Артур Хейли

Перегрузка

Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи.

Лк., 12:35

О тьма, тьма в полуденном сиянье.

Джон Мильтон

Начиная… с 1974 года темпы создания новых энергогенерирующих мощностей в Калифорнии более чем вдвое снизились по сравнению с предшествующим периодом 1970–1974 годов.

В результате возникла вполне реальная угроза того, что к 1990 году может разразиться разрушительный по своим последствиям энергетический кризис. Предполагается ограничение подачи энергии потребителям уже в 1980-е годы…

Журнал «Форчун»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Жара!

Удушающая жара накрыла землю словно плотным одеялом. Она охватила всю Калифорнию — от засушливых равнин возле мексиканской границы на юге до величественных лесов Кламат-Фолс на севере, изливаясь на территорию примыкающего к Калифорнии штата Орегон. Жара, изматывающая и иссушающая, постоянно напоминала о себе.

Четыре дня назад тысячемильная волна жаркого, сухого воздуха триста миль шириной опустилась над территорией штата, словно курица-наседка на яйца. В то июльское утро (это была среда) казалось, что широкий фронт, сформировавшийся со стороны Тихого океана, оттеснит эту волну на восток и принесет с собой более прохладный воздух, а также вызовет ливни на северном побережье и в горах. Однако этого не случилось. В час дня жители Калифорнии по-прежнему изнывали от нестерпимого пекла — столбик термометра зашкаливал за отметку более сорока градусов по Цельсию с маловероятными перспективами на понижение температуры.

В городах и пригородах, на промышленных предприятиях и в учреждениях, магазинах и частных домах беспрестанно гудели шесть миллионов воздушных кондиционеров. На тысячах ферм плодородной Центральной долины — а это самый богатый в мире аграрный район — несметное количество электронасосов качали воду из глубоких скважин, подавая ее изнуренной жарой скотине и жаждавшим полива сельскохозяйственным растениям — виноградникам, цитрусовым, зерновым, люцерне, кабачкам и сотне других культур. Денно и нощно трудились бесчисленные холодильники и морозильные установки. Однако привыкшие к комфорту люди, вкусы которых были развращены техническими новинками, пожиравшими огромное количество электроэнергии, и не думали идти на ограничение.

В Калифорнии и прежде случались засухи, но штату удавалось справляться с их последствиями. Однако никогда ранее потребность в электроэнергии не была столь высокой, как сейчас.

— Ну что ж, этого следовало ожидать, — вполголоса проговорил главный диспетчер. — Придется вводить в действие наши чрезвычайные резервы.

Всем находившимся рядом было ясно, что такой шаг неизбежен. Все — это сотрудники и руководящий состав компании «Голден стейт пауэр энд лайт», собравшиеся в Центре управления электроснабжением.

«Голден стейт пауэр энд лайт», или, как ее часто называли, «ГСП энд Л», среди предприятий по обслуживанию населения считалась компанией-гигантом, наподобие «Дженерал моторс». Она производила и распределяла две трети электроэнергии и природного газа, потребляемого в Калифорнии. Компания стала таким же неотъемлемым символом Калифорнии, как солнечный свет, апельсины и вино. Кроме того, «ГСП энд Л» славилась своим богатством, влиянием и, согласно утвердившемуся в ней самой убеждению, эффективностью. Представление о всемогуществе компании подтверждалось тем, что ее официальное название расшифровывали еще как «Господь, сеющий преуспевание и любовь».

Центр управления энергоснабжением «ГСП энд Л» представлял собой строго охраняемый подземный командный пункт. По словам одного посетителя, это было нечто среднее между операционной в больнице и капитанским мостиком на океанском лайнере. Посередине располагался пульт управления, от пола его отделяли две ступеньки. Здесь трудились главный диспетчер и шестеро его помощников. Поблизости находилась клавиатура двух компьютерных терминалов. В стены были вмонтированы бесчисленные тумблеры, схемы электросетей и подстанций с разноцветными лампочками и приборами, которые сигнализировали сиюминутное состояние двухсот пяти генераторов на девяносто четырех электростанциях компании, размещенных по всей территории штата. Обстановка здесь царила весьма напряженная, ведь шестерым помощникам диспетчера приходилось обрабатывать беспрерывный поток постоянно меняющейся информации. Благодаря продуманной системе звукопоглощения уровень шума оставался невысоким.

— Черт побери, а вы уверены, что больше нигде не купить электроэнергии? — спросил стоявший на возвышении у диспетчерского пульта рослый, крепкого сложения мужчина в рубашке с короткими рукавами. Ним Голдман, вице-президент по планированию и заместитель председателя совета директоров «ГСП энд Л», из-за духоты приспустил свой галстук, и сквозь расстегнутый ворот рубашки проглядывала волосатая грудь. Растительность на его груди напоминала волосы на голове — черные, вьющиеся, сквозь которые пробивалась редкая изящная седина. Лицо у него было волевое, с крупными чертами, слегка смуглое, взгляд источал прямоту и властность и в большинстве случаев, но не в данный момент, склонность к остроумию. Хотя Ниму Голдману было под пятьдесят, он обычно выглядел моложе. Сегодня же сказались напряжение и усталость.

Последние несколько дней он задерживался на работе до полуночи, а в четыре утра был уже на ногах, чтобы побриться, поэтому на его лице уже появлялась щетина. Как и все, кто находился в Центре управления, Ним обливался потом от нервного напряжения, а еще из-за того, что в связи с жесточайшим кризисом несколько часов назад было ограничено время работы воздушных кондиционеров. Между тем с призывами к населению бережно расходовать электроэнергию обращались радио и телевидение. Однако, судя по резко нарастающей кривой на графике, о чем было известно всем в Центре, на это обращение мало кто обратил внимание.

Главный диспетчер, седовласый ветеран компании, вопрос Нима воспринял с обидой. Вот уже пару суток двое его помощников, подобно отчаявшимся домохозяйкам в поисках желаемого товара, обзванивали другие штаты, а также Канаду в попытке договориться о закупках свободной электроэнергии. Об этом Ним Голдман не мог не знать.

— Мистер Голдман, мы по крохам собираем все, что удается получить из Орегона и Невады. Единая энергетическая система Тихоокеанского побережья работает на пределе. Из Аризоны нам кое-что подбросили, но они сами задыхаются. Как бы они не обратились уже завтра с той же просьбой к нам.

— Вот мы и дали им понять, что пусть не надеются, — раздался голос помощницы диспетчера.

— Ну а хотя бы на сегодня нас еще хватит? — Это был Эрик Хэмфри, председатель совета директоров, который оторвался от чтения выданной компьютером оценки ситуации, чтобы задать этот вопрос. Негромкий голос Хэмфри, как всегда, выделялся свойственной коренным выходцам из Бостона самоуверенностью, которой он и сегодня прикрывался, как броней. Между прочим, мало кому удавалось пробиться сквозь ее толщу. Он уже тридцать лет жил и преуспевал в Калифорнии, однако лоск Эрика Хэмфри, выходца из Новой Англии, нисколько не потускнел под воздействием бесцеремонных нравов жителей Западного побережья. Эрик Хэмфри был небольшого роста, плотного телосложения, с мелкими чертами лица. Он носил контактные линзы и был неизменно по моде одет. Несмотря на жару, он был в темной деловой тройке, поэтому ничто не выдавало, что ему так же жарко, как и остальным.

— Все не очень здорово, сэр, — заметил главный диспетчер, заглатывая очередную таблетку джелюсила. Бог знает которую по счету за один только день. Диспетчерам это лекарство требовалось из-за нервных перегрузок, и руководство «ГСП энд Л» решило сделать широкий жест — в здании компании установили автомат, из которого сотрудники могли бесплатно получать нейтрализатор кислотности.

— Если мы и продержимся, — добавил Ним Голдман, обращаясь к председателю, — то на волоске и при огромной доле везения.

Как диспетчер отметил чуть раньше, резервные генераторы компании «ГСП энд Л» уже заработали на полную мощность. Он не стал объяснять всем присутствующим, поскольку они и так все знали, что коммунальная служба, каковой, по сути дела, являлась компания «ГСП энд Л», обладала резервными мощностями двух типов — «рабочий резерв» и «резерв в состоянии готовности». В «рабочий резерв» входили генераторы, работающие, но не на полную мощность, однако в любую минуту при необходимости им можно было задать предельную нагрузку. «Резерв в состоянии готовности» включал в себя генерирующие мощности, незадействованные, но могущие быть запущенными на полную мощность в течение десяти-пятнадцати минут.

Еще час назад последний генератор из категории «рабочий резерв в состоянии готовности» — две газотурбинные установки на электростанции близ Фресно, мощностью шестьдесят пять мегаватт каждая, — перешел в категорию рабочего резерва и стал функционировать с максимальной нагрузкой. Таким образом, компания осталась без каких-либо оперативных резервов.

Тут в разговор резко вмешался грузный, сутуловатый, угрюмый мужчина с массивной челюстью и кустистыми бровями. Выслушав перепалку между председателем и диспетчером, он сказал:

— Будь все это трижды проклято! Имей мы на сегодня более или менее достоверный прогноз погоды, ни за что не влипли бы в такую историю.

Рей Паулсен, вице-президент компании, отвечавший за безаварийную работу энергохозяйства, порывисто встал из-за стола, за которым он и еще несколько человек рассматривали кривые потребления электроэнергии, сравнивая сегодняшний день с другими жаркими днями прошлого года.

— Все прочие метеорологи ошиблись в своих прогнозах, не только наши, — возразил ему Ним. — Я сам читал вчера в вечерней газете и слышал сегодня утром по радио, что жара спадет.

— То-то и оно! Оттуда, наверно, она и позаимствовала эту информацию — из какой-нибудь газеты! Вырезала ее и наклеила на карту прогнозов. Держу пари.

Паулсен свирепо посмотрел на Нима, тот лишь пожал плечами. Ни для кого не было секретом, что они ненавидели друг друга. Совмещение двух постов — руководителя отдела планирования и заместителя совета директоров — означало обладание в компании «ГСП энд Л» чрезвычайными полномочиями, то есть для Нима не существовало ведомственных границ. В прошлом Ним неоднократно вторгался в сферу ответственности Паулсена, и хотя тот стоял на две ступени выше Нима в кадровой иерархии компании, с этим трудно было что-либо поделать.

— Если под «она» подразумевают меня, то вы могли бы, Рей, хотя бы ради приличия, называть меня по имени.

Присутствующие вытянули головы в направлении, откуда раздался голос. Никто и не заметил, как в зале появилась миниатюрная самоуверенная брюнетка. Это была Миллисент Найт, главный метеоролог компании. Впрочем, ее появление не стало ни для кого сюрпризом. Метеорологический отдел, включая и кабинет мисс Найт, являлся частью Центра управления, а от основного помещения его отделяла лишь стеклянная стена.

Кого-нибудь еще подобное замечание могло бы смутить, но только не Рея Паулсена. Его карьера в компании «Голден стейт пауэр энд лайт» складывалась непросто. Она началась тридцать пять лет назад с должности помощника в ремонтной выездной бригаде. Затем Рей стал обходчиком ЛЭП, мастером и так далее, не минуя ни одной ступеньки управленческой лестницы. Однажды во время снежной бури в горах порывом ветра его сбросило на землю с высоковольтной опоры. В результате он повредил себе позвоночник и на всю жизнь остался сутулым. Вечерние занятия в колледже за счет компании позволили юному Паулсену стать дипломированным инженером, и его знания системы организации «ГСП энд Л» стали энциклопедическими. Правда, ему так и не довелось пообтесаться и научиться хорошим манерам.

— Все это чушь собачья, Милли! — огрызнулся Паулсен. — Я просто сказал, что думаю, и все тут. Если вы работаете, как мужчина, то и спрос с вас мужской. И нечего тут обижаться.

— Мужчина или женщина, разве в этом дело? — возмутилась мисс Найт. — Мой отдел отличается высокой точностью прогнозирования — восемьдесят процентов! Вам это прекрасно известно. Более точных прогнозов не найдете нигде.

— Но сегодня и вы, и ваши люди такую чушь несете. Уши вянут.

— Ну Бога ради, Рей, — запротестовал Ним Голдман. — Перестаньте. Всему есть мера.

Эрик Хэмфри взирал на перепалку с явным безразличием. Хотя председатель никогда однозначно не высказывался относительно споров между руководящими сотрудниками, иногда складывалось впечатление, что он и не больно протестовал, лишь бы это не сказывалось на работе. По-видимому, Хэмфри относился к когорте бизнесменов, которые считали, что абсолютная гармоничность организации сродни самодовольству. Но при необходимости председатель мог пресечь всякие перебранки своим непререкаемым авторитетом.

Строго говоря, в тот момент руководящим сотрудникам компании Хэмфри, Ниму Голдману, Паулсену и некоторым другим совсем не обязательно было собираться в Центре управления. Команда была в полном сборе. Все отлично знали, как действовать в чрезвычайных ситуациях. Все детали были давно отработаны. Большая часть соответствующих операций осуществлялась с помощью компьютеров, дополненных конкретным набором инструкций. Однако при возникновении кризиса, в объятиях которого оказалась компания «ГСП энд Л», Центр управления как магнит притягивал всех, кому позволялось здесь находиться: ведь сюда стекалась самая оперативная информация.

Наиболее существенный вопрос, который оставался без ответа: может ли спрос на электроэнергию возрасти настолько, что удовлетворение его окажется под вопросом? Если да, то неизбежно пришлось бы смириться с отключением целых блоков подстанций, обесточив тем самым отдельные части Калифорнии и в условиях возникшего хаоса изолировав ряд населенных пунктов.

Между тем компания уже перешла на энергосберегающий режим работы. Начиная с десяти часов утра происходило постепенное понижение сетевого напряжения, в результате чего потребители «ГСП энд Л» стали получать электроэнергию с сетевым напряжением на восемь процентов ниже нормы. Благодаря этому понижению удалось добиться некоторой экономии. Однако в результате бытовые электроприборы — фены для сушки волос, электрические пишущие машинки, холодильники — получали теперь питание на десять вольт ниже обычного, в то время как специальное мощное оборудование — на девятнадцать-двадцать вольт ниже нормы. Из-за понижения рабочего напряжения падала мощность всякой аппаратуры, а электромоторы перегревались и шумели больше обычного. Появлялись сбои в работе некоторых компьютеров; те, что не имели встроенных стабилизаторов, самопроизвольно отключались, оживая лишь с подачей нормального напряжения. Одним из побочных эффектов стало сжатие телевизионного изображения. Не так ярко горели и лампы накаливания. В общем и целом кратковременное падение напряжения особого ущерба не принесло.

Впрочем, и восемь процентов было крайним пределом. Если понижать напряжение еще больше, электромоторы стали бы перегреваться, а может быть, и сгорать, создавая угрозу пожара. Поэтому если частичное сокращение подачи электричества не даст ожидаемого эффекта, оставалась крайняя мера — сократить нагрузку, в результате чего целые районы остались бы полностью без электричества.

Все должно было решиться в ближайшие два часа. Если «ГСП энд Л» каким-нибудь путем сможет выкрутиться до второй половины дня, а в жаркие дни именно на это время приходится пик спроса на электроэнергию, нагрузка уменьшится и уже не будет повышаться до завтрашнего дня, а завтра, Бог даст, жара отпустит, и тогда проблема разрешится сама собой.

Но если нынешняя нагрузка, постоянно возраставшая в течение всего дня, никак не угомонится… то худшего не избежать.

Между тем Рей Паулсен продолжал упорствовать.

— Послушайте, Милли, — не отступал он, — согласитесь, сегодняшняя сводка погоды — это предел идиотизма. Не так ли?

— Да, это так. Если излагать ее столь отвратительным и мерзким образом. — Темные глаза Миллисент Найт переполнялись гневом. — Но верно и то, что в тысяче миль от побережья пришли в движение воздушные массы, именуемые Тихоокеанским фронтом. Метеорологам пока еще мало что известно об этом. Но иногда он за день-другой опрокидывает все прогнозы погоды для Калифорнии. — Она замолчала и презрительно добавила: — Или вы настолько погрязли в электропроводке, что забыли про элементарные законы природы?

Паулсен оторопел. Краска ударила ему в лицо.

— Угомонитесь!

Но Милли проигнорировала его реплику.

— Или вот еще что. Я и мои сотрудники честно выполнили свою работу в пределах возможного. А вы, наверно, запамятовали, что при составлении прогноза погоды всегда есть место для сомнений? Я ведь вас не подталкивала к закрытию «Мэгалии-2» на профилактику. Решение принимали вы сами — теперь же обвиняете в этом меня.

Стоявшие вокруг стола захихикали. Один даже проговорил:

— Вот уж попала в самую точку.

Всем было хорошо известно, что нынешняя критическая ситуация с энергоснабжением частично вызвана остановкой второго энергоблока электростанции «Мэгалия».

Второй энергоблок «Мэгалии» компании «ГСП энд Л» располагался севернее Сакраменто и представлял собой крупный турбогенератор, способный развивать мощность шестьсот тысяч киловатт. Энергоблок был запущен примерно десять лет назад и с тех пор доставлял одни неприятности. Постоянные разрывы труб котла и прочие более серьезные неполадки часто выводили его из строя. Последний раз «Мэгалия-2» была отключена на целых девять месяцев из-за необходимости замены патрубков пароперегревателя. Но даже после столь длительного ремонта поломкам не было конца. Как сказал один инженер, эксплуатация «Мэгалии-2» напоминала попытку удержать на плаву тонущий линейный корабль.

На минувшей неделе директор «Мэгалии» попросил Рея Паулсена дать разрешение на отключение второго энергоблока, чтобы произвести ремонт подтекающих котельных труб. Как он выразился, «пока этот дьявольский кипятильник не взлетел на воздух». До вчерашнего дня Паулсен категорически возражал. Учитывая незапланированные ремонтные отключения в других местах еще даже до наступления нынешней жары, компания «ГСП энд Л» не могла отказаться от энергии, которую вырабатывала «Мэгалия-2». Как всегда, приходилось разбираться в приоритетах — что по важности на первом месте, а с чем можно повременить. В таких случаях риск неизбежен. Вчера вечером, прочитав прогноз синоптиков о смягчении жары на следующий день и взвесив все «за» и «против», Паулсен дал разрешение на немедленное отключение турбогенератора всего на несколько часов для охлаждения котла. До сегодняшнего утра генераторы «Мэгалии-2» замерли, что позволило удалить подтекающие патрубки из нескольких магистралей. Несмотря на отчаянность сложившегося положения, об эксплуатации «Мэгалии-2» речь могла быть только через пару дней.

— Если бы прогноз был точным, — огрызнулся Паулсен, — «Мэгалия» продолжала бы работать.

Председатель покачал головой. Тут было много чего сказано. Расследованием, кто прав, кто виноват, можно будет заняться позже. Сейчас не до этого.

Посовещавшись о чем-то у диспетчерского пульта, Ним Голдман, заглушая своим мощным голосом всех остальных, объявил:

— Режим ограниченной подачи электроэнергии вводится через полчаса. Это единственный путь. Мы вынуждены принять такое решение. — Он взглянул на председателя. — Нам надо оповестить средства массовой информации. Радио и телевидение еще успеют поставить в известность население.

— Действуйте, — проговорил Хэмфри. — Может, кто-нибудь соединит меня по телефону с губернатором?

— Слушаюсь, сэр. — Помощник диспетчера стал набирать номер телефона.

На лицах собравшихся в зале было написано уныние. Сознательное прекращение подачи электроэнергии потребителям — такого еще ни разу не случалось за все сто двадцать пять лет существования компании.

Тем временем Ним Голдман из другого помещения звонил в отдел информации компании. Надо было незамедлительно приступать к соответствующему оповещению потребителей. В подобных случаях отдел информации компании действовал строго по инструкции. Если прежде о решении, связанном с ограничением подачи электроэнергии, было известно только ограниченному кругу лиц в компании «ГСП энд Л», теперь оно должно было стать достоянием широкой общественности. Кроме всего прочего, несколько месяцев назад было принято решение о том, что ограничения подачи электроэнергии, если таковые когда-либо будут иметь место, надлежит именовать не иначе, как «скользящие ограничения». Это был своего рода пиаровский ход, призванный подчеркнуть их временный характер, не допускающий какой-либо дискриминации отдельных районов штата в смысле энергоснабжения. Выражение «скользящее ограничение» оказалось придумкой одной молоденькой секретарши, после того как ее более опытные и хорошо оплачиваемые коллеги признались в неспособности придумать что-либо подходящее. Одним из отвергнутых вариантов были «поочередные урезания».

— На проводе Сакраменто, кабинет губернатора, сэр, — сообщил помощник диспетчера Эрику Хэмфри. — Мне сказали, что губернатор сейчас на ранчо неподалеку от Стоктона, с ним пробуют связаться. А вас просят не вешать трубку.

Председатель только кивнул в ответ и подошел к телефону. Прикрыв трубку ладонью, он спросил:

— Кто-нибудь знает, где сейчас шеф? — Всем было понятно, что «шефом» звали главного инженера Уолтера Тэлбота. Это был шотландец, спокойный и невозмутимый, без пяти минут пенсионер. Он отличался неповторимым умением находить выход из самых сложных ситуаций.

— Да, я знаю, — проговорил Ним Голдман. — Он поехал взглянуть на Большого Лила.

Председатель нахмурился:

— Надеюсь, там все в порядке?

Тут взгляды всех присутствующих невольно привлекла к себе панель приборов с табличкой: «Ла Мишен № 5». Это и был Большой Лил — новейший и самый мощный энергоблок электростанции «Ла Мишен», что в пятидесяти милях от города.

Большой Лил! Своим рождением этот гигант, извергавший из своего чрева миллион с четвертью киловатт, был обязан компании «Лиллен индастриз оф Пенсильвания», а прозвище Лил, то есть лилипут, закрепилось за ним с легкой руки какого-то журналиста. Лил в немыслимых количествах заглатывал мазут, в результате чего возникал перегретый пар, приводивший в движение мощнейшую турбину. В прошлом у Большого Лила было немало противников. На стадии проектирования некоторые эксперты высказывали сомнения в целесообразности создания столь крупного энергоблока, полагая, что такая высокая степень зависимости от одного источника электроэнергии — откровенное безумие; был пущен в ход и ненаучный аргумент — сравнение с яйцами, положенными в одну корзину. Случись что — неизбежно разобьются все. Другие специалисты данный взгляд не разделяли. Они утверждали, что массовое производство электроэнергии с опорой на один такой источник, как Большой Лил, обойдется дешевле. Сторонники второго подхода взяли верх и до сих пор демонстрировали свою правоту. За два года после введения в эксплуатацию Большой Лил подтверждал свою экономичность и по сравнению с менее крупными энергоблоками отличался высокой степенью надежности, избавляя эксплуатационников от каких-либо забот. И сегодня установленный в Центре управления прибор, ко всеобщему удовлетворению, зафиксировал: Большой Лил, работая с максимальной нагрузкой, выдает целых шесть процентов суммарной мощности компании.

— Сегодня утром отмечена легкая вибрация турбины, — заметил Рей Паулсен, обращаясь к председателю. — Я уже обсудил это с шефом. Хотя оснований для особых опасений нет, мы решили, что ему надо самому посмотреть.

Хэмфри одобрительно кивнул. В общем, присутствие главного инженера в настоящий момент мало чем могло бы помочь, кроме разве что некоторого успокоительного воздействия.

— Губернатор на проводе, — раздался голос телефонистки в аппарате у Хэмфри.

Мгновение спустя в трубке послышался знакомый голос:

— Добрый день, Эрик.

— Добрый день, сэр, — ответил председатель. — Боюсь, что у меня для вас неприятное…

Именно в тот момент все и произошло.

На приборной панели под табличкой «Ла Мишен № 5» сработал зуммер — последовал целый ряд резких тревожных сигналов. Одновременно замигали желтые и красные сигнальные лампочки. Черная стрелка ваттметра блока № 5 дрогнула и затем резко опустилась на нулевую отметку.

— Боже праведный! — проговорил кто-то испуганным голосом. — Большой Лил остановился!

Сомнений на этот счет не осталось — стрелки ваттметра и других приборов замерли на нуле.

Реакция последовала мгновенно.

Словно проснулся и зачирикал установленный в Центре управления скоростной телетайп, выстреливая экспресс-информацию о сотнях по команде компьютеров отключений на трансформаторных подстанциях высоковольтной сети. Одно за другим срабатывали устройства защиты остальных генераторов, спасая их от повреждения. Между тем во многие части штата полностью прекратилась подача электроэнергии. Всего за пару секунд на огромном удалении друг от друга миллионы людей: заводские рабочие и конторские служащие, фермеры, домохозяйки, продавцы и покупатели, рестораторы, печатники, бензозаправщики, биржевые маклеры, владельцы отелей, парикмахеры, киномеханики и владельцы кинотеатров, водители трамваев, работники телестудий и телезрители, бармены, сортировщики почты, виноделы, врачи, ветеринары, любители игральных автоматов (этот перечень можно было бы увеличить до бесконечности) — остались без электроэнергии, таким образом оказавшись не в состоянии продолжить то, чем занимались еще мгновением ранее.

В разных зданиях лифты застревали между этажами. Работавшие в напряженном ритме аэропорты в один миг оказались парализованными. На улицах и автомагистралях отключились светофоры, перед транспортной сферой замаячил губительный хаос.

На одной восьмой части территории штата Калифорния (а это по площади значительно больше Швейцарии) с населением приблизительно три миллиона человек все вдруг замерло. Что еще совсем недавно рассматривалось всего лишь как предположение, теперь обернулось катастрофической реальностью, кстати сказать, куда более разорительной, чем это могло показаться вначале. У пульта управления, избежавшего участи отключения благодаря специальным приспособлениям, лихо орудовали все трое диспетчеров. Они рассылали инструкции касательно действий в чрезвычайных обстоятельствах, обзванивали электростанции и дежурных на конкретных участках электросетей, проверяли схемы электросистемы, установленные на вращающемся барабане, отслеживали информацию, поступавшую на мерцающие экраны дисплеев. Им еще предстояло ох как много потрудиться, хотя их явно обгоняли компьютеры, включившиеся в разруливание возникшей ситуации.

— Эй, Эрик, — донесся до Хэмфри голос губернатора по телефону, — у нас только что все погасло.

— Знаю, — как бы подтвердил председатель. — Ради этого я тебе и звонил.

По другому телефону на прямом проводе с Центром управления электростанции «Ла Мишен» кого-то распекал Рей Паулсен:

— Черт возьми! Что там стряслось с Большим Лилом?

Глава 2

Взрыв на электростанции «Ла Мишен» компании «Голден стейт пауэр энд лайт» стал полной неожиданностью. За полчаса до этого главный инженер Уолтер Тэлбот прибыл на пятый энергоблок «Ла Мишен» — Большого Лила, чтобы проверить оперативное сообщение о легкой вибрации турбины, зафиксированной во время ночной смены. Главный был сухопарым, долговязым мужчиной, внешне суровым, однако не лишенным утонченного чувства юмора. Говорил с певучим акцентом уроженца Глазго, хотя за минувшие сорок лет ни разу не бывал в Шотландии, разве что присутствовал иногда на торжественных ужинах в честь Роберта Бернса в Сан-Франциско. В работе он не терпел суеты, вот и сегодня неторопливо и тщательно осматривал Большого Лила в сопровождении управляющего электростанцией инженера по имени Даниели, человека мягкого и интеллигентного. Между тем генератор-гигант продолжал выдавать электроэнергию, которой было достаточно, чтобы горели более двадцати миллионов обычных лампочек.

Иногда натренированный слух главного инженера и управляющего улавливал едва заметную вибрацию из глубин турбины, нарушавшую ее привычное гудение. Однако, проведя разные тесты, включая проверку коренного подшипника с помощью штыря с нейлоновым наконечником, главный инженер заключил:

— Оснований для беспокойства нет. Толстяк не подведет, а чего ему не хватает, мы узнаем, когда пройдет паника.

В это время они стояли рядом с Большим Лилом на полу из металлической решетки в машинном огромном, словно собор, зале. Гигантский турбогенератор длиной с городской квартал покоился на бетонном фундаменте, причем каждая из семи опор напоминала выбросившегося на сушу кита; непосредственно под корпусом турбоагрегата проходил огромный паропровод, по трубам которого из котла к турбине подводился пар под высоким давлением; кроме того, здесь были смонтированы разные технические приспособления. У обоих на голове были защитные каски, для защиты от шума служили наушники. Однако ни то ни другое не смогло спасти их от оглушительного взрыва, случившегося мгновение спустя. Главного инженера и управляющего электростанцией Даниели накрыла уже вторичная взрывная волна, возникшая под полом машинного зала. Вначале она разнесла в клочья один из трехфутовых паропроводов, по которому подавался пар от котла до топочной камеры. Вышел из строя и более тонкий маслопровод. Взрыв в сочетании с выбросом пара сопровождался пронзительным громоподобным грохотом. Затем струи пара при температуре 530 градусов под давлением 186 бар рванулись через колосниковые решетки, на которых стояли оба мужчины.

Смерть наступила мгновенно. Они буквально сварились, как овощи в пароварке. Через несколько секунд место аварии растворилось в плотных клубах дыма, которые поднимались от разрушенного маслопровода, вспыхнувшего от разлетавшихся вокруг кусков металла.

Двое рабочих-маляров, находившихся на строительных лесах высоко над машинным залом, почувствовав опасность от поднимавшихся черных клубов дыма, попытались вслепую вскарабкаться на металлический мостик, перекинутый в пяти метрах у них над головой. Но они не дотянулись и рухнули в разверзшийся под ними ад.

Только Центру управления энергоснабжением, расположенному в шестидесяти пяти метрах от места аварии и оборудованному двойными дверями, было суждено ограничить масштабы катастрофы. Благодаря мгновенной реакции техника, дежурившего у пульта управления пятого энергоблока, а также сработавшим автоматическим средствам защиты Большой Лил был отключен без ущерба для основных компонентов турбогенератора.

На расследование случившегося на «Ла Мишен» потребовалось несколько дней — все это время эксперты тщательно рылись в развалинах, помощники шерифа и агенты ФБР опрашивали тех, кто мог пролить свет на причину взрыва и сопутствующие ему обстоятельства. Сразу же возникла версия о совершении диверсии, что впоследствии и подтвердилось.

Собранные улики позволили составить достаточно ясную картину как самого взрыва, так и событий, ему предшествовавших.

Утром того дня, в одиннадцать часов сорок минут, мужчина в форме Армии спасения, белый, среднего телосложения, с бледным цветом лица, гладко выбритый, в очках со стальной оправой появился у главного входа в «Ла Мишен». В руках у него был небольшой чемоданчик типа «дипломат».

Охраннику посетитель предъявил письмо, по всей видимости, на гербовой бумаге компании «Голден стейт пауэр энд лайт», на основании которого ему разрешалось посещение объектов «ГСП энд Л» в целях проведения среди сотрудников сбора средств на благотворительные нужды Армии спасения, а именно — на организацию обедов для нуждающихся детей.

Охранник сказал посетителю, что тому надлежит пройти в кабинет управляющего и предъявить ему это письмо. Кроме того, охранник объяснил, как найти кабинет управляющего на втором этаже главного здания. Попасть туда можно было через вход, который не был виден с поста охранника. После этого посетитель отправился туда, куда указали. Охранник вновь увидел его лишь минут через двадцать, когда тот покидал территорию электростанции. Охраннику бросилось в глаза, что в руках у посетителя был все тот же чемоданчик.

Взрыв произошел час спустя.

Если бы охрана осуществлялась более строго, отметил в заключение следователь, этого посетителя не допустили бы на территорию станции одного, без сопровождения. Однако компания «ГСП энд Л», как, впрочем, и все общественные структуры, испытывала затруднения в организации службы безопасности. Принимая во внимание масштабы компании — девяносто четыре электростанции, огромное количество производственных зданий и складских помещений, сотни неохраняемых транспортных подстанций, целый ряд территориально удаленных друг от друга районных управлений, а также штаб-квартира компании, размещенная в двух высотных зданиях, — осуществление строгих мер безопасности, если оно вообще было реальным делом, обошлось бы в целое состояние. И это на фоне резкого повышения цен на топливо, роста зарплат и прочих эксплуатационных расходов, а также жалоб потребителей на и без того непомерно высокие тарифы на электричество и газ с призывом противодействовать повышению этих тарифов в будущем. По этим причинам штат привлекаемых охранников был достаточно ограничен, а связанные с этим факторы безопасности базировались на принципе гипотетического риска.

А вот на электростанции «Ла Мишен» гибель четырех человек продемонстрировала масштабы этого риска.

Полицейские расследования позволили установить, что за сотрудника Армии спасения выдавал себя мошенник, который почти наверняка воспользовался украденной где-то униформой. Предъявленное им письмо (даже если оно напечатано на гербовой бумаге «ГСП энд Л», раздобыть которую было не так уж трудно) оказалось подделкой. В любом случае сотрудникам «ГСП энд Л» было запрещено отвлекаться во время работы. Кроме того, не удалось выяснить происхождение подписи на бланке «ГСП энд Л». Охранник «Ла Мишен» вспомнил, что вместо подписи на бланке была какая-то закорючка.

Также было установлено, что, оказавшись внутри машинного зала, посетитель не попал в кабинет управляющего. Его там никто не видел. А если бы увидел, наверняка бы вспомнил.

И тогда родилась версия.

Скорее всего мнимый сотрудник Армии спасения спустился по короткой металлической лесенке в кабельный колодец, расположенный непосредственно под главным машинным залом электростанции. Здесь, как и этажом выше, какие-либо внутренние перегородки отсутствовали и, несмотря на переплетения теплоизолированных паропроводов и прочих коммуникаций, через решетчатый пол машинного зала четко проглядывали станины некоторых генераторов. Пятый блок нельзя было спутать ни с каким другим, он отличался от всех своим размером и габаритами вспомогательного оборудования.

Не исключено, что злоумышленник еще до того, как сунуться на электростанцию, ознакомился с конструктивными особенностями, хотя это, в общем, решающего значения не имело. По всей видимости, ему также было известно, что, как и все современные электростанции, «Ла Мишен» в высшей степени автоматизирована и на ее эксплуатации занято совсем немного людей, поэтому вероятность попасться кому-то на глаза здесь крайне мала.

Затем злоумышленник скорее всего прошел прямо под основание Большого Лила, где раскрыл свой чемоданчик, в котором была начиненная динамитом бомба. Чтобы никто не увидел его взрывное устройство, он выбрал металлический фланец на месте стыка двух трубопроводов. Заведя часовой механизм, он наверняка встал на цыпочки и установил заряд на выбранном месте. Именно в этом проявилась его техническая безграмотность. Будь он поумнее, наверняка установил бы бомбу поближе к главному валу генератора. Тогда взрыв причинил бы максимальный ущерб и вывел из строя Большой Лил минимум на год.

Эксперты по взрывчатым веществам подтвердили, что такой исход был бы вполне вероятен. Скорее всего диверсант применил устройство конической формы, в результате взрыва которого возникает направленная волна, со скоростью летящей пули целенаправленно разрушающая все на своем пути. В данном случае таковым стал паропровод, идущий от котла.

Установив бомбу, злоумышленник направился из главного машинного зала к воротам, через которые как ни в чем не бывало покинул территорию электростанции — как и при появлении, он не привлек к себе никакого внимания. С этого момента его следы затерялись. Несмотря на интенсивные расследования, не удалось что-либо выяснить и о личности злоумышленника. Правда, на одной радиостанции раздался звонок: кто-то сообщил о причастности к взрыву некой подпольной революционной группы «Друзья свободы». Однако полиция не располагала никакой информацией о том, где базируется эта группа и каков ее состав.

Но все это выяснится позже. На электростанции «Ла Мишен» через полтора часа после взрыва царил хаос.

Пожарным, прибывшим на место аварии по автоматическому сигналу тревоги, пришлось тушить пылающее масло и проветривать главный машинный зал и нижние этажи, затянутые густым черным дымом. Когда наконец с этим было покончено, из зала вынесли четыре трупа. Тела главного инженера и управляющего, попавшие под струю перегретого пара, были обезображены до неузнаваемости. Один потрясенный этим жутким зрелищем работник электростанции сказал, что они выглядели как сварившиеся раки!

По предварительной оценке, ущерб, причиненный пятому энергоблоку, оказался незначительным. Встал вопрос о замене разрушенного пожаром маслопровода и соответствующего шарикоподшипника. Вот и все. На ремонтные работы, включая замену поврежденных паропроводов, потребовалась примерно неделя, после чего энергоблок-гигант снова вернулся в строй действующих. По иронии судьбы была устранена и легкая вибрация, разобраться в причинах которой приезжал на электростанцию главный инженер.

Глава 3

— Система распределения электроэнергии, пострадавшая от широкомасштабных незапланированных отключений, — терпеливо объяснял Ним Голдман, — напоминает детскую игру «Подбери пятьдесят две». Суть ее заключается в том, что вначале играющий примерно минуту разглядывает полный комплект (или колоду) карточек, а потом их без предупреждения рассыпают по полу. Карточки одну за другой поднимают с пола, чтобы восстановить первоначальный комплект.

Ним стоял на смотровой галерее, расположенной чуть выше центрального пульта и отгороженной от него стеклянной стеной, куда всего несколько минут назад были допущены репортеры газет, радио и телевидения. Журналисты мгновенно слетелись в «ГСП энд Л». Вице-президент компании Тереза ван Бэрен, отвечающая за связь со средствами массовой информации, только что уговорила Нима выступить перед ними на импровизированной пресс-конференции.

Некоторых журналистов раздражало то, в каком виде они получали ответы на свои вопросы.

— О, ради Бога! — запротестовала Нэнси Молино, репортер из «Калифорния экзэминер». — Избавьте нас от этой доморощенной чуши и просветите в конце концов о происшествии. Ведь мы здесь ради этого. Так что же не заладилось? На чьей все это совести? Какие меры собираетесь предпринять, если вообще собираетесь? Когда снова будет запущена электростанция?

Мисс Молино была напористой дамой, поражавшей своей агрессивной привлекательностью: высокие скулы придавали ее темнокожему лицу надменность, что в общем-то соответствовало характеру. Обычно же ее лицо выражало смесь любопытства и скептицизма, граничившего с презрением. Свою тонкую, гибкую фигуру она умело подчеркивала элегантными, даже с претензией на шик, туалетами. Среди коллег она снискала известность расследованиями и разоблачениями коррупции в общественных структурах. Для Нима же она была как бельмо на глазу. Судя по прошлым репортажам, компания «ГСП энд Л» симпатии у журналистки Молино не вызывала.

Несколько других репортеров в знак согласия закивали головами.

— На электростанции «Ла Мишен» произошел взрыв. — Ним едва сдержал эмоции, чтобы не огрызнуться. — Мы полагаем, что по меньшей мере двое наших людей погибли. Однако там горит масло, все окутано густым дымом, поэтому ничего больше я вам сказать не могу.

— Вам известны имена погибших? — спросил кто-то из присутствующих.

— Да, но пока мы не можем их назвать. Сначала надо сообщить об этом родственникам.

— Вам известна причина взрыва?

— Нет.

— А как насчет подачи электроэнергии? — продолжала обстреливать выступавшего репортер Молино.

— Частично энергоснабжение уже восстановлено. Полностью ремонтные работы закончатся часа через четыре. В сельской местности — в пределах шести часов. В общем, сегодня вечером все должно быть в норме.

В норме-то будет, только вот Уолтера Тэлбота уже не вернуть, подумал Ним. Лишь несколько минут назад из Центра управления пришла эта страшная весть. Ним, который много лет дружил с главным инженером, не успел в полной мере переварить суть происшедшего и ощутить боль утраты, которая, как он твердо знал, еще напомнит о себе позже. С управляющим электростанции «Ла Мишен» Даниели Ним был не очень хорошо знаком, поэтому его смерть воспринял не столь остро. Сквозь звуконепроницаемую стеклянную перегородку, отделявшую смотровую галерею от Центра управления, Ним наблюдал суету вокруг диспетчерского пульта. Ему хотелось вернуться туда как можно быстрее.

— Следует ли ожидать завтра еще одного отключения электроэнергии? — поинтересовался репортер, представлявший службу радионовостей.

— Если жара спадет, а предположительно так и будет, то нет.

Репортерские атаки продолжились, и Ним был вынужден обстоятельно объяснять журналистам, что такое пиковые нагрузки в условиях чрезвычайно жаркой погоды.

— Все, что вы нам тут излагаете, — едко заметила Нэнси Молино, — следует понимать таким образом, что ваши люди в Центре управления не сумели спланировать и предвидеть, что выходит за рамки привычного, не сообразуется с вашими устоявшимися подходами.

Ним ощутил прилив крови к лицу.

— Планирование может осуществляться только в таких рамках…

Это предложение так и осталось незаконченным.

После недолгого отсутствия на галерее снова показалась ответственная за общественные связи Тереза ван Бэрен. Это была невысокого роста, полная, суетливая женщина лет примерно сорока пяти, неизменно носившая мятые льняные костюмы и грубые туфли коричневого цвета. Часто не причесанная, она поражала своим неопрятным видом и напоминала скорее суматошную домохозяйку, но только не опытного ответственного работника компании.

— У меня для вас новость, — сказала миссис ван Бэрен взволнованным голосом. Руки у нее дрожали. В зале воцарилось молчание. — Нам только что стало известно, что погибли не двое, а четверо. Все они — сотрудники компании, которые во время взрыва находились на своих рабочих местах. Сейчас о случившемся уведомляют ближайших родственников, и уже через несколько минут мы передадим вам список погибших с их краткой биографией. Кроме того, я уполномочена довести до вашего сведения: хотя в данный момент доказательства отсутствуют, у нас есть основания полагать, что причиной взрыва стала диверсия.

Пока журналисты атаковали Терезу ван Бэрен, Ним осторожно выбрался из зала. Между тем Центр управления шаг за шагом восстанавливал нарушенную систему энергоснабжения.

Главный диспетчер у своего пульта манипулировал огромным количеством кнопок, успевая при этом разговаривать одновременно по двум телефонам. Он выдавал инструкции операторам подстанций, налаживая связь с электростанциями; это в результате взрыва на Большом Лиле произошло их автоматическое отключение от сети. Когда же сеть Тихоокеанского побережья была восстановлена, диспетчер, облегченно вздохнув, откинулся в своем сером металлическом вращающемся кресле и… снова принялся за телефоны, чтобы восстановить нагрузку. Почувствовав приближение Нима, он проговорил:

— Полдела сделано, мистер Голдман.

В понимании Нима это означало, что почти на половине территории, пострадавшей от внезапного отключения, полностью восстановлена подача электроэнергии. И процесс этот продолжался. Компьютеризированная автоматика была в состоянии отключить питание в сети несравненно быстрее, чем любая команда, поданная человеком, что, в общем, и произошло. А вот чтобы оживить работу всей системы, требовались непосредственные усилия технического персонала компании под наблюдением Центра управления.

Предпочтением пользовались административные центры, определявшие деловую активность; они снова оживали с подключением одного района за другим. За ними шли пригороды, в первую очередь те, в которых сосредоточились промышленные предприятия. Самыми последними в режиме ожидания на подключение оказались сельские поселки и отдаленные сельскохозяйственные районы.

Но и тут были сделаны некоторые исключения. Ввиду их особой значимости предпочтение отдавалось больницам, водопроводным и телефонным станциям, а также очистным сооружениям. Такие предприятия обычно имеют собственные автономные генераторы, но те могли обеспечить лишь часть требуемой нагрузки, и поэтому невозможно было обойтись без внешних источников питания. Кроме всего прочего, на особое к себе отношение претендовал избранный круг лиц.

Теперь главный диспетчер переключил внимание на необычную карту энергосети с бесчисленными цветными кружочками. Сложившееся там положение он как раз обсуждал по одному из телефонов.

Ним подождал, когда в разговоре возникнет пауза, и спросил:

— Что это за схема?

— Разве вы не знаете? — удивленно проговорил диспетчер.

Ним покачал головой. Даже вице-президент по планированию был не в состоянии охватить все детали деятельности такой гигантской компании, как «ГСП энд Л».

— «Оборудование жизнеобеспечения в частных домах». — Диспетчер подозвал одного из помощников и поднялся с кресла. — Надо малость передохнуть. — Всем своим видом демонстрируя усталость, он провел рукой по седой шевелюре, а потом задумчиво сунул в рот очередную таблетку джелюсила.

Сняв напряжение на какой-то миг, диспетчер положил карту-схему электросети между собой и Нимом.

— Красные кружочки — это «железные легкие», дыхательное оборудование, как сейчас их часто называют. Зеленым цветом обозначен аппарат «искусственная почка» у больных, страдающих почечной недостаточностью. А оранжевый кружок — кислородный аппарат, обеспечивающий дыхание младенца. Такие схемы у нас есть во всех подразделениях, и мы их постоянно обновляем. Нам помогают больницы: медики всегда в курсе дела и сообщают нам, где установлено такое оборудование.

— Вы только что ликвидировали пробел в моем образовании, — признался Ним. Он продолжил изучать карту, вызывающую у него откровенное восхищение.

— Большинство людей, привязанных к оборудованию жизнеобеспечения, в случае необходимости могут автоматически переключаться на батарейное питание. Для этого у них имеется специальное приспособление, — продолжал свои пояснения главный диспетчер. — Но когда отключается внешняя подача электроэнергии, для больных это травма. Поэтому, если случается отключение энергии в локальных масштабах, мы стараемся быстро установить причину неполадок. Затем, если остаются какие-то сомнения или сложности, мы срочно доставляем на место переносной генератор.

— Но у нас ведь нет такого количества переносных генераторов, особенно в связи со столь масштабным отключением, как сегодня.

— Нет, и такого количества ремонтных бригад тоже. Но сегодня нам здорово повезло. Наведенные нами справки показали, что пользователи оборудования жизнеобеспечения в домашних условиях никаких трудностей не испытали. — Диспетчер показал на карту. — Уже сейчас во всех этих точках подача электроэнергии восстановлена.

Сознание того, что на фоне масштабных катаклизмов проявляется забота и внимание к совсем малочисленной группе людей-инвалидов, трогало до глубины души. Разглядывая карту, Ним вспомнил хорошо знакомое ему пересечение — Лейквуд и Бальбоа. Одним из красных кружочков был отмечен жилой дом, мимо которого он неоднократно проезжал на своем автомобиле. Рядом было написано «Слоун». Скорее всего так звали больного на искусственном легком. Кто же этот Слоун? Что он собой представляет?

Но тут его размышления прервались.

— Мистер Голдман, с вами хочет поговорить президент. Он звонит с электростанции «Ла Мишен».

Ним взял телефонную трубку из рук одного из операторов Центра.

— Ним, — донесся из трубки голос Эрика Хэмфри, — вы ведь достаточно хорошо были знакомы с Уолтером Тэлботом, не так ли? — Несмотря на кризисные события, голос президента звучал, как и прежде, ровно. Сразу же после первых сообщений о взрыве он вызвал свой лимузин и вместе с Реем Паулсеном уехал на «Ла Мишен».

— Да, мы с Уолтером были друзьями. — Ним с трудом сдерживал себя, чтобы не разрыдаться. Почти одиннадцать лет назад они начали работать в компании «Голден стейт пауэр энд лайт». У них с главным инженером возникла взаимная симпатия, а затем и дружба. Сейчас ему даже представить было трудно, что все кончено.

— А что вы скажете о жене Уолтера? Вы хорошо ее знаете?

— Ардит? Очень хорошо. — Ним почувствовал, что президент слегка замялся, и поспешил сменить тему. — Ну как там у вас дела?

— Ничего хорошего. Мне еще никогда не доводилось видеть тела людей, сожженных перегретым паром. И надеюсь, больше не придется. Кожи на них практически не осталось — сплошные пузыри, а под ними голое мясо. Лица обезображены. — На какое-то мгновение самообладание оставило Эрика Хэмфри, но он взял себя в руки. — Именно поэтому мне хотелось бы, чтобы вы поехали к миссис Тэлбот, и побыстрее. Насколько мне известно, сообщение о смерти мужа стало для нее потрясением. Вот и поддержите ее по-дружески. А также хотел бы, чтобы вы уговорили ее, если сможете, конечно, воздержаться от присутствия на опознании мужа.

— О Боже, Эрик, — проговорил Ним. — Почему именно я?

— По одной простой причине. Кому-то это надо сделать. Вы ведь знали их обоих, причем явно лучше любого из нас. Я уже попросил друга Даниели встретиться с его женой с той же целью.

Нима чуть не взорвало: «Так почему бы вам самому не наведаться ко всем четырем вдовам? В конце концов, вы наш главный командующий, да и оклад у вас королевский, поэтому могли бы иногда позволить себе исполнить эту гнусную грязную миссию. Кроме того, разве родственники погибших во благо компании не заслужили того, чтобы ее самый ранжированный руководитель собственной персоной заехал к ним с выражением соболезнования?»

Но от него этих слов так и не дождались, поскольку он хорошо помнил о том, что, будучи крепким администратором, Дж. Эрик Хэмфри неизменно воздерживался от всего, что выходило за рамки его служебных обязанностей. Сейчас был тот самый случай, когда личное участие он предпочел переложить на плечи Нима и некоторых других своих неудачливых заместителей.

— Что ж, ладно, — уступил Ним. — Так и быть.

— Спасибо. И пожалуйста, передайте миссис Тэлбот мое глубокое соболезнование.

Возвращая телефонную трубку, Ним кипел от злости. Поручение президента ошарашило его. Разумеется, раньше или позже ему пришлось бы встретиться с Ардит Тэлбот и выдавить из себя подобающие в таком случае слова. К чему он морально не был готов, так это к необходимости исполнить данную миссию в самое ближайшее время.

Выходя из Центра управления, Ним столкнулся с Терезой ван Бэрен. Выглядела она вконец измотанной. Видимо, этому способствовала изматывающая встреча с журналистами. Кроме того, Уолтер Тэлбот был и ее близким другом.

— Не самый удачный день для всех нас, — проговорила она.

— Похоже, так оно и есть, — согласился Ним и поведал ей, куда собирается идти, а также о поручении Эрика Хэмфри.

Вице-президент по связям с общественностью поморщилась:

— Вам не позавидуешь. Малоприятная миссия. Впрочем, я слышала, что вы тут сцепились с Нэнси Молино.

— Стерва эдакая! — рассерженно пробурчал он.

— Именно стерва, ты прав, Ним. Но вместе с тем она исключительно мужественная журналистка, которая талантом значительно превосходит большинство своих бездарных коллег.

— Вы меня удивляете. В конце концов, именно она расплескивала враждебную критику против нас, даже не разобравшись в сути дела.

Тереза пожала плечами.

— Толстокожий монстр, на которого мы работаем, может выдержать несколько уколов и ударов. Что касается враждебности, то, по-видимому, это уловка с целью вытянуть из вас и других больше того, что уже сказано. Вам еще надо поучиться узнавать женский характер, Ним. Одних гимнастических ухищрений в постели недостаточно. Ходит молва, что вы в этом деле более чем преуспели. — Она окинула его лукавым взглядом. — Вы ведь не прочь поохотиться на женщин, а? — Неожиданно ее взгляд по-матерински потеплел. — Может, мне не надо было говорить вам этого именно сейчас. Поезжайте к вдове Уолтера и постарайтесь ее чем-нибудь утешить.

Глава 4

Ним Голдман влез в свою двухместную малолитражку «Фиат X19» и, протащившись сквозь пробки в центральной части города, устремился на северо-восток в направлении пригорода Сан-Рок, где проживали Уолтер и Ардит Тэлботы. Он хорошо знал дорогу, потому что часто ездил по этому маршруту.

Наступал вечер. Хотя минул уже час с небольшим, когда возвращавшиеся с работы автомобилисты попада́ли в самый-самый час пик, улицы все еще были забиты машинами. Дневная духота спала, но не намного.

Пытаясь устроиться поудобнее, Ним поерзал в кресле своего маленького автомобиля. Ведь в последнее время он явно поправился. Значит, надо сбросить вес, пока он еще влезает в свой «фиат». Иначе придется с ним распроститься, а это никак не входило в его планы. В выборе марки автомобиля отражались его убеждения. Ним считал, что обладатели больших автомобилей бессмысленно транжирят драгоценное топливо. Разве они не понимают, что их райской жизни рано или поздно наступит конец, а это обернется катастрофой. И одним из ее проявлений станет фатальная нехватка электроэнергии.

Ним понимал, что сегодняшний кратковременный перерыв в подаче электроэнергии — всего лишь горькая закуска перед основным блюдом, прелюдия к несравненно более серьезным и болезненным нехваткам в ближайшие год или два. Беда в том, что, судя по всему, эта перспектива мало кого волновала. Даже в компании «ГСП энд Л», в которой многие располагали той же информацией, что и Ним, и оценивали перспективы таким же образом, царило благодушное настроение. Его можно было бы сформулировать следующим образом: «А зачем волноваться? Все в итоге устроится. Уж как-нибудь удержим ситуацию в рамках. А пока не надо раскачивать лодку, не надо будоражить людей понапрасну».

В последние несколько месяцев только трое в административной иерархии «ГСП энд Л» — Уолтер Тэлбот, Тереза ван Бэрен и Ним — выступали за пересмотр позиции компании. Они настаивали на большей открытости в контактах с общественностью. Требовали предостеречь средства массовой информации, граждан и политических деятелей, что роковой энергетический кризис уже не за горами, что полностью предотвратить его не представляется возможным, а можно лишь смягчить его последствия, приступив к строительству новых электростанций в сочетании с широкомасштабными, мало популярными мерами по энергоснабжению. Однако пока в концептуальном подходе «ГСП энд Л» преобладали традиционная осторожность и боязнь задеть интересы власть предержащих. Никаких указаний на перемены отмечено не было. А теперь еще ушел из жизни Уолтер, один из троицы глашатаев надвигающейся катастрофы.

Чувство горя снова охватило Нима. До сих пор ему удавалось сдерживать слезы. Сейчас, оказавшись один в машине, он дал волю эмоциям: слезы потекли по лицу. В порыве отчаяния ему так хотелось выразить свое теплое отношение к Уолтеру, хотя бы помолиться за упокой его души. Он попытался вспомнить кадиш, еврейскую молитву, которую частенько слышал на заупокойных службах. По традиции ее читает ближайший родственник покойного по мужской линии в присутствии десяти мужчин иудейской веры. Губы его беззвучно зашевелились, и он, запинаясь, пробормотал древние арамейские слова. И вдруг осекся: окончание молитвы просто вылетело из головы — еще одно подтверждение того, что для него молитва не содержала логического смысла.

В его жизни бывали моменты, как сейчас, когда Ним ощущал идущий из глубины души порыв воспринимать себя религиозным человеком, чтобы найти собственное место в культурном наследии своего народа. Однако путь к религии, или по крайней мере к ее практическому отправлению, был для него закрыт. Причем собственным отцом еще до рождения сына. Дело в том, что Исаак Голдман приехал в Америку из Восточной Европы без гроша в кармане, но с глубокими социалистическими взглядами на жизнь. Сын раввина был убежден в несовместимости социализма и иудаизма. Поэтому он отверг религию своих предков, вызвав тем самым смятение в душе собственных родителей. Даже сейчас старый Исаак, которому исполнилось восемьдесят два года, по-прежнему потешался над основными догмами иудейской веры, которые представляли собой «банальный треп» между Богом и Авраамом и наивную сказку о «богоизбранном народе».

Ним вырос с уважением к выбору своего отца. Праздник еврейской Пасхи и святые дни Рош-га-Шана[1] и Йом Киппур[2] никак не отмечались в доме Голдманов. Не без влияния личного бунта деда подрастало уже третье поколение — собственные дети Нима — Леа и Бенджи. Они также воспитывались вне иудейских традиций и обрядов. Никому даже в голову не приходило сделать Бенджи обрезание или совершить обряд бар мицва, что иногда беспокоило Нима. Он спрашивал себя, а имеет ли он право, несмотря на некогда им самим принятые решения, отгораживать своих детей от пятитысячелетней истории еврейского народа? Он знал, что еще не поздно все отыграть обратно, но принимать решение не торопился.

Размышляя о своей семье, Ним вспомнил, что забыл позвонить Руфи и сообщить, что вернется домой поздно. Он снял трубку мобильного телефона справа под щитком приборов — это дополнительное удобство было заказано и оплачено компанией «ГСП энд Л». Ответила телефонистка, и Ним назвал ей свой домашний номер телефона. Некоторое время спустя он услышал длинные гудки, а затем голос сына.

— Квартира Голдманов. Говорит Бенджи Голдман.

Ним улыбнулся. Это был типичный Бенджи, в свои десять лет уже такой собранный и организованный, не то что его сестра Леа, которая хоть и была на четыре года старше, не в пример ему выглядела какой-то несобранной, отвечая на звонки небрежным «привет!».

— Это я — отец, — проговорил Ним. — Я звоню из автомобиля. — Он приучил своих домашних в подобных случаях не торопиться с ответом, потому что связь по автотелефону является односторонней. — Дома все в порядке?

— Да, папа, теперь в полном порядке. Но у нас тут не было электричества. — Бенджи тихонько рассмеялся. — Впрочем, ты об этом и так в курсе дела. И еще, пап, я перевел стрелки у всех часов.

— Это хорошо. Я был в курсе дела. А сейчас передай трубку матери.

— Леа хочет…

Ним уловил какую-то возню, а затем в трубке раздался голос дочери:

— Привет! Мы смотрели программу новостей по телевизору. Но тебя не показывали.

В голосе Леа присутствовали обвинительные интонации. Дети Нима уже привыкли к тому, что их отец мелькает на телеэкране как официальный представитель компании «ГСП энд Л». Вполне возможно, что его отсутствие в сегодняшних теленовостях скажется на авторитете Леа среди ее друзей.

— Ты уж прости меня, пожалуйста. Сегодня и без того было много чего. Передай трубку маме.

Возникла еще одна пауза. Потом до него долетел голос:

— Ним? — Это был мягкий голос Руфи.

Он нажал на кнопку переговорного устройства.

— Он самый, кто же еще? Добраться до тебя все равно что протолкнуться сквозь целую толпу.

Разговаривая по телефону, он продолжал управлять «фиатом» одной рукой, перестраиваясь в правый крайний ряд. Дорожный указатель напоминал, что до поворота на Сан-Рок оставалось полторы мили.

— Потому что детям тоже хочется поговорить с тобой. А может, потому что они не так уж часто видят тебя дома. — Руфь никогда не повышала голос, просто он звучал у нее неизменно мягко, даже когда она кого-то упрекала. Причем Ним был вынужден признать, что этот ее упрек был совершенно справедлив, и он даже пожалел, что вообще затронул данную тему.

— Ним, мы слышали в новостях, что случилось с Уолтером. Да и с другими тоже. Жуткая история. Я просто потрясена.

Ним понимал, что Руфь говорила искренне. Ей ведь было хорошо известно о его дружеских отношениях с главным инженером.

Такое сопереживание вообще было характерно для Руфи, хотя в целом в последнее время казалось, что по сравнению с прежними годами они все более отдалялись друг от друга. Впрочем, до откровенной враждебности дело никогда не доходило. Нет, такого явно не было. Руфь с ее несокрушимой невозмутимостью никогда бы такого не допустила, размышлял Ним. Ему не составило труда представить ее себе в эти минуты — спокойную и невозмутимую, с сочувственным выражением мягких серых глаз. Он часто задумывался о том, что в ней явно было что-то от Мадонны. Даже не обладая особо привлекательной внешностью, она производила поразительное впечатление в силу своей неповторимой индивидуальности, что позволяло говорить о ней как о красавице. Он также знал, что в эти минуты она вместе с Леа и Бенджи, стараясь объяснить им смысл произошедшего, при этом разговаривая с детьми на равных в своей неизменно спокойной, ненавязчивой манере. Для Нима Руфь всегда была великолепной матерью его детей. А вот их супружеские отношения утратили былую притягательность и даже стали скучными. Про себя он называл эти узы «идеально гладкой дорогой в никуда». К этому примешивалось кое-что еще. Возможно, как следствие их искривленных отношений. В последнее время у Руфи обнаружились собственные интересы, о которых она предпочитала никому не рассказывать. Несколько раз он звонил ей в то время, когда она обычно бывала дома, и тут выяснялось, что весь день она отсутствовала, да и потом уходила от объяснений, что на нее было не похоже. Может, Руфь завела себе любовника? Он вполне это допускал. В любом случае Нима интересовало одно: как долго еще и как далеко они будут плыть по течению, прежде чем произойдет столкновение, которое поставит все точки над i.

— Мы все потрясены, — признался Ним. — Эрик попросил меня заехать к Ардит, и сейчас я как раз еду к ней. Скорее всего задержусь допоздна. Так что не ждите меня.

Вообще говоря, в такой задержке не было ничего нового. Ним сплошь и рядом застревал на работе допоздна. В результате ужин сдвигался на поздний час либо вообще отменялся. По этой же причине Ним редко виделся с Леа и Бенджи: когда он возвращался домой, дети чаще всего уже спали. Порой Ним испытывал чувство вины из-за того, что уделял так мало времени собственным детям. Он знал, что тем самым причиняет беспокойство Руфи, хотя она редко заводила разговор на эту тему. Иногда ему даже хотелось, чтобы она высказывала свои претензии более определенно.

Однако сегодняшнее опоздание имело другую подоплеку. Здесь не требовалось никаких объяснений и оправданий даже перед самим собой.

— Бедная Ардит, — проговорила Руфь. — Ведь Уолтеру оставалось до пенсии совсем чуть-чуть. А тут еще это сообщение как гром среди ясного неба — и все предстало в тягостно невыносимом виде.

— Какое сообщение?

— Да я думала, ты в курсе. Его передали в программе новостей. Люди, подложившие бомбу, прислали на радиостанцию какое-то коммюнике — кажется, они это так называют. Они даже похваляются своим поступком. Можешь себе представить? Ну разве это люди?

— Какая это радиостанция? — Ним быстро отложил телефонную трубку, включил радио и, вновь схватив трубку, успел поймать ответ на свой вопрос.

— Не знаю, — ответила Руфь.

— Послушай, — продолжил он, — все это очень важно. Сейчас я разговор заканчиваю, а если получится, позвоню тебе от Ардит.

Ним положил трубку в гнездо аппарата. Он уже настроил радио на волну станции, передающей самую оперативную информацию, и взглянул на часы — значит, через минуту будут самые последние новости в кратком изложении.

Вот показался поворот на Сан-Рок, и Ним свернул свой «фиат» с главной дороги вправо. Отсюда до дома Тэлботов оставалась какая-нибудь миля.

Между тем в радиоэфире пронесся сигнал трубы, за которой последовали точки и тире в духе азбуки Морзе — позывные сводки новостей. Сообщение, которое интересовало Нима больше всего, было в начале выпуска:

— Группа лиц, называющих себя «Друзья свободы», заявила о своей ответственности за взрыв, который произошел сегодня на электростанции, принадлежащей компании «ГСП энд Л». Взрыв стал причиной гибели четырех человек и привел к серьезному нарушению в подаче электроэнергии.

Заявление «Друзей свободы» было записано на магнитофонную пленку, доставленную на радиостанцию сегодня во второй половине дня. Как подтвердили в полиции, содержащаяся в заявлении информация указывает на ее подлинность. В данный момент магнитофонная запись изучается в поисках возможности разгадки происшествия.

Ним подумал: похоже на то, что станция, которую он поймал, вовсе не располагала той самой магнитофонной записью. Дело в том, что хозяева радиостанций не любили признавать сам факт наличия конкурентов, и хотя эта новость представлялась слишком важной, чтобы ее можно было проигнорировать, ссылка на другую радиостанцию отсутствовала.

— По сообщениям, неизвестный мужской голос на упомянутой магнитофонной пленке произносит: «„Друзья свободы“ привержены делу народной революции и выражают свой протест против алчности капиталистической монополии на электроэнергию, которая по праву принадлежит народу». Конец цитаты.

Комментируя гибель людей, последовавшую в результате взрыва, в магнитофонной записи говорится следующее, цитируем: «Убивать мы никого не собирались. Но в той народной революции, что сейчас разворачивается, капиталистам и их лакеям придется понести жертвы и ответить за преступления перед человечеством». Конец цитаты.

Официальный представитель компании «ГСП энд Л» подтвердил, что причиной сегодняшнего взрыва явилась диверсия, однако от других комментариев отказался.

В скором времени ожидается повышение розничных цен на мясо, сегодня в Вашингтоне министр сельского хозяйства заявил представителям потребительских…

Дотянувшись до радиоприемника, Ним выключил его. Столь пустопорожние новости действовали на него угнетающе. Интересно, как они скажутся на Ардит Тэлбот, с которой он вот-вот встретится?

В сгущающихся сумерках он отметил несколько автомобилей, припаркованных рядом со скромным аккуратным двухэтажным домом Тэлботов в окружении роскошных цветочных клумб. Цветы были давним увлечением Уолтера. В окнах первого этажа горел свет.

Ним припарковал свой «фиат», запер машину и по дорожке направился к дому.

Глава 5

Дверь в особняк была открыта, изнутри доносился нестройный шум голосов. Ним постучал и стал ждать. На его стук никакой реакции не последовало, тогда Ним вошел.

В холле голоса воспринимались отчетливее. Он понял, что они доносятся справа, из гостиной. Сразу узнал голос Ардит. Ее окрашенные истеричным рыданием обрывки фраз:

— О Боже! Эти убийцы… был таким хорошим, добрым… никогда никого не обидел… и обзывать его такими грязными словами…

На эти всхлипывания накладывались и другие голоса. Ее пытались успокоить, но тщетно.

Ним замер в нерешительности. Дверь в гостиную была приоткрыта, но он не мог заглянуть внутрь, и его никто не мог увидеть. Возникло искушение выйти на цыпочках из дома так же незаметно, как он и появился здесь. Но тут неожиданно дверь в гостиную распахнулась и из нее вышел мужчина. Быстро закрыв дверь за собой, он прислонился к ней спиной. Его тонкое лицо с бородкой было бледным от нервного напряжения. Он нахмурился, словно желая хоть на мгновение передохнуть. Из-за закрытой двери никаких голосов уже почти не было слышно.

— Уолли, — тихо проговорил Ним. — Уолли.

Мужчина открыл глаза. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

— О, это ты, Ним. Спасибо, что пришел.

Ним знал Тэлбота-младшего, который был единственным сыном Уолтера, почти столько же времени, сколько поддерживал дружеские отношения с его теперь уже покойным отцом. Уолли-младший работал в компании «ГСП энд Л» инженером по эксплуатации линий электропередачи. Он был женат, имел детей и проживал на другом конце города.

— Меня переполняет скорбь, Уолли. На большее у меня просто нет слов.

Уолли Тэлбот только кивнул в знак благодарности за сочувствие.

— Я понимаю. — Каким-то извинительным жестом он показал на комнату, из которой только что вышел. — Мне надо было хоть на минуту выйти. Какой-то дурак включил телевизор, и все услышали заявление этих гнусных ублюдков. Нам только-только удалось немного успокоить мать. А сейчас она снова убивается. Ты, наверно, сам слышал?

— Да, а кто там с ней?

— Прежде всего, конечно, Мэри. Мы попросили присмотреть за детьми, а сами немедленно приехали сюда. Потом начали приходить соседи, большинство из них все еще здесь. Я, разумеется, понимаю, что они тут из добрых побуждений, да вот толку-то от их присутствия… Если бы отец был сейчас с нами, он бы… — Уолли замолчал, изобразив на лице вымученную улыбку. — Трудно свыкнуться с мыслью о том, что его здесь больше никогда не будет.

— У меня такое же ощущение. — Ниму стало ясно, что Уолли просто не по силам взять в свои руки происходящее в доме. — Послушай, — сказал он, — так не может больше продолжаться. Давай-ка пойдем в гостиную. Я поговорю с твоей матерью и постараюсь ее успокоить. А вы с Мэри начнете выпроваживать всех остальных.

— О’кей. Так будет разумно. Спасибо тебе, Ним.

Кого в этой ситуации Уолли явно не хватало — так это распорядителя.

Когда Ним с Уолли появились в гостиной, в ней скопилось, наверное, человек десять. Одни сидели, другие стояли. Комната была уютная, светлая и вместе с тем достаточно просторная. Но сейчас она казалась переполненной. Несмотря на работающий кондиционер, было душно. Некоторые одновременно разговаривали друг с другом, и даже телевизор не был выключен, усугубляя гвалт голосов. Ардит Тэлбот сидела на диване в окружении нескольких женщин, одной из которых была Мэри, жена Уолли-младшего. Других Ним не знал. Видимо, это были соседи, о которых говорил Уолли.

Хотя Ардит исполнилось шестьдесят (Ним с Руфью присутствовали на этом дне рождения), она оставалась на удивление привлекательной женщиной с хорошей фигурой, а на лице едва угадывались прожитые годы. В модно подстриженных золотисто-каштановых волосах слегка пробивалась седина. Ардит постоянно играла в теннис и отличалась отменным здоровьем. Но сегодня она явно сломалась. Ее заплаканное лицо осунулось и постарело.

Ардит произносила какие-то бессвязные слова, прерываемые рыданиями. Однако, увидев Нима, замолчала.

— Ах, Ним, — проговорила она, протягивая к нему руки. Окружавшие Ардит расступились, чтобы он мог подойти к ней. Ним сел на диван рядом с Ардит и обнял ее. — Ах, Ним, — повторила она. — Ты слышал, какая беда случилась с Уолтером?

— Да, дорогая, — едва слышно ответил он. — Я знаю.

Ним наблюдал за тем, как в противоположной части комнаты Уолли выключил телевизор, потом отвел в сторону жену и принялся́ что-то тихо ей объяснять. В ответ Мэри кивнула. Затем оба подошли к остальным находящимся в гостиной, благодаря и деликатно оттесняя их по очереди к двери. Ним не отпускал руку Ардит, избегая всяких слов, пытался успокоить и утешить изрыдавшуюся женщину. Вскоре в гостиной стало тихо.

Ниму было слышно, как закрылась дверь за последним из уходивших гостей. Уолли с Мэри вернулись из передней, распростившись с соседями. Уолли провел рукой по волосам и бороде.

— Я бы не отказался от глотка виски, — сказал он. — Кто-нибудь составит мне компанию?

Ардит и Ним кивнули в знак согласия.

— Я все сделаю, — сказала Мэри. Она быстро принесла бокалы и напитки. Потом убрала пепельницы и привела в порядок гостиную — скоро не осталось и следа от былого беспорядка. Миниатюрная женщина, Мэри поражала изяществом и одновременно деловитостью. До того как выйти замуж за Уолли, она сотрудничала с каким-то рекламным агентством, да и сейчас продолжала работать по договорам, не забывая при этом о своих семейных обязанностях.

Ардит отпила небольшой глоток виски и выпрямила спину — значит, к ней возвращалось самообладание. Вдруг она воскликнула:

— Наверное, я ужасно выгляжу.

— Ничуть не хуже любой другой женщины, окажись она в твоем положении, — заверил ее Ним.

Тем не менее Ардит подошла к зеркалу.

— Боже праведный! — ужаснулась она. — Только, пожалуйста, не ставьте свои бокалы. Я сейчас вернусь. — Она вышла из гостиной с бокалом шотландского виски в руке. По звукам ее шагов всем стало ясно, что хозяйка дома поднялась по лестнице наверх.

«Не много найдется мужчин, которые не уступят женщинам в их силе и стойкости», — вдруг подумалось Ниму.

Тем не менее он решил, что предостережением, исходившим от Эрика Хэмфри: семье не следует лицезреть останки покойного, — он поделится сначала с Уолли. Ним с содроганием вспомнил слова президента компании: «Кожи практически не осталось… Лица обезображены до неузнаваемости». Мэри вышла на кухню. Пока оба оставались наедине, Ним как можно деликатнее, избегая подробностей, объяснил суть вопроса.

Реакция последовала мгновенно. Уолли опрокинул остатки виски в бокале.

— О Боже! — взмолился он со слезами на глазах. — Об этом даже слышать невозможно. Рассказать такое матери я не смогу. Придется это сделать тебе.

Ним оцепенел, с ужасом представив себе то, что ему предстояло.

Четверть часа спустя в гостиной появилась Ардит. За это время она привела лицо в порядок, причесалась, переоделась, сменив прежнее платье на элегантную блузку с юбкой. По крайней мере для наблюдателя со стороны она выглядела очень даже привлекательной, и только во взгляде и во всем ее облике застыла скорбь. Следом за ней в гостиной появилась и Мэри. Уолли сам наполнил бокалы, и все четверо застыли в тяжелом молчании. Они просто не знали, о чем говорить.

Тишину нарушила Ардит.

— Я хочу взглянуть на Уолтера, — сказала она с решимостью в голосе. Затем, повернувшись к Уолли, проговорила: — Тебе известно, куда отвезли твоего отца и вообще… что там готовится?

— Ну-у… в общем, так… — Слова застряли у Уолли в горле. Он поднялся, поцеловал мать и, отведя в сторону глаза, продолжил: — Понимаешь, мама, тут есть одна проблема. Ним тебе сейчас все объяснит. Я все правильно говорю, Ним?

В эту минуту Ним был готов сквозь землю провалиться.

— Мама, дорогая, — проговорил все еще стоявший рядом Уолли, — мы с Мэри должны ненадолго съездить к детям. Мы вернемся, и кто-то из нас останется с тобой на ночь.

Но Ардит словно пропустила это замечание мимо ушей.

— Какие там еще проблемы?.. Почему я не могу взглянуть на Уолтера?.. Может, кто-нибудь мне объяснит?

Уолли тихо вышел из гостиной, следом за ним последовала Мэри. Казалось, Ардит этого даже не заметила.

— Прошу вас… Ну почему я не могу…

Ним взял ее за руки.

— Ардит, послушайте меня. Уолтер погиб внезапно. Все случилось быстрее чем за секунду. Он даже не успел сообразить, что вокруг происходит, и даже не ощутил боли. — Ним надеялся, что все так и было. — Но в результате взрыва тело его было изувечено.

Ардит застонала.

— Уолтер был моим другом, — продолжал Ним. — Я знал его почти как самого себя и уверен — он не хотел бы, чтобы ты его увидела таким. Он хотел бы, чтобы ты его запомнила… — Не в силах продолжать в таком эмоциональном возбуждении, он умолк. К тому же он не был уверен, что Ардит слышала его, но даже если слышала, то доходил ли до нее смысл его слов? И опять воцарилось молчание.

Ним вот уже более часа находился в доме Тэлботов.

— Ним, — наконец заговорила Ардит, — ты ужинал?

Он только покачал головой:

— Времени не было. Да я и не голоден.

Ему было непросто приспособиться к резким переменам настроения Ардит.

— Пойду-ка я что-нибудь тебе приготовлю, — сказала она, вставая с дивана.

Он проводил ее до небольшой, но изящно скомпонованной кухоньки, где все придумал и реализовал сам Уолтер Тэлбот. Концептуально здесь все отвечало авторскому подходу. Вначале были проведены временные и пространственные исследования функционального предназначения, затем продумывалась компоновка узлов с максимальным удобством, чтобы все было под рукой. Ним устроился за разделочным столом, наблюдая за Ардит, но не вмешиваясь в ее хлопоты. Он считал, сейчас ей было даже полезно чем-то заняться, чтобы переключить внимание.

Она подогрела суп, разлила его в глиняные миски и отхлебывала из своей потихоньку, пока готовила омлет, приправленный рубленым луком и грибами. Глядя, как Ардит разрезает омлет и раскладывает его на тарелки, Ним почувствовал, что все-таки проголодался, и с аппетитом принялся за еду. Сначала Ардит попробовала заставить себя поесть, но вскоре отказалась от этой мысли. Она сварила крепкий кофе. Захватив чашки, они снова переместились в гостиную.

— Я ведь могу потребовать, чтобы мне позволили посмотреть на Уолтера, — задумчиво произнесла Ардит.

— Если будешь настаивать, никто не сможет тебе отказать, — проговорил Ним. — Но я надеюсь, что ты не станешь этого делать.

— А что будет с теми, кто подложил бомбу, кто убил Уолтера и всех остальных? Ты думаешь, их поймают?

— Наверное. Но это не так просто, когда имеешь дело с безумцами. Сумасшедших поймать труднее, потому что в их действиях отсутствует рациональное зерно. Но если они совершат нечто подобное, что очень даже вероятно, кара их обязательно настигнет.

— Мне кажется, я должна желать того, чтобы их покарали. Но я такого желания не испытываю. Может, это плохо?

— Нет, — заметил Ним. — В любом случае об этом позаботятся другие люди.

— Как бы там ни было, случившегося не исправишь. Уолтера и всех остальных уже не вернуть, — с грустью в голосе проговорила Ардит. — Ты знал, что мы прожили в браке тридцать шесть лет? Надо быть благодарным судьбе за это. Не многим это выпадает. Причем в основном это были счастливые годы… Целых тридцать шесть лет… — Ардит тихо заплакала. — Обними меня, Ним, — проговорила она сквозь слезы.

Он обнял ее и положил голову Ардит себе на плечо. Он чувствовал, что она плачет, но это уже не было похоже на прежнее истерическое рыдание. Это были слезы прощания и смирения, памяти и любви. С таких тихих, очищающих слез начинается процесс выздоровления человеческой души — древнее и необъяснимо таинственное чудо, как сама жизнь.

Обнимая Ардит, Ним вдруг уловил приятный, тонкий аромат. Он не воспринимал его, когда они сидели рядом. Когда же она успела подушиться? Наверное, когда поднималась к себе. Ним попробовал переключить свои мысли на что-нибудь еще.

Между тем уже совсем стемнело. На улице стало безлюдно и тихо. Лишь изредка мелькали огни проезжавших автомобилей. В доме же все упокоилось, как с наступлением ночи.

Ним почувствовал, как Ардит вздрогнула в его объятиях. Она перестала плакать и придвинулась совсем тесно к нему. Он снова ощутил пьянящий аромат ее духов. И вдруг, к собственному изумлению, почувствовал, что его тело откликнулось на ее близость. Он попытался было заставить себя переключиться на что-нибудь еще, взять себя в руки и мысленно отстраниться от происходящего, но тщетно.

— Поцелуй меня, Ним!

Она придвинула лицо совсем близко к нему. Их губы соприкоснулись, сначала едва-едва, потом все сильнее. Поцелуй Ардит был нежным, соблазнительным и зовущим. Почувствовав, что в них обоих зарождается страсть, Ним спросил себя: «Неужели это возможно?»

— Ним, — тихо сказала Ардит, — выключи свет.

Он подчинился, хотя внутренний голос подсказывал: «Не делай этого! Уйди сейчас же! Немедленно!» Но, презирая самого себя, он твердо знал, что не уйдет и что его внутренний голос угас еще до того, как успел о себе заявить.

Диван был просторный. Пока Ним выключал свет, Ардит успела снять с себя кое-что из одежды. Он помог ей раздеться полностью и быстро разделся сам. Когда оба растворились во взаимных объятиях, он ощутил в ней чувственную, любвеобильную и опытную партнершу. Ее пальцы, слегка касаясь его тела, нежно дразнили, старались доставить ему удовольствие, и она в этом преуспела. Он отвечал ей тем же. Вскоре Ардит застонала, потом громко вскрикнула:

— О Боже, Ним! Чего ты еще ждешь… Ну пожалуйста!

Он почувствовал запоздалое, какое-то расплывчатое угрызение совести, а потом на него накатил страх, что в любую минуту в комнате, как они обещали, могут появиться Уолли и Мэри.

Но это опасение и все прочие растворились в порыве сладострастного наслаждения, которое накрыло его, как волна прибоя.

— Тебя мучит совесть, Ним, не так ли?

— Да, — признался Ним. — Жутко мучит.

Прошел час. Они оделись и включили свет. Чуть раньше позвонил Уолли. Он сказал, что они с Мэри уже отправляются к Ардит и останутся у нее на ночь.

— Не переживай, — сказала Ардит, слегка коснувшись его руки, и смущенно улыбнулась. — Ты помог мне даже больше, чем сам думаешь.

Ним инстинктивно почувствовал, что она от него что-то утаивает. Близость, которую они только что испытали, редко бывает в отношениях мужчины и женщины; и, по всей вероятности, этот опыт им еще придется повторить. А если так, всплывает двойная озабоченность: он не только совершил постыдный поступок в день смерти своего верного друга, но и значительно осложнил собственную жизнь, на что никак не рассчитывал.

— Хочу тебе кое-что объяснить, — продолжала Ардит. — Я горячо любила Уолтера. Он был милым, добрым, благородным человеком. Нам всегда было хорошо друг с другом, С ним всегда было интересно общаться. Жизнь без него… у меня это пока даже в голове не укладывается. Но у нас с Уолтером давным-давно не было подлинной близости — может быть, лет шесть-семь. Уолтер просто не мог. Ты ведь знаешь, такое часто случается с мужчинами, кстати, значительно чаще, чем с женщинами.

— Я не желаю этого слышать, — запротестовал Ним.

— Хочешь или не хочешь, но тебе придется меня выслушать. Просто я не хочу, чтобы сегодня ты уехал отсюда с угрызениями совести и в подавленном состоянии. И я скажу тебе, Ним, кое-что еще. То, что сейчас произошло между нами, вовсе не означает твоей вины. Это я тебя соблазнила. Я знала, что произойдет, и желала этого задолго до того, как ты об этом подумал.

«Наверно, это все из-за духов», — подумал Ним. Они подействовали на него, словно возбуждающее средство. Неужели Ардит действительно все так подстроила?

— Когда женщина лишена возможности заниматься сексом дома, — излагала Ардит с внутренней убежденностью, — она либо вынуждена с этим примириться, либо ищет удовлетворения своих потребностей на стороне. Вот я со своей участью смирилась. Пыталась примириться с тем, что у меня было. А был у меня хороший муж, которого я до сих пор любила. Поэтому я не искала никого на стороне. Но от этого жажда физической близости во мне не угасла.

— Ардит, — взмолился Ним, — я тебя умоляю…

— Нет, я почти все сказала. Сегодня… вечером, когда я всего лишилась, мне захотелось секса даже больше, чем когда-либо. Внезапно моя плоть ощутила потребность в том, чего была лишена целых семь лет. А ты оказался рядом, Ним. Ты всегда был мне симпатичен, даже, может быть, чуточку больше. Ты оказался под рукой, когда понадобился мне больше всего. — Она улыбнулась. — Если ты приехал ко мне, чтобы меня утешить, то своей цели ты добился. Все так просто. Не усложняй себе жизнь. И не занимайся самобичеванием.

— Если ты так считаешь, мне будет легче на душе, — со вздохом заметил Ним. Оказалось очень просто покончить с угрызениями совести. Наверное, даже слишком просто.

— Да, я так считаю. А теперь еще раз поцелуй меня и отправляйся домой к Руфи.

Он так и поступил, с облегчением уехав еще до появления Уолли и Мэри.

Возвращаясь на машине домой, Ним размышлял о превратностях своей личной жизни. На этом фоне головоломные проблемы, связанные с его работой в «Голден стейт пауэр энд лайт», казались простыми и куда более предпочтительными. В списке его личных проблем первое место занимала Руфь, вернее, их зашедший в тупик брак, а теперь еще и Ардит. Правда, у него и до того случались романы с другими женщинами, а два романа продолжались и по сей день.

Казалось, такие связи возникали у Нима непроизвольно, как бы помимо его воли. А может, это был просто самообман? Может быть, он сознательно впутывался в эти связи, чтобы затем внушить себе, что все невольно получилось само собой? Так или иначе, сколько он себя помнил, недостатка в сексуальных утехах он никогда не испытывал.

Женившись пятнадцать лет назад на Руфи, он примерно четыре года хранил ей верность. Потом случайно подвернулась возможность заняться сексом на стороне, и он ею воспользовался. Затем последовали иные оказии такого рода — одни всего на одну ночь, другие привязывали его к себе на более продолжительное время, чтобы угаснуть, как звезды с наступлением рассвета. На первых порах Ним считал, что ему удастся скрыть от Руфи свои сексуальные утехи. Этому способствовала специфика его работы, связанная с временными нагрузками, да и с обычными сверхурочными. Может быть, до поры до времени эти хитрости срабатывали. Но вскоре здравый смысл подсказал ему, что Руфь, обладавшая не только тонкой интуицией, но и проницательностью, не может не понимать, что с ним действительно происходит. Самое удивительное было то, что она никогда не возмущалась и, казалось, все принимала как должное. Всякой логике вопреки реакция Руфи, вернее, полное ее отсутствие, лишь раздражала его и продолжала раздражать по сей день. А ведь она не могла не возмутиться, обязана была протестовать, может быть, рыдать от негодования. Даже если бы от этого мало что изменилось, Ним тем не менее задавался вопросом: неужели все его измены не заслуживали бурного эмоционального скандала в семье?

Время от времени Нима угнетало вот что еще — несмотря на все его старания сохранить в тайне свои амурные похождения, они, судя по всему, становились кое-кому известными. На этот счет уже имелось несколько доказательств, и самое последнее дошло до него как раз сегодня. И с чего это Тереза ван Бэрен намекнула: «Вам еще надо поучиться узнавать женский характер, Ним. Одних гимнастических ухищрений в постели недостаточно. Ходит молва, что вы в этом деле более чем преуспели». По-видимому, в своих намеках Тереза базировалась не только на слухах, иначе она поостереглась бы говорить с ним столь откровенно. И если Тереза в курсе дела, то его похождения не были секретом и для других сотрудников компании «ГСП энд Л».

Не поставил ли он тем самым под угрозу собственную карьеру? Если это так, стоит ли игра свеч? Неужели все это для него так важно? Настолько серьезно, или же всего лишь игра?

— Будь оно проклято, если бы я мог это знать, — громко выругался он, имея в виду не только предмет своих размышлений, но и кое-что еще.

Когда он добрался до своего дома на краю города, его встретили тишина и полумрак. Только на лестничной клетке мерцала тусклая ночная лампочка. По настоянию Нима семья Голдманов следовала принципу экономии электроэнергии.

Поднявшись наверх, он на цыпочках прошел в комнаты Леа и Бенджи. Дети крепко спали.

Руфь вздрогнула, когда он приблизился к их кровати, и спросила сквозь сон:

— Который час?

— Начало первого, — тихо ответил он.

— Как там Ардит?

— Расскажу тебе утром.

Ответ, видимо, ее устроил, и Руфь снова заснула.

Ним быстро принял душ, чтобы смыть запах духов Ардит, после чего погрузился на свою половину двуспальной кровати. Спустя несколько минут, обессилевший от событий минувшего дня, он тоже заснул.

Глава 6

— Значит, договорились, — проговорил Дж. Эрик Хамфри, окинув испытующим взглядом лица девяти мужчин и женщин, разместившихся рядом с ним за столом в конференц-зале. — Стало быть, мы принимаем в целом план действий, изложенный в докладе Нима, будем отстаивать на высшем уровне необходимость незамедлительного осуществления трех проектов: ввод в эксплуатацию тепловой электростанции в Тунипе, геотермальных источников Финкасла, а также сооружение гидроаккумулирующей электростанции в Дэвил-Гейте.

Когда все закивали и что-то пробормотали в знак согласия, Ним Голдман облегченно откинулся на спинку кресла. Представление планов работы на будущее, над которыми трудился он сам и многие другие, оказалось мучительным делом.

В эту группу, представлявшую собой комитет управляющих компаний «ГСП энд Л», входили руководители высшего звена, подотчетные непосредственно президенту. Формально по своей административной значимости этот комитет уступал лишь совету директоров, фактически же в рамках этой структуры разрабатывались основные акценты политических решений, и, значит, именно здесь была сосредоточена реальная власть.

Дело было в понедельник, стрелки часов миновали полдень. Участники совещания успели обсудить с утра много всяких вопросов. Кое-кто из сидевших за столом ощущал явную усталость.

После чудовищного взрыва на электростанции «Ла Мишен» и последовавшего отключения электроэнергии прошло пять дней. Все это время изучались связанные с происшествием детали, его причины и следствия, делались прогнозы на будущее. Аналитическая работа не прекращалась до полуночи, продолжаясь даже в выходные. К счастью, с прошлой среды наступило легкое похолодание, поэтому отключения в подаче электроэнергии прекратились. Тем не менее один вывод был очевиден. Если компания «ГСП энд Л» не приступит в скором времени к созданию дополнительных энергетических мощностей, новые отключения, причем куда более серьезные, неизбежны.

«В скором времени» означало в течение следующего года. Но даже в этом случае пришлось бы мириться с существенными ограничениями в энергоснабжении, поскольку на проектирование и сооружение обычной электростанции на твердом топливе требовалось пять лет, а на строительство атомной электростанции — все шесть, не считая того, что вдобавок ко всему от четырех до шести лет уходило на получение соответствующих лицензий.

— Помимо трех проектов, ставших предметом нашего обсуждения, — вступил в разговор главный советник компании по юридическим вопросам Оскар О’Брайен, — важно, несмотря ни на что, добиваться разрешений на строительство атомных электростанций. — О’Брайен, отличавшийся крепким телосложением, когда-то работал адвокатом в федеральных структурах в Вашингтоне и напоминал своей комплекцией контрабас.

— Да уж, черт побери, здесь нельзя давать слабину, — проворчал сидевший напротив него Рей Паулсен, вице-президент компании, отвечавший за оперативное энергоснабжение.

Рядом с Паулсеном Ним Голдман что-то задумчиво рисовал в своем блокноте. Ему подумалось: несмотря на взаимную неприязнь и непримиримость в некоторых вопросах, он и Паулсен были едины в том, что компании следует производить больше электроэнергии.

— Конечно, — констатировал Эрик Хэмфри, — мы ни за что не отступимся от своей ядерной программы. Однако всем нам хорошо известно, что из-за аварии в Три-Майл-Айленд шансы на расширение сети АХ по крайней мере в ближайшие несколько лет невелики. Еще до принятия нами решения относительно неядерных электростанций я уже договорился на послезавтра о встрече с губернатором в Сакраменто. Намерен просить его повлиять на соответствующие инстанции, чтобы те проявляли большую активность. Кроме того, мне хотелось бы предложить организовать по каждому из трех проектов, может быть, уже в следующем месяце, объединенные публичные слушания с участием соответствующих сторон, согласия которых мы добиваемся.

— Эрик, но ведь такого у нас никогда не было, — проговорил Стюарт Айно, первый вице-президент, отвечавший за тарифы и оценку основных фондов. Айно считался ветераном компании «ГСП энд Л», и, если бы к его пухлощекому лицу йомена добавить кружевной воротник и бархатную шляпу, он вполне сошел бы за бифитера — стражника лондонского Тауэра. Как эксперт в области лицензирования, он отстаивал принцип неукоснительного соблюдения заложенных в них процедур. — До сих пор слушания проводились только раздельно, — добавил он. — Если все свалить в одну кучу, это породит дополнительные сложности.

— Пусть над этим ломают себе головы всякие там вонючие бюрократы, — вклинился в разговор Рей Паулсен. — Я, как и Эрик, за то, чтобы пустить им ток под задницу.

— Целых три провода под напряжением, — прокомментировал кто-то.

— Так даже лучше, — ухмыльнулся Паулсен.

Айно явно обиделся.

— Давайте не будем забывать, что есть убедительные аргументы в пользу такого рода неординарных действий, — заметил Эрик Хэмфри, пропуская мимо ушей возникшую перепалку. — Мало того, нам никогда не представится столь благоприятный шанс, чтобы оказать на них давление. Отключения на прошлой неделе убедительно показали, что кризис может разразиться мгновенно, поэтому для борьбы с ним следует готовиться к принятию чрезвычайных мер. Надеюсь, это поймут даже в Сакраменто.

— В Сакраменто, — сказал Оскар, — их, как и в Вашингтоне, волнует только одно — политика. И давайте все же смотреть фактам в лицо. Противники наших далеко идущих планов будут политически выпячивать как мишень для нападок прежде всего Тунипу.

В ответ раздались жидкие аплодисменты. Как хорошо было известно собравшимся за столом, из трех проектов именно Тунипа могла оказаться наиболее противоречивым предметом для обсуждения. Однако по разным причинам как раз Тунипе в их планах отводилось решающее место.

Тунипа представляла собой дикую местность на границе Калифорнии и Невады, в сорока милях от ближайшего населенного пункта. Спортсмены и натуралисты не жаловали это местечко, потому что там не нашлось ничего притягательного ни для одних, ни для других. Район был труднодоступным, из-за отсутствия дорог пересечь его можно было только по нескольким тропам. По всем этим причинам выбор Тунипы мог показаться вполне удачным.

Компания «Голден стейт пауэр энд лайт» выступила с идеей построить в Тунипе гигантскую электростанцию с проектной мощностью более пяти миллионов киловатт, этого хватило бы, чтобы обеспечить электроэнергией шесть таких городов, как Сан-Франциско. Предполагалось, что работать электростанция будет на угле. Доставлять его планировалось по железной дороге из штата Юта, расположенного в семистах милях. Топлива там было в огромном количестве, причем сравнительно дешевого. Строительство железнодорожной ветки до основной Западно-Тихоокеанской магистрали должно было вестись одновременно с возведением электростанции.

Уголь мог стать ответом Северной Америки на нефть, добываемую в арабских странах. Разведанные его запасы на территории Соединенных Штатов составляют одну треть от уже известных мировых запасов угля. А это более чем достаточно для удовлетворения энергетических потребностей США в течение трех столетий. Считается, что запасов этого топлива на Аляске может хватить еще на две тысячи лет. Между тем использование угля порождает и проблемы. Во-первых, это сама его добыча. Во-вторых, применение угля в качестве топлива вызывает загрязнение воздуха, правда, современные технологии нацелены на решение обеих проблем. Так, например, в некоторых странах для бережного отношения к окружающей среде были сконструированы дымовые трубы высотой триста метров, оборудованные электростатическими фильтрами и специальными приспособлениями, с помощью которых отработанные газы очищались от окислов серы и твердых частиц, что обеспечивало снижение загрязнения воздуха до приемлемых уровней. А в Тунипе фактор загрязнения вообще не имел бы существенного значения, учитывая отсутствие вокруг населенных пунктов и зон отдыха.

Кроме того, ввод в эксплуатацию новой электростанции в Тунипе позволил бы компании закрыть несколько старых электростанций, работающих на мазуте. А это, в свою очередь, значительно снизило бы зависимость от импорта нефти и привело бы к существенной экономии средств уже в самом ближайшем будущем.

С точки зрения логики возражать против строительства электростанции в Тунипе было невозможно. Однако, как свидетельствовал опыт всех компаний, обслуживающих население, логика в таких случаях не самое главное, равно как и принципы возрастающего общественного благополучия. Здесь брала верх горстка убежденных противников идей, при этом никого не волновало, что ими руководило — сомнительные доводы или элементарное невежество. Они с беспардонной изощренностью применяли процедурные проволочки, чтобы замотать проект, подобный «Тунипе», и в итоге окончательно его угробить.

Те, кто решительно противился расширению генерирующих мощностей по производству электроэнергии, успешно реализовывали третий закон Паркинсона: отсрочка — это самая убийственная форма отказа.

— У кого-нибудь есть еще вопросы? — спросил Эрик Хэмфри.

Кое-кто из сидевших за столом уже начал убирать свои бумаги в папки, считая, что совещание близится к завершению.

— Да, есть, — проговорила Тереза ван Бэрен, подавшись вперед. — Совсем маленькое дополнение.

Все присутствующие повернулись к этой невысокой пухленькой женщине, ведавшей контактами со средствами массовой информации. Обычно растрепанные волосы Терезы ван Бэрен сегодня были более или менее прибраны, словно подчеркивая значимость происходящего события. Вместе с тем она, как обычно, была одета в один из своих мятых льняных костюмов.

— Выкрутить руки губернатору, как вы собираетесь, Эрик, это о’кей. Перетянуть кое-кого на нашу сторону в Капитолии — тоже неплохо, — проговорила Тереза. — Я — за. Но этого недостаточно. Даже совсем недостаточно для достижения того, что мы хотим. И вот почему. — Ван Бэрен сделала паузу, а затем нагнулась, достала две газеты и разложила их на столе, вокруг которого расположились участники совещания. — Вот это сегодняшний вечерний выпуск «Калифорния экзэминер», мне прислали его сигнальный экземпляр, а это — утренний выпуск «Кроникл Уэст», который вы все наверняка уже успели просмотреть. Я внимательно пролистала обе газеты — в них ни слова нет об отключении электроэнергии на прошлой неделе. Нам известно, что только в первый день эта новость преподносилась как самая главная, день спустя она воспринималась как второстепенная, после чего о ней уже вообще не вспоминали. То же самое можно сказать и о других средствах массовой информации.

— Ну и что тут особенного? — не удержался Рей Паулсен. — Появляется новая информация. А люди теряют интерес к старым новостям.

— Они теряют интерес, потому что никто не поддерживает в них этого интереса. Там, — ван Бэрен описала рукой полукруг, как бы обозначив весь необъятный мир за пределами конференц-зала, — вон там не без влияния СМИ публика воспринимает отключение электроэнергии как преходящее, мимолетное явление. И почти никого не волнуют долговременные последствия таких перебоев в подаче электроэнергии, они уже не за горами, кому-кому, а нам это доподлинно известно — резкое снижение жизненного уровня, вынужденные перестройки в промышленности, катастрофический рост безработицы. И ничто не изменит такое положение вещей, основанное на общем неведении, если мы сами ничего не предпримем, чтобы оно изменилось.

— А как можно заставить людей о чем-то задуматься? — спросила ее Шарлет Андерхилл, исполнительный вице-президент компании по финансам, вторая после Терезы ван Бэрен женщина за столом.

— Я вам объясню, — подключился к разговору Ним Голдман, стукнув карандашом по столу. — Один из таких способов — во всеуслышание говорить правду, называть вещи своими именами и ни в коем случае не отступать. В общем, не скрывать правду, сообщать о ней четко, внятно и возможно чаще.

— Иными словами, вам хотелось бы мелькать на экране телевизора не два, а четыре раза в неделю? — насмешливо заметил Рей Паулсен.

Ним никак не прореагировал на это замечание и продолжил:

— В нашей компании мы должны взять за правило постоянно провозглашать то, что известно каждому сидящему за этим столом. На прошлой неделе наша предельная нагрузка составила двадцать два миллиона киловатт, а годовая потребность вырастает на один миллион киловатт. Значит, если так пойдет дальше, уже через три года наши резервы окажутся минимальными, а через четыре их не останется вовсе. Как же тогда справиться с надвигающейся проблемой? Да никак. Ведь даже дураку ясно, чего нам ждать. Через три года каждый жаркий день будет отмечен отключениями, а через шесть лет каждый летний день придется сидеть без электричества. Нам нужно построить еще несколько новых электростанций. Мы должны разъяснить общественности, с чем мы столкнемся, если их не построим.

Воцарившееся молчание нарушила ван Бэрен.

— Мы-то все знаем: каждое только что прозвучавшее слово — истинная правда. Так почему же тогда не донести ее до всех? Тем более что на следующей неделе представится такая возможность. Во вторник Ним приглашен участвовать в телевизионной шоу-программе «Добрый вечер», у которой высокий зрительский рейтинг.

— Как жалко, что на тот вечер у меня намечены другие дела, — пробурчал Паулсен.

— Я совсем не уверена, что нам надо действовать столь прямолинейно, — заметила Шарлет Андерхилл. — Вряд ли стоит напоминать присутствующим, что нами уже подана заявка на увеличение тарифа на электроэнергию и сейчас она рассматривается. И вообще, мы остро нуждаемся в дополнительных доходах! И я не хочу, чтобы наши шансы оказались под ударом.

— Откровенность лишь улучшит наши шансы, — заметила ван Бэрен.

— Вовсе в этом не уверена, — покачала головой вице-президент по финансам. — А еще я считаю, с заявлением, которое мы сейчас обсуждаем, должен выступать, если мы так решили, президент компании.

— Позвольте мне одну ремарку, — мягко вклинился в разговор Эрик Хэмфри. — Мне предложили выступить в шоу-программе «Добрый вечер», но я решил поручить это Ниму. Мне кажется, он весьма успешно справляется с такими поручениями.

— Ним проделает это куда успешнее, — заметила вице-президент по связям со СМИ, — если мы дадим ему карт-бланш, чтобы честно рассказать об ожидающих нас жутких аномалиях, вместо того чтобы настаивать на проведении умеренной линии, как мы это обычно делаем.

— И все же я сторонник умеренной линии. — Таково было мнение еще одного ветерана — Фрейзера Фентона, который носил титул президента, хотя основной сферой его деятельности было использование газа на предприятиях компании. Это был сухопарый, лысеющий, аскетичного вида человек. — Не все мы, Тесс, разделяем ваши мрачные прогнозы на будущее. Я вот уже тридцать четыре года тружусь в компании, за это время пришлось иметь дело с разными сложными проблемами, которые возникали, а потом разрешались. Думаю, мы так или иначе решим и эту проблему с нехваткой мощностей…

— Каким же образом? — перебил его Ним Голдман.

— Позвольте мне закончить, — сказал Фентон. — И еще пару слов насчет оппозиции. В данный момент мы действительно сталкиваемся с организованным противодействием всему тому, что мы стараемся реализовать, будь то строительство новых электростанций, увеличение тарифов на электроэнергию или скромное повышение дивидендов для наших акционеров. Но я убежден, что по большей части это — сопротивление нашим планам и охота за наживой — со временем пройдет. Это ведь мода, а мода недолговечна. Постепенно причастные к этому круги выдохнутся, и как только это случится, все вернется на круги своя, когда наша компания и ей подобные действовали, как им заблагорассудится. Вот почему я считаю, что нам следует придерживаться умеренной линии, чтобы без нужды не будоражить людей и не возбуждать антагонистических настроений.

— Я разделяю эти взгляды, — заметил Стюарт Айно.

— Я тоже, — добавил Рей Паулсен.

Ним встретился взглядом с Терезой ван Бэрен и понял, что их мысли совпадают. В таком бизнесе, как предоставление платных услуг населению, Фрейзер Фентон, Айно, Паулсен и многие другие принадлежали к иному поколению, которое сделало карьеру в не столь суровые времена и теперь никак не желало признать, что те времена ушли безвозвратно. Эти люди в большинстве своем ссылались исключительно на собственный возраст и, продвигаясь по служебной лестнице, так и не узнали, что такое жесткая, а временами и смертельная конкуренция, ставшая привычным делом в других отраслях промышленности. Личное благополучие Фрейзера Фентона и иже с ним стало для них священной коровой. Им совсем не надо было отправляться на поиски какой-то чаши Грааля, поэтому своим собственным бытием они противились тому, что, на их взгляд, могло нарушить их жизненные устои.

Между прочим, такой подход не был безосновательным. Ним часто дискутировал на эту тему с некоторыми более молодыми руководителями компании. Во-первых, крупные предприятия по обслуживанию населения по своей сути были монополистами, их обходило стороной повседневное соперничество на рынке. Вот почему такого рода компании иногда напоминали государственные бюрократические структуры. Во-вторых, такие компании, как «Голден стейт пауэр энд лайт», на протяжении почти всей истории существования обладали весьма благоприятным рынком сбыта продукции, они могли диктовать потребителям свои условия, продавая продукции столько, сколько позволяли их мощности, чему способствовали богатые источники дешевой энергии. Лишь в последние годы стала ощущаться нехватка сырья, из-за чего цены на него подскочили. Тогда встал вопрос о жестких непопулярных решениях, связанных с повышением тарифов на электроэнергию. Правда, и прежде им не приходилось вступать в ожесточенные схватки с непримиримыми, умело руководимыми группами оппозиции в защиту интересов потребителей и окружающей среды.

Именно с такими глубокими переменами отказывались согласиться или по крайней мере отнестись к ним с определенной долей реализма большинство высших руководителей компании, что постоянно подчеркивали Ним Голдман и его единомышленники. (Уолтер Тэлбот, с грустью вспомнил Ним, представлял собой редкое исключение.) Что касается старожилов компании, они считали Нима и ему подобных нетерпеливыми выскочками и даже смутьянами, но поскольку в количественном отношении представители старшего поколения были в большинстве, их точка зрения обычно брала верх.

— Признаться, меня мучают сомнения, — обратился Эрик Хэмфри к собравшимся. — Я и сам не уверен, надо ли добавлять остроты в наши заявления, адресованные общественности. Лично я против такого подхода, однако иногда начинаю понимать, чем руководствуется противная сторона. — Тут президент, слегка улыбнувшись, посмотрел на Нима: — Мне кажется, у вас иной взгляд на вещи. Есть что-нибудь добавить?

Ним замешкался. Потом проговорил:

— Пожалуй, разве только вот что. Когда начнутся серьезные отключения электроэнергии — я имею в виду долговременные и часто повторяющиеся неполадки, а этого не избежать через несколько лет, — нас похоронят под обвинениями, и тут уж никого не будет интересовать, что было и чего не было за минувший период времени. Пресса станет нас распинать, равно как и политики, им не привыкать к роли Понтия Пилата. А потом посыплются обвинения и со стороны общественности, и наверняка люди станут задавать вопрос: «Почему вы нас не предупредили об этом заранее?» Я согласен с Терезой — сейчас для этого самый подходящий момент.

— Думаю, надо поставить этот вопрос на голосование, — объявил Эрик Хэмфри. — Прошу голосовать поднятием руки. Пожалуйста, кто за более жесткую линию?

Таковых оказалось только трое — Тереза ван Бэрен, Ним и главный консультант компании Оскар О’Брайен.

— Кто против?

На этот раз руки подняли восемь человек. Эрик Хэмфри удовлетворенно кивнул.

— Я присоединяюсь к большинству, а это означает, что мы будем продолжать следовать линии, которую кто-то из вас назвал «умеренной».

— А вы уж, черт возьми, постарайтесь выступать в этом духе на ток-шоу по телевидению, — предостерег Нима Рей Паулсен.

Ним окинул Паулсена злобным взглядом, но промолчал.

На этом совещание закончилось, и его участники разбились на маленькие группы — по двое, по трое, чтобы обсудить свои, более узкие проблемы.

— Всем нам время от времени полезно ощутить горечь поражения, — весело заметил Эрик Хэмфри, когда они с Нимом выходили из конференц-зала. — Немного смирения порой не повредит.

Ним никак не отреагировал. Накануне сегодняшнего совещания он размышлял о том, способен ли старожил компании изменить свой закоснелый взгляд на средства массовой информации после событий на прошлой неделе. Теперь он знал ответ. Ниму тоже хотелось, чтобы его поддержал президент. Ним знал, что если бы речь шла о вопросе, по которому у Эрика Хэмфри были твердые убеждения, никакое голосование не заставило бы его от них отказаться.

— Зайдите ко мне, — сказал президент Ниму, когда они приблизились к своим кабинетам, расположенным по соседству, через холл от конференц-зала. — Хочу попросить вас подключиться к одному делу.

Хотя кабинет президента, представлявший собой анфиладу комнат, был более просторным, чем расположенные на этом этаже кабинеты других руководителей, в общем и целом он соответствовал относительно спартанскому стилю, принятому в компании «ГСП энд Л». Таким образом, у посетителей должно было складываться впечатление, что деньги акционеров и потребителей расходуются на серьезные вещи, а не на всякую ерунду.

По обыкновению, Ним направился в ту часть кабинета, которая была уставлена удобными креслами для отдыха. Направившись к своему рабочему столу, Эрик Хэмфри взял какую-то папку и подошел к Ниму.

Хотя было еще светло и из окон открывался чудесный вид на город, шторы почему-то были опущены и в помещении горел свет. Президент всегда уходил от вопросов, почему он предпочитает работать при искусственном свете. Правда, кое-кто предполагал, что, несмотря на тридцатилетнюю разлуку с Бостоном, он продолжал тосковать по родному городу, а примириться с чем-либо было не в его правилах.

— Я полагаю, вы уже успели ознакомиться с этой информацией, — проговорил Хэмфри, указав на папку, обозначенную следующим образом: «ОТДЕЛ ОХРАНЫ СОБСТВЕННОСТИ. Предмет исследования: воровство электроэнергии».

— Да, успел.

— Положение с этим явно ухудшается. Я понимаю, что в общем-то это мелочь, если хотите, так — булавочный укол, но меня это чертовски раздражает.

— Ничего себе булавочный укол, — заметил Ним, — каждый год это влетает нам в двенадцать миллионов долларов.

Автором информации, которую они обсуждали, был заведующий отделом охраны собственности компании Гарри Лондон. Речь в ней шла о том, что воровство электроэнергии и газа поистине приняло масштабы эпидемии. Для достижения этой цели прибегали к махинациям со счетчиками — обычно этим занимались частные лица, хотя уже имелись кое-какие данные о причастности к воровству некоторых промышленных компаний.

— Двенадцать миллионов — цифра приблизительная, — проговорил Эрик Хэмфри. — Она может оказаться меньше, а может, и на порядок больше.

— Это весьма умеренная оценка, — настаивал Ним. — Такого же мнения был и Уолтер Тэлбот. Как вы помните, главный считал, что в прошлом году у нас образовался двухпроцентный разрыв между объемом произведенной электроэнергии и ее конечной реализацией — тут и продажа потребителям, и потребность самой компании, потери в сетях и так далее.

Именно главный инженер, теперь уже покойный, первым в компании забил тревогу насчет того, что часть произведенной ею электроэнергии попросту разворовывается. Кроме того, он заблаговременно подготовил обстоятельный доклад, на основе которого был создан отдел охраны собственности. Рекомендация Тэлбота была принята к сведению. Это еще одна сфера, подумал Ним, где им будет так не хватать главного инженера.

— Да, я, конечно же, помню, — сказал Хэмфри. — Это ведь огромное количество неучтенной электроэнергии.

— Но теперь ее доля в четыре раза превышает показатель двухлетней давности.

Президент выбивал пальцами дробь на подлокотнике кресла.

— Видимо, то же самое творится с газом. Нам нельзя сидеть сложа руки, спокойно наблюдая за происходящим.

— Просто нам очень долго везло, — заметил Ним. — Кража электроэнергии вызвала озабоченность на Восточном побережье и на Среднем Западе значительно раньше, чем у нас. Только в Нью-Йорке в прошлом году компания «Кон Эдисон» потеряла целых семнадцать миллионов долларов. В Чикаго филиал этой компании «Комэнуэлс Эдисон» лишился пяти-шести миллионов, а ведь он продает электроэнергии меньше нас, причем к газу вообще не имеет отношения. То же самое происходит в Новом Орлеане, во Флориде, в Нью-Джерси.

— Все это мне известно, — нетерпеливо перебил его Хэмфри и, немного подумав, произнес: — Ладно, придется активизироваться в финансовом отношении, может быть, увеличить средства из бюджета на проведение расследования. Считайте это своим первоочередным заданием. Можете действовать от моего имени. Сообщите об этом Гарри Лондону. И не забудьте подчеркнуть, что деятельность его отдела вызывает у меня особый интерес, поэтому я надеюсь на получение конкретных результатов уже в ближайшем будущем.

Глава 7

— Кое-кто у нас живет извращенным представлением о том, что кража электроэнергии суть нечто новое, — заявил Гарри Лондон. — Так вот, это неверно. Вы, наверное, удивитесь, если я вам скажу, что первый такой случай был отмечен в Калифорнии более столетия назад.

Гарри Лондон витийствовал в стиле учителя, обращаясь к классу, который был представлен всего одним слушателем — Нимом Голдманом.

— Вообще-то меня трудно чем-нибудь удивить, но этот случай из ряда вон выходящий, — согласился Ним.

— Тогда наберись терпения и выслушай историю до конца, — одобрительно кивнув, проговорил Лондон.

Это был приземистый жилистый человек. Он отличался своеобразной манерой речи, граничившей с педантизмом, когда он задавался целью что-либо объяснить собеседнику. Сейчас представился именно такой случай. В прошлом старший сержант морской пехоты, награжденный медалью «Серебряная звезда» за храбрость в бою, а впоследствии — детектив лос-анджелесской полиции, Гарри Лондон поступил в компанию «Голден стейт пауэр энд лайт» в качестве заместителя начальника службы безопасности. Последние полгода Гарри Лондон возглавлял новый, специально созданный отдел по борьбе с хищениями электроэнергии. Именно тогда между Гарри и Нимом сложились тесные дружеские отношения. Этот разговор происходил в кабинете Лондона, который представлял собой застекленную клетушку во временно выделенных для отдела помещениях.

— Случилось это в 1867 году в Вальехо, — завел свой рассказ Лондон. — Именно там газовая компания Сан-Франциско построила новый завод, назначив его директором человека по имени М.П. Янг. А одним из отелей в Вальехо владел некий Джон Ли. Так вот, этого самого Ли взяли с поличным, когда он занимался махинациями со счетами за использование газа. А проделывал он это следующим образом: в своем отеле он установил газопроводную трубу в обход газового счетчика.

— Черт побери! И это прокручивали уже так давно?

— Подожди! Это еще далеко не все. Так вот, этот тип из газовой компании, Янг, попытался вытянуть из Джона Ли деньги в уплату за похищенный им газ. Ли был взбешен и пристрелил Янга, за что впоследствии ему было предъявлено обвинение в нападении и совершении преднамеренного убийства.

— И все это правда? — недоверчиво спросил Ним.

— Об этом написано в книгах по истории Калифорнии, — не уступал Лондон. — Полистай их, как это сделал я.

— Ну хорошо. И все же не станем углубляться в далекую историю.

— Ты читал мой меморандум?

— Да. И президент тоже. — Ним повторил выводы Эрика Хэмфри об активизации соответствующих усилий и о необходимости достижения конкретных результатов.

Лондон в ответ кивнул.

— Ты получишь результаты. Может быть, уже на этой неделе.

— Ты имеешь в виду Бруксайд?

— Именно его.

Так назывался пригородный район, расположенный примерно в двадцати милях от центра мегаполиса и отмеченный в докладе руководителя отдела охраны собственности. Именно там был зафиксирован ряд случаев хищения электроэнергии, что обусловило необходимость более тщательного расследования.

— День Икс в Бруксайде назначен на послезавтра, — добавил Гарри Лондон.

— Он приходится на четверг. Никак не ожидал, что вы раскрутитесь так быстро.

В докладе говорилось, правда, без указания на конкретную дату, что в Бруксайде запланировано проведение «рейда». Руководство операцией предполагалось возложить на сотрудников отдела охраны собственности, включая самого Лондона, его первого заместителя Арта Ромео и еще троих помощников. В их распоряжение выделялись работники из отдела по обслуживанию потребителей компании «ГСП энд Л» — контролеры, обученные считыванию и определению показаний электросчетчиков, всего тридцать человек, и еще шестеро инженеров-эксплуатационников и два фотографа. Им вменялось в обязанность запечатлеть добытые доказательства на пленку.

Собравшись в центре города, вся эта команда на специально заказанном автобусе должна была отправиться в Бруксайд, причем в сопровождении микроавтобуса, оборудованного радиостанцией для поддержания оперативной связи. Ключевых участников операции предполагалось оснастить переносными переговорными устройствами. Ну и целый парк легковых автомобилей был подготовлен для быстрого передвижения в пределах городской черты.

За сутки до начала операции «День „Д“ минус один» планировалось провести инструктаж для контролеров, которым предстояло снимать показания электросчетчиков, и инженеров-эксплуатационников по сути поставленных перед ними задач. Однако конкретные адреса избранных для проверки объектов не разглашались.

По прибытии в Бруксайд в день операции контролерам в поисках махинаций и махинаторов надо было приступить к проверке показателей счетчиков потребления электричества и газа, переходя буквально из дома в дом, из одного магазина в другой. Им предстояло также отправиться с проверкой в конкретные здания, вызвавшие подозрения в краже электроэнергии. Так, например, под особым подозрением неизменно оказывались супермаркеты, поскольку электричество было у них вторым (после расходов, связанных с оплатой наемного труда) видом эксплуатационных издержек. Надо сказать, что в прошлом многие подобные торговые предприятия неоднократно попадались на жульнических махинациях. Таким образом, всем супермаркетам Бруксайда предстояла проверка. В случае обнаружения злоупотреблений или даже намеков на них должны были подключиться инженеры-эксплуатационники при поддержке людей Гарри Лондона.

— Чем быстрее провернешь такую операцию, тем меньше вероятность утечки информации, — с ухмылкой заметил Лондон. — Когда я служил в морской пехоте, мы проделывали кое-что и покруче да к тому же куда быстрее.

— Ну ясное дело, ты ведь у нас бывалый морпех, — проговорил Ним. — А я так и остался новобранцем пехтурой. Все же мне очень хотелось бы принять участие в этой операции.

Хотя Ним прослужил в армии совсем недолго, это обстоятельство не помешало ему установить тесный контакт с Гарри Лондоном. Сразу по окончании колледжа Ним был призван в армию и отправлен в Корею. А там месяц спустя после прибытия, когда его взвод вел разведку боем, их на бреющем полете атаковали и по ошибке подвергли бомбардировке свои же американские самолеты. (Впоследствии эта ужасная ошибка на языке военных получила название «дружеский обстрел».) В результате четыре пехотинца были убиты, несколько ранены, среди них и Ним — у него от взрывной волны лопнула барабанная перепонка, а затем развился воспалительный процесс, в результате чего Ним полностью оглох на левое ухо. Вскоре его отправили домой, где без лишнего шума комиссовали по состоянию здоровья. Ну а об инциденте в Корее постарались поскорее забыть. Теперь большинство коллег и друзей Нима знали, что во время разговора с ним нужно садиться справа от него, то есть со стороны здорового уха. Но лишь немногие знали, в чем тут дело. Гарри Лондон был одним из этих немногих.

— Будь моим гостем в четверг, — сказал Лондон.

Договорившись о встрече, они обсудили затем подробности диверсионного акта на электростанции «Ла Мишен», в результате которого погибли Уолтер Тэлбот и другие сотрудники компании. Гарри Лондон не имел непосредственного отношения к расследованию, но он был закадычным другом шефа службы безопасности компании, после работы они частенько встречались, чтобы за доверительной беседой пропустить рюмку-другую. Кроме того, после работы полицейским детективом у Лондона сохранились кое-какие связи с правоохранительными органами.

— Шериф графства занимается этим делом совместно с ФБР и нашей муниципальной полицией, — сообщил он Ниму. — Но пока все зацепки натыкаются на кирпичную стену. Сыщики из ФБР, которые в такого рода делах проводят основную обработку свидетельских показаний, считают, что в данном случае речь может идти о какой-то новой группировке, совсем неизвестной полиции, что весьма затрудняет расследование.

— А как насчет человека в форме Армии спасения?

— Этим вопросом тоже занимаются. Однако следует иметь в виду, что есть сотни способов добыть такую форму, и отследить большинство из них невозможно. Но вот если террористы рискнут проделать этот трюк еще раз, тогда другое дело. Тут уж их будет поджидать целая толпа народу.

— Думаешь, все может повториться?

Лондон повел плечами.

— Это же фанатики. Трудно предугадать, куда их понесет: в одних случаях они действуют блестяще, в других — откровенно глупо. Они непредсказуемы. Иногда это вопрос времени, приходится ждать, когда они снова дадут о себе знать. Если до меня дойдут какие-нибудь слухи, я непременно сообщу.

— Спасибо.

Для Нима услышанное от Лондона, в сущности, было подтверждением того, что́ он сказал Ардит вечером в минувшую среду. Он вспомнил, что собирался позвонить Ардит и, может быть, в ближайшее время навестить ее. После той среды Ним видел ее лишь мельком на похоронах Уолтера в субботу утром. Там было много сотрудников компании. На Нима все это действо произвело угнетающее впечатление, тем более что руководил ритуалом насквозь елейный распорядитель. С такой личностью Уолтер Тэлбот наверняка предпочел бы не иметь ничего общего.

Ним и Ардит успели перекинуться несколькими фразами, подобающими в таких скорбных обстоятельствах. Вот, собственно, и все.

Ним размышлял про себя: а может, следует выдержать некоторую паузу «приличия ради», прежде чем набрать номер телефона Ардит?

Или же сама мысль о каких-либо «приличиях» — чистейшее лицемерие, учитывая происшедшее между ними?

— До встречи в день начала операции, — сказал он Гарри Лондону.

Глава 8

День обещал быть до изнеможения жарким, что уже перестало кого-либо удивлять в то бесконечно долгое сверхжаркое лето. Это не вызывало сомнения даже в девять часов утра, когда Ним прибыл в Бруксайд.

Вся ударная группа была на месте часом раньше. Координационный центр операции расположился на автомобильной стоянке в самом центре торговой части города, где один за другим выстроились полдюжины автомобилей компании характерной бело-оранжевой окраски с эмблемой «ГСП энд Л». К этому времени тридцать контролеров, в чью задачу входила проверка показаний счетчиков, уже были развезены в разные точки города. В основном это были молодые люди, в том числе и студенты колледжей, согласившиеся подработать в летние каникулы. У каждого из них имелась целая пачка карточек с адресами, по которым предстояло проверить счетчики и некоторые другие приборы. Карточки накануне вечером были заполнены на основе распечатки со специального компьютера. Обычно работа контролеров заключалась лишь в снятии показаний со счетчиков и передаче их в компанию. А вот сегодня им предстояло не зацикливаться на цифрах, стараясь уловить признаки хищения электроэнергии.

С появлением Нима Гарри Лондон вылез из микроавтобуса с рацией. Вид у него был радостный и даже несколько возбужденный. На Гарри была рубашка военного образца с короткими рукавами и безукоризненно отглаженные брюки; ботинки были начищены до блеска. Ним тоже снял пиджак и бросил его на сиденье своего «фиата». Солнце стало припекать, из-за чего над стоянкой поднимались волны разгоряченного воздуха.

— У нас уже есть первые результаты, — сказал Лондон. — Пять случаев откровенного мошенничества, причем всего за один час. Тем временем наши парни из технической службы проверяют еще три сигнала.

— Первые пять, — поинтересовался Ним, — это в частных домах или в деловых конторах?

— Четыре в домах, а один в конторе. Последний случай — просто блеск. Этот малый ухитрился красть одновременно и газ, и электричество. Хочешь, подъедем туда?

— Разумеется.

— Я отъеду вместе с мистером Голдманом на своей машине, — сказал Гарри Лондон кому-то в микроавтобусе. — Посмотрим на месте случай номер четыре.

Когда они отъехали, он сказал Ниму:

— У меня такое ощущение, что мы имеем дело с двумя явлениями сразу. Первое — то, что мы увидим сегодня, — всего лишь вершина айсберга. Второе — в ряде случаев мы имеем дело с профессионалами, вероятно, даже с преступной организацией.

— Почему ты так думаешь?

— Разреши мне ответить на твой вопрос после того, как ты собственными глазами увидишь то, что я собираюсь тебе показать.

— О’кей.

Ним откинулся на спинку сиденья и стал разглядывать улицы Бруксайда, по которым ехала их машина.

Этот зажиточный пригород был одним из многих, что словно грибы после дождя выросли в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов. Прежде здесь находились сельскохозяйственные угодья, но потом фермерство было вынуждено уступить место жилищному строительству и обслуживающему эту отрасль бизнесу. По крайней мере внешне признаков нищеты в Бруксайде отмечено не было. Даже маленькие, построенные, как для парада, свежевыкрашенные щитовые домики с тщательно подстриженными лужайками величиной с носовой платок поражали удивительной чистотой. За этими в общем-то скромными домами на несколько квадратных миль вытянулись более солидные строения. Некоторые представляли собой настоящие виллы-дворцы с гаражами на три автомобиля и отдельными подъездными дорожками к служебным помещениям. Местные магазины, частично расположившиеся в отгороженных ухоженными деревьями пешеходных зонах, предлагали покупателям высококачественные товары, что доказывало факт процветания осевших здесь жителей. Ниму подумалось, что подозревать их в краже электроэнергии было бы вряд ли уместно.

Словно угадав его мысли, Гарри Лондон заметил:

— Не все то золото, что блестит.

Он свернул от торгового центра к бензозаправочной станции, рядом с которой располагался гаражный комплекс, включавший в себя длинную, как туннель, автомойку. Лондон остановился у будки кассира автозаправки и вылез из машины. Ним последовал за ним.

Здесь же был припаркован грузовичок ремонтной службы компании «ГСП энд Л».

— Мы вызвали одного из наших фотографов, — сказал Лондон. — А пока этот парень из ремонтной службы проследит за тем, чтобы не исчезли улики.

К ним направился мужчина в сером комбинезоне, на ходу вытирая руки ветошью. Казалось, его тело состояло сплошь из шарниров, а на лице, чем-то напоминавшем лисье, застыла озабоченность.

— Послушайте, — сказал он, — я ведь уже говорил вам, что понятия не имею ни о каком…

— Все так, сэр. Именно так вы и сказали, — прервал его Лондон и, повернувшись к Ниму, заметил: — Это мистер Джексон. Он дал нам разрешение на проверку счетчиков на его территории.

— Вот теперь мне кажется, что зря я это сделал, — пробурчал Джексон. — Впрочем, я здесь всего лишь арендатор. А здание принадлежит другой компании.

— Но здешний бизнес вы прибрали к своим рукам, поэтому счета на газ и электроэнергию приходят на ваше имя. Это так?

— По сути дела, всем этим чертовым бизнесом заправляет банк.

— Но ведь не банковские клерки вскрыли счетчики.

— Да я вам правду говорю. — Руки арендатора бензоколонки сильнее сжали тряпку. — Сам не знаю, кто это сделал.

— Все ясно, сэр. Вы не против, если мы зайдем внутрь?

Мужчина злобно оскалился, но помешать им войти не рискнул.

Лондон провел Нима в служебное помещение автозаправочной станции, а затем в примыкающее тесное помещение, служившее скорее всего подсобкой. На дальней стене был установлен щиток с переключателями, предохранителями и счетчиками для газа и электричества. При появлении посетителей молодой человек в служебной спецовке компании «ГСП энд Л» как ни в чем не бывало бросил традиционное «привет».

Гарри Лондон представил Нима, затем скомандовал:

— Расскажите мистеру Голдману, что вам здесь удалось обнаружить.

— Значит, так. Пломба на счетчике электроэнергии оказалась сорвана, а сам счетчик, как видите, установлен вверх ногами.

— Из-за чего счетчик либо крутится в обратном направлении, либо останавливается, — пояснил Лондон.

Ним кивнул, ему было прекрасно известно об этом незатейливом, но весьма эффективном способе получения бесплатной электроэнергии. Прежде всего аккуратно вскрывается пломба на счетчике. Затем счетчик, самым примитивным образом включенный в установленную сзади розетку, снимается, переставляется и снова крепится на стене. С этого момента по мере потребления электроэнергии счетчик или вращается в обратном направлении, или полностью останавливается. В первом случае цифровые показатели потребления электроэнергии убывают, а не возрастают, как должно было бы происходить по логике вещей.

Затем, как правило, за несколько дней до появления контролера из энергокомпании счетчик переставляется в нормальное положение, при этом следы нарушения пломбы тщательно маскируются.

Некоторые энергокомпании, пострадавшие от подобной кражи электроэнергии, пытались пресечь такие аферы путем внедрения более современных счетчиков, которые функционировали как положено независимо от способа установки. Применялись также особые секретные гайки, благодаря которым счетчики можно было сдвинуть с места только с помощью специальных ключей. Однако существовали и другие изощренные способы хищения электроэнергии. В эксплуатации все еще оставались миллионы устаревших типов электросчетчиков, которые невозможно было укрепить с помощью каких бы то ни было секретных гаек, а для замены их на новые потребовались бы несметные суммы денег. Таким образом, из-за количественного превосходства, а также невозможности регулярной проверки всех счетчиков в противоборстве между жуликами и энергокомпаниями первые явно брали верх.

— Ну а с газовыми счетчиками они управились просто блестяще, — сказал парень в спецовке техника-ремонтника. Он подошел поближе к счетчику и опустился на колени. — Загляните-ка вот сюда. — Ним наблюдал за тем, как ремонтник одной рукой провел по трубе, выходившей из основной трубы, а затем через несколько футов примыкавшей к счетчику. — Эта труба отходит от газовой магистрали снаружи.

— На улице, — добавил Гарри Лондон. — А присоединяется она к главному газопроводу нашей компании.

Ним понимающе кивнул.

— А вот отсюда, — ремонтник показал на тыльную сторону счетчика, — идет труба к различным точкам потребления. Они здесь пользуются газом для подогрева огромного котла с водой, для автомобильных сушилок с использованием горячего воздуха, а также для плиты и обогревателя в квартире на верхнем этаже. Каждый месяц на это уходит огромное количество газа. А теперь внимательно посмотрите вот сюда.

На этот раз он обеими руками стал ощупывать похожие на соединительные колена части двух труб, уходивших в стену. Вокруг каждой из них цемент растрескался, а кое-где попадал вниз.

— Я сделал это, — проговорил словоохотливый техник, — чтобы все можно было видеть, и теперь вы можете убедиться, что эти соединительные колена нестандартные. По конфигурации они Т-образные, причем соединяются друг с другом с помощью еще одной трубки. Ее не видно, она замурована в стене.

— Обводная трубка — старый как мир шулерский прием, — заметил Лондон. — Впрочем, надо отдать им должное. Исполнение более тщательное, чем то, что мне доводилось видеть. В результате происходит следующее: основной поток газа проходит не через счетчик, как положено, а поступает напрямую с улицы к потребляющему его оборудованию.

— При этом еще остается достаточное количество, чтобы счетчик не отключался, — пояснил техник. — Но газ поступает туда, где он встречает наименьшее сопротивление. В счетчике же таковое имеется, поэтому основная масса газа устремляется по обводной трубе — здесь никаких препятствий не возникает.

— Этот фокус больше не повторится, — решительно проговорил Лондон.

В помещение впорхнула бойкая молодая женщина, увешанная камерами и всякими фотопричиндалами.

— Кто-нибудь здесь желает сфотографироваться? — прощебетала она.

— Ясное дело. Но для начала сфотографируйте это вот приспособление, — сказал Ним, указывая рукой в сторону газового счетчика, — сначала сфотографируем его снаружи, а потом отобьем остатки цементного раствора, чтобы можно было увидеть на снимке незаконную обводную трубу.

Все это время хозяин гаража хлопотал у них за спиной.

— Эй, ребята, стену тут ломать никому не позволено! — запротестовал он. — Здесь я хозяин.

— Хочу вам напомнить, мистер Джексон, это вы позволили нам войти сюда, чтобы осмотреть оборудование, принадлежащее нашей компании. Однако если вам угодно заняться выяснением ваших, а заодно и наших прав, я посоветовал бы обратиться к адвокату. Думаю, он вам все равно понадобится.

— Не нужен мне никакой адвокат.

— Это уж вам решать, сэр.

— Мистер Джексон, — сказал Ним, обращаясь к хозяину гаража, — неужели вам не понятно, насколько все это серьезно? Махинации со счетчиками представляют собой уголовно наказуемое деяние, а наши фотографии послужат уликой.

— О да, что там говорить, уголовного расследования тут не избежать, — включился в разговор Лондон, словно ожидавший такого поворота темы. — Хотя должен сказать, у мистера Джексона есть две возможности сотрудничества с нами, что может быть принято во внимание как смягчающее обстоятельство.

— И что это за возможности? — Джексон окинул их взглядом, полным недоверия.

Пока шел этот разговор, девушка-фотограф непрестанно щелкала затвором, запечатлев на пленке с помощью вспышки сначала газовый, а потом и электросчетчик. Парень из службы эксплуатации стал отбивать остатки цементного раствора, в результате чего еще больше обнажилась замурованная в стену труба.

— Перво-наперво, — обратился Лондон к Джексону, — вам придется оплатить то, что вы задолжали компании, — другими словами, то, что вы у нас украли. С тех пор как я побывал здесь впервые, я постоянно поддерживаю связь с нашим отделом учета. Так вот, сравнив ваши последние счета с прежними расходами на газ и электроэнергию, был сделан вывод, что вы задолжали нам пять тысяч долларов. В эту сумму включена и стоимость работы, которую мы вынуждены были проделать сегодня.

Владелец гаража побледнел, его рот передернула нервная гримаса.

— Боже праведный! Так много? Да быть этого не может. У меня все это поставили… — Тут он осекся.

— Когда же именно? — вцепился в него Ним. — Как давно начались эти махинации со счетчиками?

— Если мистер Джексон сообщит нам это, — вступил в разговор Лондон, — может быть, он еще расскажет, кто именно скручивал показания счетчиков. Это также будет расцениваться нами как готовность к сотрудничеству с его стороны.

— Одно я вам скажу с уверенностью, — обернувшись через плечо, заметил техник, — тот, кто все это придумал, явно не дилетант.

Лондон перемигнулся с Нимом.

— Помните, о чем я вам говорил? Во многом из того, что мы видим здесь, чувствуется рука профессионала.

— Ну так что, сэр? — обратился Лондон к Джексону. — Нет желания поведать нам, кто все это проделал?

Хозяин гаража ощерился, но так ничего и не ответил.

— По окончании проверки, мистер Джексон, — проговорил Лондон, — мы отключим вам газ и электричество. И не подключим до тех пор, пока вы не погасите задолженность.

— Тогда как же, черт возьми, мне заниматься своим бизнесом? — пролепетал Джексон.

— Раньше надо было думать, — парировал Лондон. — Что станет с нашим бизнесом, коль скоро каждый клиент окажется жуликом вроде вас? Ну как, насмотрелись или еще хотите?

— Более чем достаточно, — ответил Ним. — Поехали.

Когда они оказались на улице, Лондон сказал:

— Ставлю десять против одного, этот тип по уши в долгах. Кроме того, я очень сомневаюсь, что он раскроет имя того, кто все это подстроил.

Когда они садились в машину, Ним полюбопытствовал:

— А нашей доказательной базы достаточно для возбуждения дела?

Бывший полицейский лишь покачал головой.

— Мне бы очень хотелось попробовать, причем не исключено, что вся эта история завершилась бы приговором. Однако, вероятнее всего, суд станет настаивать, чтобы мы представили доказательства, что Джексон сам скручивал показания счетчика или по крайней мере знал об этих махинациях. А это не в наших силах.

— Иными словами, тут нам ничего не светит.

— Возможно, так оно и есть, но не совсем. Поползут слухи, наверное, уже поползли, а это вспугнет много других потенциальных Джексонов. К тому же следует помнить, что сегодня мы широко раскинули нашу сеть. Еще до захода солнца в нее попадется немало других мошенников.

И не только в Бруксайде, сердито подумал Ним. Ведь компания «ГСП энд Л» снабжает электроэнергией такую огромную территорию, по сравнению с которой Бруксайд всего лишь капля в море.

Несколько минут спустя они снова были у центра связи, разместившегося на автомобильной стоянке рядом с торговым центром.

Как и предсказывал Гарри Лондон, в результате проведенной в Бруксайде акции попались многие мошенники с электросчетчиками. К полудню таких случаев насчитывалось уже более сорока. Часть из них были полностью доказаны, а остальные давали повод заподозрить инициаторов в махинациях. Имелись основания предполагать, что в течение второй половины дня «добыча» окажется по меньшей мере такой же. Попались несколько местных супермаркетов — проверке подвергалась вся сеть крупных магазинов. Противозаконные приспособления были обнаружены в пяти из восьми подвергшихся проверке.

Ним все время оставался рядом с Гарри Лондоном, он пристально наблюдал за происходящим, стараясь лично побывать в тех местах, где мошенники проявляли чудеса изобретательности.

Ближе к обеду они подъехали к одному из аккуратненьких передвижных домиков, который Ним приметил еще раньше. Вблизи были припаркованы два автомобиля с эмблемой «ГСП энд Л». Рядом с боковым входом он заметил одного из людей Лондона из отдела по охране собственности — рабочего-эксплуатационника и все ту же девушку-фотографа, хлопотавших вокруг электросчетчика, установленного снаружи рядом с боковой дверью.

— Дома никого нет, — пояснил Лондон, — но мы навели справки о живущем здесь парне. Похоже на то, что по специальности он слесарь-инструментальщик. Ты только посмотри.

Когда остальные расступились, Лондон показал на крохотное отверстие, высверленное в стеклянном окошке счетчика. В него был просунут короткий кусок жесткого провода. Его конец упирался в центральный металлический диск, который в нормальном состоянии вращается, фиксируя потребление электроэнергии.

— Так вот, проволока, которой здесь быть не должно, не дает диску вращаться, — сказал Лондон. — В результате счетчик не выполняет свое предназначение, хотя ток при этом поступает беспрепятственно.

Ним с пониманием кивнул:

— Ясное дело. Но остановка диска не вызывает поломки счетчика. Стоит выдернуть проволоку, и все начнет функционировать как положено.

— Только вот эта крохотная дырочка останется.

— Но если особенно не всматриваться, ее и не заметишь, — вступил в разговор стоявший сзади техник-эксплуатационник. — По-моему, этот парень, высверливая отверстие, применял ювелирный бур, поэтому стекло и не треснуло. Черт какой, ну все продумал.

— Но когда он получит очередной счет за электроэнергию, ему будет не до хитростей, — проговорил Лондон. — Кроме того, сегодня ночью мы организуем наблюдение за этим домом. Соседи наверняка расскажут ему о том, что мы здесь побывали. Он, конечно же, станет нервничать и постарается вытащить проволоку. Если ему удастся это сделать, а мы его при этом застукаем, то можно будет рассчитывать на открытие уголовного дела в отношении этого типа.

Когда они уходили, девушка-фотограф снимала крупным планом инкриминируемые улики — дырочку и проволоку.

Между тем в центр связи продолжали поступать сведения о других случаях подобных нарушений. Один еще более изощренный мошенник добрался до самой сердцевины электросчетчика и, судя по всему, спилил несколько зубцов с шестеренки, вращавшей диск счетчика. В результате вращение диска замедлилось, и он фиксировал примерно половину общего количества потребленной энергии. Бруксайдский отдел учета потребления электроэнергии, проверив соответствующую документацию, пришел к выводу, что оставшиеся незамеченными хищения продолжались целых три года.

В другом случае потребитель с удивительной ловкостью подменил один счетчик на другой. Каким-то образом ему удалось заполучить дополнительный электросчетчик (Гарри Лондон подозревал, что он оказался краденым) и установил его вместо стандартного, предоставляемого компанией «ГСП энд Л». Очевидно, этот потребитель подключал свой «личный» счетчик на период начисления расходов, в течение которого любая трата электроэнергии считалась «бесплатной».

Хотя существовало мнение, что манипуляции с газовыми счетчиками — дело более сложное, чем с электрическими, тщеславным махинаторам и это было нипочем. Лондон прокомментировал это следующим образом:

— Чтобы отсоединить газовый счетчик, особых слесарных навыков не требуется. Их может с легкостью освоить любой самоучка.

Один такой «мастер умелые руки», как установил в ходе очередной проверки контролер компании, вообще снял свой газовый счетчик, заменив его резиновым шлангом. Это был опасный, но достаточно эффективный способ. Есть основание полагать, что на какой-то период в течение каждого месяца газовый счетчик отключался, а в заранее известные дни накануне появления контролера для снятия показания счетчика снова устанавливался на прежнее место.

Другой мошенник — бизнесмен, владевший целым комплексом магазинов, которые он сдавал в аренду другим подрядчикам, действовал таким же образом с той лишь разницей, что его счетчик был повернут «лицом» к стене, вследствие чего диск вращался в обратную сторону. Именно здесь в день проверки измерительных приборов произошел единственный инцидент с применением физической силы. Бизнесмен, когда выяснилось, что он попался на мошенничестве, пришел в ярость и набросился на контролера компании, жестоко избив его разводным ключом.

В результате контролер попал в больницу с переломами руки и носа, а бизнесмен оказался в тюрьме, где ему было предъявлено обвинение в нанесении телесных повреждений и других правонарушениях.

Во всех этих многочисленных случаях Нима озадачивал один момент.

— Я думал, — поделился он своими раздумьями с Гарри Лондоном, — что наши компаньоны по учету энергопотребления запрограммированы таким образом, чтобы мгновенно сигнализировать о резких перепадах в потреблении электричества или газа нашими клиентами.

— Так оно и происходит, — ответил Лондон. — Только беда в том, что люди освоились с компьютерами и даже научились их обманывать. Впрочем, это не так уж сложно. Если вас не смущает хищение электроэнергии и вы соображаете, как постепенно снизить содержащиеся в счетах суммы — на самую малость в первый месяц и на чуть больше в каждый последующий, не замахиваясь сразу на многое, то компьютер никогда не поймает вас на этих «шалостях».

— Что ни говори, складывается впечатление, что дела наши плохи.

— Вероятно, сейчас так оно и есть. Но со временем все изменится.

Ним этой уверенности не разделял.

Пожалуй, самый странный случай произошел во второй половине дня, когда Лондону позвонили в центр связи и попросили выехать на место происшествия всего в миле или чуть больше от штаба операции.

Дом, куда они приехали, поражал своими размерами и современной архитектурой. Ухоженный сад рассекала вытянутая подъездная дорожка, на которой стоял блестящий «мерседес». Вездесущие бело-оранжевые автомобили компании «ГСП энд Л» вереницей припарковались на дороге перед оградой.

Все тот же парень-эксплуатационник, помогавший им утром во время инспекции бензозаправочной станции и гаражного комплекса, подошел к машине Лондона, как только она остановилась.

— У нас тут проблемы, — с ходу проговорил он. — Требуется ваша помощь.

— Что еще случилось?

Ответил один из сотрудников отдела охраны собственности, который тоже подошел к ним.

— Там внутри женщина, угрожает, что спустит на нас собаку. А это здоровенная немецкая овчарка. Хозяйка утверждает, что муж у нее врач, большая шишка здесь, в округе. Говорит, что, если причинят им неприятности, компании придется несладко.

— Как вас сюда занесло?

— Один из наших контролеров, головастый парень, в колледже учится. Так вот, он сообщил, что заметил подозрительный провод. И он оказался прав. Я стал разглядывать счетчик с тыльной стороны, задняя перегородка у него оказалась свинченной, а оба конца провода соединены напрямую. Я проследил, куда тянется провод. Оказалось, он подключен к выключателю в гараже. Вокруг никого не было, а дверь была открыта. И тут-то появилась эта женщина с собакой.

Ним был озадачен.

— Объясните все мистеру Голдману, — распорядился Лондон.

— У счетчиков некоторых типов на задней стенке есть зажим напряжения, — сказал контролер. — Если его отсоединить, то цепь размыкается и счетчик перестает работать. Но стоит на месте зажима перекинуть временный контакт, счетчик можно будет включать и выключать, как вам заблагорассудится.

— Что и было здесь проделано?

— Точно так.

— Вы в этом абсолютно уверены? — хотел удостовериться Ним.

— Готов поклясться.

— Я тоже это видел, — поддержал контролера сотрудник из отдела по охране собственности. — Никаких сомнений быть не может. — Он заглянул в записную книжку и добавил: — Имя этого абонента — Эджкомб.

— О’кей, — сказал Лондон. — Черт с ней, с этой собакой! Вызывайте фотографа, и постараемся собрать побольше доказательств.

Они подождали, пока контролер возился с рацией в своем грузовичке, затем небольшой процессией во главе с Гарри Лондоном направились по дорожке к дому. Когда они приблизились к нему, в дверях появилась высокая симпатичная женщина лет сорока, одетая в синие брюки и в гармонирующую с ними шелковую блузку. Ее длинные темно-каштановые волосы были перехвачены на затылке шарфом. Рядом с ней рычала немецкая овчарка, которую дама с трудом удерживала на поводке.

— Будем считать, что я вас предупредила, джентльмены, — холодно объявила хозяйка. — Если вы и дальше собираетесь здесь болтаться, я спущу на вас собаку и за последствия не отвечаю. А теперь прошу вас покинуть участок!

— Мадам, — решительно ответил ей Лондон, — я советую вам крепче держать поводок в руках. Я являюсь сотрудником службы безопасности компании «Голден стейт пауэр энд лайт». — Он достал свою служебную бляху. — А это мистер Голдман, вице-президент компании.

— Да что мне ваши вице-президенты, — резко ответила женщина. — Мой муж хорошо знаком с президентом вашей компании.

— В таком случае, — подключился к разговору Ним, — я уверен, он должным образом оценит то, что сегодня здесь каждый выполняет свою работу. Простите, вы миссис Эджкомб?

— Да, — надменно ответила она.

— Из нашего отдела эксплуатации мне сообщили, что на вашем электросчетчике установлено противозаконное устройство.

— Даже если это так, нам ничего об этом не известно. Мой муж — известный хирург-ортопед, как раз сегодня он оперирует, иначе бы я позвонила ему, чтобы он лично разобрался со всеми этими выдумками.

При всей этой браваде Ниму показалось, что женщина не так уж была уверена в себе — в ее глазах и голосе промелькнула легкая обеспокоенность. Лондон тоже отметил это обстоятельство.

— Миссис Эджкомб, — сказал он, — нам хотелось бы сфотографировать ваш электросчетчик и торчащие из него провода: между прочим, они тянутся к переключателю в вашем гараже. Мы будем вам признательны, если вы разрешите нам это сделать.

— А если не разрешу?

— В таком случае нам придется добиваться распоряжения суда. Но должен вас предупредить, что вся эта история станет достоянием гласности.

Женщина стушевалась. «Неужели до нее не дошло, что Гарри Лондон откровенно блефует?» — подумал Ним. Еще до получения решения суда все улики могут просто исчезнуть. Однако предупреждение Лондона сыграло свою роль.

— Это совсем не обязательно, — согласилась она. — Ладно, поступайте, как считаете нужным, но только не затягивайте.

— И еще одна деталь, мадам, — сказал Лондон. — После того как мы закончим проверку, электричество у вас будет отключено до тех пор, пока вы не погасите задолженность согласно расчетам нашего отдела учета.

— Ну уж это просто смешно! Моему мужу будет что сказать на этот счет. — Миссис Эджкомб отвернулась, пристегивая собачий поводок к стальному кольцу на стеке.

— И почему они так поступают — люди, подобные вот этим Эджкомбам? — тихо проговорил Ним, адресуя этот вопрос и самому себе, и Гарри Лондону. Они сидели в машине Лондона, снова направляясь к торговому центру, где Ним собирался пересесть в свой автомобиль, чтобы вернуться в деловую часть города. Он решил, что насмотрелся более чем достаточно, как воруют электроэнергию в Бруксайде, и наконец-то впервые получил полное представление об истинных масштабах этого трудноискоренимого бедствия.

— Причин тому множество, — ответил Лондон. — Причем не только там, где мы с вами побывали, но и в других местах. Во-первых, это человеческая трепливость. Они любят похваляться, какие они умные. Мол, сумели облапошить такую гигантскую компанию, как «Голден стейт пауэр энд лайт». И пока одни треплют языком, другие их слушают, после чего и сами начинают вытворять бог знает что.

— Вы считаете, что это объясняет истинные причины эпидемии клептомании, примеры которой мы видели сегодня?

— Во всяком случае, некоторые из них.

— А как насчет остальных?

— Тут причастны и отдельные профессиональные мошенники, вот их я и хотел бы взять за шиворот в первую очередь.

— Они рекламируют за деньги свои услуги, внушая людям, что переделанный счетчик — это выгодно. И люди клюют на это.

— Но подобные аргументы не вяжутся с последним случаем, — скептически проговорил Ним. — Богатый врач, хирург-ортопед, одна из наиболее высокооплачиваемых профессий. Ты видел его супругу, дом. И все же почему именно они?

— Я открою тебе секрет, я ведь работал полицейским, — сказал Лондон. — Не судите по внешнему впечатлению. Множество людей, обладающих большими доходами и роскошными виллами, не вылезают из долгов, бьются как рыба об лед, чтобы остаться на плаву, экономят на каждом долларе, где только могут, и при этом не слишком-то разборчивы в выборе средств. Готов заключить пари, что все сказанное относится и ко всему району Бруксайд. А теперь посмотрите на эту проблему с другой стороны. До недавних пор счета за пользование коммунальными услугами оставались более чем скромными. Теперь же суммы на них весьма значительные и все более возрастают. Поэтому те, кто раньше не помышлял о мошенничестве, так как оно не имело смысла, теперь смотрят на вещи по-другому. Ставки в игре повысились, и они готовы идти на риск.

Кивнув в знак согласия, Ним добавил:

— К тому же большинство компаний по обслуживанию населения стали столь огромными и обезличенными, что люди воспринимают хищение энергии совсем не так, как иные проявления клептомании. Этот вид воровства уже не вызывает в их сознании такого бурного протеста, как при совершении кражи со взломом или вырывании сумочек у прохожих.

— Я долго об этом размышлял и считаю, что за этим скрывается еще нечто большее. — В ожидании зеленого сигнала светофора Лондон остановил машину на перекрестке. Когда они тронулись, он продолжил свои размышления: — Мне кажется, большинство людей считает, что вся наша система в той или иной мере прогнила из-за продажности политиков. Так с какой стати простым людям постоянно изводить себя стремлением к честности? О’кей, говорят они, одну компашку выгнали взашей после Уотергейта. Ну а что же пришедшие им на смену? Придя к власти, некогда самые заклятые праведники взялись за старые преступные деяния — тут и политический подкуп, и кое-что покруче.

— Да, очень даже грустное наблюдение.

— Так оно и есть, — подтвердил Лондон. — Но оно объясняет многое из того, что происходит вокруг нас. Причем не только то, что мы увидели сегодня. Я имею в виду резкий всплеск преступности начиная с масштабных правонарушений и кончая мелкими махинациями со счетчиками. И еще я вам вот что скажу: бывают дни — и сегодня выпал именно такой день, — когда мне страшно хочется вернуться в морскую пехоту, где все казалось проще и яснее.

— Может быть, так было раньше, но теперь уже все по-другому.

— Вероятно, — со вздохом проговорил Лондон.

— Вы и ваши люди хорошо сработали сегодня, — сказал Ним.

— У нас как на войне. — Гарри Лондон отбросил серьезный тон и улыбнулся. — Передайте вашему боссу — главнокомандующему: сегодняшнюю стычку мы выиграли и принесем ему еще не одну победу.

Глава 9

— Надеюсь, у тебя от комплиментов не пойдет кругом голова, — сказала Руфь Голдман Ниму, когда они сидели друг против друга за завтраком, — но должна заметить, что ты отлично смотрелся вчера вечером по телевизору. Еще кофе?

— Да, пожалуйста. — Ним протянул ей чашку. — И спасибо.

Руфь подняла кофейник и наполнила его чашку; как всегда, ее движения поражали легкостью и грациозной естественностью. На ней был изумрудно-зеленый халат, выгодно оттенявший аккуратно расчесанные черные волосы. Когда она наклонялась, рельефно вырисовывались ее небольшие плотные груди. Еще до женитьбы Ним в шутку прозвал их «два раза по полпинты — класс „экстра“». У нее на лице был едва заметный слой косметики, причем именно столько, чтобы подчеркнуть воспринятый от природы румянец. Как бы рано Руфи ни приходилось вставать, она неизменно выглядела безупречно свежей. За свою жизнь Ним наблюдал дезабилье многих женщин после совместно проведенной ночи, поэтому он считал, что ему есть за что благодарить судьбу.

Была среда. Прошла почти неделя после рейда в Бруксайде. Из-за накопившейся страшной усталости вследствие многочасовой работы на протяжении нескольких недель да к тому же вконец измотанный вчерашними записями в невыносимо душной от осветительной аппаратуры телестудии, Ним, по его понятиям, проспал долго — до половины девятого утра. Леа и Бенджи отправились в школу еще до того, как он спустился в столовую. (Сегодня у детей была оздоровительная программа, рассчитанная на целый день.) И вот теперь у него получился неторопливый завтрак с Руфью, что случалось достаточно редко. Ним успел позвонить в компанию и предупредить, что будет на работе только ближе к полудню.

— Леа допоздна не ложилась спать, чтобы увидеть телевизионное шоу «Добрый вечер», — сказала Руфь. — Бенджи тоже хотел тебя увидеть по телевизору, но не дождался и заснул. Детям еще несвойственно так откровенно высказываться, но оба они, можешь быть уверен, очень даже гордятся тобой. По правде говоря, они прямо-таки боготворят тебя. О чем бы ты там ни говорил, для них это все равно что слово Господне.

— Великолепный кофе, — заметил Ним. — Это что, новый сорт?

— Просто сегодня ты пьешь его без всякой спешки, — покачала головой Руфь. — Ты слышал, что я тебе сказала о Леа и Бенджи?

— Да. Я как раз об этом думал. Я тоже горжусь нашими детьми. Неужели сегодня меня ждут сплошные комплименты? — добродушно улыбнулся Ним.

— Если ты подумал, что я от тебя что-нибудь хочу, — это не так. Просто мне хочется, чтобы такие завтраки у нас с тобой бывали почаще.

— Я постараюсь, — сказал он, прикинув, почему сегодня Руфь отличается особой любезностью. Не потому ли, что, как и он сам, она чувствует, что возникшая между ними неприязнь еще более обострилась, и это отчуждение, изначально порожденное его собственным безразличием, в самое последнее время углубилось из-за совсем уж непонятных личных увлечений Руфи, о сути которых оставалось только гадать. Ним попробовал вспомнить, но безуспешно, когда они были близки в последний раз. «Чем можно объяснить, — размышлял он, — что мужчина утрачивает сексуальное влечение к собственной привлекательной жене, одновременно проявляя интерес к другим женщинам? Вероятно, — решил он, — все дело тут в привычке, естественной тяге к новым ощущениям и завоеваниям. И все же, — с сознанием собственной вины подумал он, — надо что-то делать, чтобы наладить секс с Руфью. Может быть, даже сегодня ночью».

— Во время вчерашнего телешоу ты несколько раз выглядел злобным, прямо готовым взорваться, — сказала Руфь.

— Все же я сумел взять себя в руки. Вовремя вспомнил об этих дурацких правилах. — Ним не считал нужным объяснять Руфи решение комитета управляющих, утвердившего умеренную линию. Но он рассказал ей об этом в тот же день, когда это решение было принято, и она восприняла его с пониманием.

— Бердсонг старался поддеть тебя, не так ли?

— Сукин он сын, вот и все. — При воспоминании об этом Ним нахмурился. — Но у него ничего не вышло.

Дейви Бердсонг, возглавлявший группу активистов движения потребителей под названием «Энергия и свет для народа», тоже был на этом ток-шоу. Он позволил себе несколько желчных высказываний о компании «ГСП энд Л», приписывая всем ее действиям самые низменные мотивы. В том же духе он оценил и личные взгляды Нима. Он также выступил с нападками на предложение «ГСП энд Л» о повышении тарифов на электроэнергию — принятие соответствующего решения ожидалось в ближайшее время. Несмотря на все эти провокационные наскоки, Ним сохранил самообладание, не позволив себе выйти за рамки директив, полученных от руководства компании.

— В сегодняшнем номере «Кроникл» говорится, что группа Бердсонга, как и клуб «Секвойя», будут выступать против плана строительства электростанции в Тунипе.

— Ну-ка покажи!

Она протянула ему газету:

— Это на седьмой странице.

То был еще один штрих к портрету Руфи. Каким-то образом ей удавалось хоть на самую малость обогнать многих других по части информированности. Даже сейчас, пока готовила завтрак, она успела просмотреть свежий выпуск «Кроникл Уэст».

Пролистав газету, Ним нашел нужную ему заметку. Сообщение было кратким, но ничего нового по сравнению с тем, что уже успела пересказать Руфь, оно не содержало. Тем не менее эта информация подтолкнула мысль, которую ему, не теряя времени, хотелось реализовать за письменным столом. Ним быстро допил кофе и поднялся.

— Тебя ждать сегодня к ужину?

— Постараюсь не опаздывать.

Милая улыбка Руфи напомнила ему, как часто он произносил эти же слова, а потом по самым разным причинам не появлялся дома допоздна. Вопреки здравому смыслу, как и в тот вечер, когда он возвращался от Ардит, ему страшно хотелось, чтобы у Руфи однажды лопнуло терпение.

— Почему ты никогда не устроишь мне скандал? Неужели тебя все это не бесит? — поинтересовался Ним.

— Разве от этого что-нибудь изменится?

В ответ он только пожал плечами, не понимая, как реагировать на ее ответ и что сказать самому.

— Да, вот еще что — вчера звонила мать. Они с отцом приглашают нас вместе с Леа и Бенджи на обед в пятницу через неделю.

Ним внутренне весь съежился. Находиться в доме Нойбергеров, родителей Руфи, все равно что оказаться в синагоге. Они всевозможными способами ежеминутно доказывали свою приверженность иудейской традиции. За обеденным столом непременно подчеркивалось, что пища абсолютно кошерная. Затем следовали бесконечные напоминания о том, что в доме Нойбергеров молочные и мясные блюда готовятся раздельно в специально предназначенной посуде с использованием разных приборов. Перед принятием пищи в обязательном порядке произносилась молитва в честь хлеба и вина, а еще исполнялся торжественный ритуал, связанный с умыванием рук. Завершение трапезы Нойбергеры отмечали молитвой согласно восточноевропейской традиции, которую именуют не иначе, как «коленопреклонение». Если на стол подавалось мясо, Леа и Бенджи не разрешалось запивать его молоком, что они с удовольствием проделывали дома. Потом наступал черед весьма категоричных наставлений и вопросов — например, почему Ним и Руфь не соблюдают субботу и другие святые дни; красочные описания обряда бар мицва, на котором присутствовали Нойбергеры, сводились к пожеланию, чтобы Бенджи посещал еврейскую школу и по достижении тринадцати лет исполнил этот обряд. По возвращении домой дети заваливали Нима вопросами — они ведь были именно в том возрасте, когда естественное любопытство брало верх. А Ним из-за мучивших его внутренних противоречий просто не знал, что им ответить.

В таких ситуациях Руфь неизменно хранила молчание, что давало Ниму основание задуматься, уж не сговорилась ли она против него с собственными родителями. Пятнадцать лет назад, когда Руфь и Ним только поженились, она четко выразилась на тот счет, что соблюдение иудейских обрядов не имеет для нее какого-либо значения. Это была очевидная реакция на ортодоксальные взгляды, царившие в ее доме. Может быть, с тех пор ее убеждения изменились? Может быть, в душе Руфь была обыкновенной еврейской матерью, желавшей, чтобы ее дети, Леа и Бенджи, жили в согласии с верой ее родителей? Он вспомнил сказанное ею всего несколько минут назад по поводу отношения детей к отцу: «По правде говоря, они прямо-таки боготворят тебя. О чем бы ты там ни говорил, для них это все равно что слово Господне». А может быть, в этих словах завуалированное напоминание о его собственной ответственности как еврея, чтобы надоумить его пересмотреть свой взгляд на религию? И все же Ним никогда не заблуждался в оценке внешней красоты Руфи, за которой, как он понимал, скрывается свойственный далеко не каждому сильный характер.

Несмотря на всю неприязнь к дому Нойбергеров, Ним отдавал себе отчет, что не может без всяких на то оснований отвергнуть приглашение родителей Руфи. К тому же такие приглашения случались не часто. А Руфь редко обращалась к нему с какой-либо просьбой.

— О’кей, — сказал Ним. — На следующей неделе особых дел не предвидится. Когда приеду на работу, выясню насчет пятницы и сразу тебе позвоню.

Руфь на мгновение задумалась, потом сказала:

— Не стоит беспокоиться. Скажешь мне сегодня вечером.

— Почему?

Опять возникло замешательство.

— Я уеду сразу после тебя. Меня не будет весь день.

— Что происходит? Куда это ты собралась?

— Да так, надо кое-где побывать. — Она рассмеялась. — Ты разве предупреждаешь меня, куда едешь?

Ах, вот он что! Опять сплошные тайны. Ним ощутил приступ ревности, но разум взял верх. Руфь права. Она всего лишь напомнила ему, что существует многое, о чем он ей не рассказывал.

— Всего тебе хорошего, — сказал он. — До вечера.

Уже в холле он обнял ее, и они поцеловались. Губы у нее были мягкими и нежными. Он ощутил ее податливое тело под халатом. «Какой же я все-таки идиот», — подумал Ним. Решено, сегодня ночью он займется с ней любовью.

Глава 10

Несмотря на поспешность, с которой Ним выехал из дома, он неторопливо приближался к деловой части города по тихим улочкам, оставляя в стороне скоростные автотрассы. Уже сидя за рулем автомобиля, он хотел обдумать ситуацию с клубом «Секвойя», о котором было упомянуто в утреннем выпуске газеты «Кроникл Уэст».

Хотя эта организация нередко выступала с критикой деятельности «ГСП энд Л», и порой небезуспешно, Ним был одним из ее страстных поклонников. Все объяснялось очень просто. Сама жизнь свидетельствовала о том, что когда такие гигантские промышленные компании, как «Голден стейт пауэр энд лайт», были предоставлены самим себе, они не уделяли внимания вопросам охраны окружающей среды или же делали в этом отношении крайне мало. Поэтому здесь требовалась ответственная сдерживающая сила, каковой и являлся клуб «Секвойя».

Эта организация со штаб-квартирой в Калифорнии снискала широчайшую известность в стране своими продуманными и заинтересованными действиями в борьбе за сохранение того, что осталось от первозданных природных красот американского континента. Почти всегда инициативы «Секвойи» были этически выверены, а аргументация представлялась юридически оправданной и убедительной. Разумеется, у клуба были свои оппоненты, но даже они не могли отказать ему в уважении. Одна из причин заключалась в том, что на протяжении восьмидесяти лет существования клуба им руководили выдающиеся личности. Это была уже традиция, которую продолжала нынешний председатель Лаура Бо Кармайкл, в прошлом ученый-атомщик. Госпожа Кармайкл была женщиной одаренной, пользовалась международной известностью и, помимо всего прочего, с Нимом ее связывали дружеские отношения.

О ней-то сейчас и размышлял Ним.

Ним решил обратиться непосредственно к Лауре Бо Кармайкл, чтобы разъяснить ей все детали, связанные с проектом строительства электростанции в Тунипе и еще двух объектов. Если ему удастся доказать крайнюю необходимость строительства этих объектов, клуб «Секвойя», вероятно, не станет возражать против намеченных объектов или по крайней мере смягчит свою непримиримую позицию. Надо побыстрее договориться с ней о встрече. Желательно бы даже сегодня.

Ним управлял автомобилем почти автоматически, едва обращая внимание на названия улиц. И, только попав в пробку, понял, что оказался на пересечении улиц Лейквуд и Бальбоа. Это о чем-то ему напомнило. Только вот о чем?

И вдруг он вспомнил. Две недели назад, когда произошел взрыв и прекратилась подача электроэнергии, главный диспетчер показывал ему карту, на которой были обозначены дома, с установленной в них аппаратурой жизнеобеспечения. Раскрашенными кружочками были отмечены аппараты «искусственная почка», кислородные палатки, «искусственные легкие» и прочие подобные приспособления. Красный кружок на пересечении улиц Лейквуд и Бальбоа означал, что здесь проживает человек, жизнь которого зависит от искусственного легкого или какого-то другого аналогичного приспособления для поддержания дыхания. Оборудование было установлено в многоквартирном доме. Каким-то образом этот факт запечатлелся в памяти Нима; он даже запомнил фамилию этого человека — Слоун. Ним вспомнил, как, глядя на маленький красный кружок, ему захотелось взглянуть на этого самого Слоуна.

На перекрестке стоял только один жилой дом — восьмиэтажное белое оштукатуренное здание, скромное в архитектурном отношении, однако ухоженное внешне. Ним на своей машине оказался рядом с этим домом. В небольшом стояночном кармане перед домом два места оказались свободными. Ним импульсивно свернул на стоянку, вкатил «фиат» на одно из свободных мест и, выйдя из машины, направился к подъезду.

Над вытянувшимися рядком почтовыми ящиками возвышался список их хозяев, среди которых был и «К. Слоун». Ним нажал на кнопку рядом с этой фамилией. Через несколько мгновений открылась входная дверь. Перед Нимом предстал седовласый старичок в каких-то бесформенных брюках и ветровке. Разглядывая Нима сквозь толстые стекла очков, он напоминал одряхлевшую белку.

— Вы позвонили Слоуну?

— Да.

— Я привратник. У меня внизу тоже звонок.

— Я могу видеть мистера Слоуна?

— Такого здесь нет.

— Ах так. — Ним указал на почтовый ящик. — Значит, это миссис или мисс?

Он и сам не знал, почему принял Слоуна за мужчину.

— Мисс Слоун. Карен. А вы кто?

— Голдман. — Ним показал свое удостоверение «ГСП энд Л». — Правда ли, что мисс Слоун инвалид?

— Скорее всего так и есть. Только она не любит, когда ее так называют.

— В таком случае кем мне ее считать?

— Нетрудоспособной. Она тетраплегик. Вам известно, в чем разница между тетраплегиками и параплегиками?

— Кажется, да. Параплегик парализован ниже пояса, а у тетраплегика полностью все конечности.

— Да, так и у нашей Карен, — сказал старичок. — У нее это с пятнадцати лет. Хотите к ней зайти?

— Может быть, это неудобно?

— Сейчас выясним. — Привратник распахнул дверь. — Заходите.

Маленькая прихожая отвечала внешнему облику здания: такая же незатейливая и чистая. Старичок подвел Нима к лифту, жестом предложил ему войти и последовал за ним. Пока лифт поднимался наверх, привратник заметил:

— Здесь, конечно, не «Ритц», но мы стараемся поддерживать порядок.

— Это видно.

Латунная табличка лифта осветилась, и раздался мягкий звук торможения.

Они вышли на шестом этаже. Привратник прошел вперед и остановился перед дверью, выбирая ключ из большой связки. Открыв дверь, он постучал и потом крикнул:

— Это Джимми. Привел тут посетителя к Карен.

— Заходите, — раздался женский голос, и перед Нимом предстала невысокая крепкая негритянка с ярко выраженными латиноамериканскими чертами лица. На ней был розового цвета нейлоновый халат, из-за чего она походила на медсестру.

— Вы хотите что-нибудь продать? — Вопрос прозвучал доброжелательно, без малейшего намека на враждебность.

— Нет. Я просто тут проезжал мимо и…

— Да это, в общем, и не важно. Мисс Слоун любит, когда к ней кто-нибудь заходит.

Они стояли в небольшом светлом холле, который с одной стороны переходил в кухню, а с другой образовывал нечто вроде гостиной. В кухне доминировали бодрые желтый и белый тона. Гостиная была выдержана в желто-зеленой цветовой гамме. Часть гостиной вообще нельзя было разглядеть, но именно оттуда до него донесся приятный вкрадчивый голос:

— Заходите же, кто там?

— Я вас оставляю, — проговорил привратник из-за спины Нима. — У меня много всяких дел.

Когда наружная дверь захлопнулась, Ним вошел в гостиную.

— Хэлло, — раздался все тот же приятный голос. — Расскажите что-нибудь новое и интересное.

Спустя несколько месяцев и еще долго-долго потом, когда судьбоносные события приобрели драматическое звучание, Ним в ярких красках живо вспоминал в подробностях этот момент, подаривший ему знакомство с Карен Слоун.

Это была уже зрелая женщина, но выглядела она молодо, поражая своей чрезвычайной красотой. Ним прикинул, что ей было лет тридцать шесть. Позже он узнал, что на самом деле она на три года старше. У нее было удлиненное лицо с удивительно пропорциональными чертами, вздернутым носиком, обладатели которого отличаются дерзким нравом, пухлыми чувственными губами, на которых как раз сейчас застыла улыбка; большие голубые глаза пытливо разглядывали Нима. Казалось, что ее безупречная кожа переливалась. Длинные светлые волосы обрамляли лицо Карен. Разделенные посередине пробором, они ниспадали ей на плечи, поблескивая золотыми струйками в лучах солнечного света. Руки с длинными пальцами и покрытыми лаком ухоженными ногтями лежали на заменявшей столик доске. Одета она была в изумительное светло-голубое платье.

Карен сидела в кресле-каталке. Выпуклость на платье означала, что под ним находится прибор для искусственного дыхания. Трубка, выведенная из-под подола платья, соединялась со специальным устройством в виде чемоданчика, закрепленного позади кресла. Респираторный механизм выдавал равномерные импульсы, проталкивая в обе стороны шипящий воздух соответственно нормальному ритму дыхания. С помощью электрошнура кресло присоединялось к установленной на стене розетке.

— Хэлло, мисс Слоун, — сказал Ним, — я электрический человек.

Она широко улыбнулась:

— Вы работаете на батарейках, или же вас тоже надо подключать к сети?

В ответ Ним улыбнулся, чуточку застенчиво и, что в общем-то было ему несвойственно, на мгновение ощутил нервное напряжение. Входя в эту квартиру, он даже не предполагал, с чем столкнется. Тем не менее сидевшая перед ним изящная женщина оказалась абсолютно иной, чем он ожидал.

— Я объясню, — сказал он.

— Объясните, пожалуйста. И присаживайтесь.

— Благодарю.

Он выбрал мягкое кресло. Карен Слоун, слегка качнув головой, прижалась ртом к пластмассовой трубке, похожей по форме на гусиную шею. Она осторожно дохнула в трубку, и ее кресло мгновенно развернулось так, что теперь она смотрела прямо на Нима.

— Ого! Здорово придумано, — сказал он.

— Но это еще не все. Если я буду только вдыхать, но не выдыхать, кресло повернется назад. — И она продемонстрировала это восхищенно наблюдавшему Ниму.

— Такое я вижу впервые, — произнес Ним. — Поразительно.

— Единственное, чем я могу двигать, — это голова. — Карен произнесла это так обыденно, словно речь шла о маленьком неудобстве. — В общем, можно научиться проделывать кое-какие необходимые вещи таким необычным способом. Но мы отвлеклись. Вы пришли, чтобы что-то мне рассказать. Пожалуйста, я вас слушаю.

— Я уже начал объяснять, какова цель моего прихода, — проговорил Ним. — Все это началось две недели назад, когда произошли отключения энергоснабжения. Я видел вас на карте, где вы были обозначены маленьким красным кружком.

— Я — на карте?

Он рассказал ей о Центре управления энергоснабжением и о том, с каким вниманием «ГСП энд Л» относится к таким особым потребителям электроэнергии, как больницы, дома, оснащенные оборудованием жизнеобеспечения.

— Честно говоря, — признался Ним, — меня разбирало любопытство. Поэтому я и заглянул сегодня к вам.

— Это очень приятно, — проговорила Карен. — Я имею в виду, приятно сознавать, что о тебе думают. Мне хорошо запомнился тот день.

— Как вы себя чувствовали, когда отключили электричество?

— Мне кажется, в первый момент слегка испугалась. Вдруг погасла лампа и другие электрические приборы. Кроме респиратора. Он мгновенно переключился на батарею.

Ним заметил двенадцативольтовый аккумулятор, который обычно используют в автомобилях. Он стоял на полке, тоже прикрепленной к задней части кресла, ниже механизма респиратора.

— Всех всегда интересует, — сказала Карен, — долго ли не будет электричества и сколько времени протянет аккумулятор.

— Его должно хватить на несколько часов.

— При полной подзарядке на шесть с половиной. Это при пользовании только респиратором, без передвижения кресла. Но если я выхожу в магазин за покупками или мне надо к кому-нибудь зайти — а это происходит сплошь и рядом, — аккумулятор используется на всю мощь и, естественно, разряжается.

— Стало быть, если отключили электроэнергию, то…

Она закончила фразу за него:

— Тогда Джози, та самая, которую вы встретили при входе, вынуждена срочно что-нибудь предпринять. — Потом Карен добавила со знанием дела: — Респиратору требуется пятнадцать ампер да еще креслу, если оно перемещается с места на место, двадцать ампер.

— Вы хорошо разбираетесь в электроприборах.

— Если бы ваша жизнь зависела от них, вы бы их знали?

— Думаю, знал бы. А вы всегда одна?

— Никогда. Большую часть времени рядом со мной Джози. Иногда ей на смену приходят двое других. Кроме того, привратник Джимини тоже очень добрый человек. Он помогает моим гостям, вот как только что вам. — Карен улыбнулась. — Он никого не впустит, пока не убедится, что человек нормальный. Вы прошли его тест.

Они непринужденно болтали, словно давние знакомые.

Ним узнал, что Карен заболела полиомиелитом как раз за год до широкого применения в Северной Америке противополиомиелитной вакцины «Солк» и за несколько лет до того, как благодаря вакцине по Сэбину было окончательно покончено с этим заболеванием.

— Я слишком рано заразилась, — сказала Карен. — Надо было протянуть какой-то год, не более.

Нима тронул этот чистосердечный рассказ.

— Вы много думаете о том самом годе, которого вам не хватило?

— Раньше думала много. Одно время из-за этого просто заливалась слезами, задавала себе вопрос: ну почему именно мне было суждено оказаться одной из последних жертв? Если бы вакцина появилась чуточку раньше, все было бы по-другому. Я бы ходила, танцевала, могла бы писать, работать руками… — Она замолчала, и в этой тишине до Нима доносилось тиканье часов и легкое урчание респиратора Карен. Мгновение спустя она продолжила: — Тогда я стала внушать себе: какой толк себя изводить? Что случилось, то случилось. Возврата нет. Поэтому я стала максимально использовать то, что у меня осталось, научилась ценить каждый прожитый день. Когда действуешь таким образом, то любая неожиданность заставляет тебя быть благодарной. Вот сегодня вы пришли. — Ее лицо осветилось улыбкой. — А ведь я даже не знаю, как вас зовут. Ним это от Нимрода?

— Да.

— По-моему, есть что-то в Библии?..

— В Книге Бытия. — Ним процитировал фразу оттуда: — «Хуш родил также Нимрода; сей начал быть силен на земле; он был сильный зверолов пред Господом».

Он помнил, что слышал это свидетельство от деда — раввина Голдмана. Старик выбрал имя для своего внука, и это была одна из немногих уступок прошлому, которую позволил сделать отец Нима Исаак.

— Вы охотник, Ним?

Ответив отрицательно, он вспомнил сказанное не так давно Терезой ван Бэрен: «Ты охотник на женщин, не так ли?» Быть может, он поохотился бы и за этой красивой женщиной Карен, если бы вакцина не опоздала на год. Жаль, что все так сложилось.

Потом Карен рассказала, что двенадцать лет пролежала в больницах, по большей части в устаревшей барокамере, «железном легком». Затем появилось более современное портативное оборудование, позволявшее пациентам вроде нее не быть привязанными к больницам. Поначалу она вернулась к своим родителям, но из этого ничего не получилось.

— Это был для всех нас такой крест.

Потом она переехала в эту квартиру, где и живет уже почти одиннадцать лет.

— Правительство выделяет субсидии для покрытия этих расходов. Иногда приходится откровенно туго, но в основном я справляюсь.

Карен рассказала, что у ее отца небольшая слесарно-водопроводная мастерская, а мать работает продавщицей в универсальном магазине. Сейчас они копят деньги на небольшой автофургончик, чтобы приспособить его для кресла-каталки Карен. Водить автофургончик могли бы Джози или кто-нибудь из семьи Карен.

Хотя Карен практически ничего не способна делать сама, кому-то приходится ее мыть, кормить и укладывать в постель, она выучилась рисовать, держа кисть во рту.

— А еще я могу печатать на машинке, — сказала Карен Ниму. — Она электрическая, и я печатаю, держа палочку зубами, могу вам что-нибудь прислать.

— Да, пришлите, пожалуйста. Буду рад.

Он встал, собираясь уходить, и с удивлением обнаружил, что провел у Карен более часа.

— Вы приедете еще? — спросила она.

— Если вы хотите, чтобы я пришел.

— Разумеется, хочу, Нимрод. — Она снова улыбнулась своей очаровательной улыбкой. — Я хочу, чтобы вы были моим другом.

Джози проводила его.

* * *

Образ Карен, ее красота, от которой захватывало дух, теплая улыбка и нежный голос оставались с Нимом, пока он ехал в центр города. Ему казалось, что никогда в жизни он не встречал никого, подобного ей. Он продолжал думать о ней, ставя машину в гараж здания штаб-квартиры «Голден стейт пауэр энд лайт», находившийся тремя этажами ниже уровня улицы. Скоростной лифт-экспресс, в который можно было войти только с помощью специального ключа, доставлял прямо из гаража в главные административные офисы на двадцать втором этаже. Ним воспользовался своим ключом, этим своеобразным символом номенклатуры от положения в компании «ГСП энд Л» и в одиночестве поднялся наверх. В лифте он вспомнил, что собирался связаться с председателем клуба «Секвойя».

Секретарша Нима Виктория Дэвис, молодая, но, в общем, толковая негритянка, подняла взгляд, когда он вошел в свой двухкомнатный кабинет.

— Привет, Вики! Много пришло почты?

— Ничего срочного. Несколько откликов на ваше удачное выступление по телевидению вчера вечером. Мне оно тоже понравилось.

— Благодарю, — улыбнулся Ним. — Вступайте в клуб моих поклонников.

— Да, есть еще «лично и конфиденциально» на вашем столе. Только что принесли. И у меня несколько бумаг на подпись.

Она последовала за ним в кабинет. В этот самый момент откуда-то издалека донеслось глухое грохотание. Зазвенели графин с водой и стаканы. Задрожало стекло в окне, выходившем во внутренний дворик.

Ним остановился, прислушиваясь.

— Что это?

— Понятия не имею. Несколько минут назад был слышен такой же звук. Перед тем как вы пришли.

Ним пожал плечами. Это могло быть что угодно — от тряски, связанной с землетрясением, до толчков, вызванных ведущимися поблизости специальными строительными работами.

Он пробежал глазами корреспонденцию, бросил взгляд на «личный конфиденциальный» конверт, о котором упомянула Вики. Это был светло-коричневый конверт из оберточной бумаги, с сургучной печатью на обороте. Ним стал рассеянно его открывать.

— Вики, прежде чем мы приступим к делу, постарайтесь соединить меня с миссис Кармайкл.

— Из клуба «Секвойя»?

— Да.

Она положила бумаги, которые принесла на подносе с пометкой «на подпись», и повернулась, чтобы уйти. В этот момент дверь офиса распахнулась и вбежал Гарри Лондон. Волосы у него растрепались, лицо покраснело от волнения.

— Ни в коем случае! Нет! — закричал он Ниму.

Ним застыл в растерянности. Лондон пронесся через комнату, переваливаясь через письменный стол, вырвал конверт из рук Нима и отбросил его в сторону.

— Теперь все вон отсюда! Быстрее!

Схватив Нима за руку, Лондон потянул его за собой, одновременно грубо подталкивая впереди себя Викторию Дэвис. Через приемную они выбежали в коридор. Лондон остановился, чтобы захлопнуть за ними обе двери.

Ним запротестовал:

— Какого черта?..

Он не закончил оборванную фразу. Из его кабинета донесся грохот взрыва. Стены коридора закачались. Висевшая рядом картина в раме свалилась на пол, посыпались осколки.

Мгновение спустя снова послышался гул, похожий на тот, что был раньше, только на этот раз более громкий и отчетливый. Казалось, гул вырвался откуда-то из-под ног. Это, несомненно, был взрыв, и произошел он в здании. В коридор из других дверей выбегали люди.

— О Боже! — с отчаянием в голосе воскликнул Гарри Лондон.

— Черт возьми! Что же это? — вторил ему пораженный Ним.

В воздухе разносились возбужденные голоса, одновременно перебивая друг друга, люди что-то кричали в телефонные трубки, а примыкавшая к зданию улица заполнялась нарастающим воем сирен.

— Письма-бомбы, — сказал Лондон. — Они небольшого размера, но их поражающей силы вполне достаточно, чтобы убить любого, находящегося рядом. Последняя была четвертой по счету. Фрейзер Фентон погиб, кое-кто ранен. Сейчас все в здании предупреждены, и если есть желание, то молись, чтобы взрывы на этом закончились.

Глава 11

Огрызком карандаша Георгос Уинслоу Арчамболт, выпускник Йельского университета 1972 года, записал в своем дневнике:

Вчера. Удачная атака на фашистско-капиталистических угнетателей!

Вражеский лидер Фентон, президент «Голден стейт», вонючей компании лизоблюдов, мертв. Туда ему и дорога!

Под главным знаменем «Друзей свободы» проведена успешная операция против штаба — бастиона безжалостных эксплуататоров принадлежащих народу энергетических ресурсов. Из десяти орудий ДС пять попали в цель. Неплохо!

На самом деле результат мог быть даже лучше, ибо пресса, прислуживающая истеблишменту, как всегда, принижает важность этой победы народа.

Георгос отложил в сторону огрызок карандаша. Хотя писать им было неудобно, он неизменно проделывал это, ибо когда-то прочел, что именно так поступал Махатма Ганди. Он считал, что, выбрасывая частично исписанный карандаш, ты оскорбляешь смиренный образ создателя этого орудия письма.

Ганди был одним из кумиров Георгоса Арчамболта наряду с Лениным, Марксом, Энгельсом, Мао Цзэдуном, Ренато Куркио, Че Геварой, Фиделем Кастро, Чезаре Чавесом и рядом других. (То, что Махатма Ганди считался проповедником неприменения силы, похоже, волновало его в очень малой степени.)

Георгос продолжал писать.

Более того, пресса, лижущая подметки капиталистам, сегодня ханжески оплакивает гибель и физические страдания тех, кого именует «невинными жертвами». Как это наивно и смешно!

В любой войне неминуемо гибнут и становятся калеками так называемые ни в чем не повинные жертвы. И чем масштабнее война, тем больше потери среди «невинных». Когда воюющие страны ошибочно именуются «великими державами», как в Первой и Второй мировых войнах, а также в связи с омерзительной агрессией Америки во Вьетнаме, таких невинных вырезают, как скот. И хоть бы кто-нибудь возмутился! Ни слова не проронили фюреры и их бездарные авторы-лизоблюды.

Справедливая социальная война вроде той, что ведут сейчас «Друзья свободы», отличается разве что меньшими жертвами.

Еще в Йеле Георгос запомнился профессорам разухабистым стилем своих сочинений, например неоправданно обильным употреблением прилагательных. Но в ту пору английский язык действительно не был для него предметом специализации. Наибольший его интерес вызывала физика. Позднее он переключился на химию и даже получил соответствующий диплом. Впоследствии его знания по химии оказались весьма полезными, особенно в период стажировки на Кубе, где среди прочего он изучал взрывное дело. Между тем круг его интересов, а также личные взгляды на жизнь и политику сузились. В дневнике была такая запись:

Даже пресса врага, которой свойственно скорее преувеличивать, нежели преуменьшать подобные обстоятельства, и та признает, что в результате погибли только двое и еще трое получили серьезные ранения. Одним из погибших оказался крупный преступник из управленческого звена Фентон, а другим — свинья из охраны. Невелика потеря. Остальные — так, лакейская мелочь: машинистки, клерк и прочие. Они должны быть благодарны за то, что стали мучениками за благородное дело.

Все это пропагандистская чушь насчет «невинных жертв»!

Георгос решил передохнуть. На его худом, аскетичном лице отразилось напряжение мыслительного процесса. Как всегда, он позволил себе значительные отступления в своих дневниковых записях, рассчитывая на то, что в один прекрасный день дневник обернется важным историческим документом, сравнимым с «Капиталом» и «Цитатником председателя Мао Цзэдуна».

Новый поток мыслей стал ложиться на бумагу.

Требования «Друзей свободы» будут изложены в сегодняшнем выпуске боевой сводки. Это:

• бесплатное снабжение электроэнергией и газом в течение года безработных, а также находящихся на социальном обеспечении и стариков. В конце года данный вопрос снова поступит на рассмотрение «Друзей свободы»;

• немедленное сокращение на 25 процентов тарифов на газ и электричество, поставляемые в небольшие дома и квартиры;

• все атомные электростанции подлежат немедленному закрытию и демонтажу; ввести постоянный запрет на дальнейшие разработки в области атомной энергетики.

Неподчинение этим требованиям обернется осуществлением интенсивной серии атак.

Для начала вышесказанного было бы вполне достаточно. Угроза масштабных диверсий представлялась вполне реальной. Георгос окинул взглядом захламленную подвальную клетушку, служившую ему «рабочим кабинетом». Помещение было набито огромным количеством пороха, взрывателей, капсюлей-детонаторов, глицерина, кислот и других реактивов. Он и еще трое борцов за свободу, согласившиеся признать его руководящую роль, знали, как использовать эти запасы. Он улыбнулся, вспомнив то хитрое устройство, которое они вчера заложили в письма-бомбы. Маленький пластмассовый цилиндр был заполнен легко воспламеняющимся тетрилом и снабжен крохотным детонатором. Над детонатором он закрепил пружину с иглой. Когда вскрываешь конверт, игла вонзается в детонатор. Проще не бывает, зато эффект обеспечен. Заряд тетрила был достаточен, чтобы оторвать голову открывающему конверт или разнести его тело в клочья.

Очевидно, что объявления наших требований уже ждут, поскольку пресса и ее послушный союзник — телевидение подхватили точку зрения «Голден стейт пауэр энд лайт» — вонючей компании лизоблюдов, что «под влиянием терроризма изменения в концепции деятельности компании ожидать не приходится».

Чушь это! Пустопорожняя глупость! Терроризм, несомненно, вызовет перемены. Так всегда было и всегда будет. В истории на этот счет примеров сколько угодно.

Георгос вспомнил, как такие примеры вбивали им в ходе революционной подготовки на Кубе уже через пару лет после получения докторской степени. А до этого он все больше проникался ненавистью к стране, в которой родился. Он считал ее загнивающей тиранией, брезгливо именуя «Америка».

Он испытывал отвращение к отцу, преуспевающему нью-йоркскому плейбою, который в восьмой раз развелся и снова женился, и к родной матери, почитаемой во всем мире греческой киноактрисе, которая опять временно оказалась не у дел, расставшись с шестым по счету супругом.

Георгос ненавидел и презирал своих родителей и то, что́ они представляли собой в этом мире. Хотя последний раз видел обоих только в девятилетнем возрасте и потом ни разу на протяжении двадцати лет. Его повседневные расходы, учеба в школе, а затем — в Йельском университете оплачивались какой-то неизвестной ему юридической афинской фирмой.

Так, значит, терроризм не способен ничего изменить в этом мире?

Терроризм — орудие социальной войны. Он позволяет отдельным просвещенным личностям (таким, как «Друзья свободы») ослабить железную хватку и волю реакционных сил, обладающих властью и злоупотребляющих ею.

С терроризма началась и успешно свершилась революция в России. Ирландская и израильская республики своим существованием обязаны терроризму. Терроризм ИРА[3] во время Первой мировой войны привел к появлению независимого государства Эйре. Терроризм группы «Иргун» в Палестине заставил англичан отказаться от своего мандата, благодаря чему евреям удалось создать государство Израиль.

Алжир получил независимость от Франции, опираясь на терроризм.

ООП, ныне представленная на международных конференциях и в ООН, не отказывалась от терроризма, чтобы привлечь к себе внимание всего мира. Еще большее внимание привлекли итальянские «красные бригады».

Георгос Уинслоу Арчамболт отложил в сторону огрызок карандаша. Писанина утомляла его. К тому же он явно стал отходить от революционной фразеологии, которая, как учили его на Кубе, является психологическим оружием и одновременно обеспечивает эмоциональную разрядку. Но иногда было не так-то просто поддерживать в себе подобный настрой.

Он встал, потянулся и зевнул. У него была стройная фигура, и он постоянно поддерживал себя в форме ежедневной, причем весьма напряженной зарядкой. Взглянув на себя в небольшое треснувшее зеркало на стене, он погладил свои пушистые, тщательно подстриженные усы. Он отрастил их сразу после нападения на энергоблок «Ла Мишен», где разыграл из себя сотрудника Армии спасения. По сообщениям, переданным в новостях на следующий день, один из охранников обрисовал его как гладко выбритого мужчину, так что наличие усов могло бы как минимум запутать опознание, если бы вообще до этого дело дошло. А форма Армии спасения, разумеется, давно была уничтожена.

При воспоминании о сопутствовавшей ему удаче на «Ла Мишен» Георгос усмехнулся.

Единственное, чего он так и не сделал ни до, ни после диверсии на «Ла Мишен», так это не отрастил бороду. Для него она была бы самой настоящей меткой. Ведь люди привыкли к тому, что революционеры обязательно бородатые и нечесаные. Георгос же старался производить совершенно иное впечатление. Когда бы он ни наведывался в арендуемый им скромный ист-сайдский домик, его вполне можно было принять за биржевого маклера или даже банковского служащего. Производить такое впечатление не составляло труда: привередливый по натуре, он любил изящно одеваться. Этому способствовали деньги, которые какой-то афинский адвокат до сих пор регулярно переводил на счет Георгоса в чикагском банке, хотя в последнее время эта сумма уменьшилась. Теперь Георгосу требовалось значительно больше наличных денег для финансирования будущих планов «Друзей свободы». К счастью, он уже стал получать кое-какую помощь от неких доброжелателей, и она должна была возрасти.

Лишь одна деталь в облике Георгоса противоречила старательно разыгранному буржуазному имиджу — это его руки. Когда в нем еще только пробуждался интерес к химическим веществам, а потом и к взрывчатке, он был неосторожен и работал без защитных перчаток. Поэтому его руки были покрыты шрамами и обезображены всякими пятнами. Сейчас он старался проявлять большую осторожность, но было уже поздно. Он даже подумывал сделать пересадку кожи, но риск казался слишком большим. Поэтому ему не оставалось ничего иного, как прятать руки от посторонних взглядов, когда он выходил из дома.

Аппетитный запах фаршированного сладкого перца доносился до него сверху. Его женщина, Иветта, была изумительной стряпухой. Она знала все о вкусах Георгоса и старалась ему всячески угодить. Кроме того, она восхищалась его ученостью, поскольку ей самой почти не пришлось ходить в школу.

Он делил Иветту с тремя другими «борцами за свободу», поселившимися в этом доме, — Уэйдом, ученым вроде Георгоса и приверженцем Маркса и Энгельса; Ютом, американским индейцем, испытывавшим жгучую ненависть к официальным институтам, уничтожившим национальную самобытность его народа, и, наконец, Феликсом, порождением гетто Детройта, чья философия сводилась к тому, чтобы жечь и убивать — в общем, уничтожать все враждебное его негативному с самого детства жизненному опыту.

Хотя у всех четверых были одинаковые права на Иветту, Георгос испытывал к ней какие-то собственнические чувства, основанные на привязанности. Вместе с тем он презирал себя за неспособность соответствовать тому пункту «Революционного катехизиса» (приписываемого двум русским, Бакунину и Нечаеву, жившим в девятнадцатом веке), который, в частности, гласил:

«Революционер — потерянный человек. У него нет собственных интересов, чувств, привычек, вещей… Все в нем поглощено единственным и исключительным интересом, одной мыслью и одной страстью — революцией…

Он разорвал всякие связи с гражданским порядком, с просвещенным миром и всеми законами, конвенциями и… с этикой этого мира.

Все теплые чувства семейной жизни, дружбы, любви, благодарности и даже чести должны в нем замолчать… Днем и ночью им должна владеть только одна мысль и только одна цель: беспощадное разрушение…

В характере настоящего революционера нет места для какого бы то ни было романтизма, сентиментальности, воодушевления или соблазна…

Всегда и везде он должен становиться не тем, кем его делают собственные склонности, а тем, что созвучно общему интересу революционных требований».

Закрывая дневник, Георгос подумал, что боевое коммюнике с его справедливыми требованиями должно в течение дня поступить на одну из радиостанций города.

Как обычно, его оставят в каком-нибудь безопасном месте, а затем позвонят на радиостанцию и сообщат об этом. Эти идиоты с радио будут из кожи вон лезть, чтобы заполучить такую информацию.

Георгос с удовлетворением подумал, что коммюнике займет достойное место в вечернем выпуске новостей.

Глава 12

— Прежде всего, — начала Лаура Бо Кармайкл, когда они заказали напитки — мартини ей и «Кровавую Мэри» Ниму Голдману, — я бы хотела сказать, что сожалею в связи с кончиной вашего президента, мистера Фентона. Я не знала его, но все произошедшее постыдно и трагично. Других слов и не подобрать. Надеюсь, что ответственные за это будут найдены и наказаны.

Председатель клуба «Секвойя» Лаура Бо Кармайкл была стройной худощавой дамой далеко за шестьдесят, темпераментной, с пытливым пронизывающим взглядом. Стиль ее одежды отличался строгостью, причем она носила туфли без каблуков. Волосы она коротко подстригала, словно опасаясь подчеркнуть свою женственность. Наверное, это связано с тем, подумал Ним, что, будучи одним из первых физиков-атомщиков, Лауре Бо Кармайкл пришлось трудиться в такой области, в которой тогда доминировали сплошь мужчины.

По предложению Нима они встретились, чтобы пообедать в со вкусом оформленном ресторане отеля «Фэрхилл». Эта встреча произошла на полторы недели позже, чем он планировал, из-за суматохи, вызванной последними взрывами на «ГСП энд Л», что только добавило ему работы. Тщательно продуманные меры безопасности, в разработке которых принимал участие Ним, уже были введены в действие в гигантской штаб-квартире компании. А еще на него свалилась забота о подготовке проекта срочного повышения тарифа, что сейчас рассматривался в Комиссии по коммунальному хозяйству.

Соглашаясь со сказанным относительно Фрейзера Фентона, Ним заметил:

— Это стало для нас потрясением, особенно после недавней гибели людей на «Ла Мишен». Думаю, теперь все мы будем жить в страхе.

Видимо, так оно и есть, подумал Ним. Руководящий состав компании, начиная с президента и ниже, настаивал на минимальной публичности. Они не желали мелькать в новостях, чтобы не привлекать к себе внимание террористов. Эрик Хэмфри дал указание, чтобы его имя больше не упоминалось в заявлениях и пресс-релизах компании, соглашаясь на контакт с журналистами только при выключенных диктофонах. Его домашний адрес был изъят из всех справочников компании и отныне стал охраняемой, насколько это было возможно, тайной. Большинство административного персонала убрали из списков свои домашние номера телефонов. Отныне президент и другие ведущие работники компании появлялись на людях, даже на площадках для игры в гольф, только в сопровождении телохранителей.

Ним стал исключением.

Президент дал понять, что его заместитель обязан продолжать выступать от имени компании «ГСП энд Л» и разъяснять ее политическую линию, а значит, публичные появления Нима станут еще более частыми. Криво усмехнувшись, Ним подумал: в общем, послали под пули или, точнее говоря, под бомбы.

Президент втихаря даже поднял Ниму жалованье. Риск дорогого стоит, подумалось ему, хотя с повышением и без нынешних событий вышла заминка.

— Фрейзер действительно одно время был нашим президентом, — объяснил Ним Лауре Кармайкл, — но фактически он уже отошел от дел. К тому же ему оставалось всего пять месяцев до пенсии.

— От этого все выглядит еще печальнее. А что же с остальными?

— Один из раненых умер сегодня утром. Секретарша. — Ним немного знал ее. — Она работала в финансовом отделе и имела право вскрывать всю почту, даже с пометкой «лично и конфиденциально». Эта привилегия стоила ей жизни, зато она спасла свою начальницу Шарлет Андерхилл, которой и был адресован конверт с бомбой-ловушкой. Две из пяти взорвавшихся бомб ранили нескольких находившихся поблизости людей, а восемнадцатилетнему клерку, оформлявшему счета, оторвало обе руки.

Официант принес заказанные ими напитки, и Лаура пояснила ему:

— Посчитайте нам отдельно. И за обед тоже.

— Зачем так серьезно? — полушутя проговорил Ним. — Я не собираюсь подкупать вас за счет компании.

— Даже если бы вы этого захотели, вам бы не удалось. Но я в принципе не принимаю одолжений от того, кто хотел бы повлиять на клуб «Секвойя».

— Даже если бы я стремился к этому, то сделал бы это открыто. Я просто считал, что обед располагает к разговору.

— Я готова выслушать вас в любое время, Ним. И мне здесь нравится. Но все-таки я сама заплачу за себя.

Они познакомились много лет назад, когда Ним был студентом выпускного курса в Стэнфорде, а Лаура — приглашенным лектором. Она была поражена его остроумными вопросами, а он — ее желанием предельно искренне общаться с аудиторией. Они поддерживали контакт, и хотя порой расходились во мнениях, это не мешало им уважительно относиться друг к другу.

— В основном это касается Тунипы. Но также наших планов относительно Дэвил-Гейта и Финкасла, — сказал Ним, потягивая свою «Мэри».

— Я так и думала. Наверное, мы сэкономим время, если я сразу же скажу вам, что клуб «Секвойя» намерен выступить против всех этих проектов.

Ним кивнул. Услышанное не стало для него неожиданным. Он на мгновение задумался, после чего продолжил, тщательно подбирая слова.

— Мне бы хотелось, Лаура, чтобы вы не замыкались на «Голден стейт пауэр энд лайт» или на клубе «Секвойя» и вообще на проблематике охраны окружающей среды. Всем нам приходится иметь дело с более масштабным спектром проблемы. Можете именовать это «основными ценностями цивилизации», или «жизнью, которую мы ведем», или «минимальными ожиданиями», что, наверное, было бы наиболее точным обозначением.

— Откровенно говоря, я много раз размышляла об этом.

— Этим озабочено большинство из нас. Но в последнее время недостаточно часто или по меньшей мере в отрыве от реальности. Ибо все в данном контексте оказалось под угрозой. Причем не частично, не фрагментарно, а наша жизнь целиком. Над всей нашей системой нависла угроза распада и развала.

— Ничего нового в этой аргументации нет, Ним. Обычно я слышу ее вот в какой связи: если наш призыв о строительстве таких-то и таких-то экологически вредных объектов в таком-то и таком-то месте согласно нашему пожеланию не будет одобрен по крайней мере к завтрашнему дню, то разразится неминуемая катастрофа.

Ним покачал головой:

— Лаура, не загоняйте себя в угол своей диалектикой. То, о чем вы сказали, действительно случается или предполагается. В том, что происходило в «ГСП энд Л», мы сами были виноваты. Но я-то сейчас говорю о том, что представляет собой реальную угрозу — всему и всем.

Появившийся возле их столика официант вручил им два меню в элегантно разрисованной обложке. Лаура даже не раскрыла его.

— Салат из авокадо и грейпфрута и еще стакан снятого молока.

— Мне то же самое, — сказал Ним, возвращая свое меню. Разочарованный официант удалился.

Между тем Ним продолжал излагать свои аргументы:

— По-видимому, даже горстка людей не в состоянии осознать суммарный эффект изменений в области природных ресурсов и всяких бедствий — природных и политических, вызвавших эти изменения.

— Я тоже слежу за новостями, — с улыбкой заметила Лаура. — Может, я что-то упустила?

— Да едва ли. Только вот воспринимаете ли вы их в общем контексте?

— Думаю, да. Ладно. Давайте вашу версию.

— О’кей. Итак, изменение номер один. Природный газ в Северной Америке иссякает. На какое-то время наших запасов еще хватит. Ну а если Канада и, может быть, Мексика нам подсобят, вероятно, мы еще сможем продержаться с десяток лет. Только вот о масштабном, безграничном использовании газа придется забыть, если мы не займемся переработкой нашего угля в газ, что сейчас, к сожалению, застопорилось из-за недальновидности Вашингтона. Вы с таким выводом согласны?

— Разумеется. И вина за то, что у нас иссякают запасы природного газа, лежит на крупных компаниях, вашей и прочих, для которых прибыль важнее сохранения природных богатств. Если бы вы бережнее относились к этим ресурсам, их хватило бы на полвека больше.

Ним скорчил гримасу.

— Мы лишь удовлетворяли общественные потребности. Но это так, кстати. Я говорю о суровых фактах. Как использовался природный газ, это уже история. Что было, то было. Давайте перейдем ко второму пункту. — И он загнул два пальца на руке. — Это нефть. В недрах еще есть огромные нетронутые запасы. Но если их проедать, как это происходит сейчас, уже к концу века придется выскребать дно нефтескважин. И это время уже не за горами. Кроме того, нельзя забывать, что все промышленные страны свободного мира оказываются во все большей зависимости от импорта нефти, и это делает нас уязвимыми для политического и экономического шантажа. А если в один прекрасный день арабы захотят дать нам пинка под зад? — Он сделал паузу и добавил: — Конечно, мы можем перейти на газификацию угля, как это делали немцы во время Второй мировой войны, однако политики в Вашингтоне получают куда больше голосов избирателей, обливая грязью нефтяные компании во время телевизионных слушаний.

— Вы явно обладаете даром убеждения, Ним. Вы никогда не думали выдвинуть свою кандидатуру?

— Может, начать с клуба «Секвойя»?

— Пожалуй, не стоит.

— Ладно, — сказал он. — С природным газом и нефтью разобрались. Теперь на очереди атомная энергетика.

— Неужели это так обязательно?

Он с любопытством посмотрел на нее. При слове «атомная» лицо Лауры напряглось. Так бывало всегда. В Калифорнии да и в других местах она пользовалась известностью как страстная противница атомных электростанций. Дело в том, что Лаура участвовала в «Манхэттенском проекте» времен Второй мировой войны, когда были созданы первые атомные бомбы. Поэтому ее мнение уважали и к ней прислушивались.

— Это слово для вас до сих пор как кинжал в сердце, не так ли? — проговорил Ним, отведя от нее взгляд.

Принесли обед, и, прежде чем ответить, Лаура подождала, пока уйдет официант.

— Думаю, вы способны меня понять. В моей памяти все еще встает грибовидное атомное облако.

— Да, — проговорил он тихо. — Думаю, мне вас нетрудно понять.

— Сомневаюсь. Вы были тогда слишком молоды и не помните. Вы не были с этим связаны, как я.

Она старалась контролировать свои эмоции, но Ним почувствовал в ее голосе незатухающую боль мучительных переживаний. Молодым ученым Лаура подключилась к проекту по созданию атомной бомбы за полгода до Хиросимы. Тогда она мечтала войти в историю, но после того, как была сброшена первая бомба под кодовым названием «Малыш», она испытала душевные страдания. Однако чувство собственной вины и презрения к самой себе она ощутила уже после Хиросимы, когда вторая атомная бомба под кодовым названием «Толстяк» поразила Нагасаки. Но никто не услышал от нее ни слова протеста. Хотя эти события разделяли всего три дня, своим протестом она все равно не могла бы помешать бомбардировке Нагасаки и спасти восемьдесят тысяч человек, которые погибли там или были искалечены, как многие считали, лишь для того, чтобы удовлетворить любопытство военных и ученых. И все же она не выступила с протестом, поэтому загубленные и искалеченные души оказались и на ее совести.

— Видите ли, вторая бомба была не нужна. В ней не было никакой необходимости. Японцы собирались сдаться уже после Хиросимы. Но «Толстяк» конструктивно отличался от «Малыша», и создавшим его надо было убедиться, сработает ли бомба как надо. И она сработала, — говорила она вкрадчивым голосом, словно размышляя вслух.

— Все это произошло давно, — заметил Ним. — Так ли уж необходимо вспоминать те бомбардировки всякий раз, когда возникает вопрос о строительстве атомных электростанций?

— Для меня все это единое целое, — произнесла Лаура с внутренней убежденностью.

Ним пожал плечами. Он подозревал, что председатель клуба «Секвойя» была не единственной антиядерной лоббисткой, искупающей личную или коллективную вину. Однако в данный момент это не имело никакого значения.

— Кроме того, — добавила Лаура, — нельзя забывать и аварию на атомной электростанции на Три-Майл-Айленде. Надеюсь, это не стерлось из памяти?

— Нет, — сказал Ним. — Ни я, ни вы о ней не забудем. Но мне хотелось бы напомнить о другом: катастрофу на Три-Майл-Айленде удалось предотвратить, были внесены технологические поправки, а сделанные выводы будут учтены на других АЭС.

— Такими же успокоительными заверениями нас кормили и до аварии на Три-Майл-Айленде.

Ним вздохнул:

— Было дело. Только никакой здравомыслящий человек не станет отрицать, что уроки аварии пошли нам впрок. И потом, даже без случившегося на Три-Майл-Айленде вы и ваши люди уже выиграли битву против АЭС. А победили вы потому, что, организуя акции протеста, использовали всяческие юридические уловки, чтобы задержать разработки проектов и проведение испытаний. В результате стоимость АЭС возросла и любой проект в области ядерной энергетики стал настолько неопределенным, что большинство энергокомпаний просто не могут позволить себе и дальше заниматься этим бизнесом. Они все потеряют, если будут дожидаться решения по пять-десять лет, вкладывая десятки миллионов на предварительном этапе, а в результате получат от ворот поворот. — Ним замолчал, а потом добавил: — Поэтому на всех этапах планирования нам требуется альтернативный вариант, запасной выход. Таковым является уголь.

Лаура Бо Кармайкл ковырялась в своем салате.

— Уголь и загрязнение воздуха — две стороны одной медали, — сказала она. — Любая энергокомпания, желающая работать на угле, должна выбирать место размещения электростанции с максимальной осторожностью.

— Вот почему мы выбрали Тунипу.

— Против этого выбора есть экологические возражения.

— Интересно, какие же?

— Некоторые виды растений и животных встречаются исключительно в районе Тунипы. А то, что вы предлагаете, создаст для них угрозу.

— И одно из этих растений — мытник Furbish lousewort?

— Точно так.

Ним вздохнул. Слухи о Furbish lousewort, диком львином зеве, уже дошли до «ГСП энд Л». Одно время считалось, что этот редкий цветок вымер, но недавно были обнаружены новые его разновидности. Так, в штате Мэн экологисты, взявшие под защиту это растение, добились остановки уже строящейся гидроэлектростанции стоимостью шестьсот миллионов долларов.

— Вам, конечно, известно, что, по признанию ботаников, мытник не обладает никакой экологической ценностью, да и внешней привлекательностью не отличается, — проговорил Ним.

В ответ Лаура улыбнулась:

— Для публичных слушаний мы, вероятно, пригласим ботаника, который придерживается противоположного взгляда. Но есть ведь еще один из обитателей Тунипы, который заслуживает внимания, — это микродиподопс.

— А это что еще за чертовщина? — спросил Ним.

— Иногда ее называют сумчатая мышь.

— О Боже! — Накануне их встречи Ним пообещал самому себе сохранять хладнокровие, но теперь он почувствовал, что его решимость начала таять. — Значит, вы позволите какой-то мышке или мышкам пустить под откос проект, потребность в котором испытывают миллионы людей?

— Полагаю, — произнесла Лаура твердым голосом, — что и эту относительную пользу, которую извлекут люди из данного проекта, мы детально обсудим в ближайшие месяцы.

— Обсудим, черт возьми! Полагаю, у вас будут те же возражения, что и против геотермальной станции в Финкасле и гидроаккумулирующей электростанции в Дэвил-Гейте, наиболее чистых источников производства электроэнергии из всех известных человечеству и природе.

— Вы действительно не можете требовать от меня, чтобы я раскрыла вам все наши возражения. Но, заверяю вас, у нас найдутся убедительные контраргументы относительно обеих электростанций.

Проходившему мимо официанту Ним бросил:

— Еще порцию «Кровавой Мэри»! — И вопросительно показал на пустой бокал Лауры, но та только покачала головой.

— Позвольте спросить вас вот о чем. — Ним был раздосадован на самого себя, что не смог скрыть гнев минуту назад. И теперь старался контролировать свои интонации. — Будь вы на нашем месте, где бы вы разместили эти электростанции?

— Ну это уже не моя проблема, а ваша.

— Но не станете же вы, то есть клуб «Секвойя», возражать против всех наших проектов независимо от их территориальной привязки?

Лаура ничего не ответила, но губы ее напряглись.

— Есть еще один фактор, который я упустил, — сказал Ним. — Это погода. Климатические изменения происходят во всем мире, негативно воздействуя на перспективы энергетики, особенно электроэнергии. Метеорологи утверждают, что надвигается двадцатилетие похолодания и засух в разных регионах. И то и другое мы уже пережили в середине семидесятых годов.

За их столиком воцарилось молчание, которое подчеркивалось различными ресторанными шорохами и гулом голосов, доносившихся от других столов. И тут Лаура Бо Кармайкл нарушила тишину:

— Мне хотелось бы выяснить вот что. Зачем вам понадобилась эта встреча?

— Чтобы призвать вас и в вашем лице клуб «Секвойя» шире взглянуть на проблематику и смягчить оппозиционный подход.

— Не кажется ли вам, что вам и мне видятся две разные картины?

— Но так не должно быть. Мы ведь живем в одном и том же мире. Однако позвольте мне вернуться к тому, с чего я начал. Если нам, то есть компании «Голден стейт пауэр энд лайт», во всем создавать помехи, то результат уже через десять лет, а то и раньше может быть только катастрофическим. Ежедневные отключения электроэнергии, причем затяжные, станут нормой. Для промышленности это будет иметь губительные последствия, включая массовую безработицу, возможно, до пятидесяти процентов. Города погрузятся в хаос. Лишь немногие понимают, в какой степени наша жизнь зависит от электричества, но все поймут это, когда дело дойдет до длительных массовых отключений. В сельском хозяйстве выход из строя ирригационных систем обернется недородом, что приведет к нехватке продовольствия. Неминуемо взлетят цены. Я говорю вам: люди лишатся денежных средств, на которые можно покупать продукты. Начнется голод похлеще, чем в Гражданскую войну. На этом фоне депрессия тридцатых годов покажется обычным пикником. Все это не плод воображения, Лаура. Никоим образом, только жесткие факты. Неужели вас и ваших единомышленников они не волнуют? — Ним с жадностью глотнул «Кровавой Мэри», которую принесли, пока он излагал свои аргументы.

— Ладно, — проговорила Лаура. Из ее голоса улетучились дружеские нотки, как в начале разговора. — Я тут сидела и долго вас выслушивала. Теперь моя очередь говорить, а вы будете слушать меня. — Она оттолкнула тарелку с недоеденным салатом. — Вы, Ним, и иже с вами в своих взглядах страдаете близорукостью. Мы, экологисты, включая клуб «Секвойя», смотрим в далекое будущее. И мы любыми средствами стараемся остановить трехсотлетнее разграбление этой земли.

— В некотором роде вам это уже удалось, — заметил Ним.

— Чепуха! Мы лишь в самом начале пути. Но даже то малое, чего мы достигли, будет перечеркнуто, если мы позволим обмануть себя, поверив таким вот прагматикам, как вы.

— Единственное, к чему я вас призываю, так это к умеренности.

— То, что вы именуете умеренностью, я считаю шагом назад. А такой шаг — это, по сути, предательство по отношению ко всему живому на Земле.

Теперь Ним даже не пытался скрыть своего раздражения.

— Как вы думаете, что произойдет со всем этим вашим «живым», если, как я уже изложил выше, электричества будет все меньше и меньше?

— Возможно, всем нам покажется неожиданным утверждение, что позитивного в нас больше, чем вы думаете, — спокойно парировала Лаура. — И, что еще важнее, императив продвижения по пути цивилизации — это отказ от безумного расточительства и растрачивания богатства; стремление к преодолению алчности и утверждению менее материалистического образа жизни, что было бы благом для всех нас. — Лаура замолчала, словно взвешивая свои слова, и затем продолжила: — Мы долго жили по принципу, что экспансия — это хорошо, что понятие «больше» — это всегда лучше, а количественность — это мощь. Людям заморочили мозги этой идеей, и они в нее уверовали. Поэтому они боготворят валовой национальный продукт — ВНП — и полную занятость, не замечая, что этот продукт, эта занятость губят нас и отравляют наше сознание. На месте того, что когда-то было Америкой Прекрасной, мы сотворили отвратительный и уродливый пустырь из бетона: когда-то чистый воздух мы отравили пеплом и кислотами, разрушая природную среду, делая ее враждебной человеку, животному и растительному миру. Прозрачные реки мы превратили в вонючие клоаки, замечательные озера — в мусорные свалки. А теперь вместе со всем остальным миром мы загрязняем моря химикатами и нефтью. Катастрофа приближается с каждым шагом. Сейчас такие, как вы, стали призывать всех к умеренности. Вот ваши аргументы: «В этот раз мы действительно отравим не много рыбы», «Мы погубим не всю растительность» или «Красота природы почти не пострадает».

Что ж, некоторым из нас слишком часто доводилось все это видеть, чтобы снова поверить таким сказкам. Поэтому мы посвятили себя спасению того, что еще осталось. Мы убеждены, что в этом мире есть вещи, более важные, чем ВНП и полная занятость, и одна из них — защита чистоты и красоты окружающего мира и бережное сохранение хотя бы части природных ресурсов для еще не родившихся поколений. Вот почему клуб «Секвойя» намерен бороться с проектом «Тунипа», и с вашей гидроаккумулирующей электростанцией в Дэвил-Гейте, и геотермальной в Финкасле. Более того, мы победим.

— Я согласен кое с чем из сказанного вами, — признался Ним. — И вы знаете это, потому что мы не раз обсуждали эти темы. Однако ваша ошибка в том, что, возомнив себя Иисусом, Мохаммедом и Буддой одновременно, вы набрасываетесь на любое мнение, отличное от вашего. Лаура, вы лишь частица маленькой группы, считающей или воображающей, будто она лучше всех знает, что кому нужно. Вам начхать на практические потребности общества и на всех нас. При этом вы ведете себя как избалованный ребенок. В конце концов вы всех нас подведете под монастырь.

— Мне кажется, нам не о чем больше говорить, — холодно бросила Лаура Бо Кармайкл. Подозвав официанта, она попросила, чтобы тот принес два отдельных счета.

Глава 13

Ардит Тэлбот прошла вместе с Нимом в гостиную.

— Я уж думала, ты никогда больше не позвонишь, — сказала она. — Решила, пройдет еще день-другой и я наберу твой номер.

— У нас появились новые проблемы, поэтому обо всем другом пришлось забыть, — объяснил ей Ним. — Думаю, ты знаешь, о чем идет речь.

Наступал вечер. Ним заехал к Ардит, как бы оправдываясь перед собой, «по пути домой». В этот день, испытывая тягостное впечатление от встречи с Лаурой Бо Кармайкл и упрекая себя за неспособность хоть в чем-то переубедить ее, он поддался внезапно нахлынувшему желанию позвонить Ардит. Как Ним и ожидал, она по-дружески тепло отреагировала на его звонок.

— Я чувствую себя одиноко, — призналась она, — и мне хотелось бы с тобой увидеться. Пожалуйста, заезжай ко мне после работы, выпьем немного.

Несколько минут спустя Ним уже был на месте. Ему сразу стало ясно, что выпивкой дело не ограничится. Она встретила его объятиями и поцелуями. Ним не больно-то противился возможному продолжению событий, но за выпивкой завязался разговор.

— Да, я в курсе того, что произошло, — сказала Ардит. — Неужели весь мир сошел с ума?

— Мне кажется, так было всегда. Только это острее воспринимается, когда затрагивает тебя самого.

Ним подумал, что сегодня Ардит явно в лучшей форме, чем в тот скорбный день примерно месяц назад, когда узнала о смерти Уолтера. На похоронах — тогда они виделись в последний раз — она запомнилась ему опустошенной и постаревшей. Между тем — и это бросалось в глаза — Ардит снова стала жизнерадостной и привлекательной женщиной. Ее лицо, руки и ноги, покрытые загаром, ладное тело под легким облегающим платьем из хлопка снова напомнили ему о возникшем тогда в них обоих желании. Когда-то, уже много лет назад, ему попалась на глаза книга «Похвальное слово старушкам». И хотя, кроме названия, он уже ничего больше не помнил, сейчас до него дошло то, что автор имел в виду.

— Уолтер всегда считал, — сказала Ардит, — что все происходящее в мире — войны, бомбардировки, загрязнение окружающей среды и все прочее, — это лишь необходимая составная часть природного баланса. Он когда-нибудь говорил с тобой об этом?

Ним только покачал головой. Хотя он поддерживал дружеские отношения с покойным главным инженером, их разговоры обычно касались чисто практических, реже — философских вопросов.

— Как правило, Уолтер держал такие мысли при себе, — сказала Ардит. — Хотя со мной он иногда ими делился. Он любил повторять: «Люди считают, что человек властен над настоящим и будущим, на самом деле это не так». И еще: «Свобода воли — это заблуждение; развратный характер человека — всего лишь еще один инструмент поддержания баланса природы». Уолтер считал, что даже войны и заболевания имеют свое предназначение в природе — сдерживать рост населения в разумных пределах. Однажды он сказал: «Люди как лемминги, которые сначала чрезмерно размножаются, а потом забираются на скалы, чтобы совершить самоубийство. Между ними одно отличие — люди проделывают это более изощренно».

Ним был поражен. Хотя Ардит и не удалось воспроизвести шотландский говор Уолтера Тэлбота, он реально предстал перед Нимом как живой, глубокомысленный и в меру циничный человек. Странным показалось и то, что Уолтер так откровенничал с Ардит, в которой Ним никогда не видел крупного мыслителя. Или ничего удивительного в этом нет? А может быть, размышлял Ним, до его сознания дошли какие-то глубинные тайны брака, всегда остававшиеся для него скрытыми за семью печатями.

Интересно, как Лаура Бо Кармайкл отреагировала бы на убеждение Уолтера в том, что загрязнение окружающей среды является необходимым элементом природного равновесия и крохотным винтиком в никем не познанном глобальном замысле. Вспоминая свои собственные недавние духовные терзания, он спросил Ардит:

— Ставил ли Уолтер равновесие в природе на одну доску с Богом?

— Нет, он всегда полагал, что это чересчур просто, слишком уж элементарное истолкование. Он говорил, что Бог — творение человеческое, соломинка, за которую ухватились скудоумные создания, страшащиеся тьмы… — Вдруг голос у Ардит сел, и Ним увидел, как по ее щекам покатились слезы. Она смахнула их. — Вечером я особенно скучаю по Уолтеру. Ведь в это время мы обычно вели всякие беседы.

На мгновение между ними возникла какая-то неловкость. Затем Ардит твердым голосом сказала:

— Все, нельзя раскисать.

Она придвинулась к Ниму, и он ощутил уже знакомый аромат духов. Ардит выдавила из себя какое-то подобие улыбки.

— Мне кажется, весь этот разговор о природе утомил меня.

Потом, когда они потянулись друг к другу, она едва слышно проговорила:

— Люби меня, Ним! Ты нужен мне больше, чем когда-либо.

Он крепко сжал ее в своих объятиях, и они стали страстно целоваться. Губы Ардит были влажными и податливыми. Она стонала от удовольствия, когда оба руками изучали друг друга, вспоминая, как все это было в прошлый раз. Распалившись от нахлынувшей страсти, он прошептал ей:

— Не так быстро! Подожди!

— Можно пройти в спальню. Так будет лучше.

Он чувствовал, как она трепещет.

Обнявшись, они поднялись по лестнице. В доме царила тишина, слышался только звук их шагов. Спальня Ардит находилась в конце короткого коридора, дверь была распахнута. Ним заметил, что с кровати были сняты одеяло и покрывало. Значит, Ардит все уже подготовила. Он вспомнил из давнего разговора, что у Ардит и Уолтера были раздельные спальни. И хотя сейчас их уже не сдерживали никакие препятствия, как месяц назад, он обрадовался, что они не окажутся в постели Уолтера. Он помог Ардит снять тесно обтягивающее платье, которое ему так нравилось, и быстро сбросил с себя одежду. Они вместе опустились на кровать, мягкую и прохладную.

— Ты была права, — довольно пробормотал он. — Здесь лучше.

Когда он полностью овладел ею, она подалась вперед и вскрикнула от наслаждения. Через несколько минут, приходя в себя от испытанного удовольствия, они еще какое-то время лежали рядом друг с другом. И Ниму припомнилась брошенная кем-то фраза о том, что половой акт опустошает и угнетает некоторых мужчин, вызывая удивление: мол, зачем терпеть все предшествующие ему неудобства. С Нимом же все было по-другому — он, как всегда, ощущал в себе легкость и обновленность. Ардит произнесла с теплотой в голосе:

— Ты такой милый и нежный. Может, останешься на всю ночь?

В ответ Ним покачала головой:

— Как-нибудь в другой раз.

— Наверное, мне не надо было задавать этот вопрос. — Ардит провела пальцем по его лицу, по линии губ. — Обещаю, не буду к тебе приставать, Ним. И не стану тебя тормошить. Просто появляйся здесь, когда сможешь.

Ним обещал заглядывать к ней, хотя не понимал, как это возможно при такой загруженности работой и всяких сложностях, которых с каждым днем только прибавлялось.

Когда они уже одевались, Ардит сказала:

— Я тут просматривала бумаги Уолтера и хочу кое-что тебе передать! Эти бумаги он принес домой из офиса. Их надо вернуть.

— Разумеется, я их заберу, — согласился Ним.

Ардит провела Нима в кабинет Уолтера. Документы были сложены в трех картонных коробках. Это были разные служебные отчеты и письма по профилю работы Уолтера. Ним раскрыл две из них и, пока Ардит готовила кофе на кухне, перелистал бумаги. От кофе он отказался.

Многие бумаги уже устарели и никакой ценности не представляли. В одной из папок были копии доклада Уолтера касательно краж электроэнергии. В свое время этот доклад привлек к себе пристальное внимание деловых людей, в том числе за пределами компании «ГСП энд Л». В результате за Уолтером утвердилось престижное звание эксперта. Однажды на Востоке даже проходил судебный процесс, в рамках которого он выступал как эксперт-свидетель. В качестве доказательства фигурировала часть его доклада. Впоследствии это дело, а вместе с ним и доклад, оказалось на рассмотрении судов более высокой инстанции.

Ним запамятовал, чем кончилась эта история, впрочем, сейчас это уже не имело никакого значения.

Ним пробежал глазами другие письма, потом сложил их в папки и закрыл коробки. Затем он вынес их в холл, чтобы не забыть захватить с собой в машину.

Глава 14

Земля под ногами дрожала. Оглушительный рев, как при одновременном взлете нескольких реактивных самолетов, сотрясал тишину. Широкая струя пара рвалась в небо. Словно спасаясь от нагрянувшего бедствия, группа людей на возвышении инстинктивно зажала уши руками. Некоторыми из них овладел страх.

Тереза ван Бэрен, вытащив на мгновение беруши, кричала, чтобы группа вернулась в автобус, который и привез их сюда. Однако никто не мог разобрать ее слова, хотя их смысл всем был ясен. Около двадцати мужчин и женщин бросились к припаркованному рядом автобусу с кондиционером и плотно закрывающимися дверями. Здесь оглушительный рев пара уже не казался таким устрашающим.

— Боже праведный! — возмущался кто-то из группы. — Это что еще за шуточки! Если бы я здесь оглох, то подал бы в суд на эту чертову компанию.

Тереза ван Бэрен спросила:

— Что вы сказали?

— Я сказал, что если бы я оглох…

— Я поняла, — прервала его Тереза. — До меня это дошло с первого раза. Просто хотела убедиться, что вы не оглохли.

Кое-кто рассмеялся.

— Клянусь вам, — проговорила, обращаясь к группе журналистов, директор по связям с общественностью компании «ГСП энд Л», — я и понятия не имела, что нас здесь ожидает. Но теперь-то ясно, нам просто повезло. Ребята, вам выпало счастье увидеть запуск новой геотермальной станции. — Она произнесла эти слова с таким энтузиазмом, словно ей посчастливилось открыть новую нефтяную скважину в Техасе.

Сквозь окна все еще неподвижного автобуса она разглядывала буровую установку, когда началось незапланированное извержение. Внешне установка напоминала обычный агрегат, используемый на нефтяных месторождениях. Мобильный по своей конструкции, он в любой момент мог быть переоборудован в нефтяную вышку. Как и Тереза ван Бэрен, все буровики в защитных касках, обступившие установку, ликовали.

Неподалеку были разбросаны и другие геотермальные скважины. Вырывавшийся из них под собственным давлением пар поступал в огромные трубы. Их переплетение над землей, словно чудовищная паутина, вытянувшаяся на несколько квадратных миль, перебрасывало пар в турбогенераторы, сосредоточенные в десятке отдельных строений, разбросанных на холмах. Суммарная мощность этих генераторов в данный момент составляла более семисот тысяч киловатт, что было более чем достаточно для обеспечения электроэнергией крупного города. Новая скважина была призвана умножить имеющийся запас мощности.

Находясь в автобусе, ван Бэрен заметила телеоператора, менявшего пленку.

— Вы засняли, как все это произошло?

— Еще бы! — В отличие от репортера из какой-то занюханной провинциальной газетенки (он только что жаловался на нестерпимый свист вырывавшегося из скважины пара) телеоператор выглядел вполне довольным. Закончив перезарядку камеры, он обратился к Терезе:

— Попросите водителя открыть дверь. Мне хочется снять с другой точки.

Когда он вышел, в автобусе запахло сероводородом, напоминавшим тухлые яйца.

— Ну и вонища, Мигауд! — Нэнси Молино из «Калифорния экзэминер» наморщила хорошенький носик.

— На европейских курортах, — заметил средних лет журналист из «Лос-Анджелес таймс», — за такой запашок вам бы пришлось еще заплатить.

— А если вы это напечатаете, — обратилась к нему ван Бэрен, — мы выбьем ваше высказывание на камне и дважды в день будем отдавать ему честь.

Группа журналистов отправилась сюда из города рано утром и только теперь оказалась в гористой местности калифорнийского округа Севилла, где располагались геотермальные энергоустановки компании «Голден стейт пауэр энд лайт». Затем они собирались отправиться в соседнюю долину Финкасл, где предполагалось возведение еще одного геотермального энергокомплекса. На завтра же было запланировано посещение этой группой гидроэлектростанции и намеченной стройплощадки для еще одной.

Оба объекта вскоре должны были стать предметом публичных слушаний. Таким образом, этой двухдневной экскурсии отводилась роль ознакомления СМИ с деятельностью компании.

— Кстати, о запахе, — продолжала директор по связям с общественностью. — Сероводород содержится в паре в очень ограниченном количестве, недостаточном, чтобы сделать его токсичным. Однако к нам поступают жалобы, в основном от владельцев недвижимости, собирающихся продавать землю в этих краях для строительства курортов. Можно лишь отметить, что запах сероводорода присутствовал здесь всегда, поскольку пар просачивался из-под земли еще до того, как мы решили использовать его для производства электроэнергии. И еще одно обстоятельство. Старожилы говорят, что сейчас запах нисколько не сильнее, чем прежде.

— И вы это можете доказать? — спросил репортер из «Сен-Джо меркьюри».

Ван Бэрен покачала головой:

— К сожалению, никому не пришло в голову взять пробы воздуха до бурения. Поэтому мы не сможем сравнить «до» и «после». Вот критики нас и атакуют.

— И наверное, правильно делают, — заметил журналист из «Сен-Джо меркьюри» с желчью в голосе. — Всем известно, что такие гиганты, как «Голден стейт пауэр», постоянно врут.

— Я принимаю это замечание как шутку, — проговорила директор по связям с общественностью. — Но одно верно. Мы стараемся быть предупредительными к нашим критикам.

— Приведите хоть один пример такого рода, — раздался чей-то скептический голос.

— Да вот хотя бы этот. С тем же запахом. Из-за возражений, о которых я вам говорила, мы разместили две недавно построенные электростанции на холмах. Там дуют сильные ветры, которые быстро разгоняют все запахи.

— Так что же случилось? — спросила Нэнси Молино.

— Еще больше прибавилось жалоб от экологистов, утверждающих, что мы нарушаем линию горизонта.

В ответ раздался негромкий смех, один или два журналиста что-то записывали в блокноты.

— У нас была еще одна невыигрышная ситуация, — сказала ван Бэрен. — «ГСП энд Л» сняла фильм о нашем геотермальном генерирующем потенциале. Когда приступали к съемкам, сценарием предусматривался рассказ об охотнике по имени Уильям, открывшем эти места в 1847 году. Он подстрелил здесь медведя-гризли и наткнулся на вырывавшиеся из-под земли струи пара. Ну и что же, защитники дикой природы прочли сценарий и высказались против того, чтобы показывать охоту на гризли, ибо сейчас в этой местности медведи находятся под охраной. Так вот… сценарий пришлось переделать. В фильме охотник стреляет мимо цели, и медведь убегает.

Корреспондент радио, записывавший все на пленку, спросил:

— Ну и что тут такого?

— Потомки Уильяма Эллиота угрожали подать на нас в суд. Они говорили, что их предок был известным охотником и метким стрелком. Он не дал бы гризли убежать. Таким образом, фильм нанес ущерб его собственной репутации и его семье.

— Я помню эту историю, — закивал газетчик из «Лос-Анджелес таймс».

Ван Бэрен добавила:

— Дело здесь вот в чем. Каждый раз, когда мы запускаем какой-нибудь проект, можно не сомневаться, что нас обязательно пнут справа или слева, а то и с обеих сторон.

— Вам хочется, чтобы мы прослезились прямо сейчас? Или чуточку повременить? — съязвила Нэнси Молино.

Телеоператор постучал в дверь автобуса, и водитель его впустил.

— Если все готовы, можем ехать на обед, — предложила ван Бэрен. И дала знак водителю: — Поехали.

— Как насчет выпивки, Тесс? — поинтересовался очеркист из журнала «Нью Уэст».

— Не исключено. Если никто не против. Но это не для печати. — Она окинула их испытующим взглядом.

— О’кей, не для печати, договорились, — раздалось со всех сторон.

— В таком случае спиртное будет подано в первую очередь.

Только двое или трое в автобусе зааплодировали.

У этого оживленного обмена мнениями была своя предыстория.

Два года назад «ГСП энд Л» щедро кормила и поила газетчиков при подобном же информационном туре. Представители журналистской братии наслаждались едой и спиртными напитками, а потом в своих материалах некоторые из них пеняли «ГСП энд Л» за чрезмерную расточительность на фоне повышения тарифов за коммунальные услуги. С тех пор представителям прессы выпадало более чем скромное угощение, а в спиртном отказывали до получения заверения «не для печати».

Такая стратегия в общем-то себя оправдала. С какой бы критикой отныне ни выступали СМИ, уровень банкетов в их честь перестал быть предметом для обсуждения.

Автобус проехал почти милю по территории геотермального комплекса, не без труда пробираясь по суженным участкам неровной дороги между скважинами и строениями для энергоагрегатов в бесконечном лабиринте шипящих паропроводных труб. Машин вокруг было не так уж много. Из-за опасности, связанной с горячим паром, посторонние на территорию не допускались, а всех посетителей в обязательном порядке сопровождали сотрудники компании.

В одном месте автобус проехал мимо площадки с огромными трансформаторами. По построенным в горах высоковольтным линиям электроэнергия доставлялась на трансформаторные подстанции в сорока милях отсюда. Там она вливалась в основную энергосистему «Голден стейт пауэр энд лайт».

На небольшой асфальтированной площадке располагались фургоны для жилья, служившие офисами, и жилые постройки для бригад рабочих. Между ними и остановился автобус. Тереза ван Бэрен направилась к одному фургону, где для приема гостей накрыли чертежные столы.

— Давай, выпускай тигра из клетки, — скомандовала она помощнику по кухне в белом халате. Он достал ключ и открыл стенной шкаф с ликерами, винами и крепкими напитками. Потом принесли ведерко со льдом.

— Приступайте, господа, у нас самообслуживание, — произнесла директор по связям с общественностью.

Большинство присутствующих пили уже по второй, когда сверху донесся нарастающий звук авиационного двигателя. Из окошек фургона некоторые увидели снижающийся вертолет, раскрашенный в традиционные бело-оранжевые цвета с эмблемой компании «ГСП энд Л». Он быстро приземлился, винты замедлили вращение и замерли. Передняя дверца вертолета открылась, и из него вылез Ним Голдман.

Через несколько секунд он уже присоединился к журналистской братии в фургоне.

— Думаю, большинство из вас знакомы с мистером Голдманом. Он прилетел сюда, чтобы ответить на ваши вопросы, — объявила Тереза ван Бэрен.

— Позвольте, я буду первый, — весело проговорил телекорреспондент. — Не желаете ли выпить?

Ним усмехнулся:

— Спасибо. Пожалуй, водку с тоником.

— Надо же! Такая важная особа, как вы, прилетает на вертолете, а вот остальные тащатся на автобусе.

Ним настороженно оглядел молодую привлекательную негритянку. Он хорошо запомнил их предыдущую встречу и стычку. Тереза ван Бэрен считала мисс Молино прекрасной журналисткой, а Ним — сучкой.

— Если это вам интересно, — объяснил он, — у меня утром были другие дела, поэтому я позже вас отправился сюда таким способом.

Нэнси Молино была неудержима.

— Все ли руководящие лица компании могут пользоваться вертолетом, когда им хочется?

— Нэнси, — осадила журналистку Тереза, — тебе же хорошо известно, что нет!

— Наша компания, — заметил Ним, — располагает полдюжиной небольших самолетов и двумя вертолетами. Они используются главным образом для облета линий электропередачи, отслеживания уровня снежного покрова в горах, срочных поставок и в других ситуациях. Редко, я подчеркиваю, весьма редко к этому прибегают ответственные работники компании, но на то должны быть серьезные основания. Мне сказали, что эта встреча с прессой относится к таковым.

— То есть сейчас вы в этом не совсем уверены?

— Поскольку вы задаете такой вопрос, мисс Молино, — холодно проговорил Ним, — должен признаться, что у меня на этот счет есть сомнения.

— Нэнси, перестань! — раздался сзади чей-то голос. — Остальных это совсем не интересует.

Мисс Молино повернулась к своим коллегам:

— А вот меня интересует. Меня волнует, на что тратятся общественные деньги. Думаю, что и вас это не может не интересовать.

— Цель нашего пребывания здесь, — напомнила всем ван Бэрен, — ознакомиться с нашими геотермальными станциями и поговорить о…

— Нет! — отреагировала мисс Молино. — Это ваша цель. У прессы же свои цели, которые в какой-то мере могут совпадать с вашими. А еще кое-что из увиденного и услышанного нами мы выбираем, чтобы об этом написать.

— Между прочим, она права, — прокомментировал тихий журналист в очках без оправы, представлявший газету «Сакраменто би».

— Тесс, — обратился Ним к ван Бэрен, потягивая водку с тоником, — сейчас мне подумалось, что все-таки моя работа предпочтительнее вашей.

Кое-кто из присутствующих рассмеялся, а директор по связям с общественностью пожала плечами.

— Если у вас, случайно, не пропала охота отвечать на вопросы, — сказала Нэнси Молино, — мне хотелось бы знать, сколько стоит эта чудо-соковыжималка и во сколько обходится один час ее эксплуатации.

— Я наведу справки, — ответила ей ван Бэрен, — и если имеются конкретные данные, которые мы решим обнародовать, мы объявим завтра же. Ну а если выяснится, что данный вопрос относится исключительно к внутренней компетенции компании, а не к вашей, я все равно скрывать этого не стану.

— В таком случае, — невозмутимо проговорила мисс Молино, — я постараюсь раздобыть их где-нибудь еще.

Пока продолжалась эта перебранка, принесли еду — вместительное блюдо горячих пирожков с мясом и большие глиняные тарелки с картофельным пюре и цуккини. В двух фарфоровых кувшинах плескалась аппетитная подливка.

— А ну, налетай! — скомандовала Тереза ван Бэрен. — Еда хоть и из спального фургона, но все равно хороша даже для гурманов.

Пока группа, у которой под влиянием горного воздуха разгулялся аппетит, налегала на предложенные яства, напряженность предыдущего момента постепенно сгладилась. После первого блюда на стол подали полдюжины свежеиспеченных пирогов с яблоками, появились галлон мороженого и еще несколько кофейников с крепким кофе.

— Я насытился, — проговорил журналист, представлявший «Лос-Анджелес таймс». Он откинулся от стола и, похлопывая себя по животу, вздохнул: — Тесс, давайте лучше поговорим немного о делах, пока мы не уснули.

Телерепортер, сделавший коктейль Ниму, теперь спросил его:

— И на сколько лет хватит этих гейзеров?

Ним, проявлявший сдержанность в еде, сделал последний глоток черного кофе без сахара, после чего отодвинул чашку.

— Я обязательно отвечу на этот вопрос, но вначале давайте кое-что проясним. Сейчас мы с вами сидим не на гейзерах, а на фумаролах. Гейзеры выбрасывают горячую воду с паром, а фумаролы — только пар, что для вращения турбин предпочтительнее. А что касается того, насколько хватит пара, никто этого не знает. Поэтому остается только гадать.

— Ну так погадайте, — сказала Нэнси Молино.

— Минимум тридцать лет. Может, вдвое больше. А может, и еще больше.

Журналист из «Нью Уэст» поинтересовался:

— Скажите, что за чертовщина творится под нами в этом безумном чайнике?

Ним кивнул.

— Когда-то Земля представляла собой расплавленную массу: газообразную и жидкую. Когда она остыла, сформировалась кора, которая и не позволяет нам поджариться. Ниже, примерно на двадцать миль вглубь, так же чертовски горячо, как и прежде, и это остаточное тепло выбрасывает пар через тонкие щели в коре. Как в этой местности.

— Насколько же они тонки? — спросил журналист из «Сакраменто би».

— Сейчас мы предположительно на пять миль выше горячей массы. В этих пяти милях немало устремленных к поверхности трещин, в которых сосредоточена основная масса пара. И вот когда мы бурим скважину, стараемся попасть в эту трещину.

— В скольких еще местах производят электроэнергию таким образом?

— В очень немногих. Старейшая геотермальная станция находится в Италии, недалеко от Флоренции. Еще одна — в Новой Зеландии, в Вайракее, а остальные — в Японии, Исландии, России. Но по масштабам источника все они уступают Калифорнии.

— Правда, еще много потенциальных, — подключилась к разговору ван Бэрен. — Особенно в нашей стране.

— И где же они расположены? — поинтересовался журналист из «Окленд трибюн».

— По всей западной части США, — ответил Ним. — От Скалистых гор до Тихого океана.

— К тому же это одна из наиболее чистых и безопасных форм энергии, — добавила ван Бэрен. — И если иметь в виду нынешние цены — дешевая.

— Вашими бы устами да мед пить, — заметила Нэнси Молино. — Ну да ладно, и все же еще два вопроса. Первый. Тесс употребила сейчас слово «безопасный». Но ведь здесь не обошлось без аварий. Не так ли?

Теперь уже все репортеры словно в один миг очнулись — большинство из них что-то записывали в блокноты или включили свои диктофоны.

— Это верно, — признал Ним. — В течение трех лет произошли две серьезные аварии. Каждый раз взрывались скважины. Там пар вышел из-под контроля. Одну скважину мы заглушили. С другой — ее назвали Старый Сорванец — так до сих пор и не удалось полностью справиться. Она вон там. — Он подошел к окну фургона и указал на огороженную зону в четверти мили отсюда.

За оградой из дюжины мест вместе с булькающей грязью то и дело вырывались клубы пара. На ограде огромными красными буквами было написано: «Очень опасно! Приближаться строго воспрещается». Все подошли к окну, вытянув шеи, чтобы лучше увидеть, потом вернулись на свои места.

— Когда рванул Старый Сорванец, — продолжал Ним, — в радиусе одной мили разлеталась горячая грязь и, напоминая град, сыпались осколки породы. Ущерб был огромный. Жижа облепила линии электропередачи и трансформаторы, вызвав всеобщее замыкание. На целую неделю все было парализовано. К счастью, это произошло ночью, когда работали лишь немногие, поэтому только двое были ранены и никто не погиб. Второй выброс случился на другой скважине, он оказался не таким интенсивным. Тоже обошлось без жертв.

— А если Старый Сорванец снова рванет? — допытывался репортер из какой-то провинциальной газеты.

— Думаю, этого не произойдет. Впрочем, как и во всем, что связано с природой, гарантии никто дать не может.

— Дело в том, — гнула свою линию Нэнси Молино, — что тем не менее аварии происходят.

— Аварии случатся везде, — резко ответил Ним. — Тесс ведь правильно заметила, что их процент невелик. Пожалуйста, ваш второй вопрос.

— Вот он: если допустить, что сказанное вами обоими правда, почему же тогда геотермальные станции не получили широкого распространения?

— Объяснение будет простое, — вызвался ответить репортер из «Нью Уэст». — Они обвинят во всем экологистов.

Ним среагировал мгновенно.

— Совсем не так! Конечно, у «Голден стейт пауэр энд лайт» были разногласия с экологистами и наверняка еще будут. Но вина за недостаточно интенсивное освоение геотермальных ресурсов ложится на политиков, особенно на конгресс США.

Ван Бэрен попыталась остановить Нима взглядом, но он его проигнорировал.

— Погодите! — воскликнул один из телевизионщиков. — Мне хотелось бы снять это на пленку. Могли бы вы повторить свои слова снаружи, перед камерой?

— Да, — согласился Ним, — повторю.

— О Боже, — запротестовал репортер из «Окленд трибюн». — Он будет снимать, а нас, настоящих пишущих репортеров, рассадят вокруг в качестве декорации. Давайте покончим с этим и перейдем к делу!

Ним кивнул.

— Основная часть земли, с которой давно уже следовало бы разобраться на предмет ее геотермального потенциала, находится в собственности федерального правительства.

— В каких штатах? — спросил кто-то.

— В Орегоне, Айдахо, Монтане, Неваде, Юте, Колорадо, Аризоне, Нью-Мексико. И еще много участков в Калифорнии.

— Продолжайте! — раздался чей-то голос.

Уткнувшись в свои блокноты, все заработали ручками.

— Итак, — сказал Ним, — целых десять лет конгресс ничего не делал, сплошная говорильня и политиканство, прежде чем наконец-то был принят закон, разрешающий аренду государственных земель с геотермальным потенциалом. После этого еще три года ушло на составление правил и стандартов по защите окружающей среды. Но и сейчас в аренду предоставлено несколько участков, в то время как девяносто процентов запросов так и сгинули в недрах бюрократии.

— Не желаете ли вы сказать, — предположил репортер из «Сен-Джо меркьюри», — что все это время наши политики-патриоты занимались исключительно тем, что призывали людей экономить электроэнергию, платить более высокие цены за топливо и налоги, а также меньше зависеть от импорта нефти?

— Пусть он скажет это. Мне нужна точная цитата, — проворчал корреспондент «Лос-Анджелес таймс».

— Вы получите ее, — успокоил его Ним. — Я подтверждаю только что сказанное.

Тереза ван Бэрен твердой рукой пресекла разговор.

— Этого достаточно! Настало время поговорить о долине Финкасл. Мы отправимся туда, как только закончим обед.

Ним ухмыльнулся:

— Тесс пытается избавить меня от осложнений, правда, не всегда ей это удается. Кстати сказать, вертолет скоро улетает. Я остаюсь с вами до утра. О’кей, нас ждет Финкасл. — Он достал из кейса карту и прицепил ее скрепкой к доске информации.

— Финкасл, как видно на карте, — это две долины к востоку отсюда. Это необжитая земля, и нам известно, что здесь имеются геотермальные источники. По мнению геологов, в Финкасле благодаря особым природным условиям можно будет вырабатывать электроэнергии в два раза больше, чем здесь. Уже в ближайшее время естественно ожидать проведения публичных слушаний по нашим планам в Финкасле.

— Можно мне? — спросила ван Бэрен.

Ним сделал шаг назад и замолк.

— Давайте скажем четко и внятно вот о чем, — заметила директор по связям с общественностью, адресуясь к журналистам. — Накануне слушаний мы не собираемся давить на вас, чтобы приглушить оппозицию. Мы просто хотим, чтобы вам было ясно, о чем и о каких географических местах идет речь. Спасибо, Ним.

— Видимо, самое главное, — подхватил Ним, — что нужно знать о Финкасле, а также о Дэвил-Гейте, где вы окажетесь завтра, — это то, что скрытая в их недрах энергия заменит Ниагару арабской нефти, которую Америке сейчас приходится импортировать. Уже сейчас наш геотермальный комплекс сберегает десять миллионов баррелей нефти в год. Мы сможем утроить эти показатели, если…

Брифинг, в котором серьезные вещи перемежались шутками, продолжился.

Глава 15

На бледно-голубом конверте был обозначен напечатанный на машинке адрес: Нимроду Голдману, эсквайру. Лично.

К конверту была прикреплена записка от секретарши Нима Вики Дэвис. В ней говорилось:

«Мистер Лондон собственноручно проверил конверт на металлодетекторе в почтовой комнате. Он говорит, что вы без опасений можете его открыть».

Записка Вики внушала уверенность. Это означало, что корреспонденция, поступающая в штаб-квартиру «ГСП энд Л» с пометкой «лично» (или «лично и конфиденциально», как были помечены письма-бомбы), прошла тщательную проверку на недавно установленном детекторе.

Между тем Ниму стало известно еще кое-что: начиная с того драматического дня, когда Гарри Лондон спас практически от верной гибели Нима и Вики Дэвис, он, по сути дела, стал постоянным покровителем Нима. Вики, для которой теперь руководитель отдела по охране собственности стал объектом прямо-таки обожания, сотрудничала с ним, заранее информируя его о каждодневных деловых встречах и поездках Нима. Он узнал об этом совершенно случайно и никак не мог решить для себя, благодарить за это Вики, злиться на нее или удивляться.

«Как бы то ни было, — размышлял он, — но сейчас я недосягаем для разведки Гарри».

Ним, Тереза ван Бэрен и группа репортеров провели последний вечер на «отшибе» компании «Голден стейт пауэр энд лайт» — в лагере Дэвил-Гейт, куда они приехали автобусом из долины Финкасл. Путешествие заняло четыре часа, причем некоторое время они ехали по территории неповторимого по своей красоте национального заповедника «Плумас». Затерявшись среди неровных складок гор, лагерь находился в тридцати пяти милях от ближайшего городка. Он состоял из полудюжины домиков, предназначенных для работающих здесь инженеров, техников и их семей, небольшой школы, закрытой сейчас на летние каникулы, и двух напоминавших мотель жилых домиков — один для работников «ГСП энд Л», а второй для заезжающих сюда гостей. Высоко над головами на стальных решетчатых опорах тянулись высоковольтные линии электропередачи — напоминание о цели проживания тут маленького сообщества людей.

Журналистскую компанию разделили по половому признаку и разместили в домике для гостей по четыре человека в комнате, каждая из которых оказалась просторной и вполне удобной. Вместе с тем кое-кто выразил легкое недовольство размещением в одной комнате по четверо, исключавшим непринужденное продолжение вечерней программы.

Ним выбрал себе одноместную комнату в домике для сотрудников компании. После ужина он остался выпить с несколькими журналистами, пару часов поиграл в покер, потом извинился и незадолго до полуночи ушел к себе. Наутро он проснулся отдохнувшим и был уже готов позавтракать через несколько минут, в половине восьмого.

На веранде домика для сотрудников, на свежем утреннем воздухе он крутил в руке голубой конверт. Его доставил курьер компании, ехавший всю ночь, как современный Пол Ревир,[4] в Дэвил-Гейт и другие отдаленные пункты «ГСП энд Л». Все они входили во внутреннюю систему связи компании, так что адресованное Ниму письмо не было лишним бременем для почты. Тем не менее, подумалось ему, если бы Нэнси Молино узнала, что личное письмо доставляется таким способом, эту язвительную суку снова бы прорвало. К счастью, она ничего не пронюхала.

Неприятное воспоминание о Молино было связано с тем, что несколько минут назад Тереза ван Бэрен, передавая Ниму письмо, сказала, что тоже получила кое-что. Это была информация, которую она запросила вчера о стоимости вертолета. Ним кипел от негодования.

— Ты что же, и в самом деле готова помочь этой шлюхе поливать нас грязью?

— Обзывая ее, ты ничего не добьешься, — терпеливо объяснила ван Бэрен и затем добавила: — Иногда вы, руководящие особы, не понимаете, что такое «связи с общественностью».

— Если именно этот случай является примером такого непонимания, ты чертовски права!

— Видите ли, мы не сможем перетянуть их всех на свою сторону. Должна признаться, вчера Нэнси тоже здорово достала меня, но когда я поразмыслила, то поняла, что она в любом случае будет писать об этом вертолете, что бы мы ни думали и ни говорили на данную тему. Поэтому я и хочу дать ей точные цифры, ведь если она добудет их где-нибудь еще или же займется предположениями, возникнет общая искаженная картина с тенденцией к преувеличению. И вот еще что. Сегодня я буду честна с Нэнси, и она в этом убедится. В будущем, когда случится что-то подобное, она мне поверит, а это может оказаться крайне важным.

— Навряд ли стоит ждать, — с сарказмом заметил Ним, — что эта ядовитая змея напишет что-либо благоприятное.

— Увидимся за завтраком, — сказала, уходя, директор по связям с общественностью. — А еще сделайте самому себе одолжение, остыньте.

Но он не успокоился. У него все еще кипело внутри, когда он разрывал голубой конверт. В нем лежал листок бумаги, такой же голубой, как и конверт. Сверху было напечатано: «От Карен Слоун».

Вдруг он вспомнил. Карен говорила: «Иногда я пишу стихи. Хотите, я пришлю вам что-нибудь?» И Ним ответил: «Разумеется».

Слова были аккуратно напечатаны.

Сегодня друга я нашла.

А может, он меня…

А если это вдруг судьба,

Удача или так сошлось,

Так предопределилось.

Название тому не так уж важно.

А может, мы как две планеты

Во Вселенной,

Орбиты коих вдруг пересеклись

В искомый час и вовсе не случайно?

А вот инстинкт подсказывает мне,

Что дружбе нашей суждено расти.

Как многое мне мило в нем:

Его спокойный нрав и теплота,

Глубокий ум, широкий интеллект,

И честное лицо, и доброта в глазах,

И дарит он лучистую улыбку.

«Друг» — как непросто расшифровать все то,

Что скрыто в нем.

И все же для меня он друг,

Которого даже сейчас

Надеюсь снова встретить.

Поэтому считаю я часы и дни,

Которые остались,

Чтоб радость новой встречи испытать.

Что еще сказала Карен в тот день, когда они познакомились в ее квартире? «Я умею печатать на машинке. Она у меня электрическая, и я печатаю, держа в зубах палочку».

Ним с волнением представил, с каким мучительным терпением Карен корпела над словами, которые он только что прочел; она до боли сжимала зубами палочку, нарисовал в своем сознании ее светловолосую голову, единственную часть тела, которой она могла двигать. А ведь ей приходилось возвращать голову в прежнее положение после каждого безумно напряженного усилия, чтобы нажать на клавишу.

Любопытно было бы узнать, сколько черновиков исписала Карен, прежде чем вложила в конверт окончательный вариант своих стихов.

Неожиданно он почувствовал, что настроение у него переменилось. Горечь предыдущего момента прошла, уступив место теплоте и благодарности.

По пути на завтрак, где Ним планировал присоединиться к журналистам, он вдруг столкнулся с Уолтером Тэлботом-младшим. Ним не видел Уолли со дня похорон его отца. На какое-то мгновение Ним испытал смущение, припомнив свой недавний визит к Ардит, однако потом он вспомнил, что Уолли и его мать жили отдельно и независимо друг от друга.

Уолли радостно приветствовал его:

— Привет, Ним! Как ты здесь оказался?

Ним рассказал о двухдневном брифинге для прессы, после чего спросил:

— А ты?

Уолли поднял взгляд на протянувшиеся над ним высоковольтные линии.

— Наш патрульный вертолет обнаружил на одной из опор разбитые изоляторы — наверное, какой-нибудь охотник выбрал их как мишень для развития глазомера. Мои ребята заменяют сейчас всю гирлянду. Между прочим, работают на линии под напряжением. Надеемся закончить к вечеру.

Пока они разговаривали, подошел какой-то мужчина лет под тридцать с копной ярко-рыжих волос и здоровым загаром. Уолли представил его — Фред Уилкинс, техник компании.

— Рад с вами познакомиться, мистер Голдман. Я много о вас слышал и часто видел по телевизору.

— Как ты можешь судить по его внешности, Фред живет здесь, — пояснил Уолли.

— Как вам лагерь? — поинтересовался Ним. — Не скучно?

Уилкинс решительно покачал головой.

— Кому угодно, только не мне, сэр, и не моей жене. Нашим детям тоже здесь нравится. — Он глубоко вдохнул. — А какой воздух! Ну что там городской, никакого сравнения. А сколько солнца, и рыбалка просто чудо.

Ним рассмеялся:

— Не мешало бы провести здесь отпуск.

— Папочка, — раздался детский голосок. — Папочка, почтальон пришел?

Все трое разом повернули головы: им навстречу бежал маленький мальчик. У него было симпатичное личико в веснушках и ярко-рыжие волосы, безошибочно подтверждавшие, кто был его отцом.

— Только почтальон компании, сынок, — ответил Фред Уилкинс. — Почта откроется через час. — И он объяснил остальным: — Денни волнуется, у него сегодня день рождения. Он ждет, что будут какие-нибудь посылки.

— Мне исполнилось восемь лет, — нисколько не смущаясь, проговорил мальчик. Для своего возраста он выглядел крепким и сильным. — Я уже получил подарки. Но могут быть еще.

— С днем рождения, Денни! — произнесли Ним и Уолли в унисон. Несколько минут спустя они расстались, и Ним продолжил свой путь к домику для гостей.

Глава 16

В темноте туннеля отводного канала журналист из «Окленд трибюн», стараясь перекричать оглушительный рев низвергавшейся массы воды, произнес:

— Если я переживу эти два дня, закажу себе на неделю спокойное местечко в отделе, публикующем извещения о смерти.

Несколько человек рядом с ним улыбнулись, но покачали головами, так как ничего не слышали из-за все заглушающего грохота водного потока да еще пробок из гигроскопической ваты в ушах. Материал для пробок, который лишь самую малость приглушал шум в туннеле, они получили от Терезы Ван Бэрен. Это случилось после того, как группа спустилась по крутой, вырубленной в скале лестнице туда, где двадцатью футами ниже вода из отводного канала электростанции «Дэвил-Гейт-1» низвергалась в реку Пайнридж.

Когда они скатывали пробки из ваты, готовясь спуститься в туннель, кто-то крикнул:

— Эй, Тесс! А почему ты ведешь нас через заднюю дверь?

— Это вход для работяг, — ответила она. — А с каких это пор такие, как вы, заслуживают большего? Кроме того, вы постоянно ноете, что для ваших репортажей вам нужен колорит. Так вот он.

— Это вы называете колоритом? Это там? — скептически спросил репортер из «Лос-Анджелес таймс», всматриваясь в темноту, в которой мелькало лишь несколько тусклых лампочек. Туннель был пробит почти кругообразно в цельной скале. Левая его стена оставалась не зачищенной с момента первичной выемки грунта. Лампочки находились под самым потолком. Между ними и водным потоком специально для посетителей был подвешен узкий мостик. С обеих сторон имелись веревочные поручни.

За завтраком Ним Голдман объяснял, что им предстоит увидеть:

— Гидроэлектростанцию, расположенную под землей и врезанную в гору. Позже мы поговорим о проектируемой гидроаккумулирующей электростанции в Дэвил-Гейте, которая тоже расположится под землей, причем совершенно незаметно для глаза.

Теперь он продолжал объяснение:

— Отводной канал, по которому мы идем, собственно говоря, и есть конечная стадия производства электроэнергии. Но здесь вам станет ясно, с какими силами нам приходится иметь дело. Вода, которую вы увидите, уже прошла через лопасти турбин, после того как ее энергия была потрачена на их вращение. А вытекает она в огромных количествах.

Мощное течение, вырывавшееся из-под скалы, можно было наблюдать, перегнувшись через защитные перила: бурный поток вливался в уже и без того стремительно текущую реку.

— О Боже! А страшно было бы там сейчас оказаться, — заметил корреспондент радиостанции Хей-эф-эс-оу. — Интересно, кто-нибудь падал туда?

— Насколько известно, всего один раз, — ответила ван Бэрен. — Рабочий поскользнулся и свалился в воду. Между прочим, он был отличным пловцом. Как выяснилось позже, он даже завоевал несколько медалей в соревнованиях по плаванию. Однако ему не удалось справиться с сильным течением в отводном канале. Тело обнаружили лишь три недели спустя.

Словно повинуясь инстинктивному порыву, стоявшие около перил попятились.

Ним загодя рассказал им, что этот отводной канал был единственным в своем роде.

— Длина туннеля — треть мили, он был пробит методом горизонтальной проходки. Когда он еще строился, до впуска воды в некоторых местах рядом могли проехать два самосвала.

Нэнси Молино демонстративно зевнула.

— Тьфу! Ну прорыли вы длиннющую сырую пещеру, по-вашему, это — событие?

— А из этого и не надо делать событие. Цель этой двухдневной экскурсии — углубить ваш взгляд на вещи, — пояснила Тереза ван Бэрен. — В этом духе мы всех заранее ориентировали, в том числе и ваших редакторов.

— Вы сказали «углубить» или «задурить»? — не унималась мисс Молино.

Все засмеялись.

— Воспринимайте как хотите, — проговорил Ним. — Впрочем, я обо всем вам рассказал.

Минут через двадцать они доехали на автобусе до туннеля отводного канала. Его холодная влажность резко контрастировала с теплым солнечным днем снаружи. Группа журналистов гуськом продвигалась по туннелю, а всего в нескольких футах под ними несся пенящийся поток воды, оставляя за собой круг дневного света, сжимавшийся до величины булавочной головки. А перед ними ряд тусклых лампочек, казалось, уходил куда-то в бесконечность. Иногда кто-то из них останавливался, чтобы, крепко уцепившись за веревки, посмотреть вниз.

И вот замаячил конец туннеля, показалась вертикальная стальная лестница. Одновременно ворвался новый звук — гудение генераторов, которое уже на уровне лестницы переросло в пронзительный рокот. Ним стал подниматься первым, остальные последовали за ним.

Через открытую вентиляционную дверь они попали в нижнюю камеру генератора, а потом по винтовой лестнице — в ярко освещенную диспетчерскую двумя этажами выше. Сюда, к всеобщей радости, сквозь звуконепроницаемые стены доходил лишь слабый шум.

Широкое окно с толстым стеклом давало возможность рассмотреть внизу два огромных работающих генератора.

В диспетчерской находился один-единственный техник; он что-то записывал в вахтенный журнал, поглядывая на приборную доску с самописцами и цветными лампочками, занимавшую одну из стен. Услышав голоса вошедших журналистов, он обернулся. Но еще до того Ниму бросилась в глаза копна его рыжих волос.

— Привет, Фред Уилкинс.

— Привет, мистер Голдман! — Бросив «доброе утро» остальным, он продолжил свою писанину.

— Место, где мы сейчас находимся, — пояснил Ним, — расположено на глубине пятьсот футов под землей. Эту станцию построили, пройдя сверху шахтный ствол, ну как в проходческих работах. Имеется подъемник, который выходит на поверхность. В другом стволе протянуты высоковольтные линии электропередачи.

— А ведь не скажешь, чтобы здесь работало много людей, — констатировал репортер из «Сакраменто би», пытаясь разглядеть что-то внизу через окно в полу генератора.

Техник захлопнул вахтенный журнал и усмехнулся:

— Через пару минут вы вообще никого больше не увидите.

— Это автоматизированная электростанция, — пояснил Ним. — Мистер Уилкинс заходит сюда исключительно ради дежурного осмотра. И как часто? — поинтересовался он у техника.

— Всего раз в день, сэр.

— В остальное время здесь никого нет и входная дверь закрыта на ключ. Персонал появляется, как правило, для профилактических работ или же когда что-нибудь случается.

— А как происходит включение и отключение генераторов? — поинтересовался репортер из газеты «Лос-Анджелес таймс».

— По сигналу из Центра управления в ста пятидесяти милях отсюда. Большинство гидроэлектростанций сконструированы именно таким образом. Они эффективны и позволяют экономить на оплате персонала.

— А если что-нибудь случится и возникнет паника, — не унимался репортер из газеты «Нью Уэст». — Что тогда?

— Если возникнут какие-нибудь проблемы с одним из генераторов или даже с обоими, в Центре управления будет получен сигнал тревоги и произойдет автоматическое отключение агрегата вплоть до прибытия ремонтной бригады.

— Именно такой тип станции, — подключилась к разговору Тереза ван Бэрен, — будет воплощать гидроаккумулирующая электростанция «Дэвил-Гейт-II». Скрытая от глаз, чтобы не портить ландшафт, к тому же не загрязняющая окружающую среду и весьма экономичная.

Впервые с момента появления здесь напомнила о себе Нэнси Молино.

— Только вот в вашем распрекрасном рассказе есть один изъян, Тесс. Вам придется вырыть огромное водохранилище, что приведет к затоплению черт знает какой площади земли.

— Озеро, которое появится в этих горах, будет таким же естественным, как и окружающая девственная природа, — парировала директор по связям с общественностью. — К тому же там можно будет ловить рыбу…

Ним спокойно заметил:

— Тесс, позволь мне ответить. — Сегодня он решил не позволять Нэнси и таким, как она, портить себе настроение. — Между прочим, Нэнси права, — произнес он, обращаясь к репортерам, — в том отношении, что водохранилище необходимо. Оно будет находиться в миле отсюда, значительно выше нас, его смогут увидеть разве что из самолета или же любители природы, желающие проделать долгое и нелегкое восхождение. Сооружая его, мы будем соблюдать все необходимые требования, чтобы не навредить природе…

— А вот «Секвойя» думает иначе, — вмешался репортер с телевидения. — Почему бы это?

Ним пожал плечами:

— Понятия не имею. Наверное, мы узнаем об этом на публичных слушаниях.

— О’кей, — среагировал телевизионщик, — продолжайте свой пропагандистский треп.

Вспомнив о своей решимости, Ним на этот раз сумел сдержаться. С представителями СМИ, подумал он, постоянно приходится вести изнурительную борьбу, преодолевать недоверие независимо от того, насколько честным и прямым желает казаться оппонент, связанный с промышленными и деловыми кругами. Похоже, что только откровенных радикалов независимо от их сомнительной компетенции пресса готова цитировать дословно и без каких-либо комментариев.

Ним терпеливо стал объяснять, что гидроаккумулирующая электростанция является единственно известным способом накопления массы энергии для дальнейшего использования ее в периоды пикового спроса. В какой-то степени можно даже считать «Дэвил-Гейт-II» огромным аккумулятором.

— Вода будет находиться на двух уровнях, — продолжал Ним, — в новом водохранилище и в Пайнридже, значительно ниже. Большие подземные системы труб — шлюзы и отводные каналы свяжут оба уровня. Генерирующая электроэнергию станция разместится между водохранилищем и рекой. Шлюзы будут заканчиваться у станции, откуда и начнутся отводные туннели. Когда мы запустим станцию, вода из водохранилища устремится вниз, разгоняя турбины, после чего произойдет ее сброс в реку, причем ниже ее поверхности. А вот в другое время электростанция будет функционировать по абсолютно противоположному принципу. Когда потребление падает — а это наблюдается прежде всего ночью, — «Дэвил-Гейт-II» вообще перестанет вырабатывать электроэнергию. Вместо этого она будет перекачивать воду из реки обратно в водохранилище со скоростью примерно триста миллионов галлонов в час,[5] чтобы заполнить водохранилище к следующему дню. Ночью по всей системе «ГСП энд Л» много свободной энергии, часть которой мы собираемся использовать для работы насосов.

Репортер из газеты «Нью Уэст» заметил:

— «Кон Эдисон» из Нью-Йорка пытается построить такую же станцию вот уже двадцать лет. Они называют ее «Сторм кинг». Однако экологисты и многие другие выступают против этого проекта.

— Но есть и такие ответственные люди, которые за, — отметил Ним. — К сожалению, их никто не слушает.

Ним напомнил одну из заповедей Федеральной комиссии по энергетике: требовалось доказательство того, что «Сторм кинг» не повредит рыбе в реке Гудзон. После нескольких лет исследований был получен результат: уменьшение популяции взрослых рыб составит всего четыре-шесть процентов.

— Несмотря на это, — подвел итог Ним, — «Кон Эдисон» до сих пор не получила разрешение, и в один прекрасный день жители Нью-Йорка проснутся и пожалеют об этом.

— Но это ваше частное мнение, — проговорила Нэнси Молино.

— Ну разумеется, это лишь мнение. А у вас есть какое-нибудь иное мнение, мисс Молино?

Репортер из Лос-Анджелеса заметил:

— Конечно же, у нее его нет. Вам ведь известно, насколько непредвзяты мы, служители правды.

Ним ухмыльнулся:

— Оно и видно.

Лицо темнокожей женщины напряглось, но она промолчала.

Минутой раньше, когда речь зашла о рыбе в Гудзоне, Нима так и подмывало процитировать президента «Кон Эдисон» Чарлза Люса, который в раздражении публично заметил: «Наступает момент, когда вопрос выживания человека приобретает большее значение, нежели вопрос выживания рыб. Я думаю, что в Нью-Йорке мы вплотную подошли к этому». Но осторожность взяла верх. Это высказывание принесло Чаку Люсу массу неприятностей и вызвало бурю недовольства экологистов и других лиц. Стоит ли следовать его примеру?

Кроме того, рассуждал Ним, этот дурацкий вертолет уже подмочил его репутацию среди журналистов. И он снова прилетит сегодня днем в Дэвил-Гейт, чтобы забрать Нима в город, где на его письменном столе наверняка скопилась груда бумаг. Впрочем, он договорился, что «вертушка» приземлится не раньше, чем журналистская братия отбудет на автобусе.

Но до того с мыслью о скором отъезде журналистов ему еще пришлось отвечать на их многочисленные вопросы, хотя особого удовлетворения от этого он не испытывал.

В два часа в лагере Дэвил-Гейт несколько подотставших от группы журналистов рассаживались в ожидавшем их автобусе с работающим двигателем. Они успели пообедать и теперь предвкушали четырехчасовое возвращение домой. А в пятидесяти ярдах от них Тереза ван Бэрен, тоже направлявшаяся к автобусу, говорила, обращаясь к Ниму:

— Спасибо за все, что вы сделали, хотя многое вам явно было не по нутру.

Он улыбнулся:

— Мне платят, чтобы я время от времени делал то, что предпочел бы не делать. Была какая-нибудь польза, как вы…

Ним осекся, сам не зная почему. Инстинкт подсказал ему, что рядом происходит что-то неладное, что-то чрезвычайное. Оба стояли почти на том же месте, где утром Ним остановился, направляясь на завтрак. Погода все еще была хоть куда: ясный солнечный свет заливал деревья и дикие цветы, а легкий ветерок доносил прохладу горного воздуха. Оба спальных домика были хорошо видны, перед одним из них стоял автобус, а на балконе другого загорали два свободных от дежурства работника. В противоположном направлении рядом с домиками для персонала играли ребятишки: всего несколько минут назад Ним заметил среди них рыжеволосого мальчугана Денни, с которым разговаривал утром. Мальчик запускал змея, вероятно, подаренного ему ко дню рождения, но сейчас ни малыша, ни змея не было видно. Ним перевел взгляд на тяжелый грузовик «ГСП энд Л» и группу людей в спецовках. Среди них он узнал бородатого Уолли Тэлбота-младшего. Видимо, это были люди из бригады по ремонту линий электропередачи, о которых он уже упоминал. На дороге, ведущей в лагерь, показался маленький синий автомобиль для развозки товаров.

Кто-то в автобусе нетерпеливо крикнул:

— Тесс, ну поехали же!

— Ним, что это там? — спросила ван Бэрен с любопытством.

— Ничего не понимаю. Мне кажется…

И тут неистовый крик отчаяния заполнил пространство вокруг лагеря, заглушая все прочие звуки:

— Денни! Денни! Не двигайся! Оставайся на месте!

Ним и ван Бэрен одновременно повернули головы, чтобы узнать, откуда раздался крик.

— Денни! Ты слышишь меня? — Теперь это был уже не крик, а скорее вопль.

— Вон там. — Ван Бэрен показала на крутую дорожку, частично скрытую деревьями в дальней стороне лагеря. Рыжеволосый мужчина — это был техник Фред Уилкинс, который, не переставая кричать, бежал по ней вниз.

— Денни! Делай, что я говорю! Стой! — Теперь и дети перестали играть. В недоумении они смотрели туда, куда ринулся Уилкинс. В том же направлении смотрел и Ним.

— Денни! Не двигайся дальше! Я бегу к тебе на помощь! Не шевелись!

— О Боже! — тяжело вздохнул Ним.

Теперь ему все стало ясно.

Высоко над ними, по одной из опор, несущих высоковольтные провода, взбирался маленький мальчик — Денни Уилкинс. Крепко цепляясь за стальную ферму опоры, преодолев уже больше половины пути от основания, он карабкался вверх, хоть и медленно, но неудержимо. Его влекла цель — змей, которого он запускал, запутался в проводах электропередачи на вершине опоры. Солнечный зайчик скользнул по лицу Нима, отразившись от тонкого алюминиевого шеста с крючком на конце, который мальчик сжимал в руке. Стало ясно, что с его помощью Денни собирался освободить змея из плена. Его маленькое личико было полно решимости, по мере того как гибкое тело продвигалось все выше. Он то ли не слышал криков отца, то ли сознательно не обращал на них внимания.

Вместе с другими Ним бросился к опоре, ощущая свою беспомощность, в то время как мальчуган продолжал настойчиво подбираться к проводам. Пятьсот тысяч вольт!

Фред Уилкинс, еще не добежавший до опоры, прибавил скорости. На его лице было написано отчаяние. Ним тоже стал кричать.

— Денни! Провода — это опасно! Замри! Оставайся там!

На этот раз мальчик замер и посмотрел вниз. Потом снова поднял голову, посмотрел на змея и продолжил свое «восхождение», правда теперь медленнее, держа перед собой алюминиевый шест. Теперь от ближайшего высоковольтного провода его отделяло всего несколько футов.

Затем Ним увидел кого-то еще, бежавшего в направлении опоры и оказавшегося к ней ближе других и сразу приступившего к делу. Это был Уолли Тэлбот. Он несся к цели, как спринтер на Олимпиаде. Со стороны казалось, что его длинные ноги едва касаются земли.

Журналисты высыпали из автобуса.

Эта опора, подобно другим в пределах лагеря, была окружена защитными щитами. Потом уже стало известно, что Денни преодолел преграду, забравшись на дерево и спрыгнув с нижней ветки. Уолли добежал до ограждения и сверхчеловеческим усилием перелез через него. Когда он оказался по ту сторону ограждения, было видно, что одна его рука порезана и из нее струится кровь. И вот он уже на опоре и быстро карабкается по ней.

Мгновенно сбежавшаяся группа зевак, среди которых были репортеры и кое-кто еще, затаив дыхание наблюдала за происходящим. Тем временем у ограды появились трое рабочих из ремонтной бригады Уолли. Подобрав подходящий ключ, они открыли замок калитки и, оказавшись внутри, тоже стали взбираться на опору. Но Уолли был уже далеко впереди, расстояние между ним и рыжеголовым мальчуганом быстро сокращалось.

Запыхаясь и дрожа, Фред Уилкинс добежал до основания опоры. Он порывался тоже лезть наверх, но кто-то его удержал.

Все внизу напряженно следили за двумя, ближе всего находившимися к вершине, — Денни Уилкинсом, которого отделял от проводов всего один-два фута, и почти дотянувшегося до мальчишки Уолли Тэлбота.

Потом все разыгралось настолько стремительно, что наблюдавшие впоследствии по-разному воспроизводили последовательность произошедшего.

В какой-то едва уловимый миг всего-то в нескольких дюймах от изолятора, отделявшего опору от провода, Денни поднял алюминиевую штангу, пытаясь зацепить повисший змей. Одновременно чуть ниже и немного сбоку от него оказался Уолли Тэлбот. Он схватил мальчика и потянул к себе, стараясь не выпустить из своих объятий. Затем едва уловимое мгновение спустя оба, казалось, сорвались вниз. Причем мальчуган, соскальзывая, пытался зацепиться за металлические перекладины, а Уолли, теряя опасное равновесие, наверное, инстинктивно схватился за алюминиевый шест, когда Денни выпустил его из рук. Шест описал в воздухе дугу, и в тот же миг из высоковольтного провода с треском вырвался большой ослепительно оранжевый шар. Шест испарился, а Уолли Тэлбота охватила корона прозрачного пламени. Потом так же неожиданно пламя исчезло, а тело Уолли мягко и бездыханно повисло на перекрестке опоры.

Только чудом ни один из них не свалился вниз. Через несколько секунд двое ремонтников из бригады Уолли добрались до тела своего бригадира и осторожно начали спускать его вниз. Третий прижал Денни Уилкинса к балке и поддерживал его, пока спускались остальные.

Судя по всему, мальчик остался невредим. Его рыдания доносились до самой земли.

Потом где-то на другом краю лагеря коротко прозвучала пронзительная сирена.

Глава 17

Пианист в коктейль-баре с ностальгическим настроем перешел от «Хэлло, молодые влюбленные» к «Что будет, то будет».

— Если он сыграет еще что-нибудь из старого, — сказал Гарри Лондон, — я расплачусь прямо в пиво. Еще водки, дружище?

— А почему бы, черт подери, и нет? Налей двойную. — Ним до того так же внимательно слушавший музыку, теперь старался переключиться на собственные ощущения. Он заметил, что чересчур много выпил, из-за чего язык у него стал немного заплетаться. Но это его нисколько не волновало. Порывшись в кармане, он достал ключи от машины и кинул их через маленький столик с черной доской. — Присмотри за ними. И позаботься о том, чтобы домой я уехал на такси.

Лондон сунул ключи в карман.

— Все путем. Нет проблем. Если хочешь, можешь заночевать у меня.

— Нет, спасибо, Гарри.

Скоро Ним почувствовал себя вконец захмелевшим и решил обязательно ехать домой. Его не смущало, что он появится дома пьяным. По крайней мере сегодня ночью. Леа и Бенджи будут уже спать и не увидят отца. Ну а Руфь — она все понимает и все ему простит.

— Проверка, проверка, — проговорил Ним. Ему хотелось услышать свой голос прежде, чем что-либо сказать. Удовлетворившись проверкой своих голосовых возможностей, Ним сказал:

— А ты знаешь, Гарри, что я думаю: было бы лучше, если бы Уолли умер.

Лондон отхлебнул пива и только тогда ответил:

— А вот Уолли, наверное, думает иначе. О’кей, конечно, он здорово обгорел и лишился пениса. Но есть же еще…

Ним повысил голос:

— Да Бога ради, Гарри! Ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Успокойся, — сказал Лондон с напряжением в голосе. Люди в баре уставились на них. — Разумеется, понимаю, — добавил Гарри.

— Со временем… — Ним перегнулся через стол, тщательно жонглируя словами, как цирковой фокусник, раскручивающий тарелки на острие ножа. — Со временем ожоги заживут. Ему сделают пересадку кожи. Но ведь невозможно заказать ему новый пенис по каталогу «Сирс».

— Это верно. Тут и спорить нечего. — Лондон грустно кивнул головой. — Вот ведь бедолага!

Пианист уже наигрывал «Тему Лары» из кинофильма «Доктор Живаго», и у Гарри Лондона снова увлажнились глаза.

— Двадцать восемь! — сказал Ним. — Столько ему сейчас лет. Боже праведный, всего двадцать восемь! Да у любого нормального мужика в этом возрасте впереди еще целая жизнь…

— Не нужна мне никакая диаграмма, — резко сказал Лондон. Он допил свое пиво и дал понять официанту, чтобы тот принес еще. — Ним, ты должен запомнить одну вещь. Не каждому мужику дано от природы быть таким снайпером по женской части, как тебе. Если бы ты оказался на месте Уолли, для тебя случившееся означало бы конец света или ты думал бы, что это именно так и не иначе. — Он с любопытством спросил: — Ты когда-нибудь подсчитывал? Может, ты заслужил упоминания в Книге рекордов Гиннесса.

— Есть такой бельгийский писатель, — заметил Ним, позволив себе лирическое отступление, — Жорж Сименон, который утверждает, что проделывал это с десятью тысячами разных женщин. Я даже близко не могу к нему приблизиться.

— Да брось ты эти числа. Может, его половой аппарат был не столь важен для него, как твой для тебя.

Ним покачал головой:

— Сомневаюсь. — Он видел несколько раз Уолли и его жену Мэри вместе и сразу же решил, что в сексуальном плане у этой парочки все нормально. Теперь он с грустью размышлял, что же произойдет с их браком.

Принесли пиво и двойную водку.

— На обратном пути, — сказал Ним официанту, — повтори то же самое.

Наступал вечер. Крохотный темный бар с сентиментальным пианистом, как раз начинавшим наигрывать «Лунную реку», назывался «Эзи Даззит» и находился неподалеку от штаб-квартиры «ГСП энд Л». Ним и Гарри Лондон зашли сюда в конце рабочего дня. Третьего дня со времени происшествия.

Последние три дня были самым несчастливым периодом в его жизни, насколько мог вспомнить Ним.

В первый день оцепенение в Дэвил-Гейте, связанное с электроказнью Уолли Тэлбота-младшего, длилось всего несколько секунд. Уолли еще спускали с опоры, а уже были приняты стандартные меры, предусмотренные при чрезвычайных обстоятельствах.

Во всех крупных энергокомпаниях поражение электрическим током случается редко, но оно неизбежно происходит по несколько раз в год. Причиной оказывается либо секундная неосторожность, которая перечеркивает дорогостоящие и жесткие меры безопасности, либо срабатывает вариант «один шанс из тысячи», вроде того, который как гром среди ясного неба обернулся трагедией на глазах у Нима и других.

По иронии судьбы именно «Голден стейт пауэр энд лайт» проводила активную рекламную кампанию для детей и родителей, предостерегая их от опасностей запуска воздушных змеев вблизи линий электропередачи. Были истрачены тысячи долларов на плакаты и книжки-комиксы по данной тематике, которые рассылались по школам и детским садам.

Как позднее с болью признает рыжеволосый техник Фред Уилкинс, он прекрасно знал об этих предостережениях. А вот его жена, мать Денни, со слезами на глазах призналась, что у нее осталось лишь смутное воспоминание о чем-то подобном. Она не вспомнила об опасности и тогда, когда змея, подарок ко дню рождения от дедушки с бабушкой, доставила утренняя почта. Мало того, она сама помогала сыну собрать змея. Что же касается подъема Денни на опору, знавшие мальчика характеризовали его как «решительного и бесстрашного». Алюминиевый шест с крючком, который он прихватил с собой, когда полез за змеем, на поверку оказался острогой. Иногда отец использовал ее на морской рыбалке. Шест хранился в сарае с инструментами, где мальчик часто его видел.

Конечно же, ничего этого еще не было известно, когда бригада «Скорой помощи», поднятая на ноги лагерной сиреной, бросилась на помощь Уолли Тэлботу. Он был без сознания, с сильными ожогами обширных участков тела, дыхание отсутствовало.

Бригада медиков во главе с дипломированной медсестрой, командовавшей в лагере крохотной поликлиникой экстренной медицинской помощи, стала профессионально делать искусственное дыхание по системе «рот в рот» с одновременным массажем сердца. Когда Уолли был доставлен в поликлинику «на одну койку», медсестра срочно связалась по радиотелефону с городским врачом. Следуя полученным инструкциям, она закрепила нагрудный дефибриллятор, стараясь восстановить нормальную деятельность сердца. Попытка оказалась удачной. Эти и другие принятые меры спасли Уолли жизнь.

К тому времени вертолет компании, тот самый, что должен был захватить Нима, уже летел в направлении Дэвил-Гейта. В сопровождении медсестры Уолли отправили прямо в реанимацию.

Лишь на следующий день стало официально известно, что Уолли выжил, а также было объявлено о характере полученных им ранений.

Газеты в тот же день широко подали эту историю, чему, несомненно, способствовало то обстоятельство, что репортеры все видели своими глазами. Утренний выпуск газеты «Кроникл Уэст» посвятил данному сюжету первую страницу, сопроводив статью броским заголовком: «Человек, пораженный током, — герой».

Хотя к полудню материал уже утратил актуальность, «Калифорния экзэминер» посвятила половину третьей страницы заметке Нэнси Молино под заголовком «Самопожертвование во имя спасения ребенка».

Газета «Экзэминер» также опубликовала две колонки с фотографиями Уолли Тэлбота и юного Денни Уилкинса. У мальчугана одна часть лица была перебинтована — поскользнувшись почти на самом верху опоры, он отделался, к счастью, только несколькими ссадинами и царапинами.

Радио и телевидение, передававшие сообщения об этом происшествии накануне вечером, продолжили освещать его и на следующий день в пределах штата и в какой-то степени в национальном масштабе.

В городской больнице «Маунт-Иден» вскоре после полудня на второй день лечащий хирург прямо в коридоре провел импровизированную пресс-конференцию. Ним, побывавший в больнице ранее, только что пришел и прислушивался, стоя сзади.

— Состояние здоровья мистера Тэлбота критическое, но стабильное, непосредственной угрозы для его жизни нет, — объявил молодой хирург, напоминавший внешне воскресшего Роберта Кеннеди. — У него обожжено свыше двадцати процентов поверхности тела, имеются и некоторые другие повреждения.

— Не могли бы вы рассказать подробнее, доктор? — спросил один из дюжины репортеров. — Как изволите понимать фразу «некоторые другие повреждения»?

Хирург окинул взглядом достаточно пожилого человека, сидевшего рядом. Ним узнал в нем администратора больницы.

— Дамы и господа, — произнес администратор, — обычно действуют ограничения на публичное обсуждение деликатных, сугубо индивидуальных моментов. Но в данном случае, посоветовавшись с семьей, было решено проявить абсолютную открытость, чтобы исключить всякие спекуляции. Поэтому на последний вопрос будет дан ответ. Но прежде всего я прошу вас из уважения к пациенту и его семье проявить корректность в отношении того, о чем вы пишете или говорите. Благодарю вас. Пожалуйста, продолжайте, доктор.

— Воздействие электрического тока на человеческое тело всегда непредсказуемо, — сказал хирург. — Нередко летальный исход определяется тем, что мощный заряд электричества, прежде чем уйти в землю, поражает внутренние органы. В случае с мистером Тэлботом этого не произошло, поэтому можно сказать, что ему просто повезло. Электрический заряд проскочил через верхнюю часть его тела и ушел в землю по металлической опоре, пройдя через пенис.

Послышались какие-то изумленные вздохи, после чего наступила зловещая тишина, в которой, казалось, уже никому не хотелось задавать следующий вопрос. Потом пожилой репортер выдавил из себя:

— И все же, доктор, каково состояние…

— Пенис разрушен. Сожжен, причем полностью. А теперь прошу меня извинить.

Пресс-группа, пребывавшая в необычайно подавленном состоянии, удалилась. Ним остался. Он представился администратору и справился о семье Уолли — Ардит и Мэри. Ним не видел обеих с тех пор, как произошел несчастный случай, но знал, что скоро ему придется с ними встретиться.

Как стало известно Ниму, Ардит находилась в стационарном отделении той же больницы.

— Она была в шоке, — сказал администратор. — Полагаю, вам известно, что совсем недавно у нее погиб муж.

Ним только кивнул в ответ.

— Молодая миссис Тэлбот сейчас с мужем, но других посетителей к нему пока не пускают.

Администратор подождал, пока Ним накорябает записку для Мэри; в ней говорилось, что, если потребуется, она может рассчитывать на него и что в любом случае он снова приедет в больницу завтра.

В ту ночь, как, впрочем, и в предыдущую, Ним спал беспокойно: трагедия, разыгравшаяся в Дэвил-Гейте, снова и снова прокручивалась у него в голове, как повторяющийся кошмар.

На третий день утром он увиделся вначале с Мэри, а потом с Ардит. Мэри встретила его у больничной палаты, где Уолли все еще находился в реанимации.

— Уолли в сознании, — сказала Мэри. — Однако не желает никого видеть. Пока. — Жена Уолли выглядела бледной и усталой, но кое-что из ее обычной деловой манеры тем не менее проглядывало. — А вот Ардит хочет вас видеть. Она знает, что вы собирались прийти.

Ним сочувственно проговорил:

— Полагаю, тут словами не поможешь. И все же я очень сожалею.

— Мы все сожалеем.

Мэри направилась к двери в нескольких ярдах дальше по коридору и открыла ее.

— Ним пришел, мама. — Она обернулась. — Пойду к Уолли. Сейчас я вас оставлю.

— Заходи, Ним, — сказала Ардит. Она лежала на кровати одетая, опершись спиной на подушки. — Вот ведь и меня угораздило попасть в больницу, да?

В ее голосе послышались истеричные нотки, щеки были непривычно румяными, а глаза неестественно блестели. Ниму вспомнились слова администратора о шоке и об успокоительных средствах, и ему подумалось, что Ардит еще ох как далеко до нормы.

С какой-то неуверенностью он начал разговор:

— Прямо и не знаю, о чем говорить… — Запнувшись, он наклонился, чтобы ее поцеловать.

К его удивлению, Ардит вся как-то напряглась, отвернув голову в сторону.

Ним неловко чмокнул ее в горячую щеку.

— Нет! — запротестовала Ардит. — Пожалуйста… не целуй меня.

Озадаченный, уж не обидел ли он ее, и смущенный своей неспособностью угадать ее настроение, он пододвинул кресло и сел рядом с кроватью.

Оба молчали, потом она заговорила полузадумчиво.

— Сказали, что Уолли будет жить. Еще вчера были сомнения на этот счет, а сегодня по крайней мере наметился поворот к лучшему. Но я-то думаю, ты знаешь, как он будет жить. Я имею в виду, что с ним произошло.

— Да, — сказал он. — Знаю.

— Думаешь ли так же, как и я, Ним? Почему все это случилось?

— Ардит, я был там. Я видел…

— Я не это имею в виду. Я хочу знать причину.

Смущенный, он покачал головой.

— Со вчерашнего дня я многое передумала, Ним. И решила, что несчастье, вероятно, произошло по нашей вине — из-за тебя и меня.

Он все еще не мог уловить, к чему она клонит.

— Прошу тебя. Ты перенервничала. Это было страшным потрясением, я знаю, тем более что случилось почти сразу после гибели Уолтера.

— В том-то и дело. — В голосе и на лице Ардит ощущалось напряжение. — Ты и я согрешили так быстро после смерти Уолтера. У меня такое ощущение, это — мое наказание. Уолли, Мэри, дети — все страдают из-за меня.

На мгновение он замер, а потом, потрясенный, решительно запротестовал:

— Бога ради, Ардит, перестань! Это же нелепо!

— Неужели? Подумай об этом, когда останешься один. Подумай, как это сделала я. Ты только что произнес «Бога ради». Ты ведь еврей, Ним. Разве твоя религия не учит верить в Божий гнев и кару?

— Но даже если это так и есть, я не принимаю всего этого.

— Я тоже не принимала, — печально проговорила Ардит. — А теперь вот мне в голову приходят такие мысли.

— Послушай, — сказал он, отчаянно подыскивая правильные слова, чтобы разубедить ее. — Иногда жизнь заставляет ту или иную семью страдать, и складывается впечатление, что судьба палит из обоих стволов по одной семье, но щадит другую. Это нелогично и несправедливо. Но так случается. Я мог бы привести тебе и другие примеры, как и ты мне.

— Откуда нам знать, что те другие примеры тоже не были наказанием?

— Потому что они не могли им быть.

— Вся жизнь предопределяется случайностью, и мы сами способствуем ее реализации. По ошибке или по невезению можно оказаться не там и не в то время. Вот и все, Ардит. Это же безумие — бесконечно укорять себя. Во всяком случае, за то, что произошло с Уолли.

Она как-то приглушенно ответила:

— Хотелось бы тебе верить. Но не могу. А теперь оставь меня, Ним. Сегодня днем меня собираются выписать из больницы.

Поднявшись с кресла, он сказал ей:

— В скором времени я тебя навещу.

— Не уверена, что это надо. Но можешь позвонить мне по телефону, — проговорила Ардит, качая головой.

Он было наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, но вспомнил ее слова, отстранился и тихо вышел из палаты.

Голова у него разламывалась, не вызывало сомнения, что Ардит требовалась помощь психиатра. Но если бы Ним сам заговорил об этом с Мэри или кем-нибудь еще, ему пришлось бы подробно объяснять, в чем дело. Даже врачу, обязанному хранить профессиональную тайну, он не смог бы рассказать обо всем. Во всяком случае, пока. Переживания, связанные с Уолли и Ардит, да и мучительные собственные раздумья терзали его весь день.

Мало того, в тот же день «Калифорния экзэминер» учинила над ним настоящую расправу.

Он прикинул, откажется ли Нэнси Молино ввиду чрезвычайной ситуации по транспортировке Уолли из лагеря Дэвил-Гейт от своего намерения выступить с материалом об использовании вертолета в совсем иных целях.

Но она не отказалась.

Статья Нэнси Молино появилась-таки на самом видном месте редакционной страницы.

Капитаны, короли и… мистер Голдман «ГСП энд Л»

Интересно было бы узнать, что значит иметь в своем распоряжении вертолет, который доставит вас, куда вам только заблагорассудится, пока вы наслаждаетесь полетом в мягком кресле.

Большинству из нас не суждено испытать столь экзотичное удовольствие. Избранниками судьбы оказываются президент Соединенных Штатов, британская королевская семья, покойный Говард Хьюз, иногда папа римский и, разумеется, некоторые высокопоставленные чиновники из широко известной компании «Голден стейт пауэр энд лайт». Например, мистер Нимрод Голдман.

«Почему Голдман?» — возможно, спросите вы.

Наверное, потому, что мистер, являющийся вице-президентом «ГСП энд Л», слишком важная персона, чтобы ездить на автобусе, хотя он и был специально заказан «Голден стейт пауэр энд лайт» и отправлялся по тому же маршруту на следующий день. К тому же в нем было много свободных мест. Он же предпочел вылететь вертолетом, который…

Она понаписала там еще кое-что, присовокупив фотографию принадлежащего «ГСП энд Л» вертолета и не самый удачный портрет Нима, который позаимствовала скорее всего из газетного архива.

Но особенно уничтожающим был абзац, в котором говорилось:

Потребители электроэнергии и газа, и без того озабоченные высокими счетами компании, которым уже объявили о новом повышении тарифов в скором времени, возможно, заинтересуются, как тратит их деньги полугосударственная компания «ГСП энд Л». Если бы руководители типа Нимрода Голдмана ездили, как все мы, не особенно роскошествуя, полученная экономия вместе с другими сбережениями помогла бы сдержать постоянный рост тарифов.

В середине второй половины дня Ним сложил газету и отметил эту статью, затем передал ее секретарше Эрика Хэмфри.

— Покажите президенту. Он все равно ее увидит, так пусть уж получит из моих рук.

Через несколько минут Хэмфри вошел в кабинет Нима и швырнул на стол газету. Он был зол, как никогда, и, к удивлению Нима, повысил голос:

— Ради Бога, о чем вы думали, когда втянули нас в эту пакостную историю? Неужели вам не известно, что комиссия по деятельности компаний по энергоснабжению как раз рассматривает наше предложение о повышении тарифов и уже в течение нескольких дней вынесет решение? Ведь это вызовет всеобщее возмущение. Они были бы рады перерезать нам глотки.

Ним тоже не скрывал своего раздражения.

— Конечно же, мне это известно. — Он жестом указал на газету. — Я вне себя, как и вы. Но эта чертовка журналистка выхватила нож для снятия скальпа. Если бы она не вцепилась в эту историю с вертолетом, нашлось бы что-нибудь еще.

— Совсем не обязательно. Она могла и ничего не найти. Пользуясь вертолетом столь опрометчиво, вы подкинули ей такой лакомый кусок.

Ним мог возразить, но решил проявить выдержку. Он усвоил, что соглашаться с несправедливыми упреками — составная часть его работы как заместителя. Всего две недели назад президент на неофициальной встрече сказал своим старшим помощникам: «Если вы можете сэкономить половину рабочего дня на разъезды, выполнив собственную работу быстрее и эффективнее, воспользуйтесь одним из вертолетов компании. В конечном счете это выйдет даже дешевле. Я понимаю, что эти вертолеты предназначены для инспектирования линий электропередачи и на случай аварии. Но когда они не используются в этих целях, применять их не по назначению не намного дороже, чем держать на земле».

Но Эрик Хэмфри, вероятно, забыл, что сам попросил Нима провести двухдневный брифинг для прессы, а также представлять его на важном совещании в торговой палате утром в первый день поездки журналистов. Не воспользовавшись вертолетом, Ним не успел бы выполнить оба поручения президента. Вообще-то Хэмфри был справедливым человеком, и, наверное, потом он еще вспомнит об этом, а если и не вспомнит, то, как полагал Ним, это уже не так важно.

Трехдневное наложение событий отозвалось опустошением и подавленным настроением. Поэтому, когда к нему в кабинет зашел Гарри Лондон, который был в курсе некоторых, хотя и не всех причин депрессии Нима, и предложил немного выпить после рабочего дня, то Ним с радостью согласился.

Сейчас в баре, когда постепенно сказывалось воздействие алкоголя (правда, без признака душевного подъема), Ним почувствовал по крайней мере притупление горечи на душе. Какими-то дальними, но все еще трезво функционирующими клетками мозга он презирал себя за слабость, определявшую его поступки. Затем он утешающе напомнил себе, что такое случалось с ним не часто. Он даже не мог припомнить, когда в последний раз здорово напивался. А может, позволить себе еще разок в терапевтических целях, чтобы потом послать все к черту.

— Можно мне спросить тебя, Гарри? — запинаясь, проговорил Ним. — Ты человек религиозный? Ты веришь в Бога?

Лондон сделал еще один большой глоток, потом носовым платком вытер пивную пену с губ.

— На первый вопрос отвечу «нет». По второму вопросу скажу так: я никогда особо не практиковал неверие.

— А как начет твоей личной вины? К тебе ведь много чего прилипло? — Ниму вспомнилась Ардит, которая спросила его: «Разве твоя религия не учит верить в Божий гнев и кару?» Сегодня днем он не обратил внимания на ее слова. Потом они назойливо всплывали в его сознании.

— Я думаю, каждый несет в себе какую-то вину. — Казалось, Лондон хотел на этом закруглить свое высказывание, но потом передумал и добавил: — Иногда мне вспоминаются двое ребят в Корее, мои кореша. Мы были в разведывательном патруле у реки Ялу. Те двое находились впереди остальных, когда вражеским огнем нас прижало к земле. Обоим парням, чтобы вернуться, требовалась поддержка. Я оставался за главного и должен был именно тогда повести за собой остальных, чтобы попробовать спасти тех двоих. Но пока я, переполошенный, соображал, как поступить, их обнаружили — обоих гранатой разнесло на куски. Вот это и есть та самая вина, которую я ношу в себе, эту и кое-что еще. — Он снова отпил из бокала. — Знаешь, что ты делаешь, дружище? Ты нас обоих делаешь… как это только называется?

— Сентиментальными. — Ним не без труда выговорил это слово.

— Точно так!.. Сентиментальными. — Гарри Лондон одобрительно закивал головой, когда пианист стал играть мелодию «Пока время проходит».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Дейви Бердсонг, осматривая впечатляющие апартаменты клуба «Секвойя», развязно спросил:

— А где же личная сауна президента? И еще мне хотелось бы посмотреть на ваш унитаз из чистого золота.

— Да у нас его просто нет, — с напряжением в голосе ответила Лаура Бо Кармайкл. Бородатый дородный шутник, который, став американцем много лет назад, все еще выставлял напоказ несколько грубоватые провинциальные манеры своей родной Австралии, казался ей малосимпатичным. Лаура Бо, уже несколько раз встречавшаяся с Бердсонгом на всякого рода мероприятиях, решила для себя, что он напоминает ей весельчака из «Вальсирующей Матильды». Конечно, по сути, он был совсем другим человеком, и она это знала. Манерой говорить Дейви Бердсонг напоминал обыкновенного фермера и одевался соответственно. Так, сегодня на нем были неряшливые залатанные джинсы, а на ногах — туго зашнурованные кроссовки. Но президент клуба «Секвойя» знала, что, получив солидное образование, Бердсонг удостоился степени магистра социологии. Кроме того, он на полставки читал лекции в Калифорнийском университете в Беркли. А еще он создал организацию под названием ПЭЛФЛ, в которую вошли потребительские, церковные и левые политические группы. Аббревиатура означала «пауэр энд лайт фор пипл», то есть «энергия и свет для народа» (по мнению Бердсонга, отказ от заглавного обозначения титульных компонентов был призван подчеркнуть, «что они не капиталисты»).

Своей целью «Энергия и свет для народа» провозглашала «борьбу с разжиревшим от прибылей чудовищем „ГСП энд Л“ на всех фронтах». В частности, она выступала против увеличения платы за электричество и газ, боролась против выдачи лицензий на строительство АЭС, разоблачала связи «ГСП энд Л» с общественностью как «гнусную пропаганду, которую потребителям еще приходится оплачивать». А еще Бердсонг и «Энергия и свет для народа» призывали к полной передаче энергокомпании под контроль городских властей. Сейчас возглавляемое Бердсонгом движение вознамерилось объединить свои усилия с влиятельным клубом «Секвойя» по борьбе с экспансионистскими планами «ГСП энд Л». Это предложение Бердсонга предполагалось рассмотреть в ближайшее время на встрече с высшим руководством клуба.

— Ничего себе, детка, — заметил Бердсонг, окинув взглядом просторное, облицованное деревянными панелями помещение, в котором они разговаривали. — Я думаю, одно наслаждение работать в такой роскошной обстановке. Посмотрели бы вы на мою халупу. По сравнению с тем, что здесь есть у тебя, это же кошмар.

— Этот особняк достался нам согласно завещанию в виде дарения много лет назад, — объяснила Лаура. — Было поставлено обязательное условие, что мы въедем в это здание. В противном случае мы бы не получили связанных с ним немалых доходов.

Иногда, как, например, сейчас, особняк Кейбл-Хилл, в котором разместился клуб «Секвойя», казался Лауре Бо Кармайкл чересчур роскошным. Когда-то в нем жил какой-то миллионер, и многое напоминало о его богатстве. Поэтому лично она предпочла бы более скромные апартаменты. Однако по условиям завещания в случае переезда они потеряли бы особняк и вообще лишились бы всего.

— А еще я не хотела бы, чтобы ты называл меня «детка Лаура».

— Возьму на заметку. — Ухмыльнувшись, Бердсонг достал блокнот, отвернул колпачок шариковой ручки и что-то записал. Закрыв блокнот, он окинул взглядом строгие черты лица миссис Кармайкл и задумчиво произнес: — Завещание, значит? От благотворителей с того света. Те, которых уже нет, и ныне здравствующие воротилы — они-то и сделали клуб «Секвойя» таким богатым.

— Богатство — понятие относительное. — Лауре вдруг захотелось, чтобы скорее появились трое запаздывавших коллег. — Нашей организации действительно везет на поддержку страны, но и затраты у нас тоже немалые.

Отличавшийся высоким ростом бородач захихикал:

— Ну уж не такие значительные, что вы не могли отрезать от своего пирога группам, занятым той же работой, но едва сводящим концы с концами.

— Посмотрим. Однако, — жестко произнесла миссис Кармайкл, — не думай, пожалуйста, что мы настолько наивны, чтобы считать тебя близким родственником. Кое-что нам о тебе известно. — Она заглянула в свои записи, которыми, собственно говоря, собиралась воспользоваться позже. — Например, в вашей ПЭЛФЛ около двадцати пяти тысяч членов, ежегодный взнос каждого из которых составляет три доллара, так что сборщики сдают тебе до семидесяти тысяч долларов. Из этой суммы ты выплачиваешь себе зарплату — двадцать тысяч долларов ежегодно плюс незаявленные расходы.

— Пусть парень заработает себе на жизнь.

— Я бы сказала, что набегает кругленькая сумма. — Лаура Бо снова заглянула в свои записи. — Приплюсуй к этому жалованье за лекции в университете, еще одну зарплату от организации по подготовке активистов и, наконец, гонорары за публикуемые статьи. Получается, что небезвозмездная борьба за справедливость стоит шестьдесят тысяч долларов в год.

Бердсонг выслушал рассказ о себе с невозмутимой широкой улыбкой.

— Блестящий образец исследования.

Теперь пришла очередь улыбнуться президенту клуба «Секвойя».

— Да, у нас действительно великолепный исследовательский отдел. — Она собрала листочки и отложила их в сторону. — Конечно, все, что я процитировала, предназначается только для внутреннего пользования. Мне просто хотелось продемонстрировать тебе, что мы в курсе того, как живут профессиональные бунтари вроде тебя. Обладание подобной обоюдной информацией поможет нам сэкономить время, когда мы перейдем непосредственно к делу.

Тут тихо открылась дверь и в комнату вошел изящно одетый, уже немолодой, седовласый мужчина в очках без оправы.

— Мистер Бердсонг. Наверное, вы знакомы с нашим секретарем мистером Притчеттом, — сказала Лаура.

Дейви Бердсонг протянул большую мясистую руку.

— Мы раза два встречались на поле боя. Здорово, Притчи!

После энергичного рукопожатия секретарь сухо проговорил:

— Никогда не считал, что слушания по экономической проблематике — это поле боя, хотя их вполне можно было бы характеризовать таким образом.

— Чертовски верно, Притчи! Но когда я бросаю перчатку такому врагу народа, как «Голден стейт пауэр энд лайт», то стараюсь палить из орудий всех калибров, не отступая ни на шаг. Жестче и жестче — вот мой принцип. Однако я вовсе не отказываю вам в праве на собственную оппозицию. Отнюдь! Вы, ребята, делаете все блестяще. Однако именно я мелькаю в заголовках газет и телевизионных новостях. Кстати сказать, ребята, вы видели меня по телевизору вместе с этим мерзким типом Голдманом из «ГСП энд Л»?

— В ток-шоу «Добрый вечер», — подсказал управляющий-секретарь. — Да, видел. Мне кажется, ты ярко выступил, но, по правде говоря, Голдман мастерски отбивал твои наскоки. — Притчетт снял очки и протер стекла. — Возможно, как ты выражаешься, найдется место и для такого рода оппозиции в отношении «ГСП энд Л». Не исключено даже, что мы нужны друг другу.

— Молодчина, Притчи!

— Моя фамилия правильно произносится Притчетт. Или, если угодно, можешь обращаться ко мне по имени — Родерик.

— Возьму на заметку, старина Родди. — С ухмылкой взглянув на Лауру, Бердсонг снова принялся листать свой блокнот.

Тем временем вошли еще двое. Лаура Бо Кармайкл представила их: Ирвин Сондерс и миссис Присцилла Куинн, остальные члены правления клуба «Секвойя». Сондерс, лысеющий мужчина со скрипучим голосом, как адвокат сделал себе имя на бракоразводных процессах известных людей, поэтому постоянно мелькал в выпусках новостей. Миссис Куинн, модно одетая и привлекательная для своих сорока с лишним лет дама, была женой крупного банкира. Известность ей принесла общественная деятельность. А в круг ее друзей входили главным образом богачи или высокопоставленные люди. Она без особой радости пожала протянутую руку Дейви Бердсонга, разглядывая его со смешанным чувством любопытства и неприязни.

— Думаю, мы можем сесть и продолжить наше обсуждение, — предложила Лаура, показывая на длинный стол красного дерева.

Пятеро членов правления расселись в конце стола, а Лаура заняла место во главе его.

— Все мы озабочены, — сказала она, — недавними предложениями компании «Голден стейт пауэр энд лайт», которые, как уже решил клуб «Секвойя», нанесут ущерб окружающей среде. Мы собираемся активно выступать против этих проектов на предстоящих слушаниях.

Бердсонг громко забарабанил ладонью по столу.

— Тройное ура активистам клуба «Секвойя»!

У Ирвина Сондерса был довольный вид. Миссис Куинн подняла брови.

— Мистер Бердсонг в связи со столь решительной позицией, — сказала Лаура Бо Кармайкл, — предложил установить определенные связи между нашей и его организациями. Я попрошу мистера Бердсонга изложить этот подход.

Общее внимание переключилось на Дейви Бердсонга. Приветливо кивнув всем присутствующим по очереди, он начал свое выступление.

— Суть противоборства, которое мы имеем в виду, называется «война». Война с компанией «ГСП энд Л». Смотреть на вещи по-иному — значит вести дело к поражению. Как и на любой войне, атаковать надо по всем фронтам. — Бердсонг явно отбросил свои клоунские манеры, в том числе и разудалые языковые замашки. Разгорячившись, он продолжал: — Чтобы расширить масштабы этой войны, мы должны обстреливать «ГСП энд Л» при каждом удобном случае.

Тут в разговор вступила миссис Куинн:

— А вот я разговоры о войне, хотя вы имеете в виду лишь ее подобие, воспринимаю с отвращением. В конце концов…

Адвокат дотронулся ладонью до ее руки.

— Присцилла, ну дайте же ему договорить.

Она пожала плечами:

— Ну да, ладно.

— Дела часто проигрываются, миссис Куинн, — проговорил Бердсонг, — из-за излишней мягкости, нежелания посмотреть в глаза суровой реальности.

Сондерс закивал в знак согласия:

— Справедливое утверждение.

— Теперь давайте все же разберемся с понятиями, — призвал собравшихся Притчетт. — Мистер Бердсонг, вы говорили о разных фронтах. Что вы при этом имели в виду?

— Вопрос уместный! — В голосе Бердсонга снова зазвучали деловитые нотки. — Первый, второй, третий фронты — это публичные слушания по объявленным планам относительно Тунипы, долины Финкасл и Дэвил-Гейта. Вот там-то вам, ребята, и предстоит сражаться. Как, впрочем, и моей доблестной армии.

— Любопытно было бы узнать, — поинтересовалась Лаура Бо, — с каких позиций вы будете выступать против?

— Пока мы окончательно не определились, но не волнуйтесь. Не сегодня-завтра мы что-нибудь придумаем.

Миссис Куинн явно шокировал такой ответ, а Ирвин Сондерс улыбался.

— Кроме того, есть ведь слушания по тарифам, — продолжал Бердсонг. — Это уже фронт номер четыре. В любом случае мы будем яростно сопротивляться увеличению тарифов на коммунальные услуги, между прочим, как и в прошлый раз. Могу лишь добавить — при этом нам сопутствовал успех.

— Какой успех? — спросил Родерик Притчетт. — Насколько мне известно, о принятом решении объявлено не было.

— Вы правы, об этом еще не объявлено, — Бердсонг понимающе улыбнулся, — но у меня есть друзья в комиссии. Поэтому мне известно, что там произойдет через пару-тройку дней: «ГСП энд Л» мало не покажется.

— И компания уже в курсе дела? — полюбопытствовал Притчетт.

— Сомневаюсь.

— Давайте продолжим обсуждение по существу, — предложила Лаура.

— Пятый и весьма важный фронт — это ежегодное собрание «Голден стейт пауэр энд лайт», которое состоится через две с половиной недели. У меня уже имеются кое-какие идеи на этот счет, но я предпочел бы, чтобы меня не очень об этом расспрашивали.

— Вы полагаете, — сказал Сондерс, — нам лучше о них не знать?

— Так точно, советник.

— Тогда мне непонятно, к чему все эти разговоры о координации наших усилий? — спросила Лаура.

Бердсонг ухмыльнулся, многозначительно потерев большой палец об указательный.

— Связь здесь самая непосредственная — это деньжата.

— Я так и знал, что разговор зайдет об этом.

— И еще кое-что о нашем сотрудничестве, — произнес Бердсонг, обращаясь к руководству «Секвойи». — Лучше, если бы сведения о нем не вышли за пределы этого помещения. То есть речь идет о конфиденциальности, чтобы все оставалось между нами.

— Ну и какая от этого будет польза для клуба «Секвойя»? — спросила миссис Куинн.

— Присцилла, на этот вопрос могу ответить я, — сказал Притчетт. — Тут дело вот в чем. То, что подрывает авторитет компании «ГСП энд Л» в какой-либо одной области, предположительно снижает ее влияние и шансы на успех во всех прочих сферах. — Он улыбнулся и добавил: — Этот тактический прием широко используется в адвокатской практике. — Кстати, зачем вам деньги? — спросил он Бердсонга. — И о какой сумме может идти речь?

— Деньги нам нужны, так как одни мы не в состоянии обеспечить подготовку и реализацию действий наших людей. Наше совместное противодействие обязательно должно быть эффективным. — Бердсонг повернулся к председательствующей: — Как вы совершенно справедливо отметили, у нас имеются собственные ресурсы, но их не хватит для осуществления проекта такого масштаба. — Он обвел взглядом остальных. — Я предлагаю клубу «Секвойя» внести свой вклад двумя частями на сумму пятьдесят тысяч долларов.

Притчетт снова снял очки и протер стекла.

— А вы явно не мелочитесь.

— Нет, вы правы. Но ведь и ставка будь здоров какая. Все же речь идет о возможном существенном воздействии на окружающую среду.

— А вот меня во всем этом беспокоит то, — подключилась к разговору миссис Куинн, — что тут звучат определенные намеки на грязные схватки.

Лаура Бо Кармайкл покачала головой.

— У меня точно такое же ощущение.

И опять раздался голос адвоката Сондерса.

— Выступая против последних проектов «Голден стейт пауэр энд лайт» — «Тунипа», «Финкасл» и «Дэвил-Гейт», клуб «Секвойя» выкладывает более чем весомые факты, — убеждал он своих коллег. — Но переживаемый нами момент, когда раздаются непродуманные требования все возрастающего производства электроэнергии, не позволяет рассчитывать на то, что разум и рационализм непременно возьмут верх. Что же нам тогда делать? Я считаю, нам необходим союзник — более агрессивный и взрывной, способный встряхнуть своими действиями общественность, что, в свою очередь, привлечет на нашу сторону многих, пока не определившихся политиков. На мой взгляд, мистер Бердсонг и его группа, как бы там они себя ни называли…

— «Энергия и свет для народа», — подсказал Бердсонг.

Сондерс махнул рукой, словно название не играло особой роли.

— Так вот, они, выступая до слушаний и на самих слушаниях, как раз и станут тем элементом, которого недостает в нашей работе.

— Телевидение и пресса любят меня, — подхватил Бердсонг. — Я устраиваю для них настоящее шоу, оживляя таким образом их передачи и статьи. Поэтому все, что я говорю, публикуется и идет в эфир.

— Это верно, — подтвердил секретарь. — Некоторые средства массовой информации смакуют его постыдные заявления, одновременно отмахиваясь от наших комментариев и разъяснений от имени «ГСП энд Л».

— Итак, вы готовы поддержать предложение мистера Бердсонга? — спросила председатель.

— Да, — ответил Притчетт. — Однако мне хотелось бы услышать от мистера Бердсонга заверение в том, что его группа ни в коем случае не станет прибегать к насилию и запугиванию.

Стол заседаний задрожал, когда Бердсонг с силой хлопнул по нему рукой.

— Заверяю вас в этом! Моя группа презирает насилие любого рода. Мы уже выступали с соответствующими заявлениями.

— Рад это слышать, — отреагировал Притчетт. — Клуб «Секвойя», конечно, разделяет эту точку зрения. Надеюсь, каждый из вас читал в сегодняшней «Кроникл Уэст» репортаж о новых взрывах на «ГСП энд Л».

Присутствующие закивали головами. В репортаже описывалось, как в результате ночного пожара, вызванного взрывом, в гараже «ГСП энд Л» получили повреждения или сгорели более двух десятков грузовых автомашин. За несколько дней до этого рвануло на подстанции, хотя нанесенный ущерб оказался незначительным. В обоих случаях ответственность на себя взяли действующие в подполье «Друзья свободы».

— Есть ли еще вопросы к мистеру Бердсонгу? — спросила Лаура Бо Кармайкл.

Их оказалось несколько. Они касались тактики, которую следовало применять в борьбе с «ГСП энд Л». Бердсонг сформулировал ее как «постоянное изматывание на широком фронте формирования общественного мнения». Кроме того, затрагивался вопрос о том, как предполагается использовать финансовые средства клуба «Секвойя».

По одному вопросу Родерик Притчетт высказал свои сомнения:

— Я не думаю, что в наших интересах было бы настаивать на детальной отчетности, но, естественно, нам потребуются доказательства, что наши деньги расходуются эффективно.

— Такими доказательствами станут результаты, — ответил Бердсонг.

Все согласились, что в некоторых вопросах они будут руководствоваться принципом добросовестности.

Затем Лаура Бо Кармайкл сказала:

— Мистер Бердсонг, а теперь я попрошу оставить нас, чтобы обсудить ваше предложение в узком кругу. Так или иначе, мы вскоре дадим о себе знать.

Дейви Бердсонг встал с сияющим видом. Его грузное тело нависло над столом.

— Ладно, друзья, эта почетная для меня встреча оказалась весьма приятной. Ну а сейчас пока.

Членов клуба «Секвойя» поразило, с какой легкостью он преобразился, снова представ в роли шута и балагура. Когда за Бердсонгом закрылась дверь, первой, и весьма жестко, заговорила миссис Куинн:

— Все это мне не нравится. Мне претит этот тип — и интуиция подсказывает, что доверять ему нельзя. Поэтому я категорически против какого-либо контакта с его группой.

— Очень жаль, что приходится это слышать, — сказал Ирвин Сондерс. — Я считаю его отвлекающую тактику именно тем, что нам сейчас требуется для борьбы с новыми проектами «ГСП энд Л».

— Должен сказать, миссис Куинн, — ответил Притчетт, — что я разделяю точку зрения Ирвина.

Присцилла Куинн решительно покачала головой.

— Что бы вы ни говорили, я все равно останусь при своем мнении.

Адвокат вздохнул:

— Присцилла, слишком уж вы добродетельны.

— Может быть, вы и правы. — Ее лицо залилось румянцем. — Но у меня тоже есть принципы, которых, по-видимому, начисто лишен этот неприятный тип.

— Пожалуйста, давайте избегать колкостей в отношении друг друга, — резко проговорила Лаура.

Чтобы привнести нотку примирения, Притчетт заметил:

— Позвольте напомнить, что наш комитет полномочен принять решение, в том числе по вопросу о том, на что тратить деньги.

— Госпожа председатель, — сказал Сондерс, — как выяснилось, двое из нас выступают «за» соглашение с Бердсонгом и один — «против». Решающее слово за вами.

— Да, — утвердительно кивнула Лаура, — я понимаю это и должна признать, что в душе еще не определилась.

— В таком случае, — сказал Сондерс, — позвольте мне объяснить, почему я считаю, что вы должны поддержать нашу с Родериком точку зрения.

— А когда вы закончите, — вмешалась Присцилла Куинн, — я позволю себе изложить собственный взгляд, отличный от вашего.

Еще двадцать минут происходило перетягивание каната между теми, кто «за» и кто «против».

Лаура Бо Кармайкл выслушивала то одну сторону, то другую, тщательно взвешивая соответствующие аргументы, чтобы определиться самой. Если она выступит против сотрудничества с Бердсонгом, возникнет патовая ситуация, что, по сути дела, будет равнозначно отказу. Если же она проголосует «за», то возникнет однозначное большинство 3:1.

Лаура склонялась к тому, чтобы сказать «нет». В прагматичном подходе Сондерса и Притчетта она видела положительный момент, а вот негативный взгляд на Дейви Бердсонга, толкал ее в объятия Присциллы Куинн. Беда в том, что Лаура решительно противилась сближению со снобистски настроенной Присциллой, неизменным персонажем великосветских газетных сплетен. Чванливая жена калифорнийского старика миллионера, она была носительницей многих качеств, вызывавших отвращение у Лауры Бо Кармайкл.

Она глубоко сознавала и то, что если примет сторону Присциллы в противовес двум другим, это будет означать тот самый вариант, когда женщины объединяются против мужчин. И не важно, чем изначально руководствовалась Лаура, оценивая расклад сил безотносительно к ее половой принадлежности, — главное, что это все равно произвело бы такое впечатление. Поэтому Ирвин Сондерс, как она себе представляла, пусть не во всеуслышание, а про себя, но обязательно среагировал бы в духе мужского шовинизма: мол, эти чертовы бабы снюхались! Когда Лауру выдвигали на пост председателя клуба «Секвойя», Сондерс поддержал ее конкурента-мужчину. Лаура была первой женщиной, занявшей высший пост в клубе. Ей очень хотелось показать, что она способна распорядиться полученной властью так же умело и беспристрастно, как мужчины, а может быть, и значительно лучше.

И все же у нее было такое ощущение, что союз с Бердсонгом окажется фатальным.

— Мы ходим кругами, — сказал Сондерс. — Предлагаю проголосовать в последний раз.

— Я «против», — заявила Присцилла.

— Решительно «за», — прорычал Сондерс.

— Простите, миссис Куинн, — сказал Притчетт, — я голосую «за».

Их взгляды сосредоточились на Лауре. Она явно колебалась, еще раз оценивая смысл происходящего и собственные сомнения. Потом решительно произнесла:

— Я голосую «за».

— Вот здорово! — сказал Ирвин Сондерс, потирая руки. — Присцилла, если уж проигрывать, то красиво. Присоединяйтесь к остальным во имя единодушия.

Сжав губы, миссис Куинн покачала головой в знак несогласия.

— Думаю, вы все еще пожалеете об этом голосовании. Хочу, чтобы мое мнение было зафиксировано в протоколе.

Глава 2

Пока шла дискуссия, Дейви Бердсонг, напевая какую-то веселую мелодию, покидал штаб-квартиру клуба «Секвойя». Он ни в коей мере не сомневался в исходе своего появления здесь. Присцилла Куинн будет против него, размышлял он. А вот остальные трое, причем каждый по собственной причине, наверняка его поддержат. В общем, считай, пятьдесят тысяч зеленых у него в кармане.

Бердсонг вывел свой потрепанный «шевроле» с ближайшей стоянки, добрался до центра города, после чего проехал еще несколько миль в юго-восточном направлении. Он остановился на ничем не приметной улочке, где никогда раньше не бывал, но весьма подходящей для того, чтобы на несколько часов оставить там машину, не привлекая внимания. Запомнив название улицы, Бердсонг запер машину и прошел несколько кварталов до оживленной магистрали, где, как он отметил еще сидя за рулем своей машины, ходили автобусы разных маршрутов. Он сел в первый же автобус, направлявшийся на запад.

По дороге от машины до автобусной остановки он напялил шляпу, которую обычно никогда не надевал, и нацепил очки в роговой оправе, в которых совсем не нуждался. Эти два атрибута удивительно изменили внешность Бердсонга, так что видевшие его по телевизору или где-либо еще сейчас почти наверняка его бы не узнали.

Проехав десять минут на автобусе, Бердсонг вышел, остановил проезжавшее мимо такси и велел таксисту ехать на север. Он несколько раз поглядывал через заднее стекло за ехавшими сзади машинами. Видимо, происходившее вокруг его удовлетворило. Он сказал таксисту, чтобы тот остановился, потом расплатился с ним и вышел. Несколько минут спустя он пересел в другой автобус, на этот раз следующий в восточную часть города. К этому времени линия его маршрута, начиная с парковки автомобиля, напоминала формой неправильный квадрат.

Вылезая из второго автобуса, Бердсонг, прежде чем продолжить путь, внимательно осмотрел других выходивших вместе с ним пассажиров, потом быстро зашагал вниз по улице и, постоянно оглядываясь, несколько раз сворачивал то вправо, то влево. Примерно через пять минут он остановился у небольшого, ничем не приметного дома, поднялся по ступенькам (их было с полдюжины) к незаметной двери и, надавив на кнопку звонка, встал так, чтобы его было видно через крошечный глазок.

Дверь почти сразу же отворилась, и он вошел внутрь.

В маленькой темной прихожей убежища «Друзей свободы» Георгос Арчамболт спросил:

— Ты был осторожен, пока добирался сюда?

— Разумеется, а как же еще? — с укоризной пробурчал Бердсонг. — А вот вы напороли на подстанции.

— На то были причины, — возразил Георгос. — Пошли вниз.

Они спустились по каменным ступеням лестницы в подвал, где в беспорядке были разбросаны взрывчатка и другие компоненты самодельных бомб.

На грубовато сколоченной кушетке у стены лежала, вытянувшись, девушка лет тридцати. Ее кукольное круглое лицо, которое в иных обстоятельствах могло показаться красивым, было мертвенно-бледным. Свалявшиеся, давно не чесанные светлые волосы были разбросаны на грязной подушке. Ее правая рука была перевязана, от ссохшейся крови бинт побурел.

— Почему она здесь? — взорвался Бердсонг.

— Это я и собирался объяснить, — сказал Георгос. — Она помогала мне на подстанции, ее ранил разорвавшийся капсюль. Ей оторвало два пальца, она истекала кровью, как свинья. Было темно, и я не был уверен, что нас не слышали. Я все доделывал уже в большой спешке.

— Глупо и бесполезно было закладывать бомбу там, где это придумал ты, — сказал Бердсонг. — Получился такой же толк, как от фейерверка.

Георгос покраснел, но прежде чем он успел ответить, заговорила девушка:

— Мне нужно в больницу.

— Нельзя тебе этого делать, и выбрось это из головы. — От приветливости, которую Бердсонг так любил выставлять напоказ, не осталось и следа. Он зло бросил Георгосу: — Ты же знаешь о нашей договоренности. Убирай ее отсюда!

Георгос дал знак, и девушка недовольно поднялась с кушетки и пошла наверх. Георгос понял, что допустил еще одну ошибку, разрешив ей остаться. Согласно договоренности, о которой напомнил Бердсонг, они должны были встречаться только с глазу на глаз. Это была серьезная мера предосторожности. О Дейви Бердсонге ничего не было известно остальным членам подпольной группы — Уэйду, Юту и Феликсу, которые при появлении тайного покровителя «Друзей свободы», то есть Бердсонга, для встречи с Георгосом или уходили из дома, или где-нибудь прятались. По мнению Георгоса, его первая ошибка заключалась в том, что он стал испытывать жалость к своей возлюбленной, Иветте, а это уже никуда не годилось. Вот и история с капсюлем-детонатором — в тот момент Георгоса больше беспокоили ранения Иветты, чем само дело… Желая поскорее увести ее в безопасное место, он поторопился и все испортил.

Когда девушка ушла, Бердсонг тихо скомандовал:

— Заруби себе на носу — никаких больниц, никаких докторов. Иначе пойдут всякие вопросы, а она слишком много знает. Если потребуется, избавься от нее. Это можно сделать без особых проблем.

— С ней все в порядке. Кроме того, она полезна для дела. — Георгос почувствовал, что под нажимом Бердсонга испытывает какую-то неловкость, и постарался сменить тему разговора. — Гараж для грузовиков прошлой ночью можно считать успехом. Вы видели репортажи?

Бородач нехотя кивнул.

— Все так и должно происходить. Ни времени, ни денег на лентяев у нас нет.

Георгос спокойно воспринял этот выпад, хотя и мог бы напомнить своему визави, кто есть кто. Георгос был руководителем «Друзей свободы», в то время как Бердсонгу отводилась лишь второстепенная роль — нечто вроде связующего звена с внешним миром, в частности с так называемыми «салонными марксистами», поддерживавшими активную анархию, но не желавшими ничем рисковать. Бердсонг же по своей натуре обожал лидерство, и Георгос иногда уступал ему, учитывая его полезность, особенно при добывании денег.

Вот и сейчас именно из-за денег он воздержался от спора. Георгосу требовалось больше денег, потому что его прежний источник неожиданно иссяк. Эта сучка, его мать, греческая киноактриса, которая двадцать лет обеспечивала его стабильным доходом, видимо, сама переживала не лучшие времена. Ей больше не давали ролей, так как даже косметика не могла скрыть того, что ей уже пятьдесят и божественная красота ее молодости навсегда ушла. Увядание собственной матери доставляло Георгосу особое наслаждение, и он надеялся, что дела у нее пойдут еще хуже. Если она будет голодать, говорил он самому себе, то он не даст ей даже засохшего куска хлеба. Так или иначе, извещение из афинской адвокатской конторы о том, что денежные переводы производиться больше не будут, застало его в очень даже неподходящий момент.

Георгосу требовались деньги на текущие расходы и на реализацию будущих планов. Одним из проектов предусматривалось создать маленькую атомную бомбу и взорвать ее в штаб-квартире компании «Голден стейт пауэр энд лайт» или где-то поблизости. По расчетам Георгоса, такая бомбочка могла бы уничтожить здание и находящихся в нем эксплуататоров и их лакеев да еще много чего вокруг — весьма поучительный урок для угнетателей народа. Тем самым «Друзья свободы» стали бы еще более грозной силой, чем просто внушающей благоговейный страх и уважение.

Идея создания атомной бомбы представлялась амбициозной и, возможно, нереалистичной, хотя и не совсем. В конце концов, студент из Принстона Джон Филпс двадцати одного года от роду уже продемонстрировал в своей широко разрекламированной курсовой работе, что соответствующее ноу-хау содержится в справочных материалах библиотеки, если только хватит терпения собрать эти сведения. Георгос Уинслоу Арчамболт, погрузившись с головой в физику и химию, разузнал все возможное об исследованиях Филпса, да еще сделал собственное досье, используя, в частности, библиотечные материалы. Так, в его досье попала десятистраничная весьма полезная по своей сути памятка калифорнийского отдела чрезвычайных служб, адресованная полицейским управлениям. В ней шла речь о том, как вести себя в случаях угрозы применения атомной бомбы. Сам Георгос считал, что он близок к разработке детального рабочего проекта. Однако для непосредственного конструирования атомной бомбы требовались расщепляемые материалы, которые пришлось бы где-нибудь украсть, а на это нужны деньги, много денег, плюс организационные усилия и, конечно, удачное стечение обстоятельств. Но ничего невозможного в этом не было, случались и более удивительные вещи.

Обратившись к Бердсонгу, он сказал:

— Поскольку ты упомянул факторы времени и денег, сейчас нам требуется дополнительная «зелень».

— Ты ее получишь. — Бердсонг широко улыбнулся впервые с момента прихода. — Причем много. Я нашел еще одно дерево, на котором растут зеленые плоды.

Глава 3

Ним брился. Это был один из вторников в конце августа. Семь утра с минутами.

Руфь десять минут назад спустилась вниз готовить завтрак. Леа и Бенджи еще спали. Вот Руфь появилась в дверях ванной с номером «Кроникл Уэст» в руках.

— Терпеть не могу портить тебе выходной, — сказала Руфь, — но я знаю, это наверняка вызовет твой интерес.

— Спасибо. — Он отложил бритву и, взяв газету мокрыми руками, пробежал глазами первую страницу. На ней была заметка в одну колонку под заголовком «„ГСП энд Л“: повышение тарифов отклонено». Далее следовал сам текст.

Плата за газ и электричество обернулась бы для этой гигантской компании дополнительным доходом в пятьсот восемьдесят миллионов долларов.

— Мы не видим необходимости увеличивать тарифы в настоящее время, — сообщается в решении ККХ, принятом тремя голосами ее членов против двух.

На публичных слушаниях «ГСП энд Л» утверждала, что она не может обойтись без дополнительных средств для компенсации растущих расходов в связи с инфляцией, а также для финансирования ее строительной программы. Высокопоставленных официальных лиц «ГСП энд Л» не оказалось на месте, чтобы получить комментарии, хотя их представитель выразил сожаление и озабоченность относительно будущего положения с энергоснабжением в Калифорнии. Тем не менее Дейви Бердсонг, лидер группы потребителей, именуемой «Энергия и свет для народа», приветствовал это решение как…

Закончив бритье, Ним отложил газету на туалетный бачок. Об этом решении ему стало известно вчера поздно вечером, так что заметка стала лишь подтверждением. Когда он спустился вниз, Руфь уже приготовила для него завтрак — омлет с бараньими почками. Она сидела напротив с чашкой кофе, пока он ел.

— Что фактически означает это решение комиссии? — спросила Руфь.

Ним состроил гримасу.

— Это означает, что три человека, получившие работу благодаря своей политической карьере, вправе диктовать крупным корпорациям, например «ГСП энд Л» и телефонной компании, как им следует вести дела. И они широко пользуются этим правом. Еще как, черт возьми! Мне придется перетряхнуть строительную программу. От одних проектов придется вообще отказаться, другие, возможно, пока законсервировать. В любом случае встанет вопрос об увольнениях, хотя бы и временных. Но и тогда будет ощущаться нехватка наличности. Вытянутые лица сегодня утром, особенно у Эрика. — Ним разрезал почку и насадил ее на вилку. — Очень вкусно. Ты действительно готовишь их лучше всех.

Руфь чуть замешкалась, а потом спросила:

— Ты мог бы некоторое время готовить себе завтрак сам?

— Разумеется, но почему? — спросил озадаченно Ним.

— Я, наверное, уеду. — Сделав короткую паузу, она поправилась. — Я уезжаю. На неделю, а может быть, дольше.

Ним отложил вилку и нож, уставившись на нее.

— Но почему? И куда?

— На время моего отъезда мама заберет Леа и Бенджи к себе, а миссис Блэр будет приходить убирать, как обычно. Так что тебе просто придется ужинать вне дома. Я уверена, ты без труда сможешь это устроить.

Ним проигнорировал этот подкол. Повысив голос, он спросил:

— Но ты не ответила на мой вопрос, куда ты едешь и зачем?

— Нам обоим не стоит переходить на крик.

Он почувствовал, что Руфь настроена необычайно решительно.

— Я слышала твой вопрос, но не считаю, что обязана отвечать на него, учитывая характер существующих между нами отношений. Не так ли?

Ним молчал, прекрасно понимая, что имеет в виду Руфь. Почему должна существовать двойная мораль? Если Ним решил нарушать правила брака, заводить интрижки на стороне, где-то проводить целые вечера в свое удовольствие, почему тогда Руфи не воспользоваться той же свободой и тоже без всяких объяснений?

На этом фоне ее слова о равенстве представлялись ему абсолютно оправданными. И тем не менее Ним ощутил прилив ревности, ибо теперь до него дошло, что у Руфи есть мужчина. Раньше ему такая мысль и в голову не приходила. Теперь же он в это уверовал. Разумеется, ему было известно, что в некоторых семьях действуют договоренности типа «дай и возьми», но согласиться с тем, чтобы и в его семье жизнь строилась по такому же принципу, он не мог.

— Мы оба знаем, — сказала Руфь, прервав его раздумья, — что уже давно ты и я только делаем вид, что связаны узами брака. Мы никогда не обсуждали эту тему. Но думаю, все же нам следует это сделать. — Несмотря на стремление проявить твердость, голос ее дрогнул.

— Ты хочешь поговорить об этом сейчас? — спросил Ним.

Руфь покачала головой.

— Вероятно, когда вернусь.

— Хорошо.

— Ты не доел свой завтрак.

Ним отодвинул тарелку.

— Я больше не хочу есть.

* * *

Потрясшее Нима своей внезапностью объяснение с Руфью занимало его мысли все время, пока он ехал в центр города. Однако происходившее в штаб-квартире «ГСП энд Л» быстро вытеснило из его сознания личные переживания.

Решение комиссии по коммунальному хозяйству затмило все прочие вопросы.

В первой половине дня сотрудники финансового и юридического отделов с озабоченными лицами толпились у кабинета президента компании. Потоки входящих и выходящих людей устремлялись на совещания, которые бились над одним существенным вопросом: как «ГСП энд Л» сможет реализовать свою программу по строительству, оставаясь платежеспособной, без повышения тарифов на энергоснабжение? Вырисовывалось общее мнение: без принятия мер по резкому и немедленному сокращению расходов это просто невозможно.

В какой-то момент президент Эрик Хэмфри, нервозно расхаживая по коврику в центре кабинета, задал риторический вопрос:

— Почему, когда из-за инфляции подскакивает цена на хлеб, на мясо, на билет в кино или на спортивное мероприятие, это никого не удивляет и принимается всеми как должное? Но когда мы честно заявляем, что не можем производить электричество по старым тарифам, поскольку наши расходы тоже выросли, то нам никто не верит.

Оскар О’Брайен, юрисконсульт компании, ответил, закуривая одну из своих любимых сигар:

— Они не верят нам, потому что на нас их натравливают главным образом политики, которые подлизываются к избирателям. Ведь коммунальное хозяйство всегда было излюбленной мишенью для нападок.

Президент фыркнул:

— Политики! Они вызывают у меня отвращение! Именно они изобрели инфляцию, создали и вырастили ее, да еще подкармливают с помощью федерального долга — и все во имя того, чтобы покупать голоса избирателей и оставаться в своих теплых креслах. А теперь эти шарлатаны и демагоги обвиняют в инфляции кого угодно, кроме себя, — профсоюзы и прежде всего бизнес. Если бы не политики, мы не стали бы просить об увеличении тарифов, нам бы этого просто не потребовалось.

Шарлет Андерхилл, исполнительный вице-президент по финансам и четвертый человек в офисе президента, пробормотала «аминь». Знающая свое дело миссис Андерхилл, высокая брюнетка, которой было уже за сорок, обычно уравновешенная, сегодня выглядела возбужденной. Ниму было понятно почему. Какие бы финансовые решения ни были приняты в результате отказа ККХ, они будут жесткими, и Шарлет Андерхилл все равно придется их исполнять.

Эрик Хэмфри прекратил расхаживать по ковру и спросил:

— Есть ли у кого-нибудь из вас предположение, почему все, чего мы добивались, отвергнуто? Может, мы ошиблись в выборе стратегии? А может, плохо знаем членов комиссии?

— Не думаю, что наша стратегия оказалась ошибочной, — сказал О’Брайен. — Мы совершенно правильно составили досье по данному вопросу и действовали соответственно.

В вопросе и ответе прослеживалась широко утвердившаяся и тщательно охраняемая практика компаний коммунального хозяйства.

Каждый раз при назначении специального уполномоченного по коммунальному хозяйству компаний, которых касались его решения, начинали тщательное подковерное наблюдение за ним, включая психиатрическое изучение его личности. Итоговый материал оценивался экспертами-психологами — выискивались предрассудки, которые впоследствии можно было бы использовать против их носителя, слабости в характере, которые конкуренты могли бы обернуть в свою пользу.

Обычно по поручению компании какой-нибудь ее сотрудник завязывал дружеские отношения с уполномоченным. Следовало приглашение домой в гости, предложение сыграть в гольф, предоставление роскошных дефицитных билетов на спортивные соревнования, поездка на рыбалку в какое-нибудь укромное горное местечко в Сьерре половить форель. Развлечения всегда были приятными и конфиденциальными, но никогда не требовали значительных расходов. В ходе такого неформального общения мог заходить и разговор о делах компании, но о каких-то открытых любезностях вопрос не вставал. Влияние осуществлялось в более утонченных формах. Нередко такая тактика срабатывала на благо компании. Но не всегда.

— Мы знали, что двое уполномоченных все равно проголосуют против нас, — говорил юрист, — и мы знали, что двое из оставшихся троих симпатизируют нам. Поэтому голос Си Рида оказался решающим. Соответственно мы стали его обрабатывать в надежде перетянуть на свою сторону. Но мы просчитались.

Ним кое-что знал о специальном уполномоченном Сириле Риде. Экономист по образованию, когда-то он читал лекции в университете, добился звания доктора философии, однако был начисто лишен практического опыта работы в бизнесе. Тем не менее Рид тесно сотрудничал с губернатором Калифорнии, дважды участвовал в его избирательной кампании. Осведомленные люди считали, что когда в случае победы губернатор переберется из Сакраменто в Белый дом, на что он рассчитывал, Си Рид уйдет вместе с ним руководителем президентского аппарата.

Согласно конфиденциальной информации, которую прочитал Ним, уполномоченный Рид одно время был ярым сторонником кейнсианской экономической модели, однако отрекся от нее и теперь считает, что доктрина Джона Мейнарда Кейнса привела к экономической катастрофе мирового масштаба. Последнее сообщение главного вице-президента «ГСП энд Л» Стюарта Ино, который «окучивал» Рида, подчеркивало, что уполномоченный «повернулся лицом к реалиям отчетов о хозяйственной деятельности и балансовых таблиц, в том числе и компаний коммунального хозяйства». Но видимо, думал Ним, Си Рид-политик лишь посмеялся над ними и продолжает потешаться до сих пор.

— Пока дело оставалось в подвешенном состоянии, — упорствовал президент, — наверняка ведь проходили закулисные обсуждения с членами комиссии. Разве не возможно было заключить компромисс?

К разговору подключилась Шарлет Андерхилл:

— На оба вопроса был дан ответ «да».

— Но если вы договорились о компромиссах, почему же тогда все лопнуло?

Миссис Андерхилл пожала плечами:

— Ничто из того, о чем договариваются за кулисами, не является обязательным. Трое уполномоченных, включая Рида, проигнорировали рекомендации комиссии.

Ниму подумалось: о переговорах, проходивших в тайне за кулисами во время и после публичных слушаний, большинство людей и понятия не имело.

Компании типа «ГСП энд Л», стремясь получить более крупный доход за счет увеличения тарифа, часто на всякий случай запрашивали больше того, что сами же ожидали. И тогда начиналась ритуальная игра, в которой участвовали и уполномоченные ККХ. Уполномоченные урезали некоторые из запрашиваемых сумм только для того, чтобы продемонстрировать, как они блюдут свои обязанности. С другой стороны, соответствующая компания, вроде бы тоже обиженная, фактически получала все или почти все, чего добивалась.

Необходимые детали утрясались уже при закрытых дверях членами комиссии по коммунальному хозяйству и сотрудниками компании. Однажды Ним присутствовал на таких переговорах в маленькой, запертой изнутри на ключ комнате и слышал, как один сотрудник ККХ спросил:

— Так какое же увеличение вам в самом деле требуется? Только отбросьте всю эту чушь насчет публичных слушаний. Просто скажите нам, а мы скажем вам, о чем можно договариваться.

Затем в духе взаимной откровенности тайком было выработано соглашение, на что ушло куда меньше времени, чем на публичном слушании.

В общем и целом такая система достижения договоренности себя оправдала, ибо давала конкретные результаты. Хотя на этот раз она, очевидно, не сработала.

Видя, что президент никак не остынет, Ним осторожно проговорил:

— Мне кажется, что от сиюминутного расследования едва ли будет прок.

Хэмфри вздохнул:

— Ты прав. — Обращаясь к вице-президенту по финансам, он спросил: — Шарлет, с точки зрения финансов что нас ждет в следующем году?

— Выбор вариантов ограничен, — сказала миссис Андерхилл. — Но я сейчас остановлюсь на каждом из них. — И она разложила несколько листов со сложными расчетами.

Совещание продолжалось большую часть дня с вызовом в офис президента все новых и новых сотрудников для доклада. Однако в конечном счете стало ясно, что существует только один выбор из двух возможностей. Первый вариант — сократить объем намеченного строительства при урезании расходов на материально-техническое обеспечение и обслуживание потребителей. Второй вариант предусматривал прекращение выплаты дивидендов акционерам. Было признано, что первый вариант нереалистичен, а второй может обернуться катастрофой, поставив под удар будущее компании, так как ляжет тяжким бременем на основной капитал «ГСП энд Л». В то же время все согласились, что никакого иного выхода из сложившейся ситуации не просматривается.

Ближе к вечеру Эрик Хэмфри, явно усталый и подавленный, вынес вердикт, который с самого начала казался неизбежным немногочисленному собранию высокопоставленных работников компании:

— Руководство будет рекомендовать совету директоров приостановить выплату всех дивидендов по общему капиталу компании немедленно и на неопределенное время.

Это было историческое решение.

С момента собрания «Голден стейт пауэр энд лайт» семьдесят пять лет назад, когда компания-предшественница объединилась с несколькими другими, чтобы образовать единый организм, корпорация неизменно была образцом финансовой честности. В последующие годы она ни разу не нарушала своих обязательств и добросовестно выплачивала дивиденды на капитал. В результате «ГСП энд Л» получила известность среди больших и малых инвесторов как «верный старина» и «друг вдов и сирот». Пенсионеры из Калифорнии и других штатов без колебаний вкладывали сбережения за всю свою жизнь в акции «ГСП энд Л», получая за это как средство существования регулярные дивиденды. Поэтому невыплата дивидендов имела бы далеко идущие последствия: с одной стороны, потерю средств к существованию, а с другой — сокращение размеров капитала, поскольку акции неминуемо упали бы в цене.

Незадолго до провозглашения рокового вердикта вновь собрался утренний квартет — Эрик Хэмфри, Оскар О’Брайен, Шарлет Андерхилл и Ним, к которым присоединилась Тереза ван Бэрен. Вице-президента по связям с общественностью вызвали потому, что вскоре ожидалась бурная реакция на принятое решение.

Очередное заседание совета директоров было назначено на десять часов утра в следующий понедельник, а за полчаса до этого должен будет собраться финансовый комитет директората. Судя по всему, на обоих заседаниях будет подтверждено решение руководства, которое немедленно станет достоянием гласности.

Между тем, чтобы предотвратить утечку информации, необходимы были меры предосторожности, поскольку произошедшее могло вызвать спекулятивную продажу акций компании.

— За этими дверями, — напомнила остальным Шарлет Андерхилл, — до официального объявления не должно быть сказано ни единого слова о намеченных нами планах. Как финансист, я считаю также своим долгом предупредить всех присутствующих, что конфиденциальная информация, имеющаяся в распоряжении нашей пятерки, предполагает, что любая личная сделка, связанная с продажей акций компании до объявления в понедельник, будет квалифицироваться как уголовное деяние согласно законам комиссии по ценным бумагам и биржевой деятельности.

Ним пытался шутить:

— О’кей, Шарлет, мы не станем играть на понижение, чтобы нажить состояния.

Но никто не засмеялся.

— Я полагаю, — заметила Тереза ван Бэрен, — что все запомнили: годовое собрание состоится через две недели. Судя по всему, нас ждет встреча со множеством обозленных вкладчиков.

— Обозленных!.. — проворчал О’Брайен, пытаясь зажечь потухшую сигару. — Они будут брызгать слюной. Чтобы успокоить их, придется вызвать на это собрание наряд полиции.

— Успокаивать — это уже мое дело, — проговорил Эрик Хэмфри, и президент впервые за несколько часов улыбнулся. — Интересно только, надо ли мне надевать пуленепробиваемый жилет?

Глава 4

После получения письма от Карен Слоун в лагере Дэвил-Гейт Ним два раза разговаривал с ней по телефону и обещал при первой возможности снова заехать к ней.

Но письмо пришло в день, омраченный трагическим происшествием с Уолли Тэлботом, потом накатывались иные события, так что обещанный приезд Ниму пришлось отложить. С тех пор он так и не заглянул к ней. Но Карен напомнила ему о себе другим письмом. Сейчас он читал его в своем кабинете, когда вокруг установилась тишина.

В верхней части голубого листа элегантной почтовой бумаги Карен напечатала большими буквами:

МЕНЯ ОГОРЧИЛО, КОГДА ТЫ РАССКАЗАЛ МНЕ О БЕДЕ, ПРИКЛЮЧИВШЕЙСЯ С ТВОИМ ДРУГОМ, И КОГДА Я ПРОЧЛА О ЕГО РАНАХ.

Ниже следовали ее идеально напечатанные палочкой во рту стихи.

Попробуй отличить его конкретно от того,

Кто знает фитиль шипящий,

Хоть и тускло он горит,

Но все же больше проку от него,

Чем от кромешной тьмы и непроглядной ночи.

Поскольку жизнь в условиях любых

Груз тягостный забвения отринет.

Да! Коль скоро эти «если только»

Преследовать нас будут беспредельно.

Как пустотелые парящие желанья, —

Напоминанье собственных останков.

Ах! «Если б только» в этот самый день,

А может, в тот,

Намек малейший прозвучал на перемены,

Чтобы в реальности предстало то,

Что было в забытьи.

Иль чтоб забылось то, что состоялось!

Тогда «быть может» и предстанет многоликим.

И пусть безмерно бесконечно воплотятся

Тот или этот, иль иной другой…

«Быть может» да и «если только»

Живут в нас, как двоюродные братья.

Прими ж не только их,

Еще и всех других.

Ним долго и сосредоточенно читал и перечитывал слова Карен, поэтому не сразу среагировал на звонок телефона, причем дважды! Он поднял трубку и услышал задорный голос своей секретарши:

— Я вас разбудила?

— В каком-то смысле.

— Мистер Лондон хочет к вам зайти, — сказала Вики. — Можно сейчас, если вы не заняты?

— Пусть заходит.

Ним положил лист голубой почтовой бумаги в ящик, где хранил личные бумаги. В подходящий момент он покажет листок Уолтеру Тэлботу. Это напомнило ему, что он не общался с Ардит со времени их неудачного разговора в больнице, но он решил пока выкинуть эту тему из головы.

Дверь в кабинет Нима открылась.

— Пришел мистер Лондон, — объявила Вики.

— Заходи, Гарри.

Руководитель отдела охраны собственности в последнее время зачастил к Ниму, иногда по служебной надобности, но в основном просто так. Ним не возражал. Ему были по душе их крепнущая дружба и обмен мнениями.

— Только что прочел о решении, связанном с невыплатой дивидендов, — сказал Лондон, усаживаясь в кресло. — И подумал: для разнообразия тебе не помешало бы услышать и кое-что положительное.

Сообщение о прекращении выплаты дивидендов акционерам, со скрипом принятое советом директоров, вчера и сегодня оставалось самым главным. Реакция в финансовом мире была скептической, нарастали протесты держателей акций. На Нью-Йоркской и Тихоокеанской фондовых биржах паническая распродажа, начавшаяся после четырехчасовой приостановки сделок, сбила цену акций «ГСП энд Л» до девяти долларов за одну акцию; это составило треть ее цены до объявления о дивидендах.

— Какие же у тебя хорошие вести?

— Помнишь день «X» в Бруксайде?

— Разумеется.

— Уже вынесено четыре судебных приговора.

Ним мысленно прикинул случаи с кражей электроэнергии путем подделки показаний счетчиков, в чем он лично убедился в тот самый день.

— Кто же это?

— Парень с бензоколонки. Возможно, он и избежал бы приговора, только вот адвокат по ошибке представил его в качестве свидетеля. И тогда ему устроили перекрестный допрос, вот он и попался в ловушку пять или шесть раз. А другим был штамповщик. Ты его помнишь?

— Как же. — Ним вспомнил маленький домик, в котором никого не оказалось, но который Лондон тем не менее велел взять под наблюдение. Следователи не ошиблись. Соседи настучали кому следует, что «ГСП энд Л» ведет проверку, в результате чего был задержан человек, который пытался снять незаконное проволочное приспособление со своего электросчетчика.

— В обоих случаях, — сказал Лондон, — как и в двух других, которые ты не видел, суд постановил наложить на них штраф в пятьсот долларов.

— А что стало с тем врачом, который установил шунтирующие провода да еще переключатель сзади своего электросчетчика?

— У него еще такая надменная жена с собакой?

— Вот-вот.

— Их привлекать к ответственности мы не стали. Эта женщина предупредила, что у них есть важные друзья, и это в самом деле так. В общем, нажали на все педали, в том числе и в нашей компании. Впрочем, все равно мы могли бы довести эту историю до суда, но наш юридический отдел засомневался, смогут ли они доказать, что доктор все знал о переключателе и счетчике. Во всяком случае, они мне так изложили.

Ним скептически заметил:

— Похоже на старую историю. Существует два вида правосудия в зависимости от того, кто ты и кто твои знакомые.

— Это не редкость, — согласился Лондон. — Я часто сталкивался с таким случаями, когда был полицейским. По крайней мере доктор расплатился за долги и дело закрыли. А вот во многих других, в отношении которых имеются серьезные улики, мы продолжаем кое-что получать. Но у меня есть и другие новости.

— Какие же?

— Как я уже говорил, во многих подобных случаях воровства электроэнергии мы имеем дело с настоящими профессионалами, то есть с людьми, хорошо знающими свое дело. В результате мастерам из нашей компании приходится изрядно поломать голову, выискивая нарушения. Кроме того, мне кажется, что профессионалы могут работать в группах, даже в составе какой-нибудь одной большой группы. Понимаешь?

Ним кивнул, стараясь делать вид, что эта история не оставляет его равнодушным, тем самым позволяя Гарри Лондону добраться до истины в присущей ему дидактической манере.

— Только вот у нас случился прокол. Мой заместитель Арт Ромео получил наводку, что в одном большом административном здании в центре города позволяют себе незаконные манипуляции с трансформаторами тока да еще придумали параллельное подключение к газопроводу, что обеспечивает обогревание целого здания. Он устроил проверку и установил, что все так и есть. С тех пор и я там бываю — Арт завербовал сторожа, который стал работать на нас, он и следит, а мы ему за это платим. Да, Ним, это действительно крупная удача. И как сработано! Но без той наводки, которую получил Арт, нам бы, наверное, ничего не улыбнулось.

— И кто же его навел? — Ним раньше уже встречался с Артом Ромео. Это был маленького роста хитрющий тип, сам похожий на жулика.

— Хочу сказать тебе вот что, — проговорил Гарри Лондон. — Советую никогда не задавать такой вопрос полицейскому, да и агенту отдела охраны собственности тоже. Дело в том, что стукачи нередко завистливы. Как правило, охочи до денег. Но чтобы с ними ничего не случилось, их приходится оберегать. Но это не получится, если станет известно имя доносчика. Я даже и не спрашивал Арта об этом.

— Ну да ладно, — уступил в своем любопытстве Ним. — Однако если тебе стало известно, что там действует незаконное устройство, почему бы не пресечь это одним ударом?

— Да потому, что тогда мы накроем только одну точку и лишимся выхода на многие другие. Я расскажу тебе, что мы там обнаружили.

— Надеюсь, что расскажешь, — сухо заметил Ним.

— Группа, владеющая этим зданием, называется «Зако пропэртиз», — сказал Лондон. — «Зако» имеет и другие здания — жилые, офисные, несколько торговых помещений, которые сдает в аренду супермаркетам. И мы полагаем — то, что они устроили в одном месте, может повториться и в других. Не исключено, что это уже произошло. Только вот как проверить иные помещения без огласки — как раз над этим и работает сейчас Арт Ромео. Я избавил его от всех прочих обязанностей.

— Ты сказал, вы платите сторожу в первом здании, чтобы он следил. То есть следил за чем?

— Когда предпринимается столь масштабная операция, даже в связи с кражей электроэнергии, иногда необходимо проводить контрольные проверки, вносить в работу некоторые поправки.

— Другими словами, — заметил Ним, — тот, кто установил ту штуковину, должен контролировать работу счетчиков.

— Совершенно верно. И о каждом таком появлении сторож сообщает нам. Он из тех ветеранов, у которых зоркий взгляд на происходящее вокруг. Он уже много чего рассказал: не любит тех, на кого работает. Такое впечатление, что они ему чем-то нагадили. Он говорит, что первоначальную работу выполняли четверо мужчин. Они трижды приезжали на двух специально оборудованных грузовичках. Мне нужны номера одного из них или сразу обоих автомобилей, а также более детальное описание этих мужчин.

«Ясное дело, что сторож — прирожденный доносчик», — подумал Ним, но оставил этот вывод при себе.

— Предположим, ты соберешь все или большую часть улик, которые тебе нужны, — сказал Ним, — и что дальше?

— Дальше мы сообщим в прокуратуру округа и в городскую полицию. Я знаю, с кем там иметь дело и кто вполне надежен. Все пройдет быстро. И еще, чем меньше людей в курсе того, что мы тут накопали, тем лучше.

— Правильно, — согласился Ним. — Все это дает основание верить в успех операции, но запомни две вещи. Первое — предупреди твоего Ромео, чтобы был осторожен. Если эта операция действительно столь масштабная, как ты говоришь, она небезопасна. И второе. Держи меня в курсе всего происходящего.

Начальник отдела охраны имущества довольно улыбнулся во весь рот.

— Слушаюсь, сэр!

Ниму показалось, что Гарри Лондон с трудом удержался от того, чтобы отдать по-военному честь.

Глава 5

По традиции ежегодное собрание пайщиков компании «Голден стейт пауэр энд лайт» было спокойным и даже несколько скучным мероприятием. Обычно в нем участвовали около двухсот акционеров при общем их количестве более чем 540 000 человек, то есть большинство это событие просто игнорировали. Отсутствующих волновала лишь регулярная четырехразовая выплата дивидендов — предсказуемое и надежное действо, сравнимое разве что с неотвратимым наступлением четырех времен года. Но сейчас этой традиции пришел конец.

Ровно в полдень, за два часа до ожидаемого открытия собрания, появился маленький ручеек акционеров. Предъявив свои мандаты, они направились в бальный зал отеля «Святой Чарлз», рассчитанный на любой контингент численностью примерно две тысячи мест. К четверти первого из ручейка образовался поток. В половине первого — бурлящий прилив.

Среди прибывающих более половины составляли пожилые люди, некоторые шли, опираясь на палочку, кое-кто ковылял на костылях, с полдюжины передвигались в креслах-колясках. Большинство были одеты более чем скромно. Многие принесли с собой термосы с кофе и бутерброды и теперь в ожидании открытия собрания закусывали.

Настроение большинства приехавших на собрание колебалось от озлобленности до негодования. Им приходилось сдерживаться, чтобы не нагрубить работникам «ГСП энд Л», проверявшим документы перед входом в зал. И все же некоторые пайщики из-за задержки при входе демонстрировали признаки откровенной враждебности.

За час до начала собрания все две тысячи мест оказались заполненными. Остались только стоячие места. Однако наплыв прибывающих все нарастал.

В бальном зале творилось настоящее столпотворение. Немыслимый галдеж, то там, то здесь вспыхивали горячие дискуссии, участники которых просто переходили на крик. Только иногда в этом гвалте можно было расслышать отдельные слова или фразы:

— …а ведь говорили, что это надежная акционерная компания, вот мы и вложили свои сбережения, а в результате…

— …проклятое некомпетентное руководство…

— …все прекрасно для тебя, сказала я этому, что пришел снимать показания счетчика, но на что мне-то жить…

— …счета вон какие огромные, тогда почему бы не выплатить дивиденды тем, кто…

— …кучка зажравшихся котов в правлении, о чем им беспокоиться?

— …в конце концов, если бы мы просто сели здесь и отказались уходить, пока…

— …вздернуть бы этих скотов, тогда они быстренько изменят…

Вариантов возмущения звучало бесчисленное множество, но одна идея явно преобладала: руководство «ГСП энд Л» — это враг.

Стол для журналистов в передней части зала был уже частично занят, а два репортера смешались с присутствующими, выискивая любопытные сюжеты. Седая женщина в легком брючном костюме зеленого цвета давала интервью. Она четыре дня добиралась автобусом из Тампы, штат Флорида, «потому что автобус дешевле всего, а у меня осталось совсем мало денег, особенно сейчас». Она рассказала, как пять лет назад ушла на пенсию с должности торгового агента, поселилась в доме для престарелых и на свои скромные сбережения купила акции «ГСП энд Л».

— Мне сказали, что эта компания надежна, как банк. Теперь же мой доход не растет, и мне приходится покинуть дом для престарелых, и я не знаю, куда мне деваться.

О своей поездке в Калифорнию она сказала:

— Я не могла позволить себе приехать, но я тем более не могла не приехать. Мне надо было выяснить, почему эти люди так ужасно со мной обошлись.

Пока она эмоционально рассказывала про свои переживания, фотограф, передающий материалы по фототелеграфу, запечатлел крупным планом ее исполненное страдания лицо. Уже на следующий день эта фотография будет опубликована в газетах по всей стране.

Доступ в зал собрания был разрешен только бесшумно работавшим фотографам. Кинооператоры остались за дверью. Две группы телевизионщиков, остановленные в вестибюле отеля, пожаловались Терезе ван Бэрен. Она отреагировала следующим образом:

— Так было решено — если допустить телеоператоров в зал, то наше ежегодное собрание превратится в цирк.

Телевизионный техник проворчал:

— Судя по тому, что я вижу, это уже цирк.

Ван Бэрен первой подала сигнал тревоги, когда вскоре после двенадцати часов тридцати минут стало ясно, что помещения и зарезервированных посадочных мест совершенно недостаточно. На спешно проведенном совещании с участием официальных лиц «ГСП энд Л» и гостиницы было решено открыть еще один зал, примерно вдвое меньше бального, где предполагалось рассадить еще полторы тысячи; для них происходящее в главном зале должно было транслироваться через систему громкоговорителей. Вскоре группа работников гостиницы уже расставляла стулья в дополнительном помещении.

Однако новоприбывшие сразу запротестовали:

— Еще чего не хватает! В какой-то сарай, видите ли, хотят засунуть. Ну уж нет! — громко закричала тучная краснолицая женщина. — Я — пайщица и имею право присутствовать на годовом собрании, и мое место здесь.

Одной мясистой рукой она отстранила пожилого работника охраны, а другой отцепила веревки, ограничивавшие вход в уже и без того переполненный зал. Несколько человек оттеснили охранника и последовали за решительно действовавшей женщиной. Охранник только беспомощно пожал плечами, затем снова повесил веревку и даже попытался регулировать поток людей, следовавших в бальный зал.

К Терезе ван Бэрен обратился худой, серьезного вида мужчина:

— Странно все как-то получается! Я прилетел сюда из Нью-Йорка и хотел бы задать на собрании кое-какие вопросы.

— Во втором зале будет микрофон, — заверила его Тереза, — так что все вопросы и ответы можно будет услышать в обоих залах.

Мужчина с неприязнью посмотрел на беспорядочную толпу:

— Большинство из них всего лишь мелкие пайщики. А у меня как-никак десять тысяч акций.

Сзади раздался чей-то голос:

— А у меня, мистер, всего двадцать, но мои права ничуть не меньше ваших.

В итоге обоих удалось препроводить в малый зал.

— Насчет мелких пайщиков он прав, — заметила ван Бэрен, обращаясь к Шарлет Андерхилл, случайно оказавшейся рядом с ней в фойе.

Вице-президент компании по финансам покачала головой:

— У большинства присутствующих здесь не более десятка акций. Только очень немногие имеют их более ста.

Нэнси Молино из «Калифорния экзэминер» тоже наблюдала за людским потоком. Она стояла рядом с Терезой и Шарлет.

— Ты слышишь? — спросила ее ван Бэрен. — А то ведь говорят, будто мы огромная монолитная компания. Люди, которых ты тут видишь, и есть ее владельцы.

— Но здесь сколько угодно и крупных, весьма состоятельных держателей акций, — скептически заметила журналистка.

— Но не так много, как вам может показаться, — подключилась Шарлет Андерхилл. — Более пятидесяти процентов наших пайщиков — мелкие вкладчики, владеющие ста акциями и даже меньше. А наш крупнейший единоличный пайщик — это трест, владеющий капиталом работников компании. В его руках восемь процентов акций. Такая же ситуация и в других компаниях коммунального хозяйства.

Судя по всему, эти аргументы никак не повлияли на журналистку.

— Я не видела тебя, Нэнси, с тех пор как вышла твоя мерзкая статья о Ниме Голдмане, — сказала Тереза. — Неужели тебе так уж требовалось это сделать? Ведь Ним — отличный работящий мужик.

Нэнси слегка улыбнулась, и в ее голосе почувствовалось удивление.

— Значит, тебе статья не понравилась. А вот мой редактор считает, что все написано здорово. — Посчитав, что тема на этом исчерпана, она продолжила осматривать фойе отеля, после чего проговорила: — Похоже, «Голден стейт пауэр энд лайт» вообще ни на что не способна. Уж больно многие из собравшихся здесь недовольны счетами за электроэнергию, равно как и своими дивидендами.

Ван Бэрен устремила взгляд туда же, куда и журналистка, — на немногочисленную группу, окружившую столик бухгалтеров. Принимая во внимание, что многие пайщики являются одновременно и потребителями «ГСП энд Л», компания в рамках ежегодных собраний открывала нечто вроде справочной службы, которая оперативно разбиралась с предъявленными к оплате счетами на газ и электроэнергию. Трое бухгалтеров рассматривали жалобы, а рядом выстраивалась все возраставшая толпа в ожидании своей очереди. И тут раздался протестующий женский голос:

— Меня не волнует, что вы тут объясняете. Но этот счет явно неправильный. Дело в том, что я живу одна и не могу расходовать больше электроэнергии, чем два года назад, с меня же требуют в два раза больше.

Справляясь с показаниями на дисплее, подключенном к компьютеру, молодой бухгалтер продолжал разъяснять, откуда набежала выставленная к оплате сумма. Но женщина оставалась непреклонной.

— Иногда, — сказала ван Бэрен Нэнси Молино, — одни и те же люди предпочитают меньше платить, но получать более высокие дивиденды. Им непросто объяснить, почему и то и другое одновременно невозможно.

Не сказав ни слова, журналистка удалилась.

В час сорок, за двадцать минут до начала собрания, все сидячие места во втором зале были заняты, а люди все прибывали.

— Я здорово обеспокоен, — признался Гарри Лондон Ниму Голдману. Они находились как раз между главным залом и дополнительным помещением. Именно здесь от шума вокруг звенело в ушах.

Лондона и еще нескольких человек из его отдела «арендовали» в связи с проведением собрания, чтобы усилить обычный персонал «ГСП энд Л», отвечающий за обеспечение безопасности. Несколько минут назад Эрик Хэмфри поручил Ниму выступить с личной оценкой сложившегося положения.

Президент, который обычно непринужденно общался с пайщиками перед открытием годового собрания, на этот раз по совету начальника службы безопасности ввиду агрессивного настроения толпы в холле отеля так и не появился. В данный момент Хэмфри проводил закрытое совещание с высшими руководителями компании, которые вместе с ним должны были в два часа выйти на сцену главного зала.

— Я обеспокоен, — повторил Лондон, — так как думаю, что еще до окончания этого мероприятия мы столкнемся с насилием. Ты был снаружи?

Ним покачал головой, после чего приглашающим жестом Лондон вывел его через боковую дверь на улицу.

На площади перед отелем «Святой Чарлз» обычно располагался гостиничный транспорт — такси, личные автомобили и автобусы. Но сейчас все движение было блокировано толпой из нескольких сотен демонстрантов, которые выкрикивали лозунги и размахивали плакатами. Полицейские с трудом обеспечивали узкий проход для пешеходов, не позволяя демонстрантам подойти вплотную к зданию.

Телевизионщики, которым запретили присутствовать на собрании пайщиков, вышли на улицу и стали снимать происходящее перед отелем. Над головами демонстрантов были подняты лозунги:

Поддержим «Энергию и свет для народа»

Народ требует снижения тарифов на газ и электричество

Уничтожим капиталистического монстра «ГСП энд Л»

«Энергия и свет для народа» требует национализации «ГСП энд Л»

Люди важнее прибылей

Постоянно прибывавшие группы пайщиков «ГСП энд Л», проходя сквозь полицейские кордоны, с возмущением читали эти призывы.

Низкорослый, небрежно одетый лысоватый мужчина со слуховым аппаратом остановился, чтобы выплеснуть на демонстрантов накопившуюся в нем злость:

— Я такой же народ, как и вы, и всю жизнь вкалывал, чтобы купить несколько акций…

Бледный юноша-очкарик в свитере с надписью: «Стэнфордский университет» — язвительно проговорил:

— Обожрись, капиталистическая жадюга!

Еще одна из новоприбывших — моложавая привлекательная женщина — парировала:

— Если бы кое-кто из вас получше работал, то, может быть, и накопил бы немного…

Ее слова потонули в хоре голосов: «Заткнем глотку спекулянтам! Вся власть народу!»

Подняв кулак, женщина двинулась на скандирующих.

— Послушайте, вы, бездельники! Я не спекулянтка. Я рабочая, член профсоюза, и…

— Спекулянтка!.. Капиталистка-кровопийца! — Один из транспарантов опустился рядом с головой женщины. Вышедший вперед сержант полиции отстранил от женщины транспарант и быстро провел ее и мужчину со слуховым аппаратом в гостиницу. Вдогонку им полетели крики и язвительные насмешки. Демонстранты попытались было оттеснить полицейский кордон, но это им не удалось.

К телевизионщикам присоединились газетчики из разных средств массовой информации, среди них Ним заметил Нэнси Молино. Но общаться с ней не захотел.

Гарри Лондон тихо проговорил:

— Видишь, вон там твой приятель Бердсонг. Это он всем заправляет.

— Какой он мне приятель? — ответил Ним. — Но я его действительно вижу.

Колоритная фигура бородача Дейви Бердсонга маячила позади демонстрантов. Когда они встретились взглядами, Бердсонг, широко улыбнувшись, поднес к губам переговорное устройство.

— Наверное, он разговаривает с кем-то в зале, — сказал Лондон. — Он уже мелькал то там, то здесь. На его имя есть одна акция. Я проверял.

— Обладание даже одной-единственной акцией дает право на участие в годовом собрании, — сказал Ним.

— Знаю. И наверное, некоторые из его людей их тоже имеют. Не сомневаюсь, они задумали еще что-нибудь.

Ним и Лондон незаметно вернулись в гостиницу. Между тем на улице демонстранты, казалось, шумели еще больше.

* * *

В небольшом служебном помещении за сценой большого зала беспокойно расхаживал взад и вперед Эрик Хэмфри, просматривая текст речи, с которой ему вскоре предстояло выступить. За последние три дня было напечатано и перепечатано с десяток разных вариантов, причем самый последний всего час назад. Даже сейчас, беззвучно бормоча что-то на ходу, он вдруг останавливался и переворачивал страницы, внося карандашом поправки в текст.

Чтобы не мешать поглощенному работой президенту, остальные присутствующие в комнате — Шарлет Андерхилл, Оскар О’Брайен, Стюарт Ино, Рей Паулсен и еще пятеро директоров — молчали. Двое из них готовили себе напитки во временно устроенном рядом передвижном баре.

Когда открылась наружная дверь, все повернули головы. В проходе появился сотрудник охраны, а позади него Ним. Дверь закрыли.

Хэмфри отложил текст своего выступления.

— Ну как?

— На улице собралась целая толпа. — Ним кратко рассказал о происходящем в главном зале, резервном помещении и на улице перед гостиницей.

— Нельзя ли отложить собрание? — нервно спросил один из директоров.

Оскар О’Брайен решительно замотал головой:

— Об этом не может быть и речи. Собрание созвано на законных основаниях. И оно должно состояться.

— Кроме того, — добавил Ним, — если бы вы на это пошли, начались бы беспорядки.

— Тем не менее мы можем на это пойти, — проговорил все тот же директор.

Президент подошел к бару и налил себе простой содовой воды, сожалея, что это не виски, но, соблюдая свое же правило не пить в рабочее время, раздраженно заметил:

— Мы же знаем, это было неизбежно, так что всякие разговоры о переносе собрания лишены смысла. Просто нам надо провести его как можно лучше. — Отхлебнув немного содовой, Хэмфри продолжил: — Те, что кучкуются перед входом, имеют право злиться на нас и волноваться за свои дивиденды. Я бы и сам так реагировал. Что вы можете сказать людям, которые вложили свои деньги в надежные, по их мнению, акции, а теперь вдруг обнаружили, что это не так?

— Не могли бы вы попробовать сказать им правду? — спросила Шарлет Андерхилл с раскрасневшимся от волнения лицом. — Правду о том, что в этой стране нет такого места, куда бережливые и работящие могли бы поместить свои деньги с полной гарантией их сохранности. Такой гарантии компании вроде нашей дать уже не могут, не дадут ее и в банках, и при покупке облигаций, поскольку ставка процента не поспевает за спровоцированной правительством инфляцией, с тех пор как шарлатаны и обманщики в Вашингтоне выбили почву из-под доллара и продолжают свое черное дело, с идиотской ухмылкой взирая на нашу деградацию. Они подсунули нам пустые бумажки, не обеспеченные ничем, кроме лживых обещаний. Наши финансовые институты гибнут. Банковское страхование — ФКСД — только видимость. Социальное страхование — фиглярство банкротов. Если бы так действовал какой-нибудь частный концерн, его управляющие давно бы уже оказались за решеткой. А вот такие нормальные, честные и эффективно работающие компании, как наша, загоняют в угол, принуждая делать то, что мы и делаем, взваливая на себя чужую вину.

В ответ раздались одобрительные возгласы, кто-то захлопал в ладоши, и только президент сухо заметил:

— Шарлет, может, ты выступишь вместо меня? — И задумчиво добавил: — Конечно, все, что ты говоришь, правда. К сожалению, большинство граждан не готовы прислушиваться и воспринимать правду. Пока не готовы.

— И все же интересно, Шарлет, — спросил Рей Паулсен, — где ты хранишь свои сбережения?

Вице-президент по финансам среагировала мгновенно:

— В Швейцарии, одной из немногих стран, где пока что царит финансовое благоразумие, а еще на Багамах — в золотых монетах. Кстати сказать, швейцарские франки — это одна из оставшихся валют, заслуживающих серьезного к себе отношения. Если вы еще не определились в этом отношении, советую вам поступить таким же образом.

Ним посмотрел на часы, подошел к двери и открыл ее.

— Без одной минуты два. Пора идти.

— Теперь-то я знаю, — произнес Эрик Хэмфри, — что ощущали первые христиане перед встречей со львами.

Представители правления и директора быстро вышли на сцену. Президент сразу направился к трибуне, остальные расположились в креслах справа от него. Как только они уселись, гвалт в зале быстро прекратился. Затем где-то в первых рядах раздались нестройные возгласы неодобрения.

Сразу же по залу пронеслась какофония презрительного фырканья и свиста. Эрик Хэмфри с невозмутимым видом стоял на сцене в ожидании, когда улягутся крики. Как только они немного утихли, он наклонился к установленному перед ним микрофону.

— Дамы и господа, мои вступительные оценки положения дел в нашей компании будут краткими. Я знаю, что многим из вас очень хочется задать вопросы…

Его последующие слова потонули в реве, из которого доносились отдельные реплики: «Ты чертовски прав!», «Сразу переходи к вопросам!», «Кончай свою пустую болтовню!», «Давай о дивидендах!»

Когда стало чуть тише, Хэмфри парировал первоначальный удар:

— Я, разумеется, буду говорить о дивидендах, но прежде ряд вопросов…

— Мистер президент, мистер президент, по повестке дня! — раздался чей-то голос через систему громкоговорителей из малого зала. Одновременно на президентской трибуне замигала красная лампочка, означавшая, что кто-то взял в руки микрофон.

Хэмфри громко сказал в свой микрофон:

— Что вы желаете сказать по повестке дня?

— Мистер президент, я возражаю против того, как…

Хэмфри прервал его:

— Вначале представьтесь, пожалуйста.

— Меня зовут Хомер Ингерсолл. Я адвокат, у меня триста акций и еще двести акций моего клиента.

— Что вы предлагаете по повестке дня, мистер Ингерсолл?

— Я как раз собирался изложить ее вам, мистер президент. Я возражаю против непродуманной организации этого собрания, в результате чего я и многие другие, словно граждане второго сорта, переброшены в соседний зал, где мы лишены возможности в полной мере участвовать…

— Но вы же участвуете, мистер Ингерсолл. Я сожалею, что сегодня неожиданно большая масса участников…

— Я выступаю по порядку ведения заседания, мистер президент. И я еще не закончил.

Хэмфри отступил, когда звенящий голос пробился вновь.

— Заканчивайте свой вопрос, только побыстрее, пожалуйста.

— Возможно, вам неизвестно, мистер президент, но даже этот второй зал теперь переполнен, а снаружи еще много пайщиков, которые вообще не могут попасть на собрание. Я выступаю от их имени, так как они лишены своих законных прав.

— Я об этом не знал, — признался Хэмфри. — О чем искренне сожалею. Видимо, принятые нами меры оказались недостаточными.

Какая-то женщина, вскочив со своего места, закричала:

— Вам всем надо уходить в отставку! Вы даже не в состоянии организовать ежегодное собрание.

Ее поддержали другие голоса:

— Да, в отставку! В отставку!

Эрик Хэмфри сжал губы. В какое-то мгновение показалось, что ему изменяет хладнокровие. Потом, явно сделав над собой усилие, он продолжил говорить:

— Сегодняшний кворум присутствующих, как знают многие из вас, беспрецедентен.

Тут прорвался чей-то пронзительный голос:

— Как и прекращение выплаты наших дивидендов!

— Я лишь могу вам сказать — а я собираюсь обязательно это сделать, только позже, — что отказ от выплаты дивидендов оказался решением, которое мне и моим коллегам-директорам далось с большим трудом…

Тут пробился еще один голос:

— А вы не пробовали подсократить и свою жирную зарплату?

— …и с полным осознанием, — упорно излагал свои аргументы Хэмфри, — того неудовольствия и реальных трудностей, которые…

Затем одновременно произошло несколько событий. Большой, мягкий, точно запущенный помидор попал президенту в лицо, лопнул, и его мякоть потекла на сорочку и костюм докладчика.

Как по сигналу, на сцену полетели помидоры, а потом и несколько яиц. Многие в зале вскочили с мест, несколько человек рассмеялись, но большинство, пытаясь разглядеть бросавших, были возмущены. В то же время за пределами зала послышался все нараставший гул голосов.

Ним, бросившийся со сцены в центр зала, пытался отыскать источник обстрела и был уже готов вмешаться, как только его обнаружит. Почти сразу же он увидел Дейви Бердсонга. Как и прежде, лидер «Энергии» говорил по рации. Ним догадался, что тот отдавал приказы. Ним попытался было пробиться к Бердсонгу, но понял, что у него это не получится. Теперь уже в зале творилась полная неразбериха.

Вдруг Ним встретился взглядом с Нэнси Молино. На мгновение на ее лице можно было прочесть замешательство. Его гнев выплеснулся наружу.

— Полагаю, все происходящее доставляет вам истинное удовольствие. Так что вы, как и прежде, можете писать о нас всякие гадости.

— Я стараюсь придерживаться фактов, Голдман. — Самообладание вновь вернулось к ней, и мисс Молино улыбнулась. — Я провожу журналистское расследование, когда считаю это необходимым.

— Ничего себе факты. Односторонние и предвзятые! — И он импульсивно указал пальцем через зал на Дейви Бердсонга с рацией в руках. — Почему бы тогда не расследовать вот его?

— Ну тогда скажите, чего ради я должна этим заниматься.

— Я считаю, что именно он устраивает здесь смуту.

— Вы уверены, что в этом повинен он?

— Нет, — признался Ним.

— Тогда позвольте мне сказать вам вот что. Причастен он к происходящему или нет, особой роли не играет. Весь этот переполох случился из-за веры огромного числа людей в то, что компания «Голден стейт пауэр энд лайт» управляется не так, как надо. Неужели вы не способны взглянуть правде в глаза?

Презрительно посмотрев на Нима, Нэнси молча удалилась.

Тем временем шум на улице нарастал, и в зал заседания стало прорываться все большее число взбудораженных вновь прибывших, причем еще больше их осталось позади. Некоторые держали в руках направленные против «ГСП энд Л» лозунги и транспаранты. Что фактически случилось, стало ясно позднее — несколько пайщиков из числа тех, кому не позволяли войти ни в один из залов, решили объединиться, чтобы силой прорваться в главный зал. Общими усилиями они смяли и временные барьеры, и охранников, а заодно и оказавшихся на их пути работников «ГСП энд Л».

Фактически в то же время толпа демонстрантов, скопившаяся перед отелем, разметала полицейский кордон и ворвалась внутрь, рванувшись в зал заседания. Там они умножили ряды ранее появившихся пайщиков.

Как и предполагал, но не мог доказать Ним, Дейви Бердсонг руководил всеми этапами операции, отдавая команды по рации, начиная с метания помидоров. Организовав демонстрантов перед отелем, «Энергия и свет для народа» проникла на собрание пайщиков простым и в общем-то законным способом: с десяток ее членов, включая самого Бердсонга, несколько месяцев назад приобрели по одной-единственной акции компании «ГСП энд Л».

В разгулявшемся столпотворении очень немногие разобрали слова, сказанные Эриком Хэмфри в микрофон:

— Объявляется перерыв. Собрание возобновится примерно через полчаса.

Глава 6

Карен встретила Нима в своей квартире тем же лучистым взглядом, так хорошо запомнившимся ему с их предыдущей встречи.

— Я знаю, эта неделя выдалась для вас трудной. Я читала о ежегодном собрании вашей компании и кое-что видела по телевизору, — явно сочувствуя ему, проговорила Карен.

Ним невольно состроил гримасу. Телевизионные отчеты посвящались в основном возникшей сумятице, но опускались сложные проблемы, которые подвергались рассмотрению в течение пяти часов — разные вопросы, дискуссии, голосования по резолюциям, — все, что произошло уже после вынужденной паузы. (Справедливости ради Ним не мог не признать, что телевизионщиков, снимавших только снаружи, все же следовало допустить и в залы заседаний.) Во время получасового перерыва порядок был восстановлен, после чего длиннющее собрание продолжилось. В конце его ничего уже в принципе не изменилось, разве что измотанными выглядели все участники, и тем не менее любое из намеченного получило публичный выход. К удивлению Нима, на следующий день в «Калифорния экзэминер» за подписью Нэнси Молино была изложена наиболее всесторонняя и сбалансированная точка зрения на произошедшее.

— Если ты не возражаешь, — сказал он Карен, — на какое-то время мне хотелось бы вычеркнуть из памяти весь этот цирк.

— Считайте, что уже вычеркнули, Нимрод. Какое там собрание? Я никогда о нем не слышала.

Он рассмеялся, после чего сказал:

— Мне очень понравились ваши стихи. Вы что-нибудь опубликовали?

Она покачала головой и, сидя в кресле-коляске напротив гостя, снова напомнила ему, что это была единственная часть тела, которой она могла двигать.

Сегодня он появился здесь отчасти и потому, что ощущал необходимость хотя бы ненадолго отвлечься от раздрая в «ГСП энд Л», но главным образом из-за того, что ему очень хотелось повидаться с Карен Слоун. Причем это желание подкреплялось ее шармом и удивительной красотой. Она была такой же, какой ему запомнилась: блестящие, спадающие на плечи светлые волосы, благородные черты лица, полные губы и идеальная кожа с перламутровым отливом.

С некоторой долей юмора Ниму подумалось: «А если я влюблюсь?» Коль скоро это именно так, речь пошла бы о серьезной перемене в его жизни. В подавляющем большинстве случаев он занимался сексом без любви. А вот от Карен он получил бы любовь без секса.

— Стихи я пишу так, для собственного удовольствия, — сказала Карен, — а сейчас я работаю над текстом своего выступления.

Он уже заметил электрическую печатную машинку у нее за спиной. В каретку был вставлен частично отпечатанный лист бумаги. Другие листы были разложены на стоявшем рядом столике.

— И что это за выступление. И главное, о чем?

— Будет проводиться съезд адвокатов. Группа адвокатов штата работает над докладом о законах, касающихся людей-инвалидов, в большинстве штатов и в других странах. Кое-какие законы тут действуют, другие нет. Я как раз занимаюсь их изучением.

— Значит, вы будете говорить с юристами о праве?

— А почему бы и нет? Юристы погрязли в теории. Им нужен какой-нибудь практик, который расскажет им, что фактически происходит с этими законами и актами. Поэтому они обратились ко мне, к тому же я и раньше этим занималась. Я собираюсь говорить главным образом о пара- и тетраплегиках, чтобы прояснить некоторые ошибочные концепции.

— Что это за ошибочные концепции?

Пока они разговаривали, из соседней комнаты доносились характерные кухонные шорохи. Когда Ним позвонил утром по телефону, Карен пригласила его на обед. И сейчас Джози, сестра-хозяйка, которую Ним встретил здесь при первом своем появлении у Карен, готовила еду.

— Я вам отвечу, — сказала Карен, — но моя правая нога начинает затекать.

Ним встал и нерешительно подошел к креслу-коляске. Правая нога Карен лежала на левой.

— Просто поменяйте их местами. Левую на правую, пожалуйста. — Она сказала это как о чем-то само собой разумеющемся. Ним вдруг ощутил красоту ее стройных ног в нейлоновых чулках. От прикосновения к ее теплым ногам он почувствовал возбуждение.

— Спасибо, — с благодарностью проговорила Карен. — У вас нежные руки. — Когда он с удивлением взглянул на нее, она добавила: — Это и есть одна из ошибочных концепций.

— Какая же?

— Что парализованные люди лишены нормальных ощущений. Некоторые парализованные люди действительно уже ничего не могут ощущать, однако у постполиотиков вроде меня все осязательные способности могут оставаться незатронутыми. Поэтому, хотя я и не способна двигать конечностями, у меня ничуть не меньше физических ощущений, чем у любого здорового человека. Ноги и руки могут ощущать дискомфорт или «засыпать», и тогда необходимо менять их положение, что вы сейчас и проделали по моей просьбе.

— Вы правы, — признался Ним, — наверное, я подсознательно подумал именно так, как вы сказали.

— Знаю-знаю, — лукаво улыбнулась Карен. — Зато я смогла ощутить ваши руки на моих ногах, и, если вам интересно знать, мне это понравилось.

Ниму в голову пришла неожиданная, озадачившая его мысль, но он отмел ее.

— Расскажите мне о другой ошибочной концепции.

— Она заключается в том, что тетраплегиков не следует расспрашивать об их заболевании. Вас удивит, как много людей не желают или стесняются иметь с нами контакт, а некоторые даже страшатся нас.

— И такое часто случается?

— Сплошь и рядом. На прошлой неделе моя сестра Синтия пригласила меня в ресторан пообедать. Когда подошел официант, чтобы принять заказ Синтии, то, не взглянув на меня, спросил: «А что будет есть она?» И Синтия, дай ей Бог здоровья, ответила: «Почему вы не спросите у нее?» Но и тогда, когда я делала заказ, официант не смотрел мне в глаза.

Ним помолчал, затем взял руку Карен и подержал ее.

— Мне стыдно за всех нас, здоровых.

— Не надо так, Нимрод. Вы принимаете на себя их неправедный взгляд на окружение.

Отпустив ее руку, он сказал:

— В прошлый раз, когда я был здесь, вы немного рассказали о вашей семье.

— Сегодня этого не потребуется, так как вы познакомитесь — по крайней мере с моими родителями. Надеюсь, вы не против, если они заедут ко мне сразу после обеда. У матери сегодня выходной, а отец работает по вызову совсем рядом. Что-то там по слесарной части.

Ее родители, объяснила Карен, были выходцами из Австрии. И в середине тридцатых годов, когда над Европой стали сгущаться тучи войны, их подростками привезли в США. В Калифорнии они встретились и поженились. У них родилось двое детей — Синтия и Карен. Фамилия отца была Слоунхаусер, но при натурализации ее изменили на английский лад — в результате получилось Слоун. Карен и Синтия мало что знали о своих австрийских корнях и воспитывались как обычные американские дети.

— Значит, Синтия старше вас?

— На три года и еще очень красивая. Я хочу вас как-нибудь с ней познакомить.

На кухне стало тихо, и появилась Джози. Она толкала перед собой сервированную тележку. Напротив Нима Джози установила маленький раскладной столик, а к креслу Карен прикрепила поднос. На тележке был разложен обед — холодная лососина с салатом и теплый французский хлеб. Джози налила в два бокала охлажденное пино-шардоннэ от Луи Мартини.

— Я не могу пить вино каждый день, — сказала Карен. — Но сегодня особый случай, потому что вы вернулись.

— Покормить вас, или это сделает мистер Голдман? — спросила Джози.

— Нимрод, — спросила Карен, — не хотите попробовать?

— Да, но если я сделаю что-то не так, вы мне скажите.

— Между прочим, тут нет ничего сложного. Когда я открываю рот, вы закладываете туда еду. Однако вам придется работать в два раза проворнее, чем если бы вы ели сами.

Бросив взгляд на Карен и многозначительно улыбнувшись, Джози удалилась на кухню.

— Знаете что, — произнесла вдруг Карен, выпив глоток вина, — а вы ведь очень хороший. Оботрите мне, пожалуйста, губы.

Ним сделал это с помощью салфетки, когда она повернулась к нему лицом. Продолжая кормить Карен, он подумал: во всем, что они вместе проделывали, была какая-то интимная близость, неведомая ему прежде проникающая чувственность.

К концу обеда, когда взаимное эмоциональное сближение под воздействием выпитого вина усилилось, Карен проговорила:

— Я столько всего наговорила о себе. Теперь твоя очередь.

Ним кратко рассказал о своих мальчишеских годах, о семье, работе, женитьбе на Руфи, о детях Леа и Бенджи. Потом поделился нынешними сомнениями о своем религиозном наследии и о том, будет ли оно продолжено его детьми, а еще Ним размышлял о том, какое будущее ожидает его собственную семейную жизнь.

— Ну да ладно, хватит, — наконец проговорил он. — Я заехал сюда не для того, чтобы докучать тебе.

Улыбнувшись, Карен покачала головой:

— Я не уверена, что тебе это удастся, Нимрод. Ты — сложный человек, а сложные люди самые интересные. Кроме того, ты нравишься мне больше, чем кто-либо из тех, кого мне доводилось встречать за долгое время.

— Точно так же я воспринимаю тебя, — ответил Ним.

По лицу Карен разлился румянец.

— Нимрод, тебе не хотелось бы меня поцеловать?

Поднявшись с кресла и пройдя несколько футов, разделявших их, он тихо произнес:

— Мне очень хотелось бы это сделать.

Губы у нее были теплые и нежные. Поцелуй явно затянулся. Обоим не хотелось его прерывать. Ним хотел уже обнять Карен покрепче. Но тут снаружи до него донесся резкий звонок, потом звук открывающейся двери и голоса — Джози и двух других людей. Ним убрал руку и отошел.

Карен тихо прошептала:

— Черт! Как не вовремя! — И проворчала: — Входите! — А еще мгновение спустя: — Нимрод, я хочу познакомить тебя с моими родителями.

Уже не первой молодости импозантного вида мужчина с копной седеющих вьющихся волос и обветренным лицом протянул Ниму руку. В его голосе слышались глубокие гортанные нотки, а акцент все еще выдавал австрийское происхождение.

— Лютер Слоун, мистер Голдман. А это моя жена Генриетта. Карен рассказывала нам о вас, и мы видели вас по телевизору.

Рука, которую пожимал Ним, была рукой рабочего, жесткой и мозолистой. Казалось, однако, что он регулярно ухаживал за своими руками: ногти были в безупречном состоянии. На его комбинезоне оставались следы только что выполненной работы, природная аккуратность проявлялась в том, что в некоторых местах комбинезон был тщательно заштопан.

Мать Карен тоже пожала Ниму руку.

— Хорошо, что вы, мистер Голдман, навестили нашу дочь. Она это очень ценит. И мы тоже. — Это была маленькая изящная женщина, скромно одетая, со старомодным пучком волос. Судя по всему, она была старше своего мужа. Когда-то, подумалось Ниму, она, вероятно, блистала красотой, отсюда и корни внешней привлекательности Карен. Но сейчас ее лицо постарело, во взгляде сквозила усталость от житейских проблем. Ниму даже показалось, что две последние приметы дали о себе знать уже давно.

— Я здесь по одной причине, — объяснил он ей. — Мне доставляет удовольствие бывать в обществе Карен.

Когда Ним опустился в свое кресло и расселись старшие Слоуны, Джози принесла кофейник и четыре чашки. Миссис Слоун налила кофе себе и Карен.

— Папочка, — спросила Карен, — как идут дела?

— Не очень хорошо, — ответил Лютер Стоун и вздохнул. — Материалы очень дорогие, а цены все равно растут с каждым днем. Для вас это не секрет, мистер Голдман. Когда я объявляю, во сколько обойдется моя работа, прибавьте к этому стоимость материалов, людям кажется, что их обманывают.

— Мне это хорошо известно, — сказал Ним. — Нас в «Голден стейт пауэр энд лайт» обвиняют в том же самом по тем же причинам.

— Но у вас-то большая компания с мощным тылом, а у меня крохотный бизнес. У меня работают еще трое, да я и сам вкалываю. И порой, скажу вам честно, руки опускаются. Особенно из-за этих правительственных бланков отчетности. Их становится все больше и больше, а в половине случаев я просто не понимаю, зачем им вся эта информация. По вечерам и в выходные приходится заполнять бесконечные формуляры, но никто не считает нужным за это платить.

Генриетта с укором посмотрела на мужа:

— Лютер, стоит ли морочить голову всем подряд нашими проблемами?

Он только пожал плечами:

— Меня спросили, как идут дела на работе. Вот я и сказал правду.

— Ладно, Карен, — сказала Генриетта, — все эти проблемы не имеют к тебе никакого отношения и никак не связаны с приобретением для тебя фургончика. Мы уже почти набрали денег для покупки в рассрочку, ну а остальное займем.

— Мама, — запротестовала Карен, — я же говорила, никакой срочности в этом нет. Я могу выходить на улицу. И Джози мне помогает.

— Но ты выбираешься не так часто, как могла бы, и не так далеко, как тебе хотелось бы. — Мать дала понять, что дискуссия закончена. — Фургончик будет, обещаю тебе, дорогая. Причем скоро.

— Я тоже об этом думал, — сказал Ним. — В прошлый раз, когда я был тут, Карен говорила, что хотела бы иметь фургончик, в который помещалось бы кресло, а за руль садилась бы Джози.

В разговор вмешалась Карен:

— А теперь прошу всех перестать обо мне беспокоиться. Пожалуйста!

— Да никакое это не беспокойство. Просто я вспомнил, что в нашей компании часто используются маленькие фургончики, которые после года-двух работы продаются и заменяются на новые. Многие еще в очень даже приличном состоянии. Если пожелаете, я попрошу одного из наших сотрудников подыскать что-нибудь по сходной цене.

Лютер Слоун просиял:

— Вот это была бы неоценимая услуга. Конечно, каким бы хорошим ни был фургончик, его придется приспосабливать под кресло-коляску да еще подумать о безопасности.

— Может быть, и здесь мы сможем быть вам полезными, — заметил Ним. — Я точно не знаю, но наведу справки.

— Мы оставим вам наш номер телефона, — сказала Генриетта. — Тогда, если будут какие-нибудь новости, вы сможете нам сообщить.

— Нимрод, — воскликнула Карен, — ты просто молодец.

Непринужденный разговор продолжался до тех пор, пока Ним, взглянув на часы, не понял, сколько времени он уже здесь.

— Знаете, мне пора, — проговорил он.

— И нам тоже, — сказал Лютер Стоун, вставая из-за стола. — Я тут в одном старом доме меняю газовые трубы, между прочим, для вашего газа, мистер Голдман. Сегодня надо все закончить.

— Только не думайте, что я ничем не занимаюсь, — подхватила эту тему Карен. — Мне еще нужно дописать текст выступления.

Родители нежно попрощались с дочерью. Ним последовал за ними. Перед уходом он ненадолго остался с Карен наедине и во второй раз поцеловал ее, стараясь прикоснуться только к щеке, но она повернула голову, и губы их встретились. Очаровательно улыбнувшись, она прошептала:

— Приходи снова, только поскорее.

Слоуны и Ним спустились на лифте. Все трое молчали, каждый был погружен в собственные сокровенные мысли. Потом Генриетта тихо произнесла:

— Мы стараемся делать для Карен все, что в наших силах. Иногда хочется сделать больше.

Утомление и усталость во взгляде, скорее даже ощущение безвозвратной утраты, которые поразили Нима раньше, вновь напомнили о себе.

Он тихо проговорил:

— Я не думаю, что Карен воспринимает происходящее точно так же. Из того, что она рассказала, мне стало ясно, как высоко она ценит вашу поддержку и все, что вы для нее сделали.

Генриетта решительно покачала головой, и пучок волос на затылке затрясся в такт этому движению.

— Что бы мы ни делали, это малая толика из того, на что мы способны. Но все равно это вряд ли восполняет произошедшее с Карен.

Лютер нежно положил руку на плечо жены:

— Дорогая, мы уже столько раз возвращались к этому. Перестань себя корить. Это ничего не изменит. Не терзай себя!

Она резко повернулась к нему:

— Ты ведь считаешь точно так же. Ты знаешь, что это так, а не иначе.

Лютер вздохнул и вдруг спросил у Нима:

— Карен говорила вам, что она подхватила полиомиелит?

Ним кивнул:

— Да.

— Она рассказала вам, как и почему?

— Нет. То есть не все.

— Обычно она эту тему обходит.

Они спустились на первый этаж и, выйдя из лифта, остановились в небольшом пустынном вестибюле. Генриетта Слоун продолжила:

— Карен исполнилось пятнадцать, она еще училась в средней школе. Она была круглая отличница, принимала участие в школьных соревнованиях по легкой атлетике. Все ожидания были окрашены в светлые тона.

— Моя жена хочет сказать, — заметил Лютер, — что в то лето мы с ней собрались наконец съездить в Европу. С нами были и другие лютеране — в общем, это было своего рода религиозное паломничество по святым местам. Мы договорились, что, пока мы в отъезде, Карен поедет в летний лагерь. Мы считали, что ей будет полезно провести некоторое время в сельской местности. К тому же два года назад в этом лагере побывала наша дочь Синтия.

— По правде говоря, — сказала Генриетта, — мы больше думали о себе, чем о Карен.

Муж продолжал, словно его и не прерывали:

— Однако ехать в лагерь Карен не хотелось. У нее был приятель, который из города не уезжал, и вот, чтобы быть рядом с ним, она хотела остаться на лето в городе. К тому времени Синтия уже уехала, так что Карен была бы одна.

— Карен все спорила с нами, — сказала Генриетта, — убеждала, что вполне может остаться одна. А что касается приятеля, то мы можем ей доверять. Она даже рассказала о каком-то предчувствии. Мол, если она уедет согласно нашему желанию, то обязательно случится что-то плохое. Это навсегда осталось в моей памяти.

По собственному опыту Ним хорошо знал, как все это происходит: Слоуны достаточно молодые родители, Карен только что вышла из детского возраста — неизбежное столкновение желаний. Все трое в то время наверняка были совсем не такими, как сейчас.

Лютер продолжал свой рассказ, словно опасаясь, что не успеет его завершить:

— И вот наступила развязка. Мы заняли одну сторону, а Карен — другую. Мы настаивали на том, чтобы она ехала в лагерь, что в конце концов и произошло. Пока она находилась там, а мы в Европе, произошла вспышка полиомиелита, и Карен стала одной из ее жертв.

— Если бы только она осталась дома, — начала Генриетта, — как того хотела…

Муж прервал ее:

— Довольно! Уверен, мистер Голдман все себе представляет.

— Да, — тихо проговорил Ним, — думаю, что представляю. — Он вспомнил стихи, которые Карен написала ему после беды, приключившейся с Уолтером Тэлботом-младшим:

Ах! «Если б только» в этот самый день,

А может в тот,

Намек малейший прозвучал на перемены,

Чтобы в реальности предстало то,

Что было в забытьи,

Иль чтоб забылось то, что состоялось!

Только теперь до него дошел смысл этих строчек. Ощущая, что не может не сказать что-то очень важное, но не знает что, Ним добавил:

— Не понимаю, почему вы должны все время корить себя за обстоятельства…

Взгляд Лютера и слова «пожалуйста, мистер Голдман» заставили его замолчать. Ним осознал то, что ощущал до этого скорее инстинктивно: больше говорить не о чем.

Все аргументы приводились и отвергались. Да просто нет способа, его никогда и не было, который заставил бы этих двоих избавиться даже от малой доли того тяжкого бремени, которое взвалили на свои плечи.

— Генриетта права, — сказал Лютер. — Я думаю так же, как она. Мы оба унесем свою вину в могилу.

Жена добавила:

— Теперь-то вам ясно, что я имею в виду, когда говорю: что бы мы ни предпринимали, включая усилия, чтобы заработать денег на покупку Карен фургончика, все это, в сущности, ничто.

— Неправда, — возразил Ним. — Истина в том, что лучше делать хотя бы ничтожно мало, чем не делать ничего.

Они вышли на улицу. Машина Нима стояла от них в нескольких ярдах.

— Спасибо за ваш рассказ, — проговорил Ним. — Постараюсь что-нибудь сделать насчет фургона, и как можно скорее.

Как и рассчитывал Ним, через два дня от Карен пришли новые стихи.

А пробовал ли в детстве ты

Над тротуаром прыгать,

Чтобы ногой не провалиться в щели?

А повзрослев,

Держался за канаты,

Дрожа от страха,

В самый миг паденья?

И этот миг представился «бедою»?

Да нет, ошибка в этом слове.

Поскольку в жизни есть

Падения иные

И наказания совсем другие,

Далекие от разных катастроф.

Они и щедрость дарят нам,

И славу.

Влюблять — это дар такой,

И впрочем, он из многих,

И все ж премудрость

Хочет нас предостеречь:

Падение останется паденьем,

Напомнив о себе и болью, и обидой,

Пускай не сразу, но обману места нет.

А впрочем, это все и чушь, и вздор!

И наплевать на всякую премудрость.

Поэтому ура безумным мостовым,

Канатам да и страху с них сорваться!

А если хочет кто премудрым показаться,

Пусть пробует,

Но я не в их ряду.

А ты?

Глава 7

Темой беседы стал проект «Тунипа».

— Это был разговор вроде и о чем-то, а в итоге все же ни о чем — так в своей лаконичной бостонской манере президент Эрик Хэмфри оценил смысл встречи с губернатором штата. — Все равно что сунуть руку в ведро с водой. Когда выдернешь из ведра руку, с водой ничего не произойдет, она останется точно такой же, какой и была.

— Правда, рука станет мокрой, — заметил Рей Паулсен.

— Холодной и влажной, — поправил Рея президент.

В разговор включилась Тереза ван Бэрен:

— А я вас, между прочим, предупреждала. Предупреждала сразу после отключения подачи электроэнергии, что у людей короткая память, что они, включая политических деятелей, забудут и про нехватку электроэнергии, и про вызвавшие ее причины.

— У губернатора с памятью все в порядке, — заверил ее Оскар О’Брайен. Главный юрисконсульт был вместе с Эриком Хэмфри на недавней сессии законодательного собрания штата, где обсуждались проекты новых электростанций, в том числе и «Тунипа». — У него только одна проблема: уж больно ему хочется стать президентом США. Ему это, наверно, даже во сне снится.

— Кто знает? А может, из него действительно получится хороший президент, — сказал Ним Голдман.

— Когда-нибудь, почему бы и нет, — согласился О’Брайен. — Пока же у Калифорнии нет настоящего руководителя, а тот, что есть, лишен своей точки зрения и не способен принимать решения. Особенно если они могут задеть чувства хоть одного избирателя из национальных меньшинств.

— Несмотря на некоторое преувеличение, суть нашей проблемы охвачена верно, — подвел итог Эрик Хэмфри.

— Более того, — добавил О’Брайен, дымя сигаретой, — то же самое можно сказать о любом политическом деятеле из Сакраменто. На то у них похожие, если не идентичные причины.

Все пятеро непринужденно расположились в кабинете президента в штаб-квартире компании «Голден стейт пауэр энд лайт».

Меньше чем через две недели состоятся публичные слушания, посвященные проекту мощной угольной электростанции в Тунипе. Проект имел жизненно важное значение для Калифорнии. С ним неофициально согласились губернатор, его помощники и наиболее известные законодатели. Однако из политических соображений ни один из них не высказался в поддержку плана «Тунипа». Поэтому электрокомпании, несмотря на мощное противодействие, придется в одиночку пробивать новый проект.

Кроме того, губернатор отказал компании «ГСП энд Л» в просьбе о совместных слушаниях организаций, выдающих лицензии на строительство электростанции в Тунипе, ввиду особой срочности проекта. Вместо этого будут применяться обычные процедуры. Это означало, что надо готовиться к длительным изнурительным дискуссиям с бесконечным изложением собственных аргументов перед четырьмя самостоятельными правительственными комиссиями, каждая из которых рассматривает собственный аспект проблемы, однако в чем-то нередко пересекаясь с другими структурами.

— Можно ли рассчитывать на то, что губернатор или еще кто-нибудь в правительственных кругах примет иное решение? — спросила Тереза ван Бэрен.

— Если только эти шельмы получают собственную выгоду, — проворчал Рей Паулсен, — но это маловероятно. — В последнее время Паулсен все больше ожесточался из-за мучительных затяжек с одобрением проекта. Поскольку Паулсен отвечал за энергоснабжение, именно ему пришлось бы взять на себя неблагодарную обязанность урезать нормы подачи электроэнергии в случае возникновения безвыходной ситуации.

— Рей прав, — подтвердил О’Брайен. — Мы все помним, как банда из Сакраменто повесила на нас историю с атомной электростанцией, когда они втихаря признавали важность подобных АЭС, но трусили заявить об этом во всеуслышание.

— Ладно, — снова взял слово Эрик Хэмфри. — В общем, нравится нам такое отношение или нет, повторяется старая история. Теперь насчет слушаний по «Тунипе». Хотел бы поделиться с вами кое-какими мыслями. Я хочу, чтобы наше участие в этих слушаниях было безукоризненным. Излагать ситуацию необходимо с фактами в руках, логически обоснованно, спокойно и с достоинством. Во время перекрестного допроса все наши представители должны давать одинаковые ответы, проявляя вежливость и терпение. Оппозиция попытается нас спровоцировать — такова ее тактика. Но мы не должны поддаваться на провокации. Мне хотелось бы, чтобы все наши люди были проинструктированы на этот счет.

— Будет сделано, — сказал Оскар О’Брайен.

Рей Паулсен хмуро посмотрел на Нима:

— Запомните, это относится в первую очередь к вам.

Ним поморщился:

— Я уж и так стараюсь сдерживаться, Рей.

Всем запомнилось, как они схлестнулись на совещании руководящего состава компании. Тогда Ним и ван Бэрен выступили за более жесткий имидж в контактах со СМИ в противовес позиции, занятой Паулсеном, которого поддержало большинство. Судя по инструкциям, которые дал президент, умеренная линия по-прежнему преобладала.

— Ты все еще убежден, что мне необходимо лично присутствовать на этих слушаниях? — спросил Эрик Хэмфри.

— Безусловно, так, — ответил О’Брайен.

Не вызывало сомнения, что за этим вопросом президента скрывалось желание избежать повышенного внимания публики. За последние десять дней на предприятиях компании произошли еще два взрыва, и хотя ни один из них не причинил серьезного ущерба, они напомнили об опасности, угрожающей электростанциям и их персоналу.

Не далее как вчера неизвестный позвонил на радиостанцию, угрожая, что «многим преступникам в руководстве фирмы „ГСП энд Л“ в скором времени придется ответить за все их бесчинства».

О’Брайен добавил:

— Я обещаю, Эрик, вам не придется там долго сидеть, но вы необходимы нам для протокола.

Президент вздохнул:

— Что ж, если вы настаиваете. Ладно.

Ним криво усмехнулся. Как всегда, самую неблагодарную работу придется вытягивать ему. На предстоящих слушаниях ему отводится роль главного свидетеля, в то время как остальные представители компании будут давать показания по техническим вопросам. Ним выступит с общим изложением проекта «Тунипа», а Оскар О’Брайен будет руководить свидетелями во время допроса.

Ним и О’Брайен уже несколько раз прорепетировали свои роли, и Рей Паулсен в этом участвовал.

Во время работы с О’Брайеном Паулсен и Ним сумели подавить неприязнь, которую обычно испытывали друг к другу, а иногда в их разговорах даже проскальзывал почти дружеский тон.

Воспользовавшись этим, Ним при случае завел разговор о подержанном фургончике для Карен Слоун, так как транспортный отдел организационно был в составе отдела энергопоставок.

К удивлению Нима, Паулсен проявил интерес и согласился помочь. Всего за двое суток он нашел подходящий фургончик, который можно было продать после небольшого ремонта. Более того, Рей Паулсен лично указал, как его переделать, чтобы легче было загружать в него коляску Карен и закреплять ее изнутри. Карен позвонила Ниму по телефону и сообщила, что к ней приходил механик из компании «ГСП энд Л», чтобы снять размеры коляски и проверить на ней электропроводку.

— Одно из самых радостных событий в моей жизни, — сказала ему Карен по телефону. — А все началось с того, что ты увидел красный кружок на карте и пришел сюда. Кстати, когда ты снова заглянешь ко мне, дорогой Нимрод? Надеюсь, что скоро.

Он пообещал ей это. Потом позвонил Лютеру и Генриетте, которые с восторгом восприняли идею покупки фургона и занялись оформлением ссуды в банке, чтобы оплатить большую часть его стоимости.

Голос О’Брайена вернул Нима в мир реальности.

— Я полагаю, вы понимаете, сколько времени протянется весь процесс по «Тунипе»?

— Чертовски долго! — мрачно произнес Паулсен.

— И во что это может вылиться, по твоим расчетам, Оскар? — поинтересовалась ван Бэрен.

— Если допустить, что нам будет сопутствовать успех на всех слушаниях с учетом неизбежных судебных проволочек, к которым наверняка прибегнут наши оппоненты, думаю, что процесс может затянуться лет на семь. — Главный юрисконсульт перелистал бумаги. — Наверное, еще вам было бы интересно узнать, во что это обойдется. Мой отдел считает, что наши собственные затраты, связанные с получением лицензии на строительство, независимо от того, выиграем мы или проиграем, составят пять с половиной миллионов долларов. Экологическая экспертиза потянет еще на несколько миллионов, а начинать строительство до получения лицензии невозможно.

— Тесс, сделай так, чтобы эта информация стала известна максимальному числу людей, — сказал Эрик Хэмфри вице-президенту компании по связям с общественностью.

— Я попробую, — ответила ван Бэрен. — Хотя и не ручаюсь, что этим заинтересуется кто-либо за пределами данного помещения.

— Они наверняка заинтересуются, когда у них отключат электричество, — отрезал Хэмфри. — Хорошо, теперь мне хотелось бы поговорить о том, чего мы достигли в связи с другими нашими проектами, если вообще чего-то достигли. Я имею в виду гидроаккумуляторную электростанцию в Дэвил-Гейте и геотермальную в Финкасле.

— Вы правильно сказали «если вообще…» — заметил О’Брайен. Он доложил, что предприняты лишь четыре попытки прорваться сквозь бюрократические джунгли. — Предстоит сделать еще очень многое. Между тем ширятся ряды противников проектов «Дэвил-Гейт» и «Финкасл»…

Слушая отчет О’Брайена, Ним почувствовал, что на него накатывается приступ ярости, — система чудовищно громоздкая и неэффективная, а у энергокомпании просто нет мужества бросить этой системе решительный вызов. Ним не сомневался, что ему придется ох как нелегко на слушаниях по «Тунипе». Непросто будет сдерживаться, заставлять себя смягчить собственные выражения, но ведь только жестким словом можно сказать правду.

Глава 8

Эрик Хэмфри сидел на высоком свидетельском стуле с твердой спинкой. Лицо его покраснело, и чувствовал он себя явно не в своей тарелке, так как провел здесь уже полдня — на несколько часов больше, чем обещал ему Оскар О’Брайен. Комната напоминала зал судебных заседаний. Совсем рядом над свидетелем Хэмфри, как башенный кран, покачивался на каблуках Дейви Бердсонг.

— Должно быть, вы не расслышали меня, поэтому я повторяю вопрос: сколько ты получаешь в год?

Хэмфри засомневался, отвечать ли ему на поставленный вопрос, и бросил взгляд на О’Брайена, который сидел на месте для адвоката. Тот слегка пожал плечами.

— Двести сорок пять тысяч долларов, — коротко ответил президент компании «ГСП энд Л».

Бердсонг взмахнул рукой:

— Да нет, приятель, ты меня не понял. Я не спрашиваю о капитализации вашей компании. Я спросил, сколько ты лично зарабатываешь на хлеб.

Хэмфри ответил в том же серьезном духе:

— Я назвал вам эту цифру.

— Немыслимое дело! — Бердсонг театральным жестом положил руку на голову. — Вау! Трудно поверить, чтобы один человек мог зарабатывать так много денег, — проговорил Бердсонг, тихо присвистнув от удивления.

Из толпы зрителей, заполнивших душный зал заседаний, послышался ответный свист и вопли «вау». Кто-то выкрикнул:

— А ведь за это платим мы, потребители! Это же чертовски много!

Реакцией собравшейся в зале публики стали аплодисменты и топанье ног. Посмотрев со своего места на свидетеля, Бердсонга и зрителей, председатель комиссии потянулся за молоточком. Он постучал им по столу и проговорил:

— Прошу соблюдать порядок!

Председатель комиссии, мужчина лет эдак под тридцать пять с розовым мальчишеским лицом, был назначен на этот пост после работы в аппарате правящей партии. Бухгалтер по образованию, по слухам, он приходился родственником губернатору. О’Брайен вскочил с места:

— Господин председательствующий, неужели так необходимо оказывать подобное давление на моего свидетеля?

Председательствующий посмотрел на Бердсонга, который, как всегда, был в потрепанных джинсах, пестрой рубашке с расстегнутым воротом и теннисных туфлях, потом перевел взгляд на безупречно одетого Хэмфри, который заказывал свои костюмы-тройки не иначе как у Де Лизи в Нью-Йорке и ездил туда на примерки.

— Вы задали свой вопрос и получили на него ответ, мистер Бердсонг, — произнес председательствующий. — Думаю, что можно ответить и без этих театральных штучек. Пожалуйста, продолжайте.

— Разумеется, господин председательствующий, — Бердсонг снова повернулся к Хэмфри: — Итак, ты сказал двести сорок пять тысяч долларов?

— Так и есть.

— Существуют ли другие привилегии, положенные «большой шишке»… — Смех в зале. — Прошу прощения, президенту коммунальной службы? Ну, скажем, персональный лимузин.

— Да, это так.

— С шофером?

— Да.

— Плюс солидный счет на мелкие расходы.

— Я бы не назвал его солидным.

— А может, «огромным»?

В зале снова раздался смех. Раздражение Эрика Хэмфри становилось все более заметным. Крупный управленец, он не привык использовать нечистоплотные приемы, поэтому никак не вписывался в шоу, которое мастерски разыгрывал Бердсонг.

— Выполнение моих служебных обязанностей предполагает определенные расходы за счет компании, — холодно отреагировал Хэмфри.

— Могу себе представить!

О’Брайен порывался встать со своего места, но председательствующий жестом велел ему сесть.

— Может быть, достаточно вопросов, мистер Бердсонг?

Бородатый великан широко ухмыльнулся:

— Слушаюсь, сэр!

Ним, находившийся среди зрителей, с трудом сдерживал волнение. И почему Хэмфри не ответил решительно и агрессивно, как он умел и должен был отвечать? Например, так: «Сведения о моем жалованье, мистер Бердсонг, являются общедоступными. Поэтому ими располагают компрометирующие организации. Я уверен, что вы знали о его размерах еще до того, как задали этот вопрос. А свое удивление вы разыграли просто для обмана публики. Более того, размеры моего жалованья не являются необычными для президента одной из крупнейших американских корпораций. Между прочим, оно даже меньше, чем в большинстве подобных компаний. Такое высокое жалованье мне предоставляется потому, что промышленные компании вроде „ГСП энд Л“ сознают: чтобы нанять и сохранить талантливого управленца, необходимо выдержать конкуренцию с другими фирмами. Конкретно говоря, мой личный опыт и уровень моей квалификации, несомненно, позволили бы мне претендовать на такое же или даже большее жалованье в любом другом месте. В целом вас может и не устраивать эта система, мистер Бердсонг, но, пока мы остаемся обществом свободного предпринимательства, дело обстоит так, а не иначе. Что же касается машины с шофером, она была предоставлена мне при моем трудоустройстве на той же конкурсной основе, что и жалованье, исходя из того, что время и физические силы руководителя стоят дороже, чем машина с шофером. И еще одно замечание по поводу машины: как и другие, постоянно занятые руководители, я привык работать в автомобиле, переезжая с одного места на другое, и редко позволяю себе в нем отдохнуть. И наконец, если директора и акционеры компании будут недовольны тем, как я выполняю обязанности, за которые мне платят жалованье, в их власти заменить меня…»

«Но нет! — с досадой подумал Ним. — Действовать надо мягко, беречь свою репутацию, порой лучше сманеврировать, не идя напролом. Ни в коем случае нельзя поддаться на провокацию, отвечая на выходки Бердсонга собственной жесткостью, — такова заповедь на сегодня. На сегодня и на будущее».

Шел второй день слушаний по вопросу о предоставлении лицензии на строительство электростанции в Тунипе. Предыдущий день ушел на выполнение формальностей. В этой связи юрисконсульт «ГСП энд Л» представил гигантское пятисотстраничное «Изложение о намерениях» в трехстах пятидесяти экземплярах, предварявшее целый ряд аналогичных документов. О’Брайен среагировал саркастично:

— К тому времени, когда все это кончится, из-за нас вырубят целый лес; а вот если бы его пустили на бумагу, то напечатанных на ней книг хватило бы на целую библиотеку.

Сегодня Эрик Хэмфри был вызван на утреннее слушание как представляющий компанию первый свидетель. О’Брайен подготовил для президента компании резюме с обоснованием необходимости строительства в Тунипе и изложением всех преимуществ размещения электростанции именно в этом месте, пообещав ему «недолгое появление на публике». Далее более детальные расспросы устроил юрисконсульт комиссии. После него вопросы свидетелю стал задавать Родерик Притчетт, уполномоченный секретарь клуба «Секвойя». Оба перекрестных допроса, из которых каждый занял более часа, были конструктивны и прошли без излишних эксцессов. А вот Дейви Бердсонг, выступивший от организации «Энергия и свет для народа», к вящей радости кое-кого из публики, явно оживил атмосферу заседания.

— А ну-ка, мистер Хэмфри, — продолжил он свой допрос. — Я думаю, ты просыпаешься каждое утро с мыслью о том, что обязан сделать нечто для оправдания твоего огромного жалованья. Не так ли?

Реакция О’Брайена была незамедлительной:

— Я заявляю протест.

— Поддерживаю протест, — объявил председательствующий.

Бердсонг остался невозмутим.

— Сформулирую тот же вопрос по-другому. Считаешь ли ты, что главное в твоей работе — это придумывать планы, которые обеспечат твоей компании огромные прибыли, вроде проекта «Тунипа»?

— Я протестую!

Бердсонг повернулся к юрисконсульту компании «ГСП энд Л»:

— Почему у тебя нет магнитофона? Тогда ты мог бы нажимать на кнопку, вместо того чтобы попусту раскрывать рот.

В зале послышался смех и одиночные хлопки. Молодой председательствующий наклонился к своему соседу, чтобы посоветоваться. Это был уже пожилой судья по административному праву, государственный служащий с огромным опытом в проведении подобных слушаний. Председательствующий что-то тихо сказал судье, тот покачал головой.

— Протест отклоняется, — объявил председательствующий и добавил: — На этих слушаниях мы предоставляем ораторам значительную свободу, мистер Бердсонг, но не могли бы вы обращаться ко всем свидетелям уважительно, называя их правильно по имени. — Он попытался подавить улыбку, но у него ничего не получилось. — Не «приятель» или «Эрик-детка». И еще одно: нам хотелось бы, чтобы вопросы, которые вы задаете, имели конкретное отношение к делу.

— О, разумеется, самое конкретное! — Ответ Бердсонга прозвучал весьма экспансивно. Но затем, словно сбросив обороты, он превратился из обвинителя в смиренного просителя. — Учтите, пожалуйста, господин председательствующий, что я всего лишь простой человек, представляющий скромных людей, а не модный адвокат, как вон тот старина Оскар. — Он указал рукой на О’Брайена. — Так что если я допускаю какие-нибудь неловкости, делаю ошибки…

Председательствующий вздохнул:

— Прошу вас, продолжайте.

— Слушаюсь, сэр! Конечно, сэр. — Бердсонг повернулся к Хэмфри: — Ты слышал, что он сказал? Ты заставляешь председательствующего попусту тратить время. Поэтому нечего вилять и отвечай на мой вопрос.

— Какой вопрос? — вмешался О’Брайен. — Будь я проклят, если его помню. Думаю, что и свидетель не сможет его вспомнить.

— Пусть протоколист еще раз зачитает вопрос, — распорядился председательствующий.

Слушание приостановилось. Все, кто сидел на жестких стульях и скамейках, старались устроиться поудобнее, пока стенографист, который вел протокол заседания, разбирался в своих записях. Из дальнего конца комнаты кто-то ушел, на их места незаметно подсели другие люди. Участники заседания знали, что за те месяцы и даже годы, которые должны пройти до принятия какого-либо решения, такая сцена будет повторяться еще бесчисленное число раз. Зал заседаний, стены которого были отделаны дубовыми панелями, располагался в двенадцатиэтажном здании неподалеку от центра города. Здание принадлежало комиссии по энергоснабжению штата Калифорния, которая и проводила данную серию слушаний. Через дорогу напротив находилось здание комиссии по коммунальному хозяйству, которой еще предстояло проведение слушаний по «Тунипе», во многом повторяющих первые. Между обеими автономными комиссиями существовала непримиримая конкуренция, поэтому ходатаи порой ощущали себя как Алиса в Зазеркалье. Кроме первых двух структур, существовали еще два государственных учреждения, которые также напомнят о себе проведением собственных слушаний, — это комиссия по охране водных ресурсов Калифорнии и комиссия по контролю за состоянием воздушной среды. Каждая из четырех правительственных структур получит все отчеты и прочие документы, выработанные тремя остальными, причем большую их часть они просто проигнорируют. На более низком уровне требовалось получение разрешения от окружной комиссии по контролю за загрязнением воздуха, которая могла наложить еще более жесткие ограничения, нежели государственные структуры. О’Брайен как-то сказал своим друзьям: «Ни один человек, не имеющий непосредственного отношения к данной процедуре, никогда не поверит, до какой степени все дублируется и сколько усилий растрачивается впустую. И нас, участников этого процесса, и тех, кто породил такую безумную систему, следует признать сумасшедшими и засадить в психушку — это сберегло бы народные деньги и более эффективно служило бы интересам дела».

Стенографист дошел до последней части вопроса:

— …планы, которые обеспечат твоей компании огромные прибыли, вроде проекта «Тунипа»?

— Цель проекта «Тунипа», — ответил Хэмфри, — заключается в том, чтобы предоставить услуги нашим клиентам и обществу в целом, к чему мы всегда стремились, в связи с ростом потребности в электроэнергии. Прибыль здесь на втором месте.

— И все же прибыль будет? — упорствовал Бердсонг.

— Разумеется. Мы акционерное общество, у нас есть обязательства перед вкладчиками…

— Большая прибыль? Многомиллионная?

— Из-за огромных масштабов намеченного строительства и весьма значительных капиталовложений будут выпущены акции и облигации, которые нельзя будет продать вкладчикам, если…

— Прошу ответить «да» или «нет», — резко проговорил Бердсонг. — Будут миллионные прибыли?

Хэмфри покраснел.

— Может, и будут.

Его мучитель снова качнулся с пятки на носок.

— Итак, в разговоре о том, что для вас важнее, прибыли или услуги, мы должны полагаться только на ваше слово, мистер Хэмфри, — слово человека, который, если чудовищное надувательство с «Тунипой» навяжут народу, получит от этого всякие выгоды.

— Я протестую, — произнес О’Брайен усталым голосом. — Это уже не вопрос, а утверждение — бездоказательное, предвзятое и провокационное.

— Так много громких слов! О’кей, я беру его обратно, — проговорил Бердсонг прежде, чем успел вмешаться председательствующий. Он ухмыльнулся. — Признаться, меня охватил священный гнев, я слегка потерял самоконтроль.

Казалось, что О’Брайен изготовился возразить, но все же решил этого не делать. Как прекрасно понимали Бердсонг и все присутствующие, последние фразы обязательно будут включены в протокол, несмотря на то что Бердсонг взял свои слова обратно. А тут еще репортеры за столом для прессы, наклонив головы, строчили в своих блокнотах — прежде они этого не делали. По-прежнему наблюдая за происходящим из зрительного зала, Ним думал: «Выступление Дейви Бердсонга, без сомнения, распишут в завтрашних газетах ввиду экстравагантности лидера организации „Энергия и свет для народа“». Среди журналистской братии Ним увидел репортера-негритянку Нэнси Молино. Она внимательно наблюдала за Бердсонгом, ничего не писала, сидела прямо и неподвижно. Эта поза подчеркивала ее высокие скулы, симпатичное, однако неприступное лицо, изящное гибкое тело. Ее переполняла какая-то задумчивость. Ниму показалось, что она тоже смаковала устроенное Бердсонгом шоу. Чуть ранее мисс Молино и Ним мимолетно столкнулись возле зала заседаний. Ним едва заметно кивнул ей, она же подняла одну бровь и насмешливо улыбнулась.

Между тем Бердсонг продолжал свои наскоки.

— Скажи мне, старина Эрик… фу, извините! Мистер Хэмфри, вы когда-нибудь слышали о сохранении электроэнергии?

— Разумеется.

— Дело здесь вот в чем. По глубокому убеждению очень многих, такие проекты, как «Тунипа», вовсе не потребовались бы, если бы ваша компания всерьез занялась экономией электроэнергии. Я имею в виду, не играла бы в экономию чисто символически, а продавала бы электроэнергию с тем же упорством, с каким вы сейчас добиваетесь разрешения на строительство новых электростанций во имя все большей прибыли.

О’Брайен уже почти встал, когда Хэмфри проговорил:

— Я отвечу на этот вопрос.

Адвокат опустился в кресло.

— Во-первых, компания «Голден стейт пауэр энд лайт» вовсе не стремится продавать больше электроэнергии. Когда-то мы действовали таким образом, но уже давно отказались от подобной практики. Вместо этого мы делаем самый серьезный акцент на экономию. Однако такой подход хотя и приносит ощутимые плоды, не способен остановить непрерывный рост потребности в электроэнергии. Именно поэтому мы ставим вопрос о строительстве в Тунипе.

— И вы разделяете эту точку зрения? — уточнил Бердсонг.

— Естественно, это и мое мнение.

— Этот ваш взгляд страдает такой же предвзятостью, как и первый, можно подумать, вам все равно, принесет «Тунипа» прибыль или нет.

О’Брайен объявил протест:

— Это искаженная подача фактов. Свидетель не утверждал, что ему безразлично, будет ли прибыль.

— Вполне допускаю. — Бердсонг резко повернулся к О’Брайену. Его массивная фигура, казалось, еще больше увеличилась в размерах, когда он повысил голос. — Мы хорошо знаем, что все в «Голден стейт пауэр энд лайт» думают о прибыли — большой, огромной, чудовищно грабительской. Причем за счет мелких потребителей, скромных работяг этого штата, которые платят по счетам и которые примут на себя расходы по строительству «Тунипы», если…

Остальная часть фразы потонула в одобрительных криках, аплодисментах и топоте ног. Среди этого гвалта председательствующий, стучавший своим молоточком, пытался призвать к порядку. Какой-то крикун, сидевший рядом с Нимом, заметил, что тот ведет себя достаточно спокойно. Прозвучал воинственный вопрос:

— Разве тебя все это не волнует?

— Нет, волнует, — ответил Ним.

Ним понимал, что, если бы это было настоящее судебное заседание, Бердсонга уже давно привлекли бы к судебной ответственности за оскорбление суда. Но этого не произойдет ни сейчас, ни позднее, так как слушания лишь имитировали судебное заседание, поэтому заседания проводились в раскованной обстановке, а на возникавшие при этом безобразия смотрели сквозь пальцы. Оскар О’Брайен объяснил причины таких нравов на одном из брифингов накануне слушаний:

— Общественные комиссии ужасно боятся вот чего: если они сегодня не позволят выговориться всем без исключения, завтра их потащат в суд с обвинениями в том, что важные показания так и не были выслушаны. Это может означать отмену принятого решения, то есть результаты многолетних усилий перечеркиваются только потому, что какому-то болтуну велели заткнуться или был пресечен малозначительный спор. Этого не хочет никто, и мы тоже. Таким образом, по общему согласию, разным демагогам и чокнутым гарантируется неограниченная возможность говорить что угодно и сколько угодно долго. В результате слушания сильно затягиваются, и тем не менее это наиболее рациональный путь.

Ним знал, именно поэтому опытный судья по административному праву покачал головой несколько минут назад, посоветовав молодому председательствующему не снимать с обсуждения спорный вопрос Бердсонга. А еще О’Брайен объяснил, что такие адвокаты, как он, участвуют в деле от имени ходатаев, высказывают меньше протестов на такого рода слушаниях, чем в суде. «Мы стараемся возражать только против того, что вопиюще ошибочно и подлежит исправлению в протоколе». Ним подозревал, что возражения О’Брайена в ходе устроенного Бердсонгом перекрестного допроса с участием Эрика Хэмфри преследовали в основном цель его успокоить, хотя президент и без того не больно-то желал появляться на слушаниях. Ним был уверен, что, когда придет его очередь давать показания и проходить перекрестный допрос, рассчитывать на помощь О’Брайена ему не придется.

— Давайте вернемся, — продолжал Дейви Бердсонг, — к тем огромным прибылям, о которых мы говорили. Вспомним о том, как все это складывается на счетах, которые потребители выплачивают ежемесячно…

Еще целых полчаса руководитель «Энергии и света для народа» продолжал свой допрос. Он задавал наводящие вопросы в отрыве от реальных фактов, кривлялся, как клоун, стараясь внушить слушателям мысль о том, что главной целью проекта «Тунипа» являются сверхприбыли, во имя которых компания и стремится к получению лицензии. Ним заключил про себя: хотя обвинение ложно, его частое повторение по рецепту Геббельса дает эффект. На него, без сомнения, клюнут средства массовой информации и, возможно, даже отнесутся к нему с доверием. А это и является одной из целей Бердсонга.

— Благодарю вас, мистер Хэмфри, — сказал председательствующий, когда президент «ГСП энд Л» спустился со свидетельского кресла. Эрик Хэмфри кивнул в ответ и с явным облегчением покинул зал. Затем вызвали еще двух свидетелей от «ГСП энд Л». Оба являлись специалистами-инженерами. Их показания и перекрестный допрос ничем примечательным не отличались, однако растянулись на целых два дня, после чего слушания были отложены до следующего понедельника. Ним, которому выпала главная роль в изложении концепции «ГСП энд Л», окажется на свидетельском месте, как только слушания возобновятся.

Глава 9

Три недели назад, когда Руфь напугала Нима, заявив, что собирается на время уехать, Ним считал вполне вероятным, что она передумает. Но этого не произошло. И вот теперь, в пятницу вечером, когда слушания по проекту «Тунипа» были отложены на выходные, Ним оказался дома один. Еще до отъезда Руфь отвезла Леа и Бенджи к своим родителям, которые жили на другом конце города. Договорились, что дети будут находиться у Нойбергеров до самого возвращения Руфи, как бы долго это ни продлилось. Руфь говорила об этом весьма туманно, даже не намекнув, куда и с кем отправляется.

— Я уезжаю. На неделю, а может быть, и две, — сказала она Ниму несколько дней назад.

Зато о какой-либо неопределенности по отношению к мужу говорить не приходилось. Оно было однозначно холодным. Казалось, что в душе она приняла какое-то окончательное решение, и теперь ей оставалось реализовывать задуманное. А вот что это было за решение и как оно скажется на нем самом, Ним понятия не имел. Сначала он внушал себе, что вся эта история не может его не беспокоить, но вскоре с грустью обнаружил, что ему безразлично. По крайней мере он не сильно переживал. Поэтому Ним не очень-то возражал, когда Руфь объявила, что сделала все, что наметила, и в конце недели уезжает. Ним отдавал себе отчет в том, что ему несвойственно было пускать вещи на самотек. Он по натуре был склонен быстро принимать решения, планируя свои действия заранее. Это качество принесло ему признание и успешное продвижение по службе. Но теперь, когда речь шла о его семейных делах, он испытывал какое-то странное нежелание что-либо предпринимать, а может быть, и трезво взглянуть на реальное положение вещей. Он уступал инициативу Руфи. Если она решит бросить его, чтобы затем подать на развод, что выглядело бы вполне логично и естественно, он не стал бы сопротивляться и даже отговаривать ее от этого шага. Однако он не намерен проявлять инициативу. По крайней мере пока. Когда Ним — это было не далее как вчера — спросил Руфь, готова ли она обсудить положение, создавшееся в их семье, она сказала:

— Мы с тобой только воображаем, что женаты. Мы даже не говорили об этом. Но думаю, что надо бы… Вероятно, когда вернусь.

— А чего откладывать? — спросил Ним.

— Нет, я дам знать, когда буду готова, — ответила она деловым тоном. И все.

Мысль о Леа и Бенджи частенько посещала Нима, когда он размышлял о вероятности развода. Разумеется, это стало бы для детей ужасным потрясением, и ему было грустно думать об их страданиях. Однако дети чаще всего нормально переносят разводы родителей, и Ним знал многих детей, которые относились к таким житейским передрягам как к неизбежной перемене в жизни. Видимо, в случае развода он мог бы общаться с Леа и Бенджи даже чаще, чем сейчас. Подобное случалось с целым рядом отцов, ушедших из семьи. Однако при всем этом надо дождаться возвращения Руфи, думал он, бесцельно бродя в пятницу вечером по пустому дому. Полчаса назад Ним позвонил Леа и Бенджи. Не без труда он уговорил своего тестя Арона Нойбергера, который допускал использование телефона по субботам разве что в экстренных случаях, подозвать детей к телефону. Ним продолжал названивать, пока тесть не уступил и не поднял трубку.

— Я хочу поговорить со своими детьми, — резко бросил Ним, — и плевать я хотел, если сегодня вторник Микки-Мауса.

Когда Леа через несколько минут подошла к телефону, она мягко упрекнула его:

— Папа, ты расстроил дедушку.

Ним порывался ответить: «Ну и хорошо», — однако у него хватило мудрости, чтобы воздержаться. Они поговорили о школе, о предстоящем соревновании по плаванию и о занятиях балетом. О Руфи ни слова. Ним чувствовал: Леа догадывается, что у них не все в порядке, но ей было как-то неловко задавать вопросы по такому поводу. После разговора с Бенджи он почувствовал раздражение, которое родители так часто вызывали у Нима.

— Пап, — сказал Бенджи, — а я пройду обряд бар мицва? Дедушка сказал, что я обязательно должен это сделать. А бабушка говорит, если я этого не сделаю, то никогда не стану настоящим евреем.

Черт бы побрал этих Нойбергеров! Вечно суют нос не в свое дело! Неужели нельзя быть просто любящими бабушкой и дедушкой, чтобы позаботиться о Леа и Бенджи пару недель, не вбивая им в голову мысли о религии? Это ведь даже неприлично так вот поспешно набрасываться на детей, покушаясь на родительские права Нима и Руфи. Ним сам хотел поговорить с Бенджи об этом, обговорить все спокойно, интеллигентно, по-мужски, не вываливать это на него с бухты-барахты. «Ну ладно, — поинтересовался внутренний голос, — почему же ты тогда этого не сделал? У тебя ведь было столько времени. Если бы ты это сделал, тебе бы не пришлось сейчас размышлять, как ответить на вопрос Бенджи».

— Никому не надо совершать обряд бар мицва, — сказал Ним как отрезал. — Я этого не делал. И то, что сказала твоя бабушка, — ерунда.

— Дедушка говорит, что мне многому придется научиться. — В голосе Бенджи все еще звучали нотки сомнения. — Он сказал, что с этой учебой мне надо было начинать значительно раньше.

Не звучал ли в настойчивом, еще не окрепшем голоске Бенджи упрек? По правде говоря, подумалось Ниму, очень даже возможно, вполне вероятно, что в свои десять лет Бенджи понимал куда больше, чем кажется взрослым. Поэтому не отражал ли вопрос Бенджи то же инстинктивное стремление к отождествлению себя с предками, которое ощущал и Ним, но которое он подавлял в себе, хотя и не полностью? Он не был уверен. Однако это не уменьшило его негодования по поводу того, каким образом проблема выплеснулась на поверхность. Хотя он заставил себя отказаться от еще одной резкости — просто от этого всем было бы не лучше, а хуже.

— Послушай, сын, только что сказанное тобой просто-напросто не совсем так, у нас еще достаточно времени, чтобы разобраться с бар мицвой. Надо учитывать, что твои бабушка с дедушкой придерживаются взглядов, которые мы с мамой не разделяем. — Ним не был уверен, насколько этот вывод имел отношение к Руфи, но ее здесь не было, чтобы возразить. Поэтому Ним продолжал: — Как только вернется твоя мать, а вы приедете домой, мы подробно обо всем поговорим. О’кей?

Бенджи выдавил из себя «о’кей» с какой-то неохотой, и Ним понял, что должен сдержать обещание, чтобы не утратить доверие сына. Ему даже пришла в голову идея пригласить на некоторое время в гости из Нью-Йорка своего отца, чтобы обеспечить противовес нынешнему воздействию на Бенджи. Дряхлый восьмидесятилетний старик Исаак Голдман по-прежнему едко, цинично и язвительно высказывался об иудейской религии и не упускал случая, чтобы сцепиться в споре с ортодоксальными евреями. И все же нет, решил Ним. Это было бы так же нечестно, как нынешнее поведение Нойбергеров.

После разговора по телефону, пока Ним смешивал себе виски с содовой, его взгляд упал на портрет Руфи, написанный маслом несколько лет назад. Художник удивительно точно подметил утонченную красоту и безмятежность Руфи. Ним приблизился к картине и стал ее внимательно разглядывать. Лицо, особенно мягкие серые глаза, получилось у автора лучше всего. Точно так же волосы — черные, блестящие, как всегда идеально причесанные. На сеансах Руфь позировала в открытом вечернем платье. Ее изящные плечи были воспроизведены столь правдоподобно, что смотрящему на картину она представлялась абсолютно живой. На одном плече даже была маленькая темная родинка, которую вскоре после окончания портрета ей удалили хирургическим путем.

Ним снова вернулся в мыслях к безмятежному выражению лица Руфи, что художнику удалось лучше всего. «Мне бы сейчас немного ее безмятежности», — подумал Ним. Эх, как ему хотелось поговорить с Руфью о Бенджи и бар мицве. Черт возьми! И куда только она могла уехать на целых две недели, и кто этот мужчина? Ним был уверен, что Нойбергеры в общем в курсе дела. Уж по крайней мере они, наверное, знают, как с ней связаться. Ним слишком хорошо знал свою жену и не мог допустить, что она исчезнет и станет абсолютно недосягаемой для детей. Он не сомневался — ее родители наверняка будут держать язык за зубами насчет исчезновения своей дочери. От этой мысли он еще больше разозлился на тестя и тещу.

Выпив еще порцию виски с содовой, он побродил по дому и, вернувшись к телефону, набрал домашний номер Гарри Лондона. Они не общались уже целую неделю, что само по себе было необычно. Когда Лондон поднял трубку, Ним спросил:

— Хочешь приехать ко мне домой и выпить рюмку-другую?

— Извини, Ним, хотелось бы, да вот не могу. Договорился кое с кем пообедать. Скоро ухожу. Ты слышал о последнем взрыве?

— Нет. Когда это случилось?

— Час назад.

— Кто-нибудь пострадал?

— На этот раз никто, но это единственная хорошая новость. Две мощные бомбы заложили на пригородной подстанции «ГСП энд Л», — сказал Гарри Лондон. — В результате взрыва более шести тысяч домов в этом районе остались без электроэнергии. К месту аварии срочно доставлены передвижные трансформаторы, смонтированные на грузовиках, однако маловероятно, что электроснабжение удастся полностью восстановить до завтрашнего дня. Эти безумцы проявляют все большую выдумку, — заметил Лондон. — Они усвоили, где мы наиболее уязвимы, куда поставить свои шутихи, чтобы причинить максимальный ущерб.

— Уже известно, это та же группа?

— Да. «Друзья свободы». Они позвонили в программу «Новости пятого канала» прямо перед взрывом и сообщили, где все произойдет. Однако что-либо предпринять было уже поздно. Получается одиннадцать взрывов за два месяца. Я подсчитал.

Ним знал, что Лондон, не будучи непосредственным участником расследования, располагал своими источниками информации. Поэтому Ним спросил:

— Полиция или ФБР что-нибудь выяснили?

— Пока пусто. Я же сказал, устроившие эти взрывы проявляют все большую выдумку, это факт. Нисколько не сомневаюсь, что, прежде чем нанести удар, они тщательно изучают цели, прикидывают пути быстрого и незаметного подхода и отхода, чтобы причинить максимальный ущерб. Эта банда «Друзей свободы», так же как и мы, знает, что нам потребовалась бы целая армия, чтобы обеспечить всеобщую охрану объектов.

— И нет никаких зацепок?

— Опять пусто. Помнишь, что я говорил раньше? Если полиции удастся раскрыть это дело, то только по счастливой случайности или если кто-то из злоумышленников совершит промашку. Ним, это только по телевизору или в детективных романах все преступления раскрываются, в реальной же полицейской практике нередко усилия оказываются тщетными.

— Знаю, знаю, — проговорил Ним, слегка раздосадованный тем, что в голосе Лондона снова зазвучали назидательные нотки.

— Хотя есть тут одна забавная деталь, — задумчиво проговорил руководитель отдела по охране собственности.

— Какая же?

— На некоторое время количество взрывов стало меньше, они почти прекратились. Но вдруг резко возобновились. Похоже на то, что у их организаторов появился новый источник взрывчатки или денег или и то и другое.

Ним задумался и переменил тему разговора:

— А что нового с кражей электроэнергии?

— Не так уж много, черт возьми. Мы, разумеется, стараемся, но попадается в основном мелкая рыбешка. Передаем в суд пару дюжин новых дел о порче счетчиков и краже электроэнергии. Но это все равно что затыкать сотню пробоин, зная, что их на десять тысяч больше. Вот только откуда взять для всего этого людей и время?

— Как насчет большого административного здания? Вы ведь там ведете наблюдение.

— Торговля земельными участками «Зако». Да, не сводим с них глаз. Но пока ничего конкретного. Прямо как заколдованные. — Гарри Лондона было не узнать. В его голосе сквозила депрессия.

«Может, мне передалось его дурное настроение», — подумал Ним, когда распрощался и повесил трубку. Ему по-прежнему было тревожно в пустом доме. Итак, кому бы еще позвонить?

Ним подумал об Ардит, но затем сразу отбросил эту идею. Он еще не был готов — и, возможно, никогда не будет — выслушивать религиозные проповеди Ардит Тэлбот. Однако мысль об Ардит напомнила ему об Уолли-младшем, которого Ним недавно дважды навестил в больнице. Жизнь Уолли была вне опасности, поэтому его перевели в обычную палату. Однако его ждали еще месяцы, а может, и годы мучительных и болезненных пластических операций. Поэтому неудивительно, что у Уолли было скверное настроение. О его сексуальной неполноценности речь не заходила.

Вспомнив об Уолли, Ним с чувством некоторой вины отметил, что ему в этом отношении ничто не угрожает. Впрочем, не позвонить ли ему одной из своих подружек? Кое с кем он не виделся уже несколько месяцев, но они, возможно, были бы не прочь выпить и пообедать с ним где-нибудь поздним вечером, ну и все остальное. В общем, если он предпримет какое-то усилие, ему не придется коротать ночь одному. И все же ему не хотелось утруждать себя. А может, Карен Слоун? Нет. При всей симпатии к ней сейчас было не до нее. Тогда работа? На его письменном столе в штаб-квартире компании «ГСП энд Л» накопилась целая стопка бумаг. Если он отправится туда сейчас, то не в первый раз ему придется вкалывать всю ночь напролет, чтобы, воспользовавшись ночной тишиной, переделать все, на что не хватает времени днем.

Эта идея показалась ему очень даже привлекательной. Слушания по проекту «Тунипа» уже поглотили массу драгоценного времени, и этим заседаниям конца края не видно. Поэтому текущую рабочую нагрузку надо как-то привязать к его нынешнему графику. И все же нет, это тоже не годится. О какой тишине в таком настроении может идти речь! А какой еще работой можно было бы отвлечь сознание?

Интересно, чем бы он мог увлечься, чтобы подготовиться к своему дебюту в понедельник в качестве свидетеля? Его уже детально проинструктировали. И все же оставалось кое-что еще, позволявшее не капитулировать перед неожиданностями.

Внезапно ему в голову пришла идея, возникшая из ниоткуда, выскочившая, как сухарь из тостера. УГОЛЬ! Тунипа — это уголь. Без угля, который будет доставляться в Калифорнию из штата Юта, никакой электростанции в Тунипе не будет. И все же, хотя Ним обладал обширными техническими знаниями об угле, его практический опыт оставался ограниченным по очень простой причине. До недавних пор в Калифорнии не существовало электростанций, работающих на угле. Тунипе суждено было стать первой тепловой электростанцией в истории штата.

Разумеется, в ближайшие выходные надо отправиться, как в паломничество, на угольную электростанцию. А оттуда он вернется прямо на слушание по «Тунипе», сохранив в памяти яркое воспоминание о внешнем виде, звуке, вкусе и запахе угля.

Инстинктивно Ним ощущал, что в этом случае он окажется более убежденным и серьезным свидетелем. Одновременно разрешится и накатившее на него в выходные состояние неприкаянности. Только вот где находится эта работающая на угле электростанция? Как только Ним одним махом отмел одолевавшие его терзания, он снова смешал виски с содовой, сел у телефона, поставил рядом бокал и позвонил в справочную Денвера, штат Колорадо.

Глава 10

Рейс номер четыреста шестьдесят компании «Юнайтед эрлайнз» вылетел по расписанию с Западного побережья ровно в 7.15 утра. Оторвавшись от земли, «Боинг-727/200» резко набрал высоту. Утреннее солнце, всего несколько минут назад осветившее горизонт на востоке, окрасило землю в нежные красно-золотистые цвета. Мир показался Ниму свежим и чистым, как всегда бывает на восходе солнца, причем эта иллюзия длится обычно не более получаса. Закончив подъем, реактивный лайнер летел на восток. Ним откинулся в удобном кресле салона первого класса. Он без колебаний отправился в это авиапутешествие за счет компании. Пока Ним в темноте ехал в аэропорт, размышляя о своих планах, он вновь пришел к выводу, что вчерашняя неожиданная идея не лишена здравого смысла. Это будет беспосадочный перелет до Денвера, и продлится он всего два часа двадцать минут. Там его встретит старый друг Фестон Джоунз. Жизнерадостная, явно с незаурядным характером молодая стюардесса (у американской авиакомпании, несомненно, был опыт отбора именно таких девушек) подала омлет, убедив Нима, несмотря на ранний час, отведать еще калифорнийского вина.

— Да не смущайтесь вы, — проговорила она, почувствовав его колебание. — Вы отряхнули прах земной со своих ног, так что дайте душе свободу, наслаждайтесь.

Ним действительно наслаждался рислингом «Мирассо» — может быть, не самого высшего качества, но все же добротным сортом виноградного вина. И прилетел в Денвер отдохнувшим после минувшей ночи. В международном аэропорту Стейплтон Фестон дружески пожал Ниму руку и повел прямо к своей машине, так как тот не сдавал в багаж свою сумку со сменой белья. Фестон и Ним вместе учились в Стэнфордском университете, жили в одной комнате и были близкими друзьями. В те времена они делились друг с другом всем, в том числе и подружками, у них практически не было секретов друг от друга. Их дружба продолжалась, хотя встречались они не часто, лишь изредка переписывались. Они и прежде, и сейчас отличались друг от друга манерой поведения. Фестон был спокойным, целеустремленным, незаурядным и по-мальчишески симпатичным человеком. Он старался не очень выделяться на общем фоне, хотя при необходимости мог и власть употребить. Он обладал развитым чувством юмора. По случайному совпадению Фестон прошел те же ступени карьеры, что и Ним, и теперь занимал такое же положение — вице-президент по планированию — в энергокомпании штата Колорадо, одной из самых уважаемых компаний по производству и распределению электроэнергии и природного газа. К тому же Фестон обладал тем, чего так недоставало Ниму. Он приобрел богатый практический опыт производства электроэнергии с использованием угля.

— Как дела дома? — спросил Ним, когда они направлялись к автостоянке близ аэропорта. Его друг уже восемь лет был удачно женат на искрящейся весельем англичанке по имени Урсула. Ним ее знал, и она ему нравилась.

— Все в порядке. Надеюсь, у тебя тоже.

— По правде сказать, нет.

Ним надеялся, что достаточно ненавязчиво дал понять, что ему не хочется обсуждать их с Руфью проблемы. Очевидно, так и было, потому что Фестон не порывался больше спрашивать его о семейных делах.

— Урсула ждет тебя. Ты, конечно, остановишься у нас.

Ним пробормотал слова благодарности, и они сели в машину Фестона — «форд-пинто». Ним знал, что Фестон разделял его нелюбовь к машинам, сжигающим слишком много бензина. Был яркий, сухой, солнечный день. Когда они ехали в Денвер, на западе сияли снежные вершины изумительных по красоте чистых Скалистых гор.

— Как здорово, что ты все-таки приехал, — тихо заметил Фестон, — пусть даже ради того, чтобы познать вкус угля.

— Звучит по-идиотски, правда, Фес?

Вчера вечером Ним объяснил по телефону причину своего неожиданного желания увидеть работающую на угле электростанцию.

— Кому дано решать, что умно и что глупо? Эти бесконечные слушания обернулись безумием — не сама их идея, а то, как они проводятся. Мы в Колорадо связаны по рукам и ногам, как и вы в Калифорнии. Никто не желает давать разрешения на строительство новых электростанций. А когда лет через пять или шесть придется сокращать подачу электроэнергии, нас станут обвинять в том, что мы не смотрели вперед, не готовились к предстоящему энергетическому кризису.

— Ваши люди собираются строить электростанции, работающие на угле?

— Разумеется, черт возьми! Когда Бог создавал полезные ископаемые, он проявил щедрость к Колорадо — одарил эти края углем, а арабов — нефтью. Причем не каким-нибудь третьесортным углем, а высокого качества, с низким содержанием серы. Он горит практически бездымно. Большая часть пластов залегает близко к поверхности земли, поэтому его легко добывать. Но ты и сам все это знаешь.

Ним кивнул, потому что это действительно было хорошо ему известно. Потом, задумавшись, он произнес:

— К западу от Миссисипи залегают такие месторождения угля, что их хватит на энергоснабжение всей страны на три с половиной столетия. Но это при условии, что нам позволят приступить к их освоению.

На миниатюрном автомобиле Фестон маневрировал в субботнем транспортном потоке, который не отличался особой плотностью.

— Мы поедем прямо на объект «Чероки», — объявил Фестон. — Он самый крупный. Пожирает уголь, как голодный бронтозавр.

— Мы сжигаем здесь в среднем семь с половиной тысяч тонн в день, иногда больше, иногда меньше. — Управляющий станцией «Чероки» выкрикивал технические данные для Нима, изо всех сил стараясь, чтобы его было слышно в грохоте мельниц, растиравших уголь в порошок, вентиляторов и насосов.

Управляющим был подвижный светловолосый молодой человек по фамилии Фолджер, которая была выведена по трафарету на красной защитной каске. На голове Нима красовалась белая каска с надписью: «Посетитель». Фестон захватил свою собственную каску. Они стояли на стальном листовом полу около гигантского котла, в который только что измельченный в пыль уголь вдувался в огромном количестве потоком горячего воздуха. В котле уголь мгновенно воспламенялся и нагревался до белого каления. Фрагмент этого пекла можно было наблюдать через своеобразный застекленный иллюминатор, словно позволявший заглянуть в ад в дверной глазок.

Возникавший при сгорании угля жар передавался в решетчатую систему котельных труб, где вода немедленно превращалась в пар высокого давления. Затем пар с шумом поступал в специальное отделение, где нагревался до сверхвысоких температур, достигавших тысячи градусов по Фаренгейту. Пар, в свою очередь, вращал турбины генератора, который вместе с другими агрегатами «Чероки» вырабатывал почти 750 000 киловатт электроэнергии, потребляемой Денвером и прилегающими к нему населенными пунктами.

С того места, где они стояли, можно было видеть только небольшую часть котла; его общая высота равнялась пятнадцатиэтажному дому. Вокруг был сплошной уголь — его вид, звук, запах и вкус вытесняли все прочие ощущения. Угольная пыль хрустела под ногами. Ним чувствовал эту пыль у себя на зубах, она забивалась в ноздри.

— Мы тут стараемся убирать как можно чаще, — поспешил заверить их управляющий Фолджер. — Однако уголь грязный.

А Фестон громко добавил с улыбкой:

— От него больше грязи, чем от нефти и воды. Ты уверен, что хочешь притащить эту пакость к себе в Калифорнию?

Ним утвердительно кивнул, не пытаясь перекричать грохот воздуходувок и конвейеров. Затем, передумав, крикнул в ответ:

— Мы присоединимся к чумазой братии! У нас нет другого выхода!

Он радовался уже потому, что решился сюда приехать. Хотя бы ради того, чтобы ощутить, что такое уголь, нерасторжимо связанный с проектом «Тунипа» и с его показаниями в качестве свидетеля на следующей неделе. Король Уголь! Совсем недавно Ним где-то прочитал, что «старый Король Уголь снова возвращается на свой трон». Видимо, так оно и должно быть, подумалось ему. Альтернатива здесь не просматривалась.

За последние десятилетия Америка повернулась спиной к углю, подарившему тогда еще молодой стране дешевую электроэнергию, перспективу роста и процветания. Другие источники энергии — прежде всего нефть и газ — вытеснили уголь, так как они были чище, с ними было легче работать, их было проще добывать, и какое-то время они казались дешевле. Но это уже в прошлом! Несмотря на недостатки угля, от которых невозможно отмахнуться, огромные залежи «черного золота» все еще остаются спасением для Америки, ее последним и самым важным природным богатством, ее главным козырем.

Наконец Ним заметил, что Фестон жестом предлагает ему идти дальше. Еще целый час они исследовали шумный, забитый угольной пылью лабиринт «Чероки», надолго задержались около гигантских электростатических пылесборников, обязательных согласно требованиям законов об охране природы. Эти пылесборники улавливали золу, которая иначе выбрасывалась бы через дымовые трубы в воздух. Генераторные залы, похожие на соборы, с их знакомым оглушающим гулом напоминали о том, что независимо от вида электроносителя объект отвечает своему назначению — производить электроэнергию в исполинских масштабах.

Наконец Ним, Фестон и Фолджер выбрались из здания электростанции на переход, расположенный почти на самом верху — в двухстах футах над землей. Этот переход соединялся с лабиринтом других переходов внизу с помощью крутой стальной лестницы и представлял собой металлическую решетку, через которую было видно все происходившее под ней. Рабочие, перемещавшиеся по нижним переходам, казались мухами. В первый момент Ним со страхом смотрел себе под ноги и сквозь решетку, но уже несколько минут спустя привык. Молодой Фолджер объяснил, что такие решетки были придуманы в расчете на зиму, чтобы лед и снег проваливались сквозь них.

Даже на такой высоте вокруг стоял невообразимый шум. Поднимавшиеся из охладительных башен электростанции клубы пара ветром сносило в сторону. Они то проходили сквозь решетки перехода, то окутывали его со всех сторон. В какой-то момент Ним оказался в объятиях такого облака. Ему представилось, что он совсем один, тем более что видимость упала до одного-двух футов. Потом водяной пар унесло порывом ветра, и взгляду открылась панорама окраинных районов Денвера, а в отдалении показались высотные здания центральной части города. Хотя день был солнечный, ветер наверху дул холодный и резкий. Ним дрожал от озноба. Он чувствовал себя одиноким, изолированным от мира, его угнетало какое-то ощущение опасности.

— Вот земля обетованная, — сказал Фестон. — Если ты достигнешь поставленной цели, именно так все будет выглядеть в Тунипе. — Он показал на участок земли акров пятнадцати прямо перед ними. Всю эту площадь занимала огромная гора угля.

— Там, внизу, вы видите четырехмесячный запас угля для станции, почти миллион тонн, — сказал Фолджер.

— А под этой массой угля когда-то был прекрасный луг, — добавил Фестон. — Теперь же это — позорное пятно, чего никто и не оспаривает. Но нам это необходимо. Вот в чем загвоздка.

Пока они смотрели вниз, дизельный локомотив доставил на подъездной путь еще один состав грузовых платформ с углем. Их, не расцепляя, одну за другой подтягивали на опрокидыватель, который затем переворачивался, вываливая содержимое платформ на тяжелые решетки. Под ними проходили конвейеры, перебрасывавшие уголь на электростанцию.

— Между прочим, никогда не останавливаются, — сказал Фестон. — Никогда.

Ним уже представил себе, сколько будет серьезных возражений против попытки перенести все это в мир нетронутой дикой природы Тунипы. Глядя на вещи упрощенно, он разделял взгляд своих оппонентов. Однако, говорил он себе, главное — это электроэнергия, которая будет вырабатываться в Тунипе. Поэтому придется идти на жертвы, вторгаясь в живую природу. Они спустились по внешней металлической лестнице на пролет ниже и снова остановились. Теперь они оказались под серьезным прикрытием, поэтому порывы ветра ослабли. Однако окружающий шум усилился.

— Когда вы начнете работать с углем, — говорил управляющий, — то столкнетесь с бо́льшим количеством несчастных случаев, чем при работе с нефтью, газом или ядерной энергией. У нас здесь действует продуманная система по технике безопасности. И тем не менее…

Но Ним его не слушал. Немыслимое дело, но по совпадению, которое преподносит только жизнь, в реальности, а не в фантазиях писателя, прямо на его глазах происходил самый настоящий несчастный случай.

Примерно в пятидесяти футах от Нима, за спиной его собеседников, двигался угольный конвейер. Его лента из гибкой резины и стали, ползущая по цилиндрическим роликам, перемещала уголь к дробилкам, которые размельчали его на мелкие кусочки. Затем уголь перемалывался в пыль, пригодную для мгновенного сжатия. В данный момент участок конвейера оказался заблокирован, переполнившись глыбами угля. Но лента надвигалась, и уголь стал сваливаться через оградительные бортики. Над движущимся конвейером рабочий, явно рискуя, попытался с верхней решетки пробить затор с помощью железного лома. Как потом узнал Ним, это запрещено. Правилами техники безопасности предусматривалось сначала остановить конвейер, а потом уже расчищать затор. Однако работники станции, стараясь обеспечить непрерывную подачу угля, данное правило иногда нарушали.

За одну или две секунды, пока Ним наблюдал за происходящим, рабочий соскользнул с решетки, попытался зацепиться за ее край, но снова поскользнулся и теперь уже свалился на движущийся под ним конвейер. Ним видел, что у человека раскрыт рот, — видимо, он кричал от боли, но его голос растворился в окружающем грохоте. Наверное, он получил тяжелую травму при падении. Но конвейер продолжал тащить его наверх, все ближе к тому месту, где дробилка, заключенная в металлический короб, неотвратимо должна была разметать человека на куски. Кругом никого не было. Никто, кроме Нима, не видел, что случилось. Успев только крикнуть:

— Остановите конвейер! — он бросился вперед, нырнув между Фестоном и Фолджером, и рванулся от них. Оба резко повернулись, недоумевая, в чем дело. Когда до них дошло, что происходит, они кинулись вслед за Нимом. К этому моменту он был уже далеко впереди.

Лента конвейера в том месте проходила в нескольких футах от перехода и далее поднималась вверх. Взбираться на нее было крайне неудобно. Поэтому Ним решил рискнуть и прыгнул. Когда он неловко приземлился на движущуюся ленту, упав на руки и колени, острый край угольной глыбы поранил ему левую руку. Но Ним, не обращая на это внимания, стал карабкаться вперед и вверх по кускам угля, которые расползались у него под ногами. Ним приближался к рабочему, который, оглушенный в результате падения, едва шевелился чуть выше на конвейере. Теперь он находился уже менее чем в трех футах от смертоносного механизма, и это расстояние неумолимо сокращалось. Все происшедшее далее уложилось в доли секунды. Ним добрался до рабочего и схватил его за одежду, пытаясь оттащить назад. Вначале это ему удалось, но потом он услышал треск рвущейся материи и почувствовал: что-то не пускает его. Каким-то образом одежда рабочего зацепилась за ленту конвейера. Ним снова и снова пытался выдернуть, но ничего не получалось. Теперь лязгающий механизм был уже совсем близко. Ним изо всех сил отчаянно старался хотя бы сдвинуть рабочего с места, понимая, что это последний шанс его спасти. Все тщетно. Правая рука бедолаги, вытянутая вперед, оказалась внутри дробилки. И тут раздался леденящий душу хруст костей. Хлынула кровь, так как лента конвейера неумолимо ползла вперед. К своему неописуемому ужасу, Ним почувствовал, что застряла и его собственная одежда. Было уже слишком поздно спастись даже самому. И в этот момент конвейер замер. После короткой паузы лента двинулась в обратном направлении, неторопливо доставив Нима туда, где он на нее вспрыгнул, и снова остановилась. Как потом выяснилось, Фолджер под конвейером бросился прямо к контрольному устройству, изо всех сил надавил на кнопку «стоп» и заставил конвейер двинуться обратно.

Подоспевшие люди тянули руки, чтобы помочь Ниму вернуться на переход. Все громче раздавались крики и топот, по мере того как на место происшествия сбегались еще люди. С конвейера сняли стонущего раненого — он был в полубессознательном состоянии и истекал кровью. Где-то внизу зазвучал аварийный сигнал. Опустившись на колени перед пострадавшим, Фолджер снял ремень и сделал из него жгут. А Фестон Джоунз открыл металлический ящик и принялся названивать по телефону, отдавая разные приказы. Ним услышал, как он сказал:

— Пришлите «скорую помощь», и побыстрее.

Глава 11

— Может быть, я и не такой блистательный герой, как ты, — весело объявил Фестон, — но в этом городе у меня тем не менее есть кое-какие связи. — Он говорил по телефону в соседней комнате и только что вернулся в гостиную к Ниму. Гость был в одолженном у хозяина домашнем халате, левая рука забинтована, в правой — бокал виски с содовой. Фестон продолжал: — Твой костюм чистят по особому заказу. Скажу тебе, не так-то просто это было устроить в субботу, да еще под вечер. Его доставят сюда позже.

— Спасибо.

Вслед за Фестоном появилась его жена Урсула со своей младшей сестрой Дафной, которая приехала в гости из Англии вместе с маленьким сыном. Ниму уже бросилось в глаза, до чего обе сестры были похожи друг на друга. Ни одну из них нельзя было назвать хорошенькой в привычном смысле слова: обе — рослые, с широкой костью, высоколобые, с крупным ртом, чуть великоватым, чтобы быть красивым. Но обе излучали так много радостного жизнеощущения, что отдельные недостатки их внешнего облика можно было забыть. Ним познакомился с Дафной всего полчаса назад, и она ему сразу же понравилась.

— Есть еще новости, — сообщил Фестон Ниму. — Парень, которому ты спас жизнь, сохранит руку. Хирурги говорят, что им удастся срастить ее. И хотя с такой рукой он уже никогда больше не сможет сгребать лопатой уголь, по крайней мере сможет обнимать жену и троих малышей. И еще. Его жена просила передать тебе, что они с детьми пойдут сегодня в церковь и поставят свечки своему святому за Нимрода Голдмана, эсквайра. Я передаю это тебе, на случай если ты веришь в такие вещи.

— Ох, да погоди же ты, Фес, — подключилась к разговору Урсула. — У меня слезы накатываются на глаза.

— По правде говоря, — признался ее муж, — я тоже растрогался.

Ним возразил, и уже не в первый раз:

— Да не совершил я ничего особенного, если это вообще заслуживает разговора. А вот твой человек, Фолджер, остановил конвейер и…

— Послушай, — сказал Фестон. — Ты первый увидел, что происходит, и среагировал мгновенно, и та пара футов, на которые ты оттащил парня, означали его спасение. Кроме того, миру нужны герои. Зачем же это отвергать?

По происшествии всего нескольких драматических минут, вместивших в себя столько всего на верхнем переходе, события развивались стремительно. Пострадавшему рабочему, имя которого Ниму до сих пор оставалось неизвестно, была оказана срочная медицинская помощь. Затем его осторожно уложили на носилки, которые принесли двое прибежавших на переход работников станции. Уже через несколько минут после того, как Фестон вызвал по телефону «скорую помощь», послышался слабый звук сирены, доносившийся из центральной части Денвера. И вот все увидели стремительно приближавшуюся красную мигалку. Машина находилась еще в нескольких милях от станции, но с такой высоты все было видно как на ладони. К тому времени, когда «скорая помощь» подъехала к объекту «Чероки», носилки уже спустили на грузовом лифте и пострадавшего немедленно увезли в больницу. Сначала были опасения, что из-за сильного кровотечения и глубокого шока парень умрет, поэтому все с радостью восприняли последние новости. Только после того, как было сделано все необходимое для тяжело пострадавшего и «скорая помощь» уехала, осмотрели руку Нима. На ладони у основания большого пальца был глубокий порез. Фестон отвез Нима в травмопункт ближайшей пригородной больницы, где ему наложили несколько швов. Лицо, руки и одежда Нима почернели от угольной пыли, и из больницы Фестон отвез его к себе домой. Там Ним сбросил костюм — единственный, который он захватил с собой, — и залез в горячую ванну. Потом, уже в халате Фестона, его представили Дафне. Она умело наложила ему на руку свежую повязку. Ним знал, что Дафна — профессиональная медсестра и с недавних пор в разводе. Именно поэтому она решила навестить свою сестру, чтобы «уехать подальше от всего этого». Урсула вытерла глаза кончиком носового платка, а потом сказала с присущим ей практицизмом:

— Ну а теперь, когда мы знаем, что все завершилось хорошо, нам всем остается только порадоваться. — Она подошла к Ниму, обняла его и поцеловала. — Вот! Это вместо свечки.

— Эй! — сказала Дафна. — Это всем можно?

Ним ухмыльнулся:

— Ну ясное дело!

Она тут же подарила ему поцелуй. У нее были полные теплые губы, и он с волнением ощутил их чувственное прикосновение.

— Это за то, — объявила Дафна, — что ты настоящий герой. Не важно, согласен ты с этим или нет.

— В таком случае согласен, — сказал Ним.

— Чего нам всем не помешало бы, — проговорила Урсула, — это хорошенько встряхнуться. Фес, — обратилась она к своему мужу, — что мы собираемся делать сегодня вечером?

Услышав вопрос, тот просиял:

— Я рад, что ты спросила. Поедем ужинать и танцевать. Со свойственной мне гениальной предусмотрительностью я заказал столик на четверых в зале Сан-Марко в «Браун-палас».

— Грандиозная идея, — сказала Дафна. — Можно найти кого-нибудь, чтобы посидел с Кейтом?

— Не стоит беспокоиться, — заметила Урсула. — Я все устрою.

— А я поеду танцевать, — заявил Ним, — даже если мне не вернут костюм.

Музыка в ярком исполнении небольшого, но талантливого ансамбля, вино плюс прекрасный ужин сделали свое дело. Костюм Ниму все-таки принесли, он, как видно, не так уж пострадал от угольной пыли на конвейере. Одновременно появились репортер и фотограф из «Денвер пост» — они хотели взять интервью у Нима и сфотографировать его. Преодолев внутреннее сопротивление, Ним уступил. Несколько минут спустя Ним и Дафна с трудом втиснулись на заднее сиденье «пинто» Фестона. Дафна пожала ему руку и прошептала:

— Ты просто молодец. Мне импонирует твоя манера поведения, как ты держишься и еще, что ты скромен.

Не зная, что сказать в ответ, он удержал руку Дафны в своей. Хотелось бы знать, что еще произойдет с ним сегодня вечером. Ним и Дафна несколько раз танцевали, причем каждый раз все теснее прижимаясь друг к другу. Дафна явно не возражала. Один раз, когда они оказались за столиком одни, а Фес с Урсулой ушли танцевать, он поинтересовался, почему Дафна развелась.

— Мой муж был старше меня. Ему не очень-то нравилось заниматься любовью, и чаще всего у него ничего не получалось. Были и другие проблемы, но это было главное.

— Я полагаю, что с твоей стороны все было в порядке.

Она рассмеялась, откинув голову на спинку стула.

— Как ты догадался?

— Но ведь у тебя есть ребенок.

— Да. И это произошло именно тогда, когда у нас все получилось. Фактически лишь однажды. Во всяком случае, я рада, что у меня есть Кейт. Ему скоро два года, и я его обожаю. Между прочим, мы с Кейтом живем в одной комнате, но у него крепкий сон.

— И все равно, — проговорил Ним, — я не пойду в его комнату.

— Сказано весьма откровенно. Тогда оставь дверь открытой. Твоя комната рядом с моей, дальше по коридору.

Когда Ним для разнообразия пригласил на танец Урсулу, она призналась ему:

— Мне очень приятно, что Дафна здесь. Мы всегда были близки. Но я ей завидую, у нее есть маленький Кейт.

— Вы с Фесом не хотите детей?

— Мы оба хотели. И сейчас хотим. Но мы не можем их иметь. — Голос у Урсулы задрожал. Казалось, она уже была не рада, что разоткровенничалась некстати. Поэтому Ним счел неуместным продолжать разговор.

Но немного позже, когда сестры, извинившись, ненадолго удалились, Фестон сказал:

— Мне показалось, Урсула рассказала тебе, что мы не можем иметь детей.

— Да, это так.

— И она объяснила почему?

Ним только покачал головой.

— Все дело во мне, не в Урсуле. Мы оба проходили медицинское обследование, и не раз. Похоже на то, что мой петушок поднимается и стреляет, только вот заряжаю я его холостыми патронами. Врачи сказали, у меня никогда не будет боевых патронов.

— Сочувствую тебе.

В ответ Фестон пожал плечами:

— Наверное, нельзя иметь все. Ведь есть другие вещи, где у нас с Урсулой все как надо. — После этого он добавил: — Мы думали о том, чтобы усыновить ребенка, только вот ни один из нас не уверен, что так и надо.

Когда женщины вернулись, они выпили еще вина и снова пошли танцевать. Во время танца Дафна промурлыкала Ниму в ухо:

— Я тебе сказала, что ты мне очень нравишься?

Он крепко обнял ее в ответ, надеясь, что они без промедления отправятся домой.

Они вернулись полтора часа спустя. Фестон отвез няню домой. Потом они расселись на кухне и разговаривали, пока Урсула заваривала чай, а Дафна ей помогала. После чая все пожелали друг другу доброй ночи и легли спать. Ним почти сразу заснул. Его разбудил какой-то звук, это скрипнула дверь, которую он оставил приоткрытой, как велела ему Дафна. Потом дверь скрипнула еще раз — замок щелкнул, и дверь закрылась. Оторвав голову от подушки, он попытался разглядеть что-нибудь в темноте, но не смог. Послышались легкие шаги босых ног и шуршание одежды, которая тут же была отброшена в сторону. Потом, оттянув одеяло, в постель рядом с ним скользнуло теплое легкое обнаженное женское тело. Нежные руки заключили его в свои объятия. В темноте ее губы встретились с его губами в волнующем манящем поцелуе. Они долго целовались со все нарастающей страстью, тесно прижавшись друг к другу. Кровь бросилась Ниму в лицо, и он почувствовал, как его тело напряглось от разливавшегося сладострастия. Его руки стали нежно ласкать ее, и от смешанного чувства наслаждения и удовольствия он застонал.

— Дафна, дорогая, я целый день ждал, когда это произойдет, — прошептал Ним.

В ответ прозвучало негромкое хихиканье. Палец прикоснулся к его губам с требованием молчать. И низкий голос предупредил:

— Заткнись, идиот! Я не Дафна. Я Урсула.

Пораженный, Ним освободился от ее объятий и сел. Ему хотелось подальше отскочить от постели. Но ее рука удерживала его.

— Послушай меня, — настойчиво и в то же время мягко проговорила Урсула. — Я хочу ребенка. Фес мне дать его не может, я знаю, он рассказал тебе об этом. Так вот, я предпочла бы иметь его от тебя, Ним, чем от кого-либо еще из числа моих знакомых.

— Я не могу этого сделать, Урсула. Не могу из-за Феса.

— Нет, можешь, потому что Фес знает, что я сейчас здесь и во имя чего.

— И Фес не против? — с недоверием спросил Ним.

— Клянусь тебе, нет. Мы оба хотим ребенка и решили, что это самый лучший выход. — Она снова тихо рассмеялась. — Правда, Дафна возражает. Она на меня жутко зуб точит. Она ведь сама тебя хотела.

Ним никак не мог побороть в себе противоречивые чувства. Наконец он осознал весь комизм сложившейся ситуации и расхохотался.

— Так-то оно лучше, — произнесла Урсула и притянула его к себе. Он сдался ей на милость. Они снова обнялись.

Она прошептала:

— Сегодня как раз тот самый день. Я знаю, это может произойти. О, Ним, дорогой, помоги мне зачать ребенка! Я так его хочу.

«И что я такого сделал, чтобы заслужить все экзотические происшествия, выпавшие на мою долю?» — с удивлением размышлял Ним. В ответ он прошептал ей:

— Ладно, я уж постараюсь.

Они поцеловались, и он, снова ощутив в себе прилив желания, в шутку спросил:

— Как ты думаешь, мне от этого можно получить удовольствие?

Вместо ответа она еще крепче обняла его, они учащенно задышали. Он нежно ласкал ее, и она тихонько вскрикнула от удовольствия, когда он овладел ею. Они вновь и вновь любили друг друга в течение ночи, пребывая в восторженном состоянии. Ним поймал себя на мысли, что перевязанная рука ни разу не стала для него помехой. Наконец он заснул. Когда Ним проснулся, уже рассвело и Урсулы рядом не было. Ним решил еще поспать. Вдруг дверь его спальни опять отворилась, и впорхнула фигура в бледно-розовом пеньюаре.

— Уж никак не думала, — проговорила Дафна, сбрасывая с себя пеньюар, — что останусь с носом. Перевернись, Ним, я надеюсь, у тебя осталось немного сил для меня.

Они обнаружили, что кое-что все-таки осталось.

На Западное побережье Ним снова должен был возвращаться самолетом «Юнайтед» ближе к вечеру. Фестон отвез его в аэропорт. Урсула и Дафна тоже сели в машину, а Дафна взяла с собой Кейта. Во время поездки разговор был дружеский и спокойный, словно ночью между ними ничего не произошло. У машины Ним расцеловал обеих сестер на прощание. Женщины остались, а Фестон пошел провожать Нима в здание аэровокзала. Возле контрольно-пропускного пункта они остановились, чтобы пожать друг другу руки.

— Благодарю за все, Фес.

— Я тоже. Удачи тебе на слушаниях завтра и в последующие дни. — Все еще сжимая руку Нима, Фес, казалось, смущался заговорить и наконец произнес: — Если тебя что-то удивило, мне хотелось бы сказать, что есть вещи, которые человек делает потому, что не может поступить иначе, а также потому, что это самое лучшее решение, продиктованное ограниченным выбором. И еще — есть приятели и есть настоящие друзья. Ты один из моих друзей, Ним, и всегда таковым останешься. Поэтому не будем терять друг друга.

Когда Ним направился к трапу самолета на посадку, он почувствовал, что глаза у него увлажнились. Через несколько минут, когда он уже удобно устроился в кресле пассажира первого класса, раздался приветливый голос стюардессы:

— Сэр, что будете пить после взлета?

— Шампанское, — объявил Ним с улыбкой. Ясное дело, решил он, только шампанское созвучно столь удачно проведенным выходным.

Глава 12

Молодой председательствующий член комиссии слегка ударил молоточком.

— Прежде чем приступить к опросу свидетеля, мне кажется, следует отметить его поведение два дня назад, когда благодаря его оперативным действиям и мужеству была спасена жизнь работника энергопредприятия в другом штате…

В зале заседаний раздались робкие аплодисменты.

— Благодарю, сэр, — проговорил с некоторым удивлением Ним.

До сегодняшнего утра он предполагал, что репортаж о трагедии на конвейере появится только в денверской печати. Поэтому был удивлен, когда узнал, что стал героем газетного материала телеграфного агентства «Ассошиэйтед пресс», опубликованного в сегодняшней «Кроникл Уэст». Это сообщение оказалось несвоевременным, ибо привлекло внимание к его посещению угольной электростанции. Нима разбирало любопытство: как оппозиция распорядится данной информацией.

Как и в предшествующие дни, когда проходили слушания, обшитый дубовыми панелями зал заполнили члены комиссии, юрисконсульты противостоящих сторон, ожидавшие своей очереди свидетели, заинтересованные группы, газетные репортеры, а также изрядное количество зрителей, состоявших главным образом из сторонников оппозиции. Все тот же председательствующий член комиссии сидел сбоку от пожилого судьи административного суда.

Среди присутствующих в зале Ним узнал Лауру Бо Кармайкл и Родерика Притчетта, представлявших клуб «Секвойя»; тучного Дейви Бердсонга, лидера организации «Энергия и свет для народа», в его неизменно потертых джинсах и рубашке с распахнутым воротом, а за столом для прессы — Нэнси Молино, нарядную и надменную. Ним уже поклялся говорить «правду, только правду и ничего, кроме правды». И вот настал момент, когда юрисконсульт компании, дородный О’Брайен, поднялся с места и, глядя на судью, дал сигнал свидетелю приступить к выступлению.

— Мистер Голдман, — начал О’Брайен, как они отрепетировали ранее, — пожалуйста, изложите обстоятельства, которые заставили вас поверить, что предложение, представленное на рассмотрение комиссии, является необходимым и отвечает общественным интересам.

Ним устроился поудобнее в свидетельском кресле, зная, что его показания будут продолжительными и трудными.

— Исследования «Голден стейт пауэр энд лайт», — начал он, — дополненные правительственными агентствами, позволили сделать вывод, что к середине следующего десятилетия рост в Калифорнии как населения, так и промышленности значительно превысит средний уровень по стране. На особенностях я остановлюсь чуть позже. Параллельно с этим ростом будет увеличиваться потребность в электроэнергии, намного превышающая существующие сейчас производственные мощности. Учитывать эту потребность означает…

Ним старался говорить доходчиво и внятно, чтобы поддержать интерес слушающих. Все факты и мнения, которые он собирался излагать, еще несколько недель назад были представлены комиссии в письменном виде. Но устная их подача считалась крайне важной. Трудно было рассчитывать на то, что кто-либо когда-нибудь снизойдет до того, чтобы прочесть гору бумаг, которая ежедневно увеличивалась в размерах.

О’Брайен произносил условленные фразы с внутренней убежденностью актера многоактной пьесы.

— Что касается воздействия на экологическую обстановку, не объясните ли вы…

— Не остановитесь ли вы на специфике подачи угля, которая…

— Ранее вы сказали о пределах человеческого вторжения в фауну и флору, мистер Голдман. Я думаю, что комиссии придется по душе гарантия того, что…

— Не могли бы вы подробнее описать…

— Не скажете ли вы, что…

— Теперь давайте рассмотрим…

В общем, уже семь часов за последние полтора дня Ним провел в свидетельском кресле, оставаясь в центре внимания зала. Он понимал, что отстаивал интересы «ГСП энд Л» твердо и уверенно. Однако по-настоящему суровое испытание — перекрестный допрос — ему еще предстояло пройти. На второй день слушаний уже после обеда Оскар О’Брайен, повернувшись лицом к членам комиссии, произнес:

— Благодарю вас, господин председатель, опрос свидетеля закончен.

Председатель кивнул.

— Я думаю, мистер Голдман заслужил перерыв, да и другие будут рады возможности передохнуть. — Он ударил молоточком. — Слушания откладываются до десяти утра завтрашнего дня.

На следующий день перекрестный допрос с самого начала пошел неторопливо и осторожно, подобно автолюбителю, катящемуся на малой скорости по ровной дороге. Юрисконсульт комиссии, педантичный юрист средних лет по имени Холиоук, выступил первым.

— Мистер Голдман, комиссия нуждается в пояснении по целому ряду вопросов.

Стиль опроса Холиоука нельзя было однозначно определить как дружелюбный или, наоборот, враждебный. Ним отвечал в той же манере, демонстрируя знание предмета. Холиоук задавал вопросы в течение часа. Следующим был Родерик Притчетт, секретарь-управляющий клуба «Секвойя», и допрос пошел живее. Худощавый и несколько жеманный, Притчетт был одет в темный, строгого покроя, костюм-тройку. В его седых волосах со стальным отливом был сделан тщательный пробор. Иногда он проводил рукой по волосам, чтобы убедиться, что пробор в полном порядке. Когда Притчетт поднялся и подошел к месту, отведенному для свидетелей, казалось, что его глаза, спрятанные за стеклами очков без оправы, засверкали. Незадолго до слушаний он совещался с Лаурой Бо Кармайкл, сидевшей рядом с ним за одним из трех столов, отведенных для свидетелей.

— Мистер Голдман, — начал Притчетт, — у меня тут есть фотография. — Он подошел к столу адвокатов и взял глянцевый снимок размером восемь на десять. — Мне бы хотелось, чтобы вы внимательно посмотрели на него и сказали, знаком ли он вам.

Ним взял фотографию. Пока он разглядывал ее, сотрудник клуба «Секвойя» раздал дополнительные копии специальному уполномоченному комиссии, юрисконсультам, включая О’Брайена и Дейви Бердсонга, а также журналистам. Несколько копий попали к зрителям, и их стали передавать по рядам. Ним был озадачен. Большая часть фотографии поражала чернотой, но было там и определенное сходство…

Секретарь-управляющий улыбнулся:

— Пожалуйста, подумайте, мистер Голдман.

Ним покачал головой:

— Знаете, я не уверен.

— Может, я вам помогу. — Своим голосом Притчетт намекал на игру в кошки-мышки. — Судя по газетным материалам, место, которое вы сейчас разглядываете, совпадает с местом, которое вызвало ваш личный интерес в прошлый выходной.

Ним сразу все вспомнил. Это была фотография, на которой была изображена груда угля близ электростанции «Чероки». Он мысленно проклял огласку, которую получила его воскресная поездка в Денвер.

— Да, — проговорил он, — похоже, что на этой фотографии изображена куча угля.

— Пожалуйста, поподробнее, мистер Голдман. Какой уголь и где?

— Это запасы угля для электростанции, расположенной близ Денвера, штат Колорадо, — без особого удовольствия произнес Ним.

— Точно так. — Притчетт снял очки, быстро протер их и снова надел. — К вашему сведению, фотография была сделана вчера и переправлена сюда сегодня утром. Не больно-то она радует глаз, а?

— Пожалуй, вы правы.

— «Безобразная», не хотели бы вы употребить это слово?

— Думаю, вы можете так сказать, но дело в том, что…

— Дело в том, — прервал его Притчетт, — что вы уже ответили на мой вопрос: «думаю, вы можете так сказать» — ваши слова. Это значит, вы согласны, что картина безобразная. Это все, что меня интересовало, благодарю вас.

— Однако следует также сказать… — попробовал возразить Ним.

Притчетт предостерегающе поднял палец:

— Этого достаточно, мистер Голдман! Пожалуйста, запомните, что вопросы задаю я. А теперь давайте продолжим. У меня есть еще одна фотография для вас и для членов комиссии.

У Нима внутри все кипело. Притчетт вернулся к столу юрисконсультов, выбрал на этот раз цветное фото и вручил его Ниму. Как и прежде, служащий раздал остальные копии. Хотя Ним не сумел угадать точное место, он уже не сомневался, где сделано второе фото: скорее всего где-нибудь в Тунипе, рядом с предполагаемой электростанцией. Очевидным было и то, что фотограф — настоящий мастер, опытный профессионал. Захватывающая дух красота сурового калифорнийского пейзажа под чистым лазурным небом была схвачена им мастерски. Застывший каменный выступ возвышался над величественными соснами. Деревья утопали в густой траве. На переднем плане пробивался пенящийся ручеек. На ближнем берегу ручья поражали своим изобилием дикие цветы. Чуть поодаль поднял голову молодой олень, возможно, потревоженный фотографом.

— Действительно красивый пейзаж, не правда ли, мистер Голдман? — прокомментировал Притчетт.

— О да.

— Вам ничего не говорит, где была сделана фотография?

— Думаю, это Тунипа.

Ним решил, что нет смысла играть в прятки или оттягивать то, что рано или поздно неминуемо должно было произойти.

— Ваше предположение верно, сэр. А сейчас у меня к вам еще один вопрос. — Интонация Притчетта стала напряженной, в голосе послышались резкие нотки. — Не мучают ли вас угрызения совести за то, что вы и ваша компания собираетесь устроить нам в Тунипе? Взгляните на это уродство, — он помахал фотографией с изображением открытого угольного склада, — которое по вашей милости должно лишить нас этой безмятежной, изумительной красоты. — Он поднял второе, цветное, фото. — Один из немногих еще не тронутых храмов природы в нашем штате и во всей стране.

Вопрос Притчетта, произнесенный с таким драматическим надрывом, вызвал гул одобрения. Некоторые зрители даже зааплодировали.

— Да, разумеется, меня это тревожит. Но я смотрю на это как на необходимость, как на компромисс, своего рода взаимообмен. Кроме того, в соотношении с общей территорией вокруг Тунипы…

— Этого достаточно, мистер Голдман. Произносить речи от вас не требуется. Для протокола хватит простого «да». — Притчетт сделал короткую паузу, затем снова перешел в наступление. — Можно ли считать, что ваша поездка в штат Колорадо в прошлое воскресенье была продиктована мучившими вас угрызениями совести? Что вы захотели собственными глазами увидеть все уродство огромных масс угля, но уже применительно к Тунипе, на месте красивейшего пейзажа?

— Я заявляю протест! — громко проговорил Оскар О’Брайен, вскочив со своего места.

Притчетт повернулся к нему:

— На каком основании?

Не обращая внимания на Притчетта, О’Брайен повернулся к скамье членов комиссии.

— Поставленный вопрос извращает слова свидетеля. Кроме того, он приписывает свидетелю намерения, в которых он не был замечен.

Председательствующий член комиссии спокойно констатировал:

— Заявленный протест отклоняется.

Помрачневший О’Брайен сел на место.

— Нет, — сказал Ним, обращаясь к Притчетту, — сказанное вами вовсе не соответствовало цели моей поездки. Я поехал, чтобы еще до начала слушания проверить на месте некоторые технические моменты в работе угольной электростанции.

Даже самому Ниму такой ответ показался мало убедительным.

Притчетт заметил:

— Я уверен, что и в этом зале кое-кто вам поверит. — Уже по его тону было ясно, что он к таковым не относится.

Притчетт продолжал задавать разные вопросы, но они уже не имели существенного значения. Ним был вынужден признать, что благодаря контрастному противопоставлению двух фотографий клуб «Секвойя» успешно набирал очки. Наконец секретарь клуба вернулся на свое место. Председательствующий член комиссии посмотрел на лежащий перед ним листок бумаги.

— Желает ли организация «Энергия и свет для народа» задать вопросы свидетелю?

— Разумеется, да, — ответил Бердсонг.

Член комиссии кивнул. Бердсонг с шумом поднялся с места. Не теряя времени на вступление, он спросил:

— Каким образом вы сюда добрались?

Вопрос озадачил Нима.

— Если вы имеете в виду, кого я представляю…

Бердсонг резко перебил его:

— Нам всем известно, кого вы представляете, — богатый и жадный конгломерат, эксплуатирующий людей. — Лидер «Энергии и света» хлопнул мясистой рукой по спине свидетельского кресла и еще громче проговорил: — Я имею в виду именно то, что сказал. Как вы сюда добрались?

— Ну как… приехал на такси.

— Это вы-то приехали на такси? Такой важный босс, как вы? Вы хотите сказать, что не воспользовались своим личным вертолетом?

Ним слегка улыбнулся: не вызывало сомнений, что это будет за допрос. Он ответил:

— Да нет у меня личного вертолета. И во всяком случае, я не воспользовался им сегодня.

— Но вы ведь летаете на нем иногда, верно?

— В определенных случаях, по мере надобности…

Бердсонг бесцеремонно прервал Нима:

— Не важно! Вы пользуетесь иногда вертолетом — да или нет?

— Да.

— Вертолет, оплаченный трудно заработанными деньгами потребителей газа и электроэнергии, их ежемесячными счетами.

— Нет, эти расходы не включаются в счета. По крайней мере прямо.

— Однако потребители платят косвенно, верно?

— То же самое можно сказать о любом компоненте рабочего оборудования…

Бердсонг снова хлопнул ладонью:

— Мы не говорим о другом оборудовании. Я спрашиваю о вертолете.

— У нашей компании есть несколько вертолетов, которые…

— Ах, даже несколько! Вы хотите сказать, что у вас есть выбор — как между «линкольном» и «кадиллаком»?

В голосе Нима послышались нотки нетерпения.

— Они предназначены в основном для оперативных облетов.

— Что, однако, не мешает вам воспользоваться вертолетом в личных целях или когда думаете, что в этом есть необходимость, не так ли? — Не дожидаясь ответа, Бердсонг залез в карман, достал обрывок газеты и демонстративно развернул его. — Припоминаете?

Это была статья Нэнси Молино в «Калифорния экзэминер», опубликованная вскоре после посещения журналистской братией лагеря Дэвил-Гейт.

— Да, припоминаю, — ответил Ним с демонстративным равнодушием.

Бердсонг прочитал вслух название газеты, статьи и дату. Стенографист зафиксировал все, после чего Бердсонг снова повернулся к Ниму:

— Здесь говорится: «Мистер Голдман — слишком важная особа, чтобы ездить на автобусе, который специально заказала „Голден стейт пауэр энд лайт“ и который отправлялся по тому же маршруту на следующий день, причем в нем оставалось немало свободных мест».

Бердсонг свирепо взглянул на Нима:

— Все это правда?

— Там были особые обстоятельства.

— Это не так важно. Я спрашиваю: это правда?

Ним ощутил на себе взгляд Нэнси Молино из-за стола для прессы. На ее лице блуждала мягкая улыбка.

— Этот репортаж страдает предвзятостью, но в общем и целом соответствует действительности.

Бердсонг повернулся к скамье судей:

— Не считает ли нужным господин председатель проинструктировать свидетеля по поводу того, что отвечать надо просто «да» или «нет»?

Член комиссии сказал:

— Если бы вы так поступали, мистер Голдман, мы бы сэкономили массу времени.

— Принимаю к сведению, — ответил Ним, помрачнев.

— Это такое же непростое дело, как вырывание зубов, — сказал Бердсонг. Он снова посмотрел на судей и с такой же легкостью, с какой хамелеон меняет окраску, сменил суровый тон на приветливый. — Наконец мы услышали от свидетеля подтверждение того, что содержание этого смелого газетного репортажа соответствует истине. Господин председатель, мне бы хотелось, чтобы статья была приложена к делу, ибо она показывает, как официальные лица, подобные Голдману, жируют за счет бедных потребителей. Кроме того, статья дает представление о том, что дорогостоящие бессмысленные проекты вроде «Тунипы» направлены на поддержание этой роскоши, равно как и на выкачивание грабительских прибылей из ничего не подозревающего народа.

Вскочивший с места О’Брайен запротестовал:

— Я возражаю против включения статьи в дело, ибо она не связана с предметом слушаний; кроме того, я возражаю против последних замечаний, которые не подтверждаются ни уликами, ни показаниями.

Быстро посовещавшись с административным судьей, член комиссии объявил:

— Ваше возражение будет записано, мистер О’Брайен, а документ — газетная статья — будет представлен как вещественное доказательство.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Бердсонг. И снова переключился на Нима: — Вы лично владеете акциями в «Голден стейт пауэр энд лайт»?

— Да, — ответил Ним. Ему было любопытно, что за этим последует. Он владел ста двадцатью акциями, которые приобретал по несколько штук одновременно, регулярно откладывая от своего жалованья. Их нынешняя рыночная стоимость составляла чуть больше двух тысяч долларов, то есть значительно меньше первоначальной, поскольку стоимость акций компании «ГСП энд Л» упала месяц назад в результате приостановки выплаты дивидендов. Но Ним решил не выкладывать всю информацию, если его об этом не спрашивают. И как оказалось, это было ошибкой.

— Если проект «Тунипа» состоится, — продолжал Бердсонг, — весьма вероятно, что стоимость всех акций «ГСП энд Л» пойдет вверх?

— Совсем не обязательно, они с таким же успехом могут упасть.

Сказав это, Ним подумал о том, что масштабное строительство в Тунипе будет финансироваться за счет продажи ценных бумаг, включая новые акции, по стоимости ниже номинальной. И тогда нынешние акции «ГСП энд Л» могут ослабеть и упасть в цене. Такой ответ потребовал бы неоднозначных объяснений и в данной ситуации походил бы на безответственную болтовню. К тому же Ним не был уверен, что такое публичное заявление пришлось бы по вкусу казначею компании. Поэтому он решил не распространяться на эту тему.

— Совсем не обязательно, — повторил Бердсонг. — Но рыночная цена этих акций может подскочить. Вы это, конечно же, признаете.

— На рынке акций может произойти все, что угодно, — кратко отреагировал Ним.

Бердсонг окинул взглядом зал и театрально вздохнул:

— Я думаю, это лучший из ответов, который можно ожидать от этого не склонного к сотрудничеству свидетеля. Поэтому я сформулирую эту мысль следующим образом: нельзя исключить вероятность того, что курс акций вдруг пойдет вверх. — Потом Бердсонг переключился на Нима: — Если это произойдет, будете ли вы заинтересованы в капиталовложениях в Тунипе?

Такое заявление показалось Ниму настолько абсурдным, что он чуть не рассмеялся. Лучшее, на что он мог надеяться, причем не в самом ближайшем будущем, так это на то, что его немногочисленные акции будут стоить столько же, сколько и раньше. Неожиданно Бердсонг сказал:

— Поскольку вы, похоже, не больно рветесь отвечать, я сформулирую вопрос по-другому. Если ценность акций «Голден стейт» возрастет из-за Тунипы, ваши акции тоже будут стоить дороже?

— Послушайте, — сказал Ним, — я только…

Член комиссии резко оборвал его:

— Это совсем простой вопрос, мистер Голдман. И отвечайте на него по-простому: «да» или «нет».

Однако когда Ним был готов вспылить, он увидел Оскара О’Брайена, который легким покачиванием головы напомнил ему, что необходимо проявлять терпение и не поддаваться на провокации. Ним ответил кратко:

— Да.

— Теперь, после этого признания, — объявил Бердсонг, — я бы хотел, господин председатель, чтобы в протоколе было отмечено, что у этого свидетеля есть законная финансовая заинтересованность в исходе настоящих слушаний и поэтому его показания должны оцениваться соответствующим образом.

— Хорошо, вы просто запишите это сами, — проговорил член комиссии с плохо скрываемым раздражением. — Почему бы нам не продолжить слушания?

— Да, сэр! — Лидер «Энергии» потрепал рукой бороду, будто раздумывая, и снова взялся за Нима. — А теперь у меня есть несколько вопросов о том, как строительство электростанции в Тунипе скажется на коммунальных счетах рядовых тружеников, которые…

Он говорил беспрестанно. Как и при перекрестном допросе Эрика Хэмфри, Бердсонг сосредоточился на тезисе, что проект «Тунипа» преследует исключительно получение прибыли. И еще, что расплачиваться по счетам придется потребителям, которые взамен получат совсем мало или вообще ничего. Ним старался сохранять внешнее спокойствие, однако в душе у него все кипело от злости. Такие важные проблемы предстоящего роста энергетических потребностей, как основы экономического развития и поддержания жизненного уровня, ни разу даже не были упомянуты, их пытались утопить в безответственной популистской болтовне. Тем не менее этот треп уже привлек к себе внимание, судя по активности за столом прессы. Ним также отметил для себя, что двойная атака — клуба «Секвойя», выбравшего проблематику окружающей среды, и движения «Энергия и свет для народа», вцепившегося в финансовые аспекты, несмотря на поверхностные суждения, оказалась эффективной. Хотя Ним не очень в это верил, он задумался о взаимосвязи между обеими группами. В интеллектуальном плане Лаура Бо Кармайкл и Дейви Бердсонг придерживались разных взглядов. Ним продолжал с уважением относиться к Лауре, несмотря на разногласия, но он презирал Бердсонга как шарлатана. Во время короткого перерыва по завершении Бердсонгом своего допроса Оскар О’Брайен предупредил Нима:

— Это еще не все. После остальных свидетелей я снова приглашу тебя к свидетельскому месту, чтобы еще там кой-чего добавить и поправить. А когда я со всем разберусь, остальные тебя еще немного потерзают.

Ним поморщился, желая, чтобы его миссия на этом закончилась, и вместе с тем обрадовался при мысли, что это произойдет довольно скоро.

* * *

Следующей на свидетельском месте оказалась Лаура Бо Кармайкл. Несмотря на маленький рост и хрупкую фигуру, председатель клуба «Секвойя» заняла свидетельское кресло с видом почтенной дамы. На ней был строгий костюм из бежевого габардина, а ее седеющие волосы, как обычно, были коротко пострижены. Лаура не носила ни украшений, ни драгоценностей. На вопросы, поставленные ей Родериком Притчеттом, она отвечала по-деловому и бескомпромиссно.

— Мы слышали из предыдущих свидетельских показаний, мисс Кармайкл, — начал Притчетт, — что потребность общества в электроэнергии оправдывает строительство тепловой электростанции в районе Тунипы. Вы тоже так считаете?

— Нет.

— Не объясните ли вы членам комиссии, почему возглавляемый вами клуб и вы лично выступаете против этого проекта?

— Тунипа — одна из немногих, очень немногих до сих пор сохранившихся природных сокровищниц в Калифорнии. Она изобилует богатствами природы — деревьями, растениями, цветами, ручьями, уникальными геологическими образованиями, животными, птицами и насекомыми, представляющими виды, которые уже нигде более не встречаются. Кроме того, эта местность отличается необыкновенной красотой. И разрушить эту первозданную красоту огромной, уродливой, все загрязняющей электростанцией, к которой вдобавок ко всему намечено проложить новую железную дорогу, являющуюся по своей сути источником загрязнения, — откровенное кощунство с экологической точки зрения, откат в прошлое столетие, вопиющее богохульство против Бога и природы.

Лаура Бо говорила мягко, не повышая голоса, отчего ее заявление произвело глубокое впечатление. Притчетт остановился перед следующим вопросом, чтобы чуть-чуть сбить силу воздействия ее голоса на присутствующих.

— Представитель «Голден стейт пауэр энд лайт» мистер Голдман, — сказал Притчетт, — заверил комиссию в том, что разрушение природы Тунипы будет минимальным. Вы не хотели бы это прокомментировать?

— Я знаю мистера Голдмана вот уже несколько лет, — ответила Лаура Бо. — Он не держит зла в душе. Он даже может искренне верить в то, что говорит. Но истина в другом: никто не может возвести в Тунипе объект вроде намеченной электростанции без огромного, непоправимого ущерба для окружающей среды.

Секретарь клуба улыбнулся:

— Я правильно вас понял, миссис Кармайкл, что вы не доверяете компании «ГСП энд Л» и ее обещаниям о «минимальном ущербе»?

— Да, правильно, даже если они не отступают от обещанного, все равно веры им нет. — Лаура Бо повернула голову в сторону обоих судей, которые внимательно ее слушали. — В прошлом «Голден стейт пауэр энд лайт» и многие другие промышленные компании показали себя не заслуживающими доверия в связи с экологической проблематикой. Когда за ними никто не присматривал, они отравляли воздух и воду, расхищали леса, расточали полезные ископаемые, оскверняли пейзаж. Сейчас наступили другие времена, когда об этих грехах становится известно, но они стараются нас убедить: «Доверьтесь нам. Наше прошлое не повторится». Только вот ни я, ни многие другие, мы им не доверяем — ни в Тунипе, ни где-либо еще.

Слушая Лауру, Ним размышлял о том, что, хотя в сказанном ею, несомненно, присутствовала логика фактов, он без особого труда мог бы оспорить ее взгляд на будущее. Ним верил, что «ГСП энд Л» и подобные ей организации учились на старых ошибках, постигали науку формирования граждан, ответственных за сохранение окружающей среды. В конце концов, бережное отношение к экологии превратилось сейчас в хороший бизнес. Впрочем, никакой здравомыслящий человек не смог бы оспорить оценку, которую Лаура дает прошлому. Ниму подумалось, что пока Лаура находилась на свидетельском месте, ей удалось поднять уровень дискуссии, установленный ограниченным Дейви Бердсонгом с его дешевым зрительским эпатажем.

— Несколько минут назад, — обратился Притчетт к Лауре Бо, — вы утверждали, что некоторые виды животного и растительного мира Тунипы уже нигде больше не встретить. Не могли бы вы их назвать?

Председатель «Секвойи» кивнула.

— Мне точно известно о двух: диком цветке-мытнике и микродиподопсе, известном как мышь-кенгуру.

«Вот где наши пути расходятся», — подумал Ним. Он вспомнил собственные слова в споре с Лаурой Бо за завтраком два месяца назад: «Вы дадите мыши или мышам закрыть проект, который необходим миллионам людей?» Видимо, та же мысль пришла в голову и Родерику Притчетту, потому что его следующий вопрос был:

— Не боитесь ли вы критики за два этих пункта — цветок и мышь? Не считаете ли вы, что люди скажут: человек и его желания важнее?

— Я понимаю, мне не избежать резкой критики и, возможно, даже оскорблений, — ответила Лаура Бо. — Однако никому не дано отрицать очевидное: сокращение или истребление любого вида, оказавшегося под угрозой исчезновения, безрассудно и безнравственно.

— Может, объясните это подробнее?

— Пожалуйста. К этому причастен принцип жизни и смерти, который многократно и бесцеремонно нарушается. Урбанизация, промышленность, магистрали, нефтетрубопроводы и все прочее уже нарушили равновесие природы, разрушили жизнь растений, водоразделы и плодородие почвы, вытеснили живые существа из мест их обитания или же полностью уничтожили, прервали циклы естественного роста. При этом полностью игнорировался тот факт, что малейшая частичка природы зависит от других таких частичек во имя продолжения жизни.

— Однако, миссис Кармайкл, — раздалась реплика со скамьи судей, — природа усвоила способность приспосабливаться.

— Только до некоторой степени. Все имеет свои пределы.

Член комиссии вежливо кивнул:

— Пожалуйста, продолжайте.

Лаура Бо Кармайкл, высокомерная и невозмутимая, продолжила:

— Больше всего меня беспокоит то, что прежние экологические решения базировались на кратковременной целесообразности, никогда не учитывая масштабного взгляда на будущее. В то же время современная наука — а я так говорю потому, что сама ученый, — действовала в условиях самоизоляции, не задумываясь о том, что так называемый прогресс в одной сфере может нанести ущерб жизни и природе в целом. Ярким примером того может служить загрязнение воздуха автомобилями, которые своим возникновением тоже обязаны науке. Поскольку к ним приложим фактор целесообразности, им позволено оставаться источником смертельной опасности. Еще один пример такого рода — избыточное применение пестицидов, которые, сохраняя определенные формы жизни, уничтожают значительно большее их количество. То же самое можно сказать о губительном воздействии аэрозолей на атмосферу. Этот перечень можно продолжать до бесконечности. Таким отношением к окружающей среде мы сами подписываем себе приговор.

Пока выступала председатель клуба «Секвойя», в зале царила полная тишина. И сейчас все замерли в ожидании того, что она еще скажет.

— И за всем этим стоит опять-таки целесообразность, — повторила Лаура Бо, впервые повысив голос. — Если будет дано разрешение на возведение этого чудовищного объекта в Тунипе, на гибель будут обречены не только дикий цветок и микродиподопс, но и многое другое. Если этот процесс продолжится, я предвижу тот день, когда отдельный промышленный объект, подобный Тунипе, будет восприниматься как более приоритетный, нежели сохранение последнего уголка, где еще можно увидеть желтые нарциссы.

Эти слова вызвали у аудитории взрыв аплодисментов. Они не утихали, и Ним злобно подумал: Лаура использовала свой статус ученого для того, чтобы выступить с далеким от науки эмоциональным обращением. Его возмущение клокотало еще целый час, пока в том же духе продолжались вопросы и ответы. Последующий допрос Лауры Оскаром О’Брайеном нисколько не ослабил, а местами даже усилил впечатление от ее прежних показаний. Когда юрисконсульт «ГСП энд Л» с широкой улыбкой спросил, действительно ли она верит, что мышиные норки и невзрачный дикий цветок, почти сорняк, важнее, чем потребности нескольких миллионов людей в электроэнергии, Лаура ответила более чем резко:

— Осмеять можно все на свете, мистер О’Брайен, причем без особого труда. Это старейший тактический прием, описанный в любом учебнике по адвокатуре. Я уже изложила причины, по которым клуб «Секвойя» выступает за то, чтобы Тунипа оставалась природной заповедной зоной, а позабавившие вас детали — всего лишь две причины из множества других. Что же касается потребностей в электроэнергии, о которых вы говорите, по мнению многих, нам не мешало бы бережнее обращаться с имеющимися ресурсами.

О’Брайен покраснел и ядовито ответил:

— Раз уж вы разбираетесь во всем лучше экспертов, которые исследовали Тунипу и признали ее идеальным местом для строительства, может, у вас есть на примете более подходящий вариант?

— Это уже ваша проблема, не моя, — сдержанно ответила Лаура.

Дейви Бердсонг отказался от проведения перекрестного допроса Лауры Бо, великодушно заявив, что «Энергия и свет для народа» поддерживает точку зрения клуба «Секвойя», столь убедительно изложенную миссис Кармайкл. На следующий день, во время допроса последнего из нескольких свидетелей противной стороны, О’Брайен шепнул сидевшему рядом Ниму:

— Соберись с мыслями. Тебе сейчас снова выступать.

Глава 13

И все-таки Ним чувствовал себя измотанным. Перспектива новых показаний и дополнительного перекрестного допроса еще более усугубила его безрадостное состояние. Он очень плохо спал ночью; ему снилось, что он оказался в комнате, напоминавшей тюремную камеру, без окон и дверей, в которой четыре стены были увешаны автоматическими выключателями. Ним все порывался их включить, чтобы не прерывалась крайне важная подача тока. Но Дейви Бердсонг, Лаура Бо Кармайкл и Родерик Притчетт, окружив его, в шесть рук успевали все выключатели обесточить. Ним порывался прикрикнуть на них, стараясь уговорить не мешать ему, но его голоса не было слышно. В отчаянии он пытался двигаться быстрее, но ноги онемели, словно приклеились к полу. Тогда, чтобы отстранить их шесть рук своими двумя, он попробовал дотянуться до выключателя ногами. Совсем отчаявшись, Ним понял, что проиграл, уступил остальным, и очень скоро произойдет полное отключение. И тогда, весь в поту, он проснулся и уже не смог больше уснуть.

* * *

Когда Ним снова уселся в свидетельское кресло, председательствующий член комиссии напомнил, что вызванный свидетель поклялся говорить правду, и только правду. Когда вступительные формальности были закончены, за дело взялся Оскар О’Брайен:

— Мистер Голдман, сколько у вас есть акций компании «Голден стейт пауэр энд лайт»?

— Сто двадцать.

— И какова их рыночная стоимость?

— На сегодняшнее утро — две тысячи сто шестьдесят долларов.

— Таким образом, любое предположение, что вы лично можете сколотить состояние на «Тунипе», является…

— …смехотворным и в то же время оскорбительным, — прервал его Ним. Он лично попросил О’Брайена запротоколировать ответ в надежде, что пресса сообщит об этом, как уже было сделано в связи с брошенным ему Бердсонгом обвинением в извлечении прибыли. Однако Ним сомневался, что это произойдет.

— Согласен! — Казалось, О’Брайен опешил от решительности Нима.

— А теперь давайте вернемся к заявлению о воздействии проекта в Тунипе на окружающую среду. Миссис Кармайкл в своих показаниях утверждала, что…

Ним намеревался показать ошибочность, откровенную предвзятость и неорганичность показаний своих оппонентов, однако, отвечая на вопросы О’Брайена, на особый эффект своего выступления он не рассчитывал.

О’Брайен закончил менее чем за полчаса. Далее слово взяли адвокат комиссии Холиоук и Родерик Притчетт. Оба были достаточно учтивы и кратки и терзать Нима не стали, предоставив эту возможность Бердсонгу. Своим характерным жестом, запустив руку в густую, местами тронутую сединой бороду, он постоял несколько секунд, разглядывая Нима.

— Вот ваши акции, мистер Голдман. Вы сказали, что они стоили, — Бердсонг посмотрел на клочок бумаги, — две тысячи сто шестьдесят долларов, так?

Ним осторожно согласился:

— Да.

— То, как вы сказали об этой сумме, а мы все слышали это, прозвучало так, будто эти деньги для вас сущая ерунда. Вы, похоже, сказали «всего-то две тысячи». Так вот, я думаю, те, кто, подобно вам, привык мыслить в масштабах миллионов и передвигаться исключительно на вертолетах…

Член комиссии прервал Бердсонга:

— Это вопрос? Если да, пожалуйста, выражайтесь конкретнее.

— Да, сэр! — Бердсонг широко улыбнулся. — Этот Голдман, эта важная персона, просто достал меня, потому что никак не может понять, что эта сумма значит для бедных людей…

Член комиссии резко ударил молоточком.

— Ближе к делу!

Бердсонг снова усмехнулся, он не сомневался, что, как бы тут его ни старались осадить, его все равно не лишат слова. И он повернулся к Ниму:

— О’кей. Вот мой вопрос. Не приходило ли вам в голову, что деньги, подобные «каким-то там тысячам», как вы выразились, означают целое состояние для многих людей, которым придется оплачивать счета за «Тунипу»?

— Во-первых, я не говорил и не имел ввиду «какие-то там тысячи», — возразил Ним. — А во-вторых, да, мне это приходило в голову, но такая сумма и для меня тоже много значит.

— Если она и для вас так много значит, — вцепился в эту фразу Бердсонг, — возможно, вы были бы не прочь ее удвоить.

— Может быть, и был бы не прочь. А что, в конце концов, в этом плохого?

— Вопросы задаю я, — зловеще ухмыльнулся Бердсонг. — Итак, вы признаете, что вы были бы не прочь удвоить свои деньги, и не исключено, что так оно и будет, если проект с Тунипой получит одобрение, верно? — Он взмахнул рукой. — Нет, не утруждайте себя ответом. Мы сделаем из этого собственные выводы.

Вспыхнув было, Ним сел. О’Брайен, внимательно наблюдавший за ним, незаметно передал ему коротенькую записку: «Держи себя в руках. Будь осторожен и сдержан».

— Вы тут упоминали об экономии электроэнергии, — не желал угомониться Бердсонг. — У меня тоже есть несколько вопросов в этой связи.

Во время последнего допроса Голдмана О’Брайеном об экономии электричества было сказано вскользь. Это дало право «ГСП энд Л» вынести данный вопрос на обсуждение.

— Не считаете ли вы, Голдман, что если бы такая богатая компания, как «Голден стейт пауэр энд лайт», вместо стремлений к выкачиванию миллионов долларов из мест, подобных Тунипе, занялась экономией электроэнергии, то мы могли бы сократить ее потребление в нашей стране на целых сорок процентов?

— Нет, я так не считаю, — не раздумывая ответил Ним. — Поскольку сокращение потребления на сорок процентов за счет экономии электроэнергии абсолютно нереально, как нереальны и цифры, которые вы, вероятно, взяли с потолка, как, впрочем, и большинство других своих обвинений. Единственное, что может дать и уже дает экономия электроэнергии, — это помочь частично компенсировать новый рост генерирующих мощностей и обеспечить нам небольшой резерв времени.

— Времени для чего?

— Для того, чтобы дать понять людям, что грядет энергетический кризис, который может изменить их жизнь к худшему, причем настолько, что им это и не снилось.

Бердсонг усмехнулся:

— А может, истина в том, что «Голден стейт пауэр энд лайт» не рвется к сбережению электроэнергии, потому что это мешает получению прибылей?

— Ну это уж просто наглая ложь. Поверить в нее могут лишь такие люди, как вы, с извращенным сознанием. — До Нима вдруг дошло, что Бердсонг все время пытался вывести его из себя, и он все-таки попался на этот крючок. Бердсонг, видимо, этого и добивался. Оскар О’Брайен нахмурился, но Ним старался смотреть в сторону.

— Я предпочитаю никак не отвечать на это грязное обвинение, — проговорил Бердсонг, — и хотел бы задать другой вопрос. Действительно ли ваши люди потому серьезно не работают над проблемой использования солнечной энергии и силы ветра, что это дешевые источники энергии, от которых трудно ожидать огромных прибылей, как от «Тунипы»?

— Ответом будет однозначное «нет», хотя в вашем вопросе содержится лишь полуправда. Дело в том, что энергия солнца недоступна в больших количествах, и эта ситуация не изменится до наступления следующего столетия. Стоимость получения солнечной энергии необычайно высока, она гораздо выше стоимости электричества, которое мы планируем получать с помощью угля в Тунипе; кроме того, солнце как источник энергии по сравнению с обычной электростанцией, может вызвать еще более значительное загрязнение окружающей среды. А что касается энергии ветра, здесь можно говорить лишь об отдельных, далеких от промышленных масштабов примерах ее использования.

Член комиссии подался вперед.

— Я вас правильно понял, мистер Голдман, вы сказали, что солнечные лучи могут вызвать загрязнение?

— Да, господин председатель. Это утверждение часто удивляло тех, кто не рассматривал производство солнечной энергии во всех его аспектах. При нынешних технических возможностях электростанции по переработке солнечной энергии с такой же проектной мощностью, как и для «Тунипы», потребуется сто двадцать квадратных миль земли только для того, чтобы разместить коллекторы. Это приблизительно семьдесят пять тысяч акров, две трети озера Тахо, — сравните это с теми тысячами акров, которые потребуются для планируемой нами угольной электростанции. При этом не забывайте: земля, использованная для улавливания солнечных лучей, будет уже непригодна для любого иного применения. Если это не загрязнение, то что?..

Член комиссии не дал Ниму закончить:

— Интересная мысль, мистер Голдман. Мне кажется, многие из нас даже не задумывались об этом.

Бердсонг, нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу в ходе этого диалога, снова перешел в атаку.

— Вот вы говорите нам, Голдман, что приступить к использованию солнечной энергии мы сможем лишь в следующем веке. Почему мы должны вам верить?

— Вас никто к этому не подталкивает. — Ним и не пытался скрыть свою неприязнь к Бердсонгу. — Хотите верьте, хотите нет. Это ваше дело. Таково единодушное мнение экспертов: об использовании солнечной энергии в промышленных масштабах можно будет говорить самое раннее лет через двадцать. Поэтому нам не обойтись без работающей на угле электростанции вроде «Тунипы», и еще во многих других местах, чтобы не допустить надвигающегося кризиса.

Бердсонг ухмыльнулся:

— Опять вы затянули свою старую песню про кризис.

— Когда он нагрянет, — произнес с чувством Ним, — вы вспомните эти слова и вам придется их проглотить.

Член комиссии потянулся было за своим молоточком, чтобы призвать стороны к порядку, но в последний момент отнял руку — наверное, ему самому было любопытно посмотреть, что произойдет дальше.

Лицо Бердсонга покраснело и скривилось в усмешке.

— Я не собираюсь проглатывать какие-либо слова. А вот вам придется! — фыркнул Бердсонг. — Все равно подавитесь словами — вы и ваша банда капиталистов в «Голден стейт пауэр энд лайт». Все слова, слова, слова. Те, что вы уже наговорили на этом слушании, и те, которые вам еще предстоит произнести, потому что мы, ваши противники, затаскаем вас по судам, свяжем по рукам и ногам, как в этой истории с Тунипой, апелляциями и судебными запретами и всякими прочими легальными способами. И если понадобится, мы выдвинем новые иски и будем повторять это хоть двадцать лет. В итоге люди сорвут ваши грабительские планы и победят. — Лидер «Энергии» сделал паузу и, тяжело вздохнув, добавил: — Так вот, мистер Голдман, позвольте мне вас заверить: использование солнечной энергии начнется здесь раньше, чем вы получите ваши новые электростанции в Тунипе или других местах. Вернее всего, вы не получите их сейчас и вообще никогда.

Видимо, завороженный вспыхнувшей словесной дуэлью, председатель потянулся к своему молоточку, но снова опустил руку. В этот момент раздались аплодисменты. И в тот же самый момент взорвался Ним. Он с силой ударил кулаком по ручке свидетельского кресла и вскочил на ноги. Его гневно сверкающие глаза пронзали Бердсонга.

— Если вам действительно удастся сорвать строительство этих электростанций — «Тунипы» и других, то это будет означать только одно: что наша обезумевшая, саморазлагающаяся система дает безграничную власть маньякам-эгоистам, помешанным и откровенным шарлатанам вроде вас.

Неожиданно в зале воцарилась тишина. Ним повысил голос:

— Только избавьте нас, мистер Бердсонг, от болтовни насчет того, что вы представляете народ. Ничего подобного. Это мы представляем народ — простых, порядочных, нормально живущих людей, доверяющих компаниям, подобным нашей, которые освещают и обогревают их дома, дают возможность заводам и фабрикам работать и делают еще миллион других полезных вещей, которых вы и ваши единомышленники из эгоистических соображений готовы их лишить под видом заботы о людях. — Ним повернулся к члену комиссии и административному судье: — В чем сейчас нуждается наш штат и многие другие, так это в «здоровом компромиссе», компромиссе между сторонниками идеи «никакого роста любой ценой» на примере клуба «Секвойя» и Бердсонга и теми, кто ратует за максимальный рост производства, игнорируя его воздействие на окружающую среду. Я и компания, которую я представляю, признаем необходимость компромисса, настаиваем на нем сами и советуем другим действовать подобным образом. Мы сознаем, что нет простых подходов, поэтому стараемся нащупать некий «средний путь»; определенный рост производства электроэнергии необходим, однако, Бога ради, оставьте нам, специалистам, поиск средств для наиболее рационального обеспечения этого роста. — Он снова повернулся к Бердсонгу. — То, чего вы добиваетесь для народа, в итоге обернется для него страданиями. Ему придется испытать лишения от острой нехватки элементарных удобств, массовой безработицы, дефицита больших и малых приспособлений, привязанных к электричеству. Кризис — это не чья-то выдумка, а суровая реальность, которая захватит всю территорию Северной Америки и, вероятно, многие другие районы земного шара. И где же тогда будете вы, Бердсонг? — спросил Ним застывшего в молчании оппонента. — Наверное, затаитесь? Будете скрываться от людей, которые наконец-то разберутся в том, что вы всего лишь дурачивший их шарлатан.

Еще продолжая говорить, Ним почувствовал, что в своих обвинениях он зашел слишком далеко, явно перешагнул традиционные рамки публичных слушаний и проигнорировал ограничения, наложенные на него «ГСП энд Л». Возможно, он дал Бердсонгу основания для возбуждения иска о клевете. Ну и пусть, а вот внутренний голос говорил Ниму, что об этом нельзя было не сказать, что его терпению и благоразумию есть предел. Ведь кто-то должен был сказать правду — откровенно и бесстрашно, независимо от последствий. И Ним продолжал:

— Вы что-то говорили о сорокапроцентной экономии, Бердсонг? Это вовсе не экономия энергии, а ее потеря. И она — синоним совершенно иного образа жизни, проявление чертовского убожества. О’кей, есть люди, которые утверждают, что всем нам не мешало бы понизить уровень жизни, что нам живется слишком уж хорошо, что мы заелись. Что ж, может быть, так оно и есть. Но как бы то ни было, решения о переменах такого рода касаются не энергетических компаний вроде «ГСП энд Л». Уважая волю выбранных органов власти, мы несем ответственность за поддержание угодного народу жизненного уровня. Поэтому мы будем продолжать защищать этот уровень, Бердсонг, до тех пор, пока не поступят новые директивы из официальных источников. А вот желания таких лицемеров, раздувающих щеки от собственной значимости, как вы, для нас не указ.

Когда Ним замолчал, чтобы передохнуть, член комиссии холодно спросил:

— Вы закончили, мистер Голдман?

Ним повернулся и посмотрел на скамью:

— Нет, господин председатель. Пока я здесь, мне хотелось бы сказать еще пару слов.

— Мистер председатель, если бы я мог предложить сделать перерыв… — Оскару О’Брайену явно хотелось привлечь к себе внимание присутствующих.

Ним твердо сказал:

— Я намерен закончить, Оскар. — Он увидел, что кто-то за столом для прессы сосредоточенно писал, а официальный стенографист на слушаниях, опустив голову, напряженно работал.

— Перерыва сейчас не будет, — объявил председатель, и О’Брайен, удрученный, сел.

Бердсонг все еще молча стоял, но удивление на его лице сменил какой-то намек на улыбку. Возможно, он смекнул, что резкое выступление Нима пошло «ГСП энд Л» во вред, а «Энергии и свету» на пользу. Хорошо это или нет, подумал Ним, но, зайдя так далеко, он проклял бы себя, если бы проявил нерешительность. Он обратился к члену комиссии и к административному судье:

— Все эти мероприятия, господин председатель — я имею в виду данное слушание и ему подобные, — являются бесполезной тратой времени и дорогостоящими спектаклями. Они бесполезны потому, что запланированное к исполнению за несколько недель растягивается на несколько лет, а то и больше, причем нередко с нулевым эффектом. В итоге это сплошная трата времени, поскольку те из нас, кто является реальным производителем, а не погрязшим в бумагах бюрократом, могли бы потратить время, которое мы бездарно просиживаем здесь, с большей пользой на благо компаний, в которых мы работаем, и общества в целом. Эта говорильня влетает в копеечку налогоплательщикам и потребителям электроэнергии, от имени которых пытается выступать Бердсонг. А ведь на поддержание этой безумной контрпродуктивной псевдосистемы в стиле комической оперы тратятся миллионы. По сути дела, это настоящие спектакли, в которых мы разыгрываем якобы нечто осмысленное, в то время как все мы по эту сторону ограды прекрасно знаем, что это не так.

Лицо члена комиссии побагровело. На этот раз он решительно ударил молотком по столу.

— Это все, что я позволю вам сказать по данной теме, и еще делаю вам предупреждение, мистер Голдман. Я намерен внимательно прочитать стенограмму, а соответствующие меры принять позднее. — Затем столь же сдержанно обратился к Бердсонгу: — Вы обо всем спросили этого свидетеля?

— Да, сэр. — Бердсонг широко ухмыльнулся. — Если спросите меня, то я скажу, что он только что обгадил собственное гнездо.

— Я вас об этом не спрашиваю, — отреагировал председатель, ударив молоточком.

Оскар О’Брайен снова вскочил со стула. Председатель нетерпеливо махнул рукой, дав понять, чтобы тот сел, и произнес:

— Объявляется перерыв.

Возбужденные участники слушаний медленно покидали зал. Нима среди них не было. Он окинул взглядом О’Брайена, который укладывал бумаги в дипломат. Тот покачал головой, в этом жесте Ним уловил то ли недоверие, то ли печаль. А уже минуту спустя он в одиночестве проследовал к выходу. Дейви Бердсонг присоединился к группе своих сторонников, которые шумно его поздравляли. Смеясь, они вышли на улицу. Лаура Бо Кармайкл, Родерик Притчетт и еще несколько членов клуба «Секвойя» с любопытством оглядели Нима, но, ничего не сказав, потянулись к выходу. Места для прессы быстро опустели, осталась лишь Нэнси Молино. Она просматривала свои записи и делала новые заметки. Когда Ним проходил мимо, она подняла голову и негромко проговорила:

— Ну что, малыш! Похоже, тебя так и тянет на Голгофу.

— Если бы это произошло, — ответил он ей, — ты бы наверняка воспользовалась этим на сто процентов.

Она покачала головой и лениво улыбнулась:

— А мне это не больно надо. Ты ведь пустил в расход собственного осла. Мужчина, о мужчина! Остается ждать выхода завтрашних газет.

Никак не среагировав на прозвучавшее замечание, он прошел мимо, а она снова уткнулась в свои записи. Ним не сомневался, что эта стерва пустит в ход свое ядовитое перо, чтобы измазать его дерьмом да еще насладиться собственной писаниной. Уж она-то будет все смаковать с еще большим удовольствием, чем в репортаже о вертолете в Дэвил-Гейте. Покидая зал, Ним ощутил себя странно одиноким. Поэтому был немало удивлен, когда уже на улице к нему подошли специально ожидавшие его телерепортеры с мини-камерами. Он даже не задумывался о том, как быстро средства массовой информации, если их оперативно поставить в известность, слетаются туда, где запахло жареным.

— Мистер Голдман, — обратился к Ниму один из телерепортеров, — мы слышали о некоторых вещах, которые вы там сказали. Может, повторите их, чтобы включить этот сюжет в новостной блок сегодня вечером?

Ним колебался всего секунду. Вообще-то не следовало этого делать, но он решил: раз крупных неприятностей уже не избежать, что бы он ни сделал или ни сказал, возникшую ситуацию усугубить уже не в его силах. Так что почему бы и нет?

— О’кей, — ответил Ним. — Вот как обстоят дела. — И он стал говорить горячо и страстно, как и чуть раньше в зале. Камеры застрекотали в ответ.

Глава 14

— С этого момента, — в голосе Эрика Хэмфри зазвучала интонация холодная, как сталь, — ты уже не будешь выступать от имени нашей компании по любому вопросу. Ты не появишься больше на радио и телевидении. Забудь об интервью для печати, даже если какой-нибудь репортер спросит тебя, который час. Тебе понятно?

— Да, — ответил Ним, — понятно.

Они смотрели друг на друга через стол президента. Происходящее поражало своей необычностью уже потому, что разговор состоялся в кабинете Хэмфри, а не в комнате для свиданий, где они с Нимом обычно дискутировали по разным поводам. Это было уже на другой день после гневной вспышки Нима во время слушаний в Калифорнийской энергетической комиссии.

— Что касается публичных слушаний, — продолжал Хэмфри, — тебе, конечно, не следует больше на них появляться. Об остальных распоряжениях мы позаботимся позже.

— Если ты ждешь моего заявления об отставке, Эрик, я могу его написать. Я не цепляюсь за свое кресло.

Ним весь день размышлял об этой возможности. Он решил, что его уход может избавить «ГСП энд Л» от многих осложнений. С одной стороны, он хранил верность фирме, с которой в прошлом его связывали весьма доброжелательные отношения. А с другой — он сомневался, что едва ли захочет продолжать работу с кляпом во рту, что выразилось в ограничении представлять компанию в общественной сфере. Наверняка поползут слухи о его гордыне. Что ж, пусть говорят.

Вместе с тем Ним был твердо уверен: он без особого труда найдет себе где-нибудь достойную работу. Многие энергетические концерны будут соперничать друг с другом, стремясь заполучить специалиста с такими знаниями и опытом. Соответствующие предложения поступали к нему и прежде. Однако ему не хотелось уезжать из Калифорнии, которую Ним, как и многие другие, считал наиболее подходящим и очаровательным местом в мире для жизни и работы. Кто-то сказал, что все хорошее и все плохое начинается с Калифорнии. Ним всей душой разделял это утверждение. В таком случае встал бы еще вопрос о Руфи, Леа и Бенджи. А согласилась бы Руфь при нынешнем состоянии их отношений на переезд, например, в Иллинойс? Скорее всего нет.

— Никто не говорил об отставке, — раздраженно отметил Хэмфри.

Ним с трудом сдержал неуместную сейчас улыбку. Нисколько не обольщаясь насчет собственных способностей, он тем не менее точно знал, что президент высоко ценит его по целому ряду причин и никакое общественное мнение воздействовать на него не в состоянии. Во-первых, у него было остро развитое чутье на планирование. А представлять политическую линию «ГСП энд Л» в его основные служебные обязанности в общем-то не входило. Такое расширение произошло позже и, можно сказать, случайно. В принципе он был бы рад избавиться от связей с общественностью. Может быть, со временем все эти черепки удастся склеить, чтобы продолжить дело. Но пока он решил для себя, что от суеты никакого прока не будет.

— Ну а пока все, — холодно сказал Хэмфри, возвращаясь к своим бумагам, которые он изучал, когда вошел Ним. Было ясно, что президенту требуется время, чтобы успокоиться.

В офисе Нима его поджидала Тереза ван Бэрен.

— Я хочу, чтобы ты кое о чем знал, — сказала вице-президент компании по связям с общественностью. — Я утром битый час доказывала Эрику, что не надо запрещать тебе выступать с публичными заявлениями от имени компании. В результате он разозлился на меня не меньше, чем на тебя.

— Спасибо, Тесс. — Ним опустился на стул, ощущая утомление — физическое и духовное.

— Что действительно взбесило нашего уважаемого президента и сделало его невосприимчивым к любым доводам, так это твоя эскапада перед телевизионщиками уже после слушания дела. Она действительно грозит нам чудовищными неприятностями. — Ван Бэрен хихикнула. — Если хочешь знать правду, я спокойно воспринимаю и твой эпатаж, хотя ты мог бы проявить больший такт, тогда и на самих слушаниях. Но самое главное в том, что ты, как мне кажется, будешь доказывать свою правоту до конца.

— Пока же мне заткнули рот, — резюмировал Ним.

— Именно так, и я боюсь, что это получит широчайшую огласку. Тебя это не волнует? — Не дожидаясь ответа, ван Бэрен достала «Калифорния экзэминер». — Ты уже видел дневной выпуск?

— Нет, только утренний.

За завтраком Ним пробежал глазами первую страницу со статьей Нэнси Молино под заголовком «Тирада Голдмана из „ГСП энд Л“ срывает слушание дела о производстве электроэнергии». Статья начиналась так:

Несдержанные нападки вице-президента компании «Голден стейт пауэр энд лайт» на свидетеля оппонентов и на саму Калифорнийскую энергетическую комиссию внесли неразбериху в публичное слушание дела по проекту новой электростанции в Тунипе. Шокированный член комиссии Форбс, который вел заседание, позже квалифицировал замечания Голдмана как «оскорбительные и неприемлемые», отметив при этом, что сохраняет за собой право на принятие соответствующих юридических мер.

В более позднем выпуске «Экзэминер», который принесла ван Бэрен, была новая передовица под заголовком: «„ГСП энд Л“ порицает Голдмана и отмежевывается от его выходок».

Нимрод Голдман, некогда «любимец» компании, впал в немилость. Его собственное будущее вместе с огромной компанией оказалось под ударом из-за вчерашних событий. Между тем боссы «ГСП энд Л» поспешили отмежеваться от злобных нападок Голдмана на…

И так далее. Ван Бэрен проговорила извиняющимся тоном:

— Просто невозможно было держать в тайне, что ты лишен представительских полномочий. Если бы это не вышло из моего офиса — я ведь только отвечала на вопросы, — то наверняка произошла бы утечка по каким-нибудь другим каналам.

— Я понимаю, — мрачно кивнул Ним.

— Между прочим, не принимай всерьез эту чепуху о том, что компания намерена предпринять какие-то действия. Я разговаривала с нашим юридическим отделом. Они говорят, что это все пустая болтовня. Ничего они тебе не могут сделать.

— Да, — проговорил он, — я уже это понял.

— Но Эрик настаивает, чтобы произошедшее официально дезавуировали. Кроме того, он сейчас пишет комиссии личное письмо с извинениями.

Ним вздохнул. Размышляя о произошедшем со вчерашнего дня, он ни о чем не пожалел. Однако его угнетало, что коллеги стали относиться к нему как к изгою. Кроме того, ему казалось несправедливым, что большую часть газетных репортеров, включая сегодняшнюю «Кроникл Уэст» и другие калифорнийские газеты, интересовали исключительно сенсационные аспекты вчерашних событий. А вот затронутые Нимом серьезные моменты извращались или попросту игнорировались. Зато эскапады Дейви Бердсонга, его оскорбления и провокации по отношению к свидетелям со стороны «ГСП энд Л» преподносились весьма подробно, причем критические оценки блистательно отсутствовали.

Ниму казалось, что средства массовой информации действовали по принципу двойных стандартов — погоня не столько за истиной, сколько за сенсацией. Впрочем, в этом не было ничего нового. Тереза ван Бэрен снова окинула взглядом «Экзэминер».

— В этой истории по твоей дискредитации больше других усердствовала Нэнси. Она прямо набрасывается на тебя. Для нее это стало уже привычным делом. Похоже, вы просто не перевариваете друг друга.

— Я бы с удовольствием вырвал у этой бестии сердце, если бы оно у нее было.

Тереза нахмурилась:

— Уж больно резко сказано, Ним.

— Может быть. Но именно такое у меня сейчас состояние.

Только сейчас до него дошел унизительный смысл слов Нэнси Молино: «Нимрод Голдман сегодня… попал в немилость». Он был вынужден признаться себе, что в этих словах присутствовала немалая доля правды.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

— Папа, — обратилась Леа к Ниму за обедом, — теперь ты будешь чаще оставаться дома на ночь?

В тот же миг наступила тишина. Ним почувствовал, что Бенджи, положив на стол нож и вилку, внимательно наблюдал за отцом, молчаливо поддерживая свою любопытствующую сестру. Руфь, потянувшись было за перечницей, в последний момент передумала и тоже стала ждать ответа Нима.

— Наверное, мог бы, — проговорил он; внезапность прозвучавшего вопроса и напряженность устремленных на него трех пар глаз вызвали у него определенное замешательство. — Это в том случае, если мне не подбросят какую-нибудь другую работу, из-за которой пришлось бы допоздна засиживаться в офисе.

Просияв, Бенджи сказал:

— Пап, а на уик-энды будешь проводить с нами больше времени?

— Может быть.

— Это похоже на радостную весть, — подключилась к разговору Руфь.

Она улыбнулась, что случалось с ней не часто после возвращения домой несколько дней назад. Ним чувствовал, что Руфь посерьезнела, временами полностью погружаясь в свои переживания. Супругам до сих пор так и не довелось объясниться — откровенно и чистосердечно. Казалось, Руфь избегает его, а Ним, все еще подавленный недавними событиями, не решался проявить инициативу. Он еще до того размышлял: как вести себя супругам после возвращения жены, которая целых две недели почти наверняка была в компании с мужчиной. Может, точно так же, как и до ее отъезда? Ситуация подсказывала, что именно так. Возвращение Руфи домой прошло без какой-либо сцены. Она забрала детей из дома своих родителей и как ни в чем не бывало снова сосредоточила в своих руках все нити домашней жизни. Руфь и Ним продолжали, как всегда, делить спальню, но не постель. Ним даже не мог припомнить, когда он в последний раз перебирался со своей стороны двуспальной кровати к Руфи. В остальном их жизнь нисколько не изменилась. Разумеется, Ним припоминал, что в прошлом бывали похожие ситуации, но тогда все складывалось совсем иначе: он возвращался домой после любовных утех. И тогда он не сомневался, что Руфь не догадывалась о причинах его отсутствия. Теперь же такой уверенности у него не было. А вот окончательной причиной их разрыва оказалось уязвленное самолюбие Нима. Он просто не был готов к новым эмоциональным потрясениям. Сейчас они все собрались дома, чтобы поужинать за семейным столом в третий раз за три дня, что само по себе было необычным.

— Как вы все знаете, — начал Ним, — в офисе сейчас кое-что изменилось, и пока я просто не знаю, как все будет складываться дальше. — Ему что-то бросилось в глаза, и он наклонился в сторону Бенджи: — Что у тебя с лицом?

Бенджи замялся, пытаясь прикрыть маленькой рукой синяк на левой щеке и ссадину под нижней губой.

— Ой, это произошло в школе, папа.

— Ты что, подрался? Что значит «это»?

Бенджи чувствовал себя неловко.

— Да, он дрался, — ответила за брата Леа. — Тод Торнтон сказал, что ты, папа, грязнуля, потому что тебя не волнует окружающая среда и ты хочешь ее испортить. За эти слова Бенджи его ударил, но Тод сильнее.

Ним ответил строго:

— Совсем не важно, кто что говорит, в любом случае неправильно и глупо доказывать свою правоту кулаками.

Удрученный сын произнес в ответ:

— Да, папа.

— Мы с Бенджи уже побеседовали об этом, — вмешалась Руфь, — и он теперь все понимает.

В глубине души Ним был поражен и даже потрясен. До сих пор такого с ним не случалось — критика против него самого оборачивалась против его семьи.

— Мне очень жаль, что мои неприятности задели и вас, — тихо проговорил Ним.

— Все в порядке, — заверила его Леа. — Мамочка объяснила нам, что ты поступил достойно.

Бенджи нетерпеливо заявил:

— Мама еще сказала, что в тебе больше мужества, чем во всех остальных, вместе взятых. — Бенджи стиснул зубы, чтобы продемонстрировать, что ему нравится слово «мужество».

Ним перевел взгляд на Руфь.

— Тебе это сказала мама?

— Но ведь это правда?

— Конечно, правда, — сказала Руфь и слегка покраснела. — Но ведь ваш папа не может сказать так о себе, верно? Поэтому это сделала я.

— Так мы и другим ребятам отвечаем, когда они стараются нас зацепить, — добавила Леа.

На какой-то миг Нима охватило волнение. Он представил себе Бенджи, защищавшего своими маленькими кулачками репутацию отца, затем подумал о Руфи, отбросившей все сложности в их взаимоотношениях и вместе с детьми отстаивающей его честь и достоинство. От этих мыслей у него перехватило дыхание, и он с трудом сдержал слезы. От еще больших душевных волнений его избавила Руфь.

— Ну да ладно, — сказала она, — а теперь надо поесть.

Некоторое время спустя, когда дети вышли из-за стола, чтобы посмотреть телевизор, а Ним с Руфью еще допивали кофе, он проговорил:

— Я высоко ценю то, что ты сказала обо мне Леа и Бенджи.

Руфь махнула рукой.

— Если бы я в этом сомневалась, то ни за что не стала бы им это говорить. То, что мы не Ромео и Джульетта, еще не означает, что я перестала читать и объективно воспринимать происходящее вокруг.

— Я дал понять, что готов уйти в отставку, — сказал он ей. — Эрик считает, в этом нет необходимости, но я от этой идеи тем не менее не отказался. — Он продолжил говорить о различных перспективах, которые обдумывал, в том числе о переходе в другую энергетическую компанию, возможно, на Среднем Западе. Если это случится, поинтересовался он, что она думает о переезде туда вместе с детьми?

Ее четкий ответ последовал мгновенно:

— Нет, ни в коем случае.

— Может быть, ответишь почему?

— Думаю, это очевидно. Почему мы трое — Леа, Бенджи и я — должны срываться с насиженного места, чтобы ехать неизвестно куда только потому, что тебе это удобно, в то время как мы так и не решили судьбу наших отношений, если у них вообще есть будущее, в чем я очень даже сомневаюсь.

Ну вот, наконец-то все вырвалось наружу! Ним решил, что пришло время для серьезного разговора. Как странно, подумал он, что этому суждено было случиться именно в тот момент, когда они оказались ближе друг к другу, чем за все последнее время.

— Черт возьми, да что же с нами приключилось? — с горечью вырвалось у него.

Руфь ответила как отрезала:

— Тебе это должно быть известно лучше, чем кому-либо еще. Но мне любопытно знать, сколько у тебя было женщин за пятнадцать лет нашей супружеской жизни? — Он ощутил новую, жесткую интонацию в голосе Руфи, когда она продолжила: — А может, ты сбился со счета, как и я? Одно время мне удавалось точно определить, когда у тебя появлялось что-то новенькое или, правильнее сказать, «кто-то» новенький. Потом моя уверенность улетучилась, и мне стало казаться, что ты встречаешься с двумя, а то и большим числом девиц одновременно. Я была права?

Стараясь не смотреть Руфи прямо в лицо, Ним пробормотал:

— Иногда.

— Хорошо, с одним вопросом разобрались. Значит, мое предположение оказалось верным. Но ты не ответил на мой первый вопрос. Сколько всего у тебя было женщин?

— Будь я проклят, если знаю, — промямлил Ним.

— Если все на самом деле так, — отметила Руфь, — то это не совсем лестно для тех женщин, к которым ты испытывал какие-нибудь чувства, пусть даже мимолетные. Кем бы они ни были, по-моему, они заслуживают чего-то большего, чем просто быть забытыми тобой.

С такой оценкой Ним согласиться не мог.

— При этом не было ничего серьезного. Ни разу. Ни с одной из них.

— Здесь я тебе верю. — На щеках Руфи от злости появился румянец. — Ты и меня никогда не воспринимал всерьез.

— Ну уж это ты зря.

— И как ты можешь такое утверждать? Ведь ты только что признался! Я еще могу понять, когда речь идет об одной женщине, ну о двух. Каждая здравомыслящая жена отдает себе отчет, что такие проколы случаются порой в самых удачных браках. Здесь же счет идет на десятки, как это было с тобой.

— Ну это просто чушь. Никаких десятков не было.

— Согласна, ну пусть десяток. По меньшей мере.

Ним промолчал. Тогда Руфь задумчиво проговорила:

— Может, это фрейдизм — то, что я сказала десятки. Потому что ты так это любишь проделывать, верно? Уложить в постель как можно больше женщин.

— Определенная доля правды в этом есть, — признался Ним.

— Я знаю, что так оно и есть. — Она размышляла совершенно спокойно. — А известно ли тебе, что когда женщина, жена, слышит подобное от мужчины, которого она любила или считала, что любит, то она ощущает себя униженной, испачканной и обманутой?

— Все это время ты жила с этой мыслью, почему же ты дожидалась наступления сегодняшнего дня? Почему мы не поговорили об этом раньше?

— Справедливый вопрос. — Руфь замолчала, взвешивая ответ. — Наверное, надеялась, что ты одумаешься, что у тебя пропадет охота тащить в постель каждую смазливую женщину, которая попадется тебе на глаза. Что ты перестанешь уподобляться маленькому ребенку, который, взрослея, перестает с жадностью набрасываться на конфеты. Я видела в тебе такого ребенка, но ошиблась. Ты не изменился. О да! Поскольку мы решили быть честными друг с другом, назову и другую причину. Я струсила, испугавшись ответственности за себя, за Леа и Бенджи. Кроме того, меня мучила гордыня, не позволявшая мне признаться, что мой брак, подобно многим другим, оказался неудачным. — У Руфи впервые за время разговора от волнения задрожал голос. — А вот теперь во мне уже не осталось ни страха, ни гордыни. Я просто хочу уйти.

— Ты действительно желаешь этого только ради меня?

По щекам Руфи скатились две слезинки.

— Что это ты еще выдумала?

Ним с трудом сдерживал негодование. Почему ему приходится все время держать оборону? Только ли он один во всем виноват?

— А как насчет твоих собственных любовных похождений? — спросил он. — В случае нашего развода не займет ли твой приятель мое место?

— Какой еще приятель?

— Тот, с которым ты встречалась. Вместе с которым ты куда-то уезжала.

Руфь вытерла глаза и теперь смотрела на него с каким-то смешанным чувством жалости и озабоченности.

— И ты действительно в это веришь? Что я уезжала с мужчиной?

— Разве это не так?

— Да нет. — Она медленно покачала головой.

— А я думал…

— Знаю, что ты так думал. А я и не старалась тебя разубедить, что наверняка было не совсем правильно с моей стороны. Но я все же решила со злости, что тебе не помешало бы оказаться на моем месте, ощутить мои переживания.

— А как насчет тех, иных случаев? Куда тебя заносило?

Взгляд Руфи вновь наполнился подобием прежнего гнева.

— Да нет у меня никакого другого мужчины. Неужели ты не способен этого понять своей глупой головой? И никогда не было. Я досталась тебе девственницей, и ты это знаешь. Если только не забыл и не перепутал меня с одной из своих подружек. И с тех пор, кроме тебя, у меня никого не было.

— Чем же ты занималась во время отлучек? — горячился Ним.

— Это касается только меня. Но повторяю тебе: это был не мужчина.

Он поверил ей. Целиком и полностью.

— О Господи! — произнес он и подумал: все как-то разом стало разваливаться. Большая часть из того, что он делал и говорил, оказалось ошибкой. Что касается их брака, он не был уверен, продолжать ли им жить вместе или лучше разойтись. А может, Руфь все-таки права и для обоих было бы лучше расстаться? Идея свободы казалась ему привлекательной. С другой стороны, ему будет многого не хватать — детей, дома, чувства стабильности и даже самой Руфи, несмотря на то что каждый из них уже давно живет своей жизнью. Ним не желал, чтобы кто-нибудь подталкивал его к принятию этого решения. Вместе с тем ему хотелось отложить развязку на потом. — Так где же выход? — почти жалобно спросил он.

— По рассказам друзей, которые уже прошли этот путь, — в голосе Руфи снова зазвучали напряженные нотки, — каждый из нас наймет адвоката, чтобы четко разобраться в своих правах при расторжении брака.

— Неужели надо к этому приступать прямо сейчас? — взмолился Ним.

— А ты назови хотя бы одну существенную причину для дальнейшего промедления.

— Я допускаю, что меня можно упрекнуть в эгоизме. Но на меня только что свалились неприятности… — Ним не закончил, почувствовав, что это прозвучало так, словно он претендовал на сочувствие.

— Я все знаю. И мне жаль, что одно наложилось на другое. Но в наших отношениях ничто не может измениться, когда прошло уже столько лет. Мы оба хорошо это знаем, не так ли?

— Видимо, так, — уныло пробормотал Ним. Просто не было смысла давать обещание исправиться, ведь он и сейчас не был уверен, захочет ли, да и вообще сможет ли переломить себя.

— Ну что ж, тогда…

— Послушай… Не могла бы ты подождать хотя бы месяц? Или два? Чтобы осторожно подвести Леа и Бенджи к этому вопросу. А какое-то время спустя они привыкнут к новой ситуации. — Он не был уверен, что это разумная идея. От такой отсрочки едва ли был бы прок. Но инстинктивно Ним чувствовал, что Руфь также неохотно шла на этот последний, окончательный шаг в их браке.

— Ладно, — преодолев колебание, уступила Руфь. — Из-за всего только что случившегося с тобой я готова немного подождать. Однако не стану обещать два месяца или даже один. Если решусь не терять время, все произойдет раньше.

— Благодарю тебя. — Ним почувствовал некоторое облегчение при мысли об отсрочке, пусть даже и недолгой.

— Эй! — Бенджи появился в дверях столовой. — Я только что взял новую кассету у Мередитов. Это пьеса. Хотите посмотреть?

Мередиты были их соседями по дому. Ним посмотрел на Руфь.

— Почему бы нет?

В подземном помещении, приспособленном для проведения досуга, Руфь и Ним сидели рядом на диване, Леа устроилась на коврике, а Бенджи тем временем ловко заправил кассету в видеомагнитофон «Бетамакс», подключенный к цветному телевизору. Голдманы и еще несколько десятков семей договорились об организации некоего подобия клуба. Инициатива получила широкое распространение. Так вот, члены этого клуба постоянно обменивались видеокассетами. Каждая семья записывала какую-нибудь телевизионную программу. Обычно это делали дети или няня, нажимая на кнопку «стоп» всякий раз при появлении рекламы. В результате получалась высококачественная запись без каких-либо назойливых рекламных вставок. Такие «чистые» записи передавались затем из дома в дом, к удовольствию детей и взрослых. В этот обмен втягивалось все большее количество людей, что не могло не сказаться на доходах телевизионных компаний. «А может быть, это уже сказалось», — подумал Ним. По его мнению, телекомпании и сети телевещания сталкивались с такими же проблемами, через которые уже прошли крупные компании вроде «ГСП энд Л». Телевизионщики злоупотребляли своими общественными привилегиями, наводняя эфир мутными потоками пошлой рекламы и низкопробными программами. Теперь «Бетамакс» и аналогичные системы предоставляли телеабонентам возможность формировать собственные программы, исключая из них назойливую рекламу. Возможно, со временем развитие таких систем заставит телевидение осознать ответственность перед обществом. Двухчасовая пьеса на видеокассете называлась «Мэри Уайт». Это была трагическая история о семье всеми любимого юноши, которого настигла смерть. Наверное, из-за того, что Ним редко задумывался о том, что такое собственная семья, а может, потому, что она оказалась на грани развала, но увиденное его растрогало. Только благодаря полумраку жена и дети не заметили его окрашенных грустью слез.

Глава 2

Георгос Уинслоу Арчамболт карабкался по склону холма, возвышавшегося над пригородом Милфилда, в направлении ограждения трансформаторной подстанции «ГСП энд Л». Он отмел как несерьезное предостережение о том, что подстанция может находиться под наблюдением: никаких дежурных в ней наверняка не было, вечер был безлунный, а ближайшая дорога, проложенная сквозь редко населенную холмистую местность, находилась в полумиле отсюда. Однако недавно «ГСП энд Л» наняла еще больше охранников, появились мобильные ночные патрули, менявшие свои маршруты и часы патрулирования, чтобы никто со стороны не догадался, как осуществляется наблюдение. Поэтому нельзя было расслабляться, а карабкаться по холму да еще тащить с собой взрывчатку с инструментом тяжело и неудобно.

Георгоса знобило. Октябрьская ночь была холодной. Пронзительный ветер проносился над скалистым холмом, заставив его пожалеть, что он не надел еще один свитер под темную хлопчатобумажную куртку. Обернувшись, он увидел, что его подружка Иветта, хотя и оказалась на несколько ярдов сзади, все же продолжала восхождение. Это было очень важно для проведения операции. Во-первых, потому что она несла провода для детонаторов. Во-вторых, Георгос отставал от графика из-за транспортных пробок — в городских условиях надо было преодолеть как-никак двадцать миль. И вот теперь он старался наверстать потерянное время, поскольку вечерняя операция предусматривала разрушение трех подстанций при участии всех сил «Друзей свободы». Еще в одном населенном пункте взрыв готовили Ют и Феликс, а в третьем — Уэйд. Их план предусматривал синхронность исполнения.

Добравшись до ограды, Георгос отцепил от пояса тяжелые ножницы для разрезания проволоки и принялся за дело. Ему надо было проделать маленькое отверстие в ограде у самой земли. Если появится патруль, Георгос и Иветта еще до взрыва успеют скрыться и никто не заметит разрезанную проволоку. Пока Георгос возился с проволокой, он видел под собой разбросанные мерцающие огни Милфилда. Скоро все они погаснут. То же самое случится и с домами южнее.

Георгос знал, что представляют собой Милфилд и другие населенные пункты. В основном там селились капиталисты и их лакеи, и он с удовольствием думал о том, что испортит им настроение. Отверстие в ограде было почти готово, и примерно через минуту Георгос и Иветта смогут через него пролезть. Он взглянул на светящийся циферблат часов. Времени оставалось совсем мало, так что успевай поторапливаться.

Цели сегодняшней операции отбирались весьма тщательно. Прежде «Друзья свободы» взрывали линии электропередачи, опрокидывая по две или три сразу, чтобы вывести из строя энергоснабжение на большой территории. От этой практики отказались. Георгос и его сообщники обнаружили, что компании перебрасывали подачу электроэнергии по иным схемам и маршрутам, что позволяло оперативно восстановить подачу тока, иногда буквально за несколько минут. Поваленные опоры немедленно заменялись временными столбами, а после восстановительного ремонта подача электроэнергии запускалась по старой схеме.

С крупными трансформаторными подстанциями дело обстояло по-другому. Они были более уязвимы. На их ремонт или полное восстановление понадобилось бы гораздо больше времени. Если все пойдет, как запланировано, нанесенный ущерб вызовет повсеместное отключение электричества в Милфилде и далеко за его пределами и потребуются дни, а то и гораздо больше времени, чтобы наладить подачу электроэнергии. Авария будет масштабной, затраты — огромными.

От одной мысли о последствиях операции душа Георгоса переполнялась ликованием. Может быть, теперь люди станут серьезнее относиться к «Друзьям свободы». Георгос размышлял о том, что его маленькая, но победоносная армия многому научилась с тех пор, как обрушила первые атаки на ненавистного врага. Теперь они тщательно продумывали каждую операцию, вникали в методы работы и структуру компании «ГСП энд Л», нащупывали наиболее уязвимые места, просчитывали максимальный эффект планируемых диверсий. В этом отношении им помогал один бывший инженер «ГСП энд Л», которого уволили за воровство и который за это люто возненавидел свое бывшее место работы. Активным членом организации «Друзья свободы» он не являлся, но его подкупили, использовав для этого новые финансовые поступления благодаря усилиям Бердсонга. Из того же источника были потрачены деньги на приобретение дополнительного количества более современной взрывчатки.

В один прекрасный день Бердсонг проговорился, откуда поступали наличные деньги — от клуба «Секвойя», считавшего, что он оказывает финансовую поддержку организации «Энергия и свет для народа». Георгоса больше всего забавляло, что денежные мешки из высших слоев общества по неведению оплачивали счета революционеров. Признаться, можно было только сожалеть о том, что оторванная от реальной жизни тусовка клуба «Секвойя» никогда об этом не узнает. Он почувствовал толчок.

Последний кусок проволоки был перекушен, и небольшой участок ограды отвалился. Георгос протолкнул его на территорию подстанции, чтобы это не бросалось в глаза. Затем в проделанное отверстие просунул пакеты с пластиковой взрывчаткой, после чего пролез сам. Иветта все еще держалась чуть сзади. После преждевременного взрыва капсюля два месяца назад ее рука зажила, но обрубки пальцев уродливо торчали: они были зашиты не столь аккуратно, как это сделал бы профессиональный хирург. Но Георгос выполнил все, что мог: промыл рану, предотвратив попадание инфекции. Тем самым удалось избежать опасных расспросов в больнице на приеме у врача.

— Черт возьми, — выругался Георгос.

Кончик проволоки зацепился за куртку и брюки и вонзился в бедро, причинив острую боль. Соблюдая максимальную осторожность, он проделал, видимо, слишком маленький проем в ограде. Пришлось отползти назад, отогнуть проволоку, чтобы затем снова преодолеть ограду уже без особых затруднений. Иветта, которая была меньше ростом, пролезла вообще без труда.

Переговариваться им не требовалось. Они все отрепетировали заранее и точно знали каждый свой шаг. Георгос осторожно прикрепил пластиковую взрывчатку к трем крупным трансформаторам, установленным под крышей подстанции. Иветта передала ему детонаторы и кусок проволоки для подсоединения к часовому механизму.

Через десять минут все три заряда были готовы. Иветта подала ему один за другим часовые механизмы с прикрепленными к ним батареями. Их он тщательно проверил накануне для себя и двух других групп. Из опасения преждевременного взрыва Георгос осторожно ощупал механизмы, прежде чем присоединить проволокой к детонаторам. Он снова бросил взгляд на часы.

Благодаря четким действиям им все же удалось наверстать хоть и не целиком, но все же некоторую часть упущенного времени. Три взрыва должны были произойти почти одновременно одиннадцать минут спустя. Этого времени едва хватало Георгосу и его подружке, чтобы спуститься с холма и добежать до того места на аллее в стороне от магистрали, где они спрятали машину. Но если поторопиться и проделать весь обратный путь бегом, они наверняка успеют выбраться на дорогу в город еще до того, как проявится реакция на массовое отключение электроэнергии.

— Побыстрее, Иветта! Пошевеливайся! — командовал Георгос.

На этот раз первой ограждение преодолела Иветта. Когда Георгос пролезал через дырку в ограждении, он услышал шум приближающейся машины. Потом он замер, чтобы прислушаться. Ошибки быть не могло. Автомобиль ехал по принадлежащей «ГСП энд Л» дороге с гравийным покрытием, обеспечивающей подъезд к зданию подстанции. Было ясно, что это патруль. Никто другой так поздно ночью появиться здесь не мог.

Георгос преодолел проволочное ограждение и выпрямился. В этот момент он увидел чуть ниже на дороге свет автомобильных фар, скользивший по верхушкам деревьев. Дорога петляла, поэтому самой машины еще не было видно. Иветта тоже все слышала и видела. Она попробовала что-то сказать, но Георгос жестом оборвал ее и прорычал:

— За мной.

Он побежал к дороге, пересек ее и за группой кустов бросился на землю. Иветта проделала то же самое. Он чувствовал, как она дрожала. Внезапно ему в голову пришла мысль, о которой он часто забывал: она во многом оставалась еще ребенком. Хотя, несмотря на привязанность к нему, в Иветте многое изменилось после того, как ей изуродовало кисть руки.

И вот свет фар стал уже отчетливо виден — машина преодолела последний изгиб дороги перед подстанцией и медленно приближалась. Скорее всего водитель проявлял осторожность из-за того, что на этой вспомогательной подъездной дороге отсутствовали световые отражатели, из-за чего трудно было сориентироваться, где начинается обочина.

Машина подъехала ближе, и площадка перед подстанцией осветилась. Георгос прижался к земле, лишь чуть-чуть пригнув голову. Он довольно высоко оценил шанс, что их никто не заметит. Его беспокоило одно. Он посмотрел на часы — до взрыва оставалось всего восемь минут.

Машина остановилась в нескольких метрах от Георгоса и Иветты. Из кабины вышел человек, сидевший справа от водителя. В свете фар Георгос увидел, что человек был в форме работника службы безопасности. Охранник держал в руке фонарь. Он направил его мощный луч на окружающий подстанцию забор. Направляя луч из стороны в сторону, охранник прошелся вдоль ограды, внимательно разглядывая ее. Теперь Георгос мог различить силуэт и другого человека, сидевшего за рулем автомобиля.

Человек с фонарем почти обошел подстанцию, но вдруг остановился, направив луч фонаря вниз: ему бросилось в глаза то место, где была вырезана проволока. Подойдя ближе, он покачал фонарем, чтобы рассмотреть проем в ограде. Луч выхватил из темноты линию электропередачи, изоляторы, трансформаторы, задержался около пластиковой взрывчатки, проводил взглядом проволоку, ведущую к часовому механизму. Охранник повернулся и громко крикнул:

— Ну-ка, Джек! Поднимай тревогу! Здесь что-то странное!

Пора действовать! Отсчет времени пошел на секунды. Выбора не оставалось. Георгос вскочил с земли, в его руке был охотничий нож, до того висевший на поясе. У ножа было длинное острое и зловещее лезвие, предназначенное для чрезвычайного случая. Георгос мгновенно выхватил оружие из ножен. Одного прыжка хватило, чтобы Георгос оказался у машины. Еще шаг, и он рывком открыл дверцу. Испуганный водитель, пожилой седой мужчина, также в форме охранника, повернулся. В руке, поднесенной к губам, он держал микрофон.

Георгос подался вперед. Левой рукой он вытащил охранника из машины, обхватил его и мощным ударом всадил ему нож в грудь. Жертва широко раскрыла рот. Но вопль почти сразу оборвался, и охранник захрипел, повалившись на землю. Георгос с большим трудом выдернул нож из тела своей жертвы и всунул его в ножны.

Когда охранник упал, Георгос увидел торчащий из его кобуры револьвер и завладел им. Обращаться с оружием Георгос научился еще на Кубе. Это был револьвер «смит-и-вессон» 38-го калибра. При свете фар Георгос передернул затвор; удостоверившись, что все патроны на месте, защелкнул барабан, взвел курок и снял с предохранителя. Заподозрив что-то неладное, первый охранник пошел обратно к машине.

— Джек, что-нибудь случилось? — проговорил он. — У тебя все в порядке?

Он также был вооружен, но воспользоваться оружием ему было не суждено. Безмолвной тенью Георгос притаился за машиной. Он опустился на колени, прицелился, используя для опоры ствола 38-го калибра левое предплечье, и стал медленно нажимать указательным пальцем спусковой крючок. Револьвер был направлен приближавшемуся охраннику прямо в грудь.

Георгос не торопил события. Убедившись, что уже не промахнется, он трижды выстрелил. Второй и третий выстрелы, собственно говоря, оказались ненужными. Охранник качнулся назад и беззвучно упал. Времени было в обрез. Георгос знал это, даже не взглянув на часы. Он подхватил Иветту, которая вскочила на ноги, услышав звуки выстрелов. Толкая девушку впереди себя, Георгос бросился бежать. Они неслись вниз по склону, стараясь под покровом темноты добраться до дороги. Георгос дважды споткнулся, но удержался. Потом, поскользнувшись на камне, он подвернул ногу. Однако, не обращая внимания на боль, продолжил бег.

Несмотря на безумную гонку, Георгос следил за тем, чтобы Иветта не отставала. Он слышал ее дыхание, переходящее во всхлипывания. Они успели преодолеть примерно треть расстояния, когда услышали взрыв. Сначала земля содрогнулась, а потом их накрыла мощная звуковая волна. Несколько секунд спустя последовал второй, а затем и третий взрыв, небо озарилось ярко-голубой вспышкой. Затем она повторилась, и тогда пламя горящих масляных трансформаторов высветило небосклон. На изгибе дороги Георгос почувствовал нечто странное. Мгновение спустя до него дошел смысл происшедшего — он достиг поставленной цели. Весь Милфилд погрузился в темноту.

Ни на минуту не останавливаясь и думая только о том, как унести ноги, Георгос был не в состоянии размышлять — успел охранник сообщить в эфир о нападении или нет. Ощутив душевное облегчение и вместе с тем в полном изнеможении, они добрались до своей машины, спрятанной под деревьями у подножия холма. Мгновения спустя они уже мчались прочь, оставляя позади погрузившийся во мрак Милфилд.

— Ты убил этих людей! Ты убил их! — Судя по голосу, Иветта была близка к истерике.

— Я не мог иначе, — коротко сказал Георгос, даже не повернув головы в ее сторону. Они только что выехали на автостраду. Георгос сосредоточенно следил за тем, чтобы ни в коем случае не превысить действующее на трассе ограничение скорости. Сейчас ему меньше всего хотелось бы, чтобы дорожная полиция остановила их за какое-либо, пусть даже незначительное нарушение. Георгос знал, что на его одежде следы крови человека, которого он зарезал. Кровь жертвы осталась и на ноже, установить ее происхождение не составило бы труда. К тому же он обнаружил, что у него самого открылось обильное кровотечение — колючая проволока ограждения сильно поранила левое бедро. Нога, которую он подвернул на камне, опухла и мучительно ныла.

— Не надо было их убивать, — жалобно пробормотала Иветта.

— Заткнись немедленно! А то я пристрелю и тебя! — яростно закричал Георгос.

Он мысленно возвращался назад, тщательно анализируя каждую деталь происшедшего, стараясь припомнить, не оставили ли они после себя улики. И он, и Иветта были в перчатках, когда проделывали лаз через ограду и когда закладывали взрывчатку. Он снял их лишь при подключении часового механизма и позже, когда стал стрелять из револьвера. Но он был в перчатках, когда ударил ножом первого охранника, поэтому отпечатков пальцев на дверной ручке автомобиля быть не должно. Отпечатки пальцев на револьвере? Да, в конце концов ему хватило ума захватить с собой оружие, а потом избавиться от него. Иветта снова захныкала:

— Тот человек в машине. Он ведь был пожилой! Я видела его.

— Он был грязной фашистской свиньей!

Георгос решительно проговорил эти слова, чтобы подчеркнуть собственную внутреннюю убежденность. Воспоминания о седовласом мужчине тоже преследовали его. Георгос пытался, но не мог изгнать из памяти испуганное лицо с широко раскрытым ртом, этот угасший крик, когда нож глубоко вонзился в грудь. Несмотря на привитые ему анархизм и участие в террористических актах с применением взрывчатки, Георгос еще ни разу не убивал собственноручно. Поэтому приобретенный опыт вызвал в его душе растерянность. Ему казалось, что привыкнуть к этому состоянию он никогда не сможет.

— Ты ведь сядешь в тюрьму за убийство!

— И ты тоже, — прорычал он в ответ.

Не имело смысла объяснять ей, что он и так уже был осужден за убийство — взрыв на электростанции «Ла Мишен», в результате которого погибли семь человек, а еще отправленные в «ГСП энд Л» письма-бомбы. Однако Георгос преследовал определенную цель — насмерть запугать Иветту происшедшим сегодня вечером.

— Пойми, глупая шлюха! Ты замазана в этом так же, как и я. Ты там была, а это все равно как если бы ты всадила нож или выстрелила из пистолета в этих свиней. Поэтому тебя ждет то же, что и меня. И никогда об этом не забывай!

Видимо, его слова подействовали. Всхлипывая и задыхаясь, она бормотала что-то бессвязное насчет того, что никогда не хотела впутываться в эту историю. На какое-то мгновение он отнесся к ней с состраданием и жалостью. Но самодисциплина взяла верх, и возникшие было ощущения он отмел как проявление слабости и контрреволюционного духа. По его расчетам, они уже находились на полпути к городу, вдруг он отметил для себя что-то необычное в мелькавшем за окном ландшафте. Обычно залитые огнями улицы на приличном расстоянии от Милфилда сегодня погрузились в кромешную мглу. Не горели даже дорожные фонари. С каким-то редким удовлетворением он подумал: значит, успешно сработали и другие борцы за свободу. Под его руководством одержана всесторонняя победа! Георгос стал напевать про себя незатейливую мелодию, прикидывая в уме сообщение для всего мира о новой доблестной победе организации «Друзья свободы».

Глава 3

— Когда произошло отключение электроэнергии, — сказала Карен Слоун, — Джози и я находились в «Хампердинке» по дороге домой.

— «Хампердинк»? Что это? — спросил Ним.

— «Хампердинк» — мой любимый, самый замечательный фургончик, — с улыбкой заметила Карен. — Мне он так нравится, что я назвала его по-своему.

Они находились в гостиной у Карен. Хозяйка, как всегда, сидела в своем кресле-коляске. Был ранний вечер первой недели ноября. После нескольких отказов из-за множества дел на работе Ним наконец согласился поужинать с ней. Джози готовила еду на кухне. В мягко освещенной гостиной было тепло и уютно, а по окнам колотил проливной дождь. Вот уже третий день северную часть Калифорнии терзал океанский шторм, который принес с собой мощные ветра и обильные осадки. В эту умиротворяющую атмосферу как-то органично вплетались тихое непрерывное журчание респиратора Карен, который поддерживал ее дыхание, и связанное с этим шипение воздуха при вдохах и выдохах, позванивание посуды на кухне, то и дело повторяющийся скрип дверцы буфета.

— Так вот, об аварии… — продолжила Карен. — Благодаря «Хампердинку» я могу теперь ездить куда угодно. В тот вечер мы возвращались из кинотеатра, оборудованного пандусом для инвалидных колясок. И вот когда Джози сидела за рулем, все дорожные фонари и здания погрузились в темноту.

— Почти сто квадратных миль без света, — произнес Ним со вздохом. — Отключилось все, абсолютно все.

— Тогда мы еще не знали масштабов аварии. Просто увидели, что вокруг тьма-тьмущая. И тогда Джози поехала прямо в больницу «Редвуд-гроув», куда я обычно обращаюсь со своими проблемами. На случай аварии у них есть генератор. Там обо мне позаботились. Я провела у них трое суток, пока в город не дали электроэнергию.

— Мне уже было об этом известно, — сказал Ним. — В первую же свободную минуту после взрывов и последовавшего отключения в подаче электроэнергии я набрал твой домашний номер из офиса, куда меня вызвали прямо из дома. Телефон молчал, и тогда я поручил связаться с больницей. Нам сообщили, что ты там. Тогда я успокоился и занялся делами, тем более что в ту ночь их было выше крыши.

— Это было ужасно, Нимрод. Я имею в виду не отключения, а двух человек, которых убили.

— Пожилые люди… — вздохнул Ним, — пенсионеры. Их пригласили поработать в охране, потому что в службе безопасности некомплект секьюрити. К сожалению, весь их опыт в этой области, как мы потом выяснили, сводился к разбирательству появления посторонних на стройплощадке да случаев мелкого воровства. Вот и стали легкой добычей для матерого убийцы.

— Получается, что убийца до сих пор не задержан?

Ним покачал головой.

— Мы вместе с полицией уже давно ищем его. Самое печальное, что у нас до сих пор нет даже отдаленного представления о том, кто это и где он может скрываться.

— Разве это не группа «Друзья свободы»?

— Да, она самая. Однако полиция считает, что это малочисленная группа и в ней скорее всего не больше полудюжины человек. Говорят, все эти террористические акты настолько похожи друг на друга, что правомерно говорить об одном и том же характерном почерке их исполнителей. А вот разрабатывает все операции и осуществляет их всего один человек. Кто бы ни был этот главарь-убийца, не вызывает сомнения, он — маньяк.

Ним с трудом скрывал внутреннее волнение. Последние диверсии с применением взрывчатки против объектов «ГСП энд Л» по своему воздействию затмили все предыдущие. На огромной территории дома, производственные предприятия, фабрики остались без электроэнергии на четверо суток, а кое-где и на неделю. Теперь Ниму вспомнились слова Гарри Лондона, сказанные за несколько недель до случившегося: «Эти безумцы раздвигают предел своего совершенства». Для скорейшего восстановления энергоснабжения требовались значительные финансовые затраты на приобретение новых трансформаторов, кое-какое оборудование пришлось позаимствовать у других энергетических компаний; кроме того, весь наличный персонал был мобилизован на выполнение ремонтных работ. И тем не менее «ГСП энд Л» подверглась критике за неспособность обеспечить достаточную защиту своих объектов. «Общественность вправе спросить, — говорилось в передовой статье газеты „Калифорния экзэминер“, — все ли „ГСП энд Л“ делает для того, чтобы исключить повторение случившегося. Судя по всему, ответ напрашивается отрицательный». Впрочем, при этом газета даже не заикнулась о том, что обеспечить должную охрану широко рассредоточенной сети объектов «ГСП энд Л» двадцать четыре часа в сутки практически едва ли возможно. Вызывало уныние и отсутствие каких-либо улик. Правда, на следующий день после взрыва в руки полиции попала пленка с записью чьих-то напыщенных слов. Голос напоминал тот, который в полиции уже однажды слышали. Также было найдено несколько нитей хлопчатобумажной ткани, зацепившихся на обрезанной проволоке недалеко от убитого охранника, скорее всего с одежды преступника. На той же проволоке сохранились следы засохшей крови, которая, как выяснилось, не имела отношения ни к одному из убитых охранников. Старший полицейский детектив откровенно признался Ниму:

— Эти вещественные доказательства могут быть полезными только в том случае, если есть подозреваемый. В данный момент мы ничуть не ближе к разгадке, чем раньше.

— Нимрод, — проговорила Карен, вторгаясь в его мысли, — прошло почти два месяца после нашей последней встречи. Я очень скучала по тебе.

В ответ он как бы виновато проговорил:

— Прости. Я тоже.

Сейчас, оказавшись у нее в гостях, Ним удивлялся, как он мог так долго отсутствовать. Карен ведь оставалась такой же красивой, какой запомнилась ему, и, когда они поцеловались несколько минут назад — это был долгий поцелуй, — ее губы были любящими, как прежде. На мгновение ему даже показалось, что они вообще не расставались. Ним также осознавал, что рядом с Карен он испытывает чувство покоя, а такое случалось с ним в обществе очень немногих людей. Наверное, это объяснялось тем, что Карен, нашедшая в себе силы справиться с ограничениями, которые преподнесла ей болезнь, излучала спокойствие и мудрость, словно внушая другим, что и их проблемы могут быть решены.

— Для тебя это было трудное время, — сказала она. — Я знаю, потому что читала про тебя в газетах и видела репортажи по телевидению.

Ним поморщился:

— Слушания по «Тунипе». Говорят, я там жутко опозорился.

Карен решительно возразила:

— Ты не веришь в это, как и я. То, что ты говорил, было благоразумным, только вот в большинстве репортажей твои мысли оказались искажены.

— Начиная с этого момента можешь считать себя моим пресс-атташе.

Преодолев мимолетное колебание, она призналась:

— После того как все случилось, я написала для тебя несколько стихотворных строк. Я собралась отправить их тебе, но подумала, что ты уже устал слушать о себе, что бы там ни говорили.

— Не от всех. Просто от большинства. Ты сохранила это стихотворение?

— Да. — Карен повернула голову. — Оно во втором ящике снизу.

Ним поднялся, подошел к бюро под книжными стеллажами. Выдвинув ящик, он увидел напечатанный на машинке лист бумаги и вынул его.

Скользит порою палец по строке

Не для того, чтобы переписать,

А чтоб перечитать

Положенное прежде на бумагу.

То, что осмеяно, отвергнуто с презреньем,

Вдруг мудростью великой обернется.

А вдруг познанье истины случится

Еще до убывания луны.

А может, через пару лет

Иль даже позже.

Хула и брань горланящей толпы

Против того, кто мужества исполнен,

К познанью истины стремится неуклонно.

Милейший Нимрод!

Памятуй о том,

Что и пророк стяжал похвал

Столь редко.

В тот самый день,

Когда он истины смиренно изрекал,

Что слух не каждого, отнюдь,

Ласкали.

Но если истины твои

Предстанут явью,

Ты все равно пожнешь

И широту ума,

И ясность взгляда.

Но жизнь, она, хотя и своенравна,

Пускай в душе твоей

Готовность сохранит

Быть милосердным и дарить прощенье.

И все ж останься ты

Исполненным святого благородства.

Прости своих гонителей — слепцов,

Лишенных с колыбели

И прозорливости, и остроты ума,

Чтоб быть для них

Усердия великого примером.

Ним, погрузившись в молчание, перечитал строчки еще раз.

— Карен, ты никогда не перестанешь меня удивлять. И что бы ни случилось потом, знай: я тронут и признателен тебе.

В этот момент на пороге с нагруженным подносом появилась Джози, небольшого роста, но крепкая женщина с блестящими темными глазами. Она объявила:

— Леди и джентльмены, обед подан, — и водрузила поднос на стол. Это была незатейливая, но вкусная еда. Уэлдорфский салат, за которым последовал цыпленок и затем лимонный шербет. Ним захватил с собой бутылку великолепного вина — редкий сорт каберне-совиньон. Как и в прошлый раз, Ним кормил Карен, ощущая при этом то же чувство близости и интимности, как и раньше. Только раз или два он вспомнил с угрызением совести, что для жены и детей в тот вечер он сидел на производственном совещании сотрудников «ГСП энд Л». Вспомнил и тут же оправдал себя тем, что их с Карен свидания отличались от его прежних любовных похождений, из-за которых он лгал и обманывал или по крайней мере пытался обманывать Руфь. Может быть, думал он, Руфь не верила ему, но если так оно и было, она не подавала и виду, когда он утром уходил из дома. Справедливости ради стоит заметить, что за последние четыре недели он лишь однажды не попал на семейный ужин домой, но тогда Ним действительно допоздна застрял на работе. Расслабившись, Ним и Карен вели непринужденную беседу в течение всего этого интимного ужина. Джози убрала посуду и принесла им кофе, когда они уже во второй раз заговорили о «Хампердинке». По сути дела, речь шла о новой инвалидной коляске, переделанной под руководством Рея Паулсена, который оснастил колеса электрическими моторчиками. Эта коляска на электрическом ходу была приобретена у компании «ГСП энд Л» родителями Карен.

— Тут требуется пояснение, — сказала Карен. — Дело в том, что «Хампердинк» зарегистрирован на имя моего отца, хотя использую это приспособление я. Проблема здесь в страховых взносах — для инвалидов они просто астрономические. Хотя никто вроде меня не сумел бы управлять этой коляской. Если фургончик оформлен на имя моего отца, то взносы ниже. Поэтому официально «Хампердинк» мне не принадлежит. Кроме проблем со страхованием, — продолжала Карен, — меня волновало и до сих пор волнует то, как отец занимал деньги, чтобы расплатиться за «Хампердинк». Когда ему отказал банк, он обратился за ссудой в кредитное учреждение, там согласились, но под очень высокий процент. Я знаю, что отцу будет нелегко рассчитаться, так как дела в его фирме идут не блестяще. Они с матерью и так помогали мне деньгами, когда иссякли мои сбережения. Кстати сказать, именно родители настояли на том, чтобы я выбросила из головы эти заботы и позволила им нести связанное со мной финансовое бремя.

Ним задумчиво проговорил:

— А может, я чем-нибудь тебе помогу. Я мог бы дать тебе небольшую сумму, и, возможно, что-то пожертвует наша компания.

— Нет! Об этом не может быть и речи! Нимрод, наша дружба чудесна, и я очень дорожу ею. Но я бы не хотела брать от тебя деньги и чтобы ты просил кого-нибудь об этом. Когда моя семья делает что-либо для меня, это нечто иное. Мы уж сами как-нибудь разберемся в своих проблемах. Ты и так здорово помог мне с «Хампердинком». — Ее голос смягчился. — Я горжусь своей независимостью. Надеюсь, ты меня понимаешь.

— Да, понимаю и поэтому с уважением к тебе отношусь.

— Ну и отлично! Уважение — это очень важно. Нимрод, дорогой, ты даже себе представить не можешь, насколько «Хампердинк» изменил мою жизнь. Я могу попросить тебя об огромной любезности?

— Проси о чем хочешь.

— Мы могли бы встретиться не у меня дома, а, например, сходить на симфонический концерт?

Ним колебался только одно мгновение.

— Почему бы нет?

Лицо Карен вдохновенно засветилось.

— Ты должен сказать мне, когда будешь свободен, а я все устрою. О, я такая счастливая! — Она потянулась к нему. — Поцелуй меня, Нимрод.

Когда он приблизился к ней, она запрокинула голову. Ее губы искали его. Ним положил руку ей под голову, и его пальцы утонули в ее длинных светлых волосах. Карен плотнее сжала губы. Ним был во власти чувственного и сексуального возбуждения и невольно подумал о том, чем обернулись бы ближайшие несколько минут, если бы Карен была здоровой женщиной! Но он мгновенно отбросил эту мысль и, оторвавшись от ее губ, снова погладил ее волосы и возвратился в свое кресло.

— Если бы я умела, то замурлыкала бы, — прошептала Карен.

Ним услышал сдержанный кашель и, повернув голову, увидел в дверях гостиной Джози. Помощница и кормилица Карен переоделась, сменив белую униформу, в которой им прислуживала, на коричневое шерстяное платье. Ниму было интересно, как долго она простояла в дверях.

— О, Джози, — проговорила Карен, — ты уже собралась? — Для Нима она пояснила: — Сегодня вечером Джози ждут дома.

— Да, я готова. Но может, прежде чем уйти, я уложу тебя в кровать?

— Наверно, меня действительно пора укладывать. — Карен замолчала, ее щеки залил легкий румянец. — Но может быть, позже, если только это не затруднит мистера Голдмана…

— Я буду рад помочь, если ты мне скажешь, что надо делать, — согласился Ним.

— Ну вот и отлично, договорились, — заметила Джози. — Значит, я ухожу, спокойной ночи.

Через несколько минут послышался звук закрывающейся входной двери. Когда Карен заговорила, чувствовалось, что она нервничает.

— Джози не будет до следующего утра. Обычно в таких случаях ее заменяет другая женщина, но она нездорова, сегодня ночью дежурит моя старшая сестра. — Карен взглянула на настенные часы. — Синтия будет здесь через полтора часа. Ты побудешь до ее прихода?

— Разумеется.

— Ним, сейчас здесь должен появиться Джимини, привратник, ты его встретил, когда пришел сюда в первый раз. Тебя это не смущает?

— Черт с ним, с Джимини! Я здесь, и я остаюсь.

— Я рада, — улыбнулась Карен. — Там еще осталось немного вина. Может, прикончим бутылочку?

— Неплохая идея. — Ним сходил на кухню, открыл каберне и, вернувшись в комнату, разлил его по бокалам и стал помогать Карен, поддерживая ее бокал, пока она старалась его пригубить.

— Какое чудесное тепло растекается по телу, — сказала она. — Это от вина, но, наверное, не только от него.

Он импульсивно наклонился вперед, взял ее голову в ладони и еще раз поцеловал. Она страстно ответила ему. Но этот поцелуй оказался более продолжительным. Потом он неохотно отпрянул, но их лица оказались рядом.

— Нимрод, — прошептала она.

— Да, Карен.

— Думаю, мне пора в постель.

Он почувствовал свой учащенный пульс.

— Скажи, что мне делать.

— Для начала выдерни электрошнур из штекера сзади кресла.

Ним сделал, как ему было сказано. Соединительный шнур автоматически скрутился на катушку, как только электрическое питание аппарата переключилось на батарею. На лице Карен заиграла озорная улыбка.

— Следуй за мной!

Управляя креслом посредством электрического пульта с поразившим Нима изяществом и проворством, Карен выкатилась из гостиной через холл в спальню. Там стояла односпальная, аккуратно разобранная кровать, около которой горел ночник, отбрасывая блеклый свет. Карен развернула кресло, оказавшись спиной к кровати.

— Вот. — Она с ожиданием посмотрела на Нима.

— Ну и что дальше?

— Ты поднимешь меня из кресла, найдешь точку опоры, как при игре в гольф, и положишь на кровать. С Джози мы пользуемся специальным ремнем. Но ты сильный, можешь поднять меня на руках.

Мягко, но уверенно он поднял Карен, ощущая теплоту ее тела. Затем, выполняя инструкции относительно дыхательного аппарата, включил стоявший около кровати небольшой респиратор Бенталя и услышал, как он заработал. Манометр показывал давление пятнадцать фунтов. Нормой считалось восемнадцать вдохов в минуту. Ним вложил трубку респиратора в рот Карен. Она сделала несколько вдохов, и давление поднялось до тридцати. Теперь она уже могла обойтись без пневматического пояса, который носила под одеждой. Карен сказала:

— Позже ты наденешь мне внешний респиратор. Сейчас пока рано.

Она лежала на кровати, раскинув длинные волосы по подушке. Ниму вдруг пришла в голову мысль, что эта картина наверняка вдохновила бы Боттичелли.

— Что мне делать теперь? — спросил он.

— Теперь… — В тусклом свете ночника он снова заметил вспыхнувший на ее лице румянец. — Теперь, Ним, ты разденешь меня.

Глаза у Карен были полузакрыты. Руки Нима дрожали, он спрашивал себя, реально ли то, о чем он думал. Еще совсем недавно он внушал самому себе, что любовь с Карен — это любовь без секса, в то время как обычно у него получалось наоборот, то есть секс без любви. А может, он ошибался? А если у него с Карен возникли бы любовь и секс одновременно? Но если бы это произошло, не стал бы он презирать себя за то, что так бесцеремонно воспользовался ее физической беспомощностью? Может ли, должен ли он так поступать? На него свалился кошмарный клубок, похоже, неразрешимых вопросов, просто-напросто нравственный лабиринт, в который он сам себя завел…

Ним расстегнул блузку и приподнял Карен за плечи, чтобы вынуть руки из рукавов. Бюстгальтера вообще не было. Ее маленькие груди отличались изящной формой. Крохотные соски едва подняты вверх.

— Поласкай меня, Нимрод, — мягко скомандовала Карен. Подчиняясь, он погладил ее груди кончиками пальцев, потом опустился на колени и поцеловал, сразу почувствовав, как напряглись соски.

— О, это классно, — прошептала Карен.

Чуть позже она проговорила:

— Юбка расстегивается с левой стороны.

Так же осторожно он расстегнул и снял юбку. Когда Карен оказалась полностью раздетой, сомнения и страхи все еще одолевали его. Но его руки не переставали ее ласкать, медленно и умело перемещаясь по телу. Теперь-то Ним точно знал, что она этого страстно желает. Нежные нашептывания не оставляли никаких сомнений. Несколько мгновений спустя она тихо сказала:

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— Я слушаю, Карен, — тоже шепотом проговорил он.

— Я не девственница. У меня был парень… Это случилось, когда мне исполнилось пятнадцать лет, как раз перед тем, как я… — Она замолчала, и он увидел, как по ее щекам потекли слезы.

— Карен, пожалуйста, не надо продолжать!

Она покачала головой.

— Я хочу сказать тебе об этом. Потому что хочу, чтобы ты все знал. Дело в том, что с того времени у меня больше никого не было.

Когда он наконец понял и осознал смысл сказанного, прозвучал вопрос:

— Не хочешь ли ты сказать?..

— Я хочу тебя, Нимрод. Все время. Сейчас!

— О Боже! — вспыхнул Ним, чувствуя, что его собственные желания, и прежде не знавшие преград, сами по себе вырвались на такой неудержимый простор. И тогда, отбросив все сомнения, он стал раздеваться. Раньше его, как, видимо, и многих других, интересовало, возможен ли вообще секс между здоровым мужчиной и женщиной-инвалидом. Останется ли такая женщина, как Карен, при данном раскладе абсолютно пассивной? Сможет ли мужчина проявлять активность в половом акте при пассивном отношении к нему со стороны женщины? И наконец, кто испытает удовольствие от секса — один из партнеров, оба или никто? Ним получил-таки ответы на свои вопросы, причем все они оказались неожиданными. Карен умоляла, демонстрировала реакцию на происходящее в постели, возбуждала его, сама испытывала удовлетворение. Да, в одном отношении ее тело в отличие от головы оставалось недвижным. Однако ее кожа, влагалище, грудь, но больше всего страстные вскрикивания и поцелуи доказывали, что он занимается любовью совсем не с куклой и не с манекеном. Да и сексуальное наслаждение было длительным, словно ни один из них не желал угасания этого блаженства. Он снова и снова ощущал, как на него накатывается волна неописуемого волшебного эротизма, полного радости любовного общения. Они оба были на седьмом небе от счастья. Теперь-то он знал, что и полностью парализованная женщина способна ощутить оргазм. Да и еще какой! Потом… еще раз… испытывая прилив нежности и ласки. Ним лежал рядом с Карен в состоянии блаженного изнеможения. Он размышлял о том, что думает она и не сожалеет ли о происшедшем. Словно прочитав его мысли, она встрепенулась и проговорила сонным, но счастливым голосом:

— О Нимрод, могучий охотник перед Господом. — А потом еще добавила: — Этот день — самый прекрасный в моей жизни.

Глава 4

— У меня был трудный день, и я не прочь выпить, — сказала Синтия. — Обычно здесь бывает скотч. Вы как?

— Можно, — ответил Ним.

Прошел час с того времени, как они с Карен занимались любовью, и она теперь спала. Ему же хотелось выпить. Старшая сестра Карен пришла двадцать минут назад, открыв дверь своим ключом. Ним успел одеться чуть раньше. Она представилась как Синтия Вулворт.

— Сразу же хочу заметить, что мой муж, к сожалению, не имеет отношения к той богатой семье. Наверное, полжизни мне придется отвечать на этот вопрос, и вот теперь хочу упредить ваше любопытство.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Ним. — Постараюсь запомнить раз и навсегда.

Как он заметил, Синтия отличалась от Карен, несмотря на некоторое сходство. Карен была стройной блондинкой, Синтия — брюнеткой с полноватой фигурой, однако не очень выходившей за традиционные параметры. Синтия казалась более яркой личностью. Ним подумал, что это объяснялось физическим недугом, который Карен преподнесла природа, и поэтому их неодинаковым с тех пор образом жизни. А вот общим для них была редкая природная красота — тонкие черты лица, полные губы, большие голубые глаза, безупречная кожа и, особенно у Синтии, изящные руки. Ним решил, что обе сестры унаследовали свое женское очарование от матери, Генриетты, в которой до сих пор сохранились черты былой красоты.

Ниму вспомнилось, что Синтия на три года старше Карен, значит, ей было сорок два, хотя выглядела она значительно моложе. Синтия принесла виски, лед и содовую и приготовила все на двоих. Размеренные скупые движения говорили о том, что она сама привыкла о себе заботиться. Сразу же после прихода Синтия сняла мокрый плащ и повесила его в ванной. Обменявшись приветствием с гостем, она скомандовала:

— Вы тут посидите и расслабьтесь — вот вам вечерняя газета. А я пока позабочусь о сестре.

Она зашла в спальню к Карен и закрыла за собой дверь. Поэтому Ним различал только звук голосов. Четверть часа спустя Синтия вышла от Карен и, старясь не нарушать тишину, объявила, что та уснула. Теперь, сидя напротив Нима, она покачивала свой бокал.

— Я знаю, что здесь случилось сегодня вечером. Карен мне все рассказала.

Ним даже вздрогнул от такой прямоты.

— Я так и понял, — единственное, что он промямлил в ответ.

Синтия откинула голову назад и рассмеялась, погрозив ему пальцем:

— А вы-то испугались. Подумали, наверное, что я вызову полицию: мол, девушку изнасиловали.

— Не уверен, хочу или нуждаюсь ли я в том, чтобы с вами обсуждать… — пробурчал Ним.

— О, продолжай! — Синтия не переставала смеяться. Внезапно ее лицо посерьезнело. — Нимрод, уж прости за такое обращение. Прости, если смутила тебя. Я вижу, так оно и есть. Уж позволь мне кое-что тебе сказать. Карен считает тебя добрым, славным, любящим мужчиной. А произошедшее — самым ярким событием в своей жизни. И если тебя интересует, что об этом думают другие, я считаю так же.

Ним посмотрел на нее. Уже второй раз за сегодняшний вечер он видел женские слезы.

— Тьфу! Совсем этого не хотелось. — Маленьким платочком Синтия вытерла слезы с глаз. — Думаю, что я так же счастлива и довольна, как и Карен. — Она с дружеским участием посмотрела на Нима. — Можно сказать, почти так же.

Усмехнувшись, Ним признался:

— Скажу только одно. Проклятие на мою голову.

— Я бы сказала больше, — заметила Синтия. — Как насчет повторить?

Не дожидаясь ответа, она взяла бокал Нима и наполнила его, а заодно и свой. Вернувшись на место, она отпила глоток и продолжила, тщательно подбирая слова:

— Ради тебя, Нимрод, и ради Карен я хочу, чтобы ты кое-что понял. То, что случилось сегодня между вами, было чудесно и красиво. Ты можешь не знать или не понимать этого, но некоторые люди относятся к парализованным, словно они прокаженные. Я видела это сама, Карен сталкивается с этим еще чаще. Поэтому в моей записной книжке ты фигурируешь как Хороший Парень. Ты вел себя с ней как с настоящей женщиной и не иначе… О, ради Бога!.. Я сейчас опять разревусь.

Платочек у Синтии стал совсем влажный. Ним протянул ей свой. Она посмотрела на него с благодарностью.

— То, что ты делаешь… Карен сказала мне, что…

Он только застенчиво пробормотал:

— Знаешь, я ведь случайно познакомился с Карен. Зашел сюда…

— Так обычно и бывает.

— И то, что произошло между нами… Я не предполагал и никогда не думал… — Ним запнулся. — Так уж получилось.

— Я знаю, — сказала Синтия. — И раз уж мы об этом заговорили, разреши мне спросить тебя вот о чем. Ты испытываешь, а может, испытывал чувство вины?

— Да, — кивнул Ним.

— Не надо! Однажды, когда я размышляла, чем помочь Карен, мне попала в руки книга Милтона Даймонда. Он профессор медицины на Гавайях, изучает секс инвалидов. Я не ручаюсь за точность его слов, но смысл их в следующем: у инвалидов и без того достаточно всяких проблем, чтобы обременять их чувством вины… Сексуальное удовлетворение имеет для них более высокую ценность, нежели общественное одобрение. Таким образом, в сексуальном плане для инвалидов приемлемо все. — И тут Синтия добавила почти цинично: — Если тебя еще мучит чувство вины, выкинь его!

— Знаешь, не уверен, — проговорил Ним, — можно ли еще чем удивить меня сегодня. Тем не менее я рад, что такой разговор состоялся.

— Я тоже. Это ведь частичка процесса познания. Мне, как и тебе, надо знать больше о Карен. — Синтия некоторое время продолжала потягивать виски из своего бокала, а затем проговорила задумчиво: — Ты мне поверишь, если я скажу тебе, что когда Карен было восемнадцать, а мне двадцать один, я ее ненавидела?

— В это трудно поверить.

— А это так. Я ненавидела ее потому, что все внимание родителей и их друзей было отдано ей. Иногда мне казалось, что меня вообще нет. И вот как бы получалось: Карен — это и Карен — то! Карен — все на свете! Что бы еще сделать для дорогой бедной Карен? И никогда не вставал вопрос: а что нужно сделать для здоровой, нормальной Синтии? Был мой двадцать первый день рождения. Мне хотелось собраться большой компанией, но мама сказала, что это неуместно из-за Карен. Поэтому состоялось лишь небольшое семейное чаепитие — мои родители и я, Карен была в больнице, на столе паршивый чаек с какими-то дешевыми пирожными. Что касается подарков, то они были чисто символическими, потому что каждый цент был на счету. Мне стыдно признаться, но в ту ночь я молилась, чтобы смерть забрала Карен к себе.

В наступившем молчании даже сквозь опущенные шторы Ним слышал, как дождь барабанит в окна. Он был тронут доверием Синтии, но где-то в глубинах его сознания пробивалась мысль о благостном дожде — ведь для такого энергетика, как он, дождь, град или снег означали накопление впрок электроэнергии на сухой сезон. Он отбросил эти сугубо профессиональные мысли и обратился к Синтии:

— И когда же изменились твои чувства?

— Не так давно, и менялись они постепенно. Но этому предшествовал мучительный период осознания вины — вины от того, что я здорова, а Карен — нет. Вины из-за того, что я могу делать то, чего не может она, — например, играть в теннис, ходить на вечеринки, флиртовать с мальчиками. — Синтия вздохнула: — Я не была хорошей сестрой.

— Но сейчас ты хорошая.

— Настолько, насколько могу, после забот о муже, доме и детях. Только после рождения первого ребенка я стала понимать и ценить мою маленькую сестру. И мы сблизились. Мы стали подругами, которые любят друг друга, делятся сокровенными мыслями. Нет ничего, что бы я не сделал для Карен. И нет ничего, чем бы она не поделилась со мной.

— Это я уже понял, — сухо подтвердил Ним.

Потом Синтия рассказала ему о себе. Она вышла замуж в двадцать два просто потому, что хотела уйти из дома. Ее муж менял одну работу за другой, сейчас даже заделался продавцом обуви. Из ее слов Ним сделал вывод, что замужество оказалось неудачным, просто деваться было некуда. И наверное, она не ушла от мужа ради троих совместно нажитых детей. До замужества Синтия брала уроки пения и теперь четыре раза в неделю поет во второразрядном ночном клубе, чтобы дополнить скудный заработок мужа. В эту ночь у нее выходной, поэтому она здесь, а муж сидит дома с ребенком. Пока шла беседа, Синтия выпила еще два скотча. Ним отказался. Он заметил, что ее язык стал немного заплетаться.

Наконец Ним поднялся:

— Уже поздно. Мне надо идти.

— Я вам подам плащ, — сказала Синтия. — На улице дождь. Чтобы не промокнуть, пока идешь до машины. — И добавила: — Ну а если хочешь, можешь остаться тут на ночь. Это диван-кровать.

— Благодарю, но лучше уж я пойду.

Она помогла ему надеть плащ, а уже в дверях поцеловала в губы.

— Это тебе от Карен, — сказала Синтия. — И немножко от меня.

Возвращаясь домой, Ним пытался выкинуть из головы навязчивую мысль, которая казалась ему хищной и предательской. Это была мысль о том, что в мире много привлекательных и желанных женщин, готовых разделить его сексуальные удовольствия. Опыт, инстинкт и исходившие от нее недвусмысленные знаки внимания дали ему понять: Синтия тоже была бы не против.

Глава 5

Помимо всего прочего, Ним Голдман был большим знатоком вин. Он обладал тонким вкусом и особенно ценил вина из долины Напа, считавшиеся лучшими в Калифорнии и в иные годы даже успешно соперничавшие со знаменитыми французскими. Поэтому Ним искренне обрадовался, когда в конце ноября Эрик Хэмфри взял его с собой в поездку в долину Напа, хотя Нима и удивило, почему президент компании выбрал именно его. Поводом для поездки послужило возвращение в родные края одного весьма уважаемого, преуспевающего и выдающегося сына Калифорнии — Пола Шермана Йела. В честь этого события и был устроен праздник. Еще две недели назад Йел занимал высокий пост в Верховном суде Соединенных Штатов Америки. Если кто и заслужил звание «Мистер Калифорния», так это, несомненно, он. Все, о чем может мечтать или к чему стремится калифорниец, присутствовало в этой потрясающей карьере, которая теперь приближалась к закату.

В двадцать с небольшим лет, обогнав на два года своих сверстников, он с отличием окончил Стэнфордскую школу права. С тех пор и до своего восьмидесятилетия, которое он недавно отметил, Пол Йел занимал целый ряд важных и ответственных постов в государственном аппарате. Будучи молодым юристом, он стал известным в штате защитником бедных и бесправных. Он добивался и получил-таки место в калифорнийской ассамблее, а по истечении второго срока полномочий в ней стал самым молодым сенатором штата. Его законодательная деятельность в обеих палатах была весьма значительной. Он являлся автором законов, защищающих меньшинства, а также законов против потогонной системы труда. Кроме того, он содействовал разработке законодательства в поддержку прав калифорнийских фермеров и рыбаков. После сената Пол Шерман Йел был избран министром юстиции штата и в этой должности объявил войну организованной преступности, отправив некоторых ее главарей за решетку. По логике вещей следующей ступенью его карьеры должен был стать пост губернатора штата, и он получил бы его, если бы захотел. Однако вместо этого он принял приглашение президента Трумэна занять вакансию в Верховном суде Соединенных Штатов. Слушания в сенате по вопросу о его утверждении оказались непродолжительными, их результат был заранее известен, так как его имя ни прежде, ни сейчас не было запятнано скандалами или обвинениями в коррупции. За ним даже утвердилось прозвище Мистер Честность. Находясь на высоком посту, он написал многочисленные правовые заключения, отражавшие его широкий гуманный подход. Между прочим, специалисты оценили эти работы как высокопрофессиональные с точки зрения права. Даже его расхождения с официальными взглядами широко обсуждались, давая импульс к внесению поправок в действующее законодательство. Вместе с тем мистер Йел и его супруга никогда не забывали, что они из Калифорнии, и при каждом удобном случае демонстрировали любовь к родному штату. И вот настал момент, когда Йел посчитал свое предназначение выполненным. Тихо уйдя в отставку, он без всякого шума решил, как выразился в интервью журналу «Ньюсуик», вернуться «домой, на Запад». Он отказался от идеи устроить многолюдный банкет в свою честь в Сакраменто, но согласился на более скромный завтрак в своем любимом местечке — долине Напа, где родился и теперь собирался жить. Среди гостей был и президент компании «Голден стейт пауэр энд лайт» Хэмфри. Он попросил и получил дополнительное приглашение для своего заместителя Нима. В долину Напа они ехали в лимузине президента. За рулем сидел шофер, а Хэмфри и Ним, как обычно в таких поездках, были заняты составлением планов и решением оперативных задач. Хэмфри был приветлив, видимо, он не держал зла на Нима после их недавней стычки. О цели поездки ничего не говорилось. Несмотря на приближение зимы, долина уже несколько недель спустя после уборки урожая поразила своей необыкновенной красотой. Несколько дней подряд шли дожди, и вот выглянуло солнце, подарившее ясный и бодрый день. Ранние побеги ярко-желтой горчичной травы прибивались между рядами виноградных лоз, без единого листика, дожидавшихся наступления следующего лета. Через несколько недель горчица войдет в полный рост и будет запахана в качестве удобрения, чтобы, согласно распространенному убеждению, придать особый вкус винограду и аромат производимому из него вину.

— Обрати внимание на посадки, — сказал Хэмфри. Он отложил в сторону бумаги, как только они въехали в центральную часть долины, где виноградники простирались по обе стороны дороги до ярко-зеленых холмов на горизонте. — Расстояние между рядами лоз гораздо шире обычного. Это для механической обработки. Таким образом владельцы виноградников ударили по профсоюзу. А его непримиримо настроенные лидеры обманом лишили работы собственных членов. Очень скоро ручной труд здесь будет сведен к минимуму. Основную работу, причем более эффективно, станут выполнять машины.

Они миновали городок Йонтвилл. Через несколько миль, между Оуквиллом и Резерфордом, свернули на дорогу, ведущую к винному заводу Роберта Мондави, где и должен был состояться завтрак. Дорогу обрамляли уступчатые кирпичные стены в стиле католических миссий в Калифорнии. Почетный гость и его супруга приехали чуть раньше; они расположились в изумительной по красоте Виноградной комнате в ожидании гостей. Хэмфри, который уже неоднократно встречался с четой Йел, представил Нима. Пол Шерман Йел был небольшого роста, подвижный и прямой, с седеющими волосами, живыми серыми глазами, способными, казалось, пронзить все, на что был обращен его взор. Его веселость явно не соответствовала восьмидесятилетнему возрасту. К удивлению Нима, он сказал:

— Я желал встречи с вами. Перед тем как вы уедете в город, мы выберем укромное местечко и кое о чем поговорим.

Бет Йел, мягкая, любезная женщина, ставшая женой Пола более полувека назад, когда он был еще только юным членом ассамблеи штата, а она его секретарем, обратилась к Ниму:

— Мне кажется, вам понравится сотрудничать с Полом. Это мнение многих людей.

При первой же возможности Ним отвел Хэмфри в сторону и тихо спросил:

— Эрик, что здесь происходит? Как все это следует понимать?

— Я пообещал молчать, — сказал Хэмфри. — Если бы я тебе рассказал, то нарушил бы слово. Поэтому наберись терпения.

По мере того как увеличивалось количество подъезжавших гостей и удлинялась очередь желающих поздороваться с супругами Йел, возрастало ощущение праздника. Казалось, вся долина Напа прибыла, чтобы выразить хозяевам свое почтение. Ним узнал многих калифорнийских виноделов — Луи Мартини, Джо Гейтц, Джек Дэвис Шрамсберг. Устроитель торжества Роберт Мондави, Петер Мондави Круг, Андре Челищев, Тимоти фирмы «Кристиан бразерс», Донн Чэппелет и другие. Губернатор, находившийся в отъезде, прислал своего заместителя. Во всеоружии прибыли средства массовой информации, включая телевизионных репортеров. Событие, которое планировалось как сугубо частное и неофициальное, будет освещаться в печати и по телевидению, так что большинство жителей Калифорнии увидят его и прочтут о нем уже сегодня вечером или завтра утром. За ужином — разумеется, с чудесными винами долины Напа — звучали приветственные, к счастью, не очень затянутые речи. Был поднят тост за Пола и Бет Йел, вызвавший бурную овацию со всеобщим вставанием с мест. Почетный гость тоже поднялся и, улыбаясь, выступил с ответным словом. Он говорил около получаса, тепло, просто, выразительно, словно непринужденно беседуя с друзьями. В его словах не было никакого пафоса, никаких торжественных интонаций. Выступление напоминало размышления парня из этих мест, наконец-то вернувшегося домой.

— Я еще не собираюсь умирать, — сказал он. — Скажите, а кто собирается? Но, оставляя эту землю, я хотел бы сесть на уходящий автобус именно здесь. — Сюрприз оратор оставил на конец. — Но пока не подошел этот автобус, я собираюсь проявить активность и, надеюсь, собственную нужность. Мне предложили работу, которой я могу заняться и которая может принести пользу Калифорнии. По зрелом размышлении и посоветовавшись с женой, которая не захотела, чтобы я целый день путался у нее под ногами (смех), я согласился пополнить штат сотрудников компании «Голден стейт пауэр энд лайт». Но не для того, чтобы снимать показания с электросчетчиков, так как острота зрения у меня падает (опять смех в зале), а как член правления и представитель компании по связям с общественностью. Принимая во внимание мой почтенный возраст, мне позволено самому установить часы работы, и я, вероятно, буду приезжать в «ГСП энд Л» в те дни, когда вообще сочту нужным там появиться, — например, на оплаченные компанией ленчи. (Громкий смех.) Мой новый босс, мистер Эрик Хэмфри, сегодня здесь, вероятно, для того, чтобы записать номер моей карты соцобеспечения и забрать соответствующие документы. (Смех и бурные аплодисменты.)

Улучив момент, Хэмфри смог наконец разъяснить Ниму суть происходящего:

— Старичок настоял на полной конфиденциальности, пока мы вели с ним переговоры. Он предпочел сам объявить об этом в уже известной тебе форме. Вот почему я не мог открыть секрет, даже несмотря на то что именно тебе придется вводить его в курс дела.

После того как судья Йел (он мог бы оставить за собой этот титул на всю оставшуюся жизнь) завершил свою речь и сел под непрекращающиеся аплодисменты, репортеры обступили Эрика Хэмфри.

— Пока мы еще не полностью обговорили все детали, — сказал им Хэмфри, — но в основном роль мистера Йела будет, как он и сказал, заключаться в отстаивании интересов нашей компании как в глазах общественности, так и перед комиссиями и законодателями.

Хэмфри с довольным видом отвечал на вопросы репортеров. И на то у него были все основания, подумал Ним. Заарканить Йела, вывести его на орбиту интересов «ГСП энд Л» — это же колоссальная удача. И дело было не только в доверии, которым Йел пользовался у людей. Теперь он мог открыть любую дверь, начиная с самой высокой, губернаторской. Ясное дело, он станет лоббистом высшего ранга. Однако Ним ни секунды не сомневался: слово «лоббист» никогда не прозвучит в присутствии Йела. Между тем телевизионщики окружили нового представителя «ГСП энд Л» по связям с общественностью, ожидая, что он выступит со своим первым заявлением. А ведь на его месте, подумал Ним, если бы не было того прокола, сейчас мог бы стоять он. Наблюдая за происходящим, Ним почувствовал зависть и сожаление.

Глава 6

— Кроме всего прочего, — доверительно сказала Бет Йел Ниму, — деньги нам не помешали бы. Работая в Верховном суде, трудно разбогатеть. А жизнь в Вашингтоне страшно дорогая, поэтому нам редко удавалось что-либо скопить. Дед Пола в свое время учредил семейный фонд, но им слишком плохо управляли. Не подбросите ли еще полено?

Они устроились перед камином в небольшом уютном доме, затерявшемся в винограднике, примерно в миле от того места, где состоялся ленч. Этот дом супруги Йел сняли у человека, который жил в нем только летом, на то время, пока они не обзаведутся собственным жильем. Ним подбросил в камин полено, затем пододвинул две почти прогоревшие головешки, и огонь разгорелся с новой силой. Полчаса назад судья Йел, извинившись, удалился, чтобы, как он выразился, вздремнуть «для подзарядки батареи».

— Эту хитрость я освоил много лет назад, — объяснил судья, — когда почувствовал, что мое внимание рассеивается. Некоторые мои коллеги позволяют себе вздремнуть даже во время судебного заседания.

До того оба более двух часов проговорили о делах в «Голден стейт пауэр энд лайт». Разговор «в укромном местечке», о котором Пол Йел упомянул Ниму перед приемом, не получился, потому что судья никак не мог избавиться от толпы назойливых обожателей там, у Мондави. Поэтому он и предложил Ниму заглянуть к ним домой.

— Если я хочу чего-нибудь добиться, молодой человек, то собираю всю свою энергию в кулак. Эрик считает, что ты в состоянии дать исчерпывающее представление о вашей компании. Поэтому не будем терять время.

Этим они и занялись. Ним описывал положение дел в компании, ее цели и проблемы, а Йел задавал острые и четко сформулированные вопросы — Ниму казалось, что он играет в шахматы с утонченно мыслящим, сильным соперником. Его поразила удивительная память Йела! Складывалось впечатление, что этот весьма пожилой человек не забыл ничего из того, что происходило в Калифорнии много лет назад. Даже историю компании «ГСП энд Л» в некоторых деталях он знал лучше, чем Ним. Пока муж осуществлял «подзарядку», Бет Йел накрыла чай перед камином. Вскоре появился Пол.

— Я слышал, вы говорите о семейном фонде.

Его жена залила кипяток в заварочный чайник и поставила перед мужем чашку.

— Я всегда говорила, что ты слышишь сквозь стены.

— Это благодаря тому, что столько лет провел в суде. Там приходится напрягаться, чтобы расслышать бормотание адвокатов. Вас бы удивило, что у многих из них проблемы с дикцией. — Йел обратился к Ниму: — Фонд, о котором говорила Бет, мой дед учредил в надежде на то, что общественная деятельность станет нашей семейной традицией. Он верил, что ступающим на эту стезю не надо беспокоиться о получении достаточного для жизни дохода. По нынешним временам такой взгляд кажется старомодным. Но я-то с таким взглядом согласен. Я встречал слишком много людей, занимающих высокие посты в Вашингтоне, которые ищут возможности дополнительного заработка. А ведь это толкает их на искушение. — Судья отпил глоток чая, который налила ему жена, и продолжил: — Все же послеполуденный чай — обычай цивилизованный. Этим мы обязаны англичанам. Как, впрочем, и основами нашей правовой системы. — Он поставил чашку на стол. — В любом случае, как сказала Бет, наш фонд дышит на ладан. Пока я работал там, в суде, у меня до фонда руки не доходили. Но я уже начал потихоньку выправлять положение. — Пол ухмыльнулся. — Разумеется, одновременно с работой в «ГСП энд Л».

— Вообще-то фонд нужен не нам самим, — добавила Бет. — Но у нас есть внуки, которые, похоже, испытывают желание посвятить себя общественной деятельности. Поэтому, чтобы чувствовать себя независимыми, деньги им не помешают.

Ним чувствовал, что судьба семейного фонда была больным местом для семьи Йел. Словно подтверждая эту мысль, Йел проворчал:

— Фонду принадлежат винодельческий завод, пастбище для скота, два многоквартирных дома в городе, и, можете себе представить, все это убыточно, приносит сплошные долги, съедающие капитал. На прошлой неделе я насел на управляющего, в общем, устроил ему нагоняй, потребовав сократить расходы. — Внезапно Пол осекся: — Бет, мы достали этого молодого человека своими семейными проблемами. Давайте вернемся к делам «Год’с пауэр энд лав».[6]

Ним рассмеялся, услышав это название, употреблявшееся ветеранами компании.

— Я озабочен, впрочем, как и вы, продолжающимися убийствами и саботажем, — сказал Пол Йел. — Люди, заявляющие о своей ответственности за взрывы, как там они себя именуют?

— «Друзья свободы».

— Ах да. Своеобразная у них логика. В общем, что-то вроде «прими мой принцип или останешься без головы». Ну так что, удалось ли полиции выйти на их след?

— Судя по всему, нет.

— И все же, что руководит этими людьми, когда они устраивают взрывы? — поинтересовалась Бет Йел. — Никак не могу этого понять.

— Некоторые в нашей компании высказывают кое-какие мысли и предположения на этот счет, — ответил Ним.

— Какие же?

Ним немного смутился. Он импульсивно затронул эту тему и, ощутив на себе пристальный взгляд судьи Йела, пожалел, что не сдержался. Но уходить от ответа на поставленный вопрос было уже поздно. Ним объяснил, что, согласно версии полиции, «Друзья свободы» — это небольшая группа под руководством одного человека, который является одновременно и лидером, и ее мозговым центром.

— Если это так, нам необходимо взвесить, сможем ли мы, хотя бы частично, проникнуть в мысли этого лидера — назовем его условно мистер Икс, — чтобы тем самым увеличить наши шансы его поимки. Если бы нам удалось разгадать, что он замышляет, мы могли бы к этому заранее подготовиться.

Ним не сказал, что эта идея пришла ему в голову уже после недавних взрывов, в результате которых погибли охранники. Гарри Лондон, Тереза ван Бэрен, Оскар О’Брайен и он, Голдман, трижды долго и бурно дискутировали по вопросу поимки преступников, и, хотя никаких сдвигов отмечено не было, все четверо чувствовали, что разгадка личностей диверсантов и самого мистера Икс уже не за горами. О’Брайен, который все еще питал злобу к Ниму из-за слушаний по «Тунипе», вначале отверг идею создания группы четырех, назвав это «пустой тратой времени», но затем главный юрисконсульт дал задний ход и примкнул к остальным. Человек весьма образованный, с проницательным складом ума адвоката — О’Брайен вносил в дискуссии конструктивное начало.

— Значит, вы полагаете, что Икс — это мужчина, — сказал Пол Йел. — Но почему вы не допускаете, что он может оказаться женщиной?

— Обстоятельства заставляют так думать. Это прежде всего магнитофонные записи, отправленные после каждого взрыва. На них звучит мужской голос, поэтому реально предположить, что это и есть голос мистера Икс. История также свидетельствует о том, что почти все революционные вожди были мужчинами. Психологи утверждают, что для женского разума характерен прагматизм, из-за чего детали революции для них чаще всего лишены смысла. Жанна д’Арк была исключением.

Пол Йен улыбнулся:

— Какие еще у вас теории?

— Даже если лидер не женщина, мы убеждены, что в организации так называемых «Друзей свободы» женщина есть, почти наверняка она близка к мистеру Икс.

— Откуда такое убеждение?

— Причин тут несколько. Во-первых, он чрезвычайно тщеславен. Магнитофонные записи однозначно свидетельствуют об этом. Наша мозговая группа их неоднократно прослушивала. Во-вторых, в нем ярко выражено мужское начало. Мы внимательно вслушивались в его слова, изучали интонацию и ни в чем не обнаружили даже малейшего намека на гомосексуальность. Скорее наоборот, тональный рисунок голоса, выбор слов… В общем, на основе многочисленных прослушиваний получился портрет молодого крепкого самца.

Бет Йел внимательно слушала разговор. Наконец она произнесла:

— Итак, ваш Икс — самец, настоящий мачо. И какой вам от этого толк?

— Мы считаем, эта ниточка ведет к женщине, — ответил Ним. — Мы рассуждали следующим образом: рядом с мужчиной типа мистера Икс должна быть женщина, он не может существовать без женщин, хотя бы одной. К тому же она должна быть его наперсницей — по чисто практической причине и еще потому, что этого требует его тщеславие. Взгляните на это в соответствующем контексте: Икс ощущает себя героической фигурой, что, между прочим, подтверждает магнитофонная запись. Ему желательно, чтобы женщина воспринимала его через ту же призму. Вот вам еще одна причина, по которой женщина скорее всего причастна к тому, что делает он.

— Вас послушать, — сказал Йел, — получается целый венок теорий. — В его голосе зазвучали насмешливые и вместе с тем скептические нотки. — Я бы даже сказал, что в своих предположениях вы слишком широко замахнулись, поэтому, лишившись опоры, ваши схемы повисли в воздухе.

Ним уступил.

— Скорее всего так оно и есть.

Он вдруг почувствовал себя в глупом положении. Из-за скептического настроя бывшего судьи Верховного суда все только что изложенное и ему самому стало казаться неубедительным и абсурдным, особенно сейчас, когда он остался один на один с Полом без поддержки троих своих коллег. Ним решил воздержаться от упоминания других выводов их группы, хотя они четко отложились в его сознании.

Принимая во внимание сам ход расследования и намек, содержавшийся в последней магнитофонной записи, полицейские пришли к выводу, что непосредственным убийцей двух охранников был именно Икс — лидер «Друзей свободы». Подискутировав друг с другом, четверка в составе Нима, Лондона, Ван Бэрен и О’Брайена с этим мнением согласилась. Более того, после долгих споров они сошлись на том, что его приятельница находилась рядом с ним на месте преступления. Их предположительная аргументация: план мистера Икс свидетельствовал о его чрезмерном честолюбии. Сознательно или подсознательно он желал, чтобы она увидела его в действии. Таким образом, женщина стала не только свидетелем, но и соучастницей убийства. Насколько это знание или скорее всего предположение приближало их к разгадке личности мистера Икс? Ответ: совсем не приближало. Однако доказывало его слабость, уязвимость, которой надлежало воспользоваться. Только вот каким образом? Ответ еще предстояло найти.

По крайней мере, подумал Ним, это хоть какой-то импульс к размышлениям.

Ним решил для себя, что оценка Полом Йелом их гадания явилась чем-то вроде холодного душа, в котором они нуждались. Завтра он еще раз хорошенько все обдумает и, наверное, выбросит из головы все свои придумки — пусть разыскной работой занимаются полиция, ФБР и различные службы шерифа — все те, кто по долгу службы подключился к делу «Друзей свободы». Его раздумья были прерваны появлением домоправителя семьи Йел. Он сообщил:

— Машина для мистера Голдмана подана.

— Благодарю вас, — сказал Ним, поднимаясь с места.

Второй лимузин компании был заказан для него из города, поскольку Эрик Хэмфри покинул долину сразу после ленча, его уже ждали другие дела.

— Я польщен тем, что вы меня пригласили, — сказал Ним. — Если потребуюсь вновь, я всегда в вашем распоряжении.

— Не сомневаюсь, что это произойдет очень скоро, — ответил Йел, — мне понравился наш разговор. — В его глазах мелькнула задорная искорка. — По крайней мере конкретная его часть.

Для себя Ним решил, что в будущем, если ему придется иметь дело с людьми такого масштаба, как Пол Шерман Йел, он будет опираться только на солидные факты.

Глава 7

Решающие события для Гарри Лондона нагрянули неожиданно. Начальник отдела охраны собственности, как всегда, находился в своем небольшом стеклянном офисе — это подразделение пока еще не располагало постоянным помещением, так что работать приходилось во временно отведенных местах, — как вдруг услышал телефонный звонок своей секретарши за дверью. Мгновение спустя зазвонил его собственный аппарат. Он лениво поднял трубку. За последние два месяца не произошло ничего серьезного в отношении краж собственности. Заедала текучка. В конце лета компьютер выловил около тридцати тысяч предполагаемых случаев кражи электроэнергии и газа, и с тех пор Лондон, его заместитель Арт Ромео и их сотрудники, которых стало пятеро, отрабатывали все версии одну за другой. Гарри Лондону все это очень напоминало его бывшую деятельность в полиции Лос-Анджелеса: работа детектива была мучительно скучной и утомительной. До сих пор около десяти процентов результатов проверки в общем-то позволяли компании «ГСП энд Л» предъявить ее клиентам обвинение в мошенничестве и потребовать с них оплатить недоимки. Еще десять процентов попавших под подозрение потребителей доказали свою невиновность, поскольку представили свидетельства, что незначительный уровень потребления электроэнергии объясняется их сознательным стремлением к экономии. Все остальное не заслуживало внимания. Из доказанных только несколько случаев оказались серьезными и заслуживали судебного расследования. Казалось, всей этой тягомотной работе нет конца и края. Вот почему Лондон испытывал ужасную скуку в последние часы одного из декабрьских дней. Забросив ноги на письменный стол, он откинулся назад вместе с креслом, когда зазвонил телефон.

— Да, — сказал он в трубку.

Тихий, едва доносившийся до него голос поинтересовался:

— Это мистер Лондон?

— Да, он самый.

— С вами говорит Эрни, дворник из «Зако-билдинг». Мистер Ромео просил позвонить ему или вам, если снова заявятся эти парни. Сейчас они здесь.

Ноги Гарри мгновенно соскользнули на пол, а сам он выпрямился, как свеча.

— Это те, которые скручивают счетчики?

— Именно они. И приехали они на том же грузовичке, что и в прошлый раз. Послушайте, я не могу разговаривать по этому телефону больше одной минуты.

— И не надо, — ответил Лондон. — Обязательно запишите номер грузовика.

— Я уже это сделал.

— Великолепно! Сейчас кто-нибудь из наших людей, не теряя времени, выедет к вам. Пока мы будем ехать, постарайтесь не вызывать у них подозрений, но если они соберутся уезжать, попробуйте задержать их разговором.

Не выпуская трубку из рук, Лондон нажал на кнопку вызова секретарши. На другом конце провода так же тихо, но с некоторым сомнением раздалось:

— Сделаю, если получится. Но мистер Ромео сказал, что мне заплатят, если…

— Не сомневайтесь, мой друг, вы свое получите, это я вам обещаю. А теперь делайте, что вам сказано. Я прощаюсь с вами.

Лондон бросил трубку. В дверях уже стояла секретарша Сюзи, молодая американка китайского происхождения.

— Мне срочно нужна помощь городской полиции, — сказал Лондон, — позвоните лейтенанту Винески. Знаете, где его найти? Если его нет на месте, попросите, чтобы кто-нибудь из отдела расследований встретился со мной у «Зако-билдинг». Передайте, что произошло то, о чем я говорил Винески. Затем попробуйте разыскать Арта Ромео. Все это передайте и ему. Пусть немедленно едет к «Зако». Понятно?

— Да, мистер Лондон, — ответила Сюзи.

— Прекрасно, малыш!

Выбежав из комнаты, Лондон поспешил к лифту, чтобы поскорее попасть в подземный гараж. В лифте он прикинул, что при быстрой езде и благоприятной обстановке на дороге он доберется до «Зако-билдинг» минут через десять или даже раньше.

Гарри Лондон совершенно упустил из виду, что, во-первых, в эти часы множество людей возвращается из города с работы, а во-вторых, что в преддверии рождественских праздников улицы переполнены покупателями. Значит, в этих условиях не больно-то разгонишься. Поэтому только через двадцать минут Лондон добрался до «Зако-билдинг», находившегося на краю города, в стороне от делового центра. Когда он припарковался, то увидел полицейскую машину без номеров, прибывшую на место на несколько секунд раньше. Из нее выходили двое в штатском. Одним из них был лейтенант Винески. Не без Божьей помощи ему явно подфартило. Винески был его давним другом, и его присутствие на месте значительно сокращало время на всякие лишние пояснения. Заметив Лондона, лейтенант подождал его вместе с офицером по имени Браун, которого Лондон знал плохо.

— Что стряслось, Гарри? — Винески был еще молодым, щеголеватым и честолюбивым человеком. В отличие от большинства своих коллег он поддерживал себя в форме и одевался по моде. Он охотно брался за расследование неординарных происшествий, ибо они чаще всего получали широкую общественную огласку. Руководящие полицейские чины считали, что Борис Винески далеко пойдет и многого добьется в своей карьере.

— Горяченькие новости, Борис, — ответил Лондон.

Они втроем поспешили через площадку перед зданием.

Двадцать лет назад двадцатитрехэтажное железобетонное здание «Зако» выглядело современным и фешенебельным, сразу по несколько этажей арендовали под офисы известные маклерские конторы и рекламные агентства. Теперь же оно, как и другие подобные здания, несло на себе следы увядания, а большинство уважаемых арендаторов перекочевали в дома из стекла и алюминия. Основная часть помещений по-прежнему приносила ренту, но арендаторы были уже далеко не такими престижными, как прежде, да и арендная плата не столь высока, как в иные времена. Без преувеличения можно было утверждать, что здание стало приносить куда меньше прибыли, чем в пору расцвета. Все это было хорошо известно Гарри Лондону. Вестибюль, отделанный под мрамор, с рядом лифтов напротив центрального входа начал заполняться закончившими работу служащими. Пробираясь сквозь встречный поток людей, Лондон направился к ничем не приметной металлической двери, которая, как он выяснил в результате своего предыдущего тайного визита сюда, открывалась на лестницу, ведущую на три нижних этажа. По пути Лондон кратко рассказал обоим полицейским о телефонном звонке двадцать пять минут назад. А теперь, спускаясь по цементным ступеням, Лондон молился о том, чтобы взять с поличным людей, которых они ищут. Он знал, что электро- и газовые счетчики и соответствующая аппаратура находились на самом нижнем этаже. Там фиксировалось потребление электроэнергии для отопления здания, лифта, кондиционирования воздуха и освещения. Возле последней, самой нижней ступени человек с всклокоченной рыжей шевелюрой и давно не бритой щетиной, казалось, рылся в мусорных баках. Он поднял голову и, отложив свое занятие, шагнул навстречу Гарри и полицейским.

— Мистер Лондон? — Это, безусловно, был тот же самый голос, что и по телефону.

— Да, он самый. А вы — Эрни, который работает здесь дворником?

Человек в комбинезоне кивнул:

— Это я вам недавно звонил.

— Те люди все еще здесь?

— Да, они внутри. — Дворник направился к металлической двери, похожей на те, что были на верхних этажах.

— И сколько их?

— Трое. Ну а как насчет причитающихся мне денег?

— Ради Бога. Получите вы их, обязательно, — раздраженно проговорил Лондон.

— Еще здесь кто-нибудь есть? — спросил Винески.

Дворник покачал головой:

— Никого, кроме меня.

— Хорошо. — Винески двинулся вперед, приняв на себя руководство операцией. Сопровождавшим его полицейским и Лондону он сказал:

— Мы это быстро проделаем. Гарри, ты зайдешь последним. Когда мы проникнем внутрь, ты останешься у двери, пока я тебя не позову. А ты, — сказал он, обращаясь к дворнику, — жди нас снаружи. — Винески положил руку на металлическую дверь и скомандовал: — Начали!

Дверь раскрылась, и все трое проскользнули в нее. У противоположной стены на расстоянии около двадцати пяти футов работали три человека. Впоследствии Гарри Лондон заявит с плохо скрываемым удовольствием: «Даже если бы мы послали им по почте листы с нашими спецификациями, они едва ли бы сделали лучше». Трансформаторный ящик, установленный, закрытый и опечатанный службами «ГСП энд Л», был вскрыт.

Как выяснилось позже, несколько трансформаторных переключателей были отключены, обмотаны изоляционной лентой и снова включены. В результате показания счетчика снижались на одну треть.

Чуть в стороне на расстоянии нескольких футов обходное устройство было подмонтировано и в газовый счетчик. Вокруг валялись необходимые для работы материалы и инструменты — изолированные клещи, гаечные ключи, украденные в «ГСП энд Л» свинцовые дисковые перемычки и пломбировочный пресс. В замке дверцы трансформаторного шкафа торчал ключ, также похищенный в компании.

Винески громко произнес зычным голосом:

— Полиция! Не двигаться! Ни к чему не прикасаться!

От звука открывающейся двери двое рабочих обернулись. Третий, который возился с перемычкой для газового счетчика, перевернулся на бок, чтобы понять, что произошло, и прямо вдавился в пол. Все трое были в чистых комбинезонах с нашивками на плечах, на которых поблескивали эмблемы из четырех букв «Q.E.G.C.». В ходе последующих расследований было объявлено, что за данной эмблемой скрывалась «Кил электрикэл энд газ контрэктинг».

Один из двух мужчин, стоявших ближе всего к входной двери, был крупным, бородатым, с фигурой борца. Закатанные рукава обнажали накачанные мышцы. Второй рядом с ним казался почти мальчиком, на его узком, с заостренными чертами лице застыл неподдельный испуг. Бородач был напуган меньше. Игнорируя команду «не двигаться», он схватил тяжелый гаечный ключ и, высоко подняв его над головой, двинулся вперед. Гарри Лондон, стоявший, как условились, сзади, увидел, что Винески быстро сунул руку под пальто и уже мгновение спустя наставил на бородача револьвер:

— Я хорошо стреляю. Если сделаешь еще один шаг, я прострелю тебе ногу. — Он заметил, что бородатый силач стушевался. — Выкини ключ, быстро!

Полицейский Браун тоже достал оружие. Воинственно настроенный великан с неохотой подчинился.

— Повернуться к стене! — крикнул Винески третьему злоумышленнику, который был намного старше своих товарищей. Он выпрямился и, казалось, собирался бежать. — Не советую дергаться, повернись лицом к стене! И вы двое вместе с ним!

Бородатый попятился, в его глазах пылала ненависть. Самый молодой из этого трио побледнел, он весь дрожал и предпочел подчиниться приказу. В какое-то мгновение щелкнули три пары наручников.

— Все в порядке, Гарри, — крикнул Винески. — Теперь объясни нам, что все это значит?

— Это улики, за которыми мы уже давно гоняемся, — заверил его Лондон. — Доказательства кражи газа и электроэнергии. Все это продолжается уже долгое время.

— Ты готов дать показания в суде?

— Разумеется. Думаю, другие тоже. Мы предоставим сколько угодно экспертных свидетельств.

— Ну и отлично. — Винески обратился к задержанным: — Смотрите в стену, но слушайте внимательно! Вы арестованы, и я должен разъяснить вам ваши права. Вы вовсе не обязаны делать заявления, но если пожелаете…

Когда подобающие такому случаю слова были сказаны, Винески дал знак Брауну и Лондону следовать за ним и тихо проговорил:

— Я хочу расколоть этих птичек. По виду этого молодого парня можно сказать, что он сломается. И тогда начнет колоться. Браун, позвони и вызови еще одну машину.

— Хорошо. — Полицейский убрал свой револьвер и вышел.

Дверь на лестницу была открыта, и вскоре послышались торопливые шаги спускающегося по ступеням человека. Лондон и Браун направились было к двери, но в этот момент появился Ромео, и оба облегченно вздохнули. Гарри Лондон сказал своему заместителю:

— Достойная работа, а! Ты только посмотри.

Человек маленького роста, который и сам своим обликом напоминал мошенника, обвел всех взглядом и только присвистнул от удивления. Лейтенант Винески знал Ромео еще до того, как тот пошел работать в «ГСП энд Л».

— Если ты захватил с собой фотоаппарат, побыстрее начинай снимать.

— Уже начинаю, лейтенант. — Ромео снял с плеча черную кожаную сумку и, раскрыв ее, стал подсоединять к аппарату фотовспышку.

Пока он делал снимки с разных ракурсов, фотографировал широкоизвестное оборудование и доказательства откровенной нелегальщины, прибыло полицейское подкрепление — два офицера в форме в сопровождении вернувшегося Брауна. Через несколько минут арестованных вывезли из здания. Первым, причем отдельно от своих сообщников, вышел самый молодой из них. Он все еще трясся от страха. Один из прибывших полицейских для страховки остался внизу. Винески подошел к Гарри Лондону и, хитро улыбаясь, сказал:

— Хочу сам допросить этого малыша. Буду держать тебя в курсе дела.

Глава 8

— Винески оказался абсолютно прав, — сообщил Гарри Лондон Ниму Голдману. — Этот парень — ему восемнадцать, кстати, совсем недавно окончил торговое училище — сломался и обо всем рассказал. Затем Винески и Браун воспользовались его показаниями, чтобы вытянуть побольше информации из двух остальных.

После ареста в «Зако-билдинг» прошло четыре дня. Сразу же после случившегося Лондон кратко доложил обо всем Ниму. А подробности стали ему известны позже, за ленчем в специальной столовой для руководящего состава компании, куда Ним пригласил Лондона в качестве своего гостя.

— Ну, рассказывай, — сказал Ним, — все и подробнее.

Наступила пауза, они с удовольствием ели тушеную баранину. Это было прекрасно приготовленное блюдо — лучшее кулинарное достижение шеф-повара.

— Так вот, как мне сообщил Винески, этот громила рабочий по имени Кеснер оказался неразговорчивым. Одним словом, тертый калач. Его уже арестовывали, но он так ни разу и не был осужден. Самый старший из них, который устанавливал переходники на газовом счетчике, сначала сообщил некоторые детали, о которых мы понятия не имели, однако потом тоже замолчал. Но я думаю, что особого значения это уже не имеет. Полиция располагает важной информацией, и их грузовик — это улика.

— О да, грузовик. Что, полиция его конфисковала?

— Разумеется, черт возьми! — Неудивительно, что в голосе Лондона зазвучали счастливые нотки; последние дни он находился в приподнятом настроении. — Этот грузовичок был загружен даже большим количеством улик, чем мы обнаружили в «Зако-билдинг». Там были электросчетчики, разные технические приспособления, ключи и отмычки, специальные кабели для контрольно-измерительной аппаратуры. И почти все это было похищено — без сомнения. В магазине такой товар не продается! Теперь-то нам известно, что в нашей компании орудует человек или группа людей, которые снабжали их всем необходимым.

— Это предприятие, «Кил», нам что-нибудь о нем известно? — спросил Ним.

— Много чего. Во-первых, в грузовике, направленном в «Зако-билдинг», обнаружили массу всякой технической «нелегальщины», поэтому Винески без промедления получил разрешение на производство обыска в офисах компании «Кил». В результате полиция нагрянула еще до того, как в «Киле» успели сообразить, что их люди арестованы.

— Смотри, чтобы мясо твое не остыло, — сказал Ним. — Готовят они здорово.

— Это точно. Постарайся, чтобы я обедал здесь почаще.

— Побольше тебе удачи, как на прошлой неделе, и сможешь бывать на нашем этаже чаще, чем ты думаешь.

Обеденное помещение, предназначенное для элиты компании и ее гостей, было оформлено весьма скромно, чтобы у гостей не возникало впечатление роскоши. Зато меню было выше всех похвал. Качество приготовления пищи было значительно лучше, чем в кафетериях для рядового персонала, расположенных на нижнем этаже.

— Возвращаясь к «Кил электрикэл энд газ контрэктинг», — сказал Лондон, — надо отметить, что они занимаются легальным бизнесом, причем довольно успешно: их парк насчитывает двадцать пять грузовиков. Они также связаны с целым рядом мелких фирм, работающих с ними по субконтракту. Сейчас вырисовывается следующая картина — я снова повторяю выводы лейтенанта Винески, — что «Кил» прикрывает кражу энергии легальной деятельностью. Причем это у них раскручено в крупном масштабе. На их складах обнаружено много чего аналогичного тому, что было найдено в грузовике, отправленном к «Зако-билдинг».

— Скажи мне вот что, — проговорил Ним, — если у них был легальный бизнес, чего ради они ввязались в авантюру с кражей энергии?

Лондон пожал плечами:

— Извечная проблема — это деньги. Кое-что здесь только догадки, но, судя по всему, у «Кил», как и у многих других фирм в наше время, возникли проблемы с получением достаточной прибыли из-за высоких издержек. А нелегальные методы обеспечивают высокую прибыль. Спрашивается — почему? Да потому, что они могут закладывать цену в пять, шесть, семь раз выше, чем за обычную работу. А организации, которые они обслуживают, к примеру, «Зако-билдинг», с радостью выкладывают денежки в ожидании того, что издержки быстро окупятся. И еще, Ним, нельзя забывать вот что: до недавнего времени эти махинации были «пустяковыми делами», все запросто сходило им с рук.

— Судя по всему, еще многое предстоит распутать, — проговорил Ним.

— Распутать большой клубок, — согласился Лондон. — Возможно, пройдут месяцы, прежде чем прояснится вся картина. Ну а сейчас у нас есть два спорных момента. Первый: прокуратура действительно заинтересовалась этим делом. Назначен прокурор, и Винески с ним работает. Второй момент — организация «Кил» документально фиксировала выполнение всех собственных работ и работ субподрядчиков.

— А полиция располагает этой документацией? — поинтересовался Ним.

— Конечно, хотя, наверное, это произошло только сейчас. Ведь они были изъяты во время обысков. Беда в том, что трудно провести грань между законно выполненной работой и незаконной.

— Каким же образом?

— Мы проверяем каждую работу, выполненную фирмой «Кил» в прошлом году. Документация, накладные дают представление о том, какие именно материалы использовались в каждом конкретном случае. Если мы сможем доказать, что они были похищены или использованы для незаконных целей, — а во многих случаях похоже на то, что мы на правильном пути, — прокуратура получит веские основания для возбуждения перспективного уголовного дела.

Ним задумался, стараясь переварить полученную информацию. Затем спросил:

— А как насчет компании, владеющей «Зако-билдинг»? А также других людей, для которых «Кил» выполняла незаконную работу? Видимо, и с ними придется разбираться?

— Без сомнения, придется, черт возьми. Я думаю, что в бухгалтерии «Зако» должны быть записи о платежах в «Кил электрикэл» и аналогичные справки в других местах. А это открывает совершенно новую страницу в деле. — В голосе Лондона чувствовалось нарастающее волнение. — Уверяю тебя, Ним, нам улыбнулась редкая удача. Я убежден, что еще до того, как все закончится, многие известные в городе люди будут перемазаны дерьмом.

— Наш президент потребует детального отчета, — предупредил Ним. — Кроме того, тебе придется постоянно держать его в курсе дела.

— Он получит отчет, ты тоже.

— Что с твоими сотрудниками? Ты справишься с этим делом силами своего отдела?

— Пока не уверен, Ним. Может быть, понадобится помощь. Я дам тебе знать на следующей неделе.

— А что с теми тремя, что были арестованы?

— Они отпущены под залог. Полиция обеспечивает безопасность юнца, прячет его, потому что он может дать показания как свидетель обвинения. Впрочем, он сообразил, что лишь некоторые группы из «Кил» — самые надежные — занимались установкой приспособлений для кражи энергии. Если бы нам удалось выяснить, какие именно группы, это здорово помогло бы следствию.

— И тем не менее мне до сих пор кое-что непонятно, — сказал Ним. — Если преступная работа в «Зако-билдинг» уже была проделана, зачем группе из «Кил» потребовалось туда возвращаться?

— Это может вызвать только улыбку, — среагировал Лондон. — Просто смех, да и только. Юнец рассказал Винески: мол, кому-то в «Зако» стало известно, что я и Арт Ромео что-то вынюхиваем по части кражи энергии. Они забеспокоились, и было решено умерить аппетиты. Поэтому эти три парня занимались всего-навсего переделкой ранее сделанного. Если бы они оставили все как было, мы бы еще долго варились со своими предположениями и догадками.

— Раз уж ты упомянул вареное, положи себе еще мяса, — предложил Ним.

Чуть позже Ним рассказал Эрику Хэмфри о своем разговоре с начальником отдела охраны собственности.

— Можешь считать это небольшим рождественским подарком, — сказал Ним.

Хэмфри одобрительно кивнул, улыбнулся при упоминании Рождества, до которого оставалось еще пять дней, и дал понять, что на этом тему можно закрыть. Ним понимал, что в данный момент президента беспокоили куда более важные дела. Это был проект «Тунипа», вода и нефть. Слушания в Калифорнийской комиссии по энергетике в связи с проектом «Тунипа» длились даже дольше, чем предполагалось. Оскар О’Брайен сравнил их по скорости со сверхзвуковой улиткой. Стало ясно, что о завершении первого этапа слушаний можно будет говорить лишь по прошествии нескольких месяцев. А последующие этапы комиссии растянутся на годы. Связанные с этими аналогичные слушания в комиссиях по коммунальному хозяйству, охране водных ресурсов и контролю за состоянием среды даже еще не начинались. В сложившейся ситуации О’Брайен, считавший, что на получение лицензий уйдет шесть-семь лет, был вынужден пересмотреть свой прогноз. Не далее как вчера он заявил:

— По тому, как двигается дело, можно утверждать, что мы начнем строительные работы через восемь, а то и десять лет. Если вообще когда-нибудь начнем.

Что касается других намеченных проектов, включая тепловую электростанцию в Дэвил-Гейте и геотермальную в Финкасле, то и здесь прогресс был минимальный, а перспективы представлялись удручающими.

Эрик Хэмфри, Ним и другие руководители «ГСП энд Л» осознавали, что надвигаются трудные времена и уже не за горами тот день, когда спрос на электроэнергию намного превысит существующие генерирующие мощности. И тогда все поймут, как пригодились бы так и оставшиеся на бумаге проекты «Тунипа», «Финкасл», «Дэвил-Гейт» и другие. Но тщетно. Время не вернешь.

Проблема нехватки воды тоже была одной из причин озабоченности президента. Несмотря на два зимних шторма, сопровождавшихся дождями, сезонные осадки в Калифорнии до сих пор оставались незначительными. Запасы воды в резервуарах, истощенные ранней засухой, были гораздо меньше, чем предполагалось для третьей недели декабря. А снегопадов, обычно обильно выпадающих в Сьерра-Неваде и других областях, или вообще не было, или они оказывались крайне незначительными. Если в течение года выпадало достаточное количество осадков, снег для такого огромного концерна, как «ГСП энд Л», был на вес золота. Когда весной он начинал таять, реки и водные потоки устремлялись вниз, наполняя водохранилища, которые летом обеспечивали работу обширной сети гидроэлектростанций. Теперь, согласно прогнозам, полученным Эриком Хэмфри, выработка электроэнергии гидроэлектростанциями в наступающем году может понизиться на двадцать пять процентов из-за нехватки сточной воды.

И наконец, нефть. Для «Голден стейт пауэр энд лайт», как и для других энергокомпаний обоих побережий, нефть была равнозначна крови в венах. Но она тоже оставалась предметом постоянной озабоченности. В это утро обозреватель раздела бизнеса в «Кроникл Уэст» так обрисовал сложившуюся ситуацию:

Нефтяная опасность подкрадывается незаметно, как тигр в траве, в то время как мы не замечаем ее или не желаем замечать. Это началось с падения курса американского доллара несколько лет назад. Когда-то наш «зеленый» уважали везде, до тех пор пока при Никсоне не отменили золотое обеспечение доллара. И тогда «зелененький» обесценился. Доллар покатился вниз из-за неспособности и политической несостоятельности Вашингтона, в то время как экспортеры нефти — страны Ближнего Востока, Северной и Западной Африки, Индонезия и Венесуэла — подняли цену на свою нефть в долларах, чтобы компенсировать это падение. Не помогло. Курс доллара продолжает снижаться, словно заходящее солнце. Доллар все больше обесценивался, поскольку США платили (и продолжают платить) за нефть больше долларов, чем получают за свой экспорт. И чем больше долларов утекает в Саудовскую Аравию, Иран и другие страны, тем больше их печатают в министерстве финансов США, снижая тем самым долларовый курс.

После этого мы стали свидетелями некоторых временных экспериментов. Платежи за нефть из «валютной корзины» были одним из них (так возвышенно называется смесь, включающая в себя западногерманские марки, гульдены, французские и швейцарские франки, фунты стерлингов, йены и доллары). Но это также оказалось неэффективным, поскольку слабые доллар и фунт тянули «корзину» вниз.

В конце концов нефтедобывающие страны потребовали оплачивать поставки золотом, которое за всю долгую историю человечества не теряло своей стоимости. Соединенные Штаты Америки ответили отказом (конечно, точка зрения казначейства понятна: США не обладают таким количеством золотого запаса потому, что растратили его в тщетной попытке «демонетизировать» золото. В итоге золотозапасов Федеральной резервной системы достаточно сейчас для того, чтобы оплатить лишь годовой счет по нефтяным операциям да еще оставить немного про запас).

Министерство финансов, вместо того чтобы задуматься о золотом покрытии национальной валюты, целое десятилетие полагалось исключительно на печатный станок, разгоняя его для выпуска ничем не обеспеченных долларовых бумажек. Однако на этот раз нефтедобывающие страны были непреклонны. Они заявили: «Если нам потребуются бумажные деньги, мы сами сможем их напечатать, не расплачиваясь за них своей нефтью». В общем, получается, как в том анекдоте про китайца-прачку: «Нету монеты, нету стирки». Так и они теперь грозятся: «Нет золота, нет нефти». Похоже, мы заходим в тупик. Правда, нефть продолжает поступать. Правда и то, что поставки ее скорее всего не прекратятся ни через год, ни через два. Но переговоры продолжаются, и на какой-то компромисс тем не менее можно рассчитывать. Поживем — увидим.

Неопределенность, связанная с нефтью, зловещей тучей нависла над «ГСП энд Л», потому что примерно половина генерирующих мощностей компании зависела от нефтяного топлива, основная часть которого импортировалась. Поставки природного газа, который также использовался в производстве электричества, были незначительны. Таким образом, надвигалась перспектива одновременной нехватки нефти, газа и воды, о чем Эрик Хэмфри, Ним и другие руководители компании старались даже не думать. Но думали и заранее содрогались.

— Как вы считаете, может ли губернатор передумать и поддержать наши планы по проекту «Тунипа»? — обратился Эрик Хэмфри к Полу Шерману Йелу. — Поскольку нефтяному кризису не видно конца, поставки природного газа становятся все более проблематичными, а о строительстве атомных электростанций пока можно забыть, не разумно ли было бы задуматься о строительстве тепловой электростанции, работающей на угле?

Судья Йел появился в кабинете Хэмфри вскоре после того, как Ним закончил сообщение по краже электроэнергии. Днем раньше новый представитель компании «ГСП энд Л» побывал в Сакраменто и посетил здание, в котором располагались органы государственной власти штата.

— Губернатор согласен с вашими аргументами, — сказал Йел. — Но он еще колеблется. Я виделся с ним вчера и просил его выступить с заявлением в поддержку «Тунипы». Я бы сказал, что наши шансы шестьдесят на сорок.

— Хорошая новость. — Было видно, как обрадовался Хэмфри, и Ним подумал, какую редкостную дальновидность проявил президент, заполучив Пола. Складывалось впечатление, что Йел был вхож к губернатору без предварительного уведомления в любое время; то же самое касалось его визитов к важным законодателям штата.

— Я вас уверяю, джентльмены, что в Сакраменто очень обеспокоены в связи с нефтью, — продолжал Йел. — Мои вчерашние собеседники, включая губернатора, осознают неизбежность нормирования бензина в недалеком будущем независимо от того, урегулируется нынешний кризис или нет.

— Что касается меня, — проговорил Хэмфри, — я считаю, что это стоящая вещь. Просто возмутительно, как североамериканцы используют свои машины, особенно большие. Они сжигают бензин, не задумываясь о завтрашнем дне. Европейцы правы, считая нас безответственными.

Нима так и подмывало напомнить президенту о его собственном огромном автомобиле. Но вместо этого он сказал Йелу:

— Я надеюсь, в Сакраменто понимают, что производство электроэнергии — более экономичный способ использования нефти, чем в автомобиле.

Пол улыбнулся в ответ:

— Заверяю вас, что не упускаю возможности, публичной или частной, для того чтобы это разъяснить.

Ним вспомнил, как в своем выступлении неделю назад Йел действительно говорил об этом. Шла телевизионная программа «Встреча с прессой штата», где, несмотря на свое недавнее назначение, бывший судья продемонстрировал удивительную осведомленность в делах «ГСП энд Л». Когда Ним смотрел передачу дома, он вновь испытал сожаление, что не является больше общественным представителем интересов компании. Вместе с тем он не мог не признать, что Йел превосходно справился с возложенной на него миссией. Эрик Хэмфри продолжил свои рассуждения о нефти.

— Иногда мне кажется, что, будь я на месте арабов, то отказался бы от бумажных долларов за нефть и потребовал бы золото или по крайней мере обеспеченную золотом валюту. Любопытно все же, если Соединенные Штаты уступят и используют свой золотой запас: у меня большие сомнения, что его хватит надолго.

— А есть ли у нас вообще столько золота, чтобы ответить по всем обязательствам? — спросил Ним. — Мне почему-то это кажется сомнительным.

— Я раньше об этом ничего не слышал, — сказал Хэмфри. — Очень любопытно.

— Но это еще не все, — продолжил Ним. — Считается, что во время долларового кризиса 1960 года значительная масса золота была использована для поддержания доллара с последующей его заменой. Но это так и не произошло.

— Зачем же тогда держать это в секрете? — спросил Хэмфри.

— Все очень просто, — заметил Йел. — Если бы остальной мир узнал, что Соединенные Штаты не располагают необходимым количеством золота, началась бы долларовая паника, а затем и всеобщая продажа долларов. — И добавил задумчиво: — В Вашингтоне ходят всякие слухи о недостающем золоте. Говорят, каждый новый министр финансов дает клятву о неразглашении тайны и только после этого узнает о реальном положении вещей. Одно является очевидным: правительство никогда не допустит к проверке золотозапасов Форт-Нокса независимых аудиторов. — Он пожал плечами. — Я не знаю, насколько соответствует действительности то, что утверждают Битер и Дюрелл. Но странные вещи случаются, особенно в Вашингтоне.

Эрик Хэмфри вздохнул.

— Бывают такие дни, — обратился он к Йелу, — когда мне хочется, чтобы мой помощник был менее информированным, менее начитанным и еще держал бы в узде свой пытливый ум. Как будто у меня нет других забот — «Тунипа», уголь, вода, газ, нефть. А теперь вот он подбросил мне еще и золото.

Глава 9

Лаура Бо Кармайкл, сидевшая в своем шикарном, обшитом красным деревом офисе в клубе «Секвойя», замерла в нерешительности — ее рука застыла над лежавшим перед ней на столе чеком на сумму двадцать пять тысяч долларов. Он был выписан по счету на специальные цели клуба и предназначался для организации «Энергия и свет для народа». Эти деньги должны были стать вторым взносом от общей суммы в пятьдесят тысяч долларов, выделенной организации Дейви Бердсонга еще в августе, пять месяцев назад. Выплата первой части была проведена сразу же после заключения тайного соглашения между клубом «Секвойя» и «Энергией и светом для народа». И вот пришел срок выплаты второй части. Подпись Родерика Притчетта, управляющего секретаря «Секвойи», уже стояла на чеке. Ниже предусматривалась подпись председателя. Одним росчерком пера — ее подпись была неразборчива — чек мог превратиться в финансовый документ. Но Лауру Бо до сих пор одолевали раздумья. Причиной ее сомнений оставалось решение о соглашении с «Энергией…». Эти сомнения усилились на слушаниях по «Тунипе», где Дейви Бердсонг, как ей показалось, вел себя ужасно. Все в ней бунтовало против его жажды дешевой популярности, циничного заигрывания с низменными инстинктами толпы. Она снова и снова задавала себе вопрос: не ошиблась ли она, отдавая свой решающий голос в поддержку союза? Не унизил ли, не обесчестил ли себя уважаемый клуб «Секвойя», пойдя на этот сговор? Ведь если все выплывет на поверхность, Лауре Бо как председателю придется нести за эту сделку персональную ответственность. А может, ей следовало принять сторону Присциллы Куинн, которая не делала тайны из своего отношения к Бердсонгу, причем в самый решающий момент? Лауре Бо ясно и с чувством какой-то неловкости припомнились слова Присциллы: «…интуиция подсказывает мне, что ему нельзя верить… у меня тоже есть принципы, которых этот отвратительный тип, по-видимому, лишен». И далее: «Думаю, вы все еще пожалеете об этом голосовании. Хочу, чтобы мое мнение было зафиксировано в протоколе». Лаура Бо Кармайкл уже сожалела о том, что голосовала «за». Она положила ручку, неподписанный чек лежал рядом, и нажала кнопку интеркома. Услышав голос управляющего секретаря, она сказала:

— Родерик, зайдите, пожалуйста. — Несколько минут спустя проговорила: — Мне кажется, мы могли бы пересмотреть этот второй платеж. Если первый был ошибкой, стоит ли ее повторять?

Притчетт, как всегда аккуратно одетый и подстриженный, выглядел удивленным. Он снял свои очки без оправы и протер их носовых платком, обеспечив себе тактическую паузу для осмысления услышанного.

— Вы уже все обдумали, мадам председатель, — сказал он, снова надевая очки, — ведь если мы тормознем эти перечисления, то нарушим соглашение, которое подписали и которое выполняется и до сих пор выполнялось противной стороной.

— Но разве оно выполняется? Что мы получили за первые двадцать пять тысяч долларов? Разве что балаган, устроенный Бердсонгом на слушаниях по «Тунипе».

— Я бы сказал, — Притчетт осторожно выбирал слова, — что Бердсонг добился гораздо большего. Его тактика, хоть и грубая, определенно грубее той, к которой мы сами вправе прибегать, в общем-то себя оправдала. До сих пор он обращал внимание средств массовой информации на негативные стороны проекта «Тунипа», в то время как вся аргументация «Голден стейт пауэр» в поддержку проекта не вызвала особого интереса. Он также сумел дезавуировать их основного свидетеля Голдмана, сначала спровоцировав его, а затем тихонько отойдя в сторону, когда Голдмана подвели нервы и он ополчился на всех, включая свою собственную компанию.

— Я чувствую себя виноватой перед ним, — призналась Лаура. — Я знаю Нима Голдмана уже давно, он может заблуждаться, но он честный и искренний человек… Вообще говоря, он не заслуживает того, что с ним произошло.

Притчетт вздохнул было, но сдержался.

— В такого рода стычках участники обычно получают синяки, а их репутация страдает. С точки зрения «Секвойи» самое главное — выиграть. А выигрыш в связи с «Тунипой» нам обеспечен. И я в это верю.

— А я вот никогда не считала, что для достижения цели все средства хороши, — ответила Лаура. — Я слышала этот аргумент много лет назад. И до последнего дня буду сожалеть, что не боролась с ним.

Притчетт с трудом сдержал зевоту. Ему так часто приходилось слышать от председательствующей про «комплекс вины в связи с Хиросимой и Нагасаки», что он к этому уже привык.

— Я употребил не совсем подходящие слова, — сказал Притчетт, изображая на лице глубокое сожаление. — Мне бы следовало сказать, что соглашение с Бердсонгом поможет нам в достижении наших целей, а они, как мы оба знаем, несомненно, весьма достойные.

— Куда же все-таки идут эти деньги?

— Какую-то часть Бердсонг, разумеется, забирает себе. В конце концов, он тратит много собственного времени на все эти слушания, допросы все новых свидетелей, одновременно поддерживая интерес СМИ к самому себе и противникам «Тунипы». А еще не забывайте обо всех тех, кто его поддерживает. На протяжении длительного времени ему удается заполнять зал для слушаний своими людьми, одно это создает впечатление влиятельной независимой оппозиции «Тунипе» со стороны общественности.

— Так вы думаете, это не случайная публика? Выходит, Бердсонг платит людям за их присутствие на заседаниях?

— Не всем. — Притчетт тщательно подбирал слова. Он представлял себе этот механизм, но не хотел выкладывать все, что знал. — Некоторым из этих людей приходится тратиться, например, отпрашиваться с работы и все такое. Это те самые люди, которых Бердсонг привлекал для демонстрации протеста на ежегодном собрании акционеров компании «Голден стейт пауэр энд лайт». Если помните, он тогда при встрече рассказывал нам об этом.

Лаура Бо Кармайкл была потрясена.

— Платить демонстрантам! Платить за срыв ежегодного собрания вкладчиков! И все это нашими деньгами! Мне это не нравится.

— Позволите мне напомнить вам кое-что еще, мадам председатель? — спросил Притчетт. — На союз с Бердсонгом мы шли с открытыми глазами. Когда заседал наш комитет — мистер Ирвин Сондерс, миссис Куинн, вы и я, — мы отдавали себе отчет в том, что методы мистера Бердсонга могут быть, ну как бы выразиться, не совсем этичными по сравнению с нашими. Несколько дней назад я просмотрел свои записи той встречи в августе. Мы все согласились, что могут быть некоторые вещи, о которых нам лучше не догадываться. Кстати сказать, это слова мистера Сондерса.

— Но разве тогда Ирвин мог знать о методах Бердсонга?

— Я думаю, — жестко произнес Притчетт, — как опытный юрист, он имел о них достаточно полное представление.

Предположение Притчетта имело под собой основание. Друзья и враги Ирвина Сондерса знали, что, надевая судейскую мантию, он не очень утруждал себя этическими тонкостями. Возможно, лучше, чем кто-либо, Сондерс мог предвидеть стиль действий Бердсонга.

Впрочем, управляющий секретарь не стал говорить об этом Лауре, а предпочел остановиться на ином аспекте деятельности юриста Сондерса. Дело в том, что Родерик Притчетт готовился в скором времени уйти в отставку. Сондерс же был председателем влиятельного финансового комитета клуба «Секвойя», причем именно от председателя комитета зависел размер пенсии Притчетта. Пенсии в клубе не устанавливались автоматически, точно также они не фиксировались по воле начальства. Критерием служили стаж работы и индивидуальные способности работника. Родерик Притчетт знал, что за многие годы у него набралось определенное число недоброжелателей, и вот сейчас, непосредственно перед выходом на пенсию, ему хотелось заручиться поддержкой Сондерса, отношение которого к проекту «Тунипа» и к самой персоне Дейви Бердсонга было достаточно однозначным.

— Мистер Сондерс восхищен стараниями Бердсонга по сплачиванию оппозиции в связи с «Тунипой», — сказал он, обращаясь к Лауре Бо. — Он звонил мне, чтобы сообщить об этом и напомнить, что Бердсонг обещал продолжить нажим на «Голден стейт пауэр энд лайт» по всему фронту. Еще один согласованный аспект — это отказ от насилия. Именно я настаивал на важности этого обстоятельства. Бердсонг выполнил и это обещание.

— А что слышно от Присциллы Куинн? — поинтересовалась Лаура Бо.

Притчетт улыбнулся:

— Ну, она чрезвычайно обрадуется, если вы отступитесь и откажетесь сделать второй платеж. Представляю себе, как она будет говорить всем, что в итоге оказалась права. А вы — нет.

Это замечание попало в самую точку. Они оба знали об этом. Если решение о подписании чека застопорится на заключительном этапе, вспомнят и о том, что именно голос Лауры Бо Кармайкл при заключении соглашения с Бердсонгом оказался решающим. Ну а если она признает, что двадцать пять тысяч долларов из кассы клуба были потрачены неразумно, то ее роль окажется совсем незавидной. И уж конечно, острая на язык Присцилла Куинн ни за что не угомонится.

Итак, женщина против женщины. Несмотря на жесткий подход к вопросу о недопустимости женского начала влиять на принятие решений, в конце концов именно женская гордость Лауры взяла верх. Взяв ручку, она поставила подпись на чеке на имя Бердсонга и вручила его расплывшемуся в улыбке Родерику Притчетту. Чуть позже в тот же день чек был отправлен адресату.

Глава 10

— Нам нужно еще больше насилия! Больше, больше, больше! — Дейви Бердсонг яростно потряс кулаком, и его голос перерос в крик. — Больше битых ночных горшков, чтобы встряхнуть этих людишек! И больше кровавых бессмысленных смертей. Это единственный, абсолютно единственный путь для того, чтобы расшевелить эту бессловесную, самодовольную массу и заставить действовать. Мне кажется, до тебя это еще не дошло.

За грубым деревянным столом напротив него сидел Георгос Уинслоу Арчамболт. Его тонкое аскетическое лицо вспыхнуло от последнего обвинения. Он наклонился вперед и резко бросил:

— До меня все доходит. Но то, о чем ты говоришь, требует организации и времени. Я делаю все, что в моих силах, но мы не можем устраивать взрывы каждую ночь.

— Почему, черт возьми? — Гигант бородач свирепо глянул на Георгоса. — Ради всего святого! Пока единственное, что ты делаешь, сводится к выстреливанию нескольких сраных хлопушек, после чего позволяешь себе насладиться праздными каникулами.

Их разговор, который быстро вылился в перебранку, происходил в подвале арендованной мастерской в восточной части города. Здесь нашли себе убежище «Друзья свободы». Как обычно, мастерская была завалена средствами разрушения — всяким рабочим инструментом, какими-то железяками, проволокой, химическими препаратами, взрывчаткой. Бердсонг явился восемь минут назад, приняв все меры предосторожности из опасения возможной слежки.

— Я уже не раз говорил тебе, что у нас хватит деньжат на все, что бы ты ни задумал, — продолжал лидер «Энергии и света». На его суровом лице заиграла улыбка. — И вот я достал еще.

— Да, деньги необходимы, — согласился Георгос. — Помни, что тут мы рискуем. А ты — нет.

— Боже мой! Ты говоришь, рискуете. Ты солдат революции, не так ли? Я ведь тоже рискую, только по-другому.

Георгосу стало не по себе. Ему был глубоко неприятен весь этот диалог, так же как и нарастающее давление Бердсонга, начиная с того момента, как иссяк собственный источник средств Георгоса и он был вынужден прибегнуть к его помощи. Больше чем когда-либо Георгос ненавидел свою мать-киноактрису, которая, ничего не подозревая, долгое время финансировала дело «Друзей свободы», а недавно в связи с окончанием срока выплат на содержание Георгоса через юридическую фирму в Афинах словно выбросила его из памяти. На днях он узнал из газет, что она тяжело больна. Георгос надеялся, что болезнь окажется мучительной и неизлечимой.

— Последняя атака на врага стала наиболее удачной, — хладнокровно произнес он. — Была обесточена территория сто квадратных миль.

— Это верно. И чего вы этим добились? — Бердсонг презрительно рассмеялся и сам ответил на свой вопрос: — Да ничего! Было ли удовлетворено хоть одно наше требование? Нет! Ты убил двух паршивых свиней их охраны. Это кого-нибудь взволновало? Ровным счетом никого!

— Согласен. Меня удивило и вместе с тем разочаровало, что ни одно из наших требований…

Бердсонг прервал его:

— Они и не будут удовлетворены! Пока улицы не покроются трупами. Кровавые, разлагающиеся горы трупов. Пока не начнется паника среди живых людей. Это урок любой революции! Это единственный аргумент, который доходит до сознания послушного и глупого буржуа.

— Мне все это известно, — заметил Георгос и затем с долей сарказма проговорил: — А может, у тебя за душой есть более хорошие идеи для…

— Ты угадал, черт возьми, у меня есть кое-что. Слушай же.

Бердсонг понизил голос. Гнев и презрение улеглись, и он стал похож на учителя, который вбивает ученику мысль о необходимости быть более внимательным на уроке. Итак, урок начался. Уже без бурных эмоциональных всплесков.

— Поначалу давай-ка вспомним теорию, — сказал он. — Почему мы все это проделываем? Да потому, что существующая в этой стране система является отвратительной, прогнившей, коррумпированной, тиранической и духовно обанкротившейся. Она не может быть просто изменена. Такие попытки уже предпринимались, но оказались безуспешными. Капиталистическая система, отлаженная в интересах богатых и в ущерб бедным, подлежит разрушению, и тогда мы, те, кто действительно любит своих ближних, сможем построить все заново. Только настоящий революционер способен четко разобраться в этих взаимосвязях. И мы, «Друзья свободы», вместе с другими уже начали постепенно разрушать эту систему.

Дейви Бердсонг демонстрировал явный дар перевоплощения. Вот и сейчас он то напоминал университетского лектора, умевшего убеждать и блиставшего красноречием, то ударялся в мистику, апеллируя не только к Георгосу, но и к собственной душе.

— Так с чего же начинать процесс разрушения? — продолжал Бердсонг. — В принципе с чего угодно. Но поскольку нас пока мало, мы выбираем основу основ — электричество. Оно затрагивает интересы всего народа. Электричество — это смазка для колес капитализма. Оно позволяет богатым еще больше накапливать жирок. Электричество привносит кое-какой комфорт в жизнь пролетариата, вводя массы в заблуждение насчет свободы. Электричество — это орудие капитализма, его снотворное. Перерубите электричество, выведите из строя центры энергоснабжения — и вы вонзите кинжал в самое сердце капитализма!

Просияв, Георгос добавил:

— Ленин сказал: коммунизм есть Советская власть плюс электрификация…

— Не перебивай! Я хорошо знаю, что сказал Ленин, но это было в иной связи.

Георгос замолчал. Перед ним был совсем другой Бердсонг, не похожий на прежнего. Сейчас Георгос не решился бы утверждать, каково его подлинное лицо.

— Однако, — продолжил бородач, поднявшись со стула и вышагивая по комнате взад и вперед, — мы видим, что разрушение электросети само по себе недостаточно. Нам необходимо привлечь всеобщее внимание к «Друзьям свободы», к нашим программным целям. А это значит, что нашей мишенью должны стать руководящие деятели энергокомпаний.

— Мы уже сделали кое-что в этом отношении, — заметил Георгос, — когда взорвали «Ла Мишен»; затем эти бомбы по почте. Убили их главного инженера, их президента…

— Пустяки это! Мелочь! Я имею в виду нечто большее, когда счет убитым пойдет не на единицы, а на десятки, сотни. Когда с невольными свидетелями также будет покончено в подтверждение того, что во время революции нет безопасности нигде. Только тогда наши цели будут восприняты на полном серьезе! Страх должен охватить всех, породив всеобщую панику. И тогда все люди, начиная с правительства, буквально все будут действовать в соответствии с нашими желаниями!

По отсутствующему взгляду Дейви Бердсонга было видно, что мыслями он находился где-то далеко от этого мрачного захламленного подвала. Георгосу казалось, что его посетило видение, что он встретился с мечтой, будоражившей его воображение. Мысль о глобальном терроре породила в сознании Георгоса какое-то возбуждение. В ночь после взрывов под Милфилдом и убийства двух охранников он ощущал тошноту: все-таки он впервые столкнулся лицом к лицу со своей жертвой. Но это ощущение быстро прошло, сменившись восторгом и, как ни странно, сексуальным возбуждением. В ту ночь он, как дикарь, грубо овладел Иветтой, проигрывая в памяти эпизод, когда он со всей силы снизу всадил нож в первого охранника. И сейчас, слушая рассуждения Бердсонга о массовых убийствах, Георгос снова ощутил возбуждение. Между тем Бердсонг невозмутимо проговорил:

— Такой случай нам скоро представится.

Он извлек из кармана сложенную газетную страницу. Это была «Калифорния экзэминер» двухдневной давности. Заметка объемом в одну колонку была обведена красным карандашом.

Встреча энергетиков

Возможное всеобщее сокращение производства электроэнергии будет обсуждаться на четырехдневном съезде в отеле «Христофор Колумб». Съезд проводит Национальный институт энергетики. Ожидается присутствие на съезде тысячи представителей коммунальных служб и производителей электроэнергии.

— Я тут сбился с ног в поисках подробностей, — сказал Бердсонг. — Вот точные сведения о сроках проведения съезда и предварительная программа. — Он выложил на стол два отпечатанных листа. — Позже будет легче уточнить окончательную программу. И мы будем знать про каждого участника, где и когда он находится.

Чувство обиды, переполнявшее Георгоса еще несколько минут назад, испарилось. В его глазах опять засветилось предвкушение торжества.

— Все эти шишки из влиятельных структур — социальные преступники! Некоторым делегатам мы можем отправить письма-бомбы. Если я прямо сейчас возьмусь за дело…

— Только не так! В лучшем случае ты отправишь на тот свет полдюжины, вероятно, даже меньше, потому что после первого же взрыва они поумнеют и примут меры предосторожности.

Георгос согласился:

— Видимо, это так. И что же ты предлагаешь?

— У меня есть другая идея. Более надежная. И сравнивать нечего. — Бердсонг изобразил на лице едва заметную зловещую улыбку. — На второй день съезда, когда все уже приедут, ты со своими людьми организуешь в отеле две серии взрывов. Первые взрывы лучше запланировать на ночное время, скажем, на три часа. Местом взрывов должны стать нижний этаж, где расположен зал заседаний, и антресоли. Наша цель заключается в том, чтобы разрушить или блокировать все выходы из здания, а также вывести из строя лестницы и эскалаторы. Таким образом, никому не удастся выбраться с верхних этажей, вот тогда и начнется вторая серия взрывов.

Георгос кивнул. Он все понял и продолжал внимательно вслушиваться в слова Бердсонга.

— Несколько минут спустя — в точно рассчитанное время — произойдут взрывы на верхних этажах. Это будут зажигательные бомбы, чем больше ты их наделаешь, тем лучше. В качестве начинки во всех бомбах должен быть бензин. Пламя охватит отель, и начнется пожар.

Лицо Георгоса расплылось в широкой улыбке.

— Вот это здорово! Изумительно! И это нам по силам.

— Если ты все правильно рассчитаешь, — сказал Бердсонг, — ни одна душа с верхних этажей спастись не сможет. В три часа ночи даже те, кто вернется в свой номер поздно, уже будут в постели. Мы будем казнить всех: делегатов съезда — они основные жертвы нашей мести, — их жен, детей и всех прочих постояльцев гостиницы, бросивших вызов справедливому делу революции.

— Мне потребуется больше взрывчатки, значительно больше. — Георгос соображал быстро. — Я знаю, как и где ее достать, но для этого потребуются деньги.

— Я уже говорил тебе, что у нас много денег. Хватит и на эту операцию, и на другие.

— Достать бензин для зажигательных бомб не проблема. А вот часовые механизмы — я согласен с тобой, что настройка должна отличаться абсолютной точностью, — следует доставать в разных местах. Причем маленькими партиями, чтобы не привлекать внимания.

— Я позабочусь об этом, — предложил Бердсонг. — Съезжу в Чикаго. Это достаточно далеко отсюда. Подготовь мне список того, что тебе нужно.

Все еще сосредоточенный, Георгос кивнул.

— Мне нужен план отеля, по крайней мере нижнего этажа и антресолей, где мы организуем первую серию взрывов.

— План должен быть точным?

— Нет. В самых общих чертах.

— Тогда мы нарисуем свой собственный. Туда вход свободный, и в любое время.

— Нам надо купить кое-что еще, — сказал Георгос, — несколько десятков огнетушителей, переносных, красного цвета, и чтобы они были устойчивыми, не переворачивались.

— Огнетушители! Ради Бога, мы же собираемся устроить пожар, а не тушить его.

Георгос хитро улыбнулся, понимая, что теперь его очередь руководить.

— Мы все вытряхнем из огнетушителей и под оболочку засунем наши бомбы с часовым механизмом. Я уже работаю над этим. Огнетушители можно будет установить где угодно, особенно в отеле. Это не вызовет подозрений и даже может остаться незамеченным. Если же их заметят, то это будет выглядеть как дополнительная мера предосторожности со стороны администрации.

Бердсонг оскалился и, подавшись вперед, хлопнул Георгоса по плечу:

— Великолепно! Прекрасная, дьявольская шутка!

— Мы позже подумаем, как установить огнетушители в отеле. — Георгос продолжал размышлять вслух. — Мне кажется, это нетрудно. Надо будет купить или арендовать грузовик, нарисовать на бортах название несуществующей компании, чтобы он выглядел вполне официально. Мы бы могли отпечатать что-то наподобие документа. Можно достать и фирменный бланк-заказ из отеля и отксерить его, чтобы наши люди имели документ при себе на случай, если их остановят и будут задавать вопросы. Еще нам потребуется униформа для меня и других…

— Не вижу проблем ни с грузовиком, ни с униформой, — заверил его Бердсонг. — С документами тоже разберемся. — Он задумался. — Мне кажется, все складывается одно к одному. У меня такое ощущение, что когда все произойдет, люди ощутят нашу силу и будут рваться выполнять наши приказы.

— А насчет взрывчатки, — сказал Георгос, — на днях мне потребуется десять тысяч долларов мелкими купюрами. И после этого…

С возрастающим энтузиазмом они продолжили планировать детали операции.

Глава 11

— Если найдется на свете какой-нибудь завалящий еврейский праздник, о котором еще никто не слышал, — сказал Ним Руфи, сидя за рулем своего «фиата», — твои родители наверняка стряхнут с него пыль и станут отмечать.

Сидевшая рядом с ним жена рассмеялась. Еще когда Ним вечером вернулся с работы, он заметил, что Руфь была в приподнятом настроении, которое явно контрастировало с ее откровенной депрессией в последние недели. Была середина января. Хотя прошло уже три месяца после разговора об их вероятном разводе, когда Руфь обещала «немного повременить», ни один из них больше не вспоминал об этом. Тем не менее было ясно, что рано или поздно к этому вопросу снова придется вернуться. В принципе их отношения остались прежними. Это было своего рода перемирие. Однако Ним старался быть более внимательным, проводить больше времени дома с детьми. Возможно, та явная радость, которую испытывали Леа и Бенджи от общения с отцом, удерживала Руфь от окончательного разрыва. С другой стороны, Ним так и не решил для себя, нужен ему развод или нет. Да и проблемы с «ГСП энд Л» занимали большую часть его времени, оставляя мало места для личных переживаний.

— Никак не могу запомнить все эти еврейские праздники, — сказала Руфь. — О каком празднике отец говорил в этот раз?

— Рош-а-шана ле-иланот, или еврейский весенний праздник деревьев.[7] Я тут покопался у нас в библиотеке, в переводе это звучит как «Новый год деревьев».

— Новый год еврейских деревьев? Или любых деревьев?

Ним ухмыльнулся:

— Лучше спроси об этом своего отца.

Они ехали через город в западном направлении. Казалось, движение в городе никогда не ослабевало, независимо от времени суток. Неделю назад Арон Нойбергер позвонил Ниму на работу и предложил приехать с Руфью на вечер Ту би-шват — таково было более распространенное название праздника. Ним сразу согласился, отчасти потому, что во время телефонного разговора тесть был необычайно дружелюбен. Кроме того, Ним чувствовал себя немного виноватым перед Нойбергерами. И вот сейчас, казалось, представилась возможность снять напряженность в их отношениях. Правда, его скептицизм относительно фанатичного иудейства родителей жены остался неизменным.

Когда они подъехали к просторному комфортабельному двухэтажному дому Нойбергеров, расположенному в благоустроенной западной части города, возле него уже стояли машины, а с верхнего этажа доносились оживленные голоса. Увидев гостей, Ним почувствовал себя спокойнее. Присутствие незнакомых людей могло бы помочь избежать вопросов сугубо личного плана, включая и неизбежную в этой связи тему бар мицвы, то есть совершеннолетия Бенджи.

Входя в дом, Руфь дотронулась в дверях до мезузы, талисмана с молитвами, как она обычно делала в знак уважения к вере своих родителей. Ним, который прежде потешался в том числе и над этой привычкой, считая ее предрассудком, импульсивно повторил этот жест.

В доме все радовались их приезду, особенно появлению Нима. Арон Нойбергер, розовощекий, приземистый и абсолютно лысый, прежде относился к Ниму с плохо скрываемым презрением. Но сегодня вечером, когда он тряс руку зятя, его глаза, спрятанные за толстыми линзами очков, излучали само дружелюбие.

Мать Руфи Рэчел, поражавшая своей массивной фактурой, так как презирала все диеты на свете, заключила Нима в объятия. Затем, чуть отстранив от себя, она окинула его оценивающим взглядом:

— Разве моя дочь совсем тебя не кормит? Только кожа да кости. Но ничего, сегодня мы добавим к ним мясца.

Эта обстановка развеселила и одновременно тронула Нима. Ему подумалось: слухи о том, что их брак в опасности, наверняка дошли до Нойбергеров. Поэтому, отбросив все прочие эмоции, они устремились спасать брак своей дочери, чтобы сохранить семью. Ним краем глаза посматривал на Руфь, которая с умилением взирала на демонстративный характер происходящего. На ней было свободного покроя платье из серо-голубого шелка, в ушах поблескивали серьги такого же оттенка. Как всегда, ее черные волосы были элегантно причесаны, безупречная кожа лица поражала нежностью, хотя, как показалась Ниму, и была бледнее, чем обычно. Когда Ним и Руфь направились навстречу прибывшим ранее их, он прошептал ей на ухо:

— Ты выглядишь очаровательно.

Она проницательно посмотрела на него и тихо проговорила:

— А помнишь ли, когда ты мне это говорил последний раз?

Однако продолжать этот разговор было просто невозможно. Их окружали люди, начались знакомства, пожатия рук. Всего гостей было около двадцати, из которых Ним знал совсем немногих. Большинство приглашенных уже ужинали, обставив себя целой батареей тарелок с разными вкусностями.

— Пошли со мной, Нимрод! — Мать Руфи вцепилась зятю в руку и потащила из гостиной в столовую, где был сервирован буфет. — С остальными нашими друзьями ты пообщаешься позже, — объявила она. — А теперь тебе надо подкормиться и заполнить свои пустоты, а то еще упадешь в обморок от голода.

Она взяла тарелку и стала щедро накладывать ему, словно это был последний день перед постом Йом Кипур. Ним познавал деликатесы национальной еврейской кухни: паштеты книши, кишке, запеченные в виде шаров локшен, фаршированная капуста. На десерт предлагались пирожные с медом, разные штрудели и пироги с яблоками. Ним налил себе бокал белого израильского кармельского вина. Вернувшись в гостиную, он услышал объяснения хозяина дома. Рош-а-шана ле-иланот отмечается в Израиле посадкой деревьев, а в Северной Америке по этому поводу следует есть фрукты прошлогоднего урожая. На этот раз Арон Нойбергер и другие гости ели инжир, выбирая его со стоявших повсюду тарелок. Кроме того, хозяева дома организовали сбор пожертвований на посадку в Израиле новых деревьев. Несколько пятидесяти- и двадцатидолларовых банкнот уже лежали на серебряном подносе. Ним положил свои двадцать долларов и принялся за инжир.

— О, кого я вижу!

Ним обернулся. Рядом с ним стоял пожилой, невысокого росточка, мужчина с веселым пухлым лицом и копной седых волос. Ним вспомнил, что это врач-терапевт, у которого иногда лечилось семейство Нойбергеров. Ним напряг память и даже вспомнил его имя.

— Добрый вечер, доктор Левин. — Подняв бокал с вином, Ним произнес еврейский тост: — Ле хаим!

— Ле хаим… Как поживаешь, Ним? Не часто встретишь вас на таких вот еврейских праздниках. В вас что, проснулся интерес к Святой земле?

— Доктор, я не религиозен.

— Между прочим, Ним, я тоже. И никогда не был. В своей клинике я ориентируюсь увереннее, чем в синагоге. — Доктор дожевал инжир и взял еще. — Но мне по душе обычаи и церемонии, вся древняя история нашего народа. Ты ведь знаешь, что не религия сплачивает еврейский народ, а чувство общности, имеющее пятитысячелетнюю историю. Огромный, огромный промежуток времени. Никогда не задумывался об этом, Ним?

— Очень даже часто задумываюсь.

Левин посмотрел на Нима и лукаво улыбнулся:

— И тебя это когда-нибудь беспокоит? Интересно, много ли в тебе еврейской крови? А может, ты полностью еврей и без соблюдения всей этой запутанной ритуальной чепухи, которую обожает Арон?

Ним улыбнулся при упоминании о своем тесте, который, пробираясь через гостиную, чтобы устроиться в укромном уголке с только что подоспевшим гостем, с увлечением рассказывал ему о Ту би-шват, восходящем к Талмуду…

— Примерно так оно и есть, — отреагировал Ним.

— Хочу дать тебе один совет, сынок. Не забивай себе голову. Поступай, как и я. Радуйся, что ты еврей. Гордись всеми достижениями нашего народа, что же касается всего остального — будь разборчив. Соблюдай Святые дни, если это тебе по душе. Лично я в это время уезжаю на рыбалку. Но если и не соблюдаешь, то в моем катехизисе это тоже допустимо.

Ним ощутил расположение к этому приятному маленькому доктору и сказал:

— Мой дед был раввином. Я хорошо помню этого старого доброго человека. А вот отец порвал с религией.

— И порой тебе приходит в голову мысль, а не вернуться ли в ее лоно?

— Для меня это не совсем ясно. И не так серьезно.

— В любом случае забудь это! Для человека твоего — или моего — положения психологически невозможно стать ортодоксальным евреем. Начни посещать синагогу, и ты убедишься в этом за пять минут. Просто у тебя ностальгия, Ним, тяга к прошлому. Ничего страшного.

Ним задумчиво проговорил:

— Пожалуй, так оно и есть.

— Позволь сказать тебе кое-что еще. Такие люди, как ты и я, относятся к иудаизму словно к старым друзьям: определенное чувство вины за то, что видимся с ними не так уж часто плюс эмоциональная привязанность. Я ощутил это, когда ездил с одной группой в Израиль.

— С религиозной группой?

— Вовсе нет. Это были в основном деловые люди, среди них несколько врачей и юристов. — Доктор Левин тихо засмеялся. — Вряд ли кто-нибудь из нас брал с собой кипу. Я — нет. Одолжил, когда ходил к иерусалимской Стене плача. Вот там мной овладело чувство гордости и сопричастности. Я действительно почувствовал себя евреем! И это навсегда.

— У вас есть дети, доктор? — спросил Ним.

Его собеседник покачал головой:

— И никогда не было. Моя дорогая жена — она умерла, вечная ей память! Мы с женой всегда жалели о том, что у нас не было детей. Пожалуй, только об этом я и сожалею.

— А у нас двое детей, — сказал Ним. — Девочка и мальчик.

— Да, я знаю. И из-за них ты начал размышлять о религии?

Ним улыбнулся:

— Кажется, вы хорошо знаете все вопросы и все ответы.

— Просто я долгое время думал об этом. Не беспокойся о своих детях, Ним. Воспитывай их в духе истинной человечности, и я уверен, все получится. А в остальном они сами найдут свою дорогу.

Следующий вопрос напрашивался сам собой. Преодолев смущение, Ним спросил:

— Поможет ли еврейский день совершеннолетия моему сыну найти свое место в жизни?

— Но это же никому не повредит, не так ли? Если ты определишь сына в школу с изучением иврита, это не причинит ему никаких социальных неприятностей. Кроме того, празднование дня совершеннолетия всегда сопровождается хорошим, черт возьми, званым вечером. Там можно повстречаться со старыми друзьями и поесть больше, чем следует. Но это все в радость.

Ним усмехнулся:

— Вы лучше, чем кто-либо еще, ответили на волнующий меня вопрос.

Доктор Левин церемонно поклонился.

— Я сказал бы даже больше. Твой мальчик вправе сделать для себя выбор. Обретая совершеннолетие, он как бы вступает в духовное наследие. Это словно открывающаяся дверь: пусть он сам решит, войти в эту дверь или нет. Некоторое время спустя он пойдет либо дорогой Арона, либо твоей или моей, или, может быть, выберет нечто среднее. Что бы он ни выбрал, вас это не должно беспокоить.

— Я признателен вам, — сказал Ним. — Вы мне очень помогли.

— Пожалуйста. Мне это не составило труда.

Пока они беседовали, количество гостей возросло и голоса отдельных людей слились в единый гул. Собеседник Нима все время оглядывался по сторонам, кивая и улыбаясь. Очевидно, он был знаком почти со всеми прибывшими. Его взгляд остановился на Руфи Голдман, беседующей с какой-то дамой. Ним узнал в ней пианистку, часто выступавшую с благотворительными концертами в пользу Израиля.

— Твоя супруга сегодня великолепна, — заметил доктор Левин.

— Да, — согласился Ним. — Я ей сказал об этом, когда мы сюда приехали.

Доктор кивнул.

— Она прекрасно скрывает мучающие ее тревоги. — Он сделал паузу, потом добавил: — Она сильная.

— Вы говорите о Руфи? — спросил озадаченный Ним.

— Разумеется, — вздохнул Левин. — Иногда я жалею, что вынужден лечить таких близких мне людей, как твоя жена. Я помню ее еще маленькой девочкой. Ним, я надеюсь, ты понимаешь, что все возможное и невозможное делается. Абсолютно все.

— Доктор, — сказал Ним. Чувство тревоги внезапно всколыхнуло его с такой силой, что у него засосало под ложечкой. — Доктор, я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

— Это как? — Теперь уже пришла очередь удивляться доктору, на его лице отразилось смятение. — Разве Руфь тебе ничего не сказала?

— Сказала — что?

— Дорогой друг, — произнес доктор Левин, положив руку Ниму на плечо. — Я допустил оплошность. Пациент, любой пациент, имеет право на свою тайну и защиту от словоохотливых докторов. Но ты же супруг Руфи. Я полагал, что…

Но Ним его перебил:

— Ради Бога, о чем идет речь? Что это за тайны?

— Извини, но я не могу тебе сказать. — Доктор Левин покачал головой. — Сам поговори с Руфью. Когда сделаешь это, скажи ей, что я сожалею о своей некорректности. Но обязательно передай ей: я думаю, тебе следует быть в курсе дела.

Все еще испытывая смущение и не дожидаясь новых вопросов, доктор удалился. Для Нима следующие два часа стали настоящей пыткой. Соблюдая все правила приличия, он знакомился с гостями, участвовал в разговорах и отвечал на вопросы тех, кто знал о его положении в «ГСП энд Л». Но в мыслях у него была только Руфь. Черт возьми, что же Левин имел в виду, когда сказал: «Она прекрасно скрывает мучающие ее тревоги»? И что означали его слова о том, что делается все возможное и невозможное, абсолютно все? Дважды Ним пробирался сквозь толпу гостей к Руфи и дважды отходил в сторону, понимая, что откровенного разговора здесь не получится.

— Я хочу поговорить с тобой, — только и успевал он произнести, но на этом все и заканчивалось. Значит, надо подождать возвращения домой.

Между тем вечер стал подходить к концу, количество гостей заметно поубавилось. Серебряный поднос заполнился деньгами, пожертвованиями на посадку в Израиле новых деревьев. Арон и Рэчел Нойбергер провожали гостей до дверей, желая им спокойной ночи.

— Пошли, — сказал Ним Руфи.

Она забрала свою накидку из спальни, и они присоединились к уходящим гостям. Они были уже последними, поэтому четверо родственников ощутили близость, невозможную ранее. Когда дочь поцеловала на прощание родителей, мать Руфи сказала:

— Может, побудете еще немного?

Руфь покачала головой:

— Уже поздно, мама, мы устали. — И добавила: — У Нима много работы.

Ним ухмыльнулся:

— То, что я съел за сегодняшний вечер, мне не переварить и за целую неделю. — Он протянул руку тестю. — Прежде чем мы уедем, я хотел бы сообщить вам кое-что приятное. Я решил записать Бенджи в еврейскую школу, чтобы он мог отметить свое совершеннолетие.

На несколько секунд воцарилось молчание. Затем Арон Нойбергер поднял руку и, проведя по голове тыльной стороной ладони, произнес как в молитве:

— Хвала Богу, Господу Вселенной! Нам всем нужно быть в здравии, чтобы дожить до этого знаменательного дня!

За толстыми линзами очков в его глазах показались слезы.

— Мы поговорим подробнее… — начал было Ним, но не смог закончить фразу, потому что тесть с тещей стали его обнимать.

Руфь промолчала. Но несколько минут спустя, когда они уже сидели в машине, она повернулась к нему:

— Здорово, что ты так поступил, даже если это идет вразрез с твоими убеждениями. Почему ты так решил?

Ним пожал плечами:

— В иные дни я сам не знаю, во что верю. Твой друг доктор Левин помог мне разобраться с моими мыслями.

— Понятно, — тихо проговорила Руфь. — Я видела, как ты беседовал с ним. Причем долго.

Руки Нима крепче сжали руль.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— О чем?

Ним уже больше не мог сдерживать себя.

— О том, зачем ты бываешь у доктора Левина, почему ты тревожишься и почему скрываешь это от меня. Да, еще твой доктор просил извиниться перед тобой за бестактную обмолвку. Он сказал, что мне обязательно надо знать все, что бы это, черт возьми, ни означало.

— Да, — сказала Руфь, — я полагаю, что время для этого настало. — Голос ее звучал вяло, от прежней веселости не осталось и следа. — Может, подождешь, пока приедем домой? Там я тебе все и расскажу.

Оставшуюся часть пути они ехали молча.

— Я бы выпила бурбон с содовой, — сказала Руфь. — Не мог бы ты позаботиться об этом?

Они сидели в маленькой уютной гостиной своего дома. Вокруг царил полумрак. Был почти час ночи. Леа и Бенджи уже несколько часов спали у себя наверху. Руфь, обычно предпочитающая вино, попросила вдруг крепкий напиток. Подойдя к стенному шкафу, служившему в качестве бара, он смешал бурбон с содовой, себе же налил коньяка. Вернувшись, Ним сел напротив жены. Руфь одним глотком выпила треть содержимого своего бокала, потом, поморщившись, поставила его на стол.

— Хорошо, — проговорил он, — теперь начинай!

— Ты помнишь родинку, которую я удалила шесть лет назад?

— Да, конечно. — Странно, но Ним только недавно вспоминал об этом. В ту ночь он был совсем один в доме. Руфь уехала, а он собирался вылететь в Денвер. Он случайно заметил родинку на портрете Руфи, висевшем в их гостиной. На нем она была изображена в открытом вечернем платье. Ним снова взглянул на портрет, увидев родинку такой, какой помнил ее еще до удаления — в виде маленького темного пятнышка на левом плече.

— Ну и что же? — спросил он.

— Это была меланома.

— Что-что?

— Меланома — родинка, представляющая собой злокачественную опухоль. Поэтому доктор Миттельман — ты, наверное, помнишь, он тогда занимался мной — посоветовал ее удалить. Я согласилась. И тогда другой врач-хирург ее вырезал. В общем, ничего особенного. После этого оба врача заявили, что родинка оказалась чистой, без каких-либо последствий.

— Да, я действительно помню, Миттельман это говорил. — В то время Ним был немного обеспокоен, но врач уверял, что это было лишь мерой предосторожности и ничем более. Как сказала Руфь, это произошло несколько лет назад, и Ним уже позабыл детали.

— Но оба доктора ошибались, — проговорила Руфь, ее голос дрогнул и зазвучал уже как шепот. — Это была меланома — раковые клетки. Пошли метастазы. Теперь они… все больше… распространились по всему телу.

Руфь с трудом выговаривала последние слова. И вдруг ее прорвало, и она потеряла всякий контроль над собой. Пронзительный вопль отчаяния вырвался из ее груди, и все тело содрогнулось от рыданий. На мгновение Ним замер в оцепенении, он отказывался поверить в услышанное. Затем к нему вернулось ощущение реальности происходящего. Захваченный вихрем бурных эмоций — это и ужас, и вина, и боль, и жалость, и любовь, — он придвинулся к Руфи и обнял ее. Он старался утешить ее, крепко прижимая к себе.

— Моя родная, моя самая любимая, почему ты ни разу не сказала мне? Ради Бога, скажи, почему?

— Мы не были близки… Не любили больше друг друга… Я не хотела от тебя жалости… Ты был занят другими делами… другими женщинами…

Волна стыда и отвращения к самому себе нахлынула на него. Непроизвольно он опустился на колени перед Руфью и, взяв ее за руки, взмолился:

— Поздно просить прощения, но я это делаю. Я был непростительно глупым, слепым эгоистом…

Руфь покачала головой, к ней постепенно возвращалось самообладание.

— Ты не должен был все это говорить!

— Но это правда. Я не ощущал этого прежде, однако теперь точно знаю, что так оно и есть.

— Я уже говорила тебе, мне не нужна… только жалость.

— Взгляни на меня! — убедительно проговорил он. Когда она подняла голову, он мягко произнес:

— Я люблю тебя.

— Ты уверен, что говоришь это не потому, что…

— Я сказал, что люблю тебя, и это правда! И считаю, что всегда любил, просто из-за своей глупости находился в каком-то дурмане. Чтобы понять это, видимо, надо было такому случиться… — Он замолчал и спросил с мольбой в голосе: — Может, уже слишком поздно?

— Нет. — По лицу Руфи проскользнула едва заметная улыбка. — Я не переставала тебя любить, несмотря на то что ты вызывал во мне отвращение.

— Я это принимаю.

— Знаешь, — сказала она, — мы оба с тобой в долгу перед доктором Левином.

— Послушай, дорогая. — Он аккуратно подбирал слова, чтобы успокоить жену. — Мы вместе одолеем недуг. Испробуем все, что предлагает медицина. И ни о каком разводе речи быть не может.

Она с убежденностью подхватила эту мысль.

— А я никогда и не желала нашего развода. О, Ним, дорогой, обними меня! Поцелуй меня!

Он выполнил ее просьбу. И после этого возникло ощущение, что пропасть между ними исчезла, словно ее никогда и не было. Он спросил ее:

— Ты не очень утомилась, чтобы все подробно мне рассказать?

Руфь покачала головой:

— Я готова это сделать.

И она в течение целого часа говорила, а Ним внимательно слушал, задавая ей вопросы. Как выяснилось, примерно восемь месяцев назад Руфь обнаружила небольшой узелок слева на шее. Доктор Миттельман к тому времени ушел на пенсию, поэтому она попала к доктору Левину. Тот с подозрением отнесся к опухоли и назначил серию процедур, включая рентген грудной клетки, обследование печени и костного мозга. Продолжительные тесты стали причиной дневных исчезновений Руфи, на которые обратил внимание Ним. Результаты гистологических анализов показали, что раковые клетки после шестилетнего затишья вдруг активизировались и распространились по всему телу Руфи.

— Когда я узнала об этом, — сказала Руфь, — у меня голова пошла кругом, я не знала, как мне реагировать.

— Что бы там ни было между нами, тебе следовало поставить меня в известность, — решительно возразил Ним.

— Мне казалось, тебя захлестнули дела. Как раз в то время при взрыве на «Ла Мишен» погиб Уолтер. В общем, я решила ни с кем не делиться своими переживаниями, переключившись на бумажную войну со страховой компанией и прочие заботы.

— Твои родители в курсе?

— Нет.

Руфь рассказала, что, когда был поставлен диагноз, она стала регулярно, раз в неделю, посещать местную клинику, чтобы пройти курс химио- и иммунотерапии. С этим также было связано ее отсутствие дома в дневное время. Руфь часто мучила тошнота, она потеряла в весе из-за многочисленных процедур, но ей удавалось скрывать от Нима и то и другое, потому что он нередко отсутствовал дома. Ним обхватил голову руками, его мучил стыд. Он предполагал, что Руфь встречается с мужчиной, а она все это время… Руфь рассказала Ниму, что доктор Левин проинформировал ее об институте «Слоун Кеттеринг» в Нью-Йорке, где практикуют новый метод лечения. Он настоял, чтобы она поехала туда и все выяснила. Руфь последовала этому совету и в течение двух недель проходила там бесчисленные обследования. Тогда Ним подолгу ее не видел. Тот период времени он воспринял в общем-то с безразличием. Это беспокоило его просто как ощущение некоторой бытовой неустроенности. Ним просто не знал, что сказать.

— Ну, что было, то было, — сказала Руфь. — Ты ведь не мог знать.

И тут он задал вопрос, который ему самому внушал страх:

— Каковы же их прогнозы?

— Во-первых, нет необходимых лекарств. Во-вторых, оперировать уже слишком поздно. — Ее голос звучал спокойно. К ней полностью вернулось самообладание. — Но мне еще отпущено много времени, хотя никто не знает сколько. А что касается института «Слоун Кеттеринг», мне пока самой не ясно, стоит ли пройти там курс лечения. Врачи в этом институте применяют микроволновой метод для повышения температуры опухоли с последующим радиоактивным облучением, которое может — или не может — уничтожить раковую ткань. — Руфь грустно улыбнулась. — Как ты понимаешь, я разузнала об этом все, что могла.

— Я хотел бы сам поговорить с доктором Левином завтра, — сказал Ним и поправился: — То есть это получается уже сегодня. Как ты думаешь?

— Думаю? — вздохнула Руфь. — Нет, я ничего не думаю. Это так прекрасно иметь человека, на которого можно положиться. О, Ним, мне так тебя не хватало!

Он снова обнял ее. Чуть позже Ним выключил свет, и они поднялись наверх. Впервые за несколько месяцев Ним и Руфь легли вместе и ранним утром, когда забрезжил рассвет, отдались любви.

Глава 12

Сверкнуло лезвие ножа. Струей брызнула кровь. Наблюдая за процедурой кастрации, Ним ощутил легкое головокружение… Стоявший рядом судья Йел весело посмеивался:

— Благодари Господа Бога, что тебе выпало родиться мужчиной, а не таким вот бычком.

Они стояли на узком помосте над загоном для скота на пастбище в долине Сан-Хоакин, которая считается самым центром сельскохозяйственных угодий Калифорнии. Пастбище являлось собственностью фонда семьи Йел.

— Мысль о кастрации любого самца угнетает меня, — сказал Ним.

Он прилетел сюда рано утром, чтобы обсудить с Полом Йелом вопрос о влиянии электроэнергии на сельское хозяйство. Фермеры Калифорнии были важными потребителями электроэнергии; сельское хозяйство и связанная с ним промышленность потребляли десятую часть всей производимой «ГСП энд Л» электроэнергии. Без электричества фермерство как важнейшая отрасль штата перестала бы существовать.

Во второй половине дня бывший судья Верховного суда должен был присутствовать как представитель «ГСП энд Л» на региональных слушаниях по проекту «Тунипа». На заседания энергетической комиссии — некоторые называли их показательными выступлениями — приглашались представители местных властей и жители, заинтересованные в получении электроэнергии. Фермеры из долины Сан-Хоакин, увидевшие в вероятном сокращении потребления энергии угрозу для своих хозяйств, относились к числу решительных сторонников проекта. На заседания наверняка явятся и представители оппозиции. Все еще наблюдая за действиями людей под помостом, Йел обратился к Ниму:

— Я понимаю сожаления по поводу уничтожения мужского начала, пусть даже у животных. С одной стороны, жалко, а с другой — необходимо. Фермер даже не задумывается о таких вещах.

— А вот вам приятно сознавать себя одним из них?

— Фермером наполовину? Даже не знаю, что вам сказать. — Старик нахмурился. — Я занимаюсь главным образом бухгалтерией, просматриваю балансовые отчеты, стараясь понять, почему та или иная операция нашего семейного фонда не приносит прибыли.

— Но то, что мы сейчас наблюдаем, видимо, окажется рентабельным.

— Рентабельным, но чертовски дорогостоящим.

Им предстояло быть свидетелями кастрации шестимесячных бычков, переведенных со скотных дворов на пастбище для нагула веса и последующей продажи на рынке. Итак, пятеро ковбоев, сплошь мужчин среднего возраста, в грубой хлопчатобумажной одежде контролировали начинающееся действо. Весь процесс начинался с загона полдюжины бычков в специальное огороженное пространство круглой формы. Затем животных, подгоняя электрострекалами, оттесняли в узкий коридор с высокими цементными стенами, открытый с торца. Каждое животное обильно поливали специальным раствором для уничтожения на их туловище личинок жуков и насекомых.

Ниму подумалось, что коридор с ужасной неизбежностью вел в гидравлическую металлическую клетку. Попадавший в нее бычок оказывался зажатым с боков, его голова высовывалась наружу, а тело приподнималось над землей. Перепуганные животные издавали оглушительный рев. Для начала бычку в каждое ухо впрыскивали моторное масло для устранения клещей. Затем в рот ревущему животному с помощью огромного шприца заливался особый раствор для уничтожения червей и глистов. После этого острые рога отсекались мощными ножницами, оставлявшими кровоточащие срезы.

Даже до помоста доносился тошнотворный запах жженой шерсти и горелого мяса, когда раскаленными докрасна пластинами осуществлялось электрическое клеймение на боку животных. Далее следовало нажатие рычага, и по свистку клетка с животным посредством гидравлики поворачивалась набок на девяносто градусов. В днище клетки, ставшем теперь ее стенкой, виднелась небольшая дверца. Ковбой распахивал ее, доставал баллончик с антиинфекционным аэрозолем и опрыскивал бычьи гениталии. Затем откладывал баллончик и вынимал нож. Сделав надрез на мошонке, он нащупывал яички, вытягивал их и, обрезав, бросал в стоявший рядом контейнер. Обработкой аэрозолем кровоточащей зияющей раны вся операция и заканчивалась. Кастрированный бычок, лишенный отныне всех желаний, кроме желания поесть, будет быстро набирать вес.

Гидравлическая клетка, приняв первоначальное положение, открывалась, и все еще ревущее животное устремлялось в следующий загон. Вся процедура от начала до конца занимала менее четырех минут.

— Сегодня все происходит быстрее и проще, — сказал Йел. — Когда был жив мой дедушка, и даже до недавнего времени, бычков приходилось отлавливать с помощью лассо и связывать перед тем, как проделать все то, что ты только что наблюдал. Теперь ковбои редко скачут на лошадях, а некоторые из них даже не знают, как это делается.

— Сейчас это обходится дешевле? — поинтересовался Ним.

— По идее должно быть дешевле, но на самом деле нет. Происходит инфляционный рост всяческих затрат — труда, материалов, кормов, электричества. Причем особенно электричества. Данная операция в значительной мере зависит от подачи электроэнергии. Мы также используем ее для смешивания кормов для сорока тысяч бычков. А знаешь ли ты, что в загонах всю ночь горит свет?

— Как я понимаю, для того чтобы бычки видели корм.

— Верно. Они мало спят, много едят и быстро набирают вес. Но наши счета за электроэнергию просто астрономические.

Ним пробормотал в ответ:

— Кажется, я уже слышал эту песенку раньше.

Йел рассмеялся:

— Наверно, я напоминаю тебе недовольного покупателя, правда? Что ж, сегодня так оно и есть. Я дал указание своему менеджеру снижать издержки, экономить, отслеживать потери — в общем, удерживать траты на прежнем уровне. По-другому нам нельзя.

В это утро Ним встретился накоротке с Норрисом, суровым, хмурым человеком далеко за пятьдесят. У него была контора в городе и, помимо фонда семьи Йел, он управлял еще имуществом других клиентов. Ниму показалось, что Норриса больше бы устраивало, если бы Пол Шерман Йел продолжал оставаться в Вашингтоне, не вмешиваясь в дела фонда.

— Чего бы я хотел, так это распродать имущество и кое-что другое, оставшееся от деда, — сказал Йел. — Только вот сейчас не лучшие для этого времена.

Беседуя с Йелом, Ним продолжал наблюдать за происходившим внизу.

— А вот последний бычок и еще один перед ним не были кастрированы. Это почему? — вдруг спросил Ним.

Один из находившихся рядом ковбоев, услышав вопрос, повернулся к нему. На смуглом лице мексиканца заиграла широкая улыбка. Йел тоже улыбнулся.

— Ним, мой мальчик, — доверительно заметил старик, наклонившись к Ниму, — должен открыть тебе тайну. Два последних бычка оказались телками.

* * *

Они обедали в Виндзорской комнате отеля «Хилтон» в городке Фресно. Во время еды Ним продолжил инструктаж об электроснабжении в сельском хозяйстве. Ради этого он, собственно, сюда и приехал. Это было нетрудным делом, так как Йел без труда запоминал факты и цифры. Он почти не переспрашивал, а его остро поставленные вопросы свидетельствовали о ясности ума и способности воспринимать картину в целом. Ним пожелал самому себе в восемьдесят лет обладать такими же умственными способностями. В основном их разговор касался проблемы водоснабжения. Как сообщил Ним, девяносто процентов электроэнергии, потребляемой фермерами в цветущей долине Сан-Хоакин, тратилась на перекачивание воды из колодцев для ирригационных целей. Таким образом, перебои с электроэнергией могли иметь гибельные последствия.

— Я еще помню времена, когда на месте этой долины была в основном пустынная местность, — предался воспоминаниям Йел. — В двадцатых годах никто не верил, что здесь может что-нибудь вырасти. Индейцы называли это место Пустынной долиной.

— Они не имели понятия об электрификации.

— Да, тогда это было чудом. Как там у Исайи? «Возвеселится пустыня… и расцветет, как нарцисс», — произнес Йел с чувством внутреннего удовлетворения. — Наверное, я включу эту цитату в свое выступление на слушаниях. Одна-две цитаты из Священного Писания придают особую значимость словам, как ты думаешь?

Ним не успел ответить, к их столику подошел метрдотель:

— Мистер Йел, вас к телефону. Если хотите, можете поговорить с аппарата старшей официантки.

Судья отсутствовал несколько минут. Разговор происходил в другом конце комнаты. Ним наблюдал, как Йел внимательно слушает, что ему говорят по телефону. Радостно улыбаясь, он вернулся к столику с раскрытой записной книжкой в руках.

— Хорошие новости из Сакраменто, Ним. Думаю, просто отличные. Помощник губернатора будет сегодня на слушаниях. Он зачитает обращение губернатора о решительной поддержке проекта «Тунипа». Соответствующий пресс-релиз готовится сейчас в аппарате губернатора. — Йел посмотрел в свой блокнот. — В коммюнике говорится, что, обстоятельно ознакомившись с материалами, губернатор лично убедился в важности этого проекта для процветания Калифорнии.

— Вы все-таки добились своей цели. Примите мои поздравления!

— Принимаю. С удовлетворением. — Убирая блокнот в карман, Йел посмотрел на часы. — Не прогуляться ли нам до того места, где будут проходить слушания?

— Прогуляюсь с вами с удовольствием, но на слушания не пойду, — усмехнулся Ним. — Вы ведь, наверное, помните, что для комиссии по энергетике я все еще персона нон грата.

Они направились к зданию сената штата, находившемуся в десяти минутах ходьбы. Был приятный солнечный день. Пол Йел, шустрый в ходьбе, как, впрочем, и во всем другом, резво шагал впереди. Утомленные предшествующими беседами и разговором за обедом, теперь оба молчали. Как это часто случалось в последнее время, Ним мыслями возвращался к Руфи. Полторы недели прошло с той трагической ночи, когда он узнал, что врачи подозревают у нее рак. Кроме как с доктором Левином, Ним ни с кем больше эту тему не обсуждал. Уж больно не хотелось ему, как это случалось в других семьях, чтобы Руфь стала предметом всякой болтовни и сплетен. Во взгляде доктора Левина Ним не почувствовал ни откровенного пессимизма, ни подчеркнутого оптимизма.

— Твоей жене еще могут быть уготованы много лет нормальной жизни, — говорил он. — Вместе с тем ты должен быть готов к тому, что состояние ее здоровья может внезапно резко ухудшиться. Хотя лечение — будь то химио- или иммунотерапия — увеличивает ее шансы.

Вскоре Руфь должна снова лететь в Нью-Йорк, где будет решаться вопрос о целесообразности дополнительного лечения с применением новейшей экспериментальной методики в институте «Слоун Кеттеринг». Для Нима, как и для Руфи, нынешнее ожидание напоминало жизнь на сыпучем краю пропасти. Никто не мог сказать, обрушится этот край или нет.

— Хочу дать тебе только один совет, который уже дал и твоей жене: живи каждым днем так, словно он в твоей жизни последний, испытай и ощути его в полной мере. Пусть она делает то, что доставляет ей радость и по возможности ничего не откладывает на потом. Забывать об этом нельзя, к такому совету вам надо прислушаться. Помни, каждый из нас может мгновенно скончаться от сердечного приступа или погибнуть завтра в дорожной катастрофе, и тогда твоя жена переживет нас на много лет. — Доктор вздохнул. — Прости, Ним. Может, все это отдает легковесностью. Я знаю, тебе хочется услышать нечто более определенное. Каждому этого хочется. Но тот совет, который я тебе дал, — лучшее из того, что у меня есть.

В сознании Нима отложился еще один совет доктора Левина — проводить с Руфью как можно больше времени. Например, сегодня он вполне мог бы заночевать во Фресно. Ведь не исключены какие угодно осложнения локального характера, о которых ему не мешало бы знать из первых рук. Тем не менее он заказал обратный билет, чтобы уже к вечеру быть дома. Из глубокой задумчивости его вывел голос судьи.

— Кажется, для такого времени суток собирается слишком много людей.

Все еще поглощенный своими раздумьями, Ним огляделся вокруг.

— Пожалуй, вы правы. Здесь что-то затевается.

В пределах непосредственной видимости улицы были заполнены толпами пешеходов, направлявшихся в одну сторону — к зданию сената. Некоторые проявляли торопливость, словно желая опередить других. Огромным потоком двигались автомобили, то и дело застревавшие в возникающих пробках. Ниму бросилось в глаза, что машинами управляли в основном женщины и молодежь, они же составляли большинство пешеходов.

— Наверное, молва разнесла весть о вашем приезде, — сказал Ним.

Судья усмехнулся:

— Даже если это так, моего красноречия не хватит, чтобы завоевать внимание такой огромной толпы.

Они подошли к зеленой лужайке перед зданием, на которой скопились толпы народа.

— Если тебя что-нибудь интересует, спроси, — сказал Йел Ниму и прикоснулся к руке мужчины средних лет в рабочей одежде: — Извините за любопытство, почему здесь собралось так много народу?

Мужчина, похожий на рабочего, недоверчиво посмотрел на судью.

— Вы что, не слышали?

Йел улыбнулся:

— Иначе бы я не спрашивал.

— Сюда собирался приехать сам Кэмерон Кларк.

— Киноактер?

— А кто же еще? Он собирается выступить на каких-то правительственных слушаниях. Об этом все утро передавали по радио и телевидению, так сказала моя старушка.

— А что это за правительственные слушания?

— Откуда мне знать? Кому это интересно? Просто хочется посмотреть на него, вот и все.

Пол Йел и Ним обменялись взглядами, видимо, они одинаково восприняли услышанное.

— Скоро мы все увидим, — проговорил Йел.

Они стали пробираться поближе к входу в здание сената, представлявшее собой функциональное малопривлекательное архитектурное строение; в то же время с другой стороны подкатил черный лимузин в окружении полицейского эскорта мотоциклистов. Раздались крики: «Это он!» Толпа подалась вперед. Полицейских явно прибавилось. Они очистили дорогу для лимузина. Машина остановилась, из нее быстро выскочил водитель в униформе и распахнул заднюю дверцу. Появился молодой человек небольшого роста с копной светлых волос. Он был одет в легкий желто-коричневый костюм. Толпа приветственно загудела.

— Кэмерон! Эй, Кэмерон! — задавал тон кто-нибудь из толпы, и другие подхватывали. — Кэмерон! Эй, Кэмерон!

Словно королевская особа, киноактер помахивал в ответ. Всем своим видом он олицетворял надежность золотой кассы Голливуда. Его приятное мальчишеское добродушное лицо видели уже пятьдесят миллионов почитателей от Кливленда до Калькутты, от Сиэтла до Сьерра-Леоне, от Бруклина до Багдада. Даже августейшие судьи Верховного суда Соединенных Штатов слышали о Кэмероне Кларке. Пол Йел только что продемонстрировал это в разговоре с незнакомым собеседником. Одно только появление Кларка в общественных местах вызывало бурю восхищения. Полиция Фресно не имела на этот счет ни малейших сомнений и делала все возможное для сдерживания толпы. Как только лимузин остановился, фотокорреспонденты газет начали щелкать затворами камер и уже никак не могли угомониться, словно запасы пленки в их фотоаппаратах были бесконечными. К кинозвезде подтянулась группа телевизионщиков, и началось интервью.

Телерепортер (с особо уважительной интонацией в голосе): Мистер Кларк, что вас привело сюда?

Кэмерон Кларк: Я приехал сюда как простой, рядовой житель штата, чтобы выступить с протестом против вредного, корыстного и абсолютно ненужного проекта, известного как «Тунипа», потому что он осквернит великолепную нетронутую землю Калифорнии.

ТВ: Сэр, вы употребили весьма резкие слова. Не объясните ли, почему вы так считаете?

КК: Непременно. Проект «Тунипа» вреден потому, что он антиэкологичен. Он корыстен потому, что нацелен на получение компанией «Голден стейт пауэр энд лайт» прибылей, в которых она не нуждается. Он не нужен, потому что существуют иные источники энергии. Более того, аккумулирование энергии позволило бы снизить ее потребности в гораздо большей степени, нежели ее будет генерировать «Тунипа».

Ним и Йел все слышали.

— Он повторяет чужие мысли, — прошипел Ним. — Интересно, какой идиот написал это для него?

ТВ: И что это за альтернативный источник энергии, мистер Кларк?

КК: Солнечная энергия.

ТВ: Вы убеждены, что даже сейчас эта энергия доступна?

КК: Абсолютно. Однако нет нужды торопиться, даже с солнечной энергией. Все эти разговоры о нехватке электроэнергии всего лишь тактика запугивания, пропагандистский трюк энергетических компаний.

Кто-то из зрителей крикнул:

— Молодчина, Кэмерон! Правильно говоришь! Врежь им как следует!

Актер взглянул на окружавшую его толпу и, помахав в знак признательности рукой, улыбнулся.

— С меня хватит, наслушался, — сказал Ним Йелу. — Если вы не возражаете, я вас оставлю на заседании, а сам вернусь домой. Похоже, что-то еще будет.

— Теперь-то уж ясно, кому сегодня быть звездой. Во всяком случае, не мне, — с грустью проговорил Йел. — Ну да ладно, Ним, поезжай. И спасибо тебе за помощь.

Пока Ним пробирался сквозь толпу, Йел, представившись, в сопровождении того же полицейского незаметно вошел в зал сената. Между тем телевизионное интервью с Кэмероном Кларком продолжалось.

На следующий день Оскар О’Брайен комментировал происшедшее накануне.

— При личном знакомстве с Кэмероном Кларком вы увидите, что это приятный, славный парень. Я общался с ним, знаю нескольких его друзей. У него крепкая семья и трое детей, от которых он без ума. Но беда в том, что как только он открывает рот на публике, сказанное им воспринимается людьми, как глас с Олимпа.

Юрисконсульт присутствовал на слушаниях во Фресно и сейчас выступал на специальном совещании перед Эриком Хэмфри, Терезой ван Бэрен и Нимом.

— Видимо, Кларк выступает против проекта «Тунипа» потому, что поблизости у него собственное небольшое бунгало. Он бывает там вместе с семьей летом. Они держат лошадей, ездят по лесу, рыбачат, ходят в поход, ночуют в палатках. Он опасается, что связанное с «Тунипой» строительство нарушит всю идиллию природы, и, наверное, он прав.

— А разве благополучие миллионов калифорнийцев не важнее, чем условия отдыха отдельного человека? — проговорил Эрик Хэмфри.

— Такой вопрос возникал, — сказал О’Брайен. — Господь Бог тому свидетель, я попробовал устроить перекрестный допрос. Но вы думаете, это было кому-нибудь интересно? Ничуть! Король киноэкрана выступил против «Тунипы», и делу конец. — Юрисконсульт замолчал, что-то вспоминая. — Должен признать, что, выступая на слушаниях о загрязнении окружающей среды, Кларк был прекрасен. Казалось, что Марк Антоний произносит речь над трупом Цезаря. Некоторые из собравшихся рыдали, я подчеркиваю, именно рыдали!

— И все-таки я считаю, что кто-то подготовил и написал Кларку текст этого выступления, — проговорил Ним. — Я слышу ото всех, что он просто не может владеть таким материалом.

О’Брайен пожал плечами:

— Выступление поражало своим профессионализмом. Но я вам расскажу кое-что еще. Когда Кларк завершил свое выступление и собирался уезжать, председательствующий попросил у него автограф. Как он сказал, для своей племянницы. Да неправда это. Автограф понадобился ему самому.

— Что бы вы ни говорили, но Кэмерон Кларк нанес нашему делу чувствительный удар, — констатировала Тереза ван Бэрен.

Никто и словом не обмолвился о том, что материалы ТВ, радио и печатных изданий о кратком появлении кинозвезды на слушаниях по «Тунипе» заслонили все прочие новости по тематике слушаний. В газетах «Кроникл Уэст» и «Калифорния экзэминер» заявление губернатора штата в поддержку проекта было напечатано мелким шрифтом рядом с подробным репортажем о выступлении Кларка. Телевидение вообще не сочло нужным об этом сообщить. Что же касается появления на слушаниях Пола Шермана Йела, то оно осталось просто незамеченным.

Глава 13

Чутье Нэнси Молино подсказывало ей, что она наткнулась на стоящую тему. Возможно, со временем из этого получится серьезный материал, но пока отдельные его элементы отличались неорганичной фрагментарностью.

Были и другие проблемы. Одна из них заключалась в том, что Нэнси и сама толком не знала, какова цель ее поиска. Другая была связана с необходимостью рутинной репортерской деятельности для «Калифорния экзэминер», оставлявшей мало времени для собственных расследований.

И еще ситуация осложнялась тем, что своим замыслом она не могла поделиться ни с кем, в особенности с городским редактором «Экзэминер». Для него правилом оставалась безумная гонка за конкретными результатами, ибо он не мог понять, что высокий профессионализм и терпение — основа формирования хорошего репортажа. Нэнси обладала обоими качествами. Они очень пригодились ей в тот день, когда проводилось ежедневное собрание акционеров компании «Голден стейт пауэр энд лайт», на котором Ним Голдман сердито сказал ей: «Почему бы вам им не заняться?» Ним имел в виду Дейви Бердсонга. Взбешенный ее ехидными вопросами, Голдман, разумеется, не ожидал, что она всерьез воспримет эту идею. Однако после некоторых раздумий Нэнси таки решилась на это. Ей и прежде было любопытно узнать что-нибудь о Бердсонге. Она не очень-то доверяла таким людям, подчеркивавшим свою приверженность добродетельным и оскорбленным, или желавшим, как Бердсонг, казаться таковыми. По собственному опыту Нэнси знала, что такого рода либеральные популисты-праведники в основном помышляли о собственном благе, а всем прочим, тащившимся за ними, доставались лишь крохи от общего пирога. Она насмотрелась на таких людей, прежде всего среди негров-коммунистов. Впрочем, их было немало и среди белых борцов за справедливость.

Отец Нэнси, Мило Молино, не был либеральным праведником. Он занимался строительными подрядами и всю свою жизнь неуклонно стремился к поставленной цели: превратиться из бедного парня, рожденного чернокожими родителями в сельскохозяйственной Луизиане, в богатого человека. Он честно шел к этому и преуспел, став весьма состоятельным американцем. Ее отец, как считала Нэнси, сделал больше для людей своей расы, обеспечивая постоянную занятость, справедливую оплату, при этом не ущемляя их человеческое достоинство, чем тысяча политических активистов и иже с ними, которым работодателями в жизни стать не пришлось.

Она презирала некоторых либералов, в том числе и белых, проповедующих необходимость личного искупления вины за трехсотлетнее рабство негров. Эти идиоты считали, что негры никогда не совершали ничего предосудительного. При общении с такими людьми ее поведение могло быть подчас оскорбительным и даже грубым. Она видела, что они с улыбкой принимают такой подход, словно прощая ей это только из-за черного цвета кожи, отчего она относилась к ним с еще большим презрением. А вот к Ниму Голдману Нэнси презрения не испытывала.

Ним удивился бы, если бы узнал, что она испытывает к нему симпатию и даже восхищение. Голдман ведь терпеть ее не мог, и Нэнси это знала. Он ненавидел ее открыто, не пытаясь это скрывать. Он ненавидел ее как репортера и как женщину. Вместе с тем Нэнси была абсолютно уверена, что его ненависть не имела ни малейшего отношения к цвету ее кожи, и эта неприязнь была бы ничуть не меньше, будь она белой, желтой или пурпурного оттенка. В общем, по отношению к Нэнси Молино, Голдман был дальтоником. И за это она относилась к нему с уважением. Странно, она считала это именно странным, но ей доставляло удовольствие приводить его в ярость. Для нее это была какая-то живительная ярость! Вместе с тем до ее сознания дошло, что всему есть предел. Дважды она как следует достала его. Но теперь, пожалуй, хватит. Просто было бы несправедливо продолжать издеваться над ним. Кроме того, этот сукин сын обладал характером и был честным парнем, чем не отличались большинство самодовольных участников слушаний, на которых выплеснувшему свою душу Голдману заткнули рот.

Об этих слушаниях Нэнси написала статью, в которой отдала должное принципам настоящей журналистики, отбросив жалость, эмоции, сугубо личные восприятия. Тем не менее ничто не могло заставить ее не сочувствовать Ниму, не желать ему душевного спокойствия. Если она когда-нибудь узнает его лучше, что, впрочем, представлялось ей маловероятным, обязательно расскажет ему обо всем. Между тем, на взгляд Нэнси Молино, была своя логика и справедливость в том, чтобы, оставив в покое брошенного Голдмана, переключиться на Дейви Бердсонга. Бердсонг вполне определенно не вызывал у Нэнси симпатии. Более того, уже с первых шагов своего журналистского расследования она не сомневалась, что он отъявленный болтун, а может быть, и авантюрист.

Свое тайное расследование в отношении организации Бердсонга «Энергия и свет для народа» Нэнси начала вскоре после годового собрания акционеров компании «ГСП энд Л». Из-за дефицита свободного времени на это ушло несколько месяцев, а иногда времени на расследование не оставалось вовсе. Тем не менее любопытные, хотя и скромные результаты были достигнуты.

Как удалось выяснить Нэнси, Бердсонг создал свою организацию «Энергия и свет для народа» четыре года назад. В это время из-за инфляции вместе с выросшими ценами на нефть подскочили тарифы на электроэнергию и газ. Повышение цен породило трудности для низших и средних слоев населения. На этом фоне Бердсонг объявил себя борцом за интересы народа. Нахрапистость Бердсонга сразу привлекла к нему внимание средств массовой информации, чем он незамедлительно воспользовался, заработав большие деньги за счет вербовки тысяч членов в свою организацию. Бердсонг даже сколотил небольшую армию из студентов университетов в качестве сборщиков пожертвований. Нэнси удалось разыскать несколько бывших студентов, работавших на него. Все без исключения были озлоблены на Бердсонга.

— Мы-то думали, что занимаемся благородным делом, помогаем неимущим, — заявил журналистке один из бывших студентов, ныне архитектор. — Потом выяснилось, что в основном работали на самого Дейви Бердсонга. Когда мы отправлялись для сбора пожертвований, нам вручали петиции, напечатанные Бердсонгом. Петиции были адресованы губернатору штата, сенату, а также комиссии по коммунальному хозяйству. Вы упоминали о ней. В петициях содержалось требование сократить коммунальные расходы для бедных. И вот мы ходили по квартирам с просьбой подписать эту бумагу. Черт возьми! Кто откажется подписать такое? Вот все и подписывали.

Другим сборщиком пожертвований, согласившимся побеседовать с Нэнси, оказалась молодая женщина.

— Как только мы заручались подписью, не раньше, мы должны были объяснять людям, что организация компании с петициями стоит денег, — рассказывала она. — И желательно, чтобы каждый жертвовал на это по три доллара, что автоматически означает его годовое членство в «Энергии и свете». Поговорив с людьми в таком ключе, мы убеждали их, что наши труды заслуживают материального вознаграждения. Это был тонкий психологический ход. У Бердсонга мозги крутились как надо. И очень немногие, даже весьма бедные люди, отказывались выплатить три доллара. Мне кажется, в этом деле мошенничество не больно-то просматривалось, — продолжала молодая женщина, — до тех пор, пока сборы не стали значительно превышать текущие потребности «Энергии и света».

— А вот жертвами обмана становились студенты, работавшие на Бердсонга, — подключился к разговору архитектор.

— Бердсонг обещал нам в качестве заработной платы один доллар из каждых трех собранных, — сказала молодая женщина. — Но он настоял: для того чтобы наладить точный учет, сначала все деньги должны поступать к нему. А уж потом предполагался расчет с нами. Да, расплачивался он позже, гораздо позже. Но и тогда нам доставалась лишь четверть обещанной суммы, то есть двадцать пять центов из каждых трех долларов. Разумеется, мы спорили с ним, а у него на все наши претензии был один ответ: мол, мы его неправильно поняли.

— И вы не подписывали никаких договоров? — спросила Нэнси.

— Нет, мы доверяли ему. К тому же он был на стороне бедных, против крупного бизнеса. По крайней мере мы так думали.

— А еще, Бердсонг был осторожен, — добавил архитектор. — Мы это поняли уже потом. С каждым из нас он беседовал отдельно, чтобы не было никаких свидетелей. В общем, получается, буквально все его неправильно поняли.

— Все здесь намного проще, — сказала молодая женщина. — Бердсонг оказался просто-напросто жуликом.

Нэнси Молино спросила у обоих собеседников и у других бывших сборщиков, какова могла быть сумма пожертвований. В своих публичных заявлениях Бердсонг утверждал, что в «Энергии и свете» двадцать пять тысяч членов. Но все, с кем беседовала Нэнси, говорили, что реальная цифра была значительно выше — предположительно тридцать пять тысяч. Так что даже с учетом выплат сборщикам поступления в «Энергию» за первый год оценивались, вероятно, в сто тысяч долларов, в основном наличными.

— Не будем детьми, — сказал архитектор, услышав от Нэнси о ее подсчетах. — Бердсонг не чурался прибыльного рэкета. — И затем добавил: — Наверное, я ошибся с выбором профессии.

Нэнси разузнала также, что сбор денег в пользу «Энергии и света» продолжается. Дейви Бердсонг до сих пор нанимал студентов университетов, ведь всегда существует новое поколение, которое нуждается во временной работе и деньгах. Поставленная перед ними цель заключалась в том, чтобы заполучить как можно больше ежегодных членов организации и пополнить ряды, не прекращающие кампанию по сбору взносов.

Судя по всему, Бердсонг перестал откровенно обирать студентов. Вероятно, он осознал, что это не может продолжаться до бесконечности. И тем не менее огромные суммы по-прежнему текли в «Энергию и свет для народа».

Что же Бердсонг делал с попадавшими к нему деньгами? Ответить на этот вопрос было непросто. Конечно, он развернул активную кампанию против «Голден стейт пауэр энд лайт» одновременно на нескольких фронтах, и порой достаточно успешно, а это создавало у членов движения впечатление, что их деньги не пропали даром. И тем не менее у Нэнси оставались сомнения.

С помощью бухгалтера она произвела арифметические подсчеты. Если даже допустить очень значительные траты и высокое жалованье самого Бердсонга, то общие расходы не могли превысить даже половины поступлений. Куда же девалось все остальное? Оставалось предположить, что, будучи единоличным владельцем организации, Бердсонг использовал эту структуру для перекачки денег куда-то еще. Но доказательств у Нэнси не было. Пока не было. Ее помощник-бухгалтер сказал, что со временем налоговая служба по проверке доходов в принципе может затребовать финансовый отчет от Бердсонга. Но у этой службы катастрофически не хватает сотрудников, чтобы проводить аудиторскую проверку так называемых благотворительных организаций. Бухгалтер спросил, нет ли у Нэнси желания намекнуть налоговой службе насчет «Энергии»? Она решительно ответила «нет». На ее взгляд, это было бы преждевременно.

Бухгалтер консультировал Нэнси потому, что ее отец был важным клиентом его фирмы. То же относилось и к юристу, к которому нередко обращался Мило Молино. Нэнси пригласила к нему бывших студентов и попросила их дать показания в письменной форме. Те охотно согласились.

Нэнси тщательно собирала досье на интересующую ее тему. Ей было известно и о других источниках доходов Бердсонга. Он читал лекции в университете, печатал статьи. В этом не было ничего предосудительного и необычного. Вот только что делал Дейви Бердсонг с полученными деньгами? Эта мысль щекотала любопытство Нэнси.

На одном коктейле она услышала, что от имени своей организации Бердсонг обратился в клуб «Секвойя» за финансовой поддержкой. Нэнси в это не поверила, но даже если бы это было правдой, богатый и престижный клуб «Секвойя» не стал бы связываться с такими людьми, как Дейви Бердсонг. В этом она не сомневалась. Но по привычке все проверять Нэнси и здесь попробовала навести справки. Правда, пока безрезультатно.

Наиболее интригующее событие произошло в один январский день, когда Нэнси ехала на своем «Мерседесе-450 СЛ» и вдруг заметила шедшего по улице Бердсонга. Просто так, не задумываясь, она поехала следом за ним. Отыскав местечко на стоянке, она бросила там машину и поспешила за ним, соблюдая определенную дистанцию.

Случившееся затем походило разве что на шпионский роман. Хотя Нэнси была уверена, что Бердсонг ее не заметил, вел он себя так, словно за ним могут следить и ему надо отделаться от преследования. Сначала он зашел в многолюдный вестибюль отеля. Оглядевшись, он проследовал в мужской туалет и несколько минут спустя вышел уже в темных очках и фетровой шляпе, хотя до этого был без головного убора. Это переодевание не обмануло Нэнси. Однако выглядел он необычно. Она отметила про себя, что если бы с самого начала повстречалась с ним в таком виде, то скорее всего не узнала бы его.

Немного подождав, Нэнси последовала за ним. Потом она почти потеряла Бердсонга из виду, потому что он вскочил в автобус. Двери за ним быстро захлопнулись, и автобус поехал. Возвращаться к своей машине не было времени, но, к счастью, подвернулось такси. Остановив машину, она достала двадцатидолларовую купюру и, обратившись к молодому чернокожему водителю, сказала:

— Поезжай за этим автобусом, только не теряй его из виду, но так, чтобы было незаметно, что мы его преследуем. На каждой остановке я должна видеть, кто из него выходит.

Таксист все понял.

— Ясно, леди! Только сядьте на заднее сиденье и позвольте мне действовать.

Он оказался проворным и находчивым. Дважды обгонял автобус, после чего пропускал его вперед и, перестроившись, снова занимал правый крайний ряд. Когда они оказывались рядом с автобусом, Нэнси отворачивала голову в сторону. Но как только автобус останавливался, такси маневрировало таким образом, чтобы видеть всех выходивших. Бердсонг долго не появлялся, и Нэнси заподозрила, что упустила его. Они проехали около четырех миль, когда Бердсонг появился. Нэнси видела, как тот оглядывался по сторонам.

— Этот самый, с бородой, — указала она шоферу.

— Я его вижу. — Таксист проехал мимо, даже не взглянув на Бердсонга, и притормозил. — Не поворачивайтесь, леди. Я наблюдаю за ним в зеркало. Сейчас он переходит улицу. — Через минуту или две он сказал: — Будь я проклят, если он не собирается сесть в другой автобус.

Они поехали и за вторым автобусом, но уже в противоположном направлении, частично повторяя кусочек уже преодоленного ими пути. На этот раз Бердсонг вышел через несколько кварталов, также озираясь по сторонам. Неподалеку стояло несколько такси. Бердсонг сел в одно из них и поехал. Нэнси приняла другое решение.

— Пусть себе едет. Отвези меня обратно.

Видимо, не стоило рисковать, подумала Нэнси. Она надеялась, что Бердсонг не заметил преследования. Но если бы она настояла на продолжении погони, он, несомненно, почуял бы недоброе. О том, куда он ехал и зачем, можно было разузнать и другим способом.

— Леди, я что-то вас не понимаю, — недовольно проговорил таксист. — Сначала вы гоняетесь за этим типом. Потом, видите ли, не надо. Даже не подъехали поближе, чтобы посмотреть номер такси.

Пришлось объяснить ему, что она боялась привлечь к себе его внимание.

Выслушав ее, он кивнул:

— До меня дошло! — Через несколько минут он снова повернулся к ней: — Вам все еще важно знать, куда поехал борода?

— Да, — ответила Нэнси. Чем больше она размышляла о тщательных мерах предосторожности Бердсонга, тем сильнее росла в ней уверенность в важности происходящего. И об этом ей надо разузнать.

— Знаете, где обитает этот тип?

— Его домашний адрес? Нет, но это не так уж трудно раздобыть.

— Может, запустим вот какое дельце, — предложил таксист. — У меня есть два кореша. Сейчас они безработные. У них в машине рация, кстати, у меня тоже. Мы могли бы устроить слежку за бородой, постоянно сменяя друг друга, если кто утомится.

— Тогда вам придется пасти его все время, — уточнила Нэнси.

— Конечно. Но я уже говорил, мои кореша не работают.

— План заслуживает внимания. И сколько это может стоить? — спросила Нэнси.

— Мы прикинем, леди. Но не так много, как вам кажется.

— Когда прикинете, — сказала она, — позвоните. — И написала номер телефона своей квартиры на обратной стороне визитки.

Таксист позвонил поздно вечером в тот же день. Нэнси уже выяснила домашний адрес Бердсонга, он был указан в телефонной книге.

— Значит, двести пятьдесят долларов в неделю, — сказал таксист. — Это для меня и двух моих ребят.

Нэнси заколебалась. Стоит ли втягиваться в эту историю и входить в такие траты? И чутье снова подсказало ей, что стоит. Может быть, попросить денег в редакции? Нэнси сомневалась. Если она попросит, придется все рассказать о материале, собранном на Бердсонга и его организацию. И «Экзэминер» захочет немедленно его напечатать. А Нэнси считала это преждевременным. Она была уверена, что если потерпеть, то удастся собрать по истории с Бердсонгом еще кое-какой важный материалец. К тому же хозяева газеты не отличались особой щедростью, предпочитая без нужды не выбрасывать деньги на ветер. Поэтому Нэнси решила пока тратить собственные деньги, рассчитывая вернуть их позднее. Правда, в этом случае она нарушила бы один из своих принципов, которыми руководствовалась в жизни.

По общепринятым стандартам Нэнси Молино считалась богатой женщиной. Несколько лет назад ее отец учредил специальный фонд, обеспечив ее постоянным приличным доходом. Однако из гордости деньги из фонда и заработанные собственным профессиональным трудом она держала на разных счетах. На этот раз, видимо, придется смирить свою гордыню.

Таксист попросил у нее аванс, что было естественно. Нэнси сказала, он может заехать за деньгами. После этого он исчез на шесть дней. Потом молодой водила — его звали Викери — появился с отчетом. К удивлению Нэнси, он оказался подробным и толково составленным. Были описаны все передвижения Бердсонга, впрочем, вполне обычные и безобидные. Не было видно никаких признаков того, что он ощущал за собой слежку. Мало того, он даже не пытался запутать следы.

— Одной недели мало, — сказал Викери. — Может, попробуем еще?

«Черт возьми, почему бы и нет?» — подумала Нэнси.

Через семь дней они снова увиделись. Викери опять принес детальный отчет с теми же неутешительными результатами. Нэнси была разочарована.

— О’кей. Забудем обо всем, — сказала она ему.

Молодой человек посмотрел на нее с нескрываемым презрением.

— Хотите поставить на всем крест? — Почувствовав, что она колеблется, парень поднажал: — Рискните! Попробуйте еще недельку.

— Тебе бы пылесосами торговать, а не на тачке гонять, — проговорила Нэнси.

Она раздумывала. У нее были доказательства, что Бердсонг жулик. Но продолжала ли она сама верить в это? А помогут ли столь таинственно налаженные ею поиски тому, чтобы написать задуманное? И наконец, есть ли смысл в этих денежных тратах опять же только ради того, чтобы «рискнуть», как посоветовал ей этот шустрый парень, и продолжить слежку. И опять что-то в глубине души подсказало ей: надо рисковать.

— Что ж, так тому и быть, — сказала она. — Еще одну неделю, но не более.

На четвертый день они таки добились своего. Викери позвонил и поздно вечером зашел к ней домой.

— Я подумал, что вам интересно будет поскорее обо всем услышать. Борода попытался было устроить игру в прятки, как в тот день, когда мы гонялись за ним вместе с вами, — сказал Викери, самодовольно улыбнувшись. — Все же мы зацепили этого сукина сына.

— А во что это обошлось мне? — поинтересовалась Нэнси. — Я все же не оставляла надежду.

Молодой человек, ухмыляясь, передал ей отчет. Из него следовало, что Дейви Бердсонг выехал из своего гаража на машине и оставил ее в противоположном конце города. Прежде чем выйти из машины, он надел темные очки и шляпу. Затем взял такси и поехал в другой конец города, после чего выходил из одного автобуса, пересаживался в другой, курсировавший в ином направлении. А свои маневры завершил пешей прогулкой по скользкой дороге, приведшей к маленькому дому в восточной части города. Он вошел в этот дом. Адрес в отчете был указан.

— Там, в доме, бородач пробыл два часа, — сказал Викери.

После этого, говорилось в записке, Бердсонг поймал такси. Машина остановилась в нескольких кварталах от того места, где была припаркована его машина. Он пешком добрался до машины и на ней уехал домой.

— Может, еще понаблюдаем за бородой? — с надеждой спросил Викери и добавил: — Мои кореша еще без работы.

— Имея такого приятеля, как ты, им нечего беспокоиться. — Нэнси покачала головой: — Нет, на этот раз достаточно.

Спустя два дня Нэнси сидела в своей машине и наблюдала за домом, который так таинственно посещал Бердсонг. Она находилась там уже почти два часа. Близился полдень. Накануне она целый день работала над репортажем по заданию «Экзэминер», который так и не успела сдать в городскую редакцию. Но это не беда, она доделает завтра. Время не подпирало.

Интересовавший ее дом № 117 находился на Крокер-стрит. Это был один из дюжины похожих домов рядовой застройки еще двадцатых годов. Лет десять назад их отремонтировала какая-то предприимчивая фирма недвижимости в расчете на то, что этому району будет уготовано возрождение и процветание. Но строители просчитались. Крокер-стрит так и осталась, какой была, — невыразительной и серой. И люди жили там потому, что не могли позволить себе ничего лучшего. Отремонтированные дома вернулись в прежнее состояние — щербатые кирпичные стены, разбитые оконные стекла, облупившаяся краска.

Нэнси казалось, что дом № 117 ничем не отличается от остальных. Она припарковала свой «мерседес» у соседнего дома, откуда могла наблюдать за 117-м, не рискуя быть замеченной. Вдобавок здесь ее прикрывали еще несколько стоявших рядом автомобилей. Она прихватила с собой бинокль, но пока не использовала его, чтобы не привлекать к себе внимание прохожих.

На улице было безлюдно. Ничто не происходило и в доме № 117. Нэнси не знала, чего ей ждать. Никакого плана у нее не было. Просто она надеялась увидеть кого-нибудь из жильцов этого дома. Но утро закончилось, а никто так и не появился. Она размышляла, подождать ли еще или же вернуться сюда на другой день. Машина проехала мимо нее, как, впрочем, и множество других за два прошедших часа.

Ей невольно бросилось в глаза, что это был помятый «фольксваген»-фургон коричневого цвета с разбитым боковым стеклом, на скорую руку заделанным картоном и пленкой. Внезапно Нэнси словно встряхнулась. «Фольксваген» притормозил перед домом № 117. Из него вылез человек. Нэнси наконец решила воспользоваться биноклем. Мужчина был худощавым, коротко постриженным, с пышными усами. Нэнси подумала, что ему было под тридцать. В отличие от старого фургона он выглядел весьма элегантно в темно-голубом костюме с галстуком. Он подошел к задней дверце фургона и открыл ее. Бинокль был достаточно мощным — из окна своей квартиры она спокойно, в деталях могла разглядывать заходящие в гавань суда, — и Нэнси увидела руки мужчины. Они были чем-то сильно испачканы. Он полез в машину и вытащил тяжеленный на вид цилиндр красного цвета. Поставив его на тротуар, он извлек еще один и потащил их к дому. Нэнси догадалась, что это были огнетушители.

Незнакомец еще два раза вынимал из «фольксвагена» красные огнетушители и каждый раз по два перетаскивал их в дом. Значит, всего шесть. После последней пары он задержался в доме на пять минут, но затем снова появился, сел в машину и уехал. Нэнси рванулась было за ним, но передумала. Она сидела в своей машине и размышляла: зачем в таком маленьком доме столько огнетушителей? Внезапно она воскликнула:

— О черт!

Ей в голову не пришло записать номер «фольксвагена», а ведь спокойно могла это сделать. Теперь-то уже поздно. Оставалось только корить себя за столь непростительную для «детектива» оплошность. Так или иначе, пора уезжать, решила она. Ее рука потянулась к ключу зажигания и замерла. В доме № 117 что-то происходило. Нэнси опять схватилась за бинокль. Из дома вышла молодая хрупкая женщина в старых выгоревших джинсах и морском бушлате. Она быстро огляделась и заспешила в противоположном от припаркованного «мерседеса» направлении.

На этот раз Нэнси уже не колебалась. Она завела мотор, вырулила со своей стоянки и медленно, даже осторожно поехала за женщиной. Та не оглядывалась. Когда она повернула за угол, Нэнси выждала немного и последовала за ней. И как раз вовремя, чтобы заметить, как женщина вошла в небольшой супермаркет. Рядом было место для парковки, и Нэнси остановила машину. Закрыв ее, она тоже зашла в магазин. В супермаркете покупателей было не очень много, может быть, человек двадцать.

Нэнси взглядом отыскала женщину, за которой следила. В дальнем конце прохода она укладывала в торговую тележку какие-то банки. Нэнси тоже взяла тележку, бросила в нее не глядя какие-то товары с ближайшей полки и направилась к интересующей ее особе. Теперь она казалась гораздо моложе, чем на расстоянии, — совсем девочка. Бледное лицо, светлые непричесанные волосы, полное отсутствие косметики. На ее правой руке была надета перчатка, скорее всего чтобы скрыть какой-то дефект или травму, поэтому она пользовалась только левой рукой. Доставая с полки бутылку с растительным маслом «Мацола», она внимательно рассматривала этикетку. Нэнси Молино прошла со своей коляской мимо и затем резко обернулась, словно что-то забыла. В этот момент их глаза встретились. Улыбнувшись, Нэнси весело проговорила:

— Эй! Мы разве не знакомы? — И добавила: — Мне кажется, у нас есть общий знакомый, Дейви Бердсонг.

Реакция оказалась мгновенной и поразительной. Лицо женщины стало мертвенно-бледным, она вздрогнула и выронила бутылку с маслом, которая разлетелась вдребезги. На несколько секунд воцарилось ничем не нарушаемое молчание. По проходу магазина быстро растекалось масляное пятно. К месту происшествия поспешил менеджер, кудахтая, как соскочившая с насеста курица.

— Боже праведный! Что за беспорядок! Что здесь произошло?

— Это я виновата, — проговорила Нэнси. — Извините, я готова заплатить за разбитую бутылку.

Однако менеджера такой поворот не устраивал:

— Но вы ведь заплатите и за уборку?

— Нет, — сказала Нэнси. — Просто вам придется нагнуться и прибрать все бесплатно. Считайте это физкультурным упражнением. — Затем она взяла за руку женщину, все еще пребывавшую в каком-то шоке, и предложила: — Пошли отсюда.

Бросив свою корзину, девушка в бушлате и джинсах, нисколько не сопротивляясь, последовала за Нэнси. На стоянке Нэнси подвела девушку к «мерседесу». Но как только щелкнул замок и дверца машины открылась, незнакомка забеспокоилась.

— Я не могу! О, я не могу! Мне надо домой! — Голос ее дрожал. Она было успокоилась, когда они выходили из супермаркета, а теперь снова заволновалась и встревоженно смотрела на Нэнси. — Кто вы?

— Я твой друг. В квартале отсюда есть бар. Я увидела его, когда ехала сюда. Почему бы нам не заехать туда и не выпить? Мне кажется, ты не против.

— Я же сказала, что не могу!

— Нет, ты можешь и пойдешь со мной, — настаивала Нэнси. — Потому что, если ты упрешься, я позвоню сегодня Дейви Бердсонгу и расскажу ему…

Она еще не знала, как закончить фразу, но эффект оказался потрясающий. Девушка смиренно села в машину. Нэнси захлопнула за ней дверь, обошла машину и села за руль. Через несколько минут они подъехали к бару, оставили машину на стоянке и вошли внутрь. Она почти на ощупь добралась до свободного углового столика в стороне от других, уже занятых. Девушка не отставала от нее. Как только они расположились за столиком, Нэнси сказала:

— Я должна как-то к тебе обращаться. Значит, как?

— Иветта.

Появился официант, и Иветта заказала себе пиво, а Нэнси — коктейль. Пока не подали напитки, они сидели молча.

На этот раз первой заговорила девушка.

— Вы мне так и не сказали, кто вы.

Судя по всему, скрывать правду не имело смысла.

— Меня зовут Нэнси Молино. Я журналистка. Работаю в газете.

Уже дважды за сегодня Иветта пережила настоящий шок, но на этот раз эффект оказался еще сильнее. Ее рот широко открылся, бокал с пивом выскользнул из руки, и, если бы Нэнси не подхватила его, повторилась бы история с маслом в супермаркете.

— Да не дергайся ты, — посоветовала Нэнси. — Репортеры едят людей, только когда голодные. А я сейчас не голодна.

Девушка прошептала, с трудом подбирая слова:

— И что вы хотите от меня?

— Информацию.

Иветта облизнула губы.

— Какую же?

— Ну, например. Кто еще живет в доме, из которого ты вышла? Что там вообще происходит? Зачем туда приезжал Дейви Бердсонг? Этого пока хватит.

— Вас это не касается.

Глаза Нэнси стали привыкать к темноте, и она заметила, что ее собеседница, хоть и пыталась хорохориться, все еще тряслась от страха. И тогда Нэнси проговорила наугад:

— Что ж, тогда для начала мне придется обратиться в полицию и…

— Нет! — Иветта вскочила и снова опустилась на место, а потом вдруг обхватила лицо руками и разрыдалась.

— Мне известно, что у тебя проблемы. Если ты откроешься мне, я тебе помогу, — сказала ей Нэнси.

— Никто не сможет мне помочь, — рыдая, проговорила Иветта, мобилизовав всю свою волю. — В общем, я ухожу. — Даже в состоянии глубокого внутреннего потрясения ее не покидало чувство собственного достоинства.

— Послушай, — напирала на нее Нэнси, — если ты согласишься еще раз встретиться со мной, я за это время ничего не буду предпринимать.

— Когда? — произнесла девушка с сомнением в голосе.

— Через три дня. Здесь.

— Через три дня не получится. — В ее голосе снова послышались сомнения, замешенные на страхе. — Может быть, через неделю.

— Ладно. Через неделю, в следующую среду — в то же время и в этом же месте.

Иветта кивнула и ушла. Возвращаясь, Нэнси размышляла, насколько безошибочно вела себя в сложившейся ситуации. И вообще, черт возьми, что происходит? Что замышляют Дейви Бердсонг вместе с Иветтой? Упоминание о полиции в ходе разговора с Иветтой оказалось мгновенной, неосознанной импровизацией. Однако почти истерическая реакция девушки говорила о том, что затевается что-то незаконное. Что же именно? Все предположения казались слишком зыбкими, в них было больше вопросов, чем ответов. Ее размышления напоминали мозаику, составитель которой не имел ни малейшего представления о том, что получится в итоге.

Глава 14

Следующим элементом мозаики для Нэнси Молино стала информация, поступившая днем позже. Это были слухи, которые Нэнси не очень-то принимала всерьез. Утверждалось, что организация Бердсонга добивается финансовой помощи от клуба «Секвойя». Несмотря на свой скептицизм, Нэнси решила все проверить. И вот первый обнадеживающий результат. Сотрудница почтового отделения «Секвойи», пожилая чернокожая женщина по имени Грейс, как-то обратилась к Нэнси за помощью в получении социального жилья, которое строилось при финансовой поддержке городских властей. Тогда одного телефонного звонка и упоминания влиятельной «Калифорния экзэминер» оказалось достаточно, чтобы подвинуть ее в списке очередников. Грейс была очень благодарна за содействие и пообещала, что в случае необходимости будет готова ответить любезностью на любезность.

Несколько недель назад Нэнси позвонила Грейс домой в связи с интересующим ее слухом о финансовой сделке между «Энергией и светом для народа» и клубом «Секвойя» и попросила навести справки. Если это соответствует действительности, что от этой сделки получает организация Бердсонга? Несколько дней спустя она получила ответ. Насколько Грейс смогла выяснить, слух не подтвердился. Хотя, добавила она, дела такого рода могут быть засекречены, в них, как правило, посвящены только двое или трое на самом верху, например, Приси Притчи (как называли в «Секвойе» Родерика Притчетта).

Сегодня Грейс воспользовалась своим обеденным перерывом, чтобы зайти в редакцию. Она направилась прямо в отдел новостей. К счастью, Нэнси оказалась на месте. Они прошли в звуконепроницаемую застекленную комнатку, отгороженную от остального помещения отдела, где могли спокойно поговорить. Грейс, женщина крупного телосложения, была одета в плотно облегающее яркое платье, на голове покачивалась шляпка. Она открыла свою плетеную хозяйственную сумку.

— Кое-что добыла для вас, мисс Молино. Уж не знаю, насколько это поможет в вашем деле. Но вот взгляните.

Это была докладная записка из внутриклубной документации. Грейс объяснила, что ей для отправки были переданы три конверта с пометкой «частная, строго секретная переписка». В этом не было ничего необычного. Необычным было то, что один из конвертов, вероятно, по недосмотру секретаря, оказался незапечатанным. Грейс отложила его в сторону и позже, когда никто не видел, прочитала.

Нэнси с улыбкой подумала, сколько уже писем и прочей корреспонденции было прочитано таким вот образом. Грейс удалось сделать ксерокопию в том же клубе «Секвойя», и теперь она лежала перед Нэнси.

«От: управляющего делами.

Кому: членам специального исполнительного комитета.

Извещаем, что второе денежное пожертвование в пользу организации Б. из специального фонда непредвиденных расходов и в соответствии с решением, принятым на встрече 22 августа, в настоящее время произведено».

Внизу стояли инициалы «Р.П.».

— Кому был адресован конверт? — спросила Нэнси.

— Мистеру Сондерсу. Он член правления и…

— Да, я знаю. — Ирвин Сондерс, широко известный в городе юрист, далеко не последнее лицо в руководстве клуба. — А два остальных конверта?

— Один предназначался для миссис Кармайкл, нашего председателя. Другой — для миссис Куинн.

Скорее всего речь шла о Присцилле Куинн. Нэнси знала о ней лишь то, что эта снобистски настроенная дама вращалась в высших кругах общества. Грейс спросила с волнением в голосе:

— Это то, что вам нужно?

— Пока не знаю. — Нэнси еще раз пробежала записку глазами. Конечно, буква «Б» могла означать Бердсонг, но совсем не обязательно. Например, имя мэра тоже начиналось с буквы «Б», и он возглавлял организацию «Сейв олд билдингс» («Спасем старые здания»), которую активно поддерживал клуб «Секвойя». Но тогда почему информация с пометкой «частная и строго секретная»? А в общем, почему бы и нет? Когда дело касалось денег, клуб «Секвойя» предпочитал не больно-то распространяться.

— Ваше дело использовать документ, как сочтете нужным, только меня не подведите, — попросила Грейс.

— Да я с вами даже не знакома, — заверила ее Нэнси.

Грейс с улыбкой кивнула.

— Я дорожу этой работой, хотя и платят мне немного. — Пожилая женщина поднялась со стула. — Ну, мне пора идти.

— Спасибо, — сказала Нэнси. — Я ценю то, что ты для меня сделала. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Услуга за услугу. Она давно следовала этому принципу в своей журналистской деятельности. Возвращаясь на рабочее место и раздумывая о том, кому же предназначались деньги — Бердсонгу с его «Энергией и светом для народа» или кому-то еще, она столкнулась со своим редактором.

— Кто была эта пожилая женщина, Нэнси?

— Приятельница.

— Выискиваешь какой-нибудь материал?

— Может быть.

— Ну, расскажи мне.

Она покачала головой:

— Пока рано.

Редактор местных новостей окинул ее испытующим взглядом. Это был седеющий ветеран журналистского цеха, профессионал, но, как и многие, он уже достиг высшей точки своей карьеры.

— Ты, кажется, в составе нашей команды, а я ее тренер. Знаю, ты предпочитаешь работать в одиночку, и пока у тебя получается. Но игра может зайти слишком далеко.

Нэнси пожала плечами:

— Можешь меня уволить.

Конечно, он на это не пойдет, и они оба это знали. Отбрив его в свойственной ей резкой манере, как, впрочем, она обходилась со многими мужчинами, Нэнси возвратилась за свой рабочий стол и взялась за телефон. Сначала она позвонила Ирвину Сондерсу. Секретарь ответил, что его нет, но когда Нэнси упомянула «Экзэминер», в трубке раздался бодрый голос юриста:

— Чем могу быть полезен, мисс Молино?

— Я хотела бы обсудить с вами вопрос о пожертвованиях, которые сделала «Секвойя» организации Бердсонга.

На другом конце провода наступила секундная заминка.

— Что за пожертвование?

— Нам известно…

Сондерс громко рассмеялся:

— Нэнси! Можно так к тебе обращаться?

— Разумеется.

— Так вот, Нэнси, нам известны эти старые репортерские штучки: мол, чего скрывать, требуется всего лишь подтверждение. Я старая хитрая рыба, которая не клюет на такую приманку.

Нэнси рассмеялась вместе с ним.

— Я всегда говорила, что у мистера Сондерса здорово подвешен язык.

— Да, это верно, малыш.

— И все-таки, существует ли связь между клубом «Секвойя» и Бердсонгом? — напирала она.

— Послушай, Нэнси, я вряд ли знаю что-нибудь в этой связи.

«Итак, счет один ноль в мою пользу, — подумала она. — И он ведь не сказал „я не знаю“, „вряд ли знаю“. Потом, если припрет, он станет утверждать, что не лгал. Наверное, у него сейчас включен магнитофон».

— У меня есть информация, что комитет клуба «Секвойя» на своем заседании принял решение…

— Расскажи мне о заседании комитета, о котором ты говоришь, Нэнси. Кто на нем присутствовал? Назови имена.

Нэнси быстро соображала. Если она назовет другие имена — Кармайкл, Куинн, — он тут же позвонит им и предупредит. Нэнси же хотела его опередить. Поэтому приходилось врать.

— У меня нет имен.

— Другими словами, ты просто не располагаешь этой информацией. — Из его голоса вдруг испарилось прежнее дружелюбие. — Мисс Молино, я очень занятой юрист. И забот у меня необъятное множество. Клиенты платят мне за мое время, а вы его у меня крадете.

— Тогда я больше не буду этого делать.

Не сказав ни слова, он повесил трубку. Еще во время разговора Нэнси листала телефонную книгу в поисках фамилии Куинн. Наконец нашла: Куинн Демпстер У.Р. Она набрала номер, и после второго звонка раздался мужской голос:

— Резиденция Демпстер Куинн. — Эти слова по своей значимости почему-то напомнили целлулоидный шарик, скатывающийся вниз по лестнице.

— Миссис Куинн, пожалуйста.

— Прошу прощения, но мадам обедает и просила ее не беспокоить.

— Побеспокойте ее, — сказала Нэнси, — передайте, что «Калифорния экзэминер» собирается упомянуть ее имя, спросите, не желает ли она помочь нам уточнить некоторые факты.

— Один момент.

Прошел не один момент, а несколько минут. Наконец строгий женский голос спросил:

— Да?

Нэнси представилась.

— Что бы вы хотели?

— Миссис Куинн, когда в августе заседал исполнительный комитет клуба «Секвойя», членом которого вы являетесь, и было решено сотрудничать с организацией Дейви Бердсонга «Энергия и свет для народа», когда была…

Присцилла Куинн ответила резко:

— Предполагается, что это заседание и все договоренности остаются в тайне.

Вот так попадание в самую десятку! В отличие от Сондерса Куинн не была хитрой рыбкой. Теперь Нэнси получила подтверждение, которое ей так требовалось и которого она ни за что бы не добилась, задавая вопросы прямо в лоб.

— Ну хорошо, — сказала Нэнси. — Я и так об этом знаю. Может, сам Бердсонг и разболтал.

Нэнси услышала в трубке тяжелое дыхание.

— Очень может быть. Я даже в мелочах не доверяла бы Бердсонгу.

— Тогда позвольте спросить, почему вы согласились поддержать его…

— Я как раз была против. Я одна проголосовала против всей этой затеи. И оказалась в меньшинстве. — В голосе Присциллы прозвучала тревожная нотка. — Вы обо всем этом собираетесь писать?

— Разумеется.

— О, дорогая, я не хочу, чтобы меня цитировали.

— Миссис Куинн. Когда вы взяли трубку, я представилась. Однако вы ничего не сказали о том, чтобы наш разговор не записывался.

— Но я говорю это сейчас.

— Уже слишком поздно.

Женщина на другом конце провода с негодованием проговорила:

— Я позвоню вашему издателю.

— Да ему это по барабану. Он, наоборот, скажет мне, чтобы я продолжала, — ответила Нэнси как отрезала. Последовала пауза. — Хотя мы могли бы договориться.

— Договориться о чем?

— Я вынуждена использовать ваше имя, поскольку вы входите в исполнительный комитет «Секвойи». Это неизбежно. Но я не стану упоминать сам факт разговора с вами, если вы откроете мне, какую сумму Бердсонг получил от клуба.

— Но это же откровенный шантаж!

— Назовите это торгом или справедливым бартером.

Наступила еще одна заминка, после чего последовало:

— Откуда я знаю, что могу вам доверять?

— Можете. Вы только рискните.

Еще одна пауза. Затем последовала фраза:

— Пятьдесят тысяч долларов.

От неожиданности Нэнси чуть не присвистнула. Кладя трубку, она подумала, что испортила миссис Демпстер Куинн обед. Часа через два, завершив свои привычные дела, Нэнси села за стол и погрузилась в размышления над сложившейся ситуацией. Итак, много ли она разузнала?

Факт № 1. Дейви Бердсонг обманывал студентов, получая гораздо больше денег, чем требовалось для функционирования организации.

Факт № 2. Клуб «Секвойя» поддерживал Бердсонга деньгами. Сумма оказалась весьма значительной. Уже одно это является сенсацией, которая заставит многих серьезно задуматься и нанесет удар репутации «Секвойи» как элитарного престижного клуба.

Факт № 3. Бердсонг замешан в каком-то темном деле, поэтому он с такой предосторожностью наведывался в дом на восточной окраине города. Что он там делал? Связано ли это с крупной суммой денег, которую он собрал? Что замышлялось в доме № 117? У Нэнси не было ни малейшего представления на этот счет.

Факт № 4. Эта девушка, Иветта, из дома № 117 была чем-то сильно напугана. Вопрос второй: чем? Ответ тот же самый, что и на первый вопрос.

Факт № 5. Владельцем дома № 117 по Крокер-стрит была корпорация «Редвуд риэлти». Нэнси выяснила это сегодня утром, обратившись в налоговую инспекцию. Затем Нэнси позвонила в корпорацию, представившись сотрудником кредитного отдела налоговой службы. Таким образом она разузнала, что строение на Крокер-стрит в прошлом году было передано в аренду мистеру Г. Арчамболту, о котором было известно лишь то, что он своевременно выплачивает ренту. Вопрос третий: кто такой Арчамболт и чем он занимается? Опять одни догадки, как и в первом случае.

Вывод: мозаика никак не складывается. О публикации материала на данную тему пока не может быть и речи. До встречи с Иветтой оставалось шесть дней. Придется проявить терпение. Нэнси даже пожалела, что с такой легкостью согласилась на столь длительный срок. Но раз пообещала, должна сдержать слово. Нэнси на мгновение задумалась: не подвергает ли она себя опасности, намекнув Иветте, что именно ее интересует, договариваясь о повторной встрече в баре? Да едва ли. В любом случае она редко испытывала страх за возможные последствия. И тем не менее… Нэнси мучило ощущение, что ей надо с кем-нибудь поделиться собранной информацией, обговорить все и услышать иное мнение насчет того, что делать дальше. Логично было бы поговорить с редактором. Она бы так и поступила, если бы этот сукин сын при их сегодняшней встрече не понес чушь о тренере и команде. Теперь это произвело бы впечатление, что она подлизывается к нему. Ну вот уж нет, мистер Чарли! Не рассчитывайте! Нэнси приняла решение: она продолжает сама раскручивать эту историю. О чем впоследствии горько пожалела.

Глава 15

У себя в кабинете Ним просматривал утреннюю почту. Секретарша Виктория Дэвис уже вскрыла и рассортировала большую часть записок, разложив их в две папки — зеленую и красную. Последняя предназначалась для важных и срочных дел. Сегодня красная папка была переполнена. Отдельно лежали нераспечатанные письма с пометкой «личное». Среди них Ним узнал уже знакомый бледно-голубой конверт с машинописным адресом. Это было письмо от Карен. Последнее время при мысли о Карен Нима мучили угрызения совести. С одной стороны, он действительно очень переживал за нее и чувствовал себя виноватым, что ни разу так и не навестил ее с того самого вечера, когда они занимались любовью, хотя и разговаривал с ней по телефону. А с другой стороны, как любовная связь с Карен могла уживаться с примирением и, по сути дела, с новыми отношениями с женой? По правде говоря, никак. Вместе с тем он не мог отбросить Карен, как использованный бумажный носовой платок. Если бы речь шла о какой-нибудь другой женщине, он так бы и поступил. Но то была Карен. Он уже подумывал о том, чтобы рассказать Руфи о Карен, но потом до него дошло, что этим он ничего не добьется. У Руфи хватало собственных забот. А в отношениях с Карен ему предстояло разбираться самому. Его мучил стыд не столько перед Карен, сколько перед самим собой. Поэтому он решил пока выбросить все переживания из головы. По той же причине Ним не спешил вскрывать письмо. Однако мысль о Руфи напомнила ему кое о чем.

— Вики, — позвал он секретаршу через открытую дверь, — вы забронировали для меня номер в отеле?

— Еще вчера. — Она вошла в кабинет и показала на зеленую папку. — Я оставила для вас записку, она вот здесь. В «Колумбе» вы получите двуспальный люкс. Они пообещали дать номер повыше с красивым видом из окна.

— Хорошо! Как обстоят дела с редактурой текста моего выступления?

— Если вы перестанете задавать мне лишние вопросы, на которые я вам уже ответила, к полудню все будет готово, — сказала Вики.

Ним усмехнулся:

— Тогда быстро отсюда!

Через неделю Ниму предстояло выступление на ежегодном съезде Национального института энергетики. Многократно проработанный доклад стал результатом осмысления будущих энергетических потребностей. Доклад был озаглавлен «Перегрузка». Съезд энергетиков, знаменательное событие для коммунальной индустрии и энергокомпаний, должен был проходить в отеле «Христофор Колумб» в течение четырех дней. Поскольку в связи со съездом предусматривались разные интересные мероприятия, Ниму показалось, что ради разнообразия его семья, пока будет проходить съезд, могла бы поселиться вместе с ним в отеле. Он предложил эту идею Руфи, Леа и Бенджи, и они с восторгом согласились. Ниму пришло в голову получить номер как можно выше, с великолепным видом на окрестности. Он подумал, что детям это будет в радость. Ним дал обещание выступить на съезде еще около года назад, задолго до того, как он перестал быть общественным представителем компании. Когда Ним напомнил Эрику Хэмфри о своем обязательстве, тот сказал:

— Можешь выступать, только не втягивайся в дискуссии.

В докладе Нима доминировали технические аспекты, адресованные главным образом таким же работникам энергетических компаний, как и он сам. Несмотря на предостережение Хэмфри, Ним так и не решил для себя, сделать доклад дискуссионным или нет. Как только Вики закрыла за собой дверь, Ним снова взялся за красную папку, решив все же прочитать письмо Карен. Он был уверен, что в конверте найдет стихи, те самые, которые Карен так старательно печатала палочкой, зажатой в зубах. Он не ошибся.

Строго секретно!

Военные так говорят.

А по-граждански это значит

Только для глаз твоих,

Мой милый Нимрод,

Вот эти строки от меня.

Совсем не по-военному, отнюдь,

Сугубо личное приватное посланье

С глубоким восхищеньем и любовью.

И чувства все напряжены,

И тело, и душа

В каком-то возбужденье…

И страсть

Как крепкое пьянящее вино!

И разум мой, и плоть,

И нервы, губы, пальцы —

Охватывает их столь радостная дрожь.

О, драгоценный мой Любовник,

Вспомни

Святое исполнение любви

И волшебство экстаза…

И коль свершился этот день,

То я за гедонизм.

Ты благородный рыцарь мой

В стальных доспехах

И с сияющим мечом,

Который дарует мне столько

Счастья.

Я трепещу, коль думаю о нем

И о тебе.

И это навсегда.

«Карен, — подумал Ним, закончив читать, — ты выворачиваешь мне душу. Ты снова искушаешь меня!» Его самые серьезные намерения стали таять. Он наверняка снова увидится с Карен, причем очень скоро. Но Ним тут же напомнил себе, что у него напряженный график работы, включая доклад на съезде, поэтому опять принялся за деловую корреспонденцию. Несколько минут спустя зазвонил телефон. Вики доложила, что с ним хотел бы поговорить мистер Лондон. Помня о переполненной красной папке, он раздраженно проговорил:

— Спроси, это очень важно?

— Я уже спросила. Он говорит, что да.

— Тогда соедини меня с ним.

Раздался щелчок, и начальник службы охраны собственности спросил:

— Ним?

— Гарри, всю эту неделю у меня ни одной свободной минуты. Твой вопрос может подождать?

— Вряд ли. Выяснилось кое-что деликатное, о чем тебе, как мне кажется, не мешало бы знать.

— О’кей, тогда выкладывай.

— Только не по телефону. Надо встретиться.

Ним вздохнул. Иногда Гарри Лондон действовал так, словно все касающееся его отдела превосходило по значимости и срочности прочие сферы деятельности «ГСП энд Л».

— Ладно, заходи прямо сейчас.

Ним продолжил работу до появления Лондона примерно через пять минут. Отодвинув кресло от своего письменного стола, Ним проговорил:

— Я слушаю тебя, Гарри. Но только коротко.

— Я постараюсь. — Коренастый начальник службы охраны собственности уселся в кресло напротив Нима. Манерой одеваться и осанкой он все еще напоминал бывшего морского пехотинца, энергичного и ловкого, но Ниму показалось, что на лице его за прошедшие несколько месяцев прибавилось морщин.

— Ты помнишь, — начал Лондон, — как вскоре после поимки двух парней из фирмы «Кил», воровавших электроэнергию в «Зако-билдинг», я сообщил тебе, что мы обнаружили целое крысиное гнездо? Я предсказывал, что нам еще многое предстоит узнать и в наших делах всплывут некоторые известные имена.

Ним кивнул.

— Так вот представь себе, одно из них — судья Пол Шерман Йел.

Ним чуть не подскочил в кресле.

— Ты что, шутишь?!

— Хотел бы я, чтобы это было шуткой, — с грустью в голосе проговорил Лондон. — К сожалению, это правда.

От раздражительности Нима не осталось и следа.

— Рассказывай все, что знаешь, — попросил он.

— В тот день, когда мы с тобой обедали, — начал Лондон, — я еще рассказал, что моя служба вместе с прокуратурой проверит все документы о деятельности «Кил электрикэл энд газ контрэктинг» за минувший год. Только после этого можно было бы определить, какая часть этих работ выполнялась противозаконно, если такие случаи вообще имели место.

— Да, я помню.

— Все это мы проделали. Мои люди работали как черти, и мы обнаружили целый клубок. Ты детально со всем ознакомишься в отчете, который я сейчас пишу. Суть его в том, что прокуратура завела много дел, в которых фигурируют некоторые толстосумы.

— Переходи к Йелу, — сказал Ним. — Какое он имеет к этому отношение?

— О нем мы еще поговорим.

Среди заказчиков фирмы «Кил», как сообщил Лондон, очень часто мелькает имя Яна Норриса. Это имя было знакомо Ниму, но он никак не мог вспомнить откуда.

— Норрис — это юрист, работающий в качестве финансового советника, — сказал Лондон. — У него контора в городе — в «Зако-билдинг». Ты слышал такое название? Норрис связан с фондами и имуществом клиентов. Один из них — семейный фонд Йелов.

— Я знаю об этом фонде. — Теперь Ним вспомнил Норриса. С ним у него была короткая встреча на пастбище для скота вблизи городка Фресно.

— Мы располагаем вескими доказательствами, — продолжал Лондон, — что Норрис имеет непосредственное отношение к вопиющим хищениям электроэнергии. Он контролирует значительную собственность — административные и промышленные здания, жилые постройки, магазины и еще много чего. По-видимому, некоторое время назад Норрис понял, что может сэкономить деньги своих клиентов и заработать сам, если с помощью мошенничества снизит затраты на электричество и газ. Он рассчитывал, что эти махинации останутся незамеченными (по крайней мере так могло показаться на первый взгляд), и пошел на крупномасштабные кражи энергии с участием «Кил электрикэл энд газ контрэктинг».

— Но отсюда вовсе не следует, что люди, от лица которых действовал Норрис, имели хотя бы отдаленное представление о происходящем, — заметил Ним. Он почувствовал облегчение. Даже если фонд Йелов причастен к этой афере, Ним был уверен, что сам Пол никогда не замарает свое имя каким-то нечестным делом.

— В твоих словах немалая доля истины, — согласился Лондон, — и даже если бы кто-то из клиентов Норриса действительно был в курсе, я сомневаюсь, что нам удалось бы это доказать. Однако прокуратура уже шьет дело против Норриса, и имя Йела, без сомнения, будет в нем фигурировать. Поэтому я подумал, что тебе следует об этом знать. Не очень-то хорошо получается, Ним, и для него, и для нас.

Гарри прав, рассуждал Ним. Имена Йела и компании «Голден стейт пауэр энд лайт» теперь крепко связаны воедино. Обязательно найдутся те, кто поверит в существование некоего сговора, несмотря на то что будет доказано обратное. Сплетников это все равно не остановит. В общем, готовься к появлению зловредных для компании слухов.

— Я еще не закончил, — сказал Гарри Лондон. — Наверно, я не сказал самого главного.

Ним приготовился слушать.

— Значительная часть нелегальной работы, проделанной людьми «Кил» для Норриса, или, что было бы точнее, для людей, которых представлял Норрис, началась около года назад. Однако для семейного фонда Йелов все было выполнено в течение последних трех месяцев. Все, включая незаконное подключение в двух жилых домах города, винодельческом хозяйстве в долине Напа и еще на пастбище для крупного рогатого скота. Как ты помнишь, именно в это время мистер Йел распростился с Верховным судом и перешел на работу в компанию «Голден стейт пауэр энд лайт».

— Минутку, минутку, Гарри, — попросил Ним. Он был явно шокирован услышанным. — Дай-ка мне все это переварить.

— Можешь не торопиться, — сказал Лондон. — Я сам тут столько всего думал-передумал.

Ним никак не мог в это поверить. Просто отказывался верить, что Пол Шерман Йел мог быть причастным к мошенничеству с электроэнергией. Даже косвенно, даже как молчаливый свидетель. И тем не менее… Ниму вспомнился разговор на пастбище. Что тогда сказал Пол? Происходит инфляционный рост цен на все… особенно на электричество… Вся эта ферма функционирует исключительно благодаря электричеству… «На нашей мельнице мы используем электроэнергию… для сорока тысяч голов скота на фермах всю ночь горит свет… наши счета на электроэнергию астрономические». И потом: «Я дал указание своему управляющему Яну Норрису сократить издержки, экономить… Мы должны это осуществить». Еще раньше, в тот день, когда в долине Напа Ним познакомился с четой Йел, Бет Йел с горечью говорила, что их семейство недовольно тем, как управляется фонд, теряющий все больше денег. Ним обратился к Гарри Лондону:

— Еще один вопрос. Известно ли тебе, что кто-нибудь из твоей службы, полиции, прокуратуры общался с Йелом по всем этим делам?

— Я точно знаю. Никто.

Ним молча осмысливал услышанное. Затем проговорил:

— Гарри, для меня одного это чересчур много. Пожалуй, стоит посвятить в это президента.

Начальник службы охраны имущества кивнул в знак согласия:

— Считаю, так было бы правильно.

На следующий день в одиннадцать часов утра Эрик Хэмфри, Ним, Гарри Лондон и Пол Шерман Йел собрались в кабинете президента. Судья Йел, которого шофер только что привез из долины Напа, был в прекрасном настроении. Его морщинистое лицо светилось, когда он проговорил:

— Вернувшись в Калифорнию, я почувствовал себя молодым и счастливым. Надо было это сделать гораздо раньше. — Внезапно Йел понял, что улыбается только он один. Он повернулся к Хэмфри и спросил: — Эрик, что-нибудь случилось?

Ним был уверен, что безукоризненно одетый и, как всегда, внешне спокойный Хэмфри ощущал внутренний дискомфорт. Он знал, что, соглашаясь на эту встречу, президент отгонял от себя не самые веселые мысли.

— Откровенно говоря, я не уверен, — ответил Хэмфри. — Мною получена информация, о которой, я убежден, надо поставить вас в известность. Ним, пожалуйста, сообщи мистеру Йелу подробности.

Несколькими фразами Ним обрисовал вопиющую ситуацию с кражей электроэнергии и роль в компании Гарри Лондона, с которым судья до сих пор не был знаком. Пока Ним говорил, на лбу судьи появились глубокие морщины. Он был явно озадачен и, улучив момент, поинтересовался:

— Какое это имеет отношение к моей работе?

— К сожалению, — сказал Хэмфри, — то, что мы здесь обсуждаем, не касается вашей работы. По-видимому, это скорее сугубо личные моменты.

Йел в недоумении покачал головой.

— Теперь я даже еще в большем смятении. Может, кто-нибудь мне объяснит?

— Гарри, — обратился к нему Ним, — приступай.

— Сэр, — проговорил Лондон, повернувшись к Йелу, — вы наверняка знакомы с Яном Норрисом.

То ли на лице Йела действительно промелькнуло выражение тревоги, то ли Ниму это просто показалось? Скорее всего показалось. Ним предостерег себя от поисков несуществующих призраков.

— Разумеется, я знаком с Норрисом, — признался Йел. — Я связан с ним деловыми отношениями. Но я никак не возьму в толк, что вас с ним связывает?

— Сэр, меня с Норрисом связывает то, что он — вор. И у нас есть веские на то доказательства. — Гарри Лондон повторил все то, что накануне поведал Ниму о кражах электроэнергии в семейном фонде Йелов.

На этот раз реакция Йела была однозначной: сначала — недоверие, затем — шок, наконец — гнев. Когда Лондон закончил свое повествование, Эрик Хэмфри добавил:

— Надеюсь, Пол, ты понимаешь, почему я решил довести до твоего сведения эту малоприятную историю.

Йел кивнул. Красные пятна на лице говорили о накативших на него переживаниях.

— Да, в этой части все ясно. Но в остальном… — Он резко повернулся к Гарри Лондону: — Брошено серьезное обвинение. Вы уверены в точности фактов?

— Да, сэр. Абсолютно уверен. — Лондон спокойно выдержал взгляд судьи. — Окружной прокурор также не сомневается. Он считает, что у него достаточно оснований для привлечения Норриса к ответственности.

К разговору подключился Эрик Хэмфри:

— Должен заметить, Пол, что мистер Лондон зарекомендовал себя в компании ответственным исполнителем, целиком и полностью посвятившим себя расследованию этого дела в соответствии с программой по охране собственности. Если он кого-то обвиняет, на это есть самые серьезные основания.

Ним добавил:

— Особенно в таком серьезном деле.

— Это действительно серьезно. — К Йелу вернулось самообладание, и он заговорил, как показалось Ниму, размеренно, словно вернулись былые времена, когда Йел восседал в Верховном суде. — Я понимаю все, что вы, джентльмены, изложили, хотя впоследствии буду настаивать на проверке фактов.

— Разумеется, — сказал Эрик Хэмфри.

— И тем не менее, — продолжил Йел, — я полагаю, что вы отчетливо сознаете: до настоящего момента я понятия не имел о предмете разговора.

Хэмфри заверил его:

— Это само собой разумеется. Никто из нас не имеет ни малейших сомнений на этот счет. Больше всего мы озабочены тем, чтобы впредь у вас не было никаких затруднений.

— И у «Голден стейт пауэр», — добавил Ним.

Йел многозначительно посмотрел на Нима.

— Да, это также следует учитывать. — На его лице промелькнула едва заметная улыбка. На какое-то мгновение Ниму показалось: а не перебарщивает ли президент? Но он тут же отбросил эту мысль. По-видимому, Йел собирался продолжить разговор.

— Оставив в стороне этот неприятный инцидент, я нахожу вопрос о краже электроэнергии в целом достаточно интересным. По правде говоря, я и не думал, что такое вообще может быть. Я никогда прежде не слышал об этом и не догадывался, что в энергокомпаниях есть такие люди, как мистер Лондон. — Он посмотрел на Гарри. — Как-нибудь в другой раз я с удовольствием поинтересуюсь вашей работой.

— Всегда в вашем распоряжении, сэр.

Они продолжили разговор, прежняя натянутость в общении смягчилась. Было решено, что чуть позже Гарри Лондон подробнее расскажет мистеру Йелу о делах Яна Норриса и семейном фонде Йелов. Судья же заявил о намерении нанять частного адвоката для защиты своих интересов в этой истории с Норрисом, пояснив:

— Вопрос о преемственности попечителей нашего семейного фонда никогда не был простым. Мой дед поставил условия, которые оказались чересчур жесткими и не соответствующими времени. Чтобы отделаться от Норриса, потребуется судебное решение. Учитывая сложившиеся обстоятельства, я буду этого добиваться.

Ним почти не участвовал в разговоре. В душе что-то терзало его. Но он не мог понять что.

Через два дня Гарри Лондон снова появился у Нима.

— Раздобыл кое-что новенькое для тебя о Норрисе.

Ним оторвался от окончательного варианта своего выступления на съезде энергетиков:

— Что за новости?

— Ян Норрис выступил с заявлением. Он поклялся, что ваш друг Пол Шерман Йел ничего не знал о происходящем. Таким образом, подтверждается то, что сказал старина Йел.

Ним воспринял это с удивлением.

— С чего бы Норрису выступать с таким заявлением?

— Видимо, втихаря пошли на мировую. Я не уверен, что чаши весов правосудия застыли на одном месте, но на сегодня положение таково: адвокат Норриса встречался с окружным прокурором. Во-первых, договорились, что компании «ГСП энд Л» будет уплачено то, что ей причитается, — другими словами, та сумма, в которую мы сами оценим нанесенный нам ущерб. А это бешеные деньги! После этого Норрис предстанет перед судом по обвинению в совершении уголовного преступления по пятьсот девяносто первой статье.

— О чем в ней идет речь?

— Это Уголовный кодекс Калифорнии. Статья касается похищений из предприятий коммунальных услуг и телефонных компаний, она предусматривает наложение штрафа и тюремное заключение сроком до пяти лет. Так или иначе, окружной прокурор станет просить о максимальном штрафе, однако не будет настаивать на лишении свободы. С учетом всего этого и при отсутствии свидетельских показаний семейный фонд Йелов вообще не будет фигурировать в деле. — Гарри Лондон замолчал.

— Получать от тебя информацию, — недовольно проговорил Ним, — все равно что вытаскивать пробки из бутылки. Выкладывай все, что тебе известно об этом сговоре.

— Многого я, разумеется, не знаю и, видимо, никогда не узнаю. Но одно не вызывает сомнений: у мистера Йела влиятельные друзья. На окружного прокурора оказано давление, чтобы замять дело и вывести Йела из-под удара. — Лондон пожал плечами. — Я думаю, так было бы лучше и для старушки «ГСП энд Л».

— Пожалуй, ты прав, — согласился Ним.

После ухода Лондона Ним еще сидел, размышляя о том, что если один из директоров компании и ее общественный представитель, пусть даже не по своей вине, окажется вовлечен в аферу с кражей электроэнергии, это нанесет престижу компании непоправимый урон. Ним почувствовал, что ему не мешало бы расслабиться. Но в течение вот уже двух дней что-то терзало его. Он подсознательно ощущал, что знает нечто важное, однако никак не мог понять, что именно. Помимо этих терзаний, его мучили вопросы. Почему мистер Йел во время беседы с Эриком Хэмфри, Гарри Лондоном и Нимом с таким упорством подчеркивал, что никогда не слышал о кражах электроэнергии? А может, и впрямь не слышал? Разумеется, о таких махинациях порой сообщалось в прессе и по телевидению, однако трудно себе представить, что каждый человек в курсе всех новостей, даже если это член Верховного суда. Ниму снова показалось, что Йел перебарщивает со своим упорством. И тем не менее его терзали сомнения: Черт возьми, что же такое он знает? А может, если не очень напрягаться, все проявится само собой? Ним продолжил работу над докладом на съезде, до открытия которого оставалось всего четыре дня.

Глава 16

День триумфа приближается! Доблестная армия «Друзья свободы», бросившая вызов подлым капиталистам, которые держали Америку в цепях, нанесет удар, который получит должную оценку в истории. Время отсчитывает час расплаты.

Георгос Уинслоу Арчамболт, сделав записи в своем дневнике, задумался. Огрызком карандаша (совсем крохотным, скоро придется его выбросить) он зачеркнул последние четыре слова. Георгос подумал, что они чересчур проникнуты капиталистическим духом, поэтому решил заменить их чем-нибудь еще: «…прекрасно подготовлено командованием „Друзей свободы“». Так лучше. Гораздо лучше! Георгос продолжил сочинять.

Враги народа, обделывающие свои постыдные делишки под фашистским знаменем Национального института энергетики, начинают съезжаться. Но их ждет великий сюрприз — и заслуженное возмездие.

Георгос отложил огрызок карандаша и улыбнулся. Надо было передохнуть — умственная работа обычно утомляла его. Он поднялся со стула и обвел взглядом подвал мастерской, заваленный новыми материалами и оборудованием. Он попробовал размять свое худощавое гибкое тело. Потом опустился на пол, часть которого специально не захламлял, и быстро отжался сорок раз. Он порадовался, что после этих упражнений у него совсем не сбилось дыхание. Ровно через три дня хорошая физическая форма может ему очень даже пригодиться. Через минуту он вернулся к своему дневнику. Нельзя пренебрегать тем, что когда-нибудь должно занять почетное место в революционных архивах. Он погрузился в размышления.

Предстоящая операция была тщательно организована — отработан сам план, снаряжение, доставка взрывчатки и зажигательных бомб в отель «Христофор Колумб». Первая группа бомб с высоковзрывчатой начинкой должна быть приведена в действие в три часа ночи на вторые сутки работы съезда энергетиков, а зажигательные бомбы — пять-десять минут спустя. И те и другие бомбы, замаскированные под огнетушители, будут установлены накануне, примерно за шестнадцать часов до намеченного взрыва.

Благодаря изобретательности Георгоса все функционировало, он подбирал яркую метафору, как точные часовые механизмы, которые закупил в Чикаго и доставил сюда Бердсонг. Георгос изменил свое мнение о Бердсонге. Теперь он откровенно восхищался этим крупным бородачом. Бердсонг не только предложил гениальные идеи, но и оказал существенное содействие в их реализации, при этом многим рискуя. Он специально ездил за товаром в Чикаго, помогал здесь закупать огнетушители, по несколько штук в разных местах.

В подвале мастерской уже накопилось почти три дюжины огнетушителей, их было вполне достаточно для осуществления операции «Друзей свободы». Георгос из предосторожности привозил их домой главным образом с наступлением темноты. Но однажды он рискнул и привез шесть огнетушителей днем. Дело в том, что Георгосу срочно понадобилось освободить место в своем фургоне для следующей партии. При этом Георгос сначала внимательно осмотрел улицу и только потом быстро перенес огнетушители в дом, будучи уверен, что остался незамеченным.

Георгос не только поднакопил более тридцати огнетушителей, но и переделал половину из них под бомбы. Сначала он выпотрошил их, а потом обработал внутреннюю поверхность корпуса, чтобы ослабить жесткость. Затем в оболочки, предназначенные для зажигательных бомб, заложил пластиковые бутылки с бензином, взрывные заряды с детонатором и часовые механизмы. Огнетушители, подготовленные для взрывов на нижнем этаже с целью блокирования выходов из отеля, вместо бутылок с бензином были нашпигованы динамитом, общим весом четыре фунта.

Покончив с оформлением своего дневника, Георгос займется последними огнетушителями, на что уйдут все оставшиеся до взрыва сорок восемь часов. Причем работать придется с огромными предосторожностями, так как взрывчатки в подвале хватило бы для того, чтобы стереть с лица земли целый квартал. Однако Георгос нисколько не сомневался в своих способностях, а также в том, что завершит всю работу вовремя.

Его тонкое аскетическое лицо радостно засветилось при воспоминании о словах Бердсонга, сказанных при первом обсуждении плана операции: «Если ты все сделаешь как надо, ни один человек с верхних этажей не выйдет из отеля живым». Бердсонг, конечно, молодец. Денег, которые он раздобыл, хватило на приобретение всего необходимого. Хотя стоимость всех закупок оказалась выше, чем ожидалось. Кроме всего прочего, именно Бердсонгу пришла в голову идея с отвлекающим маневром, чтобы помочь Георгосу вместе с его сообщниками незаметно пронести бомбы в отель.

На деньги Бердсонга Георгос купил хотя и бывший в употреблении, но все еще в приличном состоянии пикап «додж», по случайному совпадению красного цвета. Он оплатил покупку наличными, снабдив автомобиль фальшивыми документами, чтобы впоследствии было трудно установить, кому он принадлежал.

Пикап был спрятан в запертом частном гараже, примыкавшем ко второму тайнику «Друзей свободы». Он представлял собой недавно арендованное помещение в городском районе Норд-Касл, о котором знал только Георгос. Это убежище предназначалось на тот случай, если по какой-либо причине использовать дом на Крокер-стрит станет невозможно. На бортах грузовика уже было аккуратно выведено краской: «Служба противопожарной безопасности».

Еще одной остроумной находкой Георгоса стал выбор открытого пикапа. Содержимое кузова — невинные огнетушители — выставлялось на всеобщее обозрение. Собственный автомобиль Георгоса — старый фургон «фольксваген» — находится в гараже стоянки неподалеку от дома на Крокер-стрит и в операции задействован не будет.

Очередной отвлекающий маневр Бердсонга заключался в том, что он выведет к отелю сотню сторонников «Энергии и света» на демонстрацию протеста против «ГСП энд Л» как раз в то время, когда подвезут и станут разгружать огнетушители. Таким образом, демонстранты окажутся помехой для полицейских и сил безопасности, отвлекут их внимание, в результате чего до красного «доджа» никому не будет дела.

Бердсонг сдержал обещание и раздобыл эскиз плана первого этажа и антресолей отеля «Христофор Колумб». Изучив план, Георгос трижды посетил отель, чтобы уточнить подробности и окончательно определиться относительно места расположения огнетушителей со взрывчаткой на нижнем этаже. Георгос выяснил также, что служащие отеля были постоянно заняты, порой просто запредельно, поэтому любой посторонний мог беспрепятственно появиться в служебных помещениях, не привлекая к себе никакого внимания. Чтобы убедиться в этом, в свой третий визит в отель Георгос надел серо-голубой комбинезон-униформу с вышитыми на ней словами «Служба противопожарной безопасности». Планировалось, что точно так через три дня будут одеты остальные участники операции — члены организации «Друзья свободы». Никакого беспокойства. Никаких проблем. Сотрудники разных служб отеля даже дружески кивали ему, не находя ничего особенного в его появлении. Со своей стороны, Георгос попробовал себя в будущей роли. Ведь когда «Друзья свободы» объявятся в отеле, им придется каждому встречному улыбаться да еще бормотать всякую чушь вроде «извините», «да, сэр», «нет, мадам», «пожалуйста» — унизительный бред, но чего не сделаешь ради революции! Наградой им будет успех операции!

На крайний случай, если борцов за свободу остановят и поинтересуются, кто они такие, Бердсонг напечатал специальные заказы-наряды на производство работ от службы противопожарной безопасности. Они были уже заполнены с указанием на то, что огнетушители подлежат доставке в отель для последующей там установки. Бердсонг также подготовил разрешение для персонала службы противопожарной безопасности на беспрепятственный вход в отель. Фирменные бланки отеля во время одной из своих вылазок в «Христофор Колумб» он прихватил с гостевых столиков на первом этаже. Оба документа возникли как эрзац первоначальной задумки Георгоса о том, чтобы достать настоящие бланки отеля на выполнение текущих заказов.

Кажется, они продумали все до мелочей. И только одно смутное беспокойство преследовало Георгоса — Иветта. После той ночи, четыре месяца назад, когда ему пришлось устранить двух свиней из охраны на горе близ Милфилда, он перестал доверять Иветте, не одобрившей его действий. Короче говоря, размышлял Георгос, пора ее убрать. Как однажды заметил Бердсонг, с этим особых проблем не возникнет. Но Георгос решил не форсировать. Иветта доказывала свою полезность. Хорошо готовила и вполне устраивала его в постели. К тому же по мере приближения операции, связанной с ликвидацией еще большего числа врагов народа, ему все чаще требовалась женщина.

Проявляя осторожность, Георгос не посвятил Иветту в тайну о готовящихся взрывах в отеле «Христофор Колумб», но она, видимо, догадывалась, что затевается какая-то важная операция. Может быть, неучастием в этой операции и объяснялось ее молчаливое угрюмое состояние в последние несколько недель. Ну да не беда. Сейчас у него столько куда более важных дел. А в скором времени ему все равно придется избавиться от Иветты, хотя такое решение окажется для него не из легких. Просто удивительно! Даже сама мысль об убийстве Иветты вызывала у него эрекцию. Ощутив возбуждение, Георгос вернулся к своим записям в дневнике.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1

В люксе на двадцать пятом этаже отеля «Христофор Колумб» Леа оторвала взгляд от тетради, в которой она писала.

— Папа, — сказала она. — Можно спросить тебя о чем-то личном?

— Да, конечно.

— У вас с мамой теперь все в порядке?

Ниму потребовалась секунда-другая, чтобы переварить смысл вопроса дочери. Потом он спокойно ответил:

— Да, в порядке.

— И вы не… — Леа чуть-чуть запнулась. — И вы не собираетесь расходиться?

— Если ты беспокоишься из-за этого, — сказал он, — выброси из головы. Я надеюсь, этого не случится никогда.

— О, папа! — Леа бросилась к отцу и крепко обняла его. — О, папа, я так рада!

Ее юное нежное личико, влажное от слез, прижалось к его лицу. Он обнял ее и ласково погладил по волосам. Они оказались вдвоем, потому что Руфь и Бенджи несколько минут назад спустились вниз попробовать мороженое, которым славился отель. Леа предпочла остаться с отцом, она сказала, что хочет делать домашнее задание, которое захватила с собой. А может — теперь он догадался — это был повод, чтобы задать ему такой важный вопрос?

Известно ли вообще родителям, размышлял Ним, что творится в душах их детей, что переживают они из-за эгоизма и легкомыслия родителей. Он вспомнил, как Леа разговаривала с ним по телефону, оставаясь с Бенджи у Нойбергеров. Она тщательно избегала упоминаний о маме. Какие терзания выпали тогда на душу этой чуткой и все понимающей четырнадцатилетней девочки! От этих воспоминаний Ниму стало совестно.

Невольно возник вопрос: следует ли рассказать детям всю правду о состоянии Руфи? Видимо, придется. Конечно, это вызовет беспокойство — такое же, какое испытывал и продолжает испытывать Ним. И все-таки лучше уж, если Леа и Бенджи узнают обо всем сейчас, чтобы мучительная тревога не свалилась на них внезапно. Ним решил, что обсудит это с Руфью в ближайшие несколько дней. Словно почувствовав его тревогу, Леа проговорила:

— Все в порядке, папа. Все в порядке. — Затем, быстро переключившись, как бывает в юном возрасте, выскользнула из его объятий и вернулась к своим делам.

Ним подошел к окну, из которого открывался вид, напоминающий панораму с почтовой открытки. Историческая часть города, заполненный судами порт и два всемирно известных моста — все было тронуто золотом заходящего солнца.

— Эй, — сказал он через плечо, — какой фантастический вид.

Подняв глаза, Леа улыбнулась:

— О да, конечно.

По крайней мере одно не вызывало сомнений: то, что он взял семью с собой на съезд Национального института энергетики, оказалось хорошей идеей. Дети были в восторге, когда сегодня утром вся семья поселилась в отеле. Леа и Бенджи, которых освободили от занятий на четыре дня, получили задание — в том числе им было поручено написать сочинение о самом съезде. Обдумывая свой рассказ, Бенджи выразил желание послушать речь отца на утреннем заседании. Как правило, дети на деловые заседания НИЭ не допускались, но Ниму удалось обо всем договориться. Для членов семей была подготовлена программа — посещение порта, музеев, кинотеатров. Руфь с детьми вполне могла бы принять участие в этих мероприятиях.

Через некоторое время Руфь и Бенджи вернулись в номер и, смеясь, рассказывали, что им пришлось попробовать по два стаканчика, прежде чем они были допущены в зал мороженого трехзвездного класса.

* * *

Второй день съезда.

Рассвет выдался безоблачным, солнце струилось в окна. Руфь и дети наслаждались роскошным завтраком, поданным прямо в номер. После завтрака Ним еще раз просмотрел текст своего доклада. По программе он должен был выступать в десять утра. В самом начале десятого он спустился на лифте в вестибюль отеля, и на то была причина. Из окна своего номера он увидел перед отелем что-то вроде демонстрации. Ему было интересно узнать, кто и зачем ее устроил. Выйдя из парадных дверей отеля, он понял, что это была все та же знакомая ему толпа — движение «Энергия и свет для народа». Около сотни человек разного возраста скандировали лозунги. Неужели им никогда не надоедает, подумал он, и больше ничего не интересует, кроме собственной точки зрения? Демонстранты размахивали обычными транспарантами.

«ГСП энд Л» обманывает потребителей

Пусть народ, а не зажравшиеся капиталисты, владеет «ГСП энд Л»

«Энергия и свет для народа» требует передачи коммунальных предприятий в общественную собственность

Общественная форма собственности — гарантия снижения тарифов на электроэнергию

Какого воздействия на Национальный институт энергетики, размышлял Ним, добивается «Энергия и свет для народа»? Он мог бы сказать им, что ничего из этого не получится. Но они жаждали внимания и, как всегда, его получали. Ниму бросились в глаза вездесущие телекамеры. Причем всем происходящим с бодрым видом руководил Дейви Бердсонг. Предпринимались попытки помешать транспорту подъехать к отелю. Путь к фасаду отеля блокировала цепочка сторонников «Энергии и света для народа», которые, взявшись за руки, не давали проехать нескольким автомобилям и такси.

Еще одна группа блокировала соседний служебный въезд. В ловушке оказались два грузовика. Ним видел, что один из них был молоковоз, а другой — открытый пикап, груженный огнетушителями. Оба водителя вылезли из машин, протестуя против задержки. Теперь появилось несколько городских полицейских. Они пытались увещевать демонстрантов. Возникла короткая перепалка, к которой подключился Бердсонг. Затем коренастый бородач, пожав плечами, стал отодвигать своих сторонников от обоих въездов. Полиция тем временем, поторапливая демонстрантов, помогала пробиться сквозь затор двум грузовикам, а потом еще автомобилям и такси.

— Возмутительная безответственность! — произнес стоявший рядом с Нимом какой-то участник съезда. Об этом свидетельствовал значок НИЭ на лацкане пиджака. — Это тупое стадо хотело лишить отель противопожарной защиты и оставить его без молока. Боже праведный, что происходит?

Ним кивнул:

— Похоже, все это лишено смысла.

Видимо, демонстранты тоже не видели смысла в происходящем, поскольку стали расходиться. Ним вернулся в отель и поднялся на лифте на антресольный этаж, где разместилось правление съезда.

На съезд НИЭ собралось несколько сотен бизнесменов, инженеров и ученых. Цель этого мероприятия заключалась в том, чтобы обсудить общие проблемы, обменяться опытом в технической области, да и просто пообщаться. Теоретически предполагалось, что присутствие на съезде поможет каждому делегату лучше делать свою работу. Трудно было определить финансовую ценность подобного мероприятия, хотя таковая и существовала. Делегаты уже собирались в холле конференц-зала, чтобы в неформальной обстановке выпить кофе перед началом заседания. Ним присоединился к тем, кто приехал на съезд раньше. Среди них были представители других энергетических компаний, некоторых он знал, других — нет.

Разговоры в основном посвящались нефти. В новостном блоке накануне вечером говорилось, что страны ОПЕК решительно настаивали на расчетах за будущие поставки нефти золотом, а не бумажной валютой, которая, особенно доллар, обесценивалась почти ежедневно. Переговоры между Соединенными Штатами и странами ОПЕК зашли в тупик, перспектива нового нефтяного эмбарго приобрела черты угрожающей реальности. Если бы это произошло, катастрофически пострадали бы интересы компаний — производителей электроэнергии.

Через несколько минут участия в дискуссии Ним почувствовал, что кто-то сжимает его руку. Повернувшись, он увидел Фестона Джоунза, своего друга из Денвера. Они тепло поздоровались. Фестон спросил:

— Что нового о проекте «Тунипа»?

В ответ Ним состроил гримасу.

— Пирамиды возводились быстрее.

— К тому же фараоны не нуждались в разрешениях, верно?

— Это верно. Как Урсула?

— Прекрасно! — Фестон просиял.

— Это замечательно. Поздравляю! И когда же наступит великий день? — Ним просто заполнял словами набегавшие минуты, чтобы собраться с мыслями. Ему хорошо запомнился тот уик-энд в Денвере и появление Урсулы в его постели. Урсула призналась, что она и муж хотели детей, но не могли их иметь. А Фестон это подтвердил: «Мы оба прошли медицинское обследование… Мой петушок хоть и стреляет, но только холостыми патронами. У меня никогда не будет боевых патронов…»

— Доктор говорит, примерно в конце июня.

Боже! Ниму не требовался калькулятор, чтобы понять, что это его ребенок. Он был в смятении, не понимая, как ему реагировать. Не дожидаясь реакции Нима, Фестон похлопал его по плечу.

— Мы с Урсулой желаем только одного. Когда придет время, нам хотелось бы, чтобы ты стал крестным.

Ним уже готов был сказать, что конечно, но вдруг почувствовал, что не может выдавить из себя ни слова. Вместо этого он снова крепко сжал руку Фестона и кивнул в знак согласия.

У ребенка Джоунза, поклялся про себя Ним, будет самый лучший, самый добросовестный из всех когда-либо существовавших крестных.

Они договорились встретиться снова еще до окончания съезда. Потом Ним общался с другими энергетиками из «Нью-Йорк Эдисон». По мнению Нима, это было одно из наиболее успешных предприятий Северной Америки, несмотря на его возросшую роль в качестве сборщика налогов Нью-Йорка и всякую напраслину, возводимую со стороны оппортунистически настроенных политиков. Потом были контакты с коллегами из «Флорида пауэр энд лайт», «Чикаго коммунэлс Эдисон», «Хьюстон лайтинг энд пауэр», «Саузерн Калифорния Эдисон», «Аризона паблик сервис» и другими.

В холле находилась и группа делегатов из «Голден стейт пауэр энд лайт». Их было около десятка, и они активно общались с представителями головной компании. Среди них был и Рей Паулсен. Он и Ним, как всегда, достаточно официально поздоровались друг с другом.

Эрик Хэмфри на съезде еще не появился, его прибытия ожидали позже. Закончив разговор, Ним заметил знакомое лицо. Женщина пробиралась сквозь нараставшую и все более шумную толпу делегатов. Это была репортер «Калифорния экзэминер» Нэнси Молино. К удивлению Нима, она направилась прямо к нему.

— Привет! — Нэнси была настроена вполне дружелюбно, однако Ним не мог ответить улыбкой на улыбку — уж больно тягостные воспоминания оставили ее репортажи. Тем не менее он был вынужден признать, что эта женщина чертовски привлекательна, а ее широкие скулы и высокомерная манера держаться были составной частью этой привлекательности. Кроме всего прочего, Нэнси умела хорошо и дорого одеваться.

— Доброе утро! — холодно ответил Ним.

— Вот прихватила ваш доклад в комнате для прессы, — заметила Молино, держа в руке пресс-релиз и копию полного текста. — Удивительно скучная штука. Вы не собираетесь сказать что-нибудь особенное, чего нет в тексте доклада?

— Даже если и собираюсь, черта с два вы узнаете об этом заранее.

Ниму показалось, что ответ пришелся ей по душе, и Нэнси рассмеялась.

— Пап, — ворвался голос в их разговор, — мы хотим вон туда наверх.

Это был Бенджи, пробиравшийся сквозь поток делегатов, направляясь к маленькому балкону в конференц-зале, где могли разместиться всего несколько человек. Выше, на лестнице, Ним заметил Руфь и Леа. Они махали ему, и он помахал в ответ.

— Ладно, — сказал он Бенджи, — вам уже пора занимать свои места.

Нэнси Молино наблюдала за ними с явным удовольствием.

— Вы взяли с собой семью? — спросила она.

— Да, — коротко ответил он и добавил: — Жена и дети остановились вместе со мной в отеле. Если вы вдруг захотите разыграть эту карту, должен заметить, что я сам оплачиваю расходы.

— Ой-ой, — передразнила она. — Какая ужасная у меня репутация!

— Я опасаюсь вас, как укуса кобры, — проговорил Ним, не восприняв шутливой интонации собеседницы.

А этот Голдман, подумала Нэнси, удаляясь, все-таки мужик ничего.

Ее появление на съезде было связано с заданием редакции, которого она не ожидала и не больно-то хотела. Однако редактор городских новостей, обнаружив фамилию Голдмана в программе съезда, направил туда Нэнси в надежде, что она накопает какие-нибудь жареные факты, чтобы продолжить достойную внимания прессы вендетту. На этот раз принцип «я ваш тренер» не сработал. Она беспристрастно прокомментирует выступление Голдмана, а может, и создаст ему рекламу, если материал того заслуживает (дело в том, что напечатанный текст этого не заслуживал, потому она и задала свой вопрос). Кроме того, Нэнси хотелось сбежать отсюда как можно быстрее. Сегодня она собиралась встретиться с Иветтой в том самом баре, где у них состоялась короткая беседа неделю назад. Еще можно было успеть, хотя время и поджимало. Свою машину она оставила в подземном гараже отеля. Нэнси надеялась, что девушка ответит на некоторые заинтересовавшие ее вопросы. А пока ее вниманием завладел Голдман. Она вошла в зал заседаний и села за стол прессы.

Уже обратившись к собранию, Ним понял, что в общем-то Молино была права. Подготовленное им выступление оказалось перегружено техническими деталями, из-за чего никак не могло заинтересовать газетного репортера. Но как только Ним обратился к нынешним и будущим проблемам загрузки генерирующих мощностей компании «ГСП энд Л», по оживленной реакции аудитории стало ясно, что многие разделяют разочарования и опасения, которые докладчик представил под обобщенным заголовком «Перегрузка». Их круг обязанностей также включал в себя надежное энергообеспечение в соответствующих регионах. Они, как и он, осознавали, что время на исходе, что уже через каких-нибудь несколько лет может наступить настоящий энергетический голод. И тем не менее почти каждый день их профессиональная честность ставилась под сомнение, от их предостережений отмахивались, над их пессимистичной статистикой насмехались.

Приближаясь к концу своего заранее подготовленного текста, Ним достал из кармана листок с записями, сделанными лишь вчера. Он решил использовать их в конце выступления.

— Большинство из нас в этом зале, а вероятно, и все, — сказал Ним, — разделяют два важных подхода. Первый касается окружающей среды. Мир, в котором мы живем, должен быть более чистым, чем сейчас. Поэтому те, кто ответственно стремится к этой цели, заслуживают нашей поддержки. Второе мое убеждение касается демократического процесса. Я верю в демократию и всегда верил, хотя в последнее время с некоторыми оговорками. И это заставляет меня вернуться к вопросу об окружающей среде. Некоторые из тех, кто называет себя экологистами, перестали быть справедливыми сторонниками этой достойной цели и превратились в фанатиков. Они составляют меньшинство, однако с помощью крикливого, жесткого и бескомпромиссного фанатизма, нередко порожденного их слабой информированностью, им удается навязывать свою волю большинству. Действуя таким образом, они проституируют на демократическом процессе, бесцеремонно эксплуатируют его изначальную сущность, отвергая все в угоду своим эгоистическим целям. Там, где им противостоят интеллект и убедительные аргументы, они пускают в ход проволочки и правовой обман. Такие люди даже не притворяются, что принимают правила большинства, ибо убеждены, что знают все лучше, чем большинство. Они признают лишь те стороны демократии, которые можно подчинить их собственной выгоде.

Последние слова вызвали бурю аплодисментов. Ним поднял руку, призывая к тишине, и продолжил:

— Эта категория экологистов противостоит всему. Не существует ничего, абсолютно ничего, что могло бы предложить наше энергетическое хозяйство и что не вызвало бы их гнев, осуждение, яростную и уверенную в своей правоте оппозицию. Между тем фанатики среди экологистов не одиноки. У них есть союзники.

Ним сделал паузу, задумавшись на мгновение о своих записях. Он отдавал себе отчет, чем все это может обернуться: теми же неприятностями, что и пять месяцев назад, после слушаний по «Тунипе» в Калифорнийской комиссии по энергетике. Это к тому же пошло бы вразрез с наказом Эрика Хэмфри «не вовлекаться в дискуссии». Ну да ладно. Не повесят же они его, в самом деле. И Ним отбросил колебания.

— Союзники, о которых я говорю, — заявил он, — это люди, назначенные в административные советы исключительно по политическим соображениям. Причем таких «назначенцев» становится все больше.

Ним почувствовал, что интерес его слушателей к этой информации возрастает.

— Было время, когда в этом штате, как, впрочем, и везде, советы и комиссии, контролирующие нашу отрасль, были малочисленными и можно было положиться на их разумную беспристрастность и непредвзятость решения. Но не теперь. Советы и комиссии разрослись до такой степени, что уже просто мешают друг другу работать, зато теперь они соревнуются друг с другом в имитации кипучей деятельности.

Большинство членов советов и комиссий удостаиваются этих назначений откровенно в качестве политического вознаграждения. Они редко, если это вообще когда-нибудь случается, попадают на указанные места благодаря собственным заслугам и опыту. В результате такие члены комиссий и советов обладают весьма ограниченными деловыми качествами или вообще лишены их, а некоторые даже откровенно демонстрируют свое предвзято негативное отношение к бизнесу.

Вместе с тем у всех масса политических амбиций, определяющих их действия и решения. Именно поэтому и именно таким образом наши экстремистски настроенные критики и оппоненты подыскивают себе союзников. В центре внимания теперь оказываются воинственные, так называемые популистские точки зрения, ориентированные против энергетических компаний. А вот спокойные, взвешенные и продуманные решения остаются в тени; сложившаяся практика действительно хорошо известна членам комиссий и советов, которых я имею в виду.

Выразим эту мысль другими словами: то, что должно составлять непредвзятую основу общественного доверия, на деле извращается и оборачивается против общественных интересов. У меня нет простых рецептов, которые можно было бы предложить для решения этих двух масштабных проблем. Подозреваю, их нет и у вас. Максимум, на что мы способны, это всегда, когда возможно, доводить до сведения общественности, что меньшинство, этот коварный альянс фанатиков и эгоистичных политиков, подрывает истинные интересы большинства.

На этом Ним решил закончить свое выступление. Пока он размышлял, какой будет реакция на его рассуждения Эрика Хэмфри и других коллег из «ГСП энд Л», делегаты, поднявшись со своих мест, устроили ему бурную овацию.

— Поздравляем!

— Нужно иметь мужество сказать такие слова, все соответствует действительности.

— Надеемся, что сказанное вами получит широкую известность.

— Я хотел бы получить копию вашего выступления для распространения.

— Нашей отрасли нужны меткие стрелки вроде вас.

— Если вам надоест работать на «Голден стейт пауэр энд лайт», только дайте нам знать.

Невероятно, но делегаты вдруг столпились вокруг него, и Ним почувствовал себя героем. Президент гиганта «Мидуэст» заверил его:

— Надеюсь, ваша компания вас ценит. Готов рассказать Эрику Хэмфри, как удачно вы выступили.

От всех этих рукопожатий и поздравлений и еще от нахлынувшей на него усталости Ним расслабился. Только одно портило ему настроение — сердитое, даже враждебное лицо Рея Паулсена. Однако вице-президент ничего не сказал, он просто вышел из зала. Ним уже направился к выходу, когда у него за спиной раздался тихий голос:

— Я специально пришел, чтобы послушать тебя. И как выяснилось, не зря.

Ним обернулся. К своему удивлению, он увидел Уолтера Тэлбота. На голове у него была повязка, а передвигался он, опираясь на костыли. Несмотря на физический недуг, он выдавил из себя радостную улыбку.

— Уолли! — проговорил Ним. — Как здорово, что ты пришел! Я не знал, что ты уже выписался из больницы.

— Я уже пару недель дома. Но мне еще надо будет долечиваться. Мы можем поговорить?

— Разумеется. Давай поищем укромное местечко. — Ним собирался идти к Руфи и детям, но решил, что увидит их позже в номере.

Они спустились на лифте на первый этаж. В углу, у лестницы, два стула были свободны, и Ним с Уолли направились к ним. Уолли, хотя и чувствовал себя на костылях неловко, однако явно был рад тому, что управлялся без чужой помощи.

— Осторожно! — Около них выросла фигура в элегантном серо-голубом комбинезоне. Мужчина маневрировал двухколесной тележкой, на которой лежали два красных огнетушителя.

— Минутку, джентльмены. Я только поставлю сюда одну из этих штук.

Молодой человек отодвинул стул, один из тех, к которым они шли, установил за ним огнетушитель, после чего поставил стул на прежнее место. Он улыбнулся Ниму:

— Это все, сэр. Извините, что помешал вам.

— Нет, ничего. — Ним вспомнил, что видел этого человека раньше. Сегодня утром он управлял одним из грузовиков, которым полиция помогала въехать во двор отеля во время демонстрации.

Ниму показалось, что для огнетушителя не самое подходящее место за стулом, где его никто не увидит. Впрочем, это не его забота, а человек, наверное, знает, что делает. Ведь на его комбинезоне была эмблема службы противопожарной безопасности. Ним и Уолли устроились на стульях.

— Ты видел этого парня? — спросил Уолли.

— Да. — Ним заметил, что руки молодого человека были в пятнах, скорее всего от неаккуратного обращения с химикатами.

— Это можно исправить путем пересадки кожи. — Уолтер снова улыбнулся, на этот раз печально. — Я уже становлюсь знатоком по этой части.

— Да забудь о нем, — сказал Ним. — Расскажи лучше о себе.

— Ну что сказать, на мою пересадку кожи потребуется длительное время. Каждый раз понемногу — такая здесь технология.

Ним сочувственно кивнул:

— Да, я знаю.

— Но у меня есть хорошие новости. Думаю, тебе интересно узнать. У меня будет новый член.

— Что у тебя будет?

— Ты не ослышался. Ты ведь помнишь, мой прежний сгорел.

— Конечно, помню. — Ним никогда не смог бы забыть сказанное доктором на следующий день после того, как Уолли был поражен электрическим током: «…заряд проскочил через верхнюю часть его тела и ушел в землю по металлической опоре, пройдя через пенис. Пенис разрушен. Сожжен, причем полностью…»

— Но я до сих пор испытываю там сексуальные ощущения, — сказал Уолли. — И это можно использовать как основу. Поэтому на прошлой неделе меня отправили в Хьюстон, в Техасский медицинский центр. Они там творят чудеса, особенно для таких, как я. Там есть врач, зовут его Брентли Скотт. У него золотые руки. Так вот этот доктор собирается сделать мне новый пенис и обещает, что он будет работать.

— Уолли, я очень рад за тебя, но, черт возьми, как такое возможно?

— Частично это делается с помощью пересадки кожи и частично посредством так называемого протезирования полового члена. Это миниатюрный насос, несколько трубок и крошечный резервуар. Все соединяется и хирургически имплантируется. Аппарат изготавливается из кремниевой резины. Тот же материал используется при имплантации сердечного ритморегулятора. По сути дела, это заменитель самого главного, что дала нам природа.

— И он действительно функционирует? — полюбопытствовал Ним.

— Еще как, черт возьми! — Энтузиазм Уолли бил ключом. — Я сам это видел. Я выяснил, что существуют сотни людей, у которых операции прошли успешно. Хочу сказать тебе еще кое-что.

— Что же?

— Протезирование полового члена предназначено не только для таких, как я, получивших травму, но и для других, как правило, пожилых людей, у которых все нормально, только вот физическая энергия иссякла и которые поэтому не могут спать с женщиной. Так что благодаря этому приспособлению у них открывается второе дыхание. Ним, а как у тебя с этим делом? Требуется помощь?

— Только не такого рода. Пока, слава Богу, не требуется.

— Но когда-нибудь ведь может потребоваться. Подумай об этом! Чтобы не было никаких проблем в постели. А так можно отойти в мир иной с хорошей эрекцией.

Ним улыбнулся:

— А что я буду с ней делать в могиле?

— Эй, а вот и Мэри! — воскликнул Уолли. — Она пришла за мной. Я еще не могу сам водить машину.

Ним увидел в холле жену Уолли, Мэри Тэлбот. Она тоже заметила их и направилась к ним. Рядом с ней, к огорчению Нима, была Ардит Тэлбот. Он не видел ее и ничего не слышал о ней после их встречи в больнице, когда Ардит в истерике стала упрекать себя и Нима в несчастье, свалившемся на Уолли. Ниму было любопытно, умерила ли она с тех пор свой религиозный пыл. На лицах обеих женщин словно застыло напряжение. Ведь всего семь месяцев прошло после трагической смерти Уолтера Тэлбота в результате взрывов на «Ла Мишен», а несчастье с Уолли случилось лишь несколько недель спустя.

Мэри, сколько ее помнил Ним, всегда поражала своей стройностью, теперь же она явно прибавила в весе. Причиной тому, разумеется, были переживания и заботы. Она даже внешне постарела. Хорошо бы, подумал Ним, чтобы заработало то, о чем только что рассказывал ему Уолли. Если это произойдет, им обоим станет легче.

Ардит выглядела чуть лучше, чем когда он видел ее последний раз, но не намного. Прежде красивая, спортивная и элегантная, теперь она превратилась просто в пожилую женщину. Но она улыбнулась Ниму и дружески поприветствовала его. У Нима отлегло от сердца. Они поболтали накоротке. Ним еще раз порадовался тому, что Уолли стал ходить. Мэри вспомнила, что по дороге кто-то рассказал ей про выступление Нима, и поздравила его с успехом. Ардит рассказала, что нашла еще несколько старых папок с бумагами Уолтера и хочет передать их «ГСП энд Л». Ним предложил забрать бумаги, если она пожелает.

— В этом нет необходимости, — поспешно заметила Ардит. — Я их вам могу послать. Их не так много, как в прошлый раз. — Она замолчала. — Ним, я что-нибудь не то сказала?

Раскрыв рот, он уставился на нее.

— Прошлый раз… Подшивки Уолтера Тэлбота!

— Ним, — повторила Ардит, — в чем дело?

Мэри и Уолли тоже с удивлением смотрели на него.

— Нет-нет, — выдавил он из себя. — Нет, я просто кое-что вспомнил.

Теперь он понял, какая часть информации не дошла до него после разговора с Гарри Лондоном и мистером Йелом в кабинете президента Эрика Хэмфри. Она содержалась в старых подшивках Уолтера Тэлбота, которые Ардит передала Ниму в картонных папках вскоре после смерти Уолтера. Тогда Ним только просмотрел их, теперь они хранились в «ГСП энд Л».

— Ну, мы, пожалуй, пойдем, — проговорил Уолли. — Рад был увидеться с тобой, Ним.

— Взаимно, — ответил Ним. — И удачи тебе во всем, Уолли!

Когда все трое ушли, Ним глубоко задумался. Итак, он вспомнил, что было в тех папках. Теперь он знает, что должен делать. Но вначале надо еще раз все внимательно перечитать. В следующие три дня. Сразу после съезда.

Глава 2

Суета, суета, суета! И всю жизнь так, размышляла Нэнси, мчась на своем «мерседесе» со скоростью, немного превышавшей допустимую. Она выискивала свободные места в потоке машин, внимательно посматривая в зеркало заднего вида, чтобы не нарваться на полицейский патруль. Напряженный ритм каждодневного бытия не позволял ей хоть на мгновение остановиться и передохнуть. Она поспешно продиктовала по телефону свой материал о Голдмане, который должен был появиться в вечернем выпуске, и теперь, уже опаздывая на десять минут, неслась на встречу с Иветтой.

Нэнси надеялась, что у девушки хватит ума подождать. Сегодня Нэнси предстояло разобраться в некоторых моментах по другому делу, для чего придется вернуться в редакцию «Экзэминер». Да, а кроме того, надо было выкроить время и заскочить в банк за деньгами. В четыре надо поспеть к дантисту, а вечером она обещала быть на двух вечеринках. На одной Нэнси обещала просто показаться, а вторая наверняка затянется далеко за полночь. Однако она обожала быстрый темп и в работе, и в досуге, хотя случались денечки, как сегодня, когда всего оказывалось чересчур много.

Сидя за рулем, Нэнси улыбнулась при мысли о своем отчете по выступлению Голдмана на съезде. Вероятно, она удивит его: репортаж получился прямым и честным, свободным от тенденциозности, как ей, впрочем, того и хотелось.

Несколько сотен руководителей американской энергетической промышленности стоя приветствовали сегодня Нимрода Голдмана, вице-президента «Голден стейт пауэр энд лайт», который заявил, что, испытывая на себе политическое воздействие, контролирующие органы злоупотребляют общественным доверием. «Вследствие столкновения интересов они вступают в ожесточенную борьбу друг с другом». Он обратился к проходящему в городе съезду Национального института энергетики. Ранее Голдман критиковал отдельных экологистов, которые, как он сказал, бросают вызов разуму. «Не существует ничего, абсолютно ничего, что могла бы предложить наша энергетическая промышленность…»

И так далее, и тому подобное. Она цитировала некоторые его заявления, в том числе о надвигающемся энергетическом голоде, так что если на этот раз у Нима будут сложности, ему придется возвращаться к собственным высказываниям, а не к изложению их репортером.

Господи! И как только таким вот идиотам дают водительские права? Она была второй в ряду машин, которым позволялось ехать на зеленый сигнал светофора, но парень, оказавшийся впереди нее, так и не тронулся с места. Уснул он, что ли? Нэнси нетерпеливо давила на клаксон. Вот дерьмо! Загорелся желтый, но когда Нэнси приблизилась к светофору, вспыхнул красный свет. Перекресток казался свободным, и она рискнула проскочить на красный.

Через несколько минут Нэнси увидела перед собой тот самый бар, где была на прошлой неделе. На сколько же она опоздала? Поравнявшись с баром, она взглянула на часы. Восемнадцать минут. Как назло, сегодня негде было припарковать машину. Место нашлось через два квартала. Заперев свой «мерседес», Нэнси поспешила обратно. В баре было темно и пахло плесенью, как в первый раз. Нэнси остановилась, давая глазам привыкнуть к темноте.

Ей показалось, что за семь дней ничего не изменилось и даже посетители остались те же. Иветта ждала. Нэнси ее увидела. Она сидела одна за тем же столиком в углу, за которым они сидели в прошлый раз. Перед ней стояла кружка пива. Она взглянула на приближавшуюся Нэнси, однако не проявила никакого интереса, словно они вообще не были знакомы.

— Привет! — сказала Нэнси. — Извини, что опоздала.

Иветта передернула плечами, но ни слова не произнесла в ответ. Нэнси сделала знак официанту.

— Еще пива. — Ожидая, пока принесут пиво, Нэнси украдкой разглядывала девушку, которая до сих пор так и не произнесла ни слова. Она выглядела еще хуже, чем неделю назад, — кожа в пятнах, волосы всклокочены. На ней была все та же одежда — казалось, она так и спала в этой одежде, не раздеваясь целый месяц. На правой руке опять была натянута перчатка, по-видимому, скрывавшая какой-то дефект, на который Нэнси обратила внимание при первой встрече. Нэнси отпила глоток вкусного пива и, не теряя времени, перешла к делу.

— Ты обещала мне рассказать, что происходит в том доме на Крокер-стрит и что там делает Дейви Бердсонг.

Иветта взглянула на нее:

— Нет, не обещала, вы просто надеялись, что я расскажу.

— Хорошо, но я все еще надеюсь. Почему бы тебе не начать с того, чего ты так боишься?

— Я больше не боюсь, — произнесла девушка каким-то сдавленным безжизненным голосом. Лицо ее не выражало никаких эмоций. Нэнси подумала, что ничего не добьется и, наверное, зря теряет время. И все же попыталась разговорить ее еще раз.

— Так что же изменилось за эту неделю?

Иветта не ответила. Казалось, она о чем-то размышляет, что-то взвешивает. А пока, видимо, еще не отдавая себе отчета в том, что делает, Иветта потирала правую руку левой. Сначала в перчатке, а потом сняв ее. Потрясенная, Нэнси уставилась на руку. То, что раньше было рукой, теперь представляло собой уродливое красно-белое месиво из рубцов и шрамов. Двух пальцев не хватало, остались только неровные выступающие обрубки. Другие пальцы, более или менее целые, тоже имели дефекты. Один палец был уродливо изогнут, высохшая, пожелтевшая часть кости была обнажена. Нэнси почувствовала тошноту.

— Боже! Что случилось с твоей рукой?

Иветта опустила глаза, потом, осознав, что происходит, быстро прикрыла руку.

— Что случилось? — не унималась Нэнси.

— Это был… Я попала в аварию.

— Но кто оставил все в таком виде? Врач?

— Я не обращалась к врачу, — сказала Иветта. Она чуть не расплакалась. — Они бы мне этого не позволили.

— Кто не позволил? — Нэнси почувствовала, что в ней закипает злоба. — Бердсонг?

Девушка кивнула.

— И Георгос.

— Черт возьми! Кто такой этот Георгос? Почему они не отвезли тебя к врачу? — Нэнси сжала здоровую руку Иветты. — Девочка, я хочу тебе помочь. Я это смогу. Еще что-то можно сделать с рукой. Еще есть время.

Девушка покачала головой. Ее лицо и глаза стали такими же, как и прежде, — пустыми и равнодушно безжизненными.

— Так скажи мне, — умоляла Нэнси. — Скажи мне, что все это значит?

Иветта тяжело вздохнула. Потом внезапно нагнулась и подняла с пола потрепанную коричневую сумку. Открыв ее, она достала две магнитофонные кассеты, положила их на стол и придвинула к Нэнси.

— Там все, — произнесла Иветта. Затем одним движением осушила остатки своего пива и поднялась, чтобы уйти.

— Эй! — запротестовала Нэнси. — Не уходи пока! Мы ведь только начали. Послушай, почему бы тебе не рассказать мне, что на этих пленках? Мы бы поговорили об этом.

— Там все, — повторила девушка.

— Да, но… — Нэнси увидела, что разговаривать было уже не с кем. Спустя мгновение входная дверь открылась, впустив немного солнечного света, — это ушла Иветта. Наверное, догонять ее не имело никакого смысла. Нэнси с любопытством осмотрела дешевые кассеты, которые можно купить по доллару или того меньше за целую упаковку. Ни одна кассета никак не была обозначена, только на разных сторонах имелись карандашные отметки «1», «2», «3», «4». Ладно, она послушает их дома на своем магнитофоне сегодня вечером. Может, и найдет для себя что-нибудь полезное. Она была разочарована, что не получила от Иветты никакой определенной информации. Нэнси допила свое пиво, расплатилась и ушла. Через полчаса она уже была в редакции, с головой погрузившись в привычную работу.

Глава 3

Когда Иветта сказала Нэнси Молино: «Я больше не боюсь», она не лукавила. Вчера она приняла решение, которое освободило ее от забот о срочных делах, избавило от всех сомнений, тревог и страданий. Улетучился всеохватывающий страх, с которым она жила месяцами, страх ареста и пожизненного заключения. Вчерашнее решение сводилось к тому, что, как только она передаст магнитофонные кассеты этой негритянке, которая работает в газете и знает, как ими распорядиться, Иветта совершит самоубийство.

Сегодня утром, в последний раз покидая дом на Крокер-стрит, она захватила с собой все необходимое. И вот она отдала пленки, те пленки, которые тщательно и терпеливо готовила и которые представляли собой обвинение Георгоса и Дейви Бердсонга — разоблачение их деяний и планов убийств и разрушений, намеченных на эту ночь, или, точнее говоря, на три часа под утро завтрашнего дня в отеле «Христофор Колумб».

Георгос и не подозревал, что ей это известно, она же с самого начала была в курсе дела. Теперь, уходя из бара, она почувствовала, что дело сделано, и от этого на душе стало спокойно. Наконец-то покой.

Прошло много времени с тех пор, когда она в последний раз испытывала это чувство. С Георгосом такого не было, хотя поначалу волнение, которое она ощущала от того, что она его женщина, от его умных речей, от причастности к его важным делам, заставляло считать, что все прочее не имеет значения. Только позже, гораздо позже, когда было уже слишком поздно что-либо менять, она задумалась, а не болен ли Георгос, не превратились ли его способности и вся его университетская ученость в какое-то… как бы это сказать… извращение.

Теперь-то она нисколько не сомневалась, что это действительно произошло: Георгос болен, а может быть, даже рехнулся. Иветта подумала, что продолжает заботиться о нем — даже теперь, когда сделала то, что должна была сделать. И что бы ни случилось, она желала, чтобы Георгосу не довелось очень страдать.

Что будет с Дейви Бердсонгом, Иветту ничуть не волновало. Она не любила его, никогда не любила. На него ей было наплевать. Он был подлый и жестокий и никогда не проявлял ни капли доброты, как Георгос, хотя и был революционером или по крайней мере считал себя таковым. Бердсонга могут убить уже сегодня, или он будет гнить в тюрьме до конца дней своих. Ее это не беспокоило. Она надеялась, что одно из двух непременно произойдет.

Иветта винила Бердсонга во всем плохом, что выпало на долю ее и Георгоса. Идея с отелем «Христофор Колумб» принадлежала Бердсонгу. Все это тоже зафиксировано на пленках. Потом она прикинула, что ей не суждено будет узнать о судьбе Бердсонга или Георгоса, потому что сама отойдет в мир иной. О Боже праведный, ей же только двадцать два! Жизнь едва началась, и она не хотела умирать. Вместе с тем она не собиралась провести остаток жизни за тюремной решеткой. Даже смерть была лучше, чем это.

Иветта шла не останавливаясь. Чтобы добраться до места, ей потребуется около получаса. Она и это решила для себя вчера. Это произошло менее четырех месяцев назад, неделю спустя после той ночи на холме неподалеку от Милфилда, где Георгос убил двух охранников. Именно тогда до нее дошло, в какую историю она влипла. И она была виновна в убийстве так же, как и Георгос.

Сначала она не поверила, услышав от него об этом. Она решила, что он просто хочет ее запугать, когда, возвращаясь из Милфилда в город, предупредил: «Ты так же замешана в этом, как и я. Ты была на месте, а это все равно как если бы сама пырнула ножом или выстрелила из пистолета. Что уготовано мне, то и тебе». А через несколько дней она прочитала в газете о процессе в Калифорнии над тремя настоящими убийцами. Эти трое проникли в здание, и их главарь выстрелил и убил ночного сторожа. Хотя двое других были без оружия и активного участия в содеянном не принимали, всех троих признали виновными и приговорили к пожизненному заключению без права на условное освобождение. Именно тогда Иветта поняла, что Георгос говорил правду. С того времени ее охватывало все большее отчаяние.

Иветта знала, что обратного пути нет. Переиграть произошедшее уже невозможно. Она все понимала, но никак не могла принять умом. Иногда ночами, лежа рядом с Георгосом в темноте мрачного дома на Крокер-стрит, она придумывала себе картину возвращения на ферму в Канзасе, где она родилась и где прошло ее детство.

По сравнению с нынешней жизнью те дни казались ей светлыми и беззаботными. На самом же деле и там было сплошное дерьмо. Ферма располагалась на двадцати акрах каменистой земли. Отец Иветты, угрюмый, сварливый и вздорный человек, с трудом зарабатывал на пропитание семьи из шести человек и еще на платежи за ссуду. Этот дом никогда не дарил тепло и любовь его обитателям. Жестокие драки между родителями были привычным делом, и дети перенимали такой стиль взаимоотношений. Вечно брюзжавшая по любому поводу мать Иветты нередко давала понять, что Иветта, самая младшая в семье, была нежеланным ребенком и заслуживала аборта.

По примеру двух своих старших братьев и сестры Иветта, как только повзрослела, покинула отчий дом и больше никогда в него не возвращалась. Она понятия не имела, где теперь ее семья, живы ли родители. Она просто внушала себе, что это ей безразлично. Правда, ей все же было любопытно, узнают ли о ее смерти родители, братья и сестра и тронет ли их эта новость хоть в малейшей степени.

Конечно, думала Иветта, в том, что произошло с ней с тех пор, проще всего винить те ранние годы, но это было бы неверно и несправедливо. Приехав на Запад, несмотря на свое начальное образование, она устроилась продавщицей в магазине в отделе детской одежды и полюбила эту работу. Ей нравилось помогать выбирать одежду для малышей. Тогда она чувствовала, что и сама хотела бы когда-нибудь иметь детей. Но она не стала бы обращаться с ними так, как обращались с ней в родительском доме. Однако на своем пути ей было суждено встретить Георгоса. Девушка, с которой она вместе работала, взяла ее как-то на политический митинг левых. Потом Иветта бывала еще на нескольких подобных митингах, где и встретилась с Георгосом… О Боже, что толку вспоминать об этом!

Иветта отдавала себе отчет, что к некоторым вещам у нее способностей не было. Она всегда испытывала трудности с оценкой разных фактов, да и в маленькой деревенской школе, которую она посещала до шестнадцати лет, учителя дали понять, что считают ее просто-напросто дубиной. Видимо, поэтому, когда Георгос уговаривал ее бросить работу и уйти с ним в подполье, чтобы создать организацию «Друзья свободы», Иветта не раскусила, во что она втягивается.

В то время все казалось невинным развлечением, которое обернулось тяжким испытанием в ее жизни. Лишь постепенно до сознания Иветты стало доходить, что наряду с Георгосом, Уэйдом, Ютом и Феликсом, она превратилась в преступницу, которую разыскивают власти. Осознав это, она ужаснулась.

Что с ней сделают, если поймают? Иветта думала о Патти Херст, на долю которой выпали страдания во имя Христа. Насколько тяжелее придется ей, Иветте, ведь о ее жертвенности говорить не приходится. Иветте вспомнилось, как Георгос и трое других революционеров от души смеялись над процессом Патти Херст, над тем, как истеблишмент в праведном гневе распинает одного из собственных рядов, причем не за совершенное преступление, а за измену ему, истеблишменту. Если бы Патти Херст, как сказал Георгос, в том конкретном случае оказалась бедной или чернокожей, как Анджела Дэвис, судьи отнеслись бы к ней с большим сочувствием. Херст «не повезло», что у ее старика были деньги.

Иветта хорошо помнила, как их группа смотрела телевизор и расходилась каждый раз, когда начинались репортажи о процессе. Теперь же она сама совершила преступление.

Сама мысль об этом вызывала у Иветты страх. Он распространялся, как раковая опухоль, заполняя каждый миг ее жизни. Совсем недавно она осознала, что Георгос больше ей не доверяет. Она замечала, что он как-то странно смотрит на нее. Он стал скрытен, не посвящал ее больше в свои новые планы. Иветта чувствовала: что бы ни произошло дальше, ее дни как соратницы Георгоса в общем-то сочтены.

Именно тогда, сама не понимая зачем, Иветта начала подслушивать разговоры и записывать их на магнитофон. Это было нетрудно. У Георгоса была разная аппаратура, и он показал Иветте, как ею пользоваться. С помощью скрытого микрофончика в мастерской и магнитофона в другой комнате она стала записывать разговоры Георгоса с Бердсонгом. Таким образом, прослушивая затем пленку, Иветта узнала об огнетушителях, начиненных взрывчаткой, в отеле «Христофор Колумб».

Кассеты, которые она отдала этой негритянке, представляли собой запись телефонных разговоров между Георгосом и Бердсонгом.

Зачем она это сделала? Даже теперь Иветта затруднялась ответить на этот вопрос. Это не было каким-то осознанным поступком, тут даже нечего себя обманывать. Судьба находившихся в отеле ее тоже не волновала, они были так далеко от нее. Возможно, ей хотелось спасти Георгоса, спасти его душу, если только она у него была, если она вообще была у кого-то из них, от того ужасного дела, которое он собирался осуществить.

У Иветты разболелась голова. Это всегда с ней происходило, когда надо было много думать. И все-таки ей не хотелось умирать! Но она знала, что должна это сделать. Иветта огляделась вокруг. Она шла не останавливаясь, не давая себе отчета в том, куда попала. Затем она поняла, что успела пройти больше, чем ей казалось.

Уже было видно то место, куда она стремилась. До него оставалось совсем немного. Это был небольшой, поросший травой холм, расположенный намного выше города и остававшийся в муниципальной собственности. Местные жители называли его Одиноким холмом. Название показалось Иветте очень даже подходящим — малолюдное место, поэтому она его и выбрала.

Последние двести ярдов, вот уже последняя улица и никаких домов вокруг, остается только подняться вверх по крутой узкой тропинке. Это расстояние она преодолела медленно. И все же пугавшая ее вершина приближалась чересчур быстро. До этого день был ясным, теперь же резкий холодный ветер нагнал свинцовые тучи.

Иветта дрожала. Под ней за городом расстилался океан, казавшийся ей серым и мрачным. Иветта села на траву и во второй раз открыла свою сумку. Первый раз это было в баре, она вынимала из нее магнитофонные кассеты. Иветта достала из сумки тяжелое устройство, которое несколько дней назад прихватила из мастерской Георгоса и припрятала до сегодняшнего утра. Это был удлиненный подрывной заряд — простой, но эффективный. Отрезок трубы, нашпигованный взрывчаткой. Труба была запаяна с обеих сторон, но на одном ее конце имелось маленькое отверстие для капсюля.

Иветта осторожно вставила капсюль и, как учил ее Георгос, прикрепила к капсюлю короткий фитиль, который теперь торчал из трубы. Фитиль был рассчитан на пять секунд — достаточно длительное время. Иветта снова открыла сумку и нащупала маленькую зажигалку. Пока она возилась с ней, руки ее тряслись. Из-за резкого ветра зажигалка то и дело гасла. Тогда она положила трубу со взрывчаткой на землю и прикрыла зажигалку ладонью. Раздался щелчок и вспыхнул огонь. Теперь она подняла бомбу, правда, не без труда, потому что ее еще больше охватывала дрожь, но Иветте все же удалось подтянуть конец фитиля к огню. Фитиль вспыхнул мгновенно. Одним быстрым движением Иветта отбросила зажигалку и прижала бомбу к груди. Закрыв глаза, она надеялась, что это будет не больно…

Глава 4

Подошел к концу второй день съезда Национального института энергетики. Все официальные мероприятия дня были завершены. Залы отеля опустели. Большинство делегатов и их жены — некоторые приехали с семьями — разошлись по своим номерам и люксам. Одни развлекались и выпивали, другие уже отошли ко сну. Некоторые молодые делегаты и более старшие гуляки разбрелись по городским барам, ресторанам, дискотекам, кабакам со стриптизом. Но даже они потянулись в отель. А к двум часам, когда закрываются ночные увеселительные заведения, к ним присоединились и остальные.

— Спокойной ночи, озорники. — Ним поцеловал Леа и Бенджи и выключил свет во второй спальне их люкса, где спали дети. Леа уже почти заснула и пробормотала в ответ что-то непонятное. Бенджи еще бодрствовал, хотя было уже далеко за полночь. Ему хотелось поделиться с отцом своими впечатлениями.

— Пап, а жить в отеле — это здорово.

— Но если долго, это влетит в копеечку, — сказал Ним. — Особенно когда некто по имени Бенджамин Голдман подписывает чеки прямо в номере.

Бенджи захихикал:

— А мне это нравится.

Ним разрешил Бенджи подписать счет за завтрак сегодня утром, а вечером Бенджи и Леа заказали себе на ужин стейки в номер, пока Ним и Руфь были на приеме, который устраивал НИЭ. Позже вся семья отправилась в кино, откуда они только что вернулись.

— Все, теперь спать, — распорядился Ним, — а то рука, которой ты подписываешь, завтра будет не в форме.

Руфь, слышавшая разговор через открытую дверь спальни, улыбнулась, когда Ним вошел в гостиную.

— Я могла бы сказать об этом и раньше, — сказала она. — Но я думаю, ты и сам знаешь, что дети тебя обожают.

— Разве они одни?

— Ну… — проговорила задумчиво Руфь. — Раз уж ты затронул эту тему, могу сказать, что есть одно-два исключения. Ну, например, Рей Паулсен.

Ним громко засмеялся:

— Это верно! Надо было видеть лицо Рея, когда он вернулся в конференц-зал с Эриком Хэмфри. Он думал, что президент снесет мне голову за то, что я сказал сегодня утром, а Эрик сделал все наоборот.

— Что же он все-таки сказал?

— Что-то насчет множества полученных поздравлений относительно моего выступления. Разве мог он остаться в меньшинстве? Потому и пришлось присоединиться к хору поздравлявших.

— Раз уж Эрик Хэмфри столь благосклонно к тебе отнесся, не считаешь ли ты, что намечается поворот к большей открытости в политике, чего ты так активно добивался?

Ним покачал головой:

— Я не уверен. Фракция Рея, девиз которой: «Не раскачивайте лодку», все еще достаточно влиятельная. Кроме того, лишь немногие в нашей компании сознают, что будущий электроэнергетический кризис уже не за горами. — Он потянулся и зевнул. — Ну да хватит переживаний на сон грядущий!

— Скоро уже утро, — поправила его Руфь. — Сейчас почти час ночи. Как бы там ни было, вчерашний день стал для тебя удачным. И я рада, что ты заслужил справедливую оценку в прессе. — Руфь показала на лежавший рядом вечерний выпуск «Калифорния экзэминер».

— Это настоящий сюрприз. — Ним несколько часов назад прочитал отчет «Экзэминер» о своем выступлении на съезде. — Никак не могу понять эту Молино. Я-то не сомневался, что она снова вонзит в меня нож да еще с удовольствием повернет его.

— Неужели ты до сих пор не знаешь, что мы, женщины, непредсказуемы? — проговорила Руфь, подбросив язвительно: — Я думала, твои исследования убедили тебя в этом.

— Наверное, я забыл. Вероятно, ты заметила, что в последнее время я ограничил масштабы своих исследований. — Он наклонился и нежно поцеловал ее в шею, затем опустился в кресло напротив. — Как ты себя чувствуешь?

— В общем нормально, правда, устаю быстрее обычного.

— Я хотел спросить тебя вот о чем. — Ним описал свой разговор с Леа и сказал, что, по его мнению, не следует скрывать от детей вопрос о здоровье Руфи, чтобы в случае неожиданного ухудшения они были к этому готовы. — Как и ты, надеюсь, что этого не случится, однако мы должны помнить о таком повороте событий.

— Я тоже много думала об этом, — сказала ему Руфь. — Можешь возложить это на меня. В течение ближайших нескольких дней я выберу время и им расскажу.

Ним подумал, что ему не мешало бы так же все предвидеть. Руфь с ее здравомыслием и умением преодолевать трудности все сделает так, как это лучше всего для семьи.

— Спасибо, — сказал он.

Они еще некоторое время продолжали беседовать, спокойно и непринужденно, получая удовольствие от общения друг с другом. Потом Ним взял Руфь за руки.

— Ты устала. Я тоже. Пойдем спать.

Взявшись за руки, они отправились в спальню. Прежде чем выключить свет, он заметил время: половина второго. Они уснули почти сразу в объятиях друг друга.

* * *

В четверти мили от отеля Георгос Уинслоу Арчамболт сидел один в красном пикапе службы противопожарной безопасности. Он никак не мог дождаться трех часов ночи, когда начнут взрываться бомбы. Волнение Георгоса закипало, как в котле, возбуждая его сексуально. Поэтому несколько минут назад ему даже пришлось прибегнуть к мастурбации.

Просто трудно себе представить: так хорошо и гладко все шло. Отлично все было разыграно! С того самого момента, когда полиция расчистила дорогу к отелю для пикапа «Друзей свободы», их останавливали только дважды. Юта о чем-то спросил секьюрити в штатском, а Георгосу задал вопрос помощник управляющего, с которым он столкнулся в служебном лифте. Оба инцидента заставили Юта и Георгоса поволноваться, но предъявленные ими удостоверения сняли всякие сомнения. И в первом, и во втором случаях не вызвало подозрения отсутствие заказа-наряда на гостиничном бланке. В принципе так все и было задумано: ну кто станет препятствовать установке столь важных атрибутов противопожарной безопасности, как огнетушители? А те немногие, кто обратил на это внимание, решат, что кто-то распорядился о принятии дополнительных противопожарных мер.

Теперь оставалось только ждать — самая волнительная часть всей операции. Он специально припарковал машину на некотором расстоянии от отеля, чтобы не быть замеченным и, если потребуется, иметь возможность побыстрее унести ноги. Он подойдет к отелю ближе на своих двоих непосредственно перед тем, как начнется самое веселье.

Как только отель будет объят пламенем и люди окажутся в ловушке, Георгос позвонит на радиостанцию и передаст уже подготовленное им заявление. Оно содержало новые требования, то есть старые плюс некоторые новые. Его приказы будут исполняться немедленно, если эти фашистские власти осознают силу и изобретательность «Друзей свободы».

Георгос представлял себе, как власть имущие станут пресмыкаться перед ним… Только одна маленькая деталь беспокоила его — неожиданное исчезновение Иветты. Он сознавал, что дал слабину, и от этого ему было стыдно. Он должен был ликвидировать женщину еще несколько недель назад. Когда она вернется, в чем Георгос не сомневался, он проделает это немедленно. Тем не менее он был рад, что скрыл от Иветты свои планы относительно операции в отеле. О, этот исторический день войдет в анналы!

Может быть, в двадцатый раз с тех пор, как он приехал сюда, Георгос взглянул на часы. Час сорок. Значит, оставалось еще час и двадцать минут.

Так, на всякий случай, хотя в действительности он не считал это необходимым, Дейви Бердсонг продумал свое алиби. Он находился за городом, примерно в двадцати милях от отеля «Христофор Колумб», и собирался там оставаться до окончания операции. Несколько часов назад он прочитал, кстати сказать, не бесплатно, часовую лекцию для группы взрослых слушателей на тему «Социалистический идеал». На последующую дискуссию было потрачено еще девяносто минут. Теперь он находился в окружении десятка скучных, надоедливых людей из этой группы, которые переместились в дом одного из них, чтобы продолжить болтовню о международной политике, о которой имели туманное представление. За всеми этими разговорами они обильно поглощали пиво и кофе. Бердсонг считал, что все это затянется до рассвета. Что ж, пусть все так и будет! Время от времени Бердсонг позволял себе реплики, чтобы всем запомнилось, что он остался среди участников этой тусовки. У Дейви Бердсонга тоже имелось напечатанное на машинке заявление для прессы. Копия лежала у него в кармане и начиналась так.

Народная организация потребителей «Энергия и свет для народа» подтверждает, что выступает против всякого насилия. Мы неизменно сожалеем о применении насилия, и особенно в связи со взрывами в отеле «Христофор Колумб» прошлой ночью, — заявил Дейви Бердсонг, руководитель организации «Энергия и свет для народа». — «Энергия и свет для народа» будет продолжать свои мирные усилия от имени…

Бердсонг улыбнулся, вспомнив о заготовленном документе, и проверил часы. Они показывали час сорок пять.

Нэнси Молино все еще была на той поздней вечеринке. Все было очень мило, но она собралась уходить. Во-первых, сказывалась усталость. Сегодня выдался один из тех насыщенных дней, когда ей едва удавалось выкроить минутку для себя. Во-вторых, нестерпимо ныла челюсть. Чертов дантист так рассверлил зуб, словно собирался прорыть целый туннель для новой линии метро, а когда она сказала ему об этом, он только рассмеялся. Несмотря на боль, Нэнси была уверена, что выспится сегодня, и мечтала лишь о том, как погрузится в свою постель с шелковыми простынями.

Пожелав спокойной ночи хозяевам, жившим в пентхаусе недалеко от центра города, она спустилась вниз на лифте. Портье уже приготовил ей машину. Дав ему на чай, Нэнси проверила время. Час пятьдесят. Ее квартал находился меньше чем в десяти минутах езды. Если повезет, она может быть в постели уже в самом начале третьего. Вдруг она вспомнила, что собиралась прослушать сегодня пленки, которые дала та девушка, Иветта. Ну да ладно, она и так долго возилась с этой историей. Одним днем раньше или позже. Может, она встанет пораньше и прослушает эти пленки, а уже потом отправится в свой «Экзэминер».

Глава 5

Нэнси Молино любила комфорт, и ее шикарная квартира в высотном доме подтверждала это. Бежевый ковер от Старка в гостиной хорошо гармонировал с льняными оконными занавесями. Пейсовский кофейный столик из светлого дуба с тонированным стеклом стоял перед диваном с мягкими замшевыми подушками из «Клэренс-хаус» (шведская мебель). Акриловый Калдер был подлинным, как и масляный холст Роя Лихтенштейна, висевший в спальне Нэнси. Огромные, во всю стену, окна столовой выходили во внутренний дворик с небольшим садом. Из них открывался вид на порт. При необходимости Нэнси могла бы жить и в любом другом месте сообразно собственным доходам, но она уже давно получила доступ к деньгам своего отца. Он их честно заработал, так что почему бы ими не воспользоваться? Ничто не мешало ей это сделать.

Тем не менее Нэнси проявляла осторожность, она не хотела, чтобы ее коллеги знали о том, в какой роскоши она живет, поэтому никогда не приводила никого из них сюда.

Расхаживая по квартире и готовясь ко сну, Нэнси положила те самые кассеты возле своего стереомагнитофона, чтобы послушать их утром. Войдя в квартиру несколько минут назад, она включила радиоприемник, который всегда был настроен на станцию, круглосуточно передающую в основном музыку. Чистя зубы в ванной, она краем уха уловила, что музыка прервалась, уступив место сводке новостей.

— «…В Вашингтоне все больше дает знать о себе уныние в связи с надвигающимся нефтяным кризисом… Госсекретарь прибыл в Саудовскую Аравию для возобновления переговоров… Вчера поздно вечером сенат одобрил увеличение предела государственного долга… Кремль снова объявил о шпионаже со стороны западных журналистов… Местные новости. Новые обвинения городских властей в коррупции… плата за автобусные и скоростные перевозки может возрасти вслед за повышением заработной платы… полиция просит оказать помощь в опознании тела молодой женщины, предположительно совершившей самоубийство и обнаруженной сегодня днем на Одиноком холме… осколки бомбы на месте… Хотя тело сильно изуродовано, на одной руке женщины отсутствуют два пальца, отмечены и другие повреждения, связанные, по-видимому, с более ранней травмой…»

У Нэнси выпала из рук зубная щетка. Она действительно это слышала или ей показалось? Нэнси решила позвонить на радиостанцию, чтобы ей подтвердили последнюю часть новостей. Но потом поняла, что не стоит этого делать. Она внятно расслышала, что речь шла об Иветте. О Боже! Нэнси позволила девочке уйти и не догнала ее. А могла ли она ей помочь? И что означала произнесенная Иветтой фраза: «Я больше не боюсь»? Теперь Нэнси стало ясно почему. А она до сих пор не прослушала пленки. Нэнси вдруг насторожилась, прежнюю усталость как ветром сдуло. Она накинула кимоно, включила свет в комнате и вставила первую кассету в магнитофон. Вначале на пленке была пауза, во время которой Нэнси устроилась в кресле, положила на колени блокнот и взяла карандаш. Затем послышался неуверенный голос Иветты. С первых же слов Нэнси выпрямилась и сосредоточилась.

— Это о «Друзьях свободы», обо всех этих взрывах и убийствах. Где находятся «Друзья свободы»? На Крокер-стрит, сто семнадцать. Лидер — Георгос Арчамболт, у него еще есть среднее имя — Уинслоу, он любит его употреблять. Я — женщина Георгоса. Я тоже была с ними до недавних пор. Как и Дейви Бердсонг, который приносит деньги на покупку взрывчатки и других вещей.

От неожиданности Нэнси раскрыла рот. Все тело охватила дрожь. Ее карандаш забегал по бумаге. Сначала на пленке в основном была записана Иветта. Затем послышались два мужских голоса. Один из них принадлежал скорее всего Георгосу, о котором ей рассказывала Иветта, другой — Дейви Бердсонгу. Первая сторона первой пленки закончилась. Магнитофон Нэнси имел автоматический реверс, и вторая сторона сразу продолжила первую. Снова в основном голос Иветты. Она описывала ночь на холме близ Милфилда. Взрыв на подстанции, убийство двух охранников. Возбуждение Нэнси росло. Ей с трудом верилось — у нее в руках такая грандиозная сенсация, и только у нее одной. Она продолжала слушать и записывать. Теперь опять Георгос и Бердсонг. Они что-то обсуждают, о чем-то договариваются… отель «Христофор Колумб»… бомбы, замаскированные под огнетушители… красный пикап… служба противопожарной безопасности… второй день работы съезда Национального института энергетики… три часа ночи… У Нэнси по спине побежали мурашки. Она быстро просчитала в голове, взглянула на часы и бросилась к телефону. Самое главное теперь не упустить время. А репортаж подождет. Когда Нэнси набирала номер 911 для срочного вызова полиции, ее рука дрожала.

Глава 6

Дежурный лейтенант оперативного отдела полиции понял, что должен быстро принять решение. Несколько мгновений назад диспетчер принял вызов Нэнси Молино, полученный по номеру 911, зафиксировал информацию и просигналил лейтенанту, чтобы тот подключился к разговору. Кратко выслушав звонившую, лейтенант стал задавать ей вопросы. Она представилась репортером газеты «Калифорния экзэминер» Нэнси Молино. Она объяснила, как в ее руки попали пленки и какую страшную информацию они содержали.

— Я знаю о вас, мисс Молино, — сказал лейтенант. — Вы звоните из газеты?

— Нет. Из своей квартиры.

— Адрес, пожалуйста.

Она назвала.

— Вы занесены в телефонную книгу?

— Да. На фамилию Молино Н.

— Пожалуйста, положите трубку, — сказал лейтенант. — Вам немедленно перезвонят.

Полицейский диспетчер, один из двадцати таких же, как он, принимающих срочные вызовы, сразу нашел нужный номер в городском телефонном справочнике. Он записал его на листке бумаги и передал лейтенанту. Тот быстро набрал нужные цифры на кнопочном аппарате и стал ждать. Нэнси ответила с первого же звонка.

— Мисс Молино, это вы только что звонили в полицию?

— Да.

— Спасибо. Мы обязаны были проверить. Где вас можно будет найти, если позже в этом возникнет необходимость?

— В отеле «Христофор Колумб», — ответила Нэнси. — Где же еще, черт возьми? — Она положила трубку.

Лейтенант полиции быстро прокрутил информацию в своих мозгах. Итак, он удостоверился, что звонок был подлинным, звонил явно не маньяк. Но достаточно ли было этой информации, чтобы оправдать эвакуацию самого большого отеля в городе? Ведь это обернется настоящим хаосом среди ночи.

Обычно, если поступали предупреждения о заложенных бомбах — а их в течение года полиция получала не одну сотню, — соблюдалась следующая процедура: на место предполагаемого взрыва направлялась оперативная группа в составе сержанта и двух или трех патрульных для того, чтобы разобраться на месте. Если предупреждения подтверждались или были малейшие основания для вывода о подлинности информации, в оперативный отдел поступала срочная телефонограмма, и тогда уже предпринимались чрезвычайные меры.

Радиосвязь в таких случаях никогда не использовалась. Во-первых, если бомба действительно заложена, радиосигнал мог привести ее в действие. Во-вторых, поскольку кто угодно мог перехватить и подслушать полицейское радио, полиция старалась по возможности воспрепятствовать появлению журналистов и зевак на месте событий. Но если только что полученное предупреждение оказалось достоверным, а связанная с ним опасность реальной, на исполнение традиционной процедуры уже не остается времени. В дневное время с помощью объединенных штурмовых сил полиции и пожарных такой огромный отель, как «Христофор Колумб», можно эвакуировать за полчаса. Ночью же на это ушло бы больше времени — практически целый час, если все будут работать собранно и еще если им будет сопутствовать удача.

Ночная эвакуация порождала особые проблемы. Ведь всегда существуют крепко спящие, пьяные, скептически настроенные, тайные любовники, не желающие афишировать свои связи. Поэтому приходится проверять буквально каждый номер с использованием ключей-отмычек. Но в том-то и дело, что часа в распоряжении полиции уже не было. Лейтенант взглянул на большие настенные часы. Они показывали — два часа двадцать одну минуту.

Журналистка сказала, что бомба или бомбы могли взорваться в три. Правда это или нет? Как бы ему хотелось, черт побери, чтобы рядом оказался старший офицер, который взял бы на себя всю ответственность. Но на это тоже не было времени. И тогда лейтенант принял единственно возможное решение, отдав приказ начать эвакуацию отеля «Христофор Колумб».

Из оперативного центра немедленно последовало с полдюжины телефонных звонков. Прежде всего звонки предназначались центральной полиции района и пожарным подразделениям. Пожарным машинам и всем свободным полицейским машинам надлежало немедленно прибыть к месту происшествия. Затем последовал звонок начальнику отдела полиции и заместителю начальника пожарной службы, которые вдвоем должны возглавить эвакуацию отеля. Одновременно было поднято по тревоге тактическое подразделение полиции, включавшее в себя экспертов по обезвреживанию заложенных бомб. После этого — звонок в находившуюся поблизости воинскую часть с просьбой о предоставлении специалистов того же профиля из артиллерийско-саперного взвода. Ожидалось прибытие специальных отрядов по приказу полицейских управлений из близлежащих городов. Были затребованы машины «скорой помощи», некоторые наверняка понадобятся. В соответствии с действующей инструкцией в подобной чрезвычайной обстановке были поставлены в известность все городские руководители и руководители пожарной службы, большинство из которых были практически подняты с постели. Дежурный лейтенант говорил по телефону с ночным администратором отеля «Христофор Колумб».

— Мы располагаем сведениями, которые, мы считаем, соответствуют действительности. В вашем отеле заложены бомбы. Мы рекомендуем вам приступить к немедленной эвакуации. Полицейские подразделения и пожарные расчеты уже выехали на место.

Слово «рекомендуем» было употреблено не случайно. Фактически лейтенант не имел полномочий отдавать приказ об эвакуации. Любое подобное решение может исходить только от дирекции отеля. К счастью, ночной администратор не был педантом и дураком.

— Я включу сигнал тревоги, — ответил он. — Наш персонал будет делать то, что вы скажете.

Как в запущенной военной машине, отданный приказ доходил до того, кого он касался. Мгновенно были мобилизованы люди, приведена в состояние боевой готовности специальная техника, усилиями отдельных звеньев формировалась общая картина. В результате оперативному центру оставалось лишь управлять операцией согласно поступающим донесениям. Тем не менее оставались без ответа два жизненно важных вопроса. Произойдут ли в три часа взрывы? И если допустить, что произойдут, то можно ли эффективно очистить отель за оставшееся время — какие-то тридцать шесть минут?

Нэнси Молино решила, что исполнила свой долг перед человечеством. Теперь снова можно вернуться к своему журналистскому ремеслу. Она все еще находилась в своей квартире, хотя уже была готова выйти из дома. Почти в дверях Нэнси позвонила ночному редактору в «Экзэминер» и поставила его обо всем в известность. Он быстро задавал вопросы, и Нэнси почувствовала, что его охватывает волнение от одной мысли о грандиозном сенсационном материале для газеты.

— Я отправляюсь в отель, — сказала ему Нэнси. — Потом заеду в редакцию и все напишу. — Она знала безо всяких напоминаний, что все связанные с газетой фотографы будут незамедлительно направлены на место событий. — И еще кое-что. У меня есть две магнитофонные кассеты. Мне пришлось сказать о них полиции, и они наверняка потребуются как улики. Это значит, что их конфискуют. Поэтому нам надо срочно сделать копии.

Они договорились, что курьер встретится с Нэнси в отеле, заберет у нее пленки и, не теряя времени, доставит их редактору, специализирующемуся на увеселительных мероприятиях. У этого чудака, пишущего о развлечениях, была своя звуковая лаборатория. Было известно, что сейчас он дома. Его предупредили, что пленки уже в пути. Копии пленок и переносное проигрывающее устройство будут ожидать Нэнси в редакции после ее возвращения из отеля. Уже на пороге Нэнси вспомнила еще одну вещь. Она бросилась назад к телефону и набрала по памяти номер отеля «Христофор Колумб». Когда ей ответили, она сказала:

— Дайте мне номер Нимрода Голдмана!

Ниму снилось, что электрическая система «ГСП энд Л» отказывала. Одна за другой выходили из строя генераторные станции системы, пока не осталась одна только «Ла Мишен № 5». Затем точно так же, как случилось прошлым летом в день гибели Уолтера Тэлбота, приборная панель «Ла Мишен № 5» стала подавать предупредительные сигналы: замелькали огоньки и раздались пронзительные звонки. Потом огоньки погасли, но звон не стихал, вонзаясь в сознание Нима, пока он не проснулся и не понял, что на тумбочке около кровати надрывается телефон. Спросонья вытянув руку, он поднял трубку.

— Голдман! Это вы, Голдман?

— Да.

— Это Нэнси Молино. Слушайте меня!

— Кто это?

— Нэнси Молино, идиот!

На него накатилось безотчетное раздражение, от чего он проснулся.

— Молино, вы что, не знаете, что сейчас ночь?

— Заткнись и слушай, Голдман! Пробудись же ты наконец! Вы и ваша семья в опасности. Поверьте мне…

Приподнявшись на локте, Ним сказал:

— Я не верю вам… — Потом вспомнил ее вчерашнюю статью и замолчал.

— Голдман, выводите свою семью из отеля! Сейчас же! Не мешкайте ни минуты! Скоро начнут взрываться бомбы.

Только теперь он полностью встряхнулся ото сна.

— Что за глупая шутка? Если это…

— Это не шутка. — В голосе Молино послышалась мольба. — О, ради Бога, поверьте мне! «Друзья свободы», эти подонки, заложили бомбы, замаскированные под огнетушители. Забирайте жену и детей…

Слова «Друзья свободы» убедили его. Он подумал об отеле, заполненном участниками съезда.

— А как же другие?

— Объявлена тревога. Торопитесь!

— Хорошо!

— Увидимся на улице, — сказала Нэнси, но ее слова Ним уже не слышал. Швырнув телефонную трубку, он стал трясти Руфь за плечи.

Уже через несколько минут сонных, ничего не понимающих, еще в пижамах, плачущих детей и жену Ним вывел из номера. Он направился к пожарной лестнице, хорошо понимая, что нельзя пользоваться лифтами: если они выйдут из строя, можно оказаться в ловушке. Когда семья стала спускаться с двадцать шестого этажа, с улицы донеслись звуки сирены. Сначала едва слышные, потом все громче. Они успели спуститься на три этажа, когда по всему отелю разнесся пронзительный сигнал пожарной тревоги.

Это была ночь отважных и героических поступков. Некоторые прошли незамеченными, другие обратили на себя внимание.

Эвакуация отеля проходила быстро и в основном спокойно. Полицейские и пожарные без задержки продвигались по этажам. Они стучали в двери, кричали, подгоняли людей, предупреждая, чтобы никто не пользовался лифтом. С помощью персонала отеля они открывали двери, чтобы проверить номера, в которых не отвечали на стук в дверь. Все это время не переставая звучал сигнал пожарной тревоги.

Кое-кто из постояльцев стал протестовать и скандалить. Горстку особо воинственно настроенных удалось охладить только угрозой ареста, после чего они, подчинившись, стали спускаться вместе со всеми. Мало кто, если вообще были такие среди проживавших в отеле, точно представлял себе, что реально происходило. Но они ощущали нависшую опасность, поэтому действовали быстро, надевали лишь минимум одежды, оставляя вещи в номерах.

Один мужчина, спросонку подчинившийся отданным приказаниям, добрался уже до двери на лестницу на своем этаже, когда понял, что он совсем голый. Улыбающийся пожарный разрешил ему вернуться, чтобы надеть брюки и рубашку.

Эвакуация была в самом разгаре, когда на трех грузовиках с включенными сиренами прибыл специальный отряд полиции в полном снаряжении. Саперы рассредоточились по всему отелю и быстро, но тщательно проверяли каждый попавшийся им на глаза огнетушитель. Если возникало подозрение, что в огнетушителе заложена бомба, вокруг него затягивали веревочную петлю, затем, опуская ее понемногу, саперы-взрывники расходились как можно дальше в разные стороны. Убедившись, что в опасной зоне нет людей, дергали за веревку, в результате чего огнетушители опрокидывались. Как правило, такой манипуляции оказывалось достаточно, чтобы взорвать мину-ловушку. Тем не менее взрывов не последовало, и после каждой такой проверки огнетушители выносились на улицу. Это было связано с огромной опасностью, однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, приходилось идти на этот риск. На улице грузовики быстро увозили огнетушители с зажигательной начинкой к дамбе, расположенной в пустынной части берега, и там сбрасывали в воду.

Вскоре после того, как специальный отряд полиции приступил к операции, к нему присоединилось армейское подразделение, состоявшее из полудюжины офицеров и сержантов, помогавших ускорить обезвреживание бомб. Через двадцать минут после объявления тревоги стало ясно, что эвакуация происходит даже быстрее, чем ожидалось. Выросли шансы вывести из отеля основную массу людей до трех часов ночи.

К этому моменту все улицы, ведущие к отелю, были забиты машинами пожарных, полиции, «скорой помощи» со световыми сигналами. Только что подрулил огромный фургон, принадлежащий городской аварийной службе. В нем прямо на месте событий располагался командный пост. До этого уже прибыли два сверхмощных грузовика «ГСП энд Л». Экипаж одного остался на месте на случай возникновения проблем, связанных с энергоснабжением, другой стал перекрывать подачу газа по уличной магистрали.

На место событий прибывало все больше представителей прессы, телевидения и радио. Они нетерпеливо задавали вопросы любому, кто мог что-либо сказать по сути происходящего. Две местные радиостанции передавали прямые репортажи с места событий. Новость уже стала международной: «Ассошиэйтед пресс» и ЮПИ распространили сводки по всей стране и за рубежом.

В центре всеобщего внимания была Нэнси Молино. Ее окружала группа из нескольких полицейских детективов, специальный представитель ФБР и молодой помощник прокурора округа (он был в списке, находившемся в оперативном центре полиции). Нэнси отвечала на все вопросы, на какие только могла. Однако она уходила от ответа на вопрос о двух кассетах, которые, согласно договоренности, были у нее изъяты. Она пообещала суровому, почти угрожавшему ей помощнику прокурора, что ему их передадут в течение двух часов.

Один детектив, после того как его начальство посовещалось с помощником прокурора, покинул группу, обступившую Нэнси, чтобы отдать два распоряжения: устроить облаву на Крокер-стрит, 117, и арестовать Георгоса Арчамболта и Дейви Бердсонга. Все это время полицейские и пожарные продолжали эвакуацию отеля.

В подобной ситуации травмы были неизбежны. Одна пожилая женщина поскользнулась на бетонной аварийной лестнице и упала, повредив бедро и запястье. Стонущую от боли бригада «скорой помощи» унесла на носилках. У представителя энергетической компании из Новой Англии случился сердечный приступ после того, как он спустился по лестнице на двадцать этажей вниз. Он умер по дороге в больницу. Еще одна женщина упала и получила сотрясение мозга.

Несколько человек отделались царапинами и синяками, полученными в спешке и толкотне на лестнице. Однако никакой паники отмечено не было. Незнакомые люди помогали друг другу. Никто не старался пролезть первым. Некоторые весельчаки своими шутками старались подбодрить приунывших.

Внизу всех эвакуированных собрали на боковой улице в двух кварталах от отеля. Она была перегорожена полицейскими машинами. К счастью, ночь выдалась теплой, и вроде бы никто не страдал от недостатка одежды. Через некоторое время подъехал фургон Красного Креста, и его добровольные помощники стали раздавать кофе, делая все, что было в их силах, чтобы успокоить людей.

Ним Голдман с семьей оказался среди первых групп, прибывших на отведенное для эвакуированных место. Между тем Леа и Бенджи окончательно проснулись. Уже не беспокоясь больше за жизнь Руфи и детей, несмотря на возражения жены, Ним вернулся в отель. Впоследствии он понял, что это было безрассудной бравадой, но тогда его подталкивало общее пьянящее возбуждение и размышления о двух важных моментах. Во-первых, Нэнси Молино вскользь упомянула по телефону о бомбах, замаскированных под огнетушители; во-вторых, не далее как вчера один молодой человек установил огнетушитель за креслом на первом этаже отеля, за чем наблюдали Ним и Уолли Тэлбот. Пока в отеле еще оставалось много людей, Ним хотел убедиться, найден ли этот злосчастный огнетушитель.

Было уже без малого три часа. Несмотря на поток возбужденных людей, устремившихся из отеля через главный вход, Ниму удалось протолкнуться внутрь. В холле отеля он попробовал привлечь внимание пожарного, но тот отстранил его со словами «Не сейчас, дружище» и устремился вверх по лестнице. Рядом с ним не оказалось никого из администрации, кто был бы не занят. И тогда Ним сам направился туда, где видел огнетушитель.

— Мистер Голдман! Мистер Голдман! — Крик долетел до него справа. К нему спешил невысокий человек в штатском с металлическим значком сотрудника службы безопасности «ГСП энд Л» на нагрудном кармане пиджака. Это был Арт Ромео, хитроватый на вид, низкорослый заместитель Гарри Лондона. Как выяснилось, значок «ГСП энд Л» давал его обладателю определенные полномочия. Значительно позже Ним узнал, что Арт оказался в отеле, где уже после полуночи играл в покер со своими дружками из другой энергетической компании. Тогда и была объявлена тревога. Он быстро прицепил значок и стал помогать в эвакуации.

— Мистер Голдман! Вам отсюда лучше уйти!

— Забудь об этом! Мне нужна помощь. — Ним быстро рассказал об огнетушителе, в который, как он заподозрил, была заложена бомба.

— Где же он, сэр?

— Да вон там. — Ним направился туда, где сидел еще вчера, и отодвинул кресло. Красный огнетушитель так и стоял там, где его оставил молодой человек в комбинезоне.

Голос Арта Ромео зазвучал с начальственной интонацией:

— Отойдите в сторону! Отодвиньтесь! Ну!

— Нет, вначале надо…

То, что случилось потом, произошло так стремительно, что впоследствии Ним не мог восстановить ход событий. Он услышал крик Ромео:

— Сюда! Сюда! — Внезапно рядом с Нимом оказались два дюжих полицейских, и Ромео объяснил им: — Этот человек отказывается уходить. Выведите его!

Не задавая никаких вопросов, полицейские схватили Нима и грубо, за руки и за ноги, лицом вниз, потащили к центральному входу. Когда Нима вытащили наружу, ему удалось обернуться. Маленький Арт Ромео поднял огнетушитель и, обхватив его обеими руками, понес. Не обращая внимания на протесты Нима, полицейские продолжали тащить его к зоне эвакуации. Только в нескольких ярдах от зоны его отпустили. Один из полицейских сказал:

— Если вы вернетесь, мистер, мы вас арестуем, увезем отсюда и предъявим вам обвинение. Мы делаем это ради вашей же безопасности.

В это самое время раздался сильный взрыв, а следом за ним — звон разлетевшегося вдребезги стекла. В последующие дни, основываясь на свидетельских показаниях и официальных сообщениях, удалось свести воедино отдельные фазы происшедшего.

Благодаря информации, представленной Нэнси Молино полицейскому оперативному центру, специальный отряд по обезвреживанию заложенных бомб знал, что мощные фугасные бомбы следует искать на первом и антресольном этажах, а зажигательные бомбы — на верхних этажах отеля. Саперы считали, что обнаружили все мощные фугасные бомбы и с помощью военных обезвредили их. Представитель этого отряда заявил на следующий день:

— Мы и армейские ребята в данной ситуации рискнули сделать то, на что не решились бы в обычной обстановке. Наш риск оправдался. Если бы мы просчитались со временем… Боже, сохрани нас всех!

Тем не менее отряд ошибался, полагая, что обнаружил все фугасные бомбы. Единственная, которую они не нашли, была та самая, о которой вспомнил Ним. Когда Арт Ромео бесстрашно подхватил бомбу и, пошатываясь, вынес ее из здания отеля в то место, откуда грузовики вывозили обезвреженные бомбы к морю, весь специальный отряд находился на верхних этажах, лихорадочно разыскивая зажигательные бомбы.

Всего через несколько секунд после того, как Арт Ромео поставил фугасную бомбу на землю, она взорвалась. Рядом с ним никого больше не было. Ромео мгновенно разорвало на части. Почти во всех соседних домах и в стоящих поблизости машинах вылетели стекла. Трудно себе представить, но при этом никто больше не пострадал.

Когда гул взрыва затих, несколько женщин вскрикнули, а мужчины выругались. В психологическом отношении взрыв стал поворотным пунктом. Теперь уже никто не сомневался в необходимости эвакуации. Тут же утихли всякие разговоры. Отвергая любую мысль о возвращении в отель, некоторые стали быстро покидать место событий, чтобы самостоятельно позаботиться о проведении остатка ночи. В самом же отеле, хотя людей там больше не осталось, операция продолжалась.

Из примерно двадцати пяти зажигательных бомб, которые установили Георгос Арчамболт и его сообщники-террористы на верхних этажах, восемь так и не были обнаружены и обезврежены. Они взорвались сразу после трех часов. Начались сильные пожары. Чтобы укротить пламя, потребовалось более часа времени. К этому времени этажи, где находились взрывные устройства, выгорели дотла.

Всем стало ясно, что без предварительного предупреждения и эвакуации число жертв было бы неизмеримо больше. Погибли двое полицейских и трое пожарных. Еще двое пожарных были тяжело ранены. Все они оказались вблизи разорвавшихся зажигательных бомб.

С рассветом борьба с последствиями взрывов продолжилась. Большинство бывших обитателей отеля «Христофор Колумб» было обеспечено жильем в других местах. Позже, днем, те, кто мог, вернулся, чтобы забрать свои вещи и потом уже разъехаться по домам. По единодушному согласию съезд НИЭ был отменен.

Ним отвез Руфь, Леа и Бенджи домой на такси. Он хотел поблагодарить Нэнси Молино за ее телефонный звонок, но, увидев, что она все еще в центре всеобщего внимания, решил сделать это позже. Когда Ним и его семья уехали, к машинам, находившимся на месте события, добавились машины из морга.

Вскоре после взрыва, жертвой которого стал Арт Ромео, Георгос Арчамболт, рыдая, бросился туда, где стоял его красный пикап. Все пошло не так! Все! Георгос не мог ничего понять.

Когда на часах было двадцать пять минут третьего, он был озадачен, услышав приближение множества сирен к тому месту, где он сидел в своем пикапе. Какие-то мгновения спустя мимо промчались пожарные машины и полицейские автомобили, явно направляясь к отелю «Христофор Колумб».

Пробегали минуты, интенсивность движения нарастала, машин становилось все больше и больше. Теперь Георгос по-настоящему встревожился. Без двадцати три он уже не мог просто ждать. Вылез из машины, закрыл ее и направился к отелю. Ему удалось подобраться вплотную к полицейским машинам, блокировавшим отель.

Георгос находился достаточно близко, чтобы с ужасом наблюдать людей, выходящих из отеля. Многие были в ночном белье, их подгоняли полицейские и пожарные. Предполагалось, что эти люди будут находиться внутри, когда начнут рваться бомбы и отель загорится! Тогда бы никто оттуда не вышел живым. Георгоса так и подмывало замахать руками и крикнуть: «Вернитесь! Вернитесь назад!» Но он понимал, что этим ничего не добьется и только привлечет к себе ненужное внимание.

Потом он увидел, как некоторые из тщательно установленных им бомб-огнетушителей стали выносить из отеля люди, которые не имели права во все это вмешиваться. Затем огнетушители куда-то быстро увозили на грузовиках. Все планы Георгоса рушились на глазах. Вот если бы он установил в отеле мины-ловушки, правда, с этим пришлось бы дополнительно повозиться, зато они мгновенно взорвались бы при малейшем прикосновении. А ведь он ни секунды не сомневался, что все пройдет как надо. Теперь же у «Друзей свободы» украли их славную победу.

От огорчения Георгос не сдержался и заплакал. Даже когда он услышал оглушающий взрыв фугасной бомбы на улице, это не утешило его и он пошел назад. Как же все это произошло? Почему он потерпел поражение? Какими окольными путями враг сумел все разнюхать? Он с горечью и злобой наблюдал за пожарными и полицией, этими слепыми, невежественными рабами фашистского капитализма. В этот момент Георгос понял, что его могут опознать, и бросился бежать.

Автомобиль стоял там же, где он его оставил. Казалось, никто и не заметил, как он сел в него и уехал, хотя в прилегающих зданиях горели огни и зеваки, привлеченные шумом и всеобщей суматохой, спешили к отелю. Как-то подсознательно Георгос направился на Крокер-стрит. Но потом засомневался — а безопасно ли это? Скоро все прояснилось. Повернув на Крокер-стрит с дальнего от дома № 117 конца улицы, он увидел, что дальше она блокирована полицейскими машинами. Через мгновение он услышал звуки выстрелов. Стрельба, пауза, затем опять стрельба. Георгос понял, что Уэйд, Ют и Феликс, которые предпочли в эту ночь остаться дома, оказались в ловушке.

Ему отчаянно хотелось быть сейчас рядом с ними и, если потребуется, умереть смертью храбрых. Но сейчас уже не было возможности ни прорваться туда, ни выбраться оттуда. Быстро, насколько это возможно, чтобы не привлечь к себе внимания, Георгос развернул машину и поехал в обратном направлении. Теперь для него осталась единственная возможность — спрятаться в квартире в Норд-Касле, которая и предусматривалась на такой, как этот, крайний случай.

Георгос сидел за рулем, тщательно все прикидывая и просчитывая. Если о нем известно, полиция станет его разыскивать. Не исключено, что они уже расставили свои сети, поэтому ему надо поскорее скрыться. По всей вероятности, эти свиньи уже знают о пикапе службы противопожарной безопасности и займутся его поисками. Значит, машину придется бросить, однако только неподалеку от нового убежища. Георгос прибавил скорость. В одном нельзя рисковать, решил он, — оставлять машину слишком близко от квартиры, иначе она выдаст его местонахождение.

Он уже подъезжал к Норд-Каслу. Насколько можно приблизиться к новой явочной квартире? Георгос решил, что на расстояние одной мили. Наконец он прижался к бордюру, выключил двигатель и вышел из машины, даже не подумав о том, чтобы запереть дверь или хотя бы вынуть ключ зажигания. По его расчетам, полицейским покажется, что его ждала машина и он поменял автомобиль, а может быть, сел в ночной автобус или взял такси. Любая из этих версий позволяла надеяться, что найти его нынешнее местонахождение будет непросто.

Однако Георгос не мог знать, что один пьянчужка, пришедший в себя после выпитой накануне кварты дешевого вина, торчал в дверном проеме напротив того самого места, где остановилась машина службы противопожарной безопасности. Этот тип уже достаточно протрезвел, чтобы заметить, как подъехал пикап и вышедший из него Георгос куда-то отправился пешком.

Георгос шел быстрым шагом. Улицы были тихими и почти безлюдными, и по пути к новому убежищу Георгос старался никому не попадаться на глаза. Никто так и не обратил на него внимания и не пытался это сделать, и уже через четверть часа, открыв дверь, Георгос с облегчением переступил порог квартиры.

Примерно в это же время полицейский патруль обнаружил красный пикап, на который незадолго до этого был объявлен розыск. Патрульный, передавший сообщение по радио, отметил, что радиатор был еще теплым.

Чуть позже этот же офицер полиции заметил пьянчужку в дверях напротив, который сообщил ему, в каком направлении ушел водитель грузовика. Полицейский автомобиль рванул в том направлении, но обнаружить Георгоса не удалось. Тем не менее полицейский патруль вернулся и с подлой неблагодарностью арестовал своего информатора, обвинив его в том, что он находился в общественном месте в нетрезвом состоянии.

Дейви Бердсонг был арестован вскоре после 5.30 утра у дома, в котором проживал. Он только что вернулся на машине после лекции и собрания учебной группы, из-за которого проторчал за городом всю ночь. Бердсонг был шокирован. Он бурно выражал свой протест двум детективам в штатском, которые его арестовали. Один из них сразу же проинформировал Бердсонга о его законном праве не давать никаких показаний. Несмотря на предупреждение, Бердсонг заявил:

— Слушайте, парни, что бы там ни случилось, считаю необходимым вам сообщить, что меня здесь не было со вчерашнего дня. Я ушел из дома в шесть часов вечера и с тех пор не возвращался. У меня сколько угодно свидетелей.

Предупредивший Бердсонга детектив усмехнулся, зафиксировав это заявление и его «алиби». Когда в полицейском участке Бердсонга обыскали, в кармане его куртки был обнаружен текст заявления для прессы от имени организации «Энергия и свет для народа», в котором выражалось сожаление о «взрывах в отеле „Христофор Колумб“ прошлой ночью».

Позже было доказано, что это заявление было напечатано на машинке, находившейся в квартире Бердсонга, — в той самой квартире, в которой, по его словам, он не появлялся начиная с шести часов вечера вчерашнего дня, то есть в течение почти девяти часов до сегодняшнего теракта в отеле «Христофор Колумб». Этих улик было бы вполне достаточно, однако в квартире были обнаружены еще два разорванных, более ранних проекта этого заявления, написанных рукой Бердсонга.

Другая улика оказалась столь же убийственной. Магнитофонные записи разговора Георгоса Арчамболта с Дейви Бердсонгом совпали с записью голоса Бердсонга после его ареста.

Водитель такси, молодой негр Викери, которого наняла Нэнси Молино, дал показания, подтверждавшие поездки Бердсонга сложными маршрутами в дом № 117 по Крокер-стрит. Также был засвидетельствован факт приобретения Бердсонгом огнетушителей, переделанных впоследствии в бомбы. Ему было предъявлено обвинение, шесть пунктов которого касались убийства. Обвинение включало в себя также тайное подстрекательство к совершению уголовного преступления, упоминался еще целый набор улик, обилие которых напоминало список, с которым ходят по магазинам.

Был установлен залог в миллион долларов, который Бердсонг не мог собрать, а желающих ему в этом помочь, видимо, не нашлось. Так он и остался под арестом в ожидании процесса над ним.

Из других «Друзей свободы» молодой марксист-интеллектуал Уэйд и Феликс из Детройта были убиты в перестрелке с полицией в доме № 117 по Крокер-стрит. Озлобленный индеец Ют выстрелил в себя и оказался уже мертв, когда полиция ворвалась в дом. Свидетельства революционной деятельности, включая и дневник Георгоса Уинслоу Арчамболта, были обнаружены нетронутыми в доме № 117.

Глава 7

В «Калифорния экзэминер» и в баре пресс-клуба уже поговаривали о том, что Нэнси Молино реально претендует на Пулитцеровскую премию. Прозвучало и высказывание ответственного редактора на этот счет:

— Эта классная дамочка ошарашила нас всех своим чертовым сенсационным материалом.

Вернувшись из отеля в редакцию, Нэнси не выпускала из руки перо вплоть до шести тридцати — первого контрольного срока подписания номера в печать. В оставшуюся часть утра и первую половину дня она дорабатывала и расширяла предыдущий материал для трех последующих номеров.

Вся информация о дальнейшем развитии событий попадала на ее рабочий стол. Если возникали какие-либо вопросы о «Друзьях свободы», Георгосе Арчамболте, Дейви Бердсонге, организации «Энергия и свет для народа», деньгах клуба «Секвойя», взрывах в отеле, о жизни и смерти Иветты, ответ был один, словно пароль: «Спросите Нэнси». О таком успехе любой репортер мог только мечтать — почти вся первая полоса под огромной «шапкой» отводилась под материал Нэнси Молино.

Газета поставила знак охраны авторского права на ее статью. Это означало, что любая телевизионная или радиостанция, а также газеты при использовании этого эксклюзивного материала должны были ссылаться на «Экзэминер» как на источник информации.

Поскольку Нэнси сама была действующим персонажем этой истории — она раскопала Крокер-стрит, 117, встречалась с Иветтой и стала обладательницей единственной копии пленок, — неудивительно, что она превратилась в знаменитость. В тот день, когда прогремели эти сенсационные события, у нее брали интервью для телевидения прямо за ее рабочим столом в редакции. В тот же вечер телеинтервью прошло по национальной сети новостей на Эн-би-си, Эй-би-си, Си-би-эс.

Руководство «Экзэминер» заставило телевизионщиков ждать и нервничать, пока Нэнси не закончит свой собственный репортаж и не сдаст его в набор. С журналистами «Ньюсуик» и «Тайм», явившимися вслед за толпой телевизионщиков, поступили точно так же.

В городской утренней газете «Кроникл Уэст» царила атмосфера откровенной зависти; здесь подняли немыслимую суету в попытке угнаться за конкурентом. Тем не менее редактор «Кроникл» оказался джентльменом, приславшим на следующий день Нэнси полдюжины роз (дюжина, подумал он, было бы чересчур) и поздравительную записку. Все это доставили ей на рабочее место в «Экзэминер».

Эффект от этого авторского материала волнами распространялся вокруг. Для многих, кто прочитал репортажи Нэнси Молино, наиболее шокирующим оказалось то, что клуб «Секвойя», хотя и косвенно, финансировал взрыв отеля «Христофор Колумб». Возмущенные члены клуба «Секвойя» по всей стране звонили, телеграфировали, писали о своей отставке.

— Никогда больше, — грозил сенатор из Калифорнии в интервью «Вашингтон пост», — я не поверю этой гнусной организации и не буду прислушиваться к тому, что они говорят.

Это заявление вызвало повсюду тысячи откликов. Все сходились во мнении, что клуб «Секвойя» опозорился, его авторитет упал и ему уже не суждено вернуть былую известность.

Лаура Бо Кармайкл немедленно подала в отставку с поста председателя клуба. После этого она уединилась, отказавшись отвечать на телефонные звонки журналистов и вообще кого бы то ни было. Ее личный секретарь зачитывал звонившим краткое заявление, которое заканчивалось следующими словами: «Миссис Кармайкл считает, что ее общественная деятельность на этом завершена».

Единственной, кто вышел с честью из этой истории, была миссис Присцилла Куин, которая, как не преминула отметить Нэнси, оказалась единственным противником субсидии в пятьдесят тысяч долларов организации Бердсонга «Энергия и свет для народа». Нэнси не без удовольствия написала, что адвокат Большой лиги Ирвин Сондерс был одним из тех, кто проголосовал «за». Утверждалось, что если клуб «Секвойя» пожелает реабилитироваться, то его новым председателем станет Присцилла Куин, а основным акцентом в деятельности клуба будут уже социальные проекты, а не проблемы окружающей среды.

После публичного разоблачения Нэнси Георгоса Арчамболта и более поздних сообщений о его исчезновении маленькая армия полицейских детективов и специальных агентов ФБР стала прочесывать район Норд-Касл в поисках лидера «Друзей свободы». Успеха эти усилия не имели.

Тщательный обыск на Крокер-стрит, 117, выявил большое количество улик против Георгоса и Дейви Бердсонга. Среди одежды, оставленной Георгосом, был парашютный костюм из грубой хлопчатобумажной ткани. Лабораторные исследования показали, что дырка на порванной ткани по размерам совпала с небольшим кусочком материала, найденным на подстанции Милфилда. Георгос зацепился за перерезанную проволоку в ту самую ночь, когда были убиты два охранника.

Кроме того, в доме были обнаружены объемистые записи, включая дневник Георгоса. Все это было передано в распоряжение прокурора округа. О существовании дневника стало известно в прессе, но его содержание не раскрывалось. После того как роль Дейви Бердсонга в подготовке взрывов была описана в печати, его изолировали от остальных заключенных ради его же собственной безопасности.

Но еще раньше на Нэнси Молино свалились острейшие личные переживания. Это произошло еще до полудня, прежде чем разыгрались основные события. Она начала работать над срочным материалом в номер еще до рассвета, не спала всю ночь, поддерживая себя только кофе и апельсиновым соком. Неудивительно, что голова у нее была ватная.

Несколько раз после 7.30, когда редактор газеты пришел на работу для подготовки второго выпуска, этот старый «тренер», как он себя называл, останавливался около стола Нэнси и негромко подбадривал ее, хотя особой нужды в этом не было. Нэнси умело связывала собранные ею факты с теми, которые получала со стороны. За ней утвердилась репутация пишущей «начисто», поскольку ее материал не нуждался в правке. Случайно отвлекшись от пишущей машинки, Нэнси почувствовала, что редактор наблюдает за ней. Хотя выражение его лица было загадочным, она догадалась, что они оба думают об одном и том же — о том, что в течение нескольких часов решительно пытались выкинуть из головы. Последнее, что видела Нэнси, покидая отель «Христофор Колумб», были накрытые простынями тела погибших полицейских и пожарных — их везли на тележках к машинам из морга. Двое мужчин возле отеля складывали какие-то кусочки в пластиковый пакет. Минуту спустя до нее дошло, что они собирали останки шестого погибшего, которого разметало на куски взорвавшейся бомбой.

Именно тогда Нэнси взглянула в глаза суровой и беспощадной правде, которой до сих пор старалась избегать. А эта правда заключалась в том, что она располагала информацией, которая, поделись она ею с кем-нибудь, могла бы предотвратить гибель всех шестерых и многое другое. Эта мысль возникала у нее каждый раз, когда она ощущала на себе взгляд редактора. Ей вспомнились и слова, сказанные им неделю назад: «Предполагается, что ты, Нэнси, часть команды, а я — тренер. Я знаю, ты предпочитаешь сражаться в одиночку. И до сих пор тебе сопутствовала удача. Ты добиваешься результатов. Только вот игра эта может завести тебя слишком далеко». Тогда она мысленно сказала ему: «Да пошел ты, мистер Чарли». «Сейчас, — в отчаянии подумала она, — я бы этого не сказала». В 11.55, когда оставалось целых два часа двадцать минут до сдачи материала в номер, Нэнси уже не могла отделаться от мысли о шести мертвых телах. Она была близка к нервному срыву.

— Сделай перерыв и пойдем со мной, — раздался чей-то спокойный голос. Нэнси подняла голову. Рядом стоял старый «тренер». — Она было заколебалась, но он добавил: — Это приказ.

С необычной для нее кротостью Нэнси встала и последовала за ним. В конце коридора была маленькая комната, обычно запертая. Иногда она использовалась руководством для совещаний. Редактор открыл ключом дверь и пропустил Нэнси вперед. Обстановка в комнате была удобная, но незатейливая: стол для заседаний, обитые кресла, два шкафа орехового дерева, коричневые шторы. Другим ключом редактор открыл один из шкафов. Он усадил Нэнси.

— Бренди или виски? Не лучшие сорта, но все же. Предлагаю бренди.

Нэнси кивнула, не зная вдруг, что сказать в ответ. Шеф налил в два бокала калифорнийского бренди и сел напротив. Когда они немного отпили, он проговорил:

— Я за тобой наблюдал.

— Да, я знаю.

— И мы оба думаем одинаково. Верно?

Нэнси опять кивнула в знак согласия.

— Нэнси, — сказал редактор, — насколько я понимаю, к концу дня ты пойдешь по одному из двух путей. Либо перейдешь черту, что будет означать умственный срыв и посещение психиатрической больницы два раза в неделю на протяжении всей жизни, либо возьмешь себя в руки, оставив прошлое в прошлом. О первом пути скажу тебе вот что: это исковеркает тебе жизнь и, кроме психиатра, не принесет пользы никому. Что касается второго, ты обладаешь разумом и мужеством, на которые можешь опереться. Однако ты вынуждена будешь определиться, не позволяя себе плыть по воле волн.

Ей стало легче на душе от того, что наконец-то можно сказать вслух обо всем, что ее терзало.

— Я виновата в том, что произошло минувшей ночью. Если бы я рассказала кому-нибудь о том, что мне было известно, полиция давно проверила бы этот дом на Крокер-стрит.

— Первое утверждение ошибочно, второе — правильное, — сказал он. — Я не собираюсь утверждать, что это не останется с тобой на всю оставшуюся жизнь. Думаю, останется. Ты не первая, кто допустил ошибку, приняв решение, которое нанесло ущерб другим. Но ты не будешь и последней. Скажу в твою защиту: ты просто не знала, что произойдет. А если бы знала, то действовала бы по-иному. Поэтому вот тебе мой совет, Нэнси: трезво взгляни на то, что ты сделала и чего не сделала. И сделай вывод на будущее. Или забудь навсегда. — Нэнси молчала, а он продолжал: — А теперь скажу тебе кое-что еще. Этим ремеслом я занимаюсь уже много лет. Иногда мне кажется, что даже слишком много. Но по-моему, Нэнси, ты лучший репортер, с которым мне когда-либо приходилось иметь дело.

И тогда с Нэнси Молино произошло то, что случалось с ней крайне редко, тем более в присутствии кого-либо. Уронив голову на руки, она разрыдалась. Старый «тренер» подошел к окну, деликатно повернувшись к ней спиной. Глядя вниз на улицу, он сказал:

— Нэнси, когда мы вошли, я запер дверь. Она все еще закрыта и будет закрыта, пока ты не приведешь себя в порядок. Так что не торопись. И вот что еще: я обещаю, что никто, кроме тебя и меня, никогда не узнает о том, что происходило здесь сегодня.

Спустя полчаса Нэнси снова была за своим рабочим столом. Она умылась, поправила макияж и погрузилась в работу. Самообладание полностью вернулось к ней.

* * *

На следующее утро Ним Голдман позвонил Нэнси Молино, после того как безуспешно пытался соединиться с ней накануне.

— Хотел поблагодарить вас, — сказал он, — за тот звонок в отель.

— Я была в долгу перед вами, — ответила она ему.

— Были или не были, я все равно благодарен. — А потом добавил с некоторой запинкой: — Вы выдали такой грандиозный материал. Поздравляю от души.

В ответ Нэнси с любопытством спросила:

— Что вы думаете обо всем этом? Я имею в виду то, что вошло в этот материал.

— Бердсонга, — ответил Ним, — мне ни капли не жалко. И я надеюсь, он получит по заслугам. Надеюсь также, что мы никогда больше не услышим о его организации «Энергия и свет для народа».

— А как насчет клуба «Секвойя»? Вы испытываете те же чувства?

— Нет, — сказал Ним, — не испытываю.

— Почему?

— Клуб «Секвойя» — нечто нужное всем нам. Это составная часть нашей системы, призванной поддерживать равновесие. О, у меня бывали дискуссии с людьми из «Секвойи». Мне кажется, клуб перегибает палку в своем сопротивлении всему, что его не устраивает. Но клуб «Секвойя» выражает общественное мнение. Он заставлял нас мыслить и проявлять заботу об экологии, иногда удерживая от крайностей. — Ним замолчал, а потом продолжил: — Я знаю, клуб рухнул, и я искренне переживаю за Лауру Бо Кармайкл. Несмотря на наши разногласия, она была моим другом. Но я надеюсь, что клуб «Секвойя» преодолеет этот кризис. Если нет, это будет потерей для всех нас.

— Что тут скажешь, — ответила Нэнси, — иной день богат на сюрпризы. — Пока Ним комментировал, Нэнси быстро записывала. — Я могу все это цитировать?

Ним запнулся лишь на мгновение.

— А почему бы и нет?

В следующем номере «Экзэминер» она цитировала Голдмана.

Глава 8

Гарри Лондон сидел и размышлял, глядя на бумаги, которые показал ему Ним. Он мрачно заметил:

— Знаешь, что я испытываю по поводу всего этого?

— Могу себе представить, — ответил Ним.

Гарри продолжал размышлять, словно и не слышал собеседника.

— Прошлая неделя получилась самой неудачной за долгое время. Арт Ромео был славным парнем. Ты с ним был не очень-то хорошо знаком, Ним. Но он был преданным и честным — настоящий друг. Когда я узнал, что случилось, мне стало плохо. Когда-то, уже после того, как я покинул Корею, где служил морским пехотинцем, я надеялся, мне уже не придется слышать, что кого-то из знакомых парней разорвало на части.

— Гарри, — сказал Ним, — я тоже страшно сожалею об Арте Ромео. Того, что он сделал в ту ночь, я не забуду никогда.

Не обратив внимания на реплику, Лондон сказал:

— Дай мне закончить.

Это было утром в среду, в первую неделю марта, шесть дней спустя после происшествия в отеле «Христофор Колумб». Они сидели в кабинете Нима за закрытыми дверями.

— Так вот, — проговорил Лондон, — теперь ты показываешь мне это, а, честно говоря, лучше бы ты этого не делал. Судя по тому, что я вижу, во что еще остается верить?

— Во многое, — ответил Ним. — О многом надо позаботиться и во многое надо верить. Но только не в честность судьи Йела.

— Вот, держи. — Гарри Лондон вернул Ниму бумаги.

Они собрали кучу всякой корреспонденции — восемь писем, некоторые с подколотыми копиями, причем все из последних папок Уолтера Тэлбота, главного инженера «ГСП энд Л», погибшего в июле. Три картонные папки, в которых находились письма Тэлбота, лежали на полу, их содержимое было разбросано. Поиски писем, о которых Ним неожиданно вспомнил на съезде НИЭ, были отложены из-за трагедии на прошлой неделе и ее последствий. Сегодня Ним распорядился принести папки из хранилища в подвале. Ему потребовалось больше часа, чтобы найти именно те бумаги, которые он искал, — те самые, что видел семь месяцев назад в доме Тэлботов, когда Ардит передала ему на хранение эти папки. Но он их нашел. Память его не подвела. И вот теперь эти письма будут использованы для сравнительного анализа документации. Ровно две недели назад, во время совещания с участием Эрика Хэмфри, Нима, Гарри Лондона и судьи Пола Шермана Йела по поводу кражи электроэнергии, бывший судья Верховного суда определенно заявил: «Я нахожу интересной всю концепцию кражи электроэнергии. Честно говоря, я не думал, что подобное случается на самом деле. Никогда ранее я об этом и не слышал. Я первый раз слышу, что в энергокомпаниях есть такие люди, как мистер Лондон». Корреспонденция, которую обнаружил Ним, доказывала, что все его четыре свидетельства — откровенная ложь. Как говорилось в связи с Уотергейтским скандалом, это была явная «дымовая завеса».

— Конечно, — внезапно проговорил Лондон, — мы никогда точно не узнаем, давал ли старик «добро» на воровство электроэнергии своему фонду или он был в курсе, но ничего не предпринял, чтобы вмешаться. Все, что мы можем доказать, это то, что он лжец.

— Он был чертовски озабочен, — добавил Ним. — Иначе ни за что не стал бы загонять себя в ловушку столь рискованными утверждениями.

Все было крайне просто. Уолтер Тэлбот был первым, кто привлек внимание энергетических и газовых предприятий к огромным финансовым потерям в результате воровства. Он писал об этом статьи, выступал с речами, давал интервью средствам массовой информации, привлекался в качестве эксперта в уголовном суде штата Нью-Йорк, который подавал апелляции в более высокие судебные инстанции. Дело получило широкую огласку, обросло разными документами. К этой переписке имел отношение и член Верховного суда Соединенных Штатов Пол Шерман Йел. Из переписки было ясно, что Уолтер Тэлбот и Пол Йел хорошо знали друг друга еще по Калифорнии. Первое письмо было напечатано на изящном бланке:

ВЕРХОВНЫЙ СУД СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ

ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ, 20543

Обращаясь к «дорогому Уолтеру», автор письма как правовед сообщал ему о своем внимании к новой области юридического контроля, а именно к той, которая имела отношение к краже электричества и газа. Он интересовался различными деталями нарушений и методами борьбы с ними. Запрашивал также любые известные факты предъявления исков в разных частях страны и их результаты. После деловой части он справлялся о состоянии здоровья Ардит. Письмо было подписано: «Пол». Уолтер Тэлбот ответил более официально, однако с соблюдением этикета общения: «Мой дорогой судья Йел». Его письмо было на четырех страницах. К нему прилагалась фотокопия одной из опубликованных статей Уолтера. Несколько недель спустя Пол Йел написал снова. Он выражал благодарность за письмо и статью и задавал целый ряд относящихся к делу вопросов. Это свидетельствовало о том, что он внимательно прочитал полученные материалы. Переписка продолжалась более восьми месяцев. В одном из пяти написанных за это время писем Уолтер Тэлбот описывал функции отдела охраны собственности энергокомпании и круг обязанностей Гарри Лондона как руководителя этого подразделения. Письма говорили об остром и пытливом уме Пола Йела и о его живом интересе к затронутому вопросу. Вся переписка происходила за два года до отставки судьи Йела… Неужели Пол Йел мог забыть о ней? Ним все время задавался этим вопросом и решил, что ответ будет однозначно отрицательным. Старик слишком часто демонстрировал свою удивительно цепкую память и в серьезных вещах, и в малых, чтобы можно было поверить в его забывчивость.

— Почему же тогда старик так поступил? Почему он нам так врал? — спросил Гарри, подхватив волновавшую Нима тему.

— Скорее всего потому, — задумчиво проговорил Ним, — что знал: Уолтер мертв, а шансы, что мы — президент, ты и я — знаем об этой переписке, крайне малы. Ну, скажем, миллион к одному. И в самом деле, вероятность того, что эти письма когда-нибудь напомнят о себе, была равна нулю.

Лондон кивнул в знак согласия.

— Следующий вопрос, который меня волнует: до каких пор «уважаемый» Пол будет прятать концы в воду?

— Думаю, мы этого никогда не узнаем, не так ли?

Руководитель отдела охраны имущества указал жестом на лежавшие на столе письма:

— Ты, конечно, покажешь их президенту?

— Да, сегодня днем. Мне случайно стало известно, что мистер Йел должен скоро здесь появиться.

— Нам остается еще кое в чем определиться. Будем ли мы и дальше уберегать этого драгоценного Йела от надвигающегося судебного расследования? Или, учитывая новую информацию, можно было бы отказаться от услуг Мистера Честность?

— Уж и не знаю, — проговорил Ним, тяжело вздохнув. — Я просто не знаю. И в любом случае не мне это решать.

Крупная разборка с мистером Йелом состоялась сразу после четырех часов в кабинете президента. Когда Ним явился туда после телефонного звонка секретаря Эрика Хэмфри, он сразу же почувствовал, что обстановка накалена. Глаза «старого подраненного бостонца» были холодны, рот плотно сжат. Но по его хмурому виду угадывалось, что он предчувствует какие-то неприятности. Оба сидели за столом для совещаний и молчали, когда вошел Ним. Усевшись слева от Эрика Хэмфри, напротив судьи, Ним положил перед собой папку с перепиской Тэлбота и Йела. До того Эрик Хэмфри и Ним после краткого совещания договорились о линии поведения. Решили, что на этот раз в присутствии Гарри Лондона не было необходимости.

— Пол, — начал Хэмфри, — в прошлый раз, когда мы были вчетвером, у нас состоялся разговор о кражах энергии. Частично это касалось и семейного фонда Йелов. Я уверен, что вы помните об этом.

— Да, конечно, — кивнул Йел.

— В прошлый раз вы утверждали, что до того момента и понятия не имели о существовании такого явления, как кража электроэнергии.

— Хватит! — Лицо Йела побагровело от злобы. — Меня не устраивают ваш тон и ваше отношение, Эрик. Кроме того, я здесь не для того, чтобы выслушивать всякие рассуждения о том, что я мог сказать или нет…

Хэмфри с раздражением прервал его.

— Никаких «мог». Вы выразили эту мысль четко и недвусмысленно, более того, повторили ее несколько раз. Я помню, как это прозвучало. Ним тоже.

Ним чувствовал, что мозг Йела заработал на полную мощность. Он попытался придать твердость своему голосу:

— Мало ли что я там говорил, из этого вовсе не следует…

— Ним, — приказал президент, — покажите мистеру Йелу содержимое вашей папки.

Открыв папку, Ним положил на стол небольшую пачку писем и документов. Сверху было письмо, зарегистрированное канцелярией Верховного суда. Пол взял его в руки, осмотрел и тут же отбросил. На другие он даже не взглянул. Его лицо, и без того багровое, потемнело еще больше. Позже, вспоминая эту сцену, Ним предположил, что Йел хотя и ожидал каких-то неприятных разоблачений, ему и в голову не приходила мысль, что ему предъявят некогда им же самим написанные письма. Видимо, поэтому у него и был такой жалкий вид. Йел облизнул губы. Казалось, что он просто-напросто лишился дара речи. Наконец, словно извиняясь, он произнес невразумительные слова:

— Иногда, особенно в Вашингтоне… когда столько всего происходит, столько бумаг, поток корреспонденции… порой забываешь… — Йел замолчал.

Очевидно, для самого Йела эти слова звучали так же фальшиво и неубедительно, как и для Хэмфри с Нимом.

— Ничего тут не поделаешь, — буркнул он и вышел из-за стола. Потом, уже не глядя на Нима и Хэмфри, попросил: — Пожалуйста, дайте мне собраться с мыслями. — Он сделал несколько шагов в сторону, затем, повернувшись к ним, проговорил: — Из документов следует, джентльмены, что я виновен в обмане и, что совершенно справедливо, уличен в нем. — Голос Пола Йела звучал ниже, чем обычно, на его лице отразилась боль, когда он продолжил: — Я не собираюсь ничего объяснять или просить извинения, не стану говорить о своем беспокойстве в момент нашего предыдущего разговора и воздержусь от естественного желания защитить свое доброе имя.

«Именно этого он сейчас и добивается», — подумал Ним.

— И тем не менее, — продолжал Йел, — я клянусь вам, что никогда не участвовал в краже электроэнергии семейным фондом Йелов и не имел об этом понятия, как и заявил здесь во время нашего первого разговора.

Эрик Хэмфри, который, как запомнилось Ниму, был готов поверить Йелу, теперь хранил молчание. Возможно, он думал так же, как и Ним: единожды совравший во имя собственной репутации способен на повторение этого по той же причине. Ниму пришел в голову вопрос Лондона: «Как долго еще „уважаемому Полу“ все будет сходить с рук»? В воздухе повисла зловещая тишина. В глазах судьи застыла боль.

— Ним, — невозмутимо проговорил Хэмфри, — я думаю, в твоем дальнейшем присутствии нет необходимости.

Ним с облегчением собрал со стола бумаги, сложил их в папку. Зажав ее под мышкой, он без единого слова вышел из кабинета. В тот момент он и не думал, что видит судью Йела в последний раз.

Ним так никогда и не узнал, что еще происходило в тот день в кабинете президента. Он не спрашивал, а Эрик Хэмфри не проявлял инициативы. Но окончательный результат стал ясен на следующее утро. В 11.00 Хэмфри вызвал к себе Нима и Терезу ван Бэрен и показал им письмо.

— Мною получено заявление от судьи Пола Шермана Йела об отставке с поста нашего общественного представителя и директора компании. Отставка принята с сожалением. Я бы хотел, чтобы об этом было объявлено немедленно.

— Мы должны указать причину, Эрик, — сказала Тереза.

— По состоянию здоровья, — сказал Хэмфри, указывая на письмо. — Врачи мистера Йела сказали, что в его возрасте напряжение от выполнения новых обязанностей в «ГСП энд Л» может отрицательно сказаться на его здоровье. Поэтому они посоветовали оставить эту работу.

— Нет проблем, — сказала директор по связям с общественностью. — Я разошлю это сообщение сегодня днем. Правда, у меня есть еще один вопрос.

— Да?

— Получается, мы остаемся без своего представителя. Кто займет это место?

Впервые за все время президент компании улыбнулся:

— Я слишком занят, чтобы искать кого-то еще, Тесс. Думаю, альтернативы нет. Наденьте это седло снова на Нима.

— О Боже! — произнесла ван Бэрен. — Я так и чувствовала. Седло не надо было с него снимать.

Выйдя из кабинета президента, Тереза ван Бэрен понизила голос:

— Ним, скажи мне по секрету, как следует понимать эту историю с Йелом? Что было не так? Ты же знаешь, я все равно разузнаю рано или поздно.

Ним покачал головой.

— Ты слышала, что сказал президент. По состоянию здоровья.

— Ты мерзавец, — бросила она ему. — За это я могу не выпустить тебя на телевидение до следующей недели.

Прочитав сообщение об отставке Пола Йела, Лондон на следующий день зашел к Ниму.

— Если бы мне хватило мужества, — объявил он, — я бы ушел из компании в знак протеста против этой выдумки насчет состояния здоровья и того, что отставка принята с сожалением. Таким образом все мы становимся лжецами, ничуть не лучше, чем он сам.

Ним плохо спал накануне и поэтому раздраженно бросил:

— Тогда увольняйся. За чем дело стало?

— Не могу себе позволить.

— Значит, пора кончать всякие разговоры о собственной праведности, Гарри. Ведь это ты сказал, мы не в состоянии доказать, что мистер Йел был лично замешан в краже энергии.

Лондон строго добавил:

— Тем не менее он замешан. Чем больше я думаю, тем больше в этом убеждаюсь.

— Не забывай, — подчеркнул Ним, — Ян Норрис, который управлял делами Йелов, клялся, что это не так.

— Все это попахивает сделкой, Норрис позже получит свою долю в каком-то виде. Например, останется управляющим. Кроме того, какой толк Норрису изобличать известного человека?

— Что бы мы ни думали, — сказал Ним, — все подошло к концу. Поэтому возвращайся к своей работе и лови побольше энергетических воров.

— Уже поймал. Новых дел набралась целая куча, плюс те, что связаны с расследованием «Кил». Однако, Ним, я скажу тебе кое-что на будущее.

— Ну, валяй, — вздохнул Ним.

— Мы оказались частью прикрытия, ты и я. Прикрытия для защиты могущественного имени Йела. Эта история еще раз показала, что те, у кого есть сила и власть, все еще живут по собственным правилам и законам.

— Слушай, Гарри…

— Нет, дай мне договорить! Ним, я хочу сказать, что если в будущем я поймаю кого-нибудь на мошенничестве с не вызывающими сомнения уликами, кем бы он ни был, никто не должен мне мешать вывести его на чистую воду и сделать все, как положено.

— Ладно, ладно, — сказал Ним. — Если у тебя в руках будут явные доказательства, я стану сражаться вместе с тобой. Теперь мы обо всем договорились. Пожалуйста, иди и дай мне поработать.

Оставшись один, Ним пожалел, что излил на Гарри Лондона свое плохое настроение. Большинство из сказанного Лондоном уже приходило Ниму в голову и мучило его прошлой ночью, когда он так и не выспался. А существует ли вообще градация лжи? Ниму казалось, что нет. Все-таки ложь есть ложь. В таком случае разве «ГПС энд Л» в лице Эрика Хэмфри, санкционировавшего публичную ложь, и Нима, поддержавшего ее своим молчанием, не виновна так же, как и Пол Шерман Йел? Ответ напрашивался только один — виновна. Он продолжал размышлять об этом, когда позвонила его секретарша Вики Дэвис:

— Вас немедленно хочет видеть президент.

Ним сразу заметил, что Эрик Хэмфри крайне взволнован. Когда Ним вошел, тот беспрестанно шагал по своему кабинету, что обычно случалось с ним очень редко. Он говорил, а Ним молча выслушивал шефа.

— Я должен сказать тебе кое-что, Ним, и кратко объясню почему, — начал президент. — Недавно я испытал стыд и отвращение из-за некоторых событий, произошедших в компании. Я не хочу испытывать стыд за компанию, которая платит мне жалованье и которую я возглавляю. — Хэмфри сделал паузу, а Ним сидел, ожидая, что последует далее. — Одно постыдное событие, — продолжал президент, — произошло в последние двадцать четыре часа. Но есть и другая, более крупная проблема, угрожающая имуществу компании и жизни ее людей.

— ФБР и полиция… — начал было Ним.

— Ничего не сделали, — перебил его Хэмфри. — Абсолютно ничего!

— Но они посадили Бердсонга за решетку, — заметил Ним.

— Да, но почему? Потому что одна умная, решительная журналистка проявила большую осведомленность, чем целая армия профессиональных блюстителей закона. Обрати внимание на то, что эту информацию подсказала тоже молодая женщина. Как известно, все кончилось тем, что мерзавцев с Крокер-стрит пристрелили — вот и вся их в этом заслуга.

Ним подумал, что только Эрик Хэмфри мог употреблять такие слова, как «мерзавцы». И все же Ним редко видел Хэмфри столь откровенным в охвативших его эмоциях. Ним подозревал, что сказанное президентом накапливалось в нем долгое время.

— Смотри, — продолжал Хэмфри. — Вот уже более года мы вынуждены терпеть унижение оттого, что наши технические объекты и даже сама штаб-квартира становятся мишенью для взрывов, устроенных этими подонками, жалкой бандой террористов. Мало того, это стоило жизни девяти нашим лучшим людям, не считая мистера Ромео, погибшего в отеле «Христофор Колумб». И вот еще что! Мне очень стыдно, что именно в то время, когда наш город и наша компания на правах хозяев принимали у себя участников съезда НИЭ, могло произойти такое чудовищное событие.

— Я не верю, Эрик, — сказал Ним, — что кто-нибудь мог бы обвинить или обвиняет «ГСП энд Л» в том, что произошло в «Колумбе».

— А я обвиняю нас, я обвиняю себя в том, что в свое время не проявил упорства, не потребовал решительных действий от правоохранительных структур. Даже сейчас их гнусный вожак Арчамболт все еще на свободе. — В голосе Хэмфри зазвучали пронзительные нотки. — Прошла ведь неделя. Где он? Почему правоохранительные структуры не смогли его найти?

— Я так понимаю, — сказал Ним, — что они все еще ищут. Видимо, считают, что он где-то в районе Норд-Касл.

— И там он, несомненно, замышляет убить или покалечить еще больше наших людей, чтобы нанести еще больший ущерб нашей компании. Ним, я хочу, чтобы этого негодяя нашли. Если это необходимо, я хочу, чтобы мы, «ГСП энд Л», нашли его.

Ним уже порывался заметить, что энергокомпания не может подменять собой полицию, но тут ему пришла на ум новая мысль, и он спросил:

— Эрик, что вы собираетесь предпринять?

— Я думаю, что в нашей компании трудится много высокопрофессиональных интеллектуалов. Судя по результату, у правоохранительных структур такого потенциала нет. Так что, Ним, вот тебе мой приказ. Мобилизуй умные головы и займитесь этой проблемой. Обращайся от моего имени к любому, кто тебе потребуется. Но мне нужны результаты. Во имя наших людей, которые погибли, во имя их семей и ради всех, кто гордится «ГСП энд Л», я хочу, чтобы этот презренный тип, этот Арчамболт, был наконец схвачен и предан суду. — Президент замолчал, лицо у него раскраснелось от возбуждения. Затем он бросил короткую фразу: — И это все.

После разговора с Эриком Хэмфри Ним подумал о том, что их мысли в общем-то совпали. Он тоже размышлял о свойствах человеческого мозга. Четыре месяца назад во многом из-за скептицизма судьи Йела Ним отбросил идею попробовать решить проблему террористических атак так называемых «Друзей свободы» с помощью группы «мозгового штурма». Пол Йел высказался критически: «На одних догадках и предположениях далеко не уедешь». И Ним перестал собирать аналитическую группу, в которую, кроме него, входили Оскар О’Брайен, Тереза ван Бэрен и Гарри Лондон. И вот теперь ретроспективно становится ясно, насколько идеи и версии этой четверки приближались к истине. Ним допускал, что, если быть справедливым, он мог винить только себя. Если бы он настоял на своем и не поддался благоговейному страху перед Йелом, они могли бы предвосхитить и, возможно, даже предотвратить некоторые из трагических событий, которые с тех пор произошли. Теперь же, опираясь на полномочия Эрика Хэмфри, они, наверное, могли бы кое на что замахнуться. Прежде о том, кто такой вожак «Друзей свободы», можно было только гадать. Теперь этот мистер Икс обрел имя — Георгос Арчамболт. Человек, представляющий опасность для «ГСП энд Л» и многих других. Судя по всему, он скрывается где-то в городе. Способна ли напряженная работа мысли и гипотетическая дискуссия прояснить, где он скрывается? Сегодня была пятница. Ним решил снова собрать четверку «мыслителей» в один из выходных дней, воспользовавшись, если понадобится, властью президента компании.

Глава 9

— Как выяснилось, — сказал Ним, поглядывая в свои записи, — мы были на удивление точны. Позвольте мне только напомнить, насколько точны.

Он сделал паузу, чтобы отпить виски с содовой, которое ему налил Оскар О’Брайен за несколько минут до того, как они начали. Был воскресный день. По приглашению главного юрисконсульта «мыслительная группа» собралась у него дома, непринужденно рассевшись в уютном садике. Все трое охотно согласились на предложение Нима, тем более что эту инициативу проявил сам президент компании. Из дома О’Брайена, расположенного высоко над линией берега, над пляжем, открывался красивейший вид на залив с множеством яхт. Их воскресные капитаны бесконечно лавировали среди волн, нагоняемых крепким, оставлявшим белые шапки пены западным бризом. Они чудом избегали столкновений, то приближаясь, то удаляясь друг от друга. Как и на первых собраниях группы, был включен магнитофон.

— На основе имевшейся на тот момент информации, — продолжал Ним, — информации в лучшем случае весьма схематичной, мы предположили, что некто Икс является вожаком и мозгами «Друзей свободы», что в нем развито мужское начало, он тщеславен и что у него есть преданная женщина, которая с ним тесно сотрудничает. Мы также полагали, что Икс лично убил тех двух охранников в Милфилде в присутствии женщины. Далее мы заключили, что эта женщина может являться источником слабости и стать причиной его конца.

— Я уже забыла кое-что из этих выводов, — вставила Тереза ван Бэрен. — Боже праведный, а ведь мы были почти у цели!

Директор по связям с общественностью была в мятом зеленом халате и, как всегда, с всклокоченными волосами, которые она, размышляя о чем-нибудь, еще больше взлохмачивала, поминутно проводя по голове рукой. Казалось, она приехала сюда, не переодевшись после того, как пролентяйничала дома весь уик-энд. Она сидела босая, ее стоптанные сандалии стояли рядом с креслом.

— Да, — подтвердил Ним. — Я знаю и должен перед вами всеми признать, что по моей вине нам не удалось довести дело до конца. Это решение было ошибочным. — Ним решил ничего не говорить о влиянии на него судьи Йела, который, в конце концов, только высказывал собственное мнение. — Теперь-то нам известно, кто такой Икс, и еще много чего о нем. Возможно, стоит воспользоваться тем же методом рассуждений, чтобы догадаться, где он скрывается. — Он замолчал, сознавая, что три пары глаз пристально наблюдают за ним, затем добавил: — А может быть, и нет. Однако президент считает, что нам все же следует попробовать.

Оскар О’Брайен ухмыльнулся, оторвав сигару от толстых губ. Воздух был и без того насыщен дымом, но они пришли в гости к О’Брайену, и Ним решил не возражать.

— Что ж, давайте попробуем, — сказал юрисконсульт. — С чего начнем? — На нем были старые серые широкие штаны, свободно подпоясанные ремнем под провисавшим животом, мешковатый свитер и мокасины на босу ногу.

— Я тут приготовил записку. — Ним открыл портфель, достал бумаги и раздал всем. Записка содержала краткое изложение всей наличной информации о «Друзьях свободы» и Георгосе Арчамболте, опубликованной после съезда НИЭ. Основой служили репортажи Нэнси Молино. Ним подождал, пока другие закончат читать, затем спросил: — Есть какие-нибудь дополнения?

— У меня, возможно, найдется одно или два замечания, — сказал Гарри Лондон.

Шеф отдела охраны собственности компании, встретившись с Нимом, был сегодня холоден. Вероятно, помнил об их напряженном разговоре два дня назад. Но, как всегда спокойно, проговорил:

— У меня есть друзья в полиции. Ним знает, что иногда они мне кое-чего сообщают.

В отличие от остальных, включая Нима, который тоже был одет небрежно, Лондон выглядел безупречно — в бежевых брюках с отутюженными стрелками и накрахмаленной широкой рубашке. Носки гармонировали со всем ансамблем, кожаные туфли блестели.

— В газетах упоминалось, что Арчамболт вел дневник, — сказал Лондон. — Он был обнаружен среди других его бумаг. Здесь об этом сказано. — Он отметил ногтем какое-то место в записке Нима. — Но ничего не говорится о записях в дневнике, потому что прокурор округа надеется использовать их как доказательство на суде против Арчамболта.

— Ты видел дневник? — спросила ван Бэрен.

— Нет, но мне показали ксерокопию.

Как обычно, подумал Ним, Гарри Лондон нагнетает интригу.

Последовал нетерпеливый вопрос О’Брайена:

— Хорошо, что же в нем было, черт возьми?

— Я не помню. — Присутствовавшие были явно разочарованы, но оживились, когда Лондон добавил: — Тем не менее кое-что припоминаю. Две вещи можно определенно выделить, если прочитать то, что написал этот парень. Во-первых, каждая его строка говорит о еще большем тщеславии и самоуверенности, чем мы предполагали. И во-вторых, после прочтения всего этого мусора складывается впечатление, что парень испытывал потребность все фиксировать на бумаге.

— Но так делают тысячи людей, — сказала ван Бэрен. — И это все?

— Да.

Казалось, что фактор осведомленности Лондона иссяк, и тогда на выручку ему поспешил Ним:

— Тесс, нельзя игнорировать такую информацию. Может пригодиться любая деталь.

— Скажи нам, Гарри, вот что, — проговорил Оскар О’Брайен. — Тебе бросился в глаза почерк этого парня?

— В каком смысле?

— Ну, скажем, был ли он разборчивым?

Шеф отдела по охране собственности задумался.

— Я бы сказал, что да.

— Я вот к чему веду, — продолжил свою мысль главный юрисконсульт. — Если вы возьмете образец почерка в дневнике, а затем другой, откуда-нибудь еще, легко ли будет сравнить их и сделать вывод о принадлежности одному и тому же лицу?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Лондон. — Без сомнения, это не составит труда.

— Хм! — О’Брайен поглаживал подбородок, погрузившись в раздумья. Потом, обратившись к остальным, сказал: — Продолжайте. У меня есть одна идея, но она пока еще сырая.

— Хорошо, — сказал Ним. — Давайте еще поразмышляем о Норд-Касле, той части города, где был обнаружен брошенный грузовик службы противопожарной безопасности.

— Между прочим, с еще теплым радиатором, — напомнила ван Бэрен. — Значит, его видели, как он шел оттуда пешком, вероятно, он не мог уйти далеко.

— Возможно, и нет, — сказал Гарри Лондон. — Но в районе Норд-Касл людей как кроликов. Полиция прочесала его, но ничего не нашла. Если кому-то потребуется в этом городке место, чтобы затеряться, лучше этого района не найти.

— И, судя по тому, что я слышал и читал, — добавил Ним, — разумно предположить, что Арчамболт подготовил второе укрытие, где он теперь и скрывается. Нам известно, что он не испытывал недостатка в деньгах, поэтому мог все устроить заблаговременно.

— Естественно, под фальшивым именем, — сказала ван Бэрен. — Так же как и при покупке грузовика.

Ним улыбнулся:

— Я сомневаюсь, что фальшивая компания занесла его имя в адресную книгу.

— Что касается регистрации грузовика, — сказал Лондон, — мы проверили. Это тупик.

— Гарри, — спросил О’Брайен, — кто-нибудь прикинул площадь района, в котором предположительно растворился Арчамболт? Другими словами, если начертить на карте круг, предположив, что человек скрывается где-то внутри этого круга, сколь велик мог бы быть последний?

— Думаю, что полиция делала прикидку, — сказал Лондон. — Но это, разумеется, только самое общее предположение.

— Поделись с нами, — подхватил Ним.

— Ну, идея выглядела примерно так: когда Арчамболт бросил грузовик, он жутко спешил. Предположим, он направлялся в свое укрытие. Он не оставил бы грузовик совсем рядом. Вместе с тем это не могло быть слишком далеко. Скажем, полторы мили максимум. Тогда, если обозначить грузовик как центр, то получится круг с радиусом в полторы мили.

— Если я еще совсем не забыл геометрию, — задумался О’Брайен, — площадь круга равна числу «пи», умноженному на радиус в квадрате.

Он подошел к маленькому столику и взял электронный калькулятор. Через мгновение объявил:

— Немногим более семи квадратных миль.

— Значит, речь идет примерно о двенадцати тысячах домов и небольших предприятий. Причем в этом круге живет, вероятно, около тридцати тысяч человек, — сказал Ним.

— Я знаю, это большая территория, — кивнул О’Брайен. — Разыскивать на ней Арчамболта — все равно что искать иголку из известной поговорки. И тем не менее можно было бы выкурить его из укрытия. Пожалуй, стоит обдумать вот какую идею…

Ним, Лондон и ван Бэрен внимательно слушали. Они знали, что именно идеи юриста на их прежних встречах оказывались наиболее плодотворными. О’Брайен продолжал:

— Гарри говорит, что у Арчамболта была потребность все записывать. Вместе с другой информацией, которой мы располагаем, это позволяет нам предположить, что он склонен к своего рода эксгибиционизму, потребности в саморекламе, чтобы любым способом постоянно утверждать свое «я». Так вот, если нам удастся получить нечто вроде общественного вопросника — я имею в виду набор вопросов, на которые люди дадут свои ответы, — и провести это анкетирование на площади семь квадратных миль, то интересующий нас человек едва ли удержится от участия.

Наступила тишина. Все были озадачены. Затем ван Бэрен спросила:

— И о чем же будут эти вопросы?

— О, разумеется, об электроэнергии, о чем-то, что вызовет интерес у Арчамболта и по возможности разозлит его. Ну например: как вы оцениваете услуги, которые «ГСП энд Л» оказывает населению? Согласны ли вы, что неизменно высокое качество обслуживания потребует в скором времени повышения тарифов? Одобряете ли вы, что коммунальные предприятия продолжают оставаться в частных руках? Вот в таком духе. Конечно, форму вопросов придется еще тщательно редактировать.

Ним задумчиво проговорил:

— Я полагаю, Оскар, твоя идея заключается в том, что, когда анкеты вернутся, ты станешь искать почерк, совпадающий с образцом в дневнике.

— Правильно.

— А если Арчамболт предпочтет воспользоваться пишущей машинкой?

— Тогда нам не удастся его вычислить, — ответил юрисконсульт компании. — Слушай, это не беспроигрышный план, но если ты будешь делать акцент именно на успех, то ничего не добьешься.

— А если ты получишь вопросник, в котором почерк совпадает, — возразила Тереза ван Бэрен. — Я не понимаю, какой тебе от этого толк? Как ты разберешься, откуда он прислан? Даже если Арчамболт достаточно глуп, чтобы ответить, можешь быть уверен, уж он-то свой обратный адрес не оставит.

О’Брайен пожал плечами:

— Я уже признался, что это лишь наполовину созревшая идея, Тесс.

— Подождите минуту, — сказал Лондон. — Есть способ, как выйти на след отправителя — невидимые чернила.

— Ну, объясни, — попросил Ним.

— Невидимые чернила — это не просто фокус для детей. Они используются чаще, чем вы думаете, — заметил шеф отдела охраны собственности. — Вот как это делается: на каждой анкете будет номер, но невидимый. Его проставляют с помощью люминесцентного порошка, растворенного гликолем. Жидкость впитывается в бумагу, так что на ней не остается никаких следов. Но когда ты найдешь интересующий тебя вопросник, номер четко проявится с помощью сканера. Если убрать его из сканера, номер исчезает.

— Черт возьми! — воскликнула ван Бэрен.

— Это часто делается. Например, на лотерейных билетах. Номер подтверждает, что билет подлинный, а не тот, что изготавливают некоторые фальшивомонетчики. Кроме того, половина так называемых анонимных вопросников помечается таким образом. Всегда помните, что вас можно вычислить по внешне безобидному листку бумаги.

— Это уже становится интересным, — сказал О’Брайен.

— Но тогда возникает другая проблема, — предостерег Ним. — Как проследить, куда какой вопросник попал, ведь их должно быть огромное количество? Я не очень понимаю, как ты это собираешься проделать.

Ван Бэрен выпрямилась.

— А я знаю. Ответ у нас под носом. Да это же наша собственная бухгалтерия.

Все уставились на нее.

— Смотрите, — продолжала она. — Каждый дом, каждое здание в этом районе являются клиентами «ГСП энд Л», и вся информация о них хранится в наших компьютерах.

— Понимаю. — Ним размышлял вслух. — Ты задашь компьютеру программу распечатать адреса в этом районе. И все.

— Все можно сделать даже лучше, — возбужденно вставил О’Брайен. — Компьютер выдаст вопросник, уже готовый для рассылки. Та его часть, где указаны имя и адрес клиента, отрывается, так что только анонимная часть будет отправлена обратно.

— Внешне анонимная, — напомнил Гарри Лондон. — Но к обычной распечатке мы добавим номер невидимыми чернилами. Помни об этом.

О’Брайен с восторгом хлопнул себя по бедру.

— Ей-богу, мы к чему-то приближаемся.

— Хорошая идея, — поддержал его Ним. — Стоит попробовать. Но давайте будем реалистами. Во-первых, если даже вопросник попадет к Арчамболту, он может обо всем догадаться и выбросить его. В итоге — холостой выстрел. В общем — пустые хлопоты.

— Согласен, — кивнул О’Брайен.

— Во-вторых, — продолжал Ним, — Арчамболта, каким бы именем он ни прикрывался в подполье, может не оказаться на нашей прямой системе счетов за пользование энергией. Допустим, он снимает комнату. В таком случае кто-то другой получит счета за электричество и газ. На него же поступит и вопросник.

— Это очень даже вероятно, — допустила ван Бэрен, — хотя я в это не очень-то верю. Взгляни на это с точки зрения Арчамболта. Чтобы любое жилище отвечало своему назначению, оно должно быть отдельным и тайным. Снимать жилье — это не для него. Скорее всего у Арчамболта, как прежде, есть дом или квартира, что предполагает наличие отдельного счетчика и регулярное получение отдельного счета. Так что попадание нашего вопросника к нему обеспечено.

О’Брайен опять кивнул:

— В этом весь смысл.

Совершенствуя свою идею, они проговорили еще час. Их интерес и рвение возрастали.

Глава 10

Компьютерный центр «ГСП энд Л», подумал Ним, поразительно напоминает сцены из фильма «Звездные войны».

Все находившееся на трех этажах штаб-квартиры компании, которые занимал центр, было словно из будущего — строгим и функционально оправданным. Всевозможные украшения, обращавшие на себя внимание в других подразделениях — декоративная мебель, ковры, картины, шторы, — здесь были запрещены. Бросалось в глаза отсутствие окон. Свет — только искусственный. Даже воздух был специальный, с регулируемой влажностью. Температура — 22,7 градуса по Цельсию. Работавшие в компьютерном центре находились под скрытым наблюдением телевизионных камер, и никто не знал, когда за ним или за ней присматривают с помощью этого подобия Большого Брата.[8] Вход в центр и выход из него строго контролировались. Посты охраны за пуленепробиваемым стеклом, общаясь друг с другом через микрофоны, проверяли всех входящих и выходящих. Согласно действующим инструкциям, они не доверяли никому и ничему. Даже знакомому человеку, лицо которого они видели каждый день, запрещалось приходить без предъявления удостоверения. Каждый человек, миновав зону безопасности — проходить ее можно было только по одному, — попадал в «тамбур» — практически маленькую тюрьму, кстати, тоже из пуленепробиваемого стекла. После того как человек оказывался внутри, тяжелая дверь захлопывалась за ним и запиралась электронным засовом. Другая дверь, спереди, такая же внушительная, открывалась, как только охрана убеждалась, что все в порядке. Если возникали какие-либо подозрения, что иногда случалось, обе двери оставались закрытыми до прибытия подкрепления или подтверждения личности проходящего. Исключений не делалось. Даже президент Эрик Хэмфри никогда не входил в центр без значка временного посетителя и тщательной проверки. Причина такой суперпредосторожности была проста. В центре хранилось бесценное сокровище: компьютерная запись восьми с половиной миллионов клиентов «ГСП энд Л» с данными их счетчиков, счетами и платежами за несколько лет плюс сведения об акционерах, сотрудниках, оборудовании компании, инвентаре, технические данные и множество других сведений. Всего одна умело поставленная в компьютерном центре ручная граната могла причинить больший ущерб гигантской системе предприятия, чем целая пачка взрывчатки, подложенной под высоковольтные линии электропередачи или трансформаторные подстанции. Информация центра хранилась в сотнях пачек магнитных дисков. В одной пачке было двадцать дисков, а каждый диск по размерам был в два раза больше обычной долгоиграющей пластинки. Диск содержал данные о ста тысячах клиентов. Стоимость компьютеров составляла около тридцати тысяч миллионов долларов. А стоимость всей записанной информации была просто бесценной.

Ним зашел в компьютерный центр вместе с Оскаром О’Брайеном. Их целью было проследить за распечаткой того, что на официальном языке называлось потребительской анкетой, фактически же служило приманкой, чтобы заманить в ловушку Георгоса Арчамболта, вожака «Друзей свободы». Календарь показывал четверг. Прошло четыре дня после воскресного собрания «мыслительной группы» в доме главного юрисконсульта компании. Все это время не прекращалась работа по составлению вопросника. Ним и О’Брайен решили, что надо сформулировать восемь вопросов. Несколько первых были простыми. Например: «Удовлетворяют ли вас услуги, предоставляемые компанией „Голден стейт пауэр энд лайт“?» Далее отводилось место для достаточно обширных ответов. «Как вы считаете, нужно ли улучшить работу „Голден стейт пауэр энд лайт“? Есть ли у вас трудности с пониманием деталей в счетах „Голден стейт пауэр энд лайт“, получаемых вами? Если да, расскажите о ваших проблемах». И наконец: «„Голден стейт пауэр энд лайт“ приносит извинения своим клиентам за неудобства, вызванные трусливыми актами на объектах компании со стороны мелких и невежественных людей, мнящих себя революционерами. Если вам известны способы, как покончить с подобными актами, пожалуйста, сообщите нам свои предложения».

Оскар О’Брайен заметил:

— Если это не доведет Арчамболта до бешенства и не заставит его ответить, нам уже ничто не поможет.

Правоохранительные органы — городская полиция, ФБР и окружная прокуратура, — узнав об инициативе «ГСП энд Л», отреагировали на нее благожелательно. Прокуратура предложила помощь в проверке тысячи вопросников, когда те, уже заполненные, начнут поступать в компанию. Шарлет Андерхилл, вице-президент по финансам, отвечавшая в том числе и за компьютерный центр, встретила Нима и О’Брайена после того, как они прошли проверку службы безопасности. На ней был нарядный светло-голубой костюм. Миссис Андерхилл сказала:

— Сейчас мы работаем над потребительской анкетой. Все двенадцать тысяч экземпляров сегодня вечером должны быть на почте.

— Одиннадцать тысяч девятьсот девяносто девять этих проклятых экземпляров, — сказал О’Брайен, — нас не интересуют. А нужен нам только один из них, на его возвращение мы очень надеемся.

— Если бы мы знали, который из них, — язвительно заметила главный финансист, — это стоило бы нам намного меньше денег.

— Если бы нам это было известно, моя дорогая Шарлет, нас бы здесь сейчас не было.

Все трое направились дальше в сторону компьютеров, минуя ряды мягко гудящего металла и стеклянные кабинеты. Они остановились у лазерного принтера «Ай-би-эм-3800», который выплевывал вопросники, уже готовые к рассылке в конвертах с прозрачными окошечками. Наверху единственной страницы было написано:

«Голден стейт пауэр энд лайт»

ПОТРЕБИТЕЛЬСКАЯ АНКЕТА

Мы будем признательны за ваши конфиденциальные ответы на некоторые важные вопросы. Наша цель — обслуживать вас лучше.

Дальше шли имя, адрес, перфорация на всю страницу. Под перфорацией была инструкция:

Чтобы обеспечить вашу анонимность, оторвите верхнюю часть этого бланка. Ни подписи, ни каких-либо других данных не требуется. Спасибо!

К каждому вопроснику для обратного ответа прилагался конверт, не требующий марки.

— А где же невидимые чернила? — поинтересовался Ним.

О’Брайен ухмыльнулся:

— Ты не можешь их увидеть. Они ведь невидимые.

Шарлет Андерхилл подошла ближе к принтеру и подняла крышку. Наклонившись вперед, она показала на бутылку, содержавшую прозрачную, маслянистую на вид жидкость. Бутылка была перевернута, и из нее спускалась вниз пластиковая трубка.

— Специальное приспособление для наших целей. Трубка питает жидкостью нумерующее устройство, связанное с компьютером. На нижней половине каждого листа наносится невидимый номер. Одновременно компьютер фиксирует, какой номер какому адресу соответствует.

Миссис Андерхилл опустила крышку, достала один из готовых вопросников и поднесла его к соседнему металлическому столу. Затем включила настольную лампу на маленькой подставке.

— Это «черный свет». — Она поднесла листок под лампу — появился номер 3702.

— Чертовски гениально! — воскликнул О’Брайен. — О’кей, теперь у нас есть номер. Что дальше?

— Когда вы дадите мне номер, который потребует идентификации, он будет введен в компьютер вместе с секретным кодом, известным только двоим — одному из наших опытнейших программистов и мне. Компьютер немедленно назовет нам адрес, по которому был отправлен этот конкретный вопросник.

— Мы, конечно, рискуем, — напомнил Ним. — Получим ли мы его, чтобы отдать вам?

Шарлет сурово посмотрела на мужчин:

— Получите вы его или нет, я хочу, чтобы вы оба поняли: я не одобряла того, что здесь проворачивается. Просто мне не нравится, что оборудование моего отдела и записи используются, по сути, для обмана. Я выразила свой протест президенту, но он, кажется, настолько проникся вашей идеей, что мой демарш ничего не дал.

— Да, мы знаем, — сказал О’Брайен. — Но ради Бога, Шарлет, это же особый случай!

Миссис Андерхилл даже не улыбнулась.

— Пожалуйста, дослушайте меня. Как только вы дадите мне номер, который надеетесь получить — между прочим, я приму от вас только один номер, не больше, — нужная вам информация будет скачана с компьютера, о котором я уже говорила. Но в тот момент, когда это случится, компьютер получит команду забыть все остальные номера и соответствующие им адреса. Я хочу, чтобы вы это четко усвоили.

— Это понятно, — подтвердил юрисконсульт. — Все выглядит достаточно справедливо.

— Давайте сменим тему, Шарлет, — предложил Ним. — Скажите, вашим людям было сложно выделить семимильный район, который мы обозначили?

— Нисколько. Наш программный метод позволяет разделять и подразделять клиентов компании по многим категориям и любым географическим районам. — Вице-президент расслабилась и оживилась, когда разговор пошел на тему, явно ей приятную. — Если им правильно пользоваться, современный компьютер — разумный и гибкий инструмент. Кроме того, он абсолютно надежен. — Она на мгновение заколебалась. — Фактически абсолютно.

Произнеся последние слова, миссис Андерхилл бросила взгляд на другой принтер «Ай-би-эм», сбоку от стола, возле которого сидели двое мужчин. Казалось, они проверяли распечатки компьютера, перебирая их вручную. О’Брайен полюбопытствовал:

— А что там?

Впервые с момента их появления Шарлет Андерхилл улыбнулась:

— Это наш специальный «отряд против высокопоставленных дураков», он обрабатывает счета VIP-клиентуры. Такие есть на многих коммунальных предприятиях.

Ним покачал головой:

— Хоть и работаю здесь, но никогда об этом не слышал.

Все вместе они подошли к привлекшим их внимание мужчинам.

— Это счета, — объяснила миссис Андерхилл, — основанные на последних показаниях счетчика. Они должны быть отправлены уже завтра. Компьютер отделяет счета нескольких сотен человек, которые находятся в особом списке. Это мэр, инспектора, члены администрации в разных городах и населенных пунктах, которые обслуживает наша компания, высокопоставленные государственные чиновники, конгрессмены, редакторы газет и журналов, известные адвокаты и прочие им подобные. Затем, как вы сейчас видите, каждый счет проверяется отдельно, чтобы удостовериться, нет ли в нем какого-нибудь сюрприза. Если что-нибудь обнаруживается, его отправляют в другой отдел и, прежде чем отослать, устраивают двойную проверку. Таким образом мы избегаем волнений и путаницы, если ошибется компьютер или программист. — Они наблюдали, как проходит выборка счетов. Между тем Шарлет Андерхилл продолжала: — Однажды компьютер напечатал счет за минувший месяц для члена городского совета и ошибочно добавил несколько лишних нулей. Счет должен был составить сорок пять долларов. Вместо этого к нему пришел счет на четыре миллиона пятьсот тысяч долларов.

Она засмеялась.

— И что же дальше? — спросил Ним.

— В том-то все и дело. Если бы он вернул счет или хотя бы позвонил по телефону, все бы только весело посмеялись, после чего разорвали бы этот дурацкий счет и, возможно, выдали ему компенсацию за причиненные неприятности. Вместо этого он собрал пресс-конференцию и стал всем показывать полученный счет в подтверждение того, насколько мы в «ГСП энд Л» некомпетентны, что лишний раз доказывает необходимость передачи компании в городскую собственность.

О’Брайен покачал головой:

— В это трудно поверить.

— Уверяю вас, все так и было, — сказала миссис Андерхилл. — Политики чаще других склонны раздувать даже самую элементарную ошибку, хотя сами ошибаются чаше, чем остальные смертные. Так или иначе, именно тогда мы создали собственный отряд против VIP-дураков. Я слышала об этом от представителя энергокомпании «Кон Эдисон» в Нью-Йорке. У них тоже есть такое подразделение. Теперь, когда бы нам ни встретился какой-нибудь надутый дурак или напыщенный индюк или то и другое вместе, мы записываем их имена. У нас в компании уже есть список из нескольких человек.

О’Брайен признался:

— Порой я могу казаться напыщенным. Это одна из моих слабостей. — Он указал на стопку счетов: — Я там есть?

— Оскар, — сказала ему Шарлет Андерхилл, направляясь к выходу, — вот об этом вы никогда не узнаете.

Глава 11

Руфь Голдман была в Нью-Йорке. Она отправилась туда, чтобы пройти двухнедельный курс лечения в институте «Слоун-Кеттеринг», чем, судя по всему, дело не ограничилось бы. Такое решение принял доктор Левин после того, как изучил результаты обследования во время предыдущей поездки Руфи в Нью-Йорк и обсудил их по телефону с местными врачами.

— Я не могу ничего обещать, да и никто не может. В этом вопросе царит неопределенность. И все же добавлю, что я и люди из «Слоун-Кеттеринг» исполнены осторожного оптимизма, — сказал он пришедшим к нему Руфи и Ниму.

Вот и все, что им удалось из него вытянуть. Вчера рано утром Ним проводил Руфь в аэропорт на прямой рейс «Американ эрлайнз». Они трогательно попрощались.

— Я люблю тебя, Руфь, — сказал он, когда была объявлена посадка. — Я буду скучать по тебе и молиться, насколько умею.

Она засмеялась и поцеловала его.

— Странное дело, — проговорила она. — Вроде бы и нет подходящего повода, но я никогда не ощущала себя более счастливой.

В Нью-Йорке Руфь остановилась у друзей, посещая институт несколько раз в неделю. Леа и Бенджи снова отправились к бабушке с дедушкой. Поскольку отношения Нима с Нойбергерами стали теперь сердечными, он пообещал иногда приезжать на обед, чтобы встретиться с детьми.

Как было обещано ранее, Ним договорился сходить с Карен на концерт симфонической музыки. А несколько дней назад он получил от Карен записку со стихами:

А дни приходят и уходят…

Но иногда ты в «Новостях»,

А там Бегин, Садат и Шмидт,

Конечно, Картер, Бота и Жискар,

Епископ Музорева…

Но лично для меня всех впереди

Мой Нимрод Голдман.

Как здорово прочесть,

Хоть строчку о тебе.

Но все ж отрадней

Видеть да слышать,

С тобой общаться

И к тебе прильнуть.

Тебя любить

И быть тобой любимой.

Читая эти строки, Ним тяжело вздохнул, потому что действительно хотел увидеть Карен. Он виновато подумал, что все сложности в его личной жизни создавались им самим. С того памятного вечера, когда они с Карен занимались любовью, он появлялся у нее дважды, днем, но эти визиты были краткими, по пути из какого-нибудь одного места в другое. Он-то знал, что Карен жаждала видеть его гораздо чаще. Отсутствие Руфи казалось удобным случаем, чтобы проводить время с Карен более обстоятельным образом, поэтому посещение концерта симфонической музыки, который был призван заменить им вечер у нее дома, несколько успокоило его совесть.

Когда он заехал за Карен, она была уже готова — одетая в праздничное темно-красное платье со скромной ниткой жемчуга на шее. Ее длинные светлые волосы, причесанные и блестящие, спадали на плечи. Мягкие губы и голубые глаза излучали теплоту. Ногти на длинных пальцах рук, лежавших на деревянной дощечке, были покрыты блестящим лаком. Пока они целовались, испытывая сладостную близость друг друга, Ним ощутил тайное желание. Снова заговорила страсть, которая лишь дремала в нем. Он почувствовал облегчение, когда поцелуй прервался. Минуту или две спустя, когда появилась Джози и стала отсоединять инвалидное кресло от розетки, чтобы оно свободнее перемещалось по комнате, Карен сказала:

— Нимрод, ты весь напряжен. Это заметно.

— Да, кое-что случилось, — признался он. — Частично тебе уже известно из газет. Но сейчас только ты, я и музыка.

— И я, — проговорила Джози, подходя к креслу спереди. Помощница-экономка сияла при виде Нима, который явно был одним из ее любимцев. — Но все, что я сделаю, — это отвезу вас обоих. Если через несколько минут вы с Карен спуститесь вниз, мистер Голдман, я успею подогнать «Хампердинка».

Ним засмеялся:

— А, «Хампердинк»! Как поживает твой фургон?

— Пока великолепно, но… — ее лицо помрачнело, — но я волнуюсь за отца.

— В каком отношении?

Она покачала головой:

— Не стоит сейчас об этом. Может, расскажу позже.

Как обычно, Нима поразило, с какой ловкостью, используя только растягивающуюся трубку, Карен вывела кресло из квартиры по коридору к лифту. По дороге он спросил:

— И надолго хватит твоей батареи?

Она улыбнулась в ответ:

— На сегодня я заряжена полностью. Поэтому, если пользоваться батареей для кресла и моего респиратора, вероятно, часа на четыре. После этого мне снова придется подключаться к старой доброй «ГСП энд Л».

Его снова поразило, как Карен цепляется за жизнь, и в этом ей помогает электричество.

— Раз уж мы заговорили о «ГСП энд Л», как твои дела?

— О, их у нас хватает. Растут, как сорняки.

— Нет, если серьезно. Мне интересно знать.

— Ну что тут сказать. Неожиданно наши самые большие тревоги оказались связаны с нефтью, — сказал Ним. — Ты слышала, что сегодня безрезультатно закончились переговоры между ОПЕК и Соединенными Штатами?

— Это передавали по радио до того, как ты пришел. Страны-экспортеры нефти говорят, что не будут больше принимать бумажные деньги. Только золото.

— Они уже несколько раз грозились это сделать. — Ним вспомнил разговор с Эриком Хэмфри и судьей Йелом накануне Рождества. Тогда ситуация с нефтью была тревожной. Теперь же, в марте, она стала просто критической. Он добавил: — На этот раз все похоже на правду.

— Насколько ситуация ухудшится, если импорт нефти прекратится? — поинтересовалась Карен.

— Будет намного хуже, чем считают многие. Больше половины нефти, которую использует Америка, импортируется. Причем восемьдесят пять процентов поступает из стран ОПЕК. Тем не менее даже сейчас нехватка нефти обсуждается главным образом применительно к машинам и бензину, но не к электричеству.

Ним снова задумался, как и под вечер на пути к дому Карен: самая драматическая за все время конфронтация со странами ОПЕК, имеющая даже более разрушительный потенциал, нежели арабское эмбарго 1973–1974 годов, возникла в последние сорок восемь часов. Все догадывались о таком повороте событий, но сравнительно немногие воспринимали его всерьез. Вечные оптимисты, включая занимавших высокие посты, все еще надеялись на то, что развития событий по наихудшему сценарию удастся избежать, что Ниагара импортной нефти так или иначе не иссякнет. Ним в это не верил. Ему пришла в голову мысль, касающаяся Карен. Прежде чем он успел ее произнести, они подошли к лифту и двери открылись. В лифте уже находились мальчик и девочка лет девяти-десяти с веселыми светлыми лицами.

— Привет, Карен, — сказали они хором, когда кресло, а следом за ним и Ним, оказались в лифте.

— Филипп, Уэнди, здравствуйте, — ответила Карен. — Куда-нибудь направляетесь?

Мальчик покачал головой:

— Да нет, просто вниз поиграть. — Он посмотрел на Нима. — А это кто?

— Мой приятель, мистер Голдман. — Она повернула лицо к Ниму: — Это дети моих соседей и друзей.

Они поздоровались. Лифт в это время уже спустился.

— Карен, — спросил мальчик, — можно, я возьму вас за руку?

— Конечно.

Он держал ее руку, нежно прикасаясь пальцами, затем спросил:

— Вы чувствуете?

— Да, Филипп, — сказала Карен, — у тебя такие мягкие руки.

Казалось, ему это было интересно и приятно. Не желая, чтобы ее обошли вниманием, девочка спросила:

— Карен, вы хотите поменять местами ноги?

— Ну… хорошо бы.

Осторожно, вероятно, зная, как это надо делать, девочка подняла правую ногу Карен и положила ее на левую.

— Спасибо, Уэнди.

На нижнем этаже дети попрощались и убежали.

— Это было очень мило, — сказал Ним.

— Я знаю, — улыбнулась Карен теплой улыбкой. — Дети такие естественные. Они не испытывают страха, не комплексуют, как взрослые. Когда только я переехала сюда, дети в доме задавали мне вопросы вроде: «Что с вами случилось? Почему вы не можете ходить?» — а когда это слышали их родители, их одергивали: «Ш-ш!» Потребовалось время, прежде чем они поняли, что эти вопросы меня не раздражают, а, наоборот, радуют. Но все равно еще есть взрослые, которым неприятно меня видеть. Встречаясь со мной, они отворачиваются.

На улице уже ждала Джози с фургоном, светло-зеленым «фордом». Широко отодвигающаяся боковая дверь была уже открыта. Карен направила кресло прямо к ней.

— Посмотри-ка, — объяснила она Ниму, — что придумал ваш мистер Паулсен, чтобы мне было легче забираться в машину.

Между тем Джози спустила из фургона два стальных желоба и прикрепила их к основанию дверного проема, а два других конца уперлись в землю. Теперь между фургоном и землей получился двойной трап, ширина которого совпадала с колесиками кресла Карен. Зайдя внутрь фургона, Джози подала крюк на стальном тросе. Трос был прикреплен к электрической лебедке. Она поднесла крюк к креслу, зацепила его за стальное кольцо, затем вернулась к лебедке и нажала на кнопку выключателя.

— Ну вот! — облегченно вздохнула Карен. Кресло мягко втягивалось вверх по трапу. Уже внутри Джози повернула кресло, колесики точно скользнули в углубления на полу, где их надежно удерживали зажимы.

Джози усмехнулась:

— Вы сядете спереди, мистер Голдман. Рядом с шофером.

Когда они выехали на улицу, Ним повернулся лицом к Карен, чтобы продолжить разговор о том, что пришло ему в голову около лифта.

— Если у нас будет серьезный дефицит нефти, почти наверняка начнутся регулярные отключения в подаче электроэнергии. Ты понимаешь, что это значит?

Карен кивнула:

— Думаю, да. Это означает, что в разных местах в течение нескольких часов не будет электричества.

— Да, поначалу скорее всего три часа в день, затем более длительные периоды времени, если ситуация станет ухудшаться. Однако если это случится, я уверен, тебя заранее предупредят. Тогда тебе придется отправиться в больницу, где есть резервный генератор.

— В «Редвуд-гроув», — сказала Карен. — Мы там были с Джози в ту ночь, когда «Друзья свободы» взорвали подстанции и у нас пропало электричество.

— Завтра, — пообещал ей Ним, — я постараюсь выяснить, насколько надежен генератор в «Редвуд-гроув». Иногда эти резервные генераторы ни черта не стоят, потому что их техническое обслуживание не налажено должным образом. Когда в Нью-Йорке надолго отключилось электричество, некоторые из них даже не удалось запустить.

— Меня это не волнует, — сказала Карен, — пока ты обо мне заботишься, Нимрод.

Джози была внимательным водителем, и Ним расслабился, пока они ехали во Дворец искусств, где выступал городской симфонический оркестр. У главного входа, когда Джози выгружала кресло Карен, подоспела помощь в лице служителя в форме, который быстро проводил Карен и Нима через боковую дверь к лифту, доставившему их в верхний ярус. Там у них был первый ряд в ложе с подвижной плоскостью под ногами, которая облегчала продвижение для Карен. Очевидно, во Дворце искусств серьезно заботились об инвалидах-колясочниках. Когда они устроились на своих местах, Карен, оглядевшись вокруг, сказала:

— Здесь к нам относятся с особым вниманием, Нимрод. Как это тебе удалось?

— Старая добрая «ГСП энд Л», как ты ее называешь, пользуется определенным влиянием.

О местах в ложе и об услугах служителя для Карен по просьбе Нима позаботилась Тереза ван Бэрен. Когда он предложил за все заплатить, Тесс сказала:

— Забудь об этом! У нас еще остались некоторые социальные льготы. Так что пользуйся, пока они есть.

Ним протянул Карен программку, но она покачала головой.

— Я люблю слушать, но мне всегда кажется, что музыкальные рецензии и всякие программки пишутся людьми, которым прежде всего хочется продемонстрировать, какие они умные.

Ним усмехнулся:

— Согласен с тобой.

Когда в зале погасили огни и на возвышение поднялся дирижер, Карен, пока раздавались аплодисменты, тихо спросила:

— Нимрод, между нами произошли перемены, не так ли?

Он был ошеломлен ее чутьем, но не стал развивать эту тему, поскольку зазвучала музыка. В программе в основном были произведения Брамса. Сначала «Вариации на тему Гайдна». Сразу после этого — Фортепианный концерт № 2, си-бемоль мажор. Великолепно солировал Евгений Истомин. Фортепианный концерт был у Нима одним из самых любимых и, судя по сосредоточенному вниманию, у Карен тоже. Во время третьей части, когда, трогая душу, вступила виолончель, он прикоснулся к руке Карен. Она повернула голову, и он увидел слезы в ее глазах. Музыка стихла, и по залу прокатились продолжительные аплодисменты. Ним тоже восторженно реагировал.

— Пожалуйста, хлопай за нас обоих, — настойчиво требовала Карен.

В этот момент зажегся свет и наступил антракт. Публика потянулась в фойе, но Ним и Карен остались сидеть. После недолгого молчания она проговорила:

— Если хочешь, можешь ответить на мой вопрос сейчас.

У Нима не было нужды спрашивать, на какой именно вопрос, и он вздохнул:

— Думаю, ничто не вечно под луной.

— Было бы глупо рассчитывать на это, — проговорила Карен, — и я хочу, чтобы ты знал. Я никогда так не думала. О, иногда так приятно помечтать о невозможном, о том, чтобы все хорошее не кончалось. Но я научилась быть реалистом. Будь честным со мной, Нимрод. Что произошло? Что изменилось за последнее время?

Именно тогда он и рассказал ей о Руфи, о злокачественной опухоли, угрожающей ее жизни, о том, как из-за этой беды они чуть было не потеряли друг друга. Карен слушала молча. Потом заговорила снова:

— Как только я тебя сегодня увидела, мне стало ясно: произошло что-то важное и личное. Теперь-то до меня дошло. Поэтому я рада за тебя, с одной стороны, а с другой, конечно, мне жалко, особенно твою жену.

— Может быть, нам повезет, — сказал он.

— Я тоже надеюсь. Иногда лечение приносит удивительные результаты.

Оркестранты готовились ко второму отделению концерта. Зрители возвращались на свои места. Карен спокойно сказала:

— Мы не можем больше быть любовниками, ты и я. Это было бы несправедливо, неправильно. Но я надеюсь, мы останемся друзьями, и я иногда смогу тебя видеть.

Он снова дотронулся до ее руки и, прежде чем заиграла музыка, успел сказать:

— Друзьями — навсегда.

По дороге домой Ним и Карен почти не разговаривали. Джози, казалось, почувствовала произошедшую перемену и в основном тоже молчала. Они встретились на улице, поскольку она успела побывать у друзей, пока Ним и Карен были на концерте. Некоторое время спустя, вновь повернувшись на переднем сиденье к Карен, Ним сказал:

— Ты как-то мне дала понять, что волнуешься за своего отца. Ты не хотела говорить об этом. Может, поговорим сейчас?

— Не возражаю, — ответила Карен. — Впрочем, говорить тут особенно не о чем. Я догадываюсь, что у отца неприятности — скорее всего финансовые. Он только намекнул, но толком ничего не объяснил. Я думаю, что с «Хампердинком» мне скоро придется расстаться.

Ним был потрясен:

— Это почему?

— Моим родителям не по силам такие огромные ежемесячные выплаты. Кажется, я говорила тебе, что банк отца не дает деньги, чтобы расплатиться за «Хампердинка», из-за чего ему пришлось обратиться в финансовую компанию, но там процентная ставка выше. Я полагаю, что история с получением кредита плюс неурядицы в собственном бизнесе — все это наложилось одно на другое.

— Послушай, — сказал Ним, — я хотел бы помочь…

— Нет! Я как-то уже говорила, что никогда не приму от тебя денег, Нимрод! У тебя есть собственная семья, вот о ней и проявляй заботу. Кроме того, как бы мне ни нравился «Хампердинк», я смогу без него обойтись. Ведь управлялась же я прежде без фургончика. А больше всего меня беспокоит судьба отца.

— Я действительно хотел бы тебе помочь.

— Останься моим другом, Нимрод. Это все, о чем я тебя прошу.

Они попрощались у дома Карен нежным поцелуем. Но уже не таким страстным, как прежде. Она попросила его не подниматься к ней в квартиру, сославшись на усталость, и он грустно пошел к своей машине, припаркованной в соседнем квартале.

Глава 12

В последнюю неделю марта полный драматизма, неожиданно разразившийся нефтяной кризис затмил все остальное в национальных и международных новостях.

— Это как надвигающаяся война, — заметил кто-то на собрании совета директоров «ГСП энд Л». — Она кажется нереальной, пока пушки не начнут стрелять.

Ничего нереального в единогласном решении стран ОПЕК не было. Члены ОПЕК — арабские страны, Иран, Венесуэла, Индонезия и Нигерия — несколько дней назад постановили: после того как танкеры, находящиеся в открытом море и в портах Соединенных Штатов разгрузятся, нефть до разрешения спора о платежах не будет больше отправляться в США. Страны ОПЕК заявили, что накопили достаточное количество долларов, чтобы переждать собственное эмбарго. Они подчеркнули, что эти резервы значительно превосходят нефтяные запасы США.

— К сожалению, это, черт побери, правда, — ляпнул в неофициальной беседе с журналистами уставший от долгих перелетов госсекретарь.

В «Голден стейт пауэр энд лайт», как и по всей стране, принимались срочные политические решения. В структурах «ГСП энд Л» уже не стоял вопрос, будут ли широкомасштабные временные отключения электроснабжения. Теперь лишь гадали, как скоро и в каких размерах они произойдут. Два предыдущих года засухи в Калифорнии и снегопады мягкой зимы в Сьерра-Неваде добавили проблем, ибо гидроэнергетические ресурсы стали значительно меньше, чем обычно. Ним, будучи вице-президентом по планированию, находился в гуще событий — он лихорадочно проводил одно совещание за другим, готовясь к чрезвычайным мероприятиям и определяя приоритеты.

Между тем некоторые национальные и государственные приоритеты уже были провозглашены. Президент распорядился о незамедлительном рационировании бензина, в течение нескольких дней предписывалось разработать запасную систему талонов на его продажу. В дополнение к этому полностью запрещалось отпускать бензин с ночи пятницы до утра понедельника. Из Вашингтона же исходило распоряжение об отмене всех крупных спортивных и других массовых зрелищных мероприятий, о закрытии национальных парков — и все это преследовало цель сократить лишние поездки, особенно на автомобилях. Было заявлено, что позже, возможно, последует закрытие театров и кинотеатров. Всем энергокомпаниям, использующим нефть, было приказано круглосуточно снижать уровень освещения улиц и витрин, уменьшая сетевое напряжение на пять процентов. Компаниям, производившим электроэнергию путем сжигания угля, главным образом в центральной части Соединенных Штатов, было дано указание перебросить как можно больше электроэнергии на Восточное и Западное побережье, где из-за нефтяного эмбарго и нехватки энергии прогнозировалась массовая безработица на больших и малых предприятиях. Этот план получил название «Уголь по линиям электропередачи». Впрочем, эффект был бы весьма ограниченным отчасти потому, что центральные районы США нуждались в большом количестве электроэнергии для местных нужд, а также из-за недостаточного количества линий электропередачи на дальние расстояния. Во многих районах было приказано закрыть школы с возобновлением занятий летом, когда потребность в отоплении и освещении помещений будет гораздо меньше. Разрабатывались меры по ограничению воздушных перевозок, о чем планировалось объявить в скором времени. Общественность была предупреждена о более решительных мерах, включая введение трех- или даже четырехдневных выходных, что представлялось вполне вероятным, если ситуация с нефтью не улучшится.

В дополнение ко всем официальным мерам раздавались призывы к добровольной экономии энергии во всех ее формах. В «Голден стейт пауэр энд лайт» над всеми дискуссиями на данную тему довлели сведения о том, что собственных нефтяных запасов хватит лишь на тридцать дней нормальной работы компании. Поскольку все еще ожидалось поступление определенного количества нефти с танкеров, находившихся в пути, было решено отложить временные отключения до второй недели мая. Затем, на начальном этапе, электроэнергию планировалось отключать каждый день на три часа, после чего могли быть приняты более жесткие меры. Вместе с тем стало очевидно, что уже первые отключения электроэнергии причинят колоссальный ущерб экономике штата.

Ним знал, что ситуация складывается безрадостная. Это понимали и все остальные, имевшие непосредственное отношение к надвигающимся событиям. Однако общественность, казалось Ниму, еще не уловила или не желала уловить весь драматизм происходящего. Обязанности, возложенные на Нима как на вице-президента по планированию, а с недавних пор еще возвращение на должность общественного представителя компании делали его ключевой фигурой, особенно сейчас, когда людей интересовала оценка текущих событий и ближайшие перспективы. Исполнение сдвоенных обязанностей предполагало его сверхзанятость, и Ним попросил Терезу ван Бэрен:

— О’кей, я возьму на себя самые важные события, а там, где можно обойтись без меня, пусть подключаются твои люди.

Тереза обещала ему, что так и будет. Уже на следующий день вице-президент по связям с общественностью появилась в кабинете Нима:

— Есть такая дневная телевизионная программа, называется «Перерыв на обед».

— Ты можешь мне не поверить, Тесс, — сказал Ним, — но я никогда ее не смотрел.

— Да-да, очень забавно. Но не торопись отмахиваться от дневного телевидения. Дело в том, что миллионы домохозяек смотрят его, и завтра в этой программе пойдет речь об энергетическом кризисе.

— Наверное, с моим участием?

— Разумеется, — подтвердила ван Бэрен. — Кто еще, кроме тебя, сделает это лучше?

Ним усмехнулся:

— Ладно, но и ты сделай для меня любезность. Все телевизионные станции специализируются на трате времени. Они просят прийти пораньше, затем держат тебя целую вечность. Ты ведь знаешь, как я занят. Поэтому постарайся договориться с телевизионщиками, чтобы хоть раз все было четко спланировано: пришел — выступил — ушел.

— Я пойду с тобой, — сказала ван Бэрен. — И сделаю все, как надо. Обещаю.

Как оказалось потом, обещание повисло в воздухе. «Перерыв на обед», часовое телевизионное шоу, выходило в эфир в полдень. Ван Бэрен и Ним прибыли на телестудию в 11.50. В фойе их встретила молодая женщина — ассистент программы. Подобно многим работникам телевидения, она была стильно одета и выглядела так, словно окончила школу всего неделю назад. У нее был стандартный значок ее конторы, очки она носила чуть ли не на макушке.

— О да, мистер Голдман! Вы пойдете у нас в конце, без десяти час.

— Эй, постойте! — запротестовала ван Бэрен. — Меня заверили, что мистера Голдмана поставят в начале передачи. Он один из наших ответственных сотрудников, и его время очень дорого, особенно сейчас.

— Я знаю, — сладко улыбнулась ассистент программы. — Но режиссер передумал. Тема у мистера Голдмана откровенно тяжеловесная. Она может оказать на аудиторию угнетающее воздействие.

— Это пошло бы только на пользу, — сказал Ним.

— Если это случится, они просто выключат телевизор и нашей программе придет конец, — с убежденностью в голосе проговорила молодая женщина. — Может быть, вам хочется побыть на съемочной площадке, пока ждете? Заодно посмотрите остальную часть передачи.

Ван Бэрен посмотрела на Нима, всплеснув руками от собственного бессилия. Смирившись со всем происходящим вокруг и понимая, как много срочных дел он мог бы сделать за это бездарно потраченное время, Ним сказал ей:

— О’кей.

Ассистент программы, уже в который раз проигрывая одну и ту же сцену, сказала:

— Пойдемте со мной, пожалуйста.

Студийная площадка, расцвеченная и ярко освещенная, должна была напоминать жилую комнату. В центре стоял светло-оранжевый диван, на котором сидели двое постоянных ведущих, Джерри и Джин, — молодые, живые и энергичные люди. Установленные полукругом три телевизионные камеры охватывали всю площадку. Гости один за другим присоединялись к ярко освещенным ведущим. Первые десять минут ток-шоу были посвящены танцующему медведю из гастролирующего цирка, его сменила семидесятилетняя бабуля, приехавшая из Чикаго на роликовых коньках.

— Я износила пять пар, — похвасталась она. — Я добралась бы сюда раньше, но полиция запретила мне пользоваться скоростными магистралями, соединяющими штаты.

Следующим номером перед выступлением Нима стало появление «домашнего доктора».

— Он здесь постоянный персонаж, пользуется колоссальным успехом, — сообщила шепотом ассистент программы. — Люди специально ради него включают телевизоры. Вот почему, когда вы пойдете вслед за ним, вас будут слушать.

Седеющая знаменитость в свои пятьдесят лет показала себя незаурядным актером, владеющим всеми телевизионными приемами, включая обезоруживающую улыбку. Он точно знал, когда предстать перед телезрителями в роли заботливого целителя и в какой момент предложить им упрощенную схему желудка.

— Сегодня, — сказал он невидимой аудитории, — мы поговорим о запорах.

Ним зачарованно смотрел и слушал.

— Многие люди напрасно беспокоятся. Чего не следует делать, так это принимать слабительное. Ежегодно его продается на миллионы долларов. Это выброшенные деньги, причем многие препараты наносят вред вашему здоровью… Большинство запоров — плод воображения. Ежедневный стул может оказаться бесполезным фетишем… Пусть ваш естественный процесс идет своим ходом. Для некоторых нормальным является стул два раза в неделю. Проявляйте терпение, подождите… Настоящая проблема в том, что некоторые люди не сразу внимают зову природы. Они заняты, терпят. А это плохо. Кишечник утрачивает функциональную ритмичность, желание напрягаться… Поэтому ешьте больше грубой пищи, пейте больше воды…

Ван Бэрен наклонилась к нему:

— О Боже, Ним! Это нечто. Мне очень жаль!

— Да не беда. Видно, этого было не миновать, — ненавязчиво приободрил он Терезу. — Я надеюсь на то, что у меня еще не прошел кураж.

За доктором пошла реклама. Ассистент взяла Нима за руку.

— Теперь ваша очередь, мистер Голдман. — Она проводила его к центру площадки и усадила на стул.

Пока продолжалась реклама, Ним и ведущие обменялись рукопожатиями. Джерри, нахмурившись, предупредил:

— Вы последний. Времени осталось самую малость, поэтому отвечайте кратко. — Ему сунули в руку листок с записями, затем, словно по команде растянув губы в улыбке, ведущий повернулся к камере: — Наш последний на сегодня гость знает очень многое об электричестве и нефти. Он…

После представления Джин задал Ниму четко сформулированный вопрос:

— У нас действительно будут перебои с электроэнергией или это очередная несерьезная попытка устроить панику?

— Это не просто паника, и это произойдет.

(«Вы хотели коротких ответов, — подумал Ним, — так что ж, пожалуйста».)

Джерри посматривал в листок, который ему дали.

— Насчет вероятной нехватки нефти…

Реакция Нима была мгновенной:

— Она вполне реальна.

Ведущий широко улыбнулся:

— Хорошо, мы позволим вам справиться с ней. — Он вернулся к своим записям. — Разве в последнее время у нас в Калифорнии не было избытка нефти? Ведь нефть поступает с Аляски по трубопроводу.

— Некоторые временные излишки были, — согласился Ним. — Но теперь, когда вся страна отчаянно нуждается в нефти, любой излишек быстро улетучится.

— Это может оказаться эгоистичным, — сказал Джин, — но разве мы не можем попридержать эту нефть из Аляски в Калифорнии?

— Нет. — Ним покачал головой. — Дело в том, что это под контролем федерального правительства. Оно уже составило программу распределения. Каждый штат, каждый город в стране давит на Вашингтон, требуя своей доли. Если имеющаяся в стране нефть уже распределена, всем помногу просто не достанется.

— Я понимаю, — сказал Джерри, снова сверившись со своей шпаргалкой. — «Голден стейт пауэр энд лайт» обладает тридцатидневным запасом нефти. Похоже, это не так уж плохо.

— Эта цифра верна в определенном смысле, — подтвердил Ним, — вместе с тем она может вводить в заблуждение. Во-первых, невозможно использовать всю нефть до капли, до дна каждого резервуара. Во-вторых, нефть не всегда оказывается там, где она больше всего требуется. Одна генераторная установка может остаться без нефти, а другая иметь запасы, которых хватит на несколько дней. Но технические возможности перевозки больших количеств нефти ограничены. Тридцать дней нам не продержаться, более реалистично — двадцать пять.

— Что ж, — сказал Джерри, — будем надеяться, что все нормализуется еще до истечения этого срока.

— На это нет ни малейшего шанса, — возразил Ним. — Даже если договоримся с ОПЕК, это займет…

— Извините меня, — сказал Джин, — но у нас мало времени, и у меня есть другой вопрос, мистер Голдман. Неужели ваша компания не могла предвидеть того, что происходит с нефтью, и разработать альтернативные планы?

Бесцеремонность, несправедливость и невероятная наивность вопроса поразили Нима. В его душе вспыхнула злость. Сдерживая ее, он ответил:

— «Голден стейт пауэр энд лайт» стремится именно этим и заниматься последние десять лет. Но все, что предлагала наша компания — геотермальные установки, гидроаккумулирующие электростанции, использование угля, ядерной энергии, — все откладывается, встречает ожесточенное сопротивление…

— Мне искренне жаль, — прервал его Джерри, — но время заканчивается. Спасибо, мистер Голдман, за то, что пришли к нам. — Обратившись к объективам камер, он проговорил: — Среди интересных гостей телешоу «Перерыв на обед» завтра будут индийский свами и…

Когда они возвращались с телепередачи, Тереза ван Бэрен удрученно сказала Ниму:

— Даже теперь никто нам не верит, разве не так?

— Они поверят, и уже достаточно скоро, — сказал Ним, — когда все станут щелкать выключателями и ничего не произойдет.

Пока шли приготовления к широкомасштабным отключениям электроэнергии и наступление кризиса все острее ощущалось в «ГСП энд Л», продолжали заявлять о себе отдельные несуразные вещи. Одной из таких нелепостей были слушания по «Тунипе» в комиссии по энергетике, которые проходили откровенно черепашьим шагом.

— Пришелец-марсианин, обладающий крупицей здравого смысла, — заметил Оскар О’Брайен во время обеда с Нимом и Эриком Хэмфри, — наверняка предположил бы, что при теперешней чрезвычайной ситуации с энергией процедура лицензирования для проектов вроде «Тунипы», «Финкасла» и «Дэвил-Гейта» могла бы быть ускорена. Но он бы страшно ошибся. — Главный юрисконсульт уныло ковырялся в своей тарелке. — Когда вы сидите там на всяких слушаниях и наблюдаете, как пережевываются старые, затасканные документы о процедуре, можно подумать, что никто не знает или не хочет знать о происходящем вокруг, в реальном мире. О, кстати сказать, зародилась новая группа, обстреливающая нас за «Тунипу». Они называют себя КПБРЭ, что, если мне не изменяет память, означает «Крестоносцы против бесполезного развития энергетики». По сравнению с КПБРЭ Дейви Бердсонг был просто нашим другом и союзником.

— Оппозиция — это многоголовое чудовище, — размышлял Эрик Хэмфри и добавил: — Поддержка губернатором проекта «Тунипа», кажется, мало что изменила, если от нее вообще была какая-то польза.

— Дело в том, что бюрократия сильнее, чем губернаторы, президенты или любой из нас, — отметил О’Брайен. — Бороться с бюрократией по нынешним временам — все равно что бороться с морем грязи, когда стоишь в ней по самые подмышки. Позволю себе предсказание: когда отключение электричества коснется здания Калифорнийской комиссии по энергетике, слушания по «Тунипе» будут продолжаться уже при свечах и ничего не изменится.

Что касается геотермальной установки в Финкасле и ГАЭС в Дэвил-Гейте, то главный юрисконсульт сообщил, что соответствующие государственные структуры еще не определили срок начала публичных слушаний. Однако основным источником разочарования для Оскара О’Брайена и Нима были «результаты» фиктивного «потребительского анкетирования» в городском районе Норд-Касл.

Прошло почти три недели после рассылки тщательно продуманного вопросника, задуманного как ловушка для вожака террористов Георгоса Арчамболта. Теперь складывалось впечатление, что эта попытка обернулась потерей времени и денег. В адрес компании шли огромные потоки писем. Большая подвальная комната в штаб-квартире «ГСП энд Л» была специально выделена для того, чтобы обработать этот наплыв корреспонденции. Для этого привлекли шестерых сотрудников из различных подразделений. Двоих прислали из окружной прокуратуры. Они тщательнейшим образом исследовали каждый заполненный вопросник.

Из прокуратуры получили увеличенные фотографии образцов почерка Георгоса Арчамболта. Во избежание ошибки каждый вопросник изучали отдельно трое сотрудников. Результат оказался совершенно определенным: никакого совпадения с имевшимися образцами почерка. Между тем в составе специальной группы осталось всего двое, другие занялись своим привычным делом.

Небольшими порциями заполненные анкеты продолжали поступать, их сразу же подвергали исследованию в установленном порядке. Однако на данном этапе уже мало кто верил, что Георгос Арчамболт даст о себе знать. Для Нима в любом случае эта операция стала гораздо менее важным делом, чем критическая ситуация с обеспечением нефтью. Этой проблемой он занимался днем и ночью.

Это произошло в кабинете Нима во время позднего совещания с участием директора по топливному обеспечению, руководителя отдела по прогнозированию нагрузки и двух других руководителей подразделений. Раздался телефонный звонок, который хотя и не имел ничего общего с предметом разговора на совещании, но очень обеспокоил Нима. Секретарша Виктория Дэвис тоже работала допоздна и позвонила шефу, когда совещание было в самом разгаре.

Рассерженный тем, что его прервали, Ним поднял трубку и отрывисто буркнул:

— Да?

— По первой линии звонит миссис Карен Слоун, — сообщила Вики. — Я бы не стала вас беспокоить, но она говорит, у нее что-то важное.

— Скажите ей… — У него чуть не сорвалось с языка, что он перезвонит позже или утром, но потом передумал: — О’кей, соединяйте. — Извинившись перед всеми, он переключил светящуюся кнопку на телефоне: — Привет, Карен.

— Нимрод, — проговорила Карен без всяких предисловий. В ее голосе чувствовалось напряжение. — У моего отца серьезные неприятности. Я звоню, чтобы узнать, можешь ли ты помочь.

— Что за неприятности? — Ним вспомнил, что в тот вечер, когда они с Карен ходили на симфонический концерт, она уже упоминала об этом, но не уточнила детали.

— Я заставила мать все мне рассказать. Отец по доброй воле не стал бы этого делать. — Карен замолчала. Он почувствовал, что усилием воли она взяла себя в руки. Затем Карен продолжила: — Ты, наверное, знаешь, что у моего отца небольшой слесарный бизнес.

— Да. — Ним вспомнил, что Лютер Слоун рассказывал о своем деле в тот день, когда они все встретились на квартире Карен. Именно тогда родители Карен рассказали о своем чувстве вины перед парализованной дочерью.

— Так вот, — сказала Карен, — отца несколько раз расспрашивали люди из твоей компании, Нимрод. А теперь вот еще подключились полицейские детективы.

— Расспрашивали о чем?

Карен снова заколебалась, прежде чем ответить.

— По словам мамы, отец получал много подрядов от компании «Кил электрикэл энд гэз». Работа проводилась на газопроводах. Что-то связанное с линиями, ведущими к счетчикам.

— Еще раз скажи, как называется эта компания?

— «Кил». Тебе это что-нибудь говорит?

— Да, кое-что говорит, — медленно произнес Ним, размышляя про себя. Похоже было, что Лютер Слоун почти наверняка замешан в краже газа. Хотя Карен ни о чем не догадывалась, ее слова о «линиях, ведущих к счетчикам», уже на многое открыли ему глаза. А еще упоминание фирмы «Кил электрикэл энд гэз контрэктинг», этих уже разоблаченных крупномасштабных «электрических» воров. Ведь Гарри Лондон все еще проводит расследование по данному делу. Вот только о чем он недавно докладывал? «Есть целая куча новых случаев, таких же, как и при расследовании дела „Кил“». Похоже, Лютер Слоун мог оказаться среди этих «новых».

Ним был откровенно подавлен. Если допустить, что его предположение верно, почему отец Карен шел на это? Скорее всего по банальной причине, подумал Ним, из-за денег. И скорее всего Ним знал, куда шли эти деньги.

— Карен, — сказал он, — если дело обстоит так, как я предполагаю, то это действительно очень серьезно для твоего отца, и я не уверен, что смогу что-нибудь сделать.

Ним отдавал себе отчет, что рядом сидят его подчиненные. Они всем своим видом старались показать, что его разговор их не интересует.

— В любом случае я ничего не могу сделать сегодня, — сказал Ним в трубку. — Но утром я все выясню и потом тебе позвоню. — Чтобы как-то объяснить Карен свою сдержанность, он сказал: — Извини, у меня в кабинете сейчас совещание.

— Ой, извини меня, Нимрод, — сокрушенно воскликнула Карен, — я не должна была тебя беспокоить.

— Нет, — заверил он ее. — Ты можешь беспокоить в любое время. И завтра я сделаю что могу.

Когда дискуссия об обеспечении нефтью закончилась, Ним попробовал сосредоточиться на теме разговора, но несколько раз ловил себя на мысли, что внимание его рассеялось. Неужели жизнь, которая преподнесла Карен так много суровых испытаний, приготовила ей еще одно?

Глава 13

Снова и снова, иногда во сне, иногда наяву, Георгоса Арчамболта мучили воспоминания о том уже далеком летнем дне в Миннесоте, вскоре после того, как ему исполнилось десять лет. Во время школьных каникул мальчик отправился погостить в одну деревенскую семью, правда, он уже не мог точно припомнить, почему и как это произошло. Маленький сын хозяев и Георгос решили поохотиться в старом амбаре на крыс. Они жестоко убили нескольких крыс, буквально протыкая их вилами с острыми зубцами. Одного крупного грызуна удалось загнать в угол. Георгос помнил светящиеся глаза-бусинки. В отчаянии крыса подпрыгнула, вцепившись зубами в руку хозяйского сына. От боли мальчик вскрикнул. Но крысе было суждено остаться живой всего несколько секунд, потому что Георгос, взмахнув вилами, сбросил грызуна на пол и прикончил его. По какой-то причине Георгосу навсегда запомнился именно этот отчаянный крысиный прыжок за несколько мгновений до неизбежного конца. Сейчас, находясь в своем укрытии в Норд-Касле, он ощущал сходство с той крысой.

Прошло почти восемь недель с тех пор, как Георгос ушел в подполье. В плане ретроспективы его удивляло, как бежит время. Он не ожидал, что продержится так долго, особенно после разоблачения его самого и «Друзей свободы» вслед за взрывами в отеле «Христофор Колумб». Описание внешности Георгоса и его фотографии, обнаруженные в доме на Крокер-стрит, появились в газетах и на телевидении.

Из новостей ему стало известно, что для его поимки в Норд-Касле и других районах города проводилась массовая полицейская облава. С тех пор как Георгос ушел в подполье, он каждый день ждал, что его вот-вот возьмут, что того гляди ворвутся в квартиру, ставшую ему убежищем. Однако ничего подобного не произошло.

Вначале, когда счет шел на часы и дни, главным ощущением Георгоса было облегчение. Затем, когда дни переросли в недели, он уже стал задумываться о возрождении «Друзей свободы». Смог бы он найти новых последователей взамен погибших Уэйда, Юта и Феликса? Смог бы раздобыть деньги с помощью нового Бердсонга? Удастся ли им возобновить войну против ненавистного врага — истеблишмента?

Несколько дней он как во сне обдумывал эту идею. Потом, взвесив реальные трудности, он с неохотой отбросил ее. Возможности его иссякли. Никакого пути к возрождению «Друзей свободы» не осталось. Да и в собственное выживание Георгос уже не верил. А минувшие без малого восемь недель стали лишь неожиданной отсрочкой неотвратимой развязки. Вот и все.

Георгос понимал, что оказался в тупике. За ним гонялись все правоохранительные органы, и будут продолжать на него охотиться, пока он жив. Его имя и лицо были известны, его руки, сожженные химикатами, были описаны. Это было вопросом времени, прежде чем кто-нибудь где-нибудь узнает его. У него не осталось никакой опоры и надежды на помощь, ему было просто некуда идти. И самое ужасное заключалось в том, что почти кончились деньги, которые он прихватил с собой в укрытие. Поэтому его арест был неизбежным делом, если только Георгос не решится по-своему вызывающе уйти из жизни.

Как раз так он и вознамерился поступить. Подобно той крысе в уже далеком детстве, он даст еще один, последний, бой и, если потребуется, умрет, бросив вызов ненавистной ему системе. Георгос решил, что взорвет важнейшую часть электростанции «ГСП энд Л». Именно таким образом можно будет обеспечить максимальный эффект.

Его планы приобрели конкретные очертания. В основу их были положены те акции, которые он собирался предпринять с помощью других борцов за свободу еще до того, как Дейви Бердсонг подбросил идею устроить взрыв на съезде НИЭ в отеле «Христофор Колумб».

Теперь Георгос вернулся к первоначальному плану, только вот осуществлять его придется уже в одиночку. Еще в тот несчастный день, когда Георгос ушел в подполье в Норд-Касле, он уже, рискуя жизнью, сделал первый шаг к реализации этого плана.

Прежде всего Георгосу потребовались колеса. Ведь ему пришлось бросить красный грузовик службы противопожарной безопасности, потому что его засекли. И вот теперь надо было что-то придумать. О покупке автомобиля каким-либо путем не могло быть и речи. Во-первых, это было чересчур рискованно. Во-вторых, у него не хватило бы денег, потому что основная часть средств из кассы «Друзей свободы» осталась в доме на Крокер-стрит. Так что единственной возможностью было вернуть «фольксваген», который еще не был обнаружен этими свиньями.

Он держал свой фургон в частном гараже неподалеку от Крокер-стрит. Осознавая, чем рискует, но стремясь опередить полицию, Георгос в то же утро пошел в гараж, стараясь идти в основном переулками. Он добрался до места без происшествий, заплатил положенное хозяину и вывел фургон на улицу. Никто его ни о чем не спрашивал, никто не останавливал при возвращении в Норд-Касл.

Еще до полудня «фольксваген» был надежно запаркован в запирающемся гараже, примыкавшем к тому самому дому, где скрывался Георгос.

Ободренный успехом, Георгос рискнул выбраться из дома, когда уже стемнело, чтобы купить продукты и вечерний выпуск «Калифорния экзэминер». Из газеты он узнал, что репортер по имени Нэнси Молино дала описание его «фольксвагена» и что полиция ищет его. На следующий день в газетах появилась заметка. В ней говорилось, что полиция наведалась в гараж всего через полчаса после того, как его покинул Георгос. Зная, что описание фургона разослано повсюду, Георгос не осмеливался даже приближаться к гаражу. Теперь он сядет в машину только однажды — чтобы выполнить свою, видимо, уже самую последнюю миссию.

Имелись еще кое-какие причины, по которым ему был необходим этот «фольксваген». Одна из них заключалась в том, что под полом в фургоне имелось потайное отделение. В нем тщательно упакованная в пенорезину для предотвращения вибрации лежала дюжина цилиндрических бомб, каждая с водно-гелиевой взрывчаткой и часовым механизмом.

В фургоне была также маленькая надувная лодка в плотной упаковке, в которой Георгос и купил ее в магазине спортивных товаров месяц назад или раньше вместе с аквалангом, купленным примерно в то же время. Все это требовалось для смелой атаки, которую он теперь замышлял.

После того как Георгос отогнал фургон с Крокер-стрит, он редко покидал квартиру, да и то после наступления темноты, чтобы купить продукты. При этом он никогда не заходил в один и тот же магазин дважды. Кроме того, он надевал легкие перчатки, чтобы никто не видел его руки.

Пытаясь слегка изменить внешность, Георгос сбрил усы. Газетные сообщения о «Друзьях свободы» и о взрывах в отеле представлялись ему важными не только потому, что он любил читать о себе, но и потому, что позволяли быть в курсе действий полиции и ФБР. Несколько раз упоминался брошенный грузовик службы противопожарной безопасности, обнаруженный в Норд-Касле. Вместе с тем высказывались предположения о том, что Георгосу каким-то образом удалось ускользнуть из города и что теперь он на востоке. В одном сообщении утверждалось, что он был замечен в Цинциннати. Хорошо! Все, что отвлекало внимание от того места, где он действительно находится, было ему только на руку.

Читая «Экзэминер» в тот первый день, он с удивлением обнаружил, как много было известно о его собственных действиях репортеру Нэнси Молино. Продолжая знакомиться с этими материалами, он понял, что именно Иветта каким-то образом разузнала о его планах и предала его. Не случись этого предательства, сражение в отеле «Христофор Колумб» (он так воспринимал устроенные взрывы бомб) обернулось бы славной победой «Друзей свободы», а не бесславным их разгромом. За это Георгос должен был ненавидеть Иветту. Однако ни тогда, ни позже он не ощущал ненависти. Более того, хотя ему было стыдно из-за собственной слабости, иногда Георгосу было жаль Иветту, сведшую счеты с жизнью на Одиноком холме (об этом тоже было написано в газетах).

Невероятно, но ему недоставало Иветты. Георгос размышлял — наверное, потому, что истекало ему самому отпущенное время, он становился сентиментальным. Его утешала лишь мысль о том, что никто из его друзей-революционеров никогда не узнает об этом.

Газеты сделали еще кое-что — они глубоко копнули его биографию. Один предприимчивый репортер разыскал в Нью-Йорке запись о рождении Георгоса. Так удалось выяснить, что он был незаконнорожденным сыном бывшей греческой кинодивы и богатого американского плейбоя по имени Уинслоу, внука зачинателя автомобильной промышленности США.

Шаг за шагом докапывались до всего. Кинобогиня никак не хотела признать, что у нее есть ребенок из опасения навредить своему уже сложившемуся кинообразу юной девушки. Плейбой же думал только о том, как бы избежать ответственности и ненужных осложнений. Поэтому Георгоса старались кому-нибудь сплавить. В разные периоды детства у него последовательно была то одна, то другая приемная родительская пара, но он никого из них так и не полюбил. Фамилию Арчамболт он получил от какого-то родственника по материнской линии. К девяти годам Георгос только однажды видел отца и всего три раза мать. Больше они не встречались.

В детстве его тянуло к родителям, но они из эгоистических соображений предпочитали его не замечать. Оглядываясь назад, можно было утверждать, что мать Георгоса оказалась более совестливой, чем отец. Она по крайней мере посылала Георгосу немалые суммы через афинскую юридическую фирму, что позволило ему поступить в Йельский университет, получить ученую степень, а впоследствии финансировать «Друзей свободы». Бывшая кинозвезда, внешность которой теперь была далеко не божественной, испытала потрясение, когда услышала от репортеров, на какие цели пошла часть ее денег. Парадоксально, но ей вроде бы льстило то внимание, которое проявили к ней теперь из-за Георгоса. Скорее всего потому, что, как кинозвезда, она, погрузившись в неизвестность, проживала в заштатной квартире в окрестностях Афин и много пила. Она также была больна, но не желала обсуждать природу своего недомогания. Когда ей в деталях описали деяния Георгоса, она ответила:

— Это не сын, а дикий зверь.

Тем не менее, когда женщина-репортер спросила ее, не считает ли она, что Георгос стал таким из-за пренебрежения им со стороны матери, бывшая актриса плюнула журналистке в лицо.

На Манхэттене постаревший плейбой, отец Георгоса, несколько дней избегал встречи с прессой. Когда же один репортер обнаружил его в баре на Пятьдесят девятой улице, он сначала отрицал любую связь с греческой кинозвездой, в том числе и свое отцовство. Когда же ему показали документальные подтверждения того, что Георгос — его сын, он только пожал плечами и проговорил:

— Мой совет полицейским — пристрелить этого ублюдка на месте.

Георгос как должное воспринял комментарии своих родителей. Ничто не удивило его, однако оба высказывания только усилили ненависть ко всему окружающему.

В последнюю неделю апреля Георгос решил, что настало время действовать. Он отдавал себе отчет, что ему не удастся бесконечно долго отсиживаться в своем укрытии. Два дня назад, отправившись за продуктами в маленький супермаркет, он ощутил на себе чей-то более чем просто любопытный взгляд. Георгос спешно покинул магазин. В то же время он учитывал и другое обстоятельство: те, кто слышал о нем и видел его фотографию, к этому времени должны были несколько забыть его внешность.

План, который разработал Георгос, заключался в том, чтобы взорвать огромные водяные насосы системы охлаждения на электростанции «Ла Мишен». Речь шла о той самой станции, где примерно год назад в форме Армии спасения он взорвал бомбу, повредившую энергоблок, который газеты называли Большим Лилом.

О существовании этих насосов он узнал, когда изучал справочники по энергетике, чтобы определить, где «ГСП энд Л» может оказаться наиболее уязвимой. Кроме того, он посетил инженерно-техническую школу Калифорнийского университета в Беркли. Там он выяснил, что к чертежам «Ла Мишен» и других электростанций может получить доступ любой желающий.

Будучи реалистом, Георгос понимал, что у него почти не было шансов, как это ему удалось однажды, проникнуть на «Ла Мишен» еще раз, поскольку охрану станции наверняка усилили. Хорошенько все продумав и при большой доле везения он все же мог бы проникнуть в насосное помещение. Одиннадцать находившихся там массивных мощных насосов имели ключевое значение для пяти энергоблоков, включая Большого Лила. Разрушив их, он на месяцы вывел бы из строя всю электростанцию. Это было бы все равно что перерезать «дорогу жизни».

Подобраться к насосам легче всего было бы со стороны Койот-ривер. «Ла Мишен» возвели непосредственно на берегу реки, что обеспечивало водозабор для системы охлаждения с последующим сбросом воды в реку.

Георгос планировал добраться до самой электростанции на надувной лодке. После этого он воспользуется аквалангом. Уж здесь-то ему не было равных — взрывным подводным работам его обучили на Кубе. Георгос определил по картам, что на фургоне он сможет подъехать почти вплотную к «Ла Мишен». Затем на пустынном берегу, в полумиле от станции, он подготовит лодку. А дальше ему поможет течение реки.

С большими трудностями будет связано возвращение к фургону по окончании операции, но об этом этапе он старался пока не думать.

Итак, он подберется к насосам под водой через металлическую решетку и две заградительные проволочные сети. Инструменты, чтобы проделать в них отверстия, хранились вместе с подводным снаряжением. Цилиндрические бомбы предполагалось закрепить на поясе.

Проникнув внутрь, он легко и быстро установит бомбы в корпусах насосов. Это был блестящий план, каким он и представлялся с самого начала. Оставался один-единственный вопрос — когда начинать операцию. Сегодня была пятница.

Взвесив все «за» и «против», Георгос решил — в следующий вторник. Он покинет Норд-Касл, как только стемнеет, проедет на «фольксвагене» примерно пятьдесят миль до «Ла Мишен» и сразу же станет готовить лодку. Теперь, когда решение было принято, у него стало тревожно на душе.

Квартира, маленькая, мрачная, скудно обставленная, напоминала тюремную камеру, особенно в дневное время. Но Георгос понимал, что появляться на улице просто для прогулки — глупый риск. Пожалуй, он посидит в четырех стенах до воскресного вечера, когда надо будет сходить в магазин за продуктами.

Георгос чувствовал, что ему недостает интеллектуальных упражнений для мозга, потому что враги захватили его старый дневник, а на то, чтобы завести новый, у него уже не было ни вдохновения, ни сил. Теперь ему оставалось только одно — кружить по трем тесным комнатам квартиры.

На кухне его взгляд остановился на конверте, лежавшем на газовой колонке. В нем была так называемая потребительская анкета, которая пришла по почте несколько недель назад. И откуда — из проклятого «Голден стейт»!

Письмо было адресовано некоему Оуэну Грейнджеру — под этим именем Георгос снял квартиру. Он внес квартплату за три месяца вперед, чтобы избежать неприятных вопросов о кредите. Георгос всегда все счета оплачивал немедленно, чтобы не привлекать к себе внимания. Неоплаченные счета возбуждали излишний интерес.

Один из пунктов этой вонючей потребительской анкеты настолько разозлил его, что он швырнул в стену чашку, оказавшуюся у него в руках. Чашка разлетелась вдребезги. Этот пункт гласил:

«Голден стейт пауэр энд лайт» приносит извинения своим клиентам за неудобства, вызванные трусливыми актами на объектах компании со стороны мелких и невежественных людей с высоким самомнением. Если вам известны способы, как покончить с такими атаками, пожалуйста, сообщите нам свои предложения.

Тогда же Георгос сел и написал яростный ответ:

«Террористы, которых вы самонадеянно именуете мелкими, трусливыми и невежественными людьми, совсем не такие. Они достойные, мудрые и убежденные герои, борющиеся с эксплуататорами народа. А вот вы как раз тупицы и преступники. Возмездие настигнет вас! Помните об этом. Когда наша революция победит, вас ожидают не какие-то там „неудобства“, а кровь и смерть…»

Строчки не помещались на отведенном для ответа листке, и Георгос взял еще один лист бумаги, чтобы окончить свой яркий ответ этим свиньям. Он собирался отправить свое послание во время одной из ночных вылазок и уже чуть было не вложил заполненную анкету в оплаченный почтовый конверт, который прилагался к анкете. Но внутренний голос подсказал ему: а вдруг тебя заманивают в ловушку? И он оставил уже заполненный вопросник на том же месте, где его и взял. Конверт был не заклеен, и Георгос вынул свой ответ.

«И все же написано здорово, — подумал Георгос. — Почему бы не отправить письмо? В конце концов, оно ведь останется анонимным».

Он уже оторвал и выбросил ту часть анкеты, на которой значилось имя Оуэна Грейнджера и еще адрес квартиры. Георгос сразу же смекнул, что все было напечатано на компьютере. Значит, вопрос был обезличенный, как и все компьютерные распечатки. Кто-то должен был прочитать написанное им. Кто бы это ни был, равнодушным он не останется, что уже хорошо. Одновременно нельзя не восхищаться высоким интеллектуальным уровнем автора послания.

Изменив свое первоначальное решение, Георгос заклеил конверт. Он опустит его в почтовый ящик, когда выйдет из дома в воскресенье вечером за покупками.

Он возобновил свое бесцельное хождение по квартире, и против всякого желания ему на ум снова пришла давняя картинка из детства, связанная с загнанной в угол крысой.

Глава 14

Примерно в тот же момент, когда Георгос Арчамболт принял решение взорвать «Ла Мишен» во второй раз, Гарри Лондон смотрел в глаза Ниму Голдману.

— Нет! — сказал Лондон. — Черт меня побери, нет! Ни для тебя, Ним, ни для кого-либо другого.

Ним нетерпеливо объяснил:

— Единственное, о чем я тебя попросил, — это принять во внимание некоторые особые обстоятельства. Так уж получилось, что я знаком с семьей Слоун…

Они находились в кабинете Нима. Гарри Лондон стоял, наклонившись над столом.

— Возможно, ты знаешь семью, а я знаю это дело. Вот, все здесь. Почитай! — Покрасневший от волнения шеф отдела охраны собственности пододвинул к Ниму толстую папку.

— Успокойся, Гарри, — попросил Ним. — Мне не надо ничего читать. Я верю тебе на слово, это на самом деле грязное дело.

Некоторое время назад, помня о своем обещании Карен в прошлый вечер, Ним позвонил Гарри Лондону, чтобы удостовериться, что он знает о краже газа, в которой был замешан Лютер Слоун.

— Еще бы, — ответил Лондон.

Когда Ним объяснил свою личную заинтересованность в этом деле, он сказал:

— Я зайду.

Теперь упорство проявил Лондон.

— Ты чертовски прав, это действительно грязное дело. Ваш друг Слоун более года выводил из строя счетчики, много счетчиков.

Ним ответил раздраженно:

— Да не друг он мне. Мой друг — его дочь.

— Это, без сомнения, одна из твоих подружек.

— Да выбрось ты это из головы, Гарри! — Ним тоже начинал злиться. — Карен Слоун парализована. Тяжелый случай тетраплегии.

Он стал описывать семью Карен, рассказал, как мать и отец помогали ей деньгами и как Лютер Слоун влез в долги, чтобы купить для нее специальный фургон.

— В одном я не сомневаюсь. Что бы ни сделал отец Карен с полученными деньгами, он потратил их не на себя.

Но Лондон не уступал.

— Разве воровство от этого становится более привлекательным? Конечно, нет, и тебе это известно.

— Разумеется, известно. Но если мы знаем также о смягчающих вину обстоятельствах, мы наверняка могли бы проявить большую гибкость.

— И что же ты предлагаешь?

Ним проигнорировал язвительный тон, которым был задан вопрос.

— Ну, например, можно было бы настоять на возмещении нанесенного ущерба, позволить Лютеру Слоуну, чтобы не затевать уголовный процесс, постепенно компенсировать сумму украденного.

— Значит, такое у тебя предложение?

— Да.

— Знаешь, Ним, я никогда не думал, что наступит такой день, когда я вот так буду стоять здесь и выслушивать то, что ты только что сказал.

— О, ради Бога, Гарри! Кому известно, кто что скажет и как поступит в определенных ситуациях?

— А вот я знаю. То, что я говорю сейчас, я готов повторять когда угодно: дело Слоуна пойдет своим ходом. Это означает, что обвинение Слоуну будет предъявлено уже в ближайшие несколько дней. Если, конечно, ты не решишь выгнать меня с работы и сделать все по-своему.

— Гарри, перестань молоть чепуху, — устало проговорил Ним.

Воцарилось молчание, затем Лондон спросил:

— Ним, ты думаешь о Йеле, не так ли?

— Ты угадал.

— Наверное, считаешь, что раз старик Йел выпутался из этой истории с кражей электроэнергии, то почему бы не вывести из-под удара Лютера Слоуна? Получается, у нас разные законы — один для «шишки», другой для маленького человека — отца твоей подружки, верно?

Ним кивнул:

— Да, я очень много думал об этом.

— И ты прав. Именно так и обстоит дело. Я видел, как это случалось в иное время и в иных местах. Обладающие привилегиями, властью, деньгами в отличие от бедных могут рассчитывать на снисхождение. О, не всегда, недостаточно часто, чтобы поставить под сомнение справедливость правосудия. Именно так работает система. Она может мне не нравиться, но не я ее создавал. Тем не менее скажу тебе вот что: если бы я располагал такими же вескими уликами против судьи Йела, какие имеются против Лютера Слоуна, я ни за что бы не отступил.

— Значит, серьезные улики все же имеются?

— Я думал, ты никогда об этом не спросишь, — криво ухмыльнулся Лондон.

— Ладно, тогда выкладывай.

— В компании «Кил» Лютер Слоун был газовщиком. Основная часть работы по махинациям с газом поручалась именно ему, вероятно, потому, что в этом он был чертовски силен. Я видел то, что он делал, — четко сработано. У нас есть документы из «Кил» и улики против него. Вот ты только что говорил о возмещении ущерба Слоуном. По нашим расчетам, ущерб составляет около двухсот тридцати тысяч долларов. А судя по тому, что ты мне рассказал, таких денег у Слоуна быть не может.

Ним поднял руки:

— Ладно, Гарри. Будем считать, ты победил.

Лондон медленно покачал головой:

— Нет, это не так. Победителей здесь нет. Ни ты, ни я, ни «ГСП энд Л», ни тем более Лютер Слоун. Я просто делаю свою работу так, как требуется.

— И делаешь ее честно, — добавил Ним. — Может быть, честнее, чем многие из нас.

Ним уже пожалел, что затеял весь этот разговор. Ему было любопытно, не даст ли их дружба трещину. Сейчас он в этом засомневался.

— Ну, увидимся еще, — сказал Лондон. Он взял со стола папку и вышел.

Ним подумал, надо ли сейчас звонить Карен, чтобы сообщить ей плохую новость, но боялся это сделать. Он потянулся было к телефонной трубке, но тут дверь его кабинета распахнулась и появился Рей Паулсен.

— Где президент? — с ходу спросил он.

— У зубного врача, — ответил Ним. — Я могу чем-нибудь помочь?

— Когда он вернется? — спросил Паулсен, проигнорировав вопрос Нима.

Ним взглянул на часы:

— Наверное, через час.

Паулсен выглядел каким-то подавленным и помятым. Он сильнее обычного сутулился. В его волосах и нависающих на глаза бровях за минувший месяц заметно прибавилось седины. Впрочем, удивляться тут было нечему. В последнее время им всем хватало забот, а у Рея из-за возложенной на него огромной ответственности их было даже больше, чем у любого другого.

— Рей, — сказал Ним. — Прости, но ты ужасно выглядишь. Почему бы тебе не расслабиться хотя бы на несколько минут. Присядь, я распоряжусь принести кофе.

Паулсен окинул Нима свирепым взглядом и, казалось, уже приготовился ответить какой-то грубостью. Но тут выражение его лица смягчилось. Тяжело опустившись в мягкое кожаное кресло, он произнес:

— Ладно, уговорил.

Ним позвонил Вики по внутренней связи и попросил кофе для обоих. После этого он обошел вокруг стола и сел рядом с Паулсеном.

— Ты, вероятно, уже знаешь, с какой новостью я пришел к президенту? — прорычал Паулсен. — Мы потеряли Большого Лила.

— Что мы потеряли? — уточнил Ним с обезоруживающим спокойствием.

Паулсен огрызнулся:

— Ты же слышал, что я сказал.

— Мы потеряли Большого Лила, — повторил Ним. — И надолго?

— По крайней мере на четыре месяца. А скорее всего даже на полгода.

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошла секретарша Вики с двумя чашками кофе. Когда она поставила их на стол, Ним встал и начал безостановочно расхаживать по кабинету. Теперь-то он понял отчаяние Паулсена и принял его близко к сердцу. Большой Лил на «Ла Мишен № 5», самый крупный энергоблок в системе, выдавал миллион с четвертью киловатт, что составляло шесть процентов максимальной нагрузки «ГСП энд Л». В любое время неожиданная потеря Большого Лила породила бы массу проблем, что и случилось после взрыва в июле прошлого года. А в нынешних обстоятельствах остановка генератора оборачивалась настоящим бедствием.

— И что же это за люди? — взорвался Паулсен. — Суки, тупицы, да и только! Считается, что все им объяснили, разжевали каждую операцию, а потом вдруг тебя подставляет какая-нибудь бездарь. — Он потянулся за чашкой.

— Так что же случилось? — спросил Ним.

— Мы отключили Большого Лила на неделю для текущего технического обслуживания, — объяснил Паулсен. — Ты ведь знал об этом.

— Да, планировалось, что он вернется в строй действующих не далее как сегодня.

— Так оно и было бы, если бы не один дурень оператор. — Паулсен ударил кулаком по ладони. — Я бы живьем содрал кожу с этого урода.

Закипая от злости и все больше мрачнея, он поведал о том, что же произошло. Для запуска такого огромного энергоблока на жидком топливе, как Большой Лил, в составе паротурбинной электростанции была разработана соответствующая детальная процедура. Отвечавший за это оператор прошел специальный курс обучения и, следя за показаниями многочисленных приборов, должен был действовать строго по инструкции. Любая спешка при этом запрещалась. Обычно на весь процесс запуска отводилось несколько часов.

Как и на всех аналогичных типах генераторов, на Большом Лиле вначале запускался паровой котел. В котле на разной высоте были установлены кольца пушек-горелок, распылявших топливо. Оператор включал их со своего дистанционного пульта. Кольца вступали в работу последовательно, одно за другим, начиная с самого нижнего. В целях безопасности запрещалось зажигать горелки верхнего яруса до включения ниже расположенных горелок. Сегодня же, не сверившись с показаниями приборов, оператор решил, что нижнее кольцо топливных пушек уже зажжено, и ошибся. Когда заработали горелки на высоких ярусах, на самом нижнем уровне продолжалась подача холодного топлива, которое скапливалось на днище котла. Контакт мазута с паром, видимо, и привел к взрыву.

— Я думал, там была предусмотрена автоматическая блокировка… — начал было Ним.

— Проклятие! Разумеется, она там есть. — Казалось, что Паулсен вот-вот разрыдается. — И предназначена она именно для того, чтобы предотвратить как раз то, что случилось. Но ты ведь ни за что не поверишь — это идиот-оператор собственноручно отключил блокировочное устройство. Сказал, что решил запустить агрегат побыстрее.

— Боже праведный! — Ним мог понять гнев и раздражение Паулсена. — И что же, в итоге большие разрушения?

— Еще какие. Почти полностью разрушен котел и еще большая часть системы трубопроводов.

Ним тихо присвистнул в знак сочувствия Паулсену. Однако он понимал, что четырех месяцев ремонтникам не хватит.

— Это все меняет, Рей, — сказал Ним, — особенно в отношении периодических отключений электроэнергии.

— Можно подумать, что мне это неизвестно!

Ним мысленно прикинул два варианта выхода из создавшегося положения. Хотя Большой Лил работал на мазуте и в конечном счете мог стать жертвой эмбарго ОПЕК, до этого происшествия он оставался самым экономичным энергоблоком компании. Теперь его работу придется выполнять другим агрегатам, потребляющим больше топлива. А это явится для «ГСП энд Л» непредвиденным ударом: наличные нефтяные запасы компании позволят выработать меньшее количество электроэнергии, чем планировалось ранее.

— Похоже, подачу электроэнергии придется ограничить уже в ближайшие несколько дней? — спросил Ним.

Паулсен кивнул:

— Да.

— Рей, я немедленно дам тебе знать, как только появится президент.

— Мои рекомендации, — сказал Ним в пятницу днем на поспешно созванном совещании, — заключаются в том, чтобы начать сокращение подачи электроэнергии потребителям в понедельник.

Тереза ван Бэрен запротестовала:

— Это слишком рано! Мы же объявили, что сокращение начнется не раньше чем через неделю. Нельзя начинать это на десять дней раньше. Мы просто не успеем никого предупредить.

— К черту предупреждения! — прервал ее Паулсен. — Это уже кризис.

Ним усмехнулся, подумав, что сейчас, наверное, только они с Паулсеном противостояли всем остальным в понимании того, как стремительно надвигается катастрофа. Их было пятеро, разместившихся вокруг стола для совещаний в одной из комнат офиса президента: сам Хэмфри, Паулсен, ван Бэрен, Ним и Оскар О’Брайен. Главного юрисконсульта пригласили для того, чтобы рассмотреть правовые аспекты планируемых отключений. Перед совещанием у Нима было несколько встреч с директорами отделов: ему хотелось проверить последние цифровые данные по нефтяным запасам «ГСП энд Л». Выяснилось, что запасы таяли быстрее, чем предполагалось, наверное, из-за теплой не по сезону погоды и массового пользования кондиционерами. Ним также позвонил в Вашингтон юрисконсульту, представлявшему интересы «ГСП энд Л» на Капитолийском холме. Юрист ответил, что нет ни малейшего признака выхода из тупика, в который зашли переговоры между Соединенными Штатами и ОПЕК. Он добавил:

— Ходят слухи о планах выпустить новую внешнюю, опирающуюся на золото валюту, чтобы удовлетворить ОПЕК. Но это только слухи, не более того. От них нефти не прибавится.

Ним передал его слова президенту и всем остальным.

— Я согласен с Тесс, — сказал Оскар О’Брайен. — Мы должны как можно раньше предупреждать о подобных отключениях.

— Предположим, мы протянем до следующей среды и только тогда начнем отключения. Потребителям хватит пяти дней, чтобы подготовиться?

После недолгого обсуждения они договорились насчет среды.

— Я немедленно соберу пресс-конференцию, — сказала ван Бэрен и обратилась к Ниму: — Тебя можно будет найти через час?

Он кивнул:

— Да.

Оставшаяся часть дня прошла в том же безумном темпе.

Из-за всей этой суматохи, когда приходилось проводить бесконечные совещания и принимать решения, Ним только в пятницу под вечер нашел время позвонить Карен. Сначала трубку сняла Джози, затем он услышал голос Карен. Он знал, что ей наденут на голову повязку с наушником и микрофоном с выключателем возле подбородка. Это приспособление давало ей возможность пользоваться телефоном без посторонней помощи. По договоренности с телефонной компанией Карен могла напрямую выходить на оператора, который соединял ее с любым номером.

— Карен, — сказал Ним, — я звоню насчет твоего отца. Я тут навел кое-какие справки, чтобы посмотреть, можно ли что-нибудь сделать. Но должен тебе сказать, что все безнадежно. Дело зашло слишком далеко. — Он добавил в надежде, что это прозвучит не банально: — Мне очень жаль.

— Мне тоже, — сказала Карен. По ее голосу он почувствовал, насколько она подавлена. — Но я признательна тебе за попытку хоть как-то помочь мне, Нимрод.

— Единственный совет, который я могу дать, — сказал он ей, — это чтобы твой отец нашел себе хорошего адвоката.

После непродолжительной паузы она спросила:

— Все действительно так плохо?

Обманывать ее не было смысла.

— Боюсь, что да.

Ним решил не говорить, что обвинение в совершении уголовного преступления будет предъявлено ее отцу в ближайшие несколько дней. И уж тем более не было смысла сообщать, что ущерб, нанесенный «ГСП энд Л» по вине Лютера Слоуна, оценивается в двести тридцать тысяч долларов. И то и другое достаточно скоро все равно станет ей известно.

— Странная вещь, — произнесла Карен. — Я всегда считала отца самым честным человеком из тех, кого знаю.

— Ну что сказать? Я не ищу оправданий для твоего отца. Но мне кажется, иногда складываются такие обстоятельства, когда люди становятся их жертвами. Так или иначе, я уверен: суд примет во внимание мотивы, толкнувшие его на это.

— Но у него не было крайней необходимости. Вот в чем трагедия. Да, мне нравились те чудесные вещи, которые мои родители покупали для меня, включая и «Хампердинка». Но я могла бы обойтись и без этих излишеств.

Ниму не хотелось говорить Карен, что всеми этими приобретениями отец старался загладить вину перед дочерью. Пусть уж в этом разбираются психологи и судьи, прежде чем вынести приговор. Вместо этого Ним спросил:

— «Хампердинк» все еще у тебя?

— Да. Что бы там ни происходило, его еще не забрали.

— Я рад, — сказал Ним. — Дело в том, что фургон понадобится тебе на следующей неделе.

Он рассказал ей о предполагаемых регулярных отключениях, которые начнутся со следующей среды.

— В твоем районе это произойдет в пятнадцать часов в среду, причем вы останетесь без электричества по меньшей мере на три часа. Тебе надо будет утром отправиться в больницу «Редвуд-гроув».

— Джози меня туда отвезет, — сказала Карен.

— Если будут какие-нибудь изменения, — сказал Ним, — я позвоню. И еще предупрежу о последующих отключениях. Кстати, я проверил резервный генератор. Он в полном порядке, и топливный бак полный.

— Это здорово, когда о тебе так трогательно заботятся.

Казалось, что к Карен возвращались хорошее настроение и оптимизм.

Глава 15

— Я действительно верю, что люди начинают осознавать реальность энергетического кризиса, — проговорила Руфь Голдман, перелистывая страницы воскресного выпуска «Кроникл Уэст».

— Если бы они слушали папу, — заметил Бенджи, — они бы поняли это гораздо раньше.

Руфь, Ним и Леа рассмеялись.

— Благодарю, — кивнул Ним, — я ценю преданность.

— Особенно сейчас, — добавила Леа, — когда выяснилось, что в своих прогнозах ты не ошибся.

— Эй! — воскликнула Руфь. — Твоя риторика приносит плоды.

Леа зарделась от удовольствия. Было воскресное утро, и вся семья собралась в спальне Нима и Руфи. Руфь все еще оставалась в постели и только что покончила с завтраком, который ей принес на подносе Ним. Он встал пораньше, чтобы приготовить любимое блюдо всей семьи — яичницу с ветчиной. Два дня назад Руфь прилетела из Нью-Йорка после второго курса лечения в институте «Слоун Кеттеринг». Лицо ее оставалось бледным, а под глазами были темные круги. Руфь призналась, что испытывает небольшую боль — явно побочный эффект после процедур. Те же ощущения были у нее и в прошлый раз. Она явно устала. Прошло еще слишком мало времени, чтобы делать вывод об эффективности лечения. В любом случае через три недели ей предстояла еще одна поездка в Нью-Йорк. Однако Руфь бодрилась. Врачи, с которыми она беседовала, с надеждой говорили о полном выздоровлении. Ним, в свою очередь, рассказал ей, что начиная со среды электроэнергия будет периодически отключаться. В их доме — тоже.

— Нет проблем, — заметила Руфь с характерным для нее спокойствием. — Все спланируем заранее. Приспособимся. Да и мама будет приходить, помогать. Даст мне отдохнуть. Послушай-ка. — Внимание Руфи привлекла редакционная полоса газеты «Кроникл Уэст». Она стала читать ее вслух.

— «Энергетическая борьба. Наша газета, стараясь быть честной и откровенной в своем мнении, признает, что по-новому осмысливает ряд позиций, которые мы занимали в прошлом. Как и многие другие, мы противились интенсивному развитию ядерной энергетики. Обеспокоенные реальностью загрязнения атмосферы, мы связывали себя с оппозицией угольным электростанциям. Мы поддерживали тех, кто сопротивлялся строительству дополнительных дамб для гидроэлектроэнергетических проектов под предлогом того, что живой природе, особенно рыбным запасам, может быть нанесен ущерб. Мы с сомнением относились к проектам возведения геотермальных установок, опасаясь, что они могут нарушить экономику традиционных зон туризма.

Мы не извиняемся ни за одну из этих позиций. Наши взгляды на эти проблемы были и остаются неизменными. Но в целом мы вынуждены признать правоту энергетических компаний Калифорнии, когда они утверждают, что у них связаны руки. По этой причине они не в состоянии удовлетворить наши потребности в энергии. Вместо того чтобы идти на разумные компромиссы там, где это следует, мы почти во всех случаях говорили „нет“. Давайте вспомним об этом, когда в следующую среду погаснет свет.

Вероятно, мы заслуживаем того, что получили. Устраивает это нас или нет, но наступило время для серьезной переоценки некоторых укоренившихся взглядов, как наших собственных, так и противоположных».

— Вот! — Руфь отложила газету в сторону. — Что вы думаете об этом?

— Думаю, им следовало упомянуть папу, — сказал Бенджи.

Руфь нежно потрепала его по голове.

— Хм, похоже на извинение, — прокомментировал Ним. — Да вот только опоздали они с ним лет на пять.

— А мне все это вообще неинтересно, — ответила Руфь. — Хотя должно было бы интересовать, да вот нет. Все, что меня волнует сейчас, так это моя семья. И я люблю вас всех.

* * *

Днем, несмотря на то что было воскресенье, Ним поехал на работу. Дел было невпроворот. На рабочем столе его ждал целый ворох бумаг. Сейчас, когда до регулярных отключений оставалось всего три дня, энергокомпания вступала в новый, пока неизвестный этап своего развития. Главный диспетчер энергосистемы, к которому заглянул Ним, сформулировал эти ожидания следующим образом:

— Мы предполагаем, что все пойдет гладко по мере наших сил и возможностей. Но всегда есть какой-то фактор n, мистер Голдман, учитывающий воздействие неожиданности. Я не раз попадал в чрезвычайные ситуации, поэтому знаю, что сюрприз может поджидать нас где угодно и в любой момент.

— Но ведь этот фактор неожиданности у нас уже давал о себе знать, — заметил Ним.

— Тем не менее всегда есть место для еще одной неприятности, мистер Ним, а иногда и для двух, — бодро проговорил диспетчер. — Во всяком случае, я так думаю.

Позже, по дороге домой, Ним размышлял о предстоящей неделе, диспетчере и его факторе n.

Через час или два после того, как Ним поехал домой, Георгос Арчамболт покинул свою квартиру в Норд-Касле. До вторника, на который он запланировал операцию, оставалось всего ничего. Георгос чувствовал себя еще более взвинченным, чем за все время пребывания в подполье. Ему на каждом углу мерещились слежка и преследование, он уже начал пугаться собственной тени. Но все это оказывалось лишь плодом его собственного воображения. Он без всяких проблем сделал запас еды, достаточный, чтобы продержаться до вторника, когда он решил взорвать энергоблок «Ла Мишен». Еще он купил воскресные газеты, а возвращаясь домой, опустил в почтовый ящик конверт с этой дурацкой анкетой «ГСП энд Л». Правда, в последний момент Георгос заколебался, стоит ли отправлять письмо. Но, увидев, что единственная воскресная выемка почты уже состоялась, а новой выемки почты не будет до утра в понедельник, Георгос опустил конверт в почтовый ящик.

Глава 16

Понедельник прошел относительно спокойно. А вот во вторник с самого раннего утра все и началось. Природа, словно вступив в заговор против «ГСП энд Л», в самое неподходящее время обрушилась на геотермальный участок в горах Сивиллы. Глубоко в земле под Старым Сорванцом — однажды он уже вырывался из-под контроля, и его до сих пор не удалось полностью обуздать — оседание породы открыло путь новому геотермальному потоку невиданной силы. Он-то всей своей неисчислимой мощью в десятки локомотивов и устремился на поверхность.

Впечатляющая картина, сравнимая разве что с описаниями ада у Данте, а то и превосходящая их. Взметнувшийся в воздух фонтан грязи, камней, породы — все это возбуждало мысли апокалиптического свойства. То, что поднимается вверх, должно опуститься вниз. В соответствии с этой закономерностью тонны грязи разметало по всему геотермальному участку.

К счастью, выброс произошел в два часа ночи, когда на дежурстве находилась только горстка рабочих. Вдобавок все они оказались в укрытии. Поэтому ни погибших, ни раненых не было. Если бы выброс пришелся на дневное время, картина была бы более драматичной. А вот распределительной и трансформаторной площадке геотермального участка повезло меньше. Как и расположенные неподалеку линии электропередачи, она была обильно залита жидкой грязью, которая, как известно, проводник электричества. В результате произошло короткое замыкание и мгновенное отключение подачи электроэнергии в систему «ГСП энд Л» от генераторов, работавших на геотермальных источниках.

Никаких крупных разрушений отмечено не было. Все, что теперь требовалось, так это масштабные очистительные работы в течение двух дней. Что же касается Старого Сорванца, на этом его бешеный всплеск иссяк. Он угомонился и периодически, словно закипающий чайник, выпускал никому не угрожавшие струи пара.

А вот для «ГСП энд Л» это означало, что в течение сорока восьми часов, необходимых для расчистки участка, она лишится семисот тысяч киловатт, получаемых из обычно надежного геотермального источника, и компании придется изыскивать эквивалентное количество энергии где-либо еще. Выход намечался один: введение в эксплуатацию дополнительного количества энергоблоков на жидком топливе. А это могло означать только одно: компании придется тратить свои драгоценные нефтяные резервы.

Одновременно возникла еще одна проблема. Большинство из более чем двухсот генераторов «ГСП энд Л» было остановлено на техническое обслуживание для подготовки к летнему периоду пиковой нагрузки. Из-за внезапной аварии на Большом Лиле четырьмя днями раньше, а теперь еще и отключений на геотермальном участке «ГСП энд Л» оказалась в состоянии обеспечить потребителей электроэнергией только в течение ближайших двух дней.

О выходе из строя геотермальных источников и о нехватке мощностей Ним узнал на работе во вторник утром. Первая его мысль была о факторе неожиданности. Именно сейчас это и случилось, как предсказал главный диспетчер. Если за то время, пока геотермальные источники вступят в строй, этот фактор n напомнит о себе еще раз, «ГСП энд Л» не выдержит и рухнет.

Именно поэтому, еще не приступив к работе, Ним позвонил Карен Слоун.

— Карен, ты договорилась с клиникой «Редвуд-гроув» насчет завтра?

— Да, я буду там задолго до дневного отключения.

— Я бы предпочел, чтобы ты отправилась туда сегодня, ты могла бы так сделать?

— Ну да, Нимрод, разумеется. Только зачем?

— У нас появились некоторые проблемы. Совсем неожиданно. Поэтому возможно незапланированное отключение электричества. Вероятно, этого и не произойдет, но мне было бы легче, если бы ты была в клинике рядом с резервным генератором.

— Ты хочешь сказать, что мне следует поехать туда сейчас?

— Ну как можно скорее. Я подумал, что о таких вещах лучше знать заранее.

— Хорошо, Джози здесь, и мы сейчас приготовимся. И еще, Нимрод…

— Да, что ты хочешь сказать?

— У тебя усталый голос.

— Я правда устал, — признался он. — Мы все здесь устали. Сейчас для нас не лучшие времена.

— Последи за собой. И, Нимрод, дорогой… благослови тебя Господь!

Когда Ним уже положил трубку, он о чем-то задумался и набрал свой домашний номер. У аппарата оказалась Руфь. Он рассказал ей о Старом Сорванце и критической ситуации с загрузкой мощностей.

— Видимо, события наслаиваются друг на друга, — сочувственно проговорила Руфь.

— Так уж в жизни устроено. Во всяком случае, с учетом того, что произойдет сегодня и завтра, когда начнутся отключения, вечером меня не ждите. Посплю на раскладушке в кабинете.

— Понимаю, — ответила Руфь. — Но обязательно хоть немного отдохни и помни, что дети и я ждем тебя.

Ним пообещал выполнить это пожелание.

Специальная группа, созданная для обработки результатов так называемого потребительского анкетирования в Норд-Касле, была полностью распущена двумя неделями раньше. Подвальная комната в штаб-квартире «ГСП энд Л», куда стекались заполненные вопросники, использовалась теперь для иных целей. Правда, ответы все еще приходили, по одному-два в день, а иногда вообще ни одного. Все анкеты направлялись к Элси Янг, уже пожилой секретарше по связям с общественностью; раньше она входила в специальную группу, а теперь вернулась на свое старое место работы.

Анкеты в уже ставших привычными для глаза оплаченных конвертах попадали к ней на стол, и, когда у нее было время и настроение, она открывала их и сравнивала почерки с образцом из дневника Георгоса Арчамболта.

Мисс Янг надеялась, что поток этих дурацких анкет скоро совсем иссякнет. Просто она находила их скучными и отнимающими время, которое можно было потратить на более интересное дело.

Во вторник утром Элси Янг увидела, что посыльный положил в ее корзину для входящих бумаг конверт с заполненной анкетой. Он оказался вместе с толстой пачкой деловой почты. Поэтому она решила заняться вначале деловой корреспонденцией.

* * *

Через несколько секунд после того, как Карен закончила разговор с Нимом, она вспомнила, что хотела сказать ему кое-что еще. В это утро она собиралась вместе с Джози отправиться по магазинам. Теперь она заколебалась — ехать им за покупками, а уже после этого направиться в «Редвуд-гроув» или же отложить покупки и прямо сейчас ехать в клинику?

Карен очень хотелось позвонить Ниму и спросить у него совета, но она вспомнила, какая усталость сквозила в его голосе. Так что решение примет она сама. А что он там говорил о вероятном досрочном отключении еще до запланированного завтрашнего? «Возможно, этого и не произойдет». И чуть позже: «Это — заблаговременное предостережение». Ну ладно! Сначала они с Джози с удовольствием отправятся в магазины за покупками. Ненадолго вернутся домой, а потом отправятся в клинику «Редвуд-гроув». Там они будут уже с середины дня, а может, и раньше.

— Джози, дорогая, — крикнула Карен в сторону кухни. — Только что позвонил Нимрод, и, если ты зайдешь, я расскажу тебе о наших новых планах.

Георгос Арчамболт обладал воистину звериным чутьем на опасность. В прошлом этот инстинкт хорошо служил ему, и он научился на него полагаться. Во вторник, примерно в полдень, когда он беспрестанно вышагивал взад и вперед по своей тесной квартире, инстинкт подсказал, что опасность подстерегает его. Так что же делать? Рискнуть и прямо днем отправиться на «Ла Мишен», чтобы взорвать насосы системы охлаждения, или дожидаться темноты, как и планировалось с самого начала? Инстинкт подсказал ему первый вариант. А может, он принимает за интуицию обычную нервозность. Георгос не был уверен. Он спорил с самим собой, взвешивая все «за» и «против».

Он твердо решил добраться до насосов «Ла Мишен» под водой. Поэтому, если он сумеет вплавь благополучно приблизиться к электростанции и на соответствующем расстоянии от нее скрыться под водой, то с этого момента вероятность быть обнаруженным станет минимальной даже средь бела дня. К тому же проникающий сквозь толщу воды дневной свет скорее, чем в полной темноте, поможет ему дотянуться до выбранной подводной цели. Однако сможет ли он незаметно подготовить лодку и погрузиться в нее со всем своим снаряжением?

Хотя место, которое он выбрал для начала операции, в полумиле от «Ла Мишен», обычно было безлюдным, всегда существовала опасность, что там кто-нибудь окажется и его увидят, особенно днем. И все же этот риск был оправдан.

Георгоса пугала другая опасность — ему надо было проскочить на своем «фольксвагене» через Норд-Касл и затем еще пятьдесят миль до «Ла Мишен». Описание пикапа и, разумеется, его номер, безусловно, были известны полиции. Если его опознают, сбежать просто не удастся.

С другой стороны, прошло уже восемь недель с тех пор, как были объявлены его приметы, и эти свиньи могли их уже забыть или просто оказаться невнимательными. И еще кое-что работало на него: на улицах встречалось множество подержанных пикапов «фольксваген», поэтому появление еще одного едва ли кому бросится в глаза. И тем не менее первый этап задуманной операции может оказаться провальным. И Георгос это понимал. Мучительно размышляя, он еще долго расхаживал по квартире. И… принял окончательное решение. Да, он доверится инстинкту, который предупреждает его о совсем близкой опасности. Тем не менее он принял решение — надо ехать! Георгос решительно вышел из квартиры и направился в гараж, чтобы заняться тем, что планировал проделать вечером: тщательной проверкой снаряжения. Он торопился, предчувствуя надвигающуюся беду.

Глава 17

— Вам звонят, миссис ван Бэрен, — объявила официантка, — меня просили передать, что это по важному делу.

— Все считают, что их звонок самый важный, — проворчала директор по связям с общественностью, — но в большинстве случаев выясняется, что это совсем не так.

Тем не менее она вышла из-за стола, за которым обедала вместе с Эриком Хэмфри и Нимом Голдманом. Она вернулась взволнованная через пару минут.

— Пришла одна из тех анкет. Явно почерк Арчамболта. Дурочка из моего отдела просидела над ней все утро. Но я ей устрою за это. А сейчас она с этой анкетой отправилась в компьютерный центр. Мы встретимся там.

— Бери Шарлет, — скомандовал Эрик Хэмфри, поднимаясь из-за стола. — Скажи ей, пусть бросает свой обед. — Вице-президент по финансам сидела через несколько столов от них.

Тем временем Ним бросился к телефону, чтобы соединиться с Гарри Лондоном. Шеф отдела охраны собственности находился в своем кабинете. Узнав о случившемся, он сказал, что тоже придет в компьютерный центр. Ним знал, что еще одного члена из группы «мозгового штурма», Оскара О’Брайена, не было весь день в городе. У лифта Ним присоединился к остальным — президенту компании, Шарлет Андерхилл и ван Бэрен.

Пройдя обычную проверку службы безопасности при входе в вычислительный зал, их группа увеличилась на одного человека — успел подойти Гарри Лондон. Тереза ван Бэрен положила на стол пресловутую анкету и фотографический образец почерка, которые провинившаяся Элси Янг предоставила ей всего несколько минут назад. Именно Эрик Хэмфри выразил то, что уже было очевидно для всех:

— Это тот же самый почерк. Абсолютно никаких сомнений. Но даже если бы были сомнения, об авторстве говорит само содержание.

Террористы, которых вы самонадеянно именуете мелкими, трусливыми и невежественными людьми, совсем не такие. Они — достойные, мудрые и убежденные герои, борющиеся с эксплуататорами народа. А вы как раз тупицы и преступники. Возмездие настигнет вас! Помните об этом. Когда наша революция победит, вас ожидают не какие-то там «неудобства», а кровь и смерть…

— Почему, черт побери, — риторически воскликнул Гарри Лондон, — он так долго тянул со своим ответом?!

Шарлет Андерхилл вытянула руку:

— Ну-ка, дай мне ее.

Ван Бэрен передала ей вопросник, и та поднесла его к переносной лампе «черного света», которую Ним видел в действии во время своего предыдущего визита в центр. Миссис Андерхилл включила свет и положила под него бланк. В верхней части листа высветился номер 9386.

Она направилась к компьютерному терминалу — клавиатуре с катодно-лучевым экраном сверху — и сама присела рядом. Первым делом миссис Андерхилл набрала свой персональный шифр-код, в который было заложено обозначение ее возраста и сложенная в одно целое шестибуквенная аббревиатура имени и фамилии. Экран мгновенно высветил:

ГОТОВ, ВВОДИТЕ ВОПРОС

Она напечатала название проекта: «ОБЗОР НОРД-КАСЛ». За ним шел секретный шифр, известный только ей и еще одному человеку, — только таким образом было возможно получение требуемой информации. Слова «ОБЗОР НОРД-КАСЛ» загорелись на экране, секретный шифр не появился — это было предосторожностью компьютера, чтобы кто-нибудь еще не увидел и не запомнил его. Между тем компьютер медленно просигналил:

ВВОДИТЕ НОМЕР ВОПРОСНИКА

Шарлет Андерхилл напечатала: «9386».

На экране загорелось:

ОУЭН ГРЕЙНДЖЕР, УЭКСХЭМ-РОУД, 12, КВ. 11

Затем последовали название города и почтовый индекс.

— Вот он. — Гарри Лондон бросился к телефону.

Немногим более чем через час Гарри Лондон лично сообщил Эрику Хэмфри и Ниму, которые сидели в кабинете президента:

— Арчамболт успел сбежать. Если бы только эта женщина открыла конверт утром, когда пришла на работу…

Хэмфри резко заметил:

— Упреками сейчас делу не поможешь. Что обнаружила полиция по этому адресу?

— Свежий след, сэр. По словам соседа, мужчина, которого он иногда раньше видел, уехал на «фольксвагене» за полчаса до того, как сюда нагрянула полиция. Полиция объявила автомобиль в розыск. Были приняты меры по наблюдению за домом, на случай если он вернется. Однако, — Лондон пожал плечами, — этот парень Арчамболт уже не в первый раз обводит их вокруг пальца.

— Не исключено, это не просто так, — заметил Ним.

Эрик Хэмфри кивнул:

— Я тоже об этом думал. — Он повернулся к Ниму: — Я хочу, чтобы всем нашим менеджерам на объектах и охране немедленно было разослано сообщение о произошедшем. Проинформируйте их и продублируйте описание Арчамболта. Кроме того, дайте описание машины, на которой он разъезжает. Напомните нашим людям повсюду о необходимости повысить бдительность. Они обязаны докладывать обо всем подозрительном или необычном. Мы уже были прежде мишенью для этого человека. Не исключено, что он захочет это повторить.

— Я начну прямо сейчас.

«Сколько же всего может случиться за один-единственный день? Придет ли этому конец?» — подумал Ним.

Георгос напевал какую-то незатейливую мелодию, решив, что сегодня удача от него не отвернется. Он ехал уже около часа с четвертью и был почти у того места, где рядом с «Ла Мишен» собирался спустить лодку на воду. Его «фольксваген» явно не привлек внимания, видимо, отчасти потому, что ехал он аккуратно, соблюдая правила дорожного движения и ограничения скорости. Он также избегал крупных автострад, где встреча с патрульной машиной представлялась более вероятной. Сейчас он ехал по гравийной дороге — до его первой цели оставалось меньше мили.

Через несколько минут показалась Койот-ривер. В этом месте река была широкой, вплотную к ней прижимался подлесок. Дорога обрывалась в тридцати ярдах от берега, здесь он и остановил машину. На его счастье, никаких машин или людей вокруг не было видно.

Чтобы подтащить к воде надувную лодку и остальное снаряжение, Георгосу пришлось с полдюжины раз сходить туда-сюда. Между тем он ощущал в себе нарастающее возбуждение. Он без труда накачал лодку с помощью насоса, столкнул ее на воду, привязал веревкой к дереву и перенес в нее баллон со сжатым воздухом, маску, ласты, акваланг с часовым запасом кислорода, водонепроницаемый фонарь, пояс, надувной жилет для плавучести при таком грузе, гидравлический станок для резки металла и кусачки для проволоки.

Последними Георгос погрузил в лодку цилиндрические бомбы, Всего он захватил восемь штук, каждая из которых весила пять фунтов. Они будут прикреплены к его поясу. Георгос решил, что в силах унести не более восьми бомб. Таким образом, ему удалось бы уничтожить лишь восемь из одиннадцати водяных насосов, но и это выведет из строя большинство действующих энергоблоков «Ла Мишен», а может быть, и все четыре. Георгос с сожалением прочел в воскресной газете, что пятый энергоблок, Большой Лил, уже вышел из строя и потребуется несколько месяцев ремонтных работ. Что ж, после сегодняшнего дня, возможно, ремонт затянется еще на несколько месяцев.

Когда все было уложено в лодку, Георгос сбросил с себя одежду, влез в гидрокостюм и отвязал фалинь. Течение сразу же отнесло лодку от берега и мягко потащило вниз. Георгос помогал маленьким веслом.

День был теплым и солнечным. В иной ситуации могла бы получиться восхитительная прогулка по реке. Но сейчас его ожидали другие развлечения. Прижимаясь вплотную к берегу, Георгос время от времени посматривал, не видно ли кого. Только вниз по течению скользило несколько лодок, но его едва ли могли оттуда заметить.

Меньше чем через десять минут он уже увидел перед собой «Ла Мишен» с ее высокими трубами и большим зданием, в котором размещались котлы и турбогенераторы. Еще через пять минут Георгос решил, что он уже совсем рядом со станцией, и подрулил к берегу. В небольшой мелководной бухте он выбрался из лодки, снова закрепил фалинь на дереве. Теперь он надел баллон, жилет, маску, ласты и пояс, прикрепив к нему оставшийся груз. Когда все было сделано, Георгос в последний раз осмотрелся и направился к реке. Несколько мгновений спустя он скользнул под воду и поплыл в десяти футах от поверхности, успев рассмотреть свою цель — длинное низкое бетонное строение, в котором размещались насосы.

Георгос знал, что это двухуровневое сооружение. В надводной части размещались электромоторы. В подводной находились сами насосы. В этот второй уровневый блок и собирался проникнуть Георгос. На пути к насосной установке он дважды быстро всплывал на поверхность, чтобы проверить, цел ли груз, после чего так же быстро уходил под воду. Вскоре он наткнулся на бетонную стену. Значит, он добрался до насосной станции. Теперь ему предстояло нащупать металлическую решетку, чтобы проделать в ней отверстие. Почти сразу его потащило туда течением. Решетка была установлена для того, чтобы вместе с водой для системы охлаждения в насосы не попадали опасные посторонние предметы. За решеткой была проволочная сетка в форме горизонтального цилиндра большого диаметра. Цилиндрическое сито перехватывало мелкий мусор и время от времени поворачивалось для очистки.

Георгос начал резать решетку с помощью гидравлического станка для резки металла — компактного инструмента примерно восемнадцати дюймов в длину, кстати сказать, популярного у охотников за подводными сокровищами. Вскоре он проделал большой круг и толкнул металлические прутья. Вырезанная часть упала на дно реки. Благодаря дневному свету видимость под водой была отличная. Итак, открылся путь к цилиндрическому ситу. Георгосу предстояло проникнуть в него и затем проделать отверстие в дальнем торце, чтобы пробраться в насосный бассейн. Расстояние между обоими отверстиями — это диаметр цилиндра — составит примерно десять футов.

Сетку Георгос стал резать кусачками, они были меньше, чем гидравлический станок, и висели на веревочной петле, закрепленной на запястье. Через несколько минут было проделано второе отверстие. Георгос отбросил вырезанный круг сетки и протиснулся в отверстие, следя за тем, чтобы не зацепиться за его края. Проплыв вперед, он опять взялся за кусачки. Вскоре сеть снова уступила, и он ее миновал.

Теперь Георгос добрался до насосного бассейна. Через специальные отверстия в полу насосного помещения в падающем через них свете был виден первый насос. Георгос не боялся, что его туда втянет. Из учебников он вычитал, это могло случиться, если бы он ушел на глубину, но именно этого он не собирался делать. Подсвечивая себе фонарем, он стал выискивать место для установки первой бомбы. Нащупав нужную точку на гладкой поверхности корпуса, он вдруг ощутил сзади себя какое-то движение. Обернувшись, Георгос увидел, что проволочный цилиндр, через который он сюда проник, начал равномерное вращение.

* * *

Главным менеджером «Ла Мишен» был смышленый молодой инженер Боб Острэндер. Он был заместителем Даниели, пока тот не погиб.

Боб Острэндер, человек амбициозный и трезвомыслящий, хотел продвинуться по службе, но не таким образом, как это произошло. Даниели был его хорошим другом, и они успешно сотрудничали. Их жены также были в приятельских отношениях, а дети по очереди играли дома друг у друга.

После гибели Даниели Острэндер затаил яростную злобу на террористов вообще и на мнимых «Друзей свободы» в частности. Поэтому, когда во вторник днем пришло телетайпное сообщение с предупреждением о том, что вожак «Друзей свободы» Георгос Арчамболт может предпринять новую атаку на «ГСП энд Л», Боб Острэндер вместе со своими сотрудниками был в полной боевой готовности. По его указанию «Ла Мишен» была немедленно проверена на случай обнаружения возможных незваных гостей. Когда ничего подозрительного не выявилось, внимание было перенесено на внешние границы электростанции. Двум патрулям, по два человека в каждом, было приказано постоянно курсировать вдоль ограды «Ла Мишен» и сообщать по рации о любой необычной активности или о попытках вторжения. Охране на главных воротах была дана команда не пропускать никого, кроме работников компании, без разрешения главного менеджера.

Боб Острэндер позвонил шерифу округа и узнал, что он также получил информацию о Георгосе Арчамболте и его «фольксвагене». По настоянию Острэндера шериф изменил маршрут двух своих патрульных машин, потребовав от них обеспечить наблюдение за дорогами в районе «Ла Мишен».

Примерно через полчаса после звонка Боба Острэндера, в два тридцать пять, шериф сообщил, что на берегу Койот-ривер, в полумиле от станции, обнаружен пустой «фольксваген», судя по всему, принадлежащий Арчамболту. Неподалеку валялась упаковка от надувной резиновой лодки, а также насос.

Люди шерифа начали интенсивные поиски Арчамболта. Один из них скоро появится на реке со своей моторной лодкой. Острэндер сразу же откомандировал нескольких человек из своего персонала патрулировать тот берег реки, на котором располагалась станция. Они должны были подать сигнал тревоги при появлении любой лодки.

Кабинет Острэндера стал центром, куда стекалась вся информация. Примерно десять минут спустя шериф позвонил снова. Им только что получено радиосообщение, что в прилегающей к станции бухте, которую они оба хорошо знали, обнаружена пустая резиновая лодка.

— Похоже, парень сошел на берег и рассчитывает проникнуть сквозь ваше ограждение, — сказал шериф. — Весь мой дежурный персонал уже на пути к вам. Я тоже выезжаю. Не беспокойтесь. Мы его обложили.

Боб Острэндер положил трубку. Он не разделял оптимизма шерифа. Ему припомнилось, что вожак «Друзей свободы» проявил себя человеком изворотливым и изобретательным: да это не иначе, как акваланг! Какой ему смысл лазить через ограждение, да еще средь бела дня?! Вот зачем ему потребовалась лодка. Этот сукин сын пробрался под водой. В насосное отделение! Боб выбежал из своего кабинета. Дежурного техника он нашел среди патрулировавших на берегу реки.

— Заметил что-нибудь? — спросил Острэндер, запыхавшись.

— Ничего.

— Пойдем со мной. — Пока они шли к насосному помещению, Острэндер рассказал технику о своей догадке насчет подводной атаки на электростанцию.

На внешней стороне насосного отделения со стороны реки имелся мостик. Главный менеджер прошел вниз. Где-то посередине мостика, прямо над цилиндрическим ситом, был люк, через который вода поступала в бассейн. Двое рабочих открыли люк и, наклонившись, заглянули вниз. Под ними торчала верхняя часть цилиндрической сетки. Ничего необычного. Острэндер сказал технику:

— Зайдите внутрь и медленно поверните цилиндр.

Через несколько секунд цилиндр начал вращаться. Почти одновременно Острэндер увидел первую прорезанную дыру. Он оставался на своем месте, наблюдая за вращением цилиндра. Когда взору Острэндера открылась вторая дыра, он понял, что его опасения подтвердились.

— Он проник внутрь! Продолжайте вращать! — закричал Острэндер, вбегая в насосное отделение.

Вот теперь, подумал он, Арчамболту уже не выбраться наружу.

С хладнокровием, подобающим инженеру, он остановился, тщательно и взвешенно просчитывая возможные варианты поведения террориста. Где-то внизу, прямо под ним, плавал Арчамболт, без сомнения, вместе с бомбой или бомбами на себе. Только вот какой направленности будет взрыв? Целей было две. Разрушение насосов или расположенных за ними конденсаторов. Если будут взорваны насосы, все генераторы «Ла Мишен» выйдут из строя на несколько месяцев. Но бомбы в конденсаторах — это хуже, гораздо хуже. Их восстановление займет целый год.

Боб Острэндер знал толк во взрывчатых веществах. Он изучал их в инженерной школе, да и после интересовался этим предметом. Пятифунтовая динамитная бомба размером не больше буханки хлеба могла пронзить насосы и накрыть конденсаторы. Возможно, Арчамболт уже запустил какую-то бомбу или собирается это сделать. Все, что ему для этого нужно, так это установить часовой механизм и пустить бомбу по течению — она сама найдет себе дорогу через насосы к конденсаторам. А вот конденсаторы надо было защитить. Это означало, что необходимо обесточить электростанцию. Причем немедленно. Боб Острэндер подошел к телефону и набрал номер центра управления. Послышались гудки, потом раздался щелчок.

— Главный оператор.

— Это Острэндер. Немедленно отключите все генераторы и подачу воды!

— Вы повредите диски турбин! Кроме того, мы должны предупредить Центр по контролю над электрическими сетями… — запротестовал главный оператор.

— Немедленно выполняйте, черт возьми! — сорвался на крик Острэндер. Он понимал, что в любой момент взрыв может разнести в клочья насосное помещение или конденсаторы. — Я знаю, что делаю. Остановите подачу воды! Остановите сейчас же!

Георгос, конечно, не знал всего того, что происходило наверху. Но он понимал, что до тех пор, пока вращается цилиндр, ему отсюда не выбраться. Он с самого начала учитывал вероятность своей гибели, только вот ему никак не хотелось умирать именно здесь, в этой ловушке…

Охваченный паникой, Георгос еще рассчитывал на то, что цилиндр остановится. И тогда он проделает еще две дыры. Он резко повернулся, чтобы проверить, не остановился ли цилиндр. В то же самое мгновение кусачки, прикрепленные к запястью веревочной петлей, сорвались с руки. Развязался узел… Кусачки были желтоватого цвета, чтобы их было легко видеть в воде. И Георгос видел, как они опускаются на дно. Он инстинктивно перевернулся и нырнул вслед за кусачками.

Он почти дотянулся до них, когда ощутил неожиданный всплеск воды. Георгос понял, что поднырнул слишком глубоко. Его неудержимо затягивало в насос. Он попытался вырваться из нахлынувшего вихревого потока. Но было слишком поздно. Вода все больше затягивала его. Он отпустил мундштук кислородной трубки, пытаясь вскрикнуть. Но вода залилась в его легкие. Затем лезвия лопастного колеса насоса длиной семь футов захватили его и разрубили на мелкие части. Акваланг также разнесло на кусочки. Бомбы, теперь уже безвредные, поплыли в направлении насосов. Всего через несколько секунд все насосы замедлили свой ход и остановились.

В Центре управления главный оператор, который только что нажал одну за другой четыре красные кнопки, был рад тому, что ему лично ни за что не пришлось отвечать. Молодому Острэндеру придется поднапрячься, объясняя, почему он без предупреждения остановил генераторы электростанции «Ла Мишен», лишив потребителей трех с лишним миллионов киловатт мощности. А ведь кроме того, полетели еще диски турбин, на ремонт которых потребуется часов восемь. Когда он записал в журнал точное время — три часа две минуты, пошли звонки из диспетчерского центра энергокомпании.

— Черт возьми, что там у вас происходит? Почему прекратили подачу электроэнергии? — услышал оператор, сняв телефонную трубку.

Боб Острэндер не сомневался в правильности решения остановить все генераторы и готов был где угодно отстаивать свою точку зрения. Повреждение дисков турбины было малой платой за спасение конденсаторов.

После приказа об остановке энергоблоков Острэндер и дежурный техник проверили конденсаторы. Почти сразу они увидели несколько металлических предметов. Это были цилиндрические бомбы. Не зная, насколько они опасны, Острэндер и техник подхватили цилиндры и побежали к реке, чтобы выбросить их в воду.

Вернувшись в насосное отделение, Острэндер удостоверился, что больше ничего не произошло. Возможно, Арчамболт все еще находился в бассейне и готовился к нанесению ущерба, а возможно, вращающееся цилиндрическое сито обезвредило его. Поэтому Острэндер решил вернуться в насосное отделение и поразмыслить, что делать дальше.

Перед самым уходом Острэндер заметил какие-то мелкие фрагменты, прокрученные сквозь насосы и налепившиеся на одном из конденсаторов. Он стал рассматривать эти частицы и уже хотел прикоснуться к ним, но вдруг оторопел. Ему едва не стало дурно. Перед ним был фрагмент человеческой руки с характерным шрамом.

Глава 18

Господи! Как быстро пролетело время. Карен страшно удивилась, узнав, что уже далеко за два часа. А ей-то казалось, что прошло совсем ничего с тех пор, как она пообещала Нимроду, что отправится в клинику «Редвуд-гроув». Конечно, покупки заняли больше времени, чем ожидалось, но разве когда-нибудь было не так? Зато она купила очаровательное платье по сходной цене, туфельки, различные канцелярские принадлежности и еще ожерелье из хрустальных бусинок, которое привлекло ее внимание. Ожерелье, к счастью, оказалось недорогим, оно очень подойдет ее сестре. Карен подарит его Синтии, ведь у той скоро день рождения. А еще у Джози целый список необходимых лекарств, на это ушло еще больше времени. Но Карен нисколько не жалела о потраченном времени. Просто эти хлопоты доставляли ей массу удовольствия. К тому же покупки они делали в больших красочных торговых радах всего в двух кварталах от дома. Карен могла попасть туда в своем кресле-коляске, которым сама же и управляла, и от этого получала удовлетворение.

Чего им сегодня не требовалось, так это продуктов. На время отключения электричества Карен, видимо, переселится в клинику «Редвуд-гроув». Все шло к тому, что это станет привычным делом, пока не прояснится эта нефтяная путаница со странами ОПЕК. Но Карен надеялась, что все скоро утрясется.

Она старалась не слишком много размышлять о том времени, которое ей придется провести в клинике, но знала, что будет сильно скучать по дому. Разумеется, там, особенно сейчас, ей не надо будет волноваться по поводу электричества. Вместе с тем она не сможет ощущать себя достаточно комфортно в этом, хоть и лечебном, учреждении. О качестве еды там и говорить не приходится — это было еще одной причиной ее задержки с выездом. Джози предложила, а Карен согласилась, что будет приятнее перед отъездом пообедать дома. К тому же, пока они доберутся до клиники, обед в «Редвуд-гроув», вероятно, уже закончится. Поэтому, когда они вернулись домой из магазина, Джози стала готовить обед для них обеих, а Карен тем временем дописывала новое стихотворение, которое собиралась послать Нимроду.

После обеда, когда Джози складывала в чемодан вещи, которые могли понадобиться в клинике, Карен вдруг воскликнула:

— Джози, какой же ты милый человечек! Ты делаешь так много, никогда не жалуешься и даришь мне гораздо больше, чем я когда-нибудь смогу тебе дать!

— Мне достаточно просто быть радом с тобой, — проговорила Джози, не поднимая глаз от чемодана. Карен знала, что ее помощницу смущали откровенные проявления чувств.

— Джози, да брось ты чемодан и подойди сюда. Я хочу тебя поцеловать.

Робкая улыбка тронула губы Джози.

— Обними меня, — сказала Карен и, когда Джози подошла к ней, поцеловала ее. — Дорогая Джози, я тебя очень люблю.

— И я тебя люблю, — ответила Джози и продолжила укладывать чемодан. Наконец она объявила: — Все уложено. Я спущусь вниз и подгоню «Хампердинка». Обойдешься здесь пока без меня?

— Разумеется. Пока ты отсутствуешь, я позвоню.

Джози надела на голову Карен повязку с телефонным устройством. Через пару минут Карен услышала, как закрылась дверь квартиры. Это ушла Джози. Карен головой коснулась кнопки, включающей телефон. В наушнике послышался гудок, потом раздался голос:

— Оператор. Чем могу помочь?

— Соедините меня, пожалуйста… — Карен назвала номер своего телефона, затем номер родителей.

— Одну минутку. — Послышалась серия щелчков, затем гудок. Карен ждала ответа, как обычно, на второй или третий гудок, но, к ее удивлению, они продолжались.

Карен разговаривала с матерью рано утром и знала, что Генриетта Слоун неважно себя чувствовала и поэтому не собиралась идти на работу и вообще выходить из дома… Карен подумала, что оператор, наверное, набрал не тот номер. Тогда она попробовала другой номер — Синтии. В ответ опять продолжительные гудки.

Карен вдруг охватило какое-то беспокойство. Она редко оставалась одна в квартире, но когда это случалось, любила поболтать с кем-нибудь по телефону. Теперь она даже пожалела, что отпустила Джози. Именно в этот момент погасли все лампы в квартире, замер пропеллер кондиционера в окне. Ее респиратор переключился от сети на аккумулятор.

Карен ужаснулась, вспомнив, что после поездки за покупками они забыли заменить аккумулятор в кресле. Джози просто подключила кресло к сети, а аккумулятор, как обычно, поставила на зарядку. Но для того чтобы компенсировать израсходованную утром энергию, аккумулятор должен был стоять под зарядкой по крайней мере шесть часов. С тех пор прошло всего около часа, и теперь, когда произошло внешнее отключение электричества, подзарядка прекратилась.

Справа от кресла Карен стоял запасной, полностью заряженный аккумулятор, подготовленный к установке перед тем, как отправиться в клинику. Карен видела его, но, конечно же, не могла сама его подсоединить. Она надеялась, что подача электроэнергии возобновится через несколько минут, но больше всего рассчитывала на скорейшее возвращение Джози.

Карен решила позвонить Нимроду. Казалось, что внеплановое отключение электроэнергии, о котором он предупреждал, на самом деле произошло. Она включила телефон и услышала только: «Все линии заняты. Пожалуйста, звоните позже». Это срабатывал автоответчик — включалась магнитофонная пленка. Карен попробовала еще раз. Результат тот же.

Она читала, что при широкомасштабном отключении электроэнергии телефонные линии испытывают перегрузку — многие одновременно звонят оператору, чтобы выяснить, в чем дело. Поэтому соединиться с ними бывает затруднительно. Карен была всерьез обеспокоена. Но где же Джози? Почему ее так долго нет? И почему привратник Джимини не зашел поинтересоваться, все ли с ней в порядке? Он всегда так поступал, когда происходило что-нибудь необычное.

Карен не могла знать о драматическом стечении обстоятельств, приведших к ее нынешнему состоянию. В 10.45 утра, когда Карен и Джози готовились отправиться за покупками, Лютер Слоун был арестован. Ему предъявили обвинение по шестнадцати пунктам одной из статей свода законов Калифорнии, относящейся к краже газа. С тех пор потрясенная и отчаявшаяся Генриетта Слоун, так и не понявшая, в чем же обвиняют ее мужа, пыталась раздобыть деньги, чтобы внести залог. Ближе к полудню она позвонила Синтии. Та попросила соседей присмотреть за сыном, когда тот вернется из школы, и поехала к матери. Муж Синтии был на работе и должен был вернуться домой только под вечер. Пока Карен старалась дозвониться до матери, обе как раз ехали из учреждения, отвечавшего за освобождение под залог, в тюрьму. В тот момент, когда произошло масштабное отключение электроэнергии, они находились уже в тюремном отделении для посетителей. Но они об этом не могли знать, так как тюрьма имела собственный резервный генератор. Лампочки на какой-то миг погасли, а потом снова загорелись — это автоматически включилось аварийное энергоснабжение.

Несколько минут назад Генриетта и Синтия обсуждали, позвонить Карен или нет, но решили, что не стоит, — не хотели ее расстраивать. Ни они, ни Лютер Слоун в течение еще двух часов не узнают об отключении электроэнергии. Через два часа будет внесен залог, и все трое покинут тюрьму.

За несколько минут до того, как в квартире Карен погас свет, а ее кресло и респиратор переключились на аккумулятор, Боб Острэндер дал команду оператору: «Остановите подачу воды! Немедленно!» Когда оператор выполнил команду, «ГСП энд Л» мгновенно лишилась трех миллионов двухсот тысяч киловатт мощности, и это в тот момент, когда резервов и без того оставалось кот наплакал — ввиду необычайно теплой для мая погоды кондиционеры трудились на полную мощь. Компьютер, все просчитав, сделал вывод, что для удовлетворения потребностей в системе нет необходимой электроэнергии и отключил несколько высоковольтных выключателей, тем самым обесточив огромный район, который обслуживала «ГСП энд Л». Дом Карен оказался именно в этом районе.

Для Джози и привратника Джимини ловушкой стал лифт. Они изо всех сил кричали и барабанили в дверь, чтобы привлечь к себе внимание.

Выйдя из квартиры Карен, Джози быстро направилась к станции техобслуживания, где оставляла «Хампердинка» на ночь, благо владелец станции, знавший Карен, не требовал за это платы. Джози потребовалось менее десяти минут, чтобы забрать «Хампердинка» и подогнать его ко входу.

— Как там наша Карен? — поинтересовался Джимини, что-то подкрашивавший возле подъезда.

— Прекрасно, — ответила Джози.

Она сообщила ему, что они едут в клинику «Редвуд-гроув», потому что не сегодня-завтра будет отключаться электричество. Он отставил баночку с краской и кисть и сказал, что поднимется посмотреть, не нужна ли его помощь.

В лифте Джимини нажал кнопку шестого этажа, и кабина стала подниматься. Они были между третьим и четвертым этажами, когда лифт остановился и погас свет. В лифте была аварийная лампочка, работавшая на батарейке. Джимини включил ее. При тусклом свете он стал нажимать все кнопки подряд, но лифт стоял на месте. Вскоре оба начали звать на помощь. Они кричали уже целых двадцать минут, но их так никто и не услышал.

В потолке лифта был маленький люк, но оба были маленького роста, чтобы дотянуться до него. Джози залезла на плечи Джимини, чтобы попробовать открыть люк, но у них ничего не получилось. Впрочем, даже если бы они вылезли через люк, все равно не было бы никаких шансов выбраться из шахты лифта.

Джози, как и Карен, вспомнила о севшем аккумуляторе и, когда все их крики ни к чему не привели, от отчаяния зарыдала. Джози и Джимини и представить себе не могли, что просидят в лифте еще почти три часа, пока не возобновится подача электричества.

Некоторое время спустя телефонная компания сообщит, что в течение того часа после отключения, когда пришлось прибегнуть к помощи резервных генераторов, спрос на телефонные услуги резко возрос. Тысячи звонков повисли в воздухе, а многие из тех, кто пытался дозвониться до оператора, так и не сумели этого сделать.

Ним Голдман, озабоченный происшедшим на «Ла Мишен», лишь мельком подумал о Карен. Его обрадовало, что она согласилась поехать в клинику «Редвуд-гроув» сегодня рано утром. Он решил позвонить туда, как только у него появится свободная минутка.

К этому времени Карен буквально побелела от страха. Она уже поняла, что с Джози произошло что-то серьезное, иначе бы она давно вернулась.

Карен снова и снова пыталась дозвониться до кого-нибудь. Но каждый раз слышала только записанный на пленку голос. Она уже подумала о том, чтобы направить свое кресло прямо в дверь, лишь бы кто-нибудь услышал ее. Но привести кресло в движение значило посадить аккумулятор. Карен знала, что он не протянет долго, даже если его энергия уходит только на респиратор. Фактически же аккумулятор мог протянуть всего четверть часа. Прогулка в город истощила его гораздо больше, чем Карен предполагала.

Карен, религиозные чувства которой никогда не отличались особой глубиной, стала молиться. Она просила Иисуса Христа послать ей на помощь Джози, или Джимини, или родителей, или Нимрода, или Синтию, или хотя бы кого-нибудь! «Все, чего я от них жду, Господи, это подсоединить вон тот аккумулятор. Тот, что на полу, Господи! Это по силам каждому! Я скажу, как это сделать. О, пожалуйста, Господи! Пожалуйста…»

Она все еще молилась, когда почувствовала, что ей становится все труднее дышать. Она опять попробовала позвонить.

— Все линии заняты. Пожалуйста, звоните позже.

Тонкий гудочек, соединенный с респиратором и работающий на крохотной никелево-кадмиевой батарейке, предупредил ее, что респиратор вот-вот остановится. Но Карен уже теряла сознание — предостерегающий гудочек доносился до нее откуда-то издалека. Она стала жадно хватать воздух ртом, но без помощи респиратора не могла втянуть его в легкие. Началось удушье. Кожа сначала покраснела, потом залилась синевой. Жуткая боль сдавила грудь. Скоро иссяк аккумулятор, а вместе с ним и Карен. Перед самой смертью ее голова завалилась набок, коснувшись телефонной кнопки, и механический голос проговорил:

— Оператор. Чем могу помочь?

Глава 19

Как объяснил Ним группе репортеров, включая радио- и тележурналистов, вызвавшие отключение события в «Ла Мишен» очень напоминали уже некогда произошедшее. Неужели прошло всего десять месяцев с того времени, как погибли Уолтер Тэлбот и другие, а Большой Лил был покорежен взрывом бомбы? Ниму казалось, что от прошлого лета его отделяет целая вечность. Впрочем, одно отличие прошлого времени от настоящего бросалось в глаза — это перемены во взгляде журналистского сообщества на «ГСП энд Л». Они стали осознавать серьезность проблем, с которыми столкнулась компания, и даже выражали ей сочувствие, чего не было раньше.

— Мистер Голдман, — спросил репортер «Окленд трибюн», — если вы получите «зеленую улицу» для строительства необходимых вам объектов, сколько времени вам потребуется для их реализации?

— Лет десять, — ответил Ним. — Если бы у нас была настоящая чрезвычайная программа, то, может быть, восемь. Но нам ведь требуется масса всяких разрешений и лицензий, прежде чем мы сможем приступить к делу. Пока нет даже намека на то, что дело может сдвинуться с мертвой точки.

Ним пришел на эту пресс-конференцию в галерее для посетителей диспетчерского центра по просьбе Терезы ван Бэрен вскоре после отключения всех оставшихся генераторов «Ла Мишен», приведшего к прекращению подачи электроэнергии. Сам Ним впервые подумал: а ведь что-то не так — когда свет в его кабинете на мгновение погас и снова включился. Это объяснялось тем, что срабатывала специальная система защиты на случай отключений — таким образом обеспечивалась нормальная работа штаб-квартиры компании и таких ее жизненно важных механизмов, как диспетчерский центр. Полагая, что намечаются какие-то проблемы, Ним сразу направился в диспетчерский центр, где Рей Паулсен, прибывший несколькими минутами раньше, обсуждал детали происшедшего.

— Острэндер все правильно сделал, и я его в этом поддержу, — сказал Паулсен. — На его месте я поступил бы точно так же.

— Ладно, Рей, — согласился Ним. — На встрече с журналистами займу такую же позицию.

— Можешь сказать им кое-что еще. Мы дадим электричество через три часа или даже раньше. А к завтрашнему дню снова заработают четыре энергоблока «Ла Мишен». Кроме того, снова вернутся в строй действующие геотермальные агрегаты.

Ниму подумалось, что произошедшие события окончательно сгладили антагонизм между ним и Паулсеном. Впрочем, это было логично, ведь сейчас им было не до того. На пресс-конференции Нэнси Молино спросила Нима:

— Это что-нибудь меняет в графике запланированных отключений?

— Нет, они начнутся завтра, как и планировалось, и потом будут продолжаться ежедневно.

Репортер из «Сакраменто би» поинтересовался:

— Вы ограничите отключения тремя часами?

— Вряд ли. Поскольку наши нефтяные запасы тают, отключения могут стать более длительными, ну, скажем, до шести часов в сутки.

Кто-то в ответ присвистнул.

Телерепортер спросил:

— Вы слышали, что происходят демонстрации против ваших оппонентов?

— Да, слышал. И по моему мнению, это не принесет пользы никому, включая и нас.

Демонстрации прошли прошлой ночью. Ним прочитал о них сегодня утором. Забросали камнями окна клуба «Секвойя» и штаб-квартиры Антиядерной лиги. В обоих случаях демонстранты, называвшие себя «простыми гражданами», столкнулись с полицией, а несколько человек были арестованы. Позже их выпустили без предъявления каких-либо обвинений. Легко было предсказать, что подобные демонстрации прокатятся по всей стране, ибо из-за отключений электроэнергии уже начала расти безработица. Вместе с тем в прошлом активные критики «ГСП энд Л» как воды в рот набрали.

— Что бы вы посоветовали населению, мистер Голдман? — спросил кто-то в конце пресс-конференции.

Ним изобразил какое-то подобие улыбки на лице.

— Самый простой ответ: отключите все, без чего вы спокойно можете прожить.

Примерно через два часа, где-то в начале седьмого, Ним вернулся в свой кабинет. Секретарша Вики еще была на своем рабочем месте. Работать допоздна уже вошло у нее в привычку.

— Соедините меня с клиникой «Редвуд-гроув» и попросите мисс Слоун, — сказал он.

Через несколько минут Вики сообщила:

— В клинике ответили, что мисс Слоун у них не числится.

Ним был удивлен.

— Может, они что-нибудь перепутали?

— По моей просьбе они проверили дважды.

— Тогда наберите ее домашний номер. — Ним знал, что у Вики есть ее телефонный номер. — Карен собиралась поехать в клинику, она не могла не уехать.

На этот раз Вики не стала звонить шефу, а решила доложить ему лично. Она вошла в кабинет. На ее лице было написано напряжение.

— Мистер Голдман, — сказала она, — я думаю, вам лучше взять трубку самому.

Озадаченный, Ним поднял трубку.

— Это ты, Карен? — спросил он, услышав женский голос.

— Нимрод, — в трубке раздались рыдания, — это Синтия. Карен умерла.

* * *

— Нельзя ли ехать побыстрее, — попросил Ним водителя.

— Я и так еду, как могу, мистер Голдман, — словно оправдываясь, ответил водитель. — Вы посмотрите, какое движение. Да и людей на улицах больше, чем обычно.

Ним вызвал служебную машину с шофером прямо к подъезду. Он знал, что если поедет на собственном «фиате», то потеряет больше времени. Он быстро спустился вниз и сообщил шоферу адрес, где находился дом Карен. И вот они уже были на пути туда.

Мысли Нима беспорядочно скакали. Синтия не рассказала ему никаких подробностей. Сообщила только, что Карен умерла из-за отключения электроэнергии. Ним уже стал винить себя за то, что не довел дело до конца, сам не проверил, уехала ли Карен в «Редвуд-гроув». Хотя он понимал, что уже слишком поздно, ему хотелось поскорее добраться до цели.

Чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей, Ним принялся смотреть по сторонам. Уже сгущались сумерки. Он подумал, что шофер действительно прав — людей на улицах стало заметно больше, чем обычно.

Когда-то Ним читал о том, как Нью-Йорк остался без электричества. Не понимая зачем, граждане устремлялись на улицы. Причем мало кто из них мог объяснить, что их гнало из дома. Наверное, они подсознательно искали общения со своими соседями в столь тягостный для всех час. Разумеется, были и криминальные элементы, которые под покровом темноты принялись жечь и грабить. Не исключено, что со временем и то и другое повторится уже здесь, в Калифорнии.

Впрочем, произойдет это или нет, думал Ним, но к прежнему образу жизни возврата уже нет. Между тем огни города уже горели или зажигались. Скоро станет светло в самых удаленных от центра районах. Еще до завтрашнего дня. Или по крайней мере до послезавтрашнего. А впрочем, кому дано знать, сколь долгим будет перерыв в нормальном течении жизни.

— Приехали, мистер Голдман, — объявил водитель. Они были у дома Карен.

— Пожалуйста, подождите, — сказал Ним.

* * *

— В квартиру входить нельзя, — сказала Синтия. — Не сейчас. Это слишком ужасно.

Она вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Но до Нима донеслись чьи-то рыдания, похоже было, что это плачет Генриетта Слоун. Потом он расслышал причитания Джози. У Синтии были заплаканы глаза. Она рассказала ему все, что знала о страшном стечении обстоятельств, вызвавших смерть Карен. Ним заикнулся было о собственной вине, но Синтия остановила его:

— Нет! За долгое время, пока мы всеми силами стремились помочь Карен, никто из нас не сделал для нее столько, сколько вы. Она не захотела бы, чтобы вы испытывали чувство вины перед ней. Она даже оставила кое-что для вас. Подождите!

Синтия вошла в гостиную и вернулась с листком голубой почтовой бумаги.

— Этот листок был вложен в ее пишущую машинку. Она всегда подолгу работала над своими стихами. И вот, наверное, над этим, вплоть до своей… — Ее голос задрожал, Синтия была не в силах закончить фразу.

— Благодарю. — Ним сложил листок и положил его во внутренний карман пиджака. — Могу я чем-нибудь вам помочь?

Синтия покачала головой:

— Не сейчас.

Когда он уже стоял в дверях, она спросила:

— Нимрод, я вас увижу снова?

Он остановился. Это был недвусмысленный намек. Такое приглашение он однажды уже слышал от нее.

— О Боже, Синтия, я, право, не знаю.

Вот ведь какая штука, подумал Ним. А ведь она душевная и привлекательная женщина и готова дарить любовь. И он хотел ее, несмотря на примирение с женой, которую горячо любил.

— Если я вам буду нужна, Нимрод, — сказала Синтия, — вы знаете, где меня найти.

Он кивнул и ушел.

В машине Ним развернул листок уже знакомой почтовой бумаги.

Разве так странно,

Мой любимый Нимрод,

Что должен погаснуть свет?

Вот и огонь, людьми зажженный,

Иссякнет и умрет.

Но свет как жизнь,

Он ведь неугасим.

И слабый блеск,

И тлеющая головешка,

Они несут…

Интересно, что же они несут? Какую последнюю, полную любви мысль Карен ему уже никогда не суждено будет узнать?

Глава 20

В кабинет Нима принесли раскладушку. Когда он вернулся, она уже была застелена — все как он и просил — простыня, одеяло и подушка. Вики ушла домой. Он продолжал думать о Карен. Несмотря на слова Синтии, его не оставляло чувство вины — и своей личной, и «ГСП энд Л», частью которой он являлся. В современной жизни от электричества нередко зависела человеческая жизнь. Поэтому самой главной, почти священной обязанностью любой энергокомпании вроде «ГСП энд Л» становилась надежность ее работы. Вот ее-то «ГСП энд Л» начиная с завтрашнего дня обеспечить не сумеет — это было печально, трагично и до некоторой степени даже лишено здравого смысла. Ним был убежден, что компанию ждут еще более суровые испытания и прочие потери, многие из которых непредвиденные. Сможет ли он когда-нибудь забыть о своей вине перед Карен? Во всяком случае, не скоро.

Ним жалел, что рядом с ним нет такого человека, кому бы он мог сейчас открыться. Своей жене о Карен он никогда не рассказывал и тем более не сделал бы этого сейчас. Ним сидел за столом, закрыв лицо руками. Потом он почувствовал, что надо каким-то образом встряхнуться мысленно. Хотя бы на час-другой. События этого дня — одна беда за другой — не позволили ему заниматься текущими бумагами, скопившимися на его столе. Если не разобраться в этом завале сегодня, завтра он будет в два раза больше. Поэтому за работу! Только на десять минут ему удалось сосредоточиться на своих бумагах, когда раздался звонок городского телефона.

— Держу пари, — раздался голос Терезы ван Бэрен, — ты решил, что на сегодня функции рупора компании закончились.

— Должен сказать, что такая мысль меня действительно посетила.

Главная по связям с общественностью усмехнулась:

— Пресса никогда не спит. И это достойно сожаления. Тут у меня еще двое, которые хотели бы пообщаться с тобой. Один — из «Ассошиэйтед пресс». У него есть несколько дополнительных вопросов по поводу наших периодических отключений. Вторая — Нэнси Молино. Она не желает говорить, какого черта ей здесь надо, но явно от тебя чего-то хочет. Как насчет встречи с ними?

Ним вздохнул:

— Ладно, давай их сюда.

Случались моменты — и сейчас был один из них, — когда Ним сожалел о предательстве и уходе из компании судьи Йела.

— Не буду вам мешать, — сказала ван Бэрен несколько минут спустя, представляя Ниму журналиста из «Ассошиэйтед пресс», пожилого мужчину со слезящимися глазами и кашлем заядлого курильщика. Нэнси Молино предпочла подождать за дверью, пока представитель «Ассошиэйтед пресс» закончит разговор. Вопросы репортера телеграфного агентства были профессиональными и тщательно подготовленными. Он записывал ответы Нима в блокнот, сокращая слова по своей собственной системе. Когда они закончили беседу, репортер поднялся, чтобы уйти, и спросил:

— Впустить куколку?

— Да, пожалуйста.

Ним услышал, как открылась входная дверь и вошла Нэнси.

— Привет, — проговорила она.

Как обычно, одета она была элегантно, хотя и просто. Шелковое розовое платье спортивного покроя великолепно сочеталось с ее безупречной черной кожей. Ее милое лицо с высокими скулами, казалось, уже не было таким высокомерным. Ним подумал, что со времени их последней встречи в отеле «Христофор Колумб» и последовавших затем событий она стала относиться к нему дружелюбнее. Нэнси села напротив него, скрестив длинные красивые ноги. Ним мельком взглянул на них и быстро отвел глаза.

— Привет! Чем могу быть полезен?

— Вот. — Нэнси поднялась и положила перед ним на стол длинную полосу бумаги. Он увидел, что это кусок телетайпной ленты.

— Этот материал только что пришел, — сказала Нэнси. — Он будет в утренних выпусках газет. Мы бы хотели снабдить его комментариями. Ваш — в дневном выпуске.

Развернув свое кресло к свету, Ним сказал:

— Дайте мне это прочитать.

— Будет трудно комментировать, если вы не прочтете, — согласилась Нэнси. — Пожалуйста.

Он быстро пробежал глазами материал, затем вернулся к началу и стал внимательно перечитывать.

Вашингтон, округ Колумбия, 3 мая.

В драматической попытке разрешить текущий нефтяной кризис Соединенные Штаты собираются выпустить новую валюту, известную как новый доллар, обеспеченный золотом. По стоимости он будет приравнен к десяти старым долларам. Президент объявит о новом долларе завтра днем на пресс-конференции в Белом доме.

Некоторые официальные лица в Вашингтоне уже окрестили новую валюту «честный доллар».

Нефтеэкспортирующим странам (ОПЕК) будет направлена просьба принять платежи за поставляемую ими нефть в новых долларах с урегулированием цен путем переговоров.

Первая реакция ОПЕК была осторожно благоприятной. Тем не менее спикер ОПЕК шейх Ахмед Мусаед заявил о необходимости создания независимой комиссии по проверке золотых запасов Соединенных Штатов прежде, чем станет возможным заключение соглашения, основанного на новом долларе. «Мы не идем так далеко, чтобы предположить, что Соединенные Штаты фальсифицируют данные о своих золотых резервах, — сказал журналистам сегодня вечером в Париже шейх Мусаед, — однако ходят упорные слухи, что они не столь велики, как утверждается официально. Поэтому мы желаем убедиться, что новый доллар имеет реальное, а не иллюзорное обеспечение».

Ожидается, что президент объявит гражданам, что они смогут приобрести новые доллары в обмен на старые по курсу один к десяти. Вначале обмен будет добровольным, но затем согласно предполагаемому законодательству обязательным в течение пяти лет. По истечении этого срока старый доллар будет выведен из обращения, сохранив ценность только для коллекционеров.

На этой пресс-конференции президента наверняка спросят…

Ним подумал: вероятность, о которой на прошлой неделе упомянул лоббист «ГСП энд Л» в Вашингтоне, стала реальностью. Ним понимал, чего ждет от него Нэнси Молино.

— Я не считаю себя знатоком в финансовой области, — сказал Ним. — Однако совсем не обязательно им быть, чтобы осознать, что происходящее, — он постучал пальцем по телетайпной ленте, — было обусловлено длительной инфляцией и нашей зависимостью от импорта нефти. К сожалению, именно представители среднего класса, которые благодаря своему упорному труду имеют скромные сбережения, пострадают больше всех, когда выстроятся в очереди, чтобы обменять свои десять долларов на один новый. И все же таким образом мы выиграем некоторое время. Нам оно необходимо, чтобы впоследствии мы перестали покупать нефть, которую не в состоянии оплатить, перестали тратить отсутствующие у нас деньги. Нам необходимо это время, чтобы развивать собственные, пока не раскрытые энергетические источники.

— Спасибо, этого вполне достаточно. — Нэнси отложила блокнот в сторону. — Кстати, там дальше они, кажется, называют вас Мистером Оракулом. Раз уж зашла об этом речь, вам, вероятно, было бы интересно узнать, что в воскресном выпуске мы перепечатываем ваши слова на слушаниях в сентябре прошлого года, когда вы вышли из себя и в итоге оказались в дерьме. Ведь сейчас ваши слова обрели смысл, который тогда был понят не всеми. Не хотите мне сказать — не для печати, — что вы сегодня думаете обо всем этом?

Ним импульсивно открыл ящик стола и достал папку. Из нее он извлек листок голубой почтовой бумаги и прочитал вслух:

В день правоты своей

Останься милосердным.

Великодушие старайся не растратить

И широту своей души.

И забавляйся жизни своевольством.

— Неплохо, — проговорила Нэнси. — И чьи же эти строки?

— Их написал один мой друг. — Ним вдруг почувствовал, что ему трудно говорить. — Друг, который умер сегодня.

Наступила тишина, потом Нэнси спросила:

— Можно, я прочту это целиком?

Ним кивнул в ответ:

— Почему бы и нет? — Он передал ей листок.

Нэнси пробежала стихотворные строки глазами, потом посмотрела на него:

— Это женщина?

Ним кивнул в ответ:

— Да.

— Вот почему вы так выглядели, когда я пришла сюда, будто поскользнулись на ровном месте?

Ним слегка улыбнулся:

— Если я именно так выглядел, то ответ, наверное, ясен. Стало быть, да.

Нэнси положила листок почтовой бумаги на папку.

— Не хотите рассказать мне об этом? Не для печати, разумеется.

— Ясное дело, что не для печати. Ее звали Карен Слоун. Она была парализована с пятнадцати лет. — Ним замолчал.

— Продолжайте. Я вас слушаю, — попросила Нэнси.

— Думаю, она во всех отношениях была самым прекрасным человеком из всех, кого я когда-либо знал.

— Как вы с ней познакомились?

— Случайно. Это произошло сразу после тех самых отключений в июле прошлого года…

Незадолго до этого Ним испытывал страстное желание рассказать кому-либо о случившемся. Теперь он излил все это на Нэнси. Она слушала, изредка вставляя вопросы, но в основном молчала. Когда он рассказал, как Карен умерла, Нэнси встала, прошлась по комнате.

— Бедняжка!

— Теперь-то, я надеюсь, понятно, почему я так выглядел?

Нэнси вернулась к столу и ткнула пальцем на разбросанные по столу бумаги:

— Тогда зачем вы занимаетесь всей этой чепухой?

— У меня осталась работа. Я не успел ее закончить.

— Дерьмо все это! Бросьте все и идите домой.

Он покачал головой и окинул взглядом свою раскладушку.

— Сегодня я сплю здесь. У нас еще остались проблемы, а завтра — вы помните? — у нас начинаются периодические отключения.

— Тогда идите ко мне домой. — Видимо, он выглядел ошарашенным, потому как она тихо добавила: — Это всего-то пять минут на машине. Можете оставить здесь номер телефона. И если понадобится, быстро вернетесь сюда, а если вам не позвонят, я приготовлю вам перед уходом завтрак.

Они стояли, глядя друг на друга. Ним ощутил мускусный аромат стройного, гибкого женского тела. Его так и подмывало узнать о ней больше. Ним понимал — это уже не раз случалось в его жизни и уже во второй раз за этот вечер, — что его соблазняет женщина.

— Повторять свое приглашение я не стану, — предупредила Нэнси. — Так что решайтесь. Да или нет?

Ним колебался какие-то доли секунды.

— О’кей, пойдем.

Примечания

1

Еврейский Новый год.

2

День искупления.

3

Ирландская республиканская армия — подпольная северо-ирландская организация, силой оружия добивавшаяся вывода британских войск из Ольстера.

4

Пол Ревир (1735–1818) — участник Войны за независимость. Прославился тем, что предупредил восставших ополченцев в Лексингтоне о готовящемся нападении англичан. Этому событию посвящена баллада Г. Лонгфелло «Скачка Пола Ревира». — Примеч. ред.

5

Примерно миллиард литров в час.

6

Шутливое переиначивание названия компании по первым буквам одной и той же аббревиатуры — «Божья сила и любовь» вместо «Золотая мощь штата и свет». — Примеч. пер.

7

Празднуется в середине февраля. — Примеч. ред.

8

Имеется в виду Большой Брат из романа Оруэлла «1984».

Content

Артур Хейли
Перегрузка

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания