понять больную логику Командора.

– Вы – псих, – прошептал Кайсанбек Аланович. – Вы опасный враг, но законченный псих, Командор. Нельзя желать спасения только для себя. Нет чести править руинами. Вы наслаждаетесь чужим горем и убеждением, и вы больны.

– О, нет, профессор, я здоров. Мое желание – быть хозяином – вполне естественно. Какое мне дело до, вот, например, крымчан? Мне надо, чтобы они были здоровы, счастливы, и чтобы листоноши пришли «отнимать и делить» все, что есть у Легиона? Нет, мне этого не надо. И я отправляю в Крым Человека в Серебряной Маске. Не проходит и полугода, как все перессорились, жители острова думают только о выживании, а листоноши уничтожены, и их лидер сидит передо мной. Разве больной человек сможет это провернуть? Нет. Я просто гений. Смиритесь, профессор. Вы проиграли, я выиграл, это закономерно.

Шевелить разбитыми губами было больно, но Бандеролька все-таки возразила:

– Посмотрите. Нас много. Нас, выживших. А вас – мало. Мы победим. Можете меня убить, можете убить еще десятки, сотни, все равно вас уничтожат. Это – закон истории.

– Да ну? Почему же тогда у таких, как я, у моих предшественников, получилось разрушить старый мир? Мы – сильнее. Мы – хозяева. Вы – стадо.

– И как же вы дотянетесь до Австралии? Профессор прав, Командор, ты болен.

– Как дотянемся… а в этом и заключается главный секрет, деточка. Был еще один Бункер Возрождения. И мы его нашли. В отличие от твоего любимого Верховцева, я – не дурак и систему самоуничтожения не запустил.

Он сделал эффектную паузу, и Бандеролька с тоской поняла, что он скажет дальше. Последний (из известных) Бункер Возрождения достался Легиону. Тем людям, которые точно не будут использовать награбленное по назначению. Тем единственным, которые полученное обратят не во благо человечеству.

– Теперь все здесь, – он широко повел руками. – Последний Легион – единственная сила в мире! Единственная! И поэтому я предлагаю вам выбор: вы можете умереть, и безболезненную смерть не обещаю, ребята у меня горячие. А можете присоединиться к победителям. Профессор, буду откровенен: ваши мозги мне нужны. Листоноша же… деточка, не надейся, мы на твое тело не позаримся – у нас брезгуют мутантами, в Последнем Легионе только здоровые и сильные женщины, годные для воспроизводства безупречного потомства. Но ты пригодишься на грязных работах, требующих выносливости и устойчивости к инфекциям и радиации.

– Подавись. Своим. Выбором. Выродок, – выплюнула Бандеролька.

Прозвучало не так четко, как хотелось бы – из-за разбитых губ.

Командор рассмеялся:

– Ну-ну. Сейчас вас вернут в камеры, и будет время подумать, если тебе, деточка, есть чем думать. А вам, профессор, говорю: соглашайтесь. У нас лучшее оборудование. У нас лучшие архивы. У нас, представьте, все наследие прошлого! А с листоношами вас ждет только смерть.

Интерлюдия 3

Дневник Пошты

Бандеролька попыталась вспомнить, когда она в последний раз читала дневник Пошты и о чем была та запись. Кажется, Пошта тогда впервые попал на Ярмарку в Симферополе. Эта запись настолько понравилась девушке, что она перечитала ее несколько раз подряд и, вполне возможно, могла цитировать ее по памяти…

…День двести девяносто девятый.

Впервые за долгое время я оказался в большом поселении. Симферополь, сильнейший из независимых городов Крыма. До Катастрофы он был столицей полуострова, хотя негласно делил это звание с Севастополем. Сейчас, если верить картам клана, от Севастополя осталось лишь пепелище, да и живем мы не на полу-, а на самом что ни на есть острове. Но даже столько времени спустя Симферополю не удалось вновь стать полноценной столицей.

Остров наш раздроблен и поделен на сектора влияния. На севере промышляют бандиты и пираты, степь находится под контролем Казачьей Сечи, а на юге набирают силу крымские татары. Это не говоря о том, что каждый мало-мальски уцелевший после Катастрофы город мнит себя удельным княжеством, копать-колотить.

Но единственным светлым пятном в новых порядках Симферополя для меня стала Ярмарка. До сегодняшнего дня я много слышал о ней и от других членов клана, и от простых встречных путников. И из их рассказов мне представлялось нечто невообразимое. Толпы музыкантов и уличных артистов. Прилавки уличных торговцев, ломящиеся от свежих овощей и фруктов. Музыка, танцы, веселье, товары со всего острова!

На деле же все оказалось далеко не так радужно, как я нарисовал в своем воображении.

Пред моим взором предстала… не помойка, конечно, но что-то очень на нее похожее. Грязные постройки, привалившиеся друг к другу, толпы калек и прокаженных, пристающие к каждому прохожему с требованием «подать патрончик ветерану и инвалиду», и жуткий затхлый запах. Конечно, все это безобразие творилось на подступах к Ярмарке, проходившей в бывшем торговом центре, вход в который охраняли как местные мордовороты, так и наемники из числа казаков. Но, как говорится, первое впечатление самое сильное.

– Сынку, – я почувствовал, как кто-то дотронулся до моего ботинка. Я был верхом на Одине, так что и без того невысокая старушка, завернутая в тысячу грязных платков и шалей, казалась совсем крохотной. Я решил, что она тоже хочет попросить у меня патрон или банку тушенки, и уже было потянулся к сумке с припасами, притороченной к седлу, как старушка выдала: – Сынку, купи девочку! Хорошая девочка, чистенькая…

– Копать-колотить!

Мне впервые захотелось ударить женщину. Заехать мыском ботинка по ее гнилым редким зубам. Но я смог погасить вспыхнувший внутри меня огонь негодования и просто проехал мимо.

В этот момент я почувствовал у себя во рту тошнотворный привкус тухлого мяса. Боги, до чего же могут опуститься люди ради выживания? Продавать своих (а может и чужих?) детей первым встречным. Гниль.

Стараясь как можно скорее забыть неприятную старуху, я пришпорил Одина и рысью промчался остаток пути до Ярмарки. Оставив верного скакуна на попечение мальчишки-конюха, предварительно велев строго-настрого не причинять ему малейшего вреда (велел коню, а не мальчику), я наконец-то шагнул в прохладу помещения торгового центра.

Здесь публика оказалась гораздо приятней. Опрятно одетые покупатели и просто пришедшие поглазеть на Ярмарку жители Симферополя и окрестных поселений. Длинные торговые ряды с одеждой, оружием (естественно, незаряженным), всевозможной утварью и разной мелочовкой, способной хоть немного скрасить убогие жилища небогатых обитателей острова.

Но мое внимание привлек огромный шатер в центре помещения. Цветастый, сшитый из белых и красных полотен ткани, он сиял разноцветными огнями неоновых ламп. Думаю, на одну только иллюминацию хозяева шатра потратили немалые средства. Хотя, допускаю, что все расходы компенсировали управители Симферополя.

Подойдя поближе, я услышал доносившуюся из шатра мелодию. С трудом пробившись сквозь столпившийся вокруг шатра народ, я смог оказаться напротив входа и понять, что это была не просто мелодия, а песня, исполняемая группой бродячих музыкантов.

Черные-черные-черные травы

сквозь асфальт до ее обнаженных колен —

она любит меня словно пленная,

приговоренная…

Черные-черные-черные реки

текут из ее опущенных век —

и я просыпаюсь простреленным

и беспомощным,

как ребенок.

И нет никого с нами,

и нет ничего проще —

наполнена снами

пустынная площадь.

Иди по ней медленно

(раз-два),

дыши теперь ровно

(раз-два-три),

и нет – никого не было,

и нет – ничего кроме!

– Так! Платить будешь? Если нет – то проваливай! Нечего тут на халяву уши греть! – огромный верзила в кожаном фартуке, пахнущий застарелым перегаром и чесноком, возник передо мной словно из воздуха. Первым моим желанием было рефлекторно ударить вонючего бугая в кадык, но я вовремя вспомнил, что обещал не ввязываться в неприятности на территории Ярмарки. Так что я просто расплатился с неприятным типом двумя патронами и оказался внутри шатра.

Белая-белая-белая кожа

и синяя вязь из разорванных струн —

она скоро уйдет, бесшумная,

словно кошка.

Туда, где отброшено, будто одежда,

тело без боли и без следов.

Моя тонкая, грустная, нежная —

я почти готов….

И нет никого с нами,

и нет ничего проще —

наполнена снами

пустынная площадь.

Иди по ней медленно

(раз-два),

дыши теперь ровно

(раз-два-три),

и нет – никого не было,

и нет – ничего кроме!

Теперь я мог рассмотреть музыкантов вблизи. Песню исполняла удивительной красоты женщина. Если судить по ее седым локонам и неглубоким морщинам на лице и кистях рук, ей было не меньше пятидесяти лет. Но вот ее голос звучал пронзительно юным. А ее глаза! Они буквально светились жизнью. И это несмотря на то, что песня была довольно грустной.

Черные-черные-черные реки

текут из ее опущенных век —

и я просыпаюсь простреленным

и беспомощным…

Черные-черные-черные травы

сквозь асфальт до ее обнаженных колен —

она любит меня,

она любит меня…

Она любит меня!

Она любит МЕНЯ![4]

Аккомпанировавшие женщине музыканты замерли, инструменты их смолкли. На секунду в шатре повисла глубокая тишина, буквально через секунду уступившая место оглушительному шквалу аплодисментов.

– Браво! Бис! Еще!

Публика неистовствовала, сбивая ладоши и надрывая глотки. И пока музыканты благодарно принимали аплодисменты, вдоль зрителей перемещались несколько девушек со шляпами, в недра которых щедро сыпались патроны и прочие мелкие ценности.

Наблюдая за девушками со шляпами, я заметил в толпе весьма примечательного господина. Одежда на нем была сплошь черного цвета, а лицо скрывала маска, скорее всего из какого-то металла. Человек в маске моментально заметил мой пристальный взгляд и поспешно ретировался. И сколько я ни присматривался к толпе в тот вечер, больше он мне на глаза не попадался.

Но что-то подсказывает мне, что наши пути еще пересекутся…

Глава 9

Мышеловка

У подножия Чатыр-Дага встали на привал. Смеркалось, и Контейнер решил в горы на ночь глядя не лезть. Не бог весть какая гора, конечно, тропинка вилась серпантином под небольшим углом, но – сыпучка, мелкие камни, вполне вероятно – растяжки или древние мины. Лучше не рисковать.

Развели небольшой костерок в яме, чтобы не было видно издалека, вскрыли сухпай.

– Что за жизнь такая? – расстроился Ренькас. – Опять в горы пилить, всухомятку жрать. Козла, что ли, горного подстрелить, шашлык сделать?

– Сам ты козел, – сказала Олька Зяблик.

Всю дорогу от Керчи до Чатыр-Дага старпом Ренькас неумело, но энергично подкатывал к Боевому Зяблику – безуспешно, разумеется, но назойливо. Олька все время злилась.

Контейнер тоже злился, не хватало ему еще пубертатных разборок в отряде. Все они пребывали, что называется, «на тонком нерве» – хватит любой искры, чтобы полыхнул огонь разборок и обвинений. Что неудивительно – столько времени вместе, через столько мерзких и гадких событий прошли, да еще и с миссией, которая вроде бы и необходима, но никому не по нраву.

«Держать себя в руках, – приказал себе Контейнер. – И молодежи не давать расслабляться. Это вон Бородач – вольный стрелок, свалил на одном из привалов, и поминай как звали. А у нас есть цель. И мы ее добьемся. Любой ценой.

Любой?

Любой!»

– Чего это я козел? – обиделся Ренькас.

– Просто. Козел и все, – сказала Олька Зяблик.

– Ну и дура! – заявил старпом.

«Ну, началось», – подумал Контейнер.

– Отставить разговорчики! – приказал он. – Доедаем ужин – и спать. Первым дежурит старший помощник Ренькас. Вахта – два часа. Потом я. Потом Боевой Зяблик. На рассвете выдвигаемся в гору.

– Еще и не досыпаем все время… – пробурчал Ренькас.

Укладываясь, Контейнер прокрутил в голове события последних дней. Из Керчи выбирались трудно. Захват комендатуры не прошел даром: вертухаев с шевронами Серебряной Маски в город пригнали сотни, они прочесывали каждую руину и хватали всех подозрительных лиц. Отряд Контейнера три дня прятался в солдатском борделе – снизу, в подвале, накачивались дешевым вином и наркотиками перепуганные солдатики, по улицам шастали черные автоматчики, а листоноша со спутниками выжидал. На четвертый день отправил на разведку Ольку. Боевой Зяблик вернулась с хорошими новостями – на рынке (Керчь медленно, но верно оправлялась после чудовищной бомбардировки) говорили о странных событиях в Севастополе – мол, туда вернулись матросы, устроили бунт, захватили несколько кораблей…

Значит, капитан Олег Игоревич и псина его Карма живы и действуют.

С Казантипа вестей не было. Туда Правдоруб отправил два отряда солдат – и ни один не вернулся. Атаманша Пеева свое дело знала туго.

Море и суша были охвачены. Дело за воздухом. Надо искать Лапуту.

Контейнер рискнул – выходили из Керчи днем, внаглую. Почти проканало. Лишь на самом выезде из города пришлось чуть-чуть пострелять, и то – больше для острастки, чем на поражение.

Погони за ними не было. Видимо, решили, что это обычные дезертиры – чего их ловить, в любой деревне потеряются, за местных сойдут.

Потом была долгая и пыльная дорога до Чатыр-Дага. И вот – желанная цель перед самым носом. Выспаться и вперед, искать Лапуту.

«Все, хватит, – сказал себе Контейнер. – Спать. Завтра будет тяжелый день».

Он даже не представлял себе, насколько он был прав…

Контейнер провалился в тяжелый глубокий сон без сновидений – а очнулся от того, что на грудь ему наступила нога в тяжелом ботинке.

– Встать! – скомандовал резкий отрывистый голос, чем-то напоминающий собачий лай.

Листоноша открыл глаза. Нога, как и голос, принадлежали рослому человеку в темно-сером и очень грязном балахоне. В руках человек держал короткий АКСУ со спаренным магазином. И по тому, как он держал автомат, было видно – обращаться с оружием «серый» умеет. Контейнер медленно посмотрел по сторонам. В их лагере было около двадцати посторонних в серых балахонах. Ренькас лежал лицом вниз со связанными руками, Ольку Зяблик как раз связывали. Дергаться смысла не было.

– Я не могу встать, – сказал Контейнер максимально мирно. – Ты же на мне стоишь.

Серый человек убрал ногу. Контейнер медленно сел. Серые хозяйничали в лагере – потрошили рюкзаки, разряжали трофейное оружие. Опытного листоношу взяли в плен во сне. С ума сойти. Как такое вообще могло случиться?

«Ну, допустим, я устал за последние дни. И месяцы. Задрых. А Ренькас? Тоже уснул? Не может быть».

И тут Контейнер увидел, что из его бедра торчит крошечная стрелка с серым оперением.

Теперь все стало на свои места. Дротик с транквилизатором. Выстреливается из пневматического пистолета или ружья. Вырубает крупного зверя практически моментально.

«Странно, почему нас просто не пристрелили. Неужели работорговцы?»

Серый человек, пленивший Контейнера, жестом подозвал коллегу. Различить их было практически невозможно: серые балахоны, повязки на лицах – но этого выделяла командирская осанка и привычка размашисто жестикулировать.

– Покажи картинку, – велел главный серый.

Второй вытащил из складок мешковатого балахона мятый листок бумаги. Главарь посмотрел на бумагу, потом на Контейнера, потом опять на бумагу.

– Вроде, они. Тут сказано, что ты листоноша, так? И звать тебя Контейнер?

Отпираться смысла не было. Контейнер пожал плечами и кивнул.

– Ну, листоноша, и что с того?

– У нас давние счеты с вашим кланом, – заявил серый главарь. – Был один листоноша… Звали его, кажется, Пошта. Ох, и попортил он нам крови. Так что – не обижайся, Контейнер, но мы будем мстить за погибших братьев.

– Погодите, – попросил Контейнер, пока ему туго связывали руки серой веревкой. – Мы – это кто?

– Мы – адепты Серого Света.

«Твою мать», – успел подумать Контейнер за секунду до того, как на его затылок опустился приклад автомата – и наступила темнота.

* * *

– Контейнер!

Голос доносился откуда-то издалека.

«Контейнер. Так меня зовут. Где я?»

Он попытался открыть глаза – и не смог. Веки слиплись.

– Контейнер!

Вслед за слухом пришла боль. Дикая боль во всем теле.

«Меня били? Да. Совершенно определенно. Пинали ногами. Бесчувственного. Не будь я листоношей, сломали бы ребра и отбили внутренние органы.

Так. Я листоноша. Меня зовут Контейнер. Это мы установили. У меня наверняка было сотрясение мозга. Поэтому я ни черта не помню. Но где я и кто меня так зверски избил?»

– Погодите, – другой голос. Женский. – У него кровь засохла на веках. Рассечена бровь. Минутку.

Прикосновение к лицу. Влага. Мокрая тряпка бережно оттирает глаза. Еще чуть-чуть. Наконец-то.

Контейнер разлепил веки.

– Жив, старик! – прямо над ним нависало лицо.

«Я ее знаю? Да. Это атаманша Пеева», – вспомнил Контейнер. И следом вспомнил сразу все – долгую дорогу от Керчи до Чатыр-Дага, через Ангарский перевал, ночевку у подножия горного массива, Ренькас в карауле, дротики с транквилизатором, сектанты Серого Света, старые счеты с кланом Листонош.

Но откуда здесь атаманша Пеева?

– Что… ты… тут… делаешь? – запинаясь и с трудом шевеля разбитыми и пересохшими губами, спросил Контейнер.

– То же, что и ты, – ответила атаманша и поднесла Контейнеру металлическую чашку с водой.

Вода отдавала серой, но Контейнеру было все равно. Он начал жадно пить, и вскоре чашка опустела.

– Где мы? – спросил он, переведя дыхание.

– В плену у сектантов. Серый Свет. Меня взяли в Феодосии, – сообщила атаманша. – Я ездила за боеприпасами и медикаментами для армии Казантипа. Взяли, как девочку, без единого выстрела. Подсыпали какой-то дряни в пиво. Знала же, что не до шастанья по кабакам, – но вот не удержалась.

– Где мы – в географическом смысле?

Контейнер обвел взглядом помещение, в котором они находились. Пещера. Огромная, сводчатая, со сталактитами и сталагмитами. В потолке – дыры, оттуда падают косые лучи света. По пещере бродят пленники – все изрядно избитые.

– На Чатыр-Даге, – ответил Ренькас. – Вернее, внутри его. В святилище Серого Света. Точнее, в тюремной его части. Тут обширная сеть пещер.

– Давно? – спросил Контейнер.

– Второй день. Здорово тебя отделали. Думал – все, каюк. Ан нет, выкарабкался, – с уважением произнес Ренькас.

– Это потому что я листоноша, – сообщил Контейнер.

– Отделали потому что ты листоноша или выкарабкался, потому что ты листоноша? – уточнила Олька Зяблик. Она тоже была тут, с красивым фингалом под глазом.

– И то, и другое, – ответил Контейнер. – Сектанты Серого Света не очень любят листонош, но в данном случае они искали конкретно меня. Интересно, откуда у них мои словесный портрет и имя?

Ренькас пожал плечами.

– У них все наши словесные портреты, – сказал он. – Даже Кармы. Они мне показывали, спрашивали, где найти капитана и собаку. Похоже, Олег Игоревич и Карма последние не попались в их лапы.

– То есть, они целенаправленно ищут членов нашего отряда? – уточнила атаманша Пеева.

– Видимо, так.

– Тогда все ясно, – сказал Контейнер, предпринимая осторожную попытку сесть. Спина болела зверски, но позвоночник и ребра были целы, внутренние органы – тоже, спасибо корсету стальных мышц. – Их послал Человек в Серебряной Маске.

– Почему ты так думаешь? – спросила Олька Зяблик.

– Потому что больше некому. Кому еще мы так досадили, что на нас натравили такую мразь, как поклонники Серого Света?

– Погодите! – взмахнула руками атаманша Пеева. – Кто такой этот Человек в Серебряной Маске?

– Хотел бы я знать… – пробурчал Контейнер, вставая на ноги. Его пошатывало и слегка подташнивало – обычное дело после сотрясения мозга, но он мог стоять. – Ренькас, расскажи ей. Я пойду пройдусь. Надо размять ноги. И мозги.

Оставив Ренькаса посвящать атаманшу Пееву во все подробности, Контейнер направился к дальнему концу пещеры, где из-под земли бил родник с той самой сернистой водой. Пленников – кроме них – в пещере было немного: три торговца, пара охранников, один бродяга и очень сильно избитый мужчина в грязно-белом комбинезоне и рваной кожаной куртке.

Добравшись до родника, Контейнер умылся и осмотрел себя. «Порядок, бывало и хуже. Организм листоноши быстро восстанавливается, дайте мне пару часов – а лучше дней – и буду как новенький. А вот чудаку в комбинезоне повезло меньше. Ему сломали руку, ногу и, видимо, переломали ребра – дышал он с трудом».

Кого-то он напоминал Контейнеру. «Ах, ну да – пилота в пыточной камере керченской комендатуры. Чем? Не знаю. Что-то в нем было… неместное. Выражение неземного превосходства на лице. Даже сквозь кровь и синяки. Смотрит сверху вниз. Неужели…»

– Эй, друг, – позвал Контейнер, опускаясь на корточки. – Ты откуда будешь? Не с Лапуты, часом?

Избитый криво ухмыльнулся окровавленными губами.

– Лапута – это миф, – сообщил он.

– Этот миф на моих глазах разбомбил Керчь, – сказал Контейнер.

Избитый сделал попытку сесть. Не получилось. Контейнер ему помог. Баюкая сломанную руку, избитый спросил:

– Ты из Керчи?

– Не совсем, – туманно ответил Контейнер.

– Кто ты?

– Листоноша, – честно ответил Контейнер. – Один из последних. Хочу разрушить армию Союза Вольных Городов Крыма и остановить Человека в Серебряной Маске.

Избитый, похоже, пропустил его слова мимо ушей, как пустой звук.

– Там, в Керчи… – начал он. – Там сбили биплан. Пилот успел выпрыгнуть. Что-то знаешь о нем?

– Да, – кивнул Контейнер. – Он погиб. Мы не успели его спасти. Перед смертью он нам поверил. Сказал, что база лапутян – здесь, на Чатыр-Даге. Поэтому мы сюда и пришли.

– Можешь звать меня Летуном, – сказал избитый и протянул Контейнеру здоровую руку.

Это могло бы стать началом длинного диалога, в ходе которого Контейнеру – может быть! – удалось бы завоевать доверие вероятного лапутянина, но их грубо прервали.

Раздался удар гонга, и в пещеру вошли две дюжины сектантов в серых балахонах, держа курносые АКСУ наперевес. Вперед выступил один – самый рослый.

– Пленники! – обратился он, и Контейнер узнал голос – это был тот самый главарь, который наступил ему ботинком на грудь. – Сегодня вам улыбнулась судьба! Ваша смерть обрела смысл! Вас принесут в жертву Серому Свету!

– Слава ему, – пробормотали остальные сектанты синхронно.

Ренькас с готовностью вскочил на ноги и сказал:

– Ну наконец-то! Где тут записаться на жертвоприношение?

– Не ты! – махнул рукой главарь сектантов. – И не ты! – Отрицательный жест в сторону атаманши Пеевой. – И не ты! – Боевого Зяблика тоже не допустили к жертвоприношению.

– А я? – спросил Контейнер саркастически.

Видно было, что главарю сектантов до ужаса хочется расправиться с листоношей, но указания Человека в Серебряной Маске ему дороже.

Главарь приблизился и понизил голос:

– Думаешь, выкрутился? Думаешь, продадим тебя, как остальных? Черта с два! Пойдешь на мясо! Вместе с этим инвалидом! – он указал на Летуна. – Взял его и пошел в храм! Быстро!

«Однако, – удивился Контейнер. Личная неприязнь пересилила жадность. – Ну, оно и к лучшему: не зря Ренькас так рвался на жертвоприношение. Там будет хоть небольшой, а все же шанс сбежать. А здесь, в пещере, можно сидеть долго…»

Пленников выстроили в две шеренги и повели к выходу. Летуна Контейнер поначалу вел под руку, но тот, со сломанной ногой, идти мог с трудом, и листоноша, недолго думая, взвалил бедолагу себе на плечи. Весил тот – всего ничего; видимо, долго пробыл в плену, успел исхудать.

Храмом сектанты Серого Света называли широкую, но низкую пещеру, освещенную, как и тюрьма, косыми лучами света, пробивавшимися через отверстия в потолке. Отверстия были затянуты паутиной, и свет в пещере действительно был серый.

«Подумать только – всего пара метров камня над головой, а там – яркое крымское солнце, выжженная яйла, и где-то – летающий город Лапута. А тут – дремучее язычество, серые балахоны, бормочущие выродки, дикие ритуалы».

Впрочем, Контейнер уже ничему не удивлялся.

В центре пещеры был колодец – похоже, природный, но обложенный серыми валунами. Сверху валуны были заляпаны чем-то бурым. Впрочем, почему «чем-то»? Кровью. Старой засохшей кровью.

Пленников выстроили вокруг колодца, главарь сектантов вышел в центр. Навстречу ему вышел другой в сером балахоне, судя по походке – глубокий старик.

– Жертвы доставлены, о жрец! – торжественно объявил главарь.

Старик-жрец кивнул.

– Эта жертва будет угодна Серому Свету! – дребезжащим голосом объявил он.

Контейнер украдкой осмотрелся. За спиной у каждого пленника стоял сектант с автоматом наперевес. За спиной Контейнера, держащего на плечах Летуна (тот потерял сознание от боли), стояли двое. Логично, но хреново. Стоит дернуться – начнется пальба, кругом камни, будет много рикошетов и случайных попаданий. Не хотелось бы полагаться на удачу.

– Начнем ритуал! – провозгласил старик и выудил из-под балахона длинный и тонкий кинжал, выточенный из кости.

Сектанты забубнили громче, подталкивая пленников стволами автоматов в спину. Пленники не сопротивлялись, подавленные безысходностью.

«Пора», – решил Контейнер. Он собирался бросить тело Летуна в своих конвоиров, отобрать автомат – а то и оба, и покрошить сектантов в мелкий фарш. Давно надо было это сделать, жалко, Пошта не довел дело до конца.

– Прекратить! – раздался под сводами пещеры рявкающий вопль.

Сектанты замерли, перестали бубнить и развернулись ко входу. Там стоял человек в черном комбинезоне и с шевроном Серебряной Маски на груди, без оружия в руках и без страха на лице. Поверх комбинезона на человеке был надет объемный жилет типа разгрузочного.

– Этот мне нужен живым! – рявкнул пришелец, указывая пальцем на Контейнера.

Тот с интересом следил за развитием событий.

– Как ты смеешь нарушать ритуал?! – возопил главарь и кинулся к посланнику Серебряной Маски.

Сектанты вскинули автоматы, щелкнули предохранители. Еще мгновение – и наглеца убьют. Но тот не испугался. Жестом эксгибициониста он распахнул свой объемный жилет, явив взглядам сектантов ровные ряды тротиловых шашек, соединенных детонирующим шнуром.

– Вы не единственные фанатики в Крыму, – саркастически заявил человек в жилете смертника. – Если я вернусь без листоноши, меня ждет долгая и мучительная смерть в подвале керченской комендатуры. Поэтому я лучше сдохну здесь, и заберу вас всех с собой. Ну что? Готовы отправиться в Серый Свет?

Сектанты призадумались. А Контейнер, решив, что лучше возможности не представится, начал реализовывать свой план. Удивительно легкое тело Летуна он метнул в ближайших сектантов («Лишь бы он не помер», – успел подумать листоноша). Больше от неожиданности, чем от удара, сектанты упали. Контейнер метнулся к ним, добил первого ударом ребра ладони по кадыку, схватил автомат.

– Не стрелять! – завопил посланец Серебряной Маски.

Сектанты подзависли на мгновение, и этого мгновения хватило Контейнеру, чтобы двумя короткими очередями срезать и главаря, и жреца. Началась паника, загремели ответные очереди, пленники бросились – кто врассыпную, кто драться с сектантами.

Посланец-смертник же, похоже, растерялся. Желанный листоноша собирался удрать, стрелять в него было нельзя, взрывать себя – как-то глупо.

Но Контейнер помог незадачливому самоубийце найти выход из сложившегося положения. Он подскочил к мерзавцу, схватил его за запястье и как следует сдавил нерв, парализующий ладонь. Палец посланца лежал на кнопке взрывателя, отпустишь – бабах! – но с онемевшей рукой он не сможет этого сделать в ближайшие тридцать секунд. Потом Контейнер вырубил прихвостня Серебряной Маски ударом локтя по сонной артерии и толкнул в толпу сектантов. Полминуты у него было.

Листоноша взвалил Летуна на плечи и бросился в тюремную пещеру.

– За мной! – заорал он. – Сейчас здесь все взорвется!

Атаманша Пеева, старпом Ренькас и Боевой Зяблик Олька беспрекословно выполнили команду Контейнера. Они побежали к выходу, лишь Ренькас отвлекся на мгновение, чтобы подобрать с земли чей-то автомат.

Они успели – но едва-едва. Буквально через секунду после того, как отряд Контейнера выполз из пещеры на жаркое крымское солнце, под землей раздался глухой взрыв. Земля вздрогнула и начала проседать. Своды пещеры не выдержали и обвалились, навсегда погребая остатки секты Серого Света.

Отбежав подальше от опасного участка – кто знает, насколько простирались лабиринты пещер Чатыр-Дага, Контейнер и его спутники рухнули на землю, переводя дыхание.

Летун по-прежнему не приходил в сознание.

– Разбуди его, – сказал Контейнер Зяблику.

Та прибегла к тому же жестокому методу, что с пилотом лапутян в керченской комендатуре – взялась за верхнюю губу и сильно выкрутила. Летун очнулся и обвел всех безумным взглядом.

– Ну что, Летун? – спросил Контейнер. – Теперь ты мне веришь? Я ведь мог бросить тебя под землей. Да и сейчас могу бросить, прямо здесь, на яйле, а со сломанной ногой и без воды ты протянешь не больше дня. Так что – хватит придуриваться, веди нас на базу. Лапута – наш последний шанс победить в этой войне.

Летун все еще колебался. А вдруг это тактическая хитрость Ферзя или самого Человека в Серебряной Маске? – читалось у него во взгляде.

Но особого выбора Контейнер ему не оставил.

– Хорошо, – сказал Летун. – Я отведу вас к Лапуте. Только вам придется меня тащить…

* * *

Как спрятать летающий город на крымской яйле – плоской, как стол?

Вырыть яму. Как вырыть яму достаточного размера, чтобы в нее уместился летающий город?

Взорвать бомбу. Если нет бомбы подходящего размера, найти старую, оставшуюся, вероятно, после Катастрофы, воронку.

Контейнер даже боялся предположить, что именно взорвалось на Чатыр-Даге много лет тому назад, но воронка осталась поистине гигантская. Километра два в диаметре – и почти километр в глубину. А самое главное, можно было пройти мимо в ста метрах, и не увидеть ее из-за высокой, в рост человека, травы ярко-желтого цвета, которой густо заросла чатырдагская яйла.

Летун, с трудом шевеля языком и похрипывая, проговорил:

– Вот она, Лапута.

И Контейнер с друзьями заглянули в воронку.

– Ого! – сказал Ренькас и присвистнул.

– Мать моя женщина, – отозвалась атаманша Пеева.

Олька Зяблик ограничилась пораженным «ах!».

Да, зрелище с края воронки открывалось апокалиптическое.

Склоны воронки поросли травой – но не желтой, как на солнце, а густо-черной, видимо, разорвавшийся боеприпас имел еще и химический компонент, навсегда изменивший состав почвы. Лапута – нагромождение железа – тоже была черной, как мазут, закопченной, в потеках сажи и пепла. Даже воздушные шары, пустые, обмякшие, как пузыри дохлых рыб, были грязно-серого оттенка.

Лапута представляла собой агломерацию самой разнообразной техники – от древнего эсминца, служившего осью летающего города, до разобранных и переделанных до неузнаваемости железнодорожных вагонов, автомобилей, кибиток, сваренных из жести будок, раздербаненных на запчасти вертолетов и, конечно же, многочисленных аэростатов и цеппелинов, обеспечивающих подъемную силу. Были у Лапуты и винты, и турбины – но только для маневрирования и экстренного набора высоты; основную массу металла поднимали в воздух старые добрые аэростаты, питаемые горячим воздухом из мощных горелок.

– Сколько же топлива оно жрет? – спросил Ренькас.

– Много… – мрачно ответил Летун и зашелся в приступе не то хрипа, не то кашля.

Контейнер подозревал, что в процессе побоев пленнику сломали пару ребер, а метание Летуна в сектантов и, мягко говоря, не самая нежная эвакуация из обрушивающейся пещеры, привели к тому, что осколки ребер пробили плевральную полость – и у Летуна развивался закрытый пневмоторакс, грозящий коллапсом легких и мучительной смертью.

«Вот и кадык у парня сместился влево, значит, правое легкое уже уменьшилось в размерах. Эх, была бы игла для декомпрессии… Но иглы не было, а ножом пробивать плевральную полость опасно. Будем надеяться, что Летун переживет спуск в воронку и успеет представить меня своему руководству, – подумал Контейнер. – А то как-то задолбало постоянно доказывать честность и благородность своих намерений. И будем надеяться, – добавил он, – что в Лапуте найдутся медики с декомпрессионной иглой, а то ведь загнется парень, как тот пилот в Керчи. Без того слишком много смертей…»

– Давайте спускаться, – предложил Контейнер. – Нас не пристрелят по ходу?

– Не должны, – прохрипел Летун. – Им сейчас не до того. Все заняты ремонтом…

По мере приближения к Лапуте стало ясно, что имел в виду Летун. Бомбардировка Керчи не прошла для летающего города даром: ракета, попавшая в брюхо Лапуты, проделала огромную зияющую дыру и стала причиной серии взрывов поменьше, разрушивших несколько моторов маневровых винтов и – самое страшное – повредившее топливные резервуары.

Лапута была похожа на кита с пробитым брюхом. Вокруг дыры копошились лапутяне, латая пробоины всем, чем придется. Трещала электросварка, пылали ацетиленовые горелки, стучали заклепочные молотки. Работа кипела, лапутяне сновали вокруг пробоины, словно муравьи, и Контейнер не сомневался, что дыру-то они заделают, с таким-то энтузиазмом – а вот где они пополнят запасы топлива? Там хранилось, по самым скромным прикидкам, не меньше десяти тонн солярки…

Отряд Контейнера с Летуном на импровизированных носилках заметили лишь у самого борта эсминца-флагмана. С безопасностью у лапутян, как отметил Контейнер, было все плохо: привыкли, что в небе их никто не достанет, вот и на земле расслабились.

Самое удивительное, что их никто не стал останавливать или досматривать: небесные люди бросились к Летуну, захлопотали вокруг него, тут же нарисовался фельдшер, на месте пробил Летуну грудь декомпрессионной иглой и наложил окклюзионную повязку. Лишний воздух со свистом вышел из плевральной полости Летуна – и тот перестал хрипеть и начал нормально говорить.

– Отведите нас к Навигатору, – были первые его слова.

По приставному трапу они поднялись внутрь эсминца. Дальше был тускло освещенный коридор, стены из ржавого металла, зарешеченные иллюминаторы, запах мазута, бойко снующие люди в матросской форме, лязг железа, скрежет инструментов, вой болгарки… Если закрыть глаза и представить себе море, можно было легко забыть, что к эсминцу приварены еще десятки прочих судов, машин и строений, образующих летающий город Лапута.

Они шли по тесным коридорам, пробирались через забитые людьми кубрики, поднимались по трапам и, наконец, очутились в командной рубке.

И тут – неожиданно для всех – навстречу отряду Контейнера вылетела лохматая, виляющая хвостом псина по имени Карма.

Глава 10

Последний бункер

Регенерация у листонош – дело быстрое. Заживают и переломы, и раны, даже зубы отрастают. Разве что глаз новый не вырастет, ну и, конечно, сломанный позвоночник или артериальное кровотечение кого хочешь убьют, как и серьезные повреждения внутренних органов. Бандерольке было больно и обидно, но она знала: пара часов – и останутся только синяки и свежий шрам на бедре.

В камере с нее сняли наручники и даже дали воды напиться. Когда дверь закрылась, Бандеролька опустилась на матрас и закрыла глаза. Губы зудели, глаз и ухо чесались – подживали, а ногу покалывало.

И все было бы ничего, если бы не перспектива скорой смерти.

Согласиться на предложение Командора? Ни за что! Перед Бандеролькой просто не мог стоять такой выбор.

Значит – смерть.

Прийти на помощь некому: Контейнер с друзьями в Крыму, Верховцев – неизвестно где, а Кайсанбек Аланович и Телеграф – в соседних камерах. Интересно, допрашивали ли Телеграфа? Предложили ли предать дело всей жизни?

И не только – своей жизни. Согласиться на сотрудничество с Последним Легионом – не просто предать все, во что верил, саму суть своего существования, это значит – стать убийцей. Пусть не своими руками. Пусть просто помогать… У подлости нет и не может быть оправдания. Если ты поддерживаешь мразь, разрушающую мир, отбрасывающую его обратно в пучину ненависти и войны, если ты поддерживаешь подлеца, растаптывающего ростки нового, лучшего – ты становишься убийцей. Все просто, очень просто, нужно только слушать совесть, ее тихий, настырный голос – голос твоего сердца. Нужно просто верить в то, что видишь, верить себе, верить своим глазам.

И постоянно спрашивать себя: а что, если ошибаюсь?

Как только этот вопрос перестает звучать, как только ты приобретаешь каменную твердость прижизненного памятника и принимаешься изрыгать истины, как только цель становится прямой и ясной, и не важно, через сколько жизней кровавой дорожкой протянется твой путь, – ты умер как человек.

Ведь человек – не двуногое, прямоходящее, лишенное крыльев. У человека есть право выбора. Всегда. Свобода совести – всегда. Если с любым режимом надо соглашаться лишь для того, чтобы выжить – это плохой режим и дурное согласие. Если раз за разом убеждать себя «не высовываться», «не обсуждать», быть как все – ты растворишься в лупоглазой массе фанатиков.

Лучше уж честная физическая гибель.

Контейнер в Крыму, и Контейнер действует. Наверное, он уже узнал о том, что Человек в Серебряной Маске был послан на остров Последним Легионом, чтобы уничтожить листонош и перессорить города. И думающих, чувствующих – тысячи. Всех не передавить, Командор не вечен. Когда-нибудь придет его черед умирать, и не заберет он с собой ни выдуманное величие, ни богатство, ни соратников.

Спать в последнюю ночь жизни было глупо, но организм, восстанавливаясь, требовал своего, и Бандеролька задремала.

На этот раз сновидение было лишено всякого символизма.

Бандеролька увидела группу Верховцева, подкрадывающуюся к логову Последнего Легиона. Вот залегли в расщелине между холмами, откуда виден прекрасно охраняемый вход – четверо солдат, ворота. Совещаются. Вот Марика стягивает защитный комбинезон и остается в черных лосинах и черной майке. Распускает волосы. Взбивает их обеими руками.

«Сумасшедшая, – подумала Бандеролька, – дозу словит, лечись потом… Хотя, это же сон. Во сне можно».

Марика с поднятыми руками вышла к блокпосту. Охранники натурально офигели: высунулись и подались вперед. Бандерольке не слышно было, что говорит Марика, но это же сон, и можно увеличить громкость:

– …я из Минска. Со станции Нияга. Меня поймали бандиты с Петровщины, отняли защиту.

– Ну-ка стой, где стоишь. Знаем мы таких.

– Ма-альчики, – заныла Марика очень натурально, – я же с каждой секундой дозу ловлю! У меня же во-олосы выпадут! Ну помогите, вы такие сильные, такие ловкие! Неужели не поможете?! Посмотрите, – она провела по бедрам, по груди ладонями, – я же безоружна, так что же вы, мальчики?!

В Марике, безусловно, пропадал актерский талант. Бандеролька захихикала – бесшумно, потому что все это ей всего лишь снилось.

«Ма-альчики», конечно же, отреагировали. Посовещались. Посмеялись. И поманили Марику: давай, мол, подходи.

– Проверку устроим, – пообещал один из них сальным голосом, – что у тебя там под одеждой спрятано…

Марика зарделась и принялась шаркать ножкой. По мнению Бандерольки, она переигрывала, но дежурные видели перед собой готовую отдаться молодую привлекательную девушку, и мозги у них уже перестали работать, передав управление телу другим, обычно в этом незадействованным, органам. Виляя задом, как шлюха из Симферополя, Марика приблизилась к посту. Бандеролька с удовольствием и интересом следила за развитием событий.

– Ма-альчики, – с восхищением выдохнула подруга, – какие вы гру-убые, какие брутальные!

На это повестись мог только полный идиот, но патрульные сейчас интеллектом не блистали. И повелись.

Стоило Марике оказаться рядом – они утратили бдительность, и принялись обихаживать бедняжку. Бандеролька сделала вывод, что диверсии на базе Последнего Легиона до сих пор не случались…

Марика ныла, излагала подробности «нападения», брала слово, что «мальчики разберутся», ежилась, требовала сухого вина от радиации, укрытия, любви и ласки. Патрульные развесили слюни и потеряли силу воли.

И вот тогда Марика начала действовать.

Бандеролька не ожидала от подруги такого даже во сне. В Марике, конечно, угадывался несгибаемый стержень, но вообще она выглядела вполне нежным цветочком, и никак нельзя было представить, на что рыжая способна.

А меж тем, она оказалась превосходным бойцом. Беспощадным и быстрым.

Еще в Цитадели тренер наставлял Бандерольку: женщина всегда слабее мужчины. Так уж устроен мир и организм. Зато женщина быстрее. Поэтому удары у нее должны быть хлесткими, «как кошка – лапой», неожиданными и злыми. Пах, горло, глаза. Глаза, горло, пах. Самые уязвимые зоны… Любой человек, независимо от подготовки, зажмурится, получив пальцами в глаза. Согнется, если колено или крепкий кулачок угодят в пах. А горло – это же прелесть, а не зона поражения! Достаточно «вилочкой» ладони как следует ткнуть в кадык…

Именно так Марика и поступила. Она была не просто шустра – практически неуловима.

«Мальчика», стоявшего к ней лицом, Марика обезопасила, ударив с размаху рукой промеж ног. В левого засадила локтем – точно в горло, правому сначала плеснула в глаза уракеном, а когда он отшатнулся, присела и схватила за яйца, кажется, дернув на себя. Он упал.

Еще один легионер стоял поодаль и успел даже поднять автомат… Марика кинулась на оружие. Бандеролька знала, что этот навык отрабатывается особенно долго: кидаться вперед, на угрозу, не отступать и не убегать – от огнестрельного оружия все равно не убежишь.

Девушка буквально выломала автомат, повредив противнику указательный палец, лежащий на спусковом крючке, ткнула растерянному мужику в висок дулом, выхватила у него из ножен нож, отбросила автомат, развернулась и кинулась на остальных.

Бандерольку замутило. Она видела многое, но не такое хладнокровное убийство.

Охранники даже не успели закричать. Удар ножом в пах убивает мгновенно – не потеря крови, но болевой шок.

Так погиб первый.

Второго Марика полоснула по горлу – обратным хватом, наискось, успев уклониться от брызнувшей крови.

Третий принялся отползать, подняв ладони:

– Не… Н-нее…

Судя по голосу, он был совсем молоденький. Марика остановилась. Примерилась. И в один прыжок оказалась на поверженном противнике, прижимая нож к горлу:

– Проведешь, сученыш.

Она даже не запыхалась – вся схватка заняла около минуты. «Сученыш» осторожно кивнул:

– Проведу. Не убивай. Не убивай!

– Ну-ка тихо. Где тревожная кнопка?

– Внутри. В туннеле.

– Какая там охрана?

– Никого!

– Убью.

– Никого, клянусь, не убивай! Я тебя узнал! Ты – валькирия, ты приходишь за нерадивыми воинами![5] Я не хочу умирать!

– Там моя подруга, я пришла за ней.

– Чернявая? Мелкая? И с ней еще старик и очкарик? Я знаю, в каких они камерах, но, богиня, тебе одной не пройти, там охрана, богиня, даже ты…

– Заткнись и молчи, пока не прикажу говорить. А не то – заберу в ледяные пустыни навечно. Живьем. Осознал? Ты будешь жив в глыбе льда, жив и неподвижен, даже моргнуть не сможешь. Сотни лет. Тысячи. А вокруг будут пировать и любить женщин. Или нет… вокруг будет только ледяная пустыня. Ты свихнешься. Ты будешь молить о смерти – но никто тебя не услышит. Хочешь? Хочешь обмануть меня?!

– Нет, о богиня, о валькирия!

– Ну и добре. Заткнись и не шевелись. Камеры наблюдения?

– Нет, фон мешает…

– Хорошо. Пока – живи.

Марика неожиданно поцеловала мальчишку в противогаз и улыбнулась:

– Будешь хорошо себя вести – пойдешь со мной на пир воинов. Как тебя зовут?

– Заноза…

– Хорошее имя.

Марика свистнула, привлекая внимание Верховцева, Игоря и Влада.

Они выбежали из укрытия и потрусили к входу. Верховцев, даром, что пожилой, бежал впереди всех, а Влад замыкал, тревожно озираясь. Пленник принялся икать от испуга.

– А теперь, мой милый, – наклонилась к нему Марика, раскрасневшаяся и прекрасная, – скажи, есть ли у вас система самоуничтожения?

* * *

Командор даже предположить не мог, что бункер Последнего Легиона будут штурмовать столь незначительными силами. Он вообще не мог предположить, что их станут штурмовать – врагов Командор предпочитал уничтожать, пока те были далеко. Конечно, база охранялась, но от нахрапистых местных банд, которым хватало охраны на блокпосту. К тому же, минчане были заняты разборками между станциями, инициированными, конечно, Последним Легионом.

Командор был доволен собой. Он нисколько не сомневался, что профессор согласится на него работать. А что до листонош… ну, патронов не жалко. Пусть подыхают. Крым отныне был безопасен. Правда, Человек в Серебряной Маске настолько увлекся ролью вершителя судеб, что вышел из-под контроля, но это и к лучшему: больше хаоса, больше разрухи, больше насилия. Занятые выживанием, жители Крыма даже думать не будут о материке.

Власть. Глупая девка-листоноша просто не понимала, что это такое – настоящая, абсолютная власть, что такое – быть не пастухом неразумных, а начальником мясобойни…

В общем, Командор пребывал в облаке сладких грез.

Камер внешнего наблюдения у базы попросту не было и не могло быть – фон мешал передаче сигнала. А патрулям своим Командор полностью доверял. Точнее, как, доверял – так хозяин аквариумных рыбок доверяет гуппи и меченосцам. Не взбунтуются же, правда.

Он был самым сильным, он был избранным, и никто не мог помешать ему править миром.

Именно так Командор размышлял, лежа в гидромассажной ванное – допросы всегда его утомляли. Две здоровые женщины, годные для воспроизводства генетически безупречного потомства, массировали ему плечи. Одна была бывшая гимнастка с белокурыми волосами и кукольным, капризным личиком. Вторая – поплотнее и постарше, закаленная опытом боевая подруга. Ранние морщины легли впадинами от уголков губ к подбородку… Командор не любил ни одну из них – как можно любить существо, на порядок ниже тебя стоящее на эволюционной лестнице?

Собственно, женщины интересовали его скорее как атрибут, а мужчины не интересовали вовсе. Вопреки мнению Бандерольки, Командор не получал удовольствия от пыток. Удовольствие – схватка с равным тебе по уровню. У невысокого, белобрысо-лысыватого Командора равных не было. И не будет никогда.

– Какие у тебя кубики пресса, – прошептала блондинка, – мой Командор прекрасен! Не зря подростки подражают тебе! Твоим скачкам на слепом псевдомедведе, твоей страсти к подводному лову…

– Заткнись-ка, – велел Командор.

– Твои дочери… – начала та, что старше, но Командор оборвал и ее.

– Молчите обе. Дочери подождут. Я устал.

Как бы он хотел стать диктатором прошлого! Как он жаждал править миллионами, и чтобы в рот заглядывали, и чтобы повиновались, и ловили каждое слово, смерды! Чтобы верили в свою великую цель и в свое великое предназначение! А неугодных он бы позорил и сажал в застенки. Все должны служить ему – потому что не родилось еще лучше человека.

Но кто служит сейчас? Сколько их осталось?

Ничего, великая цель намечена, и цель будет достигнута.

Взрыв был такой силы, что тряхнуло всю базу, включая гидромассажную ванну Командора. Женщины брызнули в стороны с испуганными воплями. Командор поднялся, полюбовался своими кубиками пресса – всем бы так выглядеть в его годы! – обтерся вафельным полотенцем, прикрикнул на баб – они замолчали.

Снова тряхнуло, да так, что Командор едва устоял на ногах. До него начало доходить совершенно невероятное: на базу напали. Быть такого не могло, потому что такого не могло быть никогда, но факт оставался фактом, и мнение о неприступности и величии предстояло аккуратно свернуть в трубочку и засунуть в задницу.

– Внимание! – одновременно с бесстрастным голосом из динамика зажглась тревожная красная лампа под потолком. – Внимание! Активировано самоуничтожение бункера! Начинаю обратный отсчет. Внимание! Внимание! Активировано…

– Брысь отсюда!!! – заорал Командор на баб. – И детей! Детей выводите!

Дети – будущее нации. Многие из них генетически были потомками Командора.

– Брысь!!!

Он отбросил полотенце, натянул на влажное тело штаны.

– Начинаю обратный отсчет. Триста… двести девяносто девять…

Всего пять минут – на эвакуацию базы! Командор метнулся к кнопке громкой связи, набрал секретный код на специальной клавиатуре:

– Всем на выход! Хозяйственный батальон – спасаем имущество согласно существующему распорядку! Повторяю: все выносим. Три минуты на действие! Вперед!

Он поспешил в ангар – туда, где хранились сокровища предков и стоял единственный уцелевший самолет вертикального взлета.

* * *

Бандеролька очнулась от стука в дверь, но не шевелилась, пока ее не потрясли за плечо и Марика не сказала:

– Ну-ка, солнце, поднимайся – и на выход с вещами. Верховцевы своих не бросают.

Бандеролька потрясенно заморгала:

– Подруга, радиация…

– Во-первых, не только листоноши к ней устойчивые. Во-вторых, дядюшка вылечит. В-третьих, давай, поднимайся, доктор пошел бункер взрывать.

– К-как?!

Тут только Бандеролька заметила, что в камере, помимо Марики, Игорь, Влад, Телеграф и Кайсанбек Аланович.

– Ой, не волнуйся, он умеет, у него талант запускать систему самоуничтожения.

– Тут же все богатство предков! Все с последнего Бункера Возрождения!

Марика побледнела, Кайсанбек Аланович хлопнул себя по лбу:

– Мы обязаны спасти это! Единственная надежда…

– Тогда побежали, – вздохнул Влад.

Бежать было легко. Легионеры неслись навстречу, выпучив глаза, из динамиков ревел механический голос, отсчитывающий секунды, мигали красные лампы, бросая под ноги кровавые отблески. Никому не было дела до спешащей навстречу ободранной команды – легионеры спасались.

– Там наверняка охрана, – пояснял Влад на бегу, – грузят… У нас мало оружия…

– Фигня, – отмахнулась Бандеролька, ускоряясь, – полная и абсолютная чушь. Они не будут стрелять среди своих, а врукопашную не пойдут.

Она не стала рассказывать про сон, обернувшийся явью. Некогда и незачем. Но откуда-то снова звучала губная гармошка, наигрывала боевито, и Бандеролька исполнилась уверенности в успехе мероприятия.

Они ворвались в огромный ангар, посреди которого, под открытым люком, стоял треугольный самолет. У него копошились техники и грузчики, и вопил, размахивая руками, Командор.

– Мой! – выдохнула Бандеролька. – Он – мой.

И ускорилась. Ускорение жжет прорву ресурсов, но человек не в силах уследить за листоношей, перешедшей в этот режим. За спиной Бандерольки раздались вопли: как она и ожидала, техники не палили, хотя и сопротивлялись, и команда Верховцева крошила их на салат. Некогда было оглядываться.

Бандеролька остановилась перед Командором. Каким-то чудом он не просто заметил ее – сумел среагировать. Командор двинулся по часовой стрелке, ступая так, чтобы не скрещивать ноги и не оставлять их на одной линии, руки он поднял к лицу, ссутулился и пригнул подбородок, при этом взгляда не сводил с ее лица.

Опытный боец – и опасный. Боксер?

Бандеролька пробила двоечку в голову – легко и не напрягаясь, прощупывая дистанцию и реакцию. Командор первый удар сбил, от второго уклонился и ушел в защиту. Еще одна двойка и неожиданный удар ногой – лоу-кик, ломающий колено. Командор успел поднять ногу, приняв подъем стопы Бандерольки на коленную чашечку. Это было больно. Бандеролька зашипела, плюнула на осторожность и ринулась в атаку.

Нелегко придется в схватке тому, кто привык защищаться, кто думает отбить все удары и заблокировать то, что не удалось отбить, кто не хочет пропустить ни одного касания. Бандерольку обстукивали – лицо, ребра, живот, но она все равно шла вперед. Она наступала, прижав локти к ребрам, резко выдыхая и не нанося ни одного удара. Она теснила отмахивающегося Командора, пока он не запаниковал.

Видимо, миф «листоноши не чувствуют боли» повлиял на его поведение, но Командор взорвался серией панических атак, не рассчитанных ни на что, необдуманных и дурных. Бандеролька легко нашла дырку в его броне и пробила – сперва прямым в нос, потом – чинджебом в челюсть. Чинджеб отличается от апперкота. При апперкоте удар все-таки не ломает шейные позвонки, а чинджеб, хотя и наносится «пяточкой» ладони и на вид безопасен – ломает. Резкий удар предплечьем в грудь противника. И – снизу вверх, так, чтобы резко запрокинулась голова, чтобы хрустнуло, чтобы подбородок уставился в потолок, а градус наклона превысил естественный.

При неудачном исполнении чинджеб просто роняет противника любого роста и любой массы.

Бандеролька поддержала Командора под поясницу, вытолкнув ее на себя, и получилось, что сделала «ножницы» руками.

И шея Командора не выдержала.

Он рухнул на бетонный пол ангара неаккуратной кучей – парализованный и практически мертвый. Глазные яблоки его шевелились, и он что-то силился сказать, но не смог пошевелиться.

– Листоноши чувствуют боль, – склонившись над ним, проговорила Бандеролька, – и моральную тоже.

Выпрямилась и огляделась. Задумчивый Игорь, так и не сменив выражение лица, добивал противника – колошматил его затылком о бетон. Остальные легионеры были мертвы, а команда Бандерольки – жива.

– Осталось двадцать… Девятнадцать…

– Грузимся!!! – заорала Бандеролька.

Они успели набиться в кабину самолета – тесно, как шпроты в банке, и Телеграф, безотказный водитель и бывший пилот, буквально за минуту разобрался с управлением, потянул какой-то рычаг на себя, и ушла вниз земля с ангаром, с ранеными и мертвыми, и Бандеролька подумала, что раньше не поступила бы так, что раньше она пожалела бы… но жалость выгорела.

Как база Последнего Легиона.

Самолет вертикально взмыл в синее безоблачное небо, когда под ним ухнуло и начал разрастаться обманчиво медленный гриб взрыва – как на той записи…

Самолет рванул вперед, обгоняя ударную волну, и Бандеролька услышала свой голос:

– Домой. В Крым.

– Они все погрузили, – сказал Кайсанбек Аланович. – Бандеролька, доктор! Они погрузили все: и оборудование, и ГМО-семена! Все, за чем мы шли!

– Значит, шли не зря, – что-то в Бандерольке замерло и не давало радоваться. – Осталась малость: спасти почву для этих семян…

Глава 11

Битва пяти армий

– Солярку я вам дам, – сказал капитан Олег Игоревич в десятый раз. – И бензин дам, и авиационный керосин. И боезапас – от автоматных патронов до тяжелых бомб. Мы разгрузили два крейсера и четыре миноносца. Вам надо только дотянуть до Судака, там мы вас заправим, переснарядим, и можно в бой…

– Нет! – Навигатор был непреклонен. – Можно в бой – еще не означает, что нужно в бой. Это не наша война.

Контейнер вздохнул. Все это он уже слышал много раз. Два дня Олег Игоревич (и, разумеется, Карма – мозг капитана) и листоноша пытались убедить Навигатора повторно задействовать изрядно потрепанную, но все еще грозную Лапуту в налете на Керчь. Тщетно.

Мысль задействовать авиацию пришла к капитану одновременно с Контейнером. Известие о бомбардировке Керчи плюс малый процент кораблей, способных не то что отойти от набережной Судака, а просто удержаться на плаву, натолкнули Олега Игоревича на идею заключить союз с Лапутой. О местонахождении секретной базы летающего города капитан узнал от казаков – Казачья Сечь, почти уничтоженная в прошлую войну, медленно, но верно возрождалась, и была не в восторге от широких полномочий Союза Вольных Городов. Ферзь и Правдоруб привлекли на свою сторону татар, давних противников казаков, что окончательно склонило нового гетмана Сечи на сторону капитана.

Именно гетман – звали его Федор Чуб – и рассказал капитану, как несколько лет назад казачий разъезд наткнулся на чатырдагской яйле на пустую воронку от бомбы, оборудованную как верфь. Верфь посреди плоскогорья – явление странное, а налетевшие на разъезд верткие бипланы напрочь отбили у казаков желание что-либо выяснять. Информацию, что называется, положили под сукно. Гетман Федор Чуб все понял, когда услышал о бомбежке Керчи летающим городом, и сложил два и два. Капитан Олег Игоревич с небольшим отрядом морского спецназа отправился на Чатыр-Даг, едва не угодил в лапы сектантов Серого Света – но успешно отбился и нашел Лапуту за пару часов до прихода Контейнера с отрядом.

Все сходилось в одной точке. Близился финал.

У Пеевой стояли под ружьем почти три тысячи человек – народное ополчение из крошечных колоний и деревень, наемники, охранники, вчерашние бандиты и наркоманы, обитатели Казантипа и даже мирные мутанты.

Казаки выставили четыреста сабель – хорошо вооруженных и подготовленных всадников на бронированных лошадях.

У капитана – или его вернее было бы называть адмиралом? – Олега Игоревича ждала финальной команды эскадра из пяти кораблей и восьми торпедных катеров.

Силы были накоплены.

Решение принято.

Но Навигатор заартачился.

– Повторяю: это не наша война. Лапута вне политики. Нам неинтересны разборки наземных жителей. Мы живем в небе. Мы не будем умирать ради землян, – монотонным голосом повторил Навигатор. – Мы благодарны вам за спасение Летуна. Мы дадим вам оружие и лошадей. Но не более.

– А как же Керчь? – спросил Контейнер. – Ваши небесные убеждения не помешали вам разбомбить Керчь.

– Керчь – другое дело. Нам стало известно, что у Союза Вольных Городов появилось новое оружие, прежде в Крыму невостребованное – зенитные орудия. Разведка донесла, что орудия доставили с материка, с непонятной целью. Это новый фактор в игре, он угрожает самому существованию Лапуты. Мы решили нанести упреждающий удар. Неудачно. Еле ноги унесли. И это еще одна причина, по которой мы не будем участвовать в битве за Керчь. Желаю успеха. До свидания!

Спорить дальше смысла не было. Контейнер и капитан с собакой вышли из каюты капитана, спустились на центральную палубу Лапуты.

– М-да, – сказал Олег Игоревич. – Столько усилий – и все впустую. Политика страуса. Наша хата с краю. Так нас всех и прижмут. Поодиночке. И передушат.

– Значит, – сказал Контейнер, – будем атаковать Керчь без поддержки с воздуха.

– Это серьезно снижает наши шансы на успех, – нахмурился капитан, а Карма легла на землю и положила голову на вытянутые лапы. – Я послал несколько матросов на разведку. Троих взяли – тайная полиция Союза Вольных Городов работает на диво хорошо, – остальные сумели вернуться. Они рассказали, что так называемся армия Союза – только верхушка айсберга. Настоящие силы Ферзь держит в резерве. По слухам, у них есть все: авиация, подводные лодки, торпедные катера, артиллерия, танки…

– А у нас – ополчение Пеевой, казаки, флот и фактор внезапности. Надо рискнуть. Другого шанса не будет.

Капитан и собака синхронно вздохнули с одинаково печальными мордами.

– Придется… – сказал Олег Игоревич, а Карма тихонько заскулила.

– Ладно, – махнул рукой Контейнер. – Иди собирать отряд. Через час выдвигаемся. А я схожу попрощаюсь с крестником.

– С кем-кем? – не понял капитан.

– С Летуном.

Летуна все еще не выпустили из лазарета. Он лежал на койке, бледный, но бодрый, а при виде Контейнера расцвел и даже попытался сесть.

– Листоноша! – приподнялся на локте юноша. – Как успехи?

– Никак, – мрачно ответил Контейнер. – Мы уезжаем. Навигатор не хочет нам помогать.

Летун усмехнулся.

– Этого следовало ожидать, – сказал он. – Отец всегда был себе на уме.

– Отец? Навигатор – твой отец? – удивился Контейнер.

– Ну да, – пожал плечами Летун.

– И он послал родного сына в рейд, когда на яйле охотились сектанты?

– Ну и что? – опять пожал плечами Летун. – У нас главное – Лапута, а уж родственные отношения потом.

Контейнер подумал.

– Вот что, Летун. Мы сейчас уедем. А через неделю, максимум десять дней – погибнем. Мы попытаемся взять Керчь приступом. Без Лапуты и поддержки с воздуха это очень сложно, чтобы не сказать – маловероятно. Постарайся как-нибудь донести до отца простую мысль – Союз Вольных Городов Крыма представляет существованию Лапуты куда большую угрозу, чем все зенитные комплексы мира. Во-первых, они всего лишь марионетки в руках Человека в Серебряной Маске и тех сил, что стоят за ними. А во-вторых, они не потерпят существования в Крыму того, что не смогут контролировать. Лапуты в том числе. И в-третьих, я не знаю, какие у них реальные цели, но, судя по их поступкам, они собрались или полностью уничтожить население Крыма, или загнать в скотское состояние.

Летун отмахнулся.

– Напрасно стараешься, Контейнер! Отец не будет рисковать Лапутой ради землян! Таков закон!

Контейнер взял с больничного столика шприц-тюбик с бутарфанолом.

– Видишь? – показал он ему. – Тебе кололи это, чтобы унять боль. Это называется наркотик.

– Не надо разговаривать со мной, как с ребенком! – обиделся Летун. – Я, конечно, провожу больше времени в небе, чем на земле, но что такое наркотики знаю!

– Отлично, – кивнул Контейнер. – Тогда представь себе, что кто-то из ваших разведчиков принесет обратно на Лапуту целый ящик такой дряни. Не завтра, и не послезавтра; может быть через год, или два, или пять. И ты – или твои дети – станут пустоглазыми наркоманами, как обитатели Инкермана. Твой отец думает о настоящем, это его работа. Ты же – как наследник – должен думать о будущем. И Лапуты, и всего Крыма. Поговори с отцом, Летун. Иначе настанет день, когда Лапута не сможет подняться в небо. Некому будет летать. Мне пора идти. Прощай, Летун!

Контейнер встал, пожал руку Летуну и вышел из лазарета.

Впереди его ждала долгая дорога до Керчи.

* * *

Военный совет держали в блиндаже, наспех вырытом в чистом поле неподалеку от Керчи. Присутствовали: от клана Листонош – Контейнер, от черноморского флота – капитан Олег Игоревич, от Казачьей Сечи – гетман Федор Чуб и от ополчения Крыма – атаманша Пеева.

– Пойдем в атаку перед самым рассветом, – сказал Контейнер. – Бросим вперед ополченцев.

– Пешком на пулеметы?

– О пулеметах можешь не беспокоиться, – сказал Контейнер.

Весь периметр Керчи теперь украшали бетонные конусы укрепленных огневых позиций, способных вести огонь из счетверенных КПВТ как по наземному, так и по летящему противнику – урок бомбардировки не прошел для Ферзя и Правдоруба даром. Всю прошлую неделю, пока стягивались силы к месту битвы, Контейнер провел, ползая на брюхе и минируя эти самые бетонные дзоты. Теперь ему оставалось лишь повернуть ручку на взрыв-машинке, и пулеметные гнезда станут не страшны пехотинцам Пеевой.

Он вкратце обрисовал ситуацию атаманше, но та все равно осталась недовольна.

– Ну, добегут мои ребятишки до городской стены. И лягут на минных полях. Или – если повезет – преодолеют стену, лестницы у них есть, но завязнут в городских боях. Они ж такому ремеслу не обучены, просто времени не хватило. Нет, бросать пехоту вперед без артобстрела – глупость!

– Не глупость, а хитрость! – возразил Контейнер. – Они не должны ворваться в город. Наоборот, их задача – изобразить, что наступление захлебнулось, и откатиться обратно, на заранее заготовленные позиции – те самые траншеи и окопы, которые я заставил их копать. Твои бойцы должны будут выманить противника на открытую местность. Скорее всего, за ними погонятся татары, своих людей Ферзь будет экономить. А вот тут в дело вступите вы, – Контейнер указал на гетмана Казачьей Сечи.

Федор Чуб огладил бритую голову, потеребил оселедец.

– Ну, допустим, татар мы порубим, как бифштекс по-татарски. Дальше-то что? У нас кони и сабли, ну и автоматы, ясен пень, а в Керчи пушки, автоматические гранатометы, минометы, бронетехника…

– Задача первой волны наступления, – пояснил Контейнер, – не взять Керчь, а отвлечь внимание противника от моря. Дать флоту развернуться в боевые порядки и нанести артиллерийский удар по городу. Справитесь, Олег Игоревич?

– Отчего ж не справиться? Лишь бы подлодок в акватории не было.

– Этого я обещать не могу, – развел руками листоноша. – Сколько вам надо времени на построение флота?

– Час, может быть, полтора. Сначала должны пройти минные тральщики, потом торпедные катера. А там уже и основные суда смогут развернуться, – рассказал Олег Игоревич.

– Вы, – Контейнер указал на атаманшу Пееву и гетмана Чуба, – должны дать капитану эти полтора часа. Выманить противника, вымотать его, взять огонь на себя. А вот после того, как корабли отстреляются из всех орудий, и отработает по Керчи наша самоходная артиллерия, спрятанная вот тут, – Контейнер ткнул пальцем в карту, – тогда вы пойдете в настоящее наступление. И ополченцы, и казаки, и десант морской пехоты. С трех сторон. При огневой поддержке артиллерии. Другой попытки взять Керчь не будет. Надо все сделать с одного раза. И помните – в этой битве решается судьба Крыма.

– План хороший, – сказал капитан Олег Игоревич. – Но… как бы это сказать… Без права на ошибку. Очень много в нашем плане движущихся деталей, как в сложном моторе. Если хоть одна откажет – если хоть что-то пойдет не так, – все пойдет насмарку. Запасных вариантов нет?

– Нет, – отрицательно покачал головой Контейнер. – У нас слишком мало сил, чтобы их хватило еще и на запасные планы. Если что-то пойдет не так – отдавайте команду наступать.

– Как говорил Наполеон, – прокомментировал Олег Игоревич, – главное – ввязаться в драку, а там посмотрим…

– Эх, нам бы авиацию! – мечтательно вздохнула атаманша Пеева. – Хотя бы крошечный аэростатик – для разведки!

– Авиации у нас нет, – отрезал Контейнер. – Зато есть козырь в рукаве.

– Какой еще козырь? – не понял гетман Чуб.

– Я, – сказал Контейнер.

* * *

Диверсионно-разведывательная группа в составе Контейнера, Ольки Боевого Зяблика и старпома Ренькаса выдвинулась в сторону Керчи в последний вечер перед наступлением – без оружия и средств связи.

– Самоубийство, – сказала Олька Зяблик, когда Контейнер изложил свой план.

– Не без того, – кивнул листоноша. – Зато героическое.

По замыслу Контейнера, диверсионно-разведывательная группа из трех человек должна была проникнуть в Керчь под видом беженцев – накопление сил вокруг города, особенно вчерашних бандитов Пеевой, не прошло незамеченным, многие крестьяне потянулись в город, подальше от ополченцев и казаков – и дождаться утра. Утром, с первыми признаками наступления, надо было завладеть оружием (это была самая простая часть плана) и, пользуясь суматохой, пробираться к ратуше.

С началом артиллерийского обстрела Контейнер с друзьями собирался проникнуть в ратушу и либо взять в плен, либо уничтожить Ивана Зарубку и Ферзя, а то – чем черт не шутит – самого Человека в Серебряной Маске.

Развитая интуиция листоноши подсказывала Контейнеру, что главный дирижер всего происходящего должен быть где-то поблизости…

Если обезглавить Союз Вольных Городов в самый разгар боя, у повстанцев появлялся хороший шанс на победу.

Плохо было то, что доверить эту миссию Контейнер мог только себе самому. А значит, объединенные силы повстанцев оставались без командира, и спасти их могла только железная преданность приказу и слаженность действий. В Пеевой и Олеге Игоревиче Контейнер не сомневался, не один пуд соли вместе съели, а вот гетман Чуб и полевые командиры рангом пониже особого доверия не внушали – равно как и капитаны торпедных катеров.

Лишь бы они не побежали.

Хотя куда им бежать? За свой дом сражаются. За свой Крым.

Другого у них не будет.

На подступах к Керчи отряд Контейнера легко влился в бесконечный поток беженцев – пейзане бежали от надвигающейся войны, стремясь укрыться за крепкими стенами Керчи. Сами того не зная, мирные люди пытались спрятаться от грядущей бури в самом ее эпицентре.

Контейнер знал, что многие из них завтра погибнут от шальной пули или снаряда.

Ему не было их жалко. Лучше погибнуть, чем жить под властью Ферзя или Зарубки.

Из-за наплыва беженцев людской поток даже толком не досматривали на блокпостах. Если бы Контейнер знал об этом заранее, он мог бы провести куда больше людей, да и оружие можно было бы легко спрятать. Но он не жалел и об этом. Лучше меньше людей, но проверенных; а оружие – что они, оружия себе в Керчи не добудут?

Сама Керчь, несмотря на резкий приток населения, словно притихла перед грозой. Солдаты ходили мрачные, в полном боевом облачении, улицы патрулировали усиленные наряды, местные по обыкновению прятались по домам. И лишь татары вели себя нагло, задирали прохожих, лапали девушек и всячески хорохорились перед дракой.

Татар Контейнер старался избегать. Не хватало только ввязаться в потасовку перед серьезным делом. А вот патрули его очень интересовали – в сугубо корыстном смысле.

Каждый уличный патруль теперь состоял из трех солдат и двух черных вертухаев из тайной полиции, и те, и другие в открытую носили эмблемы Серебряной Маски на униформе и снаряжении. Вооружены они были на славу – и автоматы, и пистолеты, и обязательно один пулеметчик на наряд, а уж гранат и дымовых шашек у каждого было в изобилии. Нет, не уличную шпану должны были ловить эти наряды – разведчиков и диверсантов.

Таких, как Контейнер, Ренькас и Боевой Зяблик.

Только Контейнер изменил правила игры: это они охотились на наряд, а не наоборот. Выбирали тех, кто смело сворачивал в темные подворотни, выжидали момент. Наконец, Контейнер показал:

– Этих берем!

– Понял, – кивнул Ренькас.

Главным аргументом в пользу именно этого конкретного патруля был длинный чехол за спиной вертухая в черном. Контейнер знал такие чехлы – в них носили снайперские винтовки.

То, что надо.

Отряд разделился: Ренькас и Зяблик пошли вперед, оставив Контейнера в тылу. Олька начала припадать на одну ногу, Ренькас поддерживал ее за плечо.

– Помогите! – простонала девушка. – На нас напали!

– Пошли вон! – рявкнул вертухай. – Нечего шастать после комендантского часа!

– Это были казаки! – крикнул Ренькас, и патруль заглотил наживку.

– Где?!

Ренькас указал в сторону подворотни, где прятался Контейнер.

Двое солдат и один вертухай – тот самый, с чехлом для снайперской винтовки за спиной – побежали к Контейнеру. Двое остались. «Как раз – один Ольке, один старпому, – подумал Контейнер. – Справятся ребята».

Залетев в подворотню, наряд наткнулся на спокойно сидящего на корточках Контейнера и оцепенел. На казака листоноша похож не был.

Контейнер медленно поднял взгляд и увидел, что на разгрузке ближайшего солдата висит «Ка-бар» в модных тактических ножнах. То, что надо. Контейнер схватил солдатика одной рукой за горло, другой – выдернул нож и загнал под бронежилет. Пока второй солдат соображал, что произошло, листоноша освободил клинок и одним движением вспорол бедолаге паховую артерию, а вторым – перерезал горло.

Вертухай успел достать пистолет – но Контейнер метнул нож. Тот вошел точно в глазницу, по рукоять. Контейнер метнулся к падающему телу и подхватил вертухая на лету – не дай бог, упадет на драгоценную винтовку и повредит оптику.

Освободив мертвеца от чехла с винтовкой, он пошел к своим ребятам. Там все тоже было уже кончено: солдат лежал со свернутой шеей – работа Ренькаса, а вертухай – с перебитым кадыком (почерк Боевого Зяблика).

Бойцы деловито проверяли трофейное оружие.

Контейнер поглядел на часы.

– До начала наступления еще пять часов. Надо где-то поспать.

– Поспать? – удивилась Олька.

– Ну да. Завтра надо быть свежими и полными сил. Что это за высокое здание напротив ратуши? – прищурился Контейнер.

– Бывший главпочтамт, теперь колокольня.

– Отлично, – кивнул Контейнер. Где еще листоноше встречать свою смерть, как не на почте? – Там и заночуем.

Вход в главпочтамт не охранялся. Зато вокруг ратуши войск было стянуто немерено. «А ведь нам завтра ее штурмовать, – подумал Контейнер. – Ну ладно, это все до поры, как начнется битва, никто столько солдат в тылу держать не станет».

Поднялись на самый верх колокольни. Позиция была идеальная – как для снайпера, так и для наблюдателя. Вся Керчь как на ладони. Вон освещенное здание ратуши – не спят владыки, переживают. Вот темная громада комендатуры. Казармы. Торговые ряды. Бараки. Руины, оставшиеся после налета лапутян. Жилые дома.

Тихо, темно, страшно.

Контейнер расчехлил трофейную винтовку. Марка незнакомая, с продольно-скользящим затвором и «леопольдовской» оптикой. Калибр 338 «Лапуа», можно спокойно поражать ростовую мишень на расстоянии в километр. До ратуши было значительно ближе…

– Все, спать, – скомандовал Контейнер. – Завтра будет тяжелый день.

– Я не усну, – пожаловалась Олька. – Адреналин бурлит.

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Контейнер и провалился в глубокий спокойный сон.

* * *

Проснулись они от стрельбы. «Ух ты, – подумал Контейнер, – мы чуть не проспали решающую битву. Особенно Олька, которая сладко посапывала, несмотря на пальбу».

– По местам, – приказал Контейнер. – Ренькас, следи за лестницей. И разбуди Ольку, дай ей бинокль.

Сам он раскрыл сошку снайперской винтовки, лег поудобнее и стал наблюдать, что происходит в ратуше. Во всех окнах мелькали тени, внутри царила суматоха. «Готовились-готовились, а так и не подготовились», – злорадно отметил Контейнер. Наконец, из ворот гаража показался бронированный лимузин – та самая «Чайка». «Значит, кто-то из двоих – либо Ферзь, либо Правдоруб собирается куда-то ехать. Прекрасно. Тут я его и хлопну».

– Что там? – не оборачиваясь, спросил Контейнер у Ольки.

– Все по плану. ДОТы подорвались чисто, ополченцы пошли в наступление. К стене стягиваются войска.

– Что на море?

– Эскадры пока не видать, движения на берегу тоже. Ага! Татары перемещаются к стене, готовятся к наступлению…

Пока все шло нормально. Контейнер следил через прицел за лимузином. Никого. Но кому-то же его подали?

– Есть! – воскликнула Олька. – Татарская конница преследует бегущую пехоту. Ох, и рубят же они их! Ага! А вот и казаки. Отрезали. Окружили татар. Мясорубка.

И тут раздалось негромкое, но ритмичное бухание, сопровождаемое подвыванием. Контейнер оторвал взгляд от прицела. «Мать моя женщина! У них есть установки залпового огня!»

Три «Града», расположенные между казармами и торговыми рядами, лупили без устали. Ракеты, оставляя дымный след, улетали ввысь и падали прямо на ожесточенно рубящих друг друга казаков и татар. Да, Ферзь умеет преподносить сюрпризы. И своих людей совсем не жалеет.

– Море! – рявкнул Контейнер.

– Есть эскадра! Строятся! Разворачивают пушки! Залп!

Отголосок корабельного залпа докатился до колокольни с запозданием. Тяжелые артиллерийские снаряды легли россыпью по береговой линии, но, увы, не задели бетонные надолбы береговой батареи. Та ответила протяжной и раскатистой канонадой. Между кораблями и батареей завязалась ожесточенная артиллерийская дуэль.

– Что десант?! – спросил Контейнер.

– Спустили катера. Приближаются. Ох, черт!

– Что там?

– Катер подорвался на мине. Блин! Еще один! Это не мины, это торпеды! В акватории порта подлодка!

«Надеюсь, капитан сообразит сбросить глубинные бомбы», – подумал Контейнер, и в этот самый момент флагман эскадры, крейсер, переименованный в «Колесо Кармы» (именно так, с большой буквы) вспух изнутри оранжево-черным шаром. Прямое попадание в крюйт-камеру.

Прощайте, капитан Олег Игоревич и добрая псина Карма!

Остальные корабли еще вяло постреливали, батарея огрызалась, но десант захлебнулся в собственной крови.

С холмов заговорила наземная артиллерия повстанцев – пушки, снятые с кораблей и переставленные на автомобильные шасси. Батарея «Градов» скорректировала свой огонь. Артиллерия исчезла в клубах пламени и дыма.

Повстанцы медленно, но уверенно проигрывали битву. Пора было разыгрывать козырную карту,

Контейнер дослал патрон в патронник, прицелился в ближайшее окно. Человек. С рацией.

Ба-бах! Винтовка больно лягнулась в плечо. Ну и отдача у этого «лапуа»!

Перенос прицела. Еще один, серебристый галун на мундире, шеврон Серебряной Маски. Задержать дыхание, плавно выбрать спуск. Минус два.

Найти следующего.

Контейнер методично, как в тире, расстреливал здание ратуши, выискивая среди мельтешащих в окнах людей тех, кто вел себя увереннее прочих. Рубил голову гидре.

Они даже не сразу поняли, что по ним стреляет снайпер – наверное, списали пару первых смертей на шальной осколок, залетевший в окно. Жаль, ни Ферзя, ни Правдоруба в окнах не было, в бункере, поди, отсиживаются, гады!

– Как там наши? – поинтересовался Контейнер, не прекращая стрелять.

– Хреново. Пеева бросила в атаку последние резервы. Флот тонет, осталась всего пара катеров. Похоже, мы проиграли, – грустно поведала Олька.

– Мы еще живы, а значит, можем драться! – заявил Контейнер, и в ту же секунду шальная пуля высекла искры в сантиметре от его лица. Листоноша нырнул за парапет.

Все, тир закрывается. Снайпер обнаружен и сейчас будет уничтожен.

– Бегут, сволочи! – сообщил Ренькас, державший в поле зрения площадь и лестницу, ведущую на колокольню. – Штурмовать собираются. Вон вам!

Он швырнул вниз связку гранат и дымовых шашек. Ахнуло звонко, в ратуше повылетали последние стекла. Энтузиазма у штурмующих почтамт поубавилось.

Но все равно, теперь проигрыш был вопросом времени.

«Ну что, Контейнер, – спросил листоноша сам у себя, – не получилось? Развязал большую войну, погубил кучу людей – и проиграл?

Черта с два! Листоноши не сдаются!»

Он опять вскинул снайперскую винтовку и принялся стрелять – сначала по бегущим от ратуши вертухаям, потом по окнам ратуши. И тут небо закрыла тень.

Контейнер поднял голову.

Это была Лапута.

Они все-таки прилетели.

Никогда еще звук падающих бомб не был столь приятен слуху Контейнера.

Керченцы запаниковали. Как только первые термобарические бомбы уничтожили «Грады», а кумулятивные снаряды вспороли бетонные укрепления береговой обороны, защитники Керчи бросилась, кто куда. Бомбы – зажигалки с напалмом, обычные фугасы, кассетные боеприпасы – сыпались из Лапуты, словно из рога изобилия. В акватории порта всплыла брюхом вверх подводная лодка в луже горящего мазута.

Немногочисленные морские десантники все-таки добрались до берега и побежали взрывать казармы. Ополченцы атаманши Пеевой форсировали остатки крепостной стены и устроили ожесточенное добивание бегущего противника.

Появление Лапуты в небе над Керчью переломило ход сражения.

Это произошло так быстро и стремительно, что с трудом укладывалось в голове.

– Смотрите! – выкрикнул Ренькас.

К ратуше подъехал БТР, из которого выскочил человек в сером камуфляже и… неужели? Да, совершенно верно! В серебряной маске!

– Ну, на ловца и зверь бежит, – пробормотал Контейнер, приникая к прицелу.

Он поймал серый силуэт в перекрестье и мягко выбрал спуск. Боек сухо щелкнул. Бракованный капсюль. Контейнер яростно передернул затвор, но Серебряная Маска уже скрылся в ратуше. Тогда Контейнер расстрелял движок бронетранспортера – тяжелые пули триста тридцать восьмого калибра легко пробили броню, и выкрикнул:

– За ним!

Вниз по лестнице, через площадь. На бегу подобрать автомат. Контуженный охранник у ратуши? Срезать короткой очередью. Дверь? Выбить ногой. Вниз, в бункер. Еще два охранника? Два выстрела. Готово.

Дверь бункера! Открыта! Вот это удача!

Внутри все трое – Ферзь, Иван Зарубка и Человек в Серебряной Маске.

– Стоять! – гаркнул Контейнер. – Не двигаться!

Правдоруб и Ферзь замерли, оцепенев от страха, а Серебряная Маска, напротив, начал двигаться плавно и быстро, точно сгусток ртути. Контейнер трижды выстрелил ему вслед – и все три раза промахнулся. Потом в подобранном автомате закончились патроны.

«Он листоноша! – осенило Контейнера. – Никто другой не смог бы двигаться так».

– Я так понимаю, вы тот самый пресловутый Контейнер? – без тени эмоций спросил Серебряная Маска.

Ренькас и Боевой Зяблик, отставшие еще на площади – куда им угнаться за листоношей – ворвались в бункер.

– Пакуйте уродов, – сказал Контейнер, кивнув на Ферзя и Зарубку. – А с этим я сам разберусь.

Он отбросил ненужный автомат, размял плечи и двинулся к Серебряной Маске. Тот стоял и ждал.

Контейнер ударил – рукой в лицо. Ногой в пах. Оба раза – мимо. Серебряная Маска оттанцевал к выходу. Контейнер бросился за ним, молотя руками и ногами – но достал всего один раз, зато удачно, в бедро, да так, что у Маски парализовало нерв.

Чуть подволакивая ногу, Маска начал подниматься по лестнице.

Контейнер прыгнул, пытаясь поймать на удушающий захват – и попался, как мальчишка, на старый трюк, известный, как «поворот вниз».

Любому нормальному человеку такой бросок сломал бы шею. Контейнер был листоношей, поэтому выжил. И сознание потерял всего на пару секунд.

Но когда он очнулся, Человека в Серебряной Маске на лестнице уже не было.

Чуть пошатываясь, Контейнер пошел вверх.

«Почему он меня не убил, – думал он по пути. – Ведь мог. Он в несколько раз сильнее и быстрее меня. Точно – листоноша. Молодой, энергичный. Но как?! Как такое вообще возможно?»

Когда Контейнер вышел в холл ратуши, снаружи раздался звук мотора.

«Черт! Какой же я дурак! – выругал себя листоноша. – Бронетранспортер я расстрелял, а “Чайку”?»

Контейнер выскочил на улицу – и увидел лишь столб пыли за уезжающим лимузином.

Листоноша сел и вытер лицо рукой. Все было кончено. И война, и погоня. Войну он выиграл, а погоню – проиграл.

На площадь въехала атаманша Пеева на белом коне в окружении пеших и конных повстанцев. В небе по-прежнему висела Лапута. Из подвала Ренькас и Олька выводили связанных лидеров Союза Вольных Городов Крыма, и среди них изрядно потрепанных Ферзя и Зарубку.

– Кончено? – спросила атаманша Пеева.

– Кончено, – подтвердил листоноша.

Глава 12

Возвращение

В самолете, в отличие от вездехода, окна были, и Бандерольке, стиснутой со всех сторон друзьями, видно было: они приближаются к родному острову. Вот закончилась – в мгновение ока! – степь, перед ней промелькнули леса средней полосы, вот проскочили полоску тростников под Херсоном, и Бандерольке показалось, что она видит Острог, и что из-за стен города машут вслед самолету. Именно показалось – конечно, жители не успели бы заметить промелькнувший вперед собственного звука треугольный призрак.

Но вот впереди распахнуло объятия негостеприимное Черное море, ярко-синее, в барашках волн, и Бандеролька скомандовала:

– Курс на Керчь.

Там должен быть Контейнер и друзья.

Ялтинская яйла понеслась под поджарым брюхом самолета, и Бандеролька провалилась в воспоминания, и нестерпимо громко запела губная гармошка, слышная только ей.

…Пошта. Молодой, наглый, задорный друг, просто друг – до последних месяцев. Смысл жизни, единственный настоящий человек в веренице одинаковых призраков, вспышки счастья в одинаковой бездумности дней. Наверное, только прочитав его дневник, Бандеролька поняла любимого и самого себя – детей, не знавших родителей, детей, призванных служить человечеству, осознающих свое предназначение.

Они всегда – сколько помнили себя – не сомневались в выборе наставников. Они страдали физически и морально, они отказывались от жизни – в пользу служения Человечеству.

Они не могли быть по-настоящему счастливы. У них не могло быть семьи и детей, у них не могло быть цели в жизни, кроме данного свыше Долга.

И это было правильно.

За это гибли друзья. За это отдал жизнь Пошта.

Кто-то должен жертвовать, но почему, о древние боги, почему жертвовать пришлось Поште и Бандерольке?!

А сколько их сгинуло бесславно – молодых и не очень, и вовсе детей, не понимающих, чем рискуют, не видящих пропасти под ногами, не различающих тьмы за пределами последнего шага?

Скольких пришлось похоронить, и не было времени оплакать – как нет его сейчас.

Что-то сломалось в Бандерольке.

Оно должно было хрустнуть и надломиться раньше – после череды смертей и предательств, потерь без обретений и обретений – с новыми потерями. Раз за разом переворачивался мир, выбивая почву из-под ног, раз за разом уходили наставники и любимые, но Бандеролька, даже став главой клана, не сутулилась под гнетом ответственности. Она оставалась собой – смешливой и не очень серьезной. Доверяющей старшим и опытным, но недоверчивой.

И вот сейчас – сломалось.

Ничего не осталось: ни радости от предстоящей встречи с друзьями, ни предвкушения: «Я привезла вам зерно и технологию! Я победила! Мы победили!»

Этот мир – каким бы он ни был – был ее миром. Она выросла в Цитадели, она ничего не видела, кроме выживания, разрухи и огонька надежды: спасем. Как должен себя чувствовать человек, поймавший за хвост жар-птицу мечты? Примерно как неудачливый самоубийца. Все кончено. Жить дальше? Но как и зачем?

– Ох ты ж крот твою медь! – завопил Телеграф.

Бандеролька очнулась и стиснула зубы. «Ну ее, философию, ну их, поиски смысла жизни. Жизнь – и есть смысл, и будем держаться этого».

До Керчи оставалось еще несколько километров, но уже отсюда было видно, что над городом зависла одна из известнейших легенд Крыма – подтверждая, впрочем, вполне зримо факт своего существования. Летучий город Лапута, огромный, неряшливый и уродливый, во все стороны торчащий и лишенный даже намеков на аэродинамику.

Телеграф направил самолет по дуге, огибая грандиозную летающую крепость.

– Внизу наши! – крикнул вдруг Кайсанбек Аланович.

На небольшой поляне стоял внедорожник, махал руками Олег Игоревич, прыгала собака, похожая на помесь медведя и крокодила, лаяла неслышно; атаманша Пеева стиснула в объятиях помощницу Зяблика и закружилась в танце, а тощий Ренькас просто широко улыбался.

– Садимся! – крикнула Бандеролька. – Это же наши!

Самолет приземлился мягко, даже не тряхнуло. Бандеролька откинула купол и первая выскочила из кабины – навстречу друзьям. Собака лаяла, Зяблик визжала, а у Олега Игоревича странно застыло лицо, Ренькас потупился. «Это от радости, – решила Бандеролька. – Не ожидал капитан».

– Мы привезли семена! Мы привезли все! Командор мертв! Последнего Легиона больше нет! – закричала она.

– Ну и?

Голос раздался сзади, и у Бандерольки зачесалось между лопаток. Губная гармошка, слышная только ей, не заиграла – вскрикнула болезненно.

– Прости, подруга, – шепнул Олег Игоревич.

– Простите, друзья, – Пеева опустила на землю помощницу, и оказалось, что Зяблик плачет.

Собака села, поджав хвост, и отвернулась.

– Да, и кстати. Попытаетесь взлететь – не успеете. У нас качественный гранатомет. Выходите все. Руки вверх.

– Весь флот погиб, – вдруг сказал Олег Игоревич. – Мы едва спаслись, выплыли. Тут – Зяблик, Ренькас и Пеева на машине. Ищут этого… урода. Контейнер – отдельно. Мы нарвались на засаду. Прости, подруга.

Он закрыл ладонями лицо, и собака завыла, вскинув морду.

Прогремел выстрел. Бандеролька почувствовала, как немеет лицо. Огромная лохматая псина, похожая на помесь бурого медведя с крупным крокодилом, упала на бок, поджав лапы. Вывалился из пасти розовый язык, на губах запузырилась кровавая пена, и крупные слезы потекли из глаз собаки. Олег Игоревич застыл. Собака тяжело дышала, загребала лапами, силясь встать, и даже рычала еле слышно. Капитан закрыл лицо ладонями. Бандеролька кинулась к собаке. Ей плевать было на целящиеся стволы, и плевать было на тех, кто стоял сзади. Собака плакала. Этого не могло быть, но это было. Остро пахло мочой.

Оскаленная пасть, вываленный язык, испуганные глаза со зрачком во всю карию радужку. Бандеролька упала на колени рядом с собакой, коснулась вытянутой морды, запустила руки в жесткую шерсть. Пахло собачьей мочой, пахло псиной, пахло страхом, смертью, капала с шерсти на груди кровь – красная, как у человека.

– Миленькая, маленькая, – приговаривала Бандеролька, – миленькая, мы же тебе поможем, не бойся, я рядом, папа рядом, все мы рядом, мы тебе поможем…

Собака лизнула ее руку.

Бандеролька едва сдержала крик.

Почему-то все смерти мира, весь пережитый ужас, все только что всплывшие в памяти потери сконцентрировались для нее в этой бессловесной твари, в нормальном состоянии способной перекусить руку… а теперь – лижущей пальцы.

В глазах псины плескался смертный ужас и надежда: ты же не бросишь меня, ты спасешь меня, ты не оставишь меня? Последние шаги за грань – самые страшные.

Бандеролька дождалась, когда собака вздрогнула последний раз. Поражаясь собственной силе, подняла ее на руки – лохматая весила никак не меньше девушки. Она была еще теплая. Бандеролька выпрямилась и, с собакой на руках, пошла вперед – навстречу дулам автоматов и Человеку в Серебряной Маске.

Они не стреляли.

Бандеролька опустилась на корточки и осторожно положила труп собаки на землю.

– Ее-то за что? – голос звучал поразительно буднично, как будто речь шла о банке консервов.

– Мне так захотелось.

– Твои хозяева мертвы, – сообщила Бандеролька Человеку в Серебряной Маске. – Ваша база уничтожена. Тебя никто не защищает. Ты – один.

Это было не так, с ним было еще семеро автоматчиков, но Бандеролька не обращала на них внимания.

– А ты, листоноша?

– Со мною друзья.

– У меня нет и не было хозяев. Я – сам по себе. Я – повелитель Крыма.

Бандеролька посмотрела на мертвую собаку у своих ног. Карма уже ничего не боялась, и листоноша тоже ничего не боялась. Разве не на эту встречу звала ее призрачная губная гармошка? Разве не для этого жила Бандеролька? Все было предрешено.

– Замрите, – велела она друзьям, не оборачиваясь.

– Замрите, – повторил Маска, обращаясь к автоматчикам. – Не вмешивайтесь. Это – личное.

– Как твое имя? – спросила Бандеролька.

– Меня называют Человеком в Серебряной Маске.

По тому, как он двигался, по мельчайшему шевелению пальцев Бандеролька кое-что поняла.

– Человеком? – рассмеялась она. – Разве ты – человек? Сними маску.

Он вздрогнул, пальцы метнулись к лицу.

– Чего ты боишься? – настаивала Бандеролька. – Неужели того, что я узнаю тебя? Или ты боишься, что утратил собственное обличье?

Пальцы поддели маску.

Под ней не было лица. Вообще. У Человека в Серебряной Маске не было ни век, ни губ, и лицо его представляло собой один сплошной рубец.

Бандеролька закричала бы еще час назад, а сутки назад – билась бы в истерике. Сейчас она приблизилась к врагу танцующей, легкой походкой и приложила ладонь к его щеке.

И все-таки, Бандеролька узнала его, конечно же, узнала. Но не могла вспомнить имени. Она вглядывалась в глаза своего врага, склонив голову.

– Как твое имя? – повторила листоноша.

– Трофим, – сказал он с удивлением. – Я вспомнил. Меня зовут Трофим. Трофим Радимирович.

– Главный специалист по физиологическим и мутационным изменениям тел новобранцев, – продолжила Бандеролька. – Коллега Антона Юрьевича. Листоноша. Как ты попал сюда, листоноша?!

Он дернулся, но щеку из-под ладони не убрал. Между ними лежала мертвая собака, и Бандеролька вспомнила загадочную смерть Антона Юрьевича – тело так и не нашли, вспомнила Филателиста и Цитадель, и то, что делали с ней, совсем девочкой.

– Я… хотел власти. Не над сопляками. Я хотел править Крымом. Филателист – благородный безумец, он мешал мне. Я… я сделал все, что мог.

Что-то изменилось – перед ней был не искалеченный листоноша, а опасный враг. Бандеролька отпрыгнула, сгорбилась, подняла руки. У нее не было оружия, и никто не мог помочь в этом бою, и никто не должен был помогать.

Трофим надел маску. Напружинился. Бандеролька сделала шаг назад и в сторону, разрывая дистанцию. Враг не пошел на сближение, принялся танцевать, легкий, как привидение – ноги его, казалось, едва касались земли, а руки парили у лица, готовые отразить любой удар.

Он выбросил вперед правую руку, проверяя дистанцию. Бандеролька скрутилась и сбила удар, развернув не только корпус, но и бедра. Отскочила в сторону, но Трофим оказался не сбоку – сзади, и ударил в затылок. Она нырнула, руководствуясь чутьем, а не зрением. Руки и ноги у врага были длиннее, и он запросто мог держать Бандерольку на расстоянии, не подпуская к телу.

Она попыталась достать ногой в живот, он отпрыгнул. Ринулась в атаку – и налетела на его защиту, непробиваемую, совершенную. Бандеролька пошла по спирали, сужая ее, заставляя противника поддаться ритму этого смертоносного танца. Вроде бы Трофим принял правила игры. Бандеролька не знала, что делать. Она была безоружна, а против мужчины нельзя так выходить, мужчины сильнее…

Хлопнуло прямо над ухом.

Бандеролька инстинктивно присела.

Трофим упал на колени. Он хватал ртом воздух, но, послушные последнему приказу, автоматчики не двигались.

Бандеролька осторожно оглянулась.

Олег Игоревич стоял за левым плечом, и в руке у него был пистолет.

– Я… – Трофим выплюнул сгусток крови. – Я очнулся… без памяти… мне сказали: иди и убей мутанта, это – испытание. Я пошел, убил. Потом убил… многих. Потом понял, хозяева – не хозяева мне, просто… уроды. Я – совершенен. За что ты пристрелил меня? За собаку?

Олег Игоревич молчал – его разум, тесно связанный с покойной собакой, видимо, сильно помрачился.

Глаза Трофима закатились.

– У меня – большая магнитно-резонансная пушка! – прорезался сквозь звон в ушах голос Телеграфа. – Оружие бросили! Бросили, я кому сказал!

Бандеролька обернулась: она совершенно забыла про агрегат, найденный в тростниках Херсонщины и валявшийся всю поездку в вездеходе, а потом, видимо, украденный солдатами Последнего Легиона и загруженный на самолет в спешке… Большая магнитно-резонансная пушка выглядела убедительно. По крайней мере, автоматчики прониклись и бросили оружие.

Трофим рухнул на землю – прямо поверх остывающего тела собаки.

Бандеролька вспомнила, что она – девочка, что она рождена для создания жизни, а не для уничтожения, что она везла домой семена и не собиралась стать причиной смерти – пусть даже листоноши-предателя.

И расплакалась так горько, как не плакала никогда в жизни.

* * *

С Контейнером связаться получилось только через час, из разрушенной Керчи. Развалины все еще дымились, и город лежал в тени Лапуты. Временный штаб организовали в брезентовой палатке.

Несмотря на встречу с друзьями, настроение у всех было похоронное: конечно, Союз Вольных Городов был разбит, Зарубка и Ферзь – сидят в темнице, и даже Человека в Серебряной Маске удалось убить, а крымчане снова сплотились…

Но Керчь уже не отстроить заново, флот потоплен, и множество людей погибло в последней войне, которой не должно было быть. Которая была развязана по воле свихнувшегося Командора и не менее безумного бывшего листоноши.

Разум к Олегу Игоревичу так и не вернулся. «Может быть, и к лучшему, – подумала Бандеролька. – Смерть любимой собаки, смерть любимого дела и любимого города… хорошо, что он не осознает этого».

Атаманша Пеева лишилась большей части своих людей и искренне горевала.

Остальные, пережив вспышку эйфории, вызванной победой, приуныли и впали в оцепенение. Бандеролька слушала рассказ Контейнера и поражалась: собственные приключения показались ей детским лепетом по сравнению с тем, что пришлось пережить друзьям.

– Теперь мы можем заново отстраивать Цитадель и возрождать клан, – заметил Контейнер.

– Можем, – вяло согласилась Бандеролька. – У нас – имущество предков, у нас семена и лекарства… Но ты понимаешь, адепты секты Серого Света… И множество другой гадости.

– И что ты предлагаешь? – спросил Контейнер хмуро. – Мы отстояли свой дом, Бандеролька, но мы не сможем спасти весь мир…

Бандеролька задумалась. Надо же с чего-то начинать, вот хотя бы с Крыма. Но она вспомнила киевлян, не видящих солнечного света, минчан, раздираемых внутренними распрями, вспомнила Харьков, где остались у семьи гостеприимного Сашко ее друзья, вспомнила разруху и радиоактивные пустоши, загадочные леса.

– Мы попробуем, Контейнер. Если не мы, то кто же? – сказала она.

Предстояло еще очень много работы.

Только сейчас, в очередной раз открывая дневник Пошты, Бандеролька заметила несколько листов плотной бумаги, сложенных пополам и засунутых под обложку. Должно быть, это те самые листы, пропажу которых она заметила еще при самом первом прочтении дневника. Еще не зная, что это, она вытащила их и развернула.

Милая Бандеролька!

Девушка вздрогнула, будто ее ударили, но принялась читать дальше.

Милая Бандеролька!

Извини, что называю тебя так только сейчас, и что не называл раньше. Почему-то мне кажется, что скоро я погибну, и что будущего у нас с тобой нет. Может быть, это – только дурное предчувствие, а может – оправдание для моей трусости, ведь я до сих пор не могу тебе признаться в том, что ты для меня – не только друг.

В любом случае, я надеюсь, что когда-нибудь ты это прочитаешь, а может быть, я наберусь храбрости и прошепчу эти слова тебе на ушко.

Ты мне нужна. Я тебя лю… /зачеркнуто/

А, ладно. Проехали. Никогда я тебе этого не скажу, и никогда письмо не отдам, потому что стыдно быть таким трусом и слюнтяем.

О чем бы я хотел с тобой поговорить, если бы ты была рядом? Знаешь, как ни странно – об истории. Я много думаю о том, что привело к Катастрофе, и о том, что мы все-таки выжили и пытаемся возродить цивилизацию.

Ты ни разу не задумывалась, Бандеролька, как возник наш клан? Нет, конечно, не задумывалась. «Секретные технологии, манипуляция с генетическим кодом, остатки интеллектуальной элиты», – Филателист нам всем это рассказывал.

А я решил копнуть глубже и подкатил к нему с прямым вопросом – ну, ты же меня знаешь, язык без костей и вагон наглого обаяния, да, я такой. Филателист, признаться, удивился, и рассказал любопытное. По крайней мере, меня это натолкнуло на определенные раздумья, может быть, натолкнет и тебя.

Технологии по изменению генов существовали еще до Катастрофы. Ученые, занимавшиеся этим, были, в общем-то, вне закона: такие игры с природой не поощрялись ни одним из существующих в мире правительств. Поэтому все разработки велись подпольно, как и эксперименты с управляемыми мутациями.

Филателист был в группе разработчиков, правда, лаборантом. Он учился на генетика и собирался посвятить любимому делу всю жизнь.

Когда началась война, разработчики принялись спасать самое дорогое – свои знания и эксперименты. Наверное, тогда у Филателиста и зародилась идея создать новое общество – в хаосе первых лет, когда правительства сгинули. Нам даже сложно представить, что тогда творилось, но именно в это время был создан наш клан – учеными и авантюристами. Филателист был самым молодым в команде. Представь, Бандеролька! Кругом – смерть, излучение, разруха, а он мечтал о новом мире!

Короче.

У него был старший товарищ и наставник, Роман Абрамов, к сожалению, не доживший до наших дней. Он всему Филателиста и научил. Вместе они решили перебраться из своего подпольного института где-то на материке (где – я не запомнил), погрузили оборудование и записи в машины и поехали. В Крым – не знаю, почему, может, воспоминания молодости…

У меня волосы на голове дыбом встают, когда я представляю это путешествие.

Костюмы радиационной защиты они достали, но старые. Машины у них были самые обычные – бензин еще не выдохся, и двигатели мощные. Так вот: все горит, на землю не снег сыплется – пепел, пить воду нельзя, под открытым небом находиться нельзя. Где была цивилизация – руины. Остатки военных сил пытаются что-то делать, но – тщетно. Люди – больные, умирающие, в язвах, без волос, голодные. И дети. И старики. Они, говорил мне Филателист, первые ушли в мир иной – самые слабые. Животные, опять же. Напомню: обычные животные, как в старой хронике или на картинках. Филателист говорил, плакал над собакой – она охраняла труп хозяина, сама едва живая, вся в струпьях.

Кое-где уже начался каннибализм. Филателист говорил: счастье, что доза облучения была высокой, и что многие погибли в первые же дни и недели, иначе человечество было бы уже не спасти. Иначе бы жители городов попросту сожрали друг друга.

Они ехали – и не видели выхода. Они путешествовали через рукотворный ад, и казалось, что так будет всегда. Роман Абрамов предполагал, что фон снизится и радиоактивная пыль осядет, но и подумать не мог, что до этого доживем – людьми. То, что встречалось им по дороге, наталкивало на единственную мысль: человечество получило по заслугам.

Наверное, им было очень страшно и крайне одиноко, и они беседовали целыми днями, сменяя друг друга за рулем. Я не знаю, сколько они ехали, кстати, Филателист говорил – вечность. И постепенно вырисовывалось, что они будут делать: создадут базу, отберут детей, повысят устойчивость. Так и разработали программу.

И философию. То, что все мы знаем, и с чем соглашаемся.

«Мы с тобой – как почтальоны, – пошутил как-то Роман Абрамов, – везем письма». У них, и правда, был полон багажник важных бумаг. А почтальон по-украински – листоноша. Вот.

Они не знали, что Крым уже – остров: связи не было, радио не работало, и эта штука, Филателист еще жаловался, как ее не хватает, «сеть», тоже не работала (чем бы она ни была, и не спрашивай – мне объясняли, я не понял, дикость – и только).

Они собирались попасть на остров по перешейку. Но этого пути попросту не было, и все вокруг лежало в руинах из-за землетрясений и бомбардировок.

Нашлась моторная лодка. Они выгрузили все из машины и поплыли – кажется, их мечта о спокойном месте стала своего рода одержимостью, и логика уже не работала. Они понимали, что Севастополь, скорее всего, разрушен, что к морю вообще вряд ли стоит соваться, и осели в Джанкое.

Никакой крепости, конечно, и в помине не было. Ничего не было – ни еды, ни воды. Как ни странно, помощь пришла, откуда не ждали – аборигены прониклись симпатией к чужакам, тем более, у Романа и Филателиста были противорадиационные препараты и кое-какие наработки.

Они, конечно, не могли вылечить взрослых полностью. Но… могли повысить сопротивляемость детишек. Благодарные матери и отцы готовы были с последним расстаться, только бы малышам помогли.

И как-то так получилось, что к ученым вернулась вера в человечество. Наверное, они полюбили детей, с которыми занимались, и решили: эти достойны жить в хорошем, добром и новом мире.

Понимаешь?

Наш клан начался с авантюры и страдания, и создан был, извини, через любовь. Черт, опять я об этом… Ну да ладно.

Роман Абрамов вскоре умер, потому что все новые эксперименты по наведенной мутации они с Филателистом сначала ставили на себе, и не каждый опыт шел на пользу. А Филателист остался, окружил себя единомышленниками и построил Цитадель.

Крым – мой дом, Бандеролька. Не только Джанкой, весь Крым. Листоноши – моя семья.

Но все чаще я задумываюсь: это вовсе не признак щедрой души, скорее – эмоциональной скупости. Мой дом – мир. Весь этот мир, выживший, выстоявший и очень опасный. Такой большой. И все люди в нем – наша семья. Как ни странно это звучит для мутанта.

Мне почему-то кажется, Бандеролька, что ты меня понимаешь.

Что Киев, Минск, Москва, города Европы – не дальше от нас, чем Севастополь и Балаклава. Не в географическом смысле, в моральном. Почему мы зациклились на Крыме? Мы сильные, нас – много, и мы делаем вид, будто нас на нашем острове ничего не касается, кроме стычек со степняками и вот еще этих адептов секты Серого Света.

А сколько ТАМ сект? Сколько там «степняков»? И есть ли там листоноши, Бандеролька?

Вдруг там кто-то нас ждет, вдруг кто-то страдает от одиночества, как страдали Роман Абрамов и Филателист, которого тогда звали по-другому. Естественно, я спросил, он ответил: просто очень любил марки, вот и прикрепилось.

Если предчувствие меня не обманывает, и жить осталось недолго, я хочу… Посмотри мир, Бандеролька. Нехорошо перекладывать на других свои ожидания, но проживи этот мир – за меня.

Помогай всем, до кого дотянешься. Это – наш дом, другого не будет, нет у нас другой планеты, и нам тут жить.

Ну вот.

Перечитал, и самого скрутило от пафоса.

Ты уж извини, подруга.

Хотя чего – извини? Не отдам я это письмо…

Бандеролька прижала листочки к груди и прошептала:

– Я все поняла, Пошта, правда, я все поняла. Я постараюсь.

Эпилог

Огромная стальная птица разрезала облака, словно раскаленный нож – масло. Треугольный силуэт бросал на землю хищную тень, а мощный рев двигателей заставлял в ужасе разлетаться и разбегаться всех мутантов от мала до велика. Даже огромный птеродактиль, привыкший считать себя хозяином небесных просторов, испуганно метнулся к земле и постарался как можно быстрее укрыться в недрах полуразрушенного высотного здания.

– Далеко еще? – спросила Бандеролька в микрофон своего шлема.

Телеграф, единственный пилот клана Листонош, способный управлять похищенным у Легиона самолетом, неопределенно пожал плечами.

– Судя по показаниям, лететь еще чуть больше двадцати минут. Но тут нужно учесть, что в небе полно всякой гадости. Да и видимость ни к черту…

Бандеролька согласно покивала, задумчиво глядя из-за стекла иллюминатора на проносящуюся под брюхом самолета землю. Исковерканные, искореженные многокилометровыми воронками от взрывов пустынные земли. Руины городов, застывшие вереницы проржавевших остовов автомобилей на дорогах. Руины и пепел. Пепел некогда великих империй.

Ради чего все эти разрушения и войны? Ради того, чтобы к власти пришли такие маньяки, как Командор или Ферзь? Уничтожить миллиарды людей ради призрачной власти над горсткой выживших? Безумство.

Бандеролька поймала себя на мысли, что все чаще она начинает смотреть на мир с точки зрения Пошты. Так же, как и он, она не всегда понимала, для чего спасать этот мир, требуется ли ему это спасение. Но всякий раз, как и ее погибший возлюбленный, осознавала: пока на этом свете есть хоть один человек, то Человечество заслуживает второго шанса.

Откинувшись в кресле второго пилота, девушка погрузилась в воспоминания последних месяцев. Они проделали колоссальную работу по восстановлению жизни на острове. Изловили и уничтожили последних адептов Серого Света. Усмирили бандитов и пиратов. Наладили прочные связи между оставшимися крымскими поселениями и культивирование чистой почвы под будущие посевы семян. Еще пара лет, и Крым вновь сможет стать пригодным для жизни. Они очистят почву и воду, наладят производство топлива. И окончательно очистят остров от всякой швали, вернув мир и спокойствие на эти земли.

Но не стоит забывать, что, помимо враждебной мутировавшей природы, всегда остается угроза со стороны Легиона и ему подобных. Совет клана Листонош пока строго-настрого запретил сообщать посторонним о реальном положении дел на острове. Пока они достаточно не окрепнут, для того чтобы дать отпор любому агрессору.

А сейчас они могут заняться главной целью, для чего и создавался клан. Налаживать связи. Помогать другим вернуться к нормальной жизни.

Самолет ощутимо тряхнуло.

– Твою дивизию! – выругался Телеграф. – Не то воздушная яма, не то аномалия, фиг поймешь.

– Все в порядке? – встревожилась Бандеролька.

– Нормально все, – успокоил ее товарищ и показал пальцем в только ему одному видимую точку на горизонте. – Цель по курсу.

Бандеролька улыбнулась и посмотрела назад, на грузовой отсек, где лежали приготовленные для выживших семена и другие блага из Бункера Возрождения. Листоноши не были жадными и хотели поделиться найденными сокровищами с другими.

Девушка раскрыла дневник Пошты, успевший стать и ее дневником тоже. В тетради еще остались несколько чистых страниц, которые Бандеролька заполняла по мере наличия свободного времени и только по важным поводам.

Достав из нагрудного кармана химический карандаш, Бандеролька принялась писать.

«Первое января две тысячи тридцать четвертого года.

Вчера мы отпраздновали Новый год. Празднество проходило в отстроенной заново цитадели клана в Джанкое. Со мной были все мои друзья. Даже те, кого не стало в этот трудный год, были со мной в моих мыслях и в моем сердце.

Сегодня мы вылетаем с первой спасательной миссией за пределами нашего родного острова. Мы везем семена и оборудование в город, в котором, по нашим данным, могут быть тысячи выживших после Катастрофы. Хотя Командор мог нас и обмануть – нет никакой гарантии, что данные на его карте настоящие, а не плод его больного воображения. Так это или нет – скоро узнаем…»

– Внимание! Наш самолет приступает к снижению! – весело прогоготал в микрофон Телеграф. – Просьба пристегнуть ремни и отключить все мобильные устройства.

Бандеролька торопливо убрала тетрадь и карандаш и посмотрела в иллюминатор. Самолет подлетал к городу, в метрополитене которого могли укрываться тысячи живых людей. Или же он стал братской могилой для этих тысяч несчастных.

– Скоро узнаем, – тихо прошептала девушка.

Крым – Мюнхен – Санкт-Петербург – Пхукет

2014–2015 гг.

Дорога длиною в пять лет, или Возвращение на Остров головорезов

Вот мы и подошли к концу пятилетней крымской одиссеи. Поставлена последняя точка, дописана последняя страница. И мне хочется верить, что во время путешествия вам не пришлось скучать. Ведь лично для меня это было невероятное приключение, словно мне довелось пройти этот путь бок о бок с Поштой, Бандеролькой и другими членами благородного клана Листонош.

Но, прежде чем сказать последние слова о моем крымском цикле, я хотел бы выразить благодарности всем тем, кто оказал мне бесценную помощь при написании романов. А именно:

Дмитрию Глуховскому, с которым мы знакомы вот уже пять лет, за то что он поверил в историю клана Листонош и дал зеленый свет на публикацию романов в серии «Вселенная Метро 2033».

Моим замечательным редакторам, Вячеславу Бакулину и Марии Сергеевой, за то что они вложили в эти книги не меньше меня самого.

Игорю Вардунасу, Андрею Гребенщикову, Андрею Дьякову, Шимуну Врочеку, Сурену Цормудяну, Андрею Буторину, Александру Шакилову, Руслану Мельникову, Сергею Палию и другим авторам «Вселенной Метро 2033», за то что они создали такой удивительный мир, по которому так приятно отправлять в долгое путешествие своих героев.

Нине Цюрупе, Антону Фарбу, Наталье Деевой, Виктору Глумову, Андрею Левицкому, Дмитрию Русу, Георгию Zотову, Виктору Ночкину и всем коллегам по писательскому цеху, помогавшим мне при написании романов советами и рекомендациями.

Рамилю Карипову, Максиму Лебедеву, Леониду Добкачу, Алексею Ионову, Илье Яцкевичу и всем остальным труженикам невидимого издательского фронта, за то что они приложили невероятное количество усилий для того, чтобы «Вселенная Метро 2033» стала такой, какая она есть сейчас.

И, конечно же, я благодарю всех моих читателей. Ваши отзывы и комментарии оказывали неоценимую поддержку и помогали мне двигаться дальше. Надеюсь, мы еще неоднократно поработаем с вами в этом замечательном тандеме – рассказчик-слушатель.

Ну а теперь я традиционно отвечу на самые популярные вопросы, заданные мне читателями и простыми пользователями на просторах интернета.

– С чего началась моя писательская карьера?

Точно могу сказать, что на литературную стезю меня направил мой старший брат, который тоже писал (не только прозу, но и стихи). Первую повесть я написал, когда мне было девять лет. История о трех принцах из сказочной страны, волею судеб попавших в наш мир. А вдохновлялся я произведениями Толкиена, Желязны, Азимова, Шекли, Стругацких, Муркока, Хайнлайна, Асприна… в общем, классикой фэнтези и фантастики. Позднее, когда учился в шестом классе, я открыл для себя Стивена Кинга, Оруелла, Пратчетта и Воннегута. Сейчас с большим удовольствием читаю Нила Геймана и Zотова.

В Кирово-Чепецке, в городе моего детства и юности, я закончил филиал Вятского социально-экономического института, где приобрел специальность социального работника, в Кирове – ВятГГУ, после чего получил диплом преподавателя психологии. Но работать не пошел ни по одной из этих специальностей, предпочел устроиться в кировское рекламное агентство – занимался организацией городских и корпоративных праздников. В январе 2006 года, после напряженного предновогоднего марафона, вдруг пришли ко мне, как ни странно, грустные мысли: я понял, что здесь достиг своего «потолка», что ничего сверхнеожиданного и сверхинтересного уже не произойдет, а останавливаться на достигнутом не хочется. Поразмышляв на эту тему, я собрался и уехал жить в Санкт-Петербург.

В северной столице за короткое время сменил немало рабочих вариантов – от кладовщика до редактора питерского филиала телеканала «ТНТ». В какой-то момент захотелось быть ближе к книгам – устроился… продавцом в книжный магазин. Руководство было весьма удивлено после изучения трудовой книжки молодого сотрудника и делегировало мне обязанности по проведению различных творческих мероприятий, прежде всего – встреч с писателями. Так постепенно я входил в окололитературные и литературные круги. Но кардинально все изменило мое знакомство с известным писателем, кинодраматургом, издателем Александром Николаевичем Житинским, который считал своим призванием открывать новые имена и много времени уделял продвижению молодых талантов. В их числе – теперь уже легендарные рок-музыканты Борис Гребенщиков, Виктор Цой, Константин Кинчев, маститые литераторы Дмитрий Быков, Дмитрий Горчев, Владимир Кунин, Лора Белоиван. Чтобы произведения молодых авторов увидели свет и нашли своих читателей, Житинский создал издательство «Геликон Плюс».

Чуть позднее оформились мои отношения с издательствами «АСТ» и «Эксмо». Вначале я подвизался на ниве отечественной фантастики в качестве редактора-составителя серии «S.W.A.L.K.E.R.», а в октябре 2013 года в издательстве «АСТ» был опубликован мой дебютный роман «Крым». Практически одновременно с этим событием в издательстве «Эксмо» стали публиковать мои романы из цикла «Хронос», созданные в соавторстве с другим известным «метростроевцем» Игорем Вардунасом.

Предпочитаю работать в жанре так называемой фантастики ближнего прицела, мне интереса тема «жизни после конца света».

– Как моя книга попала в издательство, произошло ли это по знакомству, и почему я решил написать именно в серию «Метро 2033»?

Как попасть в издательство? Этому меня научил коллега Георгий Zотов. Запоминайте: в полночь идешь к издательству с мешком денег, своей рукописью и черным петухом. Сначала отдаешь деньги, потом черного петуха, его уносят за дверь, и там долго раздается какое-то кудахтанье. Потом выходит мужик, весь в перьях, и говорит: «Рукопись принес? Деньги заплатил?» Отдаешь ему рукопись, на следующий день выходит книга (улыбка). На самом деле, когда я писал книгу, я еще не знал, отдавать ли ее в серию или оставить отдельным романом, у меня не было привязки к какому-то определенному сеттингу. А потом я показал рукопись Дмитрию Глуховскому, и он сказал: «Давай к нам». Заканчивал я ее уже с привязками к «Вселенной Метро 2033».

– Как возникают ваши сюжеты, откуда берутся идеи?

В полнолуние я выхожу по пояс голый… (улыбка). Если серьезно, то все, что происходит с писателем, откладывается в своего рода копилку, потом компилируется в единую систему, появляется сюжет… Кстати, ни один из моих героев не списан с меня, разве что в каких-то мелких деталях. Напротив, у меня всегда есть внутренний конфликт с персонажами, часто бывает, что сам я в этой ситуации поступил бы по-другому. Иначе легко скатиться до: «Почитайте, какой я крутой, белый и пушистый». Но мне это не интересно будет писать, а вам читать.

– Сколько времени обычно уходит на творчество? И является ли оно основным видом заработка, или это скорее хобби?

Сейчас быть писателем – не самое денежное дело, зачастую дворником работать выгоднее. Для меня – это основной способ заработка. С одной стороны, я уже три года живу исключительно на гонорары от книг. Но сказать, что при этом как сыр в масле катаюсь, не могу. Если говорить откровенно, то в России лишь пара десятков писателей-фантастов может похвастаться машинами/квартирами/домами/яхтами, приобретенными на деньги, заработанные написанием романов. Еще около сотни авторов могут позволить себе не работать на других работах, полностью посвящая себя литературному процессу. Оставшиеся несколько тысяч фантастов вынуждены ходить на постоянную работу в офисы, на заводы и фабрики. Слава богу, я уже несколько лет прекрасно себя чувствую, занимаясь любимым делом. Мне часто предлагают писать для телесериалов, компьютерных игр – и я соглашаюсь ради заработка, хотя мне интереснее работать над книгами.

– Чем меня вообще привлекает постапокалиптическая тема?

Для меня постапокалипсис – всего лишь антураж, оболочка для моих историй. Но его эстетика мне близка, поскольку я родился и вырос в маленьком городке, известном благодаря крупнейшему в мире химическому комбинату. Обыденная жизнь в этом городе почище любой фантазии на тему постапокалипсиса.

– Каждый роман из данного цикла озаглавлен топонимом «Крым», связано ли это с известными событиями на Украине?

В очередной раз отвечаю – нет. Во-первых, писатели-фантасты – не футурологи, прогнозировать будущее – не их прерогатива. Во-вторых, писатель не должен «паразитировать» на политических явлениях и процессах. У меня есть своя позиция по этому вопросу, но я никогда не буду ее открыто озвучивать. Тем более, мои книги в большей степени адресованы подросткам и молодежи. Я не имею права формировать у них какое-либо мнение относительно политической ситуации. Главная тема книги – это попытки человечества в депрессивной атмосфере не только выжить, но и сохранить, возродить цивилизацию.

– Почему в моих книгах такой мрачный взгляд на людей?

Я по образованию психолог и часто сталкиваюсь с людьми, у которых в жизни произошел этакий «локальный апокалипсис». Не уверен, что, случись в реальности война, мы сразу станем «белыми и пушистыми», гораздо вероятнее, что люди пойдут по головам, лишь бы выжить. Но я хочу верить в них… В моих книгах героев как раз и занимает выживание, но главный герой все-таки пытается «нести свет». Так стараюсь поступать и я сам.

– Насколько вообще на данный момент я оцениваю потенциал отечественной фантастики? Многие, например, считают, что жанр в нашей стране сейчас находится в упадке.

Пять лет назад я активно рассказывал и пропагандировал издание книг по методу Print-On-Demand, на что получал в ответ лишь насмешливые взгляды и вопросы относительно моего психического здоровья. Сейчас PoD-книги являются одним из прибыльных секторов американского и европейского книжных рынков. А в России книги по требованию завоевывают все большую популярность, не говоря уж о том, что некоторые из ругавших меня пять лет назад писателей сейчас сами издают свои книги именно этим методом.

Четыре года назад я призывал всех авторов выходить и наращивать свое присутствие в социальных сетях, ибо авторские сайты были уже неактуальны и в разы уступали по охвату аудитории тем же ЖЖ и «вКонтакте». Ибо издательства не будут заниматься продвижением авторов среднего дивизиона, и им следует самостоятельно воспользоваться подарком нашего времени – Глобальной Сетью, с помощью которой у них есть шанс рассказать о своем творчестве огромному количеству людей.

Как и в прошлый раз, к моим высказываниям отнеслись скептически. «Да что там в этих сетях? Там же школьники и гики, нашего читателя там нет! А вот на моем личном сайте…» Думаю, не стоит говорить о том, что редкий писатель сейчас не имеет своей страницы в социальных сетях, которую он использует для продвижения своих книг?

Три года назад я активно поддерживал принятие антипиратского закона, за что хлебнул свою порцию помоев от благородных борцов за свободу информации. Многие френды тогда считали, что вся эта затея бесполезна, что невозможно наказать воров и вернуть с них награбленное. Сейчас, когда уже не за горами принятие дополнения по книгам в антипиратском законе, многие авторы гордо расправили плечи и приготовились станцевать на костях сетевых мошенников.

Два года назад я стал рекламировать небольшие интернет-магазины, где авторы могли напрямую продавать свои тексты, обходя стороной драконовские сборы издательств и Литреса. Ну, вы уже поняли – меня крыли и высмеивали, а сейчас огромное количество авторов рапортует о тех прибылях, что им удалось получить от сотрудничества с данными магазинами.

Год назад я писал статьи о том, что появятся порталы, с помощью которых молодые писатели начнут публиковаться в крупных издательствах (осуществилось); ведущие писатели-фантасты массово начнут запуск межавторских серий (сбылось); в России останется всего одно крупное издательство, выпускающее фантастику, которое переманит к себе большинство авторов первого и второго эшелонов, а издательства-конкуренты заметно утратят свои позиции или вовсе откажутся от выпуска фантастики (процесс идет); многие писатели-фантасты, не сумев вынести столь тяжелых нагрузок, ушли из профессии (сбывается, к сожалению); средние тиражи фантастических романов упали до трех тысяч экземпляров (опять же, к сожалению…).

Сейчас я четко вижу, что мы вошли в эру цифровых книг. Не входим, а уже вошли, она уже наступила. И это очень сильно повлияет на отношения между писателями-фантастами и их читателями. Надеюсь, что изменения эти будут только к лучшему.

– Часто говорят, что молодежь сейчас вообще стала меньше читать, вы согласны с этим утверждением?

Меньше читать – вряд ли, меньше покупать печатные книги – да. Но зато больше скачивают. Это раньше книга была если не единственным, то самым доступным источником знаний и развлечений, теперь наступила эпоха цифровых технологий. К тому же ныне время информационного натиска, когда кроме книг есть множество игр, фильмов, и отдавать предпочтение только книгам сейчас вряд ли кто-то будет.

– Как я отношусь к тому, что молодежь предпочитает читать развлекательную и приключенческую фантастику, а не серьезную литературу?

Я думаю, что если бы не было той же «Вселенной Метро 2033», то молодежь все равно не читала бы Толстого и Островского. Я в свое время читал Луи Буссенара, Майн Рида, серию «Конан-варвар». Это были своего рода «Вселенные Метро» нашего поколения: поток книг про то, как здоровенный волосатый мужик спасает красавиц в «бронелифчиках» и сражается с колдунами. И потом: бытует отношение к фантастике, как к несерьезному, развлекательному чтению, но жанр не важен. Важно, что хочет донести своей книгой автор, а жанр может быть и фантастикой, и женским романом, наверное. «Унесенные ветром», может, и не назовешь гениальным произведением, но его смысл близок миллионам людей.

– Что я могу посоветовать начинающим писателям, которые тоже хотели бы получить признание российской аудитории?

Читайте книги других авторов. Работайте над своими текстами. И никогда не сдавайтесь. Казалось бы – простые понятные вещи, но именно они являются залогом вашего успеха.

– Будет ли продолжение «Крымского цикла», или «Пепел империй» является последней историей о приключениях клана Листонош?

К сожалению или к счастью – нет, история рассказана полностью. Сюжет «Пепла империй» специально построен таким образом, чтобы герои оказались в конце допустимого временного отрезка сеттинга «Вселенная Метро 2033», а именно в январе 2034 года. Я рассказал устами Пошты и Бандерольки все, что мне хотелось сказать о жизни, дружбе и любви в условиях мира после апокалипсиса. Пришла пора уступить место другим авторам и новым историям. Которые, я надеюсь, еще долго не закончатся. Покуда есть кому рассказывать и есть кому слушать.

Никита Аверин

20.05.2015

Примечания

1

Группа «Немного Нервно» – «Песня о трудоустройстве коней».

2

Здесь и далее – фантазия автора. Завод «Зброяр» не производит патроны.

3

Кайсанбек Аланович, разумеется, путает или заблуждается. Просто на упаковке «Киевского» торта традиционно изображают один из символов Киева – каштан, которых в городе, и правда, множество.

4

Группа «Немного Нервно», песня «Черные травы».

5

Конечно же, легионер все перепутал. Валькирии – белокурые девы, уносящие души павших в бою викингов в Вальгаллу.

Content

Никита Аверин
Метро 2033: Крым-3. Пепел империй

А все-таки они заканчиваются

Пролог

Интерлюдия 1 Дневник Пошты

Глава 1 Союз врагов

Глава 2 Дорога на Харьков

Глава 3 Союз друзей

Глава 4 Киев

Интерлюдия 2 Дневник Пошты

Глава 5 Человек в серебряной маске

Глава 6 Минск

Глава 7 Новая надежда

Глава 8 Последний легион

Интерлюдия 3 Дневник Пошты

Глава 9 Мышеловка

Глава 10 Последний бункер

Глава 11 Битва пяти армий

Глава 12 Возвращение

Эпилог

Дорога длиною в пять лет, или Возвращение на Остров головорезов

Примечания