Алекс Норк

Ноль часов по московскому времени. Новелла III

Шел к концу 92-й.

Кроме двух предыдущих дел нам с Алексеем удалось недели за три размотать нехитрое заказное убийство одного торгового бизнесмена, и помощника моего утвердили старлейем — так что мы два дня всем Отделом отмечали сначала оное событие, а потом, во второй день, «обмывали» медаль Михалыча, так как Отдел вышел на отличные показатели к концу года.

В общем, радостно обстояло.

Но с другой стороны, вышло мне легкое огорчение — отцу с братом досталось крупное дело на весь, как минимум, январь, так что отдых в Египте пока накрылся.

Хотя он бы и так накрылся, потому что перед самым Новым годом нам с Лешей поручили новое расследование.

Интересное было дельце.

Однако сначала не о нем, так как есть должок: обещано было в двух предыдущих новеллах подробнее рассказать о ментовской системе вообще, а это опять тянет за собой тему — «Кто мы такие и почему?»

Не ответим, разумеется, до конца, но кусочек к уже сказанному добавим.

Помните у Горького: «Человек Запада еще в раннем детстве, только что встав на задние лапы, видит всюду вокруг себя монументальные результаты труда его предков…»

Вот тут сейчас обратим внимание вроде как не на главное: «…только что встав на задние лапы…»

Царская Россия сильно отставала от Запада, и хотя в предвоенные годы темпы развития были высокими, промышленное и научно-техническое отставание можно охарактеризовать одной фразой писателя и высококлассного инженера-путейца Гарина-Михайловского: «Чуть гайка посложнее, и надо уже везти из Германии».

И перспектива у России не была радужной. Научно-технические кадры в процентном отношении к населению в разы уступали западноевропейским странам, а в процессе и после Гражданской войны страну покинуло около 2 миллионов человек, среди них тысячи ученых и инженерно-технических работников; в том числе, среди ушедших офицеров Белой Армии было немало военных строителей, инженеров-оружейников и т. п. Россия потеряла (сюда еще надо добавить просто умерших от голода), таким образом, основной корпус научно-технических и культурных кадров. А культура, кстати сказать, есть духовная пища научной интеллигенции, мозг без нее так же плохо работает, как физически плохо — голодное тело.

«… на задние лапы…» — а вставали ли мы вообще на них?

Наши Петербургский и Московский университеты начали работать только через 600 лет после уже десятка западноевропейских и почти через сто восемьдесят лет после открытия университета здесь на Кальяри — каком-то острове в Средиземном море, а на Корсике и в Сицилии высшее образование стартовало еще раньше. На островах! — подчеркнем, — а на континенте высшее образование и научно-информационный обмен достигли высокого очень уровня уже к XIV веку, и для межнациональных научных контактов использовался общий для всех культурных людей язык — латынь.

Важно отметить, что отдельные гении, являвшиеся и в России, не создают науку, они создают прорывы в науке, а сама наука создается «рядовой» профессурой и доцентурой, без которой гениям не от чего отталкиваться и не из чего прорываться. Наука — это, прежде всего, среда, которая для своего роста по вертикали и горизонтали требует кадров, кадров и еще раз кадров. Современная Америка, например, не только активно растит их у себя, но и собирает по всему миру. Кто-нибудь слышал хоть один там призыв сократить расходы на науку?.. И не услышите. Причем у них прекрасно себя чувствуют и ученые среднего класса, те самые «рядовые». Никакой агроном не вырастет и не соберет урожай сам без коллектива работников, и чем сильнее-благополучнее эти работники, тем большим будет и урожай. Вполне в истории России это понимали только три человека: Петр I, Екатерина II и «послевоенный» Иосиф Сталин.

Только не спешите с подозрениями в моих симпатиях к Сталину — кровопийца и людоед, разумеется. Гитлер ни чем не был лучше, но как управленец, стратег признается выдающимся всеми историками мира. Берия, между прочим, был превосходным просто организатором-управленцем. То есть — не будем путать цвет с температурой.

Так вот, Сталин и до войны вполне оценивал науку, но думал, что ученых можно шерстить как всех прочих, и ему «бабы новых нарожают». Война показала, что наличие сильных голов «здесь и сейчас» слишком многое означает. Следовательно, бережнее с ними надо, а главное — надо их культивировать. И в 1949 г., когда кругом еще зияли раны войны, принимаются тарифные ставки для работников Вузов и НИИ, которые сохранились неизменными!! вплоть до перестроечных 90-х годов. Во второй половине 80-х водитель автобуса уже зарабатывал почти как доктор наук, бухгалтера крупных заводов, вместе с премиями, имели еще больше и т. п. То есть на протяжении всех послесталинских лет (Хрущев-Брежнев-Горбачев) шла нивелировка качества труда, и прежде всего, труда научного. Впрочем, и инженер с зарплатой рабочего очень средней квалификации, представлялся абсурдом везде, кроме СССР.

А тогда, при Сталине, доцент получал в три раза больше, чем, например, метростроевец.

И с культурой Сталин поступил таким же примерно образом. В том числе: уже с 1948 г. разворачивается широкая программа по переводу иностранной литературы, выпуску иностранных и отечественных авторских собраний сочинений; цены на книжную продукцию устанавливаются крайне низкие; и даже создается новая профессия — «агент по распространению книг» с функцией хождения по домам и навязывания гражданам подписок на различные собрания сочинений.

Да, гад был Иосиф редкий, но не дурак.

А вот дурак Хрущев, решивший за 30 лет привести страну к коммунизму, о росте зарплат ученых не думал, наоборот — пусть всё выравнивается, ведь скоро — при коммунизме — каждый будет и так получать по потребностям, и деньги уже исчезнут, зачем они? — приходи и бери с прилавка что и сколько тебе захочется.

Ну а Брежневу вообще всё было до фонаря, кроме собственных наград и любимой забавы — охоты. Еще на машинке покататься, в связи с чем имел небольшой автопарк. Пока здоровье позволяло, не прочь был выпить и любил покурить. А в последние совсем уже маразматические годы целовал всех подряд мужиков взасос. И еще такая мелочь: афганскую войну нам устроил — 30 тысяч убитых, около 100 тысяч раненых (многие с увечьями на всю жизнь). Это человекообразное существо правило страной 18 лет, и народ его тепло вспоминает. А при жизни про Брежнева рассказывали незлобные анекдоты, а на всесоюзных партийных мероприятиях встречали бурными аплодисментами, даже когда он с трудом стоял на трибуне и иногда путал слова. Ерунду, которую он городил, обычно комментировали так: «Простые, но по-ленински мудрые, слова Леонида Ильича». Еще при нем была дешевая водка и дешевый портвейн. Так когда это мы «встали на задние лапы»?

Вот по поводу афганской войны еще — сейчас, когда «по ящику» 24 часа рассказывают про «крымнаш» и «новороссию», очень уместно напомнить, что при объявлении о вводе наших войск в Афганистан в 1979-м народ тоже пришел в восторг. Отец говорит: даже многие его хорошо образованные коллеги радовались, что «вот мы какие» и что «вставили» американцам. А особенно и повально радовался простой народ… ну-да, пока не начали приходить с их детьми гробы или те возвращались домой инвалидами. Сейчас «простые» орут от счастья: «крымнаш» и «танки на Киев»; а особенно счастливы те, кто по материальной недостаточности в Крыму не был и без шансов, что когда-нибудь туда попадет. Какие тут «задние лапы»? Тут все четыре и звериный оскал.

А у тех, кто всё же научился ходить «на задних», чемоданные настроения либо не рабочий или близкий к нему возраст. Угадайте, что лет через десять в России будет?

Однако наша четвероногость — опять посмотрим назад в историю — не от сегодняшнего дня, который всего лишь пятки ног, растущих из большой исторической… как бы назвать… впрочем, не в названиях дело.

А дело, прежде всего, в том, что Россия всегда жила под самодержавием — царей, генсеков, ельципутиных вот теперь. Проще говоря, человек находился в той или иной форме рабства — физической, экономической, морально-психологической — и в их сочетаниях. А формы человеческой жизни приобретают способность наследственной передачи, зафиксируем, поэтому, относительно новую категорию — «генетический раб».

И вновь обратимся к истории, теперь к древнеримской. Кто там на низовом уровне выполнял функции надсмотрщиков над рабами, трудившимися в каменоломнях и прочих приятных местах?

Рабы.

Рабы, получившие привилегированный статус этих самых надсмотрщиков и льготные условия жизни. И по ретивости и жестокости они значительно превосходили любого солдата Римской Империи.

Кто у нас в деревнях при крепостном праве жестче всего крестьян давил?.. Нет, не помещики, а деревенские старосты, — тоже крепостные, но на привилегированном положении. Прочитайте в «Записках охотника» И. С. Тургенева рассказ «Бурмистр» — волосы зашевелятся.

Что вытекает?

Раб, ставший начальником, приобретает худшие черты рабовладельца.

А теперь вспомним советское время, которое я вполне успел захватить.

Сейчас любят говорить, что коммунистический период был тоталитарным, и с этаким внутренним взглядом наверх — дескать, оно шло оттуда.

Ну, прежде всего, там «наверху» сидели всегда довольно простые ребята, дети народа, и почти никто — из интеллигенции. То есть тоталитаризм они принесли с собой, став привилегированными рабами. Почему шло снизу? А вспомним, например, нашу сферу социального обслуживания: продавцов, таксистов, сантехников, мелких чиновников, перед дверями которых люди томились в очередях.

Кто они были, все перечисленные?

Хозяева своих социальных наделов.

Не всегда, но как правило, хамы.

Гуляй душа — я здесь хозяин!

А почему душа при этом тяготела именно к хамским выходкам?

«Генетический» или фактический раб и не мыслит себя кем-то другим. Как же ему быть, чтобы наслаждаться случившимся вдруг превосходством?

«Сделать ниже» ему доступных.

Попросту говоря, унизить.

А практический механизм — нахамить.

Что и было.

Сейчас, когда в конкурентных условиях надо продать товар или приманить клиента, они вежливо улыбаются.

А изменились внутри?

И тут нельзя никого выносить за скобки: среди людей науки (реже), искусства (чаще) встречается та же психологическая доминанта: «Я здесь хозяин!»

Как же быть и что делать?

Только одно — критически смотреть на себя.

Национально-критически.

Разумеется, это общая максима, без деталей и механизмов.

Но сразу же возразят — развиваться надо на положительных примерах.

И лично я сразу же соглашусь.

Только с некоторым уточнением: развитие — это та же учеба, а в школе ставят не только четверки-пятерки, но и вкатывают пары, то есть развитие подразумевает и то и другое.

И «положительное» тоже требует уточнения.

«Вся земля не стоит одной бесполезно пролитой капли крови» — Сахаров, мать Тереза?.. Нет, Александр Васильевич Суворов.

«Одна человеческая душа дороже царств и миров» — Николай Александрович Бердяев.

Последуем мыслям великих русских людей? Положительному их примеру, когда снова захочется отхватить кусок чужой территории или затеять интригу против собственного или другого народа?…

…однако отсюда далеко до России, наверное поэтому, не вижу поднятых рук.

Тогда еще немножко о рабстве.

Раб знает, что во всем ограничен, и единственный способ улучшить свое состояние — угодить хозяину. Поэтому «генетический», хотя и формально свободный, раб по психологии жизнеустройства — холуй. (Это к обещанному в первой новелле сказать — почему у нас в них нет недостатка). Он просто не понимает, как это можно не угождать власти, а тех немногих, кто так не делает, либо искренне считает злыми уродами, либо (кто совсем поумнее) ненавидит за контраст к своему ничтожному поведению.

Сделаем паузу для маленького замечания.

Может сложиться впечатление, что сказанное продиктовано ненавистью или презрением к русскому народу. Это совсем не так — нельзя осуждать человека исторического, то есть сформированный многими поколениями тип. Но можно осуждать современного: за то, что, поплевывая на свою историю, берет из нее для себя только приятное. Проще говоря, ведет себя как тот кот. Но что можно коту, человеку нельзя — если он не из разряда четвероногих.

Впрочем, и тут надо кое-что уточнить.

Современного нечуткого к себе и своему будущему российского человека, винить-упрекать аккуратно нужно, как маленького еще ученика: давить на него не «наказания для», а восполняя непройденное в исторической школе. Многие законы природы универсальны, и не обидно будет сказать, что также как стадо животных не может улучшить свою породу — это должен делать кто-то извне, человеческое «стадо» почти не умеет совершенствоваться само по себе — масса всегда очень инертна. Такое совершенствование возможно лишь средствами государственных и общественных институтов. В Европе данную функцию выполняла знать, просто разбогатевшие люди (особенно в итальянских городах-государствах), римско-католическая, а затем и протестантские церкви. Но если животноводам выгодно укреплять, а не терять породу, власть имущим иногда оно очень не выгодно: окрепнут, поумнеют, и ну как начнут бодать! А паршивым-слабым не до того. Им не только до власти — им до друг друга дела нет. Здесь только одна цифра всё поясняет: за одну десятую затрат на Сочинскую олимпиаду можно было пролечить заграницей 100 тысяч больных детей, непосильных отечественной медицине либо дожидающих очереди, когда болезни их совсем добивают. Однако этому и многому другому необходимому предпочли игры. А теперь предпочитают футбол и «крымнаш». Как такое возможно? И какая тут еще «духовность», если даже на несчастных мучеников-детей наплевать?

А режим сделал для себя важный социальный замер: «там-внизу» на подобное с собой обращенье согласны, значит — можно еще смелее на них плевать.

Упоминались выше Петр I, Екатерина II… и, конечно, слышны голоса: «А разве они не вели завоевательные войны?», «Да мы б без того сейчас были маленькой жалкой Московией!»

Согласен сто раз.

И идея, оттеснив турок, забрать себе Босфор и Дарданеллы для своего времени была хороша.

Для времени общих войн и взаимных завоеваний. Когда каждый воевал со многими, норовил расшириться и считал это главной обязанностью для исторической перспективы.

Но мир движется от чего-то к чему-то, и в состоявшейся перспективе оказался миром открытых дверей. Сейчас наши корабли могут свободно плавать через Босфор-Дарданеллы, в том числе и военные.

Крым был открыт для россиян: можно было не только отдыхать, но и приобретать недвижимость, развивать свой бизнес. Чего же вы туда поперли военной силой? Русских от фашисто-бандеревцев спасать? Не было их там даже близко, нечего врать себе и другим. Вспомним еще одного великого соотечественника — Ф. М. Достоевского: «Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную свою ложь слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает…». А Лев Толстой увидел другую грань того же самого: «Самая обычная и распространенная причина лжи есть желание обмануть не людей, а самого себя».

Однако ложь всегда инструмент каких-то глубинных желаний: порвать-покусать захотелось? над слабенькими покуражиться?.. А не лучше попробовать встать на задние лапы — тогда и желания станут умней и приличнее.

И на сладкое: за словечки «Россия не Европа» Петр I бы сразу повесил.

Про ментовку сделаем пока вводную часть.

Слово это появилось сравнительно недавно, и по происхождению, возможно даже, пришло из кино.

В советское время в широком пользовании был другой термин — «мусора», а в единственном числе — «мусор». Молодежь пользовалась исключительно этим термином, но не только она.

За что же такой обидный?

Да всё та же история — получив власть, раб становится хуже некуда. Вопрос только в существующих для него сдержках. При коммунистах они всё же имелись. Еще в большей степени для прокуроров и судей. Но милиция меньше была на виду и, мягко говоря, озорничала. Пьяных обирали запросто. А в некоторых отделениях складывались вполне сравнимые с теперешними бандформирования. Случались с их стороны и убийства; на одном — забили подвыпившего майора КГБ одетого в штатское — попалась группа отделения «Ждановская» московского метрополитена. А генеральным секретарем КПСС как раз стал Ю. В. Андропов (конец 82-го), говоривший (еще в должности главы КГБ), что милиция совершает в сутки больше преступлений, чем все преступники, — он и начал дело по коррупции министра МВД Щелокова, коррупции, о которой был давно хорошо осведомлен. То есть дело об убийстве послужило лишь основанием, чтобы для начала снять Щелокова с должности. Дальше пошли: исключение из ЦК КПСС, лишение званий и наград, вообще исключение из партии… в конце 84-го Щелоков застрелился. При осмотре его квартиры было обнаружено немало очень ценных вещей — «не по зарплате».

Надо сказать, что сталинская милиция была почти безупречной, хрущевская — значительно разболтаннее, но еще мало криминальная, брежневская деградировала вместе с режимом, хотя до сегодняшнего «уровня» ей было совсем далеко. К тому же, прокуратура в то время обладала над милицией полной контрольной функцией и не очень-то с ней дружила, суд — тем более. Сейчас все три эти организации правильнее произносить одним словом или аббревиатурой ППС.

Еще одно, и очень принципиальное, отличие старой ментовки от новой.

При коммунизме, конечно, всячески старались «прикрывать» своих, когда те нарушали закон, но руководствовались при этом ведомственным престижем и боязнью начальников получить от контрольных органов «втык». То есть не то чтобы защищали своих сукиных детей, а действовали из страха начальников провинившегося перед строгим в таких случаях их собственным наказанием. В девяностые, а особенно позже — в двухтысячные, никто начальников за преступления подчиненных не наказывал. Вместе с тем вырос поток криминальных денег, и заработала другая модель: хочешь легко отделаться — плати. Стали беззастенчиво брать друг у друга внутри всего ППС. Какая там честь, какого мундира? Просто заноси в нужные кабинеты.

Сделаем из всех историй теперь важный вывод: раб, с исчезновением сдержек, не знает пределов падения и опускается до самого дна — где снизу уже не постучат.

Конец 80-х, демократия наступает широким фронтом, осточертевшее всем ничего не умеющее «партийное руководство» теряет позицию за позицией, у всех приподнятое настроение, неясные, но очень радостные, ожидания… а наш пожилой учитель — фронтовик с наградами — говорит: «Нет, ничего не получится, ребята, пока народу не объяснят, что нечестно жить нельзя»; кулак его при этом сжимался.

И окончательный вывод.

(Нервным и «патриотам» просьба не читать).

Национальную идентификацию хотите? — раб. Национальная идея? — нечестно жить нельзя.

И к этому принципиально важное пояснение.

«Нечестно» не означает «не воровать» — это лишь в том числе, а означает: не врать, не бахвалиться, не холуйствовать — служить гражданскому обществу, а не начальству. И «патриотам» дополнительно: не орать про «великое», когда нет элементарно нормального.

В Европе, этих «педерастических застенках», такого, если не на все сто, то на девяносто процентов уже добились.

Не хотите туда?.. Будете в похожем по рифме месте.

* * *

В ту далекую пору еще не было интернет-ресурса «Одноклассники», но сами одноклассники, разумеется, были.

30-го декабря рабочий мой день стартовал с вызова к Мокову. Михалыч после позавчерашней пьянки слегка приболел, и я, оставшись как вроде за старшего, подумал — зовут по какому-нибудь бумажному пустяку.

— Садись, Митя, тут вот какое дельце, — полковник, тормознувшись, почему-то поморщился, — тут вот какое… у моей одноклассницы муж погиб, звонила мне вчера вечером.

— Как погиб?

— Да в общем, от алкоголя. — Полковник сразу уловил на лице моем недоумение: — Но ты, брат, сделай одолжение, поезжай с Алексеем, разберись чего она хочет.

— А предварительно ничего не говорила?

— Да говорила… но сбивчиво и бестолково. Подозрения у нее, и в сейфе денег крупных не обнаружила. Только я особо не стал расспрашивать — не всё удобно по телефону.

— Ну, съездим, конечно.

— Вот, адрес ее возьми. А то знаешь, неловко отказывать. Представь, за одной партой два года сидели.

Я даже слегка обрадовался — делать особо нам было нечего, ну, и прокатимся в эту Жуковку, которая там же — в Рублевской зоне.

Леша тоже не огорчился, когда я вернулся в Отдел.

— А много денег пропало?

— Не знает он толком. Неловко, говорит, старой школьной подруге отказывать. На месте разберемся. Скорее всего, на местную милицию спустим. Если там вообще всерьез что-то произошло.

И скоро отправились.

Москва, после утренней беготни и езды на работу, уже успокоилась.

День ясный, не холодный, солнце яркое в синем небе с высокими маленькими облачками. Хорошо глазеть из машины на освещенные им неспешащие московские улицы — возникает от этого безмятежность и приятное чувство родного, даже хочется всем добра.

И разговаривать тут совсем некстати.

Незаметно докатили до МКАД.

И вот уже дачная зона пошла — Барвиха, едва ли не самое модное и дорогое Подмосковное место. Тут тоже уже начали строиться «новые русские», хотя дело еще не в разгаре.

Стали искать по адресу.

Запутались сначала, но, с помощью граждан, выбрались скоро к нужному месту.

Опа! — богатый новострой.

И знакомое что-то в архитектуре…

А, понятно, архитектор «скосил» под Шехтеля, похоже очень на дом Горького на Никитской, стены тоже обложены светлой плиткой, козырек над входом — типичный модерн, изгибистые узорчатые в том же стиле решетки на окнах первого этажа.

Однако заборчик каменный метра всего полтора, и никаких будок с охранниками.

Ворота для въезда машины есть, но, похоже, открывать их нам не собираются.

Вылезаем, вижу кнопку звонка у металлической калитки.

Что-то щелкает, калитка открывается, и мы идем к входу в красивый коттедж.

А навстречу появляется молодой человек, щурится на солнце, которое из-за наших спин бьет ему прямо в лицо.

И адресуясь не прямо, а от мешающего солнца чуть в сторону, приглашает:

— Пожалуйста, заходите, — любезно придерживает дверь, — пожалуйста…

Нам солнце не мешает, наоборот — проникая внутрь, хорошо освещает первое помещение — нечто вроде большой прихожей — дальше, через широкий анфиладный проем видна зала, и молодой человек, обгоняя, показывает рукой прямо туда идти.

Здесь тоже светло от трех больших, почти на всё пространство задней стены, окон.

Обстановка, вроде бы, в стиле ретро… стол круглый посередине, за ним женщина — сидит лицом к нам, здороваемся… мы представляемся… ее имя — Алла Андреевна, приглашает нас сесть… у стола несколько стульев, вспоминаются те, что в кинокартине по Ильфу и Петрову — удобные, красивые, тоже из другой эпохи… молодой человек — ее сын Владимир — сразу привлекает мое внимание: он вряд ли младше меня, хотя женщина выглядит лет на тридцать пять что-нибудь… но вспоминаю сразу — она одноклассница Мокова, стало быть ей сорок четыре… н-да, работают сейчас деньги на человека… у кого они есть.

— Товарищ полковник приказал нам разобраться на месте, информации почти никакой, так что вы расскажите всё подробно, пожалуйста.

— Конечно, конечно… может быть, чаю?

— Спасибо, мы на работе недавно пили.

Кивает головой и собирается с мыслями…

А на лице Владимира какая-то странная блуждающая улыбка, вроде совсем не ко времени — отец умер.

Позже, однако, выяснится — не отец, а отчим, он — от первого брака.

— Случилось позавчера, — начинает женщина, — я возвратилась около девяти вечера от визажиста, муж обмякший за этим столом… сперва не испугалась, подумала — просто он сильно пьян, тут на столе была водка, закуски… но когда до руки дотронулась — странно холодная, сразу вызвала скорую помощь. Приехали быстро довольно, минут через десять, и констатировали, что уже… вы понимаете.

Я пока понимал — это совсем не к нам.

Но что за подозрения, о которых упомянул полковник?

Спросить не успел, женщина протянула сложенные вдвое листы:

— Вот уже заключение сделано, вчера провели вскрытие.

Беру, начинаю читать.

…

Через две минуты совсем перестаю понимать, причем здесь мы.

В заключении нет и намека на неестественную смерть.

Внутренние органы человека 52-х лет в целом соответствуют возрасту, если не считать циррозированной, хотя еще не в опасной степени, печени. Биохимия не показала отравляющих веществ в крови, наличие алкоголя изрядное, но, впрочем, не безумно большое, если перевести с промилле на понятные величины, граммов двести водки.

— Простите, ваш муж только вчера пил или более-менее регулярно?

— Вот именно как вы сказали. Останавливался, но потом снова пил. Перед тем позавчерашним днем пил еще дня три.

— Стенокардия?

— Была.

— Алла Андреевна, но из всего вытекает, что это естественная смерть.

— Если бы из сейфа не пропали деньги. Есть и еще кое-что.

— Подробней, пожалуйста.

— Вчера мне автогеном вскрыли сейф…

Ее приостановил мой громкий выдох:

— Алла Андреевна, по закону вы наследуете лишь через полгода. Сейф мог быть вскрыт лишь с работниками милиции при понятых и под опись содержимого.

Сказанное, однако, не произвело ни малейшего впечатления.

Женщина пренебрежительно дернула головой:

— Ну что теперь делать, вскрыла и вскрыла.

Ладно, пусть Моков с этим казусом разбирается.

— К тому же, там были ценные вещи сына.

— Они тоже исчезли?

— Исчез очень красивый портсигар Фаберже, — ответил уже Владимир, — золото с посеребрением и изумрудом по центру.

Лешка не удержался:

— А зачем серебрить золото?

— О, это великая фантазия Фаберже, и в его исполнении получается нечто необыкновенно красивое.

Судя по физиономии, такой ответ моего помощника не удовлетворил и про себя он решил, что это глупая богатая блажь.

Я снова включился:

— А деньги, Алла Андреевна, сколько там было?

— Когда вскрыли, разумеется, ничего, только кое-какая документация. А должно было быть два миллиона долларов.

— Вот тут я опять прошу поточнее. Ваш муж держал в сейфе два миллиона долларов?

— Надо объяснить кое-что, только вы меня не перебивайте.

Она чуть опустила голову, сосредотачиваясь… тонкие привлекательные черты, но жестковатые.

— Муж позавчера продал одну из двух своих фирм. Вернее так: ООО, где семьдесят процентов принадлежали ему и тридцать партнеру, — в меня вдруг уперлись ее с большими зрачками глаза — неприятный испытующий взгляд: — Я на днях встречусь с Николаем… с информацией поэтому, которую сейчас сообщу, прошу обращаться осторожно.

Ого! Просто угроза, а под «Николаем», естественно, подразумевается Моков.

Я ответил, с дружелюбной улыбкой:

— Мы всегда осторожны на предварительном этапе следствия.

Слова понравились.

И еще чуть подумав, она продолжила говорить:

— Муж владел двумя фирмами — риэлтерской и по рекламе. Обе успешные. Риэлтерская состояла еще долевым участником в строительстве двух жилых домов. Реклама, вы знаете, активно сейчас развивается, и он решил сосредоточиться на ней, а вот ту продать. Но обе стороны были заинтересованы минимизировать стоимость покупки-продажи по официальному договору. Два миллиона стали доплатой к формально указанной в договоре сумме.

Такое сообщение не сделалось новостью, теневой наличный расчет вообще преобладал — никто не хотел ничего показывать при сумасшедших гайдаровских налогах и полной неясности, что они там еще придумают.

Женщина, однако, сочла нужным дать пояснение:

— А покупатель — родственник одного из крупных чиновников Ельцина… вы понимаете.

Я кивнул с выражением, что вполне понимаю. Публика эта тащила уже очень по-крупному. Верховный Совет (тогда еще не Дума) — первый и самый честный из всех составов парламента — скоро начнет бить во все колокола и будет расстрелян уже через девять месяцев.

Она неожиданно обратилась к сыну:

— Ты опять забываешь пить витамины!

— Я как раз собирался…

Он тут же, поспешно сунув руку в нагрудный карман, извлек небольшую коробочку.

Его мать вернулась к нашему разговору.

— Муж позавчера провел сделку, он позвонил мне сюда около шести и сообщил, что всё состоялось, что всё в порядке.

— А не мог он положить деньги на работе, в тамошний сейф?

— Не мог. В обеих фирмах служебные сейфы с доступом главного бухгалтера и, возможно, кого-то еще. В любом случае он никогда там ничего особо ценного не хранил.

И подняла руку ладонью ко мне, чтобы я не мешал.

— Здесь находился кто-то еще. Первое — на столе было явно больше закуски, чем это требуется одному. Прежде всего я обратила внимание на блюдо с огурцами и помидорами. Он не любил овощные салаты, резал овощи просто кусками. Так вот, овощей было заметно больше, чем нужно ему одному. И с другими закусками заметила — перебор. Дальше, стопочка для водки стояла в серванте совершенно не на своем месте. В нашем доме всё имеет свое место, предметы не ставятся куда попало. Как, скажите, одна стопка, из числа прочих, переместилась вдруг куда-то к бокалам. И в этом же роде: я обнаруживаю вилку в секции для чайных ложек. И даже не в соседней секции, а через. Кто-то, вымыв, бросил ее туда второпях.

Она замолчала, и вроде как, я получил право голоса.

— Напрашивается вывод, что ваш муж отмечал с кем-то удачную сделку. Тогда подозрение падает на его компаньона — кто он такой?

— Георгий?.. Не знаю… Мог быть и юрист, оформлявший сделку, — он занимался правовым обеспечением обеих фирм мужа. Главбух состоял с мужем в приятельских отношениях, еще с молодых лет — они вместе учились в финансово-статистическом институте. Георгия, да, тоже нельзя исключать. Все они, можно сказать, одна компания.

— Но юрист и главбух вряд ли могли быть рады продаже фирмы и отмечать это дело.

— Ошибаетесь, — успел произнести Владимир.

Но мать показала ему, что скажет сама:

— Они оба оставались на фирме у нового владельца. Хорошие специалисты, заранее было сказано, что их не будут менять.

— Прости, мама, ты не сказала про бонусы.

— Да, от продажи они получали бонусы по двадцать тысяч долларов каждый… стоп, а почему мы думаем, что здесь находился еще один человек, а не двое?

Я покивал головой, соглашаясь, хотя предполагать сейчас, конечно, можно было и так и сяк.

— Однако никто из них не знал шифр сейфа, я правильно понимаю?

Сын и она отрицательно мотнули в ответ головами, и женщина снова заговорила:

— Мы два дня тут думали и обсуждали. Складывается единственная версия. Муж, с кем-то вместе, поднялся на второй этаж в свой кабинет к сейфу, по опьянению был неосмотрителен, и либо этот кто-то подглядел шифр, либо муж умудрился не закрыть сейф до конца.

Опять я покивал головой.

Однако почувствовал в обоих вариантах один и тот же изъян, впрочем, не бесспорный, и озвучивать его, решил, лучше не надо.

— А вы Владимир… — я не успел продолжить.

— Вернулся позже мамы, около двенадцати что-то. Был в гостях у приятельницы. Могу дать адрес.

Я отмахнулся:

— Потом. Сейчас нам нужно осмотреть кабинет.

…

На втором этаже оказался округлый маленький холл с четырьмя дверями.

Женщина открыла ближнюю к лестнице — не запертую на ключ — и жестом пригласила войти.

Я, с порога, обвел помещенье глазами: вытянутое, примерно четыре на шесть… Ближе ко мне, у короткой стены — тот самый сейф с дырой от грубо вырезанного замка, сейф вмонтирован в стену верхним краем на уровне человеческой головы — дыра от замка по центру посередине…

— Вы замок не выбросили?

— Нет, вон он — на подоконнике.

Середину длинной противоположной от меня стены занимает окно, фасоном, как те внизу… сквозь белую узорчатую занавеску виден голубоватый кусок металла на подоконнике…

Лешке тоже хочется внутрь, он нарочито покашливает.

Ничего, пока перебьется.

Там дальше, у противоположной стены, письменный стол полированного темного дерева, в тон ему кожаное кресло… на столе стопка бумаги обычного А4 формата, ручки, еще канцелярское что-то… чуть ближе ко мне у стены два стула — значит, для посетителей.

Делаю два шага внутрь… что еще?

Лешка, огибая меня, двинулся осматривать сейф.

Никаких картин по стенам, и вообще ничего больше мне в глаза не бросается.

Иду к подоконнику осмотреть вырезанный замок.

Замок… круглая ручка и кнопочная панель для цифрового набора.

Возможно, на кнопках удастся обнаружить отпечатки пальцев.

Правда, вряд ли чьи-то еще, кроме покойного.

— Значит, никто кроме вашего покойного мужа шифр сейфа не знал?

Ответили после маленькой паузы:

— Нет, мы с сыном не знали.

— Замок нам потребуется взять с собой.

Смотрю в Лешкину сторону, он слегка ведет головой с выраженьем — что ничего интересного нет.

Показываю ему — забрать в целлофан замок.

Похоже, делать здесь уже больше нечего…

— А кроме денег и портсигара, других ценностей больше не было?

— Только некоторые документы по фирмам. Я убрала, хотите на них взглянуть?

— Пока нет. Давайте спустимся вниз, продиктуете нам всех возможных на присутствие здесь людей в тот вечер, их телефоны… ну, всё что можно.

…

Минут через двадцать мы садимся в машину.

И сразу, как тронулись, Алексей пробует просунуть голову между мной и водителем:

— Дима! А знаешь, какая мысль?!

— Какая? Только ты сядь там нормально.

Его лобешник исчез.

— А вот какая — на что рассчитывал тот мужик, который… ну, не важно каким способом, утащил эти деньги?

Надо сказать, мысль такая пришла мне в голову еще до посещения кабинета, но как-то не захотелось лишать Алексея «авторских прав».

— Этот мужик…

— Или двое.

— Не главное. Разве не понимал — хозяин хватится на следующий день денег, всё поймет — и что тогда?

— Серьезное соображение, не зря тебе старлейя присвоили, дай немного подумать…

Я просто затылком чувствую радость помощника, поэтому начинаю рассуждать осторожно, чтобы и он мог участвовать.

— По сути, твоя мысль совершенно правильная. Но вывод тогда надо делать, что это было убийство, так?

— Именно.

— А как? Заключение медиков: яда нет, ушибов никаких нет. И что касается денег — тот человек, возможно, рассчитывал нагло сказать ему и другим: «Я тут не причем. Откуда мне знать шифр этого личного сейфа? Ну, пили вместе, и что? Может быть, жена или пасынок взяли. Или кто-то уже после меня заходил».

Лешка сразу пошел в контратаку:

— Насчет медиков ты не обольщайся. У нас в позапрошлом деле дрянь мексиканскую намешали, так?

— Ну.

— Вот если бы эта дрянь не использовалась как лекарство, которое экспертам было известно, не факт на наличие, да еще в очень маленьких дозах, они бы внимание обратили.

— Да, спорить не буду.

— И про наглость, прости, не вполне убедительно. Сейчас за двадцать тысяч долларов запросто убийц нанимают. А у покойного, небось, кроме этих миллионов еще деньги хорошие были… ты поставь себя на место того человека, он не понимал, что жизнью рискует? Значит, в живых обворованного он оставлять не мог.

В словах было много разумного.

— Старик, возражения принимаются. Только давай не суетиться, ладно? Изложим всё Мокову, пусть дело открывает. Мы же официально сейчас почти никто.

Мысль об убийстве мне всё же казалась очень зыбкой, а что у нувориша деньги сперли — они не последние, жалеть, что ли, непонятно как разбогатевших людей. Вернее, понятно: без серьезного первоначального капитала особо не развернешься — откуда этот «первоначальный» взялся?

И Новый год уже послезавтра. Алексей чересчур завелся — что за радость в такое время пахать?

У Мокова, решил я, буду проявлять максимальную сдержанность.

— Дима! — требовательно прозвучало сзади. — А что это за хрен такой — Фаберже? Вот портсигар его…

Брат мой просто тащился от Фаберже, и даже срисовывал что-то из альбома, который купил втридорога еще при советской власти.

Рассказываю.

Карл Фаберже родился в России, но без капли российской крови, — датчанка мать и немец отец, хотя и с дальними, но французскими предками. Сначала он учился традиционному ювелирному искусству, потом начал создавать свое. Обычно при имени Фаберже вспоминают о так называемых «яйцах», но это лишь небольшая часть изделий его огромной фирмы, где были собраны лучшие мастера камнерезы, ювелиры по золоту, серебру, платине, художники, работавшие над эскизами, специалисты по эмалям. Изделия были самые различные — от тех самых яиц, большая часть которых назначалась Императорской семье — сначала Александра III, потом Николая II — до ручек для тростей и зонтов, чернильниц, пепельниц и почти чего угодно.

Забегая вперед, отметить надо: цены на его изделия стали особенно расти с конца XX века, а сейчас, в начале второго десятилетия XXI века, Фаберже почти нет на аукционах Сотбис и Кристи. Вообще цены на все качественные художественные произведения совершенно сейчас сумасшедшие и не собираются снижать темпов роста, а покупателями стали не только богачи, но и банки, финансовые корпорации — в порядке перспективных инвестиций. Тогда, в начале 90-х, в России, всегда отстающей от Запада, гонка цен лишь начиналась, и они были, по понятиям нынешним, очень скромными.

Тогда, тогда… я рассказываю Леше о Фаберже, сержант-водитель тоже внимательно слушает, а в конце, вздохнув, заключает:

— А что, у нас в России всегда одни с жиру бесятся, другим на хлеб не хватает.

Забыл сказать еще о двух интересных вещах.

Самому Карлу Фаберже удалось сбежать в 1921-м с паспортом иностранца, полученным в одном из посольств, сбежали раньше-позже трое из четырех его сыновей, а один остался, служил многие годы оценщиком Гохрана и, что удивительно, не попал ни под какие сталинские репрессии.

Второе. Фаберже очень рано стали подделывать. Этим, в том числе, занималось первое советское правительство — «работу» курировал Дзержинский. А позже в Америке, так называемые «Бруклинские мастера» — хорошо организованная криминальная группа с большим стартовым капиталом (непонятно чьим) — даже закупала в Европе старое оборудование и инструменты для изделий по драгметаллу и камню, чтобы никакая уже экспертиза не могла отличить подлинники от фальшивок. Сколько такого сейчас в коллекциях не знает просто никто. И наконец, по сей день «умельцы» тоже не угомонились, в том числе такой промысел процветает в России — нередко в совсем примитивной форме: убирают современными технологиями со старых, но не относящихся к Фаберже, изделий прежние клейма и ставят копии клейм Фаберже, цена может вырасти, этак, в семьдесят раз.

Когда вернулись, коллеги сказали, Моков уже интересовался — «где они там?», и мы, не попивши чаю, направились в его кабинет.

…

— Ну что, орлы? — полковник показал нам рукой садиться.

Говорить, естественно, должен был я.

— При вскрытии не обнаружено никаких признаков насильственной смерти.

— Уже слава богу!

— Да не совсем. Ваша одноклассница утверждает, что муж в доме был не один.

— А основания?

Я пересказал про стопку, вилку, излишнее количество для одного на столе продуктов, а заодно про причину пьянки и происхождение денег.

Полковник хмыкнул и слегка погрустнел.

— Среди кандидатов на присутствие его компаньон по проданной фирме, юрист и бухгалтер — они сохраняли рабочие места у нового владельца, а от сделки получали бонусы по двадцать тысяч долларов каждый.

Алексей забеспокоился и не выдержал:

— Могли быть и двое.

— Не могли, стопка — одна, и вилка тоже. — И я быстро добавил, чтобы отмазать лажанувшегося Алексея: — Это она про двоих, товарищ полковник, предположила.

Но и сам хорош — сейчас только вдруг про эту нестыковку сообразил.

— Предположение, ты прав, не годится. А они где были, у нее ведь еще взрослый сын?

Я рассказал.

И про их версию — как преступнику удалось взять деньги из сейфа, тоже.

— Только с какой стати звать наверх в кабинет гостя, когда надо деньги в сейф положить?

— Ты прав, бессмыслица тут какая-то. А сколько у него в крови алкоголя нашли?

— Около двухсот граммов на водку.

— Ну-у, — губа полковника презрительно дернулась, — а мы, когда позавчера награду Михалыча отмечали? Я полбутылки точно принял, а он — так побольше. Мы что, голову потеряли? Нормальными были, так?

— Вполне, — признал честно я.

А Лешка просто завелся усугублять ситуацию:

— Покойный еще три дня до этого пил — вот голова могла и поехать.

— Ты не путай, сердце могло поехать. А когда запойчик, дозы, наоборот, меньше начинают на голову действовать.

Алексей понурился от второго уже прокола.

— Эх, молодежь! Это вы с двух рюмок балдеете, а наше поколение, оно, тренированное!

Полковник откинулся на спинку кресла, расслабившись от приятных совокупных воспоминаний.

Ненадолго.

— Да, сейф этот… в другое место, говоришь, положить деньги не мог?

— Нет, на фирмах к сейфам еще кое у кого доступ был.

— М-м… — он вдруг встрепенулся, — а были ли деньги? Могли ведь и как-то сделку переиграть. Например, покупатель предложил ему долевым участником оставаться?

Мелькнуло опять, что не самое глупое у нас начальство.

— Так, Митя, дело открывать в любом случае надо, потому что она не успокоится, я-то знаю. Экспертизу на отпечатки пальцев сделаем… что ты морщишься — нет почти наверняка ничего, но мы обязаны. Начинайте прорабатывать всех троих, постарайтесь уже сегодня. Находите способы вытянуть у них информацию про деньги. Раз они «левые» — будут, конечно же, отпираться, но ищите подходы, и потребуйте, чтобы представили договор купли-продажи. Далее, у людей такого рода вряд ли у всех между собой хорошие отношения, внешне хорошие, а внутри кто-то на кого-то зубы точит, потому что его работа важнее, потому что чего-то не так про него сказали, и можете мне поверить, вы еще в жизни не раз столкнетесь, — огромную роль играет зависть. У нас она жутко развита… хе, анекдот про золотую рыбку знаете?

Я сразу вспомнил, а Лешка замотал головой.

— Сначала поймал ее немец, та — «отпусти, что тебе сделать?», немец заказал себе фабрику. Поймал француз, заказал двух любовниц, загородный дом с винным погребом. Русский поймал, стал думать… «А вот, — говорит, — бедно живу, ничего почти нет. А у соседа закрома ломятся, добра всякого полно. Сделай, рыба, чтобы и у него ни хрена не было».

Полковник вовсю захихикал, и так, будто рассказал про хорошее-радостное. Лешка заржал. Я тоже присоединился к их смеху, но с грустным ощущеньем внутри — интересно, существует ли еще страна с таким о себе анекдотом?

…

Плана расследования в голове никакого и нет желания напрягаться, оттого, наверное, что по дороге настроил себя на формальную процедуру — Моков, продемонстрировав вежливость школьной подруге, потом даст отмашку, и спустим на тормозах.

Не вышло, к тому же, помощник мой кипит страстями, пытаясь, по дороге в Отдел, что-то умное излагать.

— Слушай, ну не гони! Сейчас у нас всё на воде вилами писано — фантазии получатся, а не версии. Трех человек опросить надо, что-то новое появится наверняка.

Мой призыв успокаивает.

— А как будем — вместе опрашивать?

— Давай так: я компаньоном займусь, а ты сам выбери с кем легче сегодня встретиться — с бухгалтером или юристом. И не летим сразу, надо же пообедать.

Через сорок минут отправились.

Алексей без выбора поехал к бухгалтеру — телефон юриста не отвечал, я к компаньону.

И за обедом тактический ход обозначили — не прямолинейно, а, этак, исподволь вставить: «вот, знаете ли, вдова погибшего, настаивает, что вечер тот муж с кем-то вместе провел, и вашу фамилию называет, оговорилась, правда, и еще кто-то мог быть…» — тормознуться, посмотреть на реакцию.

С компаньоном договорился встретиться в кафе на Кузнецком — ему там удобно, мне тоже — тут ходу пятнадцать минут.

Договорились, что он узнает меня по форме.

Так сразу и происходит — передо мной мужчина лет, примерно, под сорок.

Садимся за столик, людей в зале мало, разговаривать очень удобно.

Он протягивает мне меню, давая понять — я здесь гость.

— Спасибо, только что пообедал.

— Кофе.

— Кофе можно.

— И по рюмочке бренди. Здесь хороший.

Его доброжелательный тон мне нравится — это своеобразный сигнал открытости, от бренди я не отказываюсь.

— Примите, конечно, мои соболезнования в связи с кончиной вашего…

Я чуть запнулся с формулировкой «кого», но мне помогли:

— Друзьями назвать нельзя, однако отношения были хорошими.

Официант, уже выжидая, стоит у столика… к заказу мой визави добавил еще графин ананасового сока.

— Георгий Александрович, завязывается какой-то непонятный и неприятный для всех узел, — в умных серых глазах напротив появилась настороженность, — и разговор у нас без протокола, вы можете потом от каких-то слов отказаться, а проще говоря, их не воспроизводить.

— Спасибо за предупреждение, но постараюсь быть максимально полезным. Вы спрашивайте напрямую, мне легче так будет.

— Вдова утверждает, что кроме официально указанной в договоре суммы при продаже риэлтерской фирмы была еще дополнительная, не учтенная, так сказать.

Он ответил не сразу, сначала еле заметно покивав головой…

— Была.

— Два миллиона баксов?

— Да, — прозвучало с выдохом, а брови двинулись вверх, обозначив на лбу напряженные складки.

— Супруга заявила…

— Знаю, порадовала меня вчера по телефону, — злое волнение отчетливо проступило в голосе. — И сообщила еще — кто-то, якобы, был с ним в тот вечер. Намек, понятный, не так ли?

— Да, она называла вас в качестве подозреваемого. Ну, с ее точки зрения. Вы, однако, поймите правильно, нам приходится задавать в связи с этим вопросы.

— Позвольте на опережение. После сделки я поехал домой, зашел в магазин за продуктами, потом был дома весь вечер. Полагаю, у меня нет алиби.

— А никто вам не звонил? Или вы сами?

— … мне нет, а я, да, звонил матери.

— В котором часу?

— Обычно я ей звоню около десяти. — Он сразу всё понял: — Впрочем, Алла говорила, что вернулась домой в начале десятого.

Официант подошел с подносом.

Расставил всё и налил сок в бокалы.

Мы пожелали поднятыми рюмками друг другу здоровья.

Я отпил половину… бренди действительно высокого качества… но вряд ли его почувствовал мой собеседник, резко опрокинувший рюмку.

Выдохнул пару раз, потом поискал глазами отошедшего официанта и показал ему на рюмку в смысле «еще».

— Простите, как ваше имя-отчество?

— Можно просто Дмитрий.

— Тогда и меня — Георгий, терпеть не могу всяких неравенств. Вы пейте, пожалуйста.

— Спасибо, я понемногу. Скажите, Георгий, ваш компаньон хотел как-то отметить сделку?

— Хотел. Сказал: «надо посидеть по такому случаю». Я сразу отказался, — он угадал мой вопрос: — Почему отказался? Потому что должен был встретиться у себя дома с одним человеком. Встреча не состоялась.

Тут появилась зацепка: можно спросить — кто тот человек и подтвердит ли он, что встреча была назначена, но это наивный ход, возможно, мой визави на него и рассчитывает, а «свой» проинструктированный человек уже всё готов подтвердить. Но вот, если сам он подбросит такую мысль — похоже будет на «домашнюю заготовку».

— А другим покойный предлагал сделку отметить?

— М-м, других в тот момент рядом не было.

И что-то вроде легких раздумий в его лице, вроде: сказать — не сказать.

— Он пил один, такое бывало, но очень любил компанию. Любил поговорить, сам неплохо рассказывал.

Доставили вторую рюмку.

Мы выпили.

И вышла пауза для кофе.

Пахучий, крепкий, дает ощущение силы.

Надо дома наладить из зерен хороших варить, а про баночный говорят, что он совсем не полезный.

И сок вкусный.

…

Маленькие чашечки уже пусты — пора за дело.

— И вы не знаете, состоялись ли посиделки? Юрист, бухгалтер, может быть — оба?

— С главбухом я вчера разговаривал по телефону, позвонил ему сразу после Аллы. Он в курсе был, от нее же, известие для него, сказал, шоковое.

— А ваш юрист?

— В тот самый вечер отбыл в Киев, так мне сообщила жена.

— Не уточняли — когда именно и зачем?

— Частные какие-то юридические консультации, срочные вдруг. Вернется после Нового года.

Какое-то время назад я провожал в Киев отца, поезд с Киевского вокзала отправлялся в двадцать один ноль-ноль, а от Жуковки до вокзала не больше минут сорока.

— Он поездом поехал или вечерним рейсом летел, жена не сказала?

— Она сама приехала в Москву только следующим утром из Ленинграда. Муж оставил ей записку, а подробностей я не знаю.

Убыстренная речь, плечи раздраженно подергиваются от моих вопросов, его мысли совсем о другом, но о чем именно — я уже догадываюсь.

— Георгий, правильно ли, что та сумма — два миллиона — включала и вашу долю? Почти третья часть, так?

Кулак слегка приложился к столу:

— Правильней не бывает. Но когда я об этом упомянул, мне было назидательно сказано: «Ты зря не забрал их себе сразу». Понимаете, что это значит?

Трудно не понимать.

И по нынешним временам деньги не маленькие, а тогда — с очень низкими мировыми ценами на нефть и почти не разворованной еще Россией — деньги просто громадные.

Неожиданно «сцена» напротив меня резко совсем поменялась: нервное, раздраженное лицо стало спокойным.

И голос зазвучал размеренно, без неприятных ноток:

— А знаете, Дмитрий, я не верю в эту историю с сейфом.

— Простите, не очень понял.

— Не верю, что Алле не был известен шифр. Вы с ней долго общались?

— Прилично.

— Нет впечатления, что дама просто из стали?

— Хотите сказать — она полностью рулила мужем?

— А так и было. Он женился на ней лет семь назад и сразу оказался у нее под пятой — это все замечали.

Шевелилась у меня, конечно, такая мысль насчет шифра.

— Едем дальше, — продолжал визави: — У него два раза случались приступы стенокардии, с которыми приходилось ложиться в больницу. Разве в подобной ситуации человек сам не позаботится, чтобы жена имела доступ к сейфу, где документы, и деньги иногда могли находятся крупные. Тут здравый смысл должен подсказывать, даже без давления со стороны.

Я с некоторой неопределенностью кивнул головой, но сам себе произнес: «Да, абсолютно логично».

— Тогда и сын мог иметь доступ к сейфу?

— Вряд ли, — решительно прозвучало в ответ, — парень в последние два года заметно вышел из колеи. Бросил в Менделеевском институте аспирантуру, хотя способным считался химиком, увлекся тусовками новомодными, страсть к деньгам появилась, хотел, как отчим, выйти в миллионеры. Оба — и мать, и отчим — были таким его поведением откровенно встревожены.

— А чем занимается?

— Работал, как раз, у нас в риэлтерской фирме. Но тут пожаловаться не могу — голова хорошая, быстро вникал, энергичный.

Вдруг опять прошла смена декораций — мысли недавние возвратились, и с ними — снова напряженные складки на лбу, скулы выступившие от сжатых зубов, рука вздернулась… однако вместо кулака пощелкала пальцами официанту.

— Это, практически, все мои деньги. А та часть, что по официальному договору, она почти вся заемная: друг-поляк одалживал, с которым вместе учились, сейчас он там крупный бизнесмен. Вы позволите еще по рюмке и кофе?

Очень не галантерейно было отказываться.

И разговор, явно, еще не весь.

— Простите, Георгий, а почему вы сразу не забрали свою часть?

— Да, легкомысленно поступил. С другой стороны, всё просто казалось: ячейку в близком от дома Сбербанке я забронировал только на второе число — до конца года свободных не было. А первого, уже послезавтра, договорились, что заеду к нему. Отметим слегка, и заберу деньги. Дома сейфа нет, а Новый год собрался встречать у матери. Мало ли что? — пальцы напряженно забарабанили по столу.

Эмоции очень отчетливо проступали, не то чтобы я им совсем поверил, однако отметил, что близко к этому нахожусь.

— Покойному вы вполне доверяли?

— Конечно.

Немножко странная, мне показалось, уверенность в человеке в такое сейчас бесчеловечное время.

— Сын и мать утверждают, там пропал еще портсигар работы Фаберже.

Проговорив почти что случайно, я не рассчитывал на реакцию, но собеседник заметно вздрогнул.

Потом неопределенно пожал плечами.

Рано еще что-то анализировать, класть по полочкам, и словно бы в подтверждение я услышал:

— Поручиться могу, теперь она продаст и вторую фирму — ту, рекламную.

Продолжение, после маленькой паузы, последовало само.

— Алла настаивала — им надо вообще валить из России. Продать всё, перевести деньги и заниматься бизнесом там. Когда с месяц назад сидели в ресторане, даже разгорячилась: «Здесь всегда будет только параша, цивилизация сюда носа не сунет!». Сама за этот год раз семь или восемь выезжала в Европу. Кстати, она же Иняз кончала, английский и французский почти как родные.

— А муж?

— Он совсем не хотел. Там для него всё чужое, иностранных языков — никаких, а здесь бизнес шел прилично вполне. Зачем?

— Не поддавался?

— Вот в этом пункте — никак. Отшучивался: дескать, езди туда сколько нравится, а мне-патриоту нельзя без России, из Есенина зачитывал: «Я скажу — не надо рая, дайте родину мою». Аллу это откровенно злило.

«И получил Сергей Есенин по полной программе», — подумал я.

Скоро я шел по Кузнецкому вниз к Пассажу, чтобы потом к себе на Петровку. Зимняя темнота уже стала хозяйкой в городе, ей в ответ зажглись фонари и многоцветные витрины дорогих магазинов, крупные снежинки медленно плавали в неморозном воздухе, а люди в предновогоднем настроении выглядели не такими хмурыми, как обычно; не хотелось уходить от приятного раннего вечера в помещения — двигался, поэтому, неторопливо; две рюмки бренди шевельнули во мне настроения, мозг заупрямился думать, а от упомянутого Есенина завертелись разные строчки.

Отец Есенина очень любил, а от него перешло и к нам с братом.

У меня удивительно негодная память именно на стихи, кажется, я вообще не помню ни одного целиком. А может быть, оно и хорошо, потому что, перечитывая, получаешь свежее впечатление, и чувство радости не притупляется.

Всплывали замечательные строчки про «журавлей», «костер рябины красной»… И я помнил чудесный финал:

«Не обгорят рябиновые кисти,

От желтизны не пропадет трава.

Как дерево роняет тихо листья,

Так я роняю грустные слова.

И если время, ветром разметая,

Сгребет их все в один ненужный ком…

Скажите так… что роща золотая

Отговорила милым языком».

В то время, больше двадцати лет назад, только робко начинали обсуждать причину смерти Есенина. Сейчас уже мало кто оспаривает убийство. Спорят, и яро, совсем о другом — кто его автор? А более точно — Троцкий или Сталин?

Разумеется, давно нет никаких троцкистов, их не было уже в конце 30-х при сталинских посадках и расстрелах за «троцкизм». Так кто с кем, а главное — зачем, сейчас спорит?

Попробуем разобраться и заодно приведем две гипотезы смерти поэта.

Однако опять нельзя без истории.

История имеет единственный смысл — она школа для человечества; но в ней, неоднородное по своему составу, человечество учится очень по-разному. Кто-то внимательно и трудолюбиво переходит из класса в класс, кто-то застрял, не исключено навсегда, в одном из младших, и, только физически подрастая, меняет форму на более взрослую. К таким «навсегда второгодникам» русская мысль, например — в лице декабристов, относила некоторые «маленькие гордые народы» («Русская правда»). А «особая» русская мысль, в лице ранних славянофилов, заявляя о европейской бездуховности и «особом» русском пути (про какой он — сами толком объяснить не умели), уверяла: в общую человеческую школу ходить нам не надо.

Задержимся тут чуть-чуть.

На наш взгляд, в российской исторической науке упущен важнейший аспект перехода от 18-го века в 19-й — сменилась государственная и культурно-общественная парадигма: из державы, близкой к Европе, Россия стала превращаться в самодостаточную затворницу, ученица-отличница принялась пересаживаться с первой парты всё дальше назад, мрачнее и урча про потерю «у них» духовности, а скоро уже и о том, что духовности никогда там и вовсе не было, а христианство не настоящее.

Процесс продолжался двести лет (за исключением короткого всплеска в конце недавних 80-х) и в полной мере возобновился сейчас, а исторически имеет две крайне выразительные кульминации: стать настоящим русским означает «указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловеческой, всесоединяющей» (не стошнило?) — Ф. М. Достоевский; и «Иностранцы — засранцы» — И. В. Сталин. Про первую мысль Европа вообще не узнала, поэтому и не удивилась, второй мысли «иностранцы» тоже не удивились, так как уже хорошо знали, что этот гад выделывает со своим собственным народом.

Однако ведь дважды сказано в Священном Писании «пёс возвращается на блевотину свою» (Соломон и Апостол Петр). Из этого неделикатного замечания следует простая мораль: во-первых, что псом быть не надо; во-вторых, уж раз так оно вышло — следить нужно за правильным духовным и культурным питанием.

Отчего же «нехорошее возвращение» так упорно у нас происходит?

Век 18-й считал главной своей задачей активную учебу в общечеловеческой школе, по возможности быстрый переход в старшие западноевропейские классы. Началось с Петра I, закончилось Екатериной II, но и в двадцатилетний период Елизаветы осуществлялось широкое привлечение иностранных специалистов в различные сферы государственной и научно-культурной жизни. Кроме дурашливой бездельницы Анны и очень коротких времен Екатерины I, Петра III и Павла I, Россия имела умных и сильных правителей, которые не стеснялись учиться сами и не видели ничего унизительного, чтобы получать опыт и знания от других.

Вот здесь уже начинает просматриваться корень русской проблемы, а именно — масштаб и качество управляющей личности.

Продолжим в этом направлении, только уже приходится, что называется «на понижение»: хорошо образованный, но неуверенный в себе и ни в чем Александр I, живший в не покидавшей его тягости греха от убийства собственного отца; не очень хорошо образованный Николай I, вынесший крайне жестокое детское воспитание и решивший, что жестокость и должна быть основой государственного правления; его сын Александр II (реформатор) — умный, образованный, не злой, слабовольный, автор замечательно точных и совершенно флегматных высказываний-приговоров: «Россией управлять не сложно, но совершенно бесполезно», «Все страны живут по законам, а Россия по пословицам и поговоркам»; Александр III: к престолу подготовлен не был, императором стал из-за внезапной смерти старшего брата престолонаследника Николая (очень талантливого), добродушен, миролюбив, рано начал пить и впадать в пофигизм; Николай II — самая большая беда России: «слабосильный диктатор» по определению его воспитателя П. Н. Дурново, что расшифровывается — человек, цепляющийся за абсолютную власть, но не умеющий ее эффективно использовать; не умел даже для собственного спасения, даже для спасения детей, не подумав о них в момент отречения, но которых (а заодно и страну), объявив переход к полному конституционному правлению через Учредительное собрание, можно было спасти.

Сразу соглашусь, сделанные характеристики крайне поверхностны.

Но всё же они несут в себе главное: масштаб личностей правителей 19-го начала 20-го века был ничтожно мал сравнительно с задачами развития России, объективно — по историческому возрасту и, соответственно, опыту — сильно отстававшей от Европы и переехавшей ее части в Америку.

Двадцатый век не изменил уходящую вниз траекторию, он даже придал отрицательной динамике ускорение. О русофобе, кровавом палаче Ленине (масштаб — да! но с отвратительным качеством) было достаточно сказано в предыдущих новеллах, о десятках миллионов замученных Сталиным не знают только дети и знать не хотят, к сожалению многие, мозги которых позволяют сочетать этот факт с утверждением «при нем был порядок». Тут снова синдром генетического раба: раб, не пострадавший в очередной мясорубке, очень радуется и в той или иной мере объясняет это добротою к себе хозяина, а кроме того любой человек не любит тревоги совести — так стало быть: чем-то сами они виноваты, те, попавшие в мясорубку. Но это психология рабов субпассионарных, не мнящих себе другого счастья, кроме увертывания от невзгод. Однако мы помним, что существуют и пассионарные — целенаправленные на статус «привилегированный раб». Их активизация находится в прямой связи с тотальностью, жесткостью диктатуры: чем выше этот градус, тем подвижнее становятся негодяи, скрывающиеся при более либеральных обстоятельствах под маской «я как и все». И в ретроспекции нетрудно обнаружить: при Александре I пассионарной мрази было немного; при Николае I гораздо больше; при Александре II совсем немного и более-менее — при Александре III; при Николае II снова много; при Ленине — уже изобилие; при Сталине — переизбыток, требовавший регулярных сокращений методом внутренних чисток. При следующих генсеках — изрядно, но в строгом соответствии с «температурой»; и вот деталь: при раннем Хрущеве (оттепель) привилегированные рабы затихли и поубавились, но стоило тому через несколько лет, охамев от всевластия, начать третировать неконформистскую интеллигенцию, — повылезали из всех щелей и устремились к престолу, организуясь в погромные сотни; они же, после внутрипартийного антихрущевского заговора, через месяц-два говорили: «Дурак! Хорошо, что, наконец, от него избавились».

Однако самой страшной мобилизацией пассионарных рабов была, конечно, мобилизация ленинско-сталинская.

Вот тут появляется еще одна историческая фигура — Троцкий (Лев Давидович Бронштейн, 1879–1940).

Родился в Херсонской губернии в состоятельной семье, два родных языка — русский, украинский; переводил в молодости басни Крылова на украинский язык. Учился в реальном училище «на отлично» по всем предметам; художественно одарен (прежде всего, литературно); крайне подвижный ум, быстро схватывающий смыслы и их детали; прекрасная память, позволявшая в короткие сроки выучивать европейские языки. О его революционном пути легко прочитать в Интернете, но следует обратить внимание: популярность Троцкого в рабочей и крестьянской среде до 1925 года не уступала ленинской, в государственных учреждениях разных уровней обязательно висели портреты обоих вождей. Однако с 1923 г. в противовес ему формируется триумвират Зиновьев-Каменев-Сталин с ведущей ролью Зиновьева; Сталин в тройке изображает из себя аутсайдера, находясь на партийной должности Генерального секретаря, которая в те годы считалась только технической и заключалась в кадровой и организационной партийной работе. Зиновьев полагает себя прямым наследником Ленина и ненавидит Троцкого как конкурента, а Сталина не берет в серьезный расчет, полагая его тем, кем тот сам себя выставляет (добрый малый, внимательный ко всем и немного наивный). Зиновьев с 1903 г. находился рядом с Лениным, занимал второе место по голосам на всяких партконференциях и прочих партийных выборах, что сформировало в нем убеждение в своей совершенной неуязвимости, к тому же — он официальный руководитель Коминтерна, то есть лидер мирового коммунистического движения. Зиновьеву с Каменевым даже в голову не приходит, что Сталин — какая-то грузинская деревенщина — способен возглавить партийные массы, тем более что сохранилась еще большая группа большевиков «первой волны», среди которых у Сталина нет никакого авторитета. В сходной психологической с Зиновьевым позиции до 1925-го года находился и Троцкий, имевший огромный авторитет, в том числе в Армии — от верхнего командирского уровня до рядового состава. Сталин, оттирая Троцкого руками Зиновьева-Каменева, крайне любезен с ним, расправу он откладывает на «после того», как обнулит этих двух, что произойдет очень скоро — на XIV съезде партии в конце декабря 1925 года.

По происхождению сам из пассионарных рабов, Сталин прекрасно понимал их психологию. Выдвинутые им на местах секретари парторганизаций (подавляющая часть делегатов съезда), ставшие «привилегированными» и получившие от него большую материальную халяву и счастье распоряжаться судьбами и жизнями многих людей, будут служить верой и любой неправдой ему-хозяину; плевать они хотели на любую политику партии, вернее — примут всякую, на которую он им укажет.

А дальше, читайте стенограммы съезда — оркестр гопоты, увидев взмах палочки, заиграл сам — омерзительно, стараясь «кто громче».

И в это самое время в Ленинграде погибает несколько дней назад приехавший туда Сергей Есенин.

Многие признаки, противоречащие самоубийству, легко найти-прочитать, поэтому дальше только о версиях с некоторыми нашими к ним комментариями.

Сталинистская версия.

Есенин — антисемит, много раз доказавший это своими оскорбительными в адрес евреев высказываниями. Убийство — дело рук обозленных на него евреев Троцкого, Зиновьева, Каменева.

Комментарий:

Сразу трех? Находящихся, к тому же, в лютой междоусобной войне?

В тот самый момент, когда на них шла, без преувеличения страшная, атака на XIV съезде, и сама она не была неожиданностью уже за два-три месяца до съезда?

Спросим с известной интонацией: И сильно им нужен был этот Есенин?

Приводится еще один, совершенно нелепый, слух (запущен Лубянкой еще до убийства). У Есенина якобы каким-то непонятным образом оказалась приветственная телеграмма Каменева то ли Временному правительству, то ли Великому князю Михаилу в связи с его однодневным (после Николая II) помещением на престол. Чушь собачья, особенно на фоне действительно серьезного проступка Зиновьева и Каменева, опубликовавших в 17-ом году в меньшевистской газете замысел большевиков, готовящих октябрьское вооруженного восстания. Однако сошло — скоро простили. И вдруг какая-то придурошная телеграмма, которую, к тому же, никто никогда не видел.

Другая версия.

Зиновьев, бывший долгое время главой Петрограда-Ленинграда, контролировал и местных чекистов.

Убийство Есенина было совершено по указанию Сталина людьми Дзержинского — верного подручного Сталина еще с 21-го года. Поэта заманили в Ленинград два агента с Лубянки — литераторы из числа его хороших знакомых: речь шла о будущем литературном журнале, руководимом Есениным, и удобной для него квартире. Следом выехали убийцы с Лубянки, поселившиеся в гостинице рядом с номером поэта.

Убийство было совершено без имитации самоубийства, а наоборот, со всеми нужными признаками и указаниями на присутствие в номере других людей.

Однако совсем бесшумно не получилось, кто-то позвонил в администрацию, оттуда в ГПУ, и приехали другие чекисты — зиновьевские.

Быстро сообразили, что дело «нечисто» и связались с находившимся в Москве Зиновьевым. Тот тоже понял к чему всё это организовано, дал приказ максимально приблизить дело к самоубийству и закрыть его следствием именно с данным определением.

Вмешаться и что-либо изменить, чтобы все-таки свалить на евреев, у Дзержинского не было формальных оснований. И Сталин не слишком горевал — дорога к единовластию уже была открыта.

Троцкий о случившемся мог только догадываться; его прощальную на похоронах Есенина речь очень стоит прочитать; с поэтом, кстати сказать, он был в хороших личных отношениях.

Еще одна справка: в 1918-м Троцкий, отказавшись от предложенной ему Лениным должности председателя совета министров, а затем — от должности министра внутренних дел, взял на себя лишь слабенькое министерство иностранных дел — это к вопросу о его якобы стремлении к личной диктатуре.

Что же касается спора о смерти Есенина, он очень типичен для современного российского дискурса: на публичной сцене в спорах об истории обязательно сейчас присутствует одна и та же сторона — привилегированные рабы режима, для кого-то другого остается всё меньше места. А с того края всё прибывает, «привилегированным» уже тесно, и они начинают поджирать друг друга. Джугашвили-Сталин, как нечто конкретно-историческое, им вовсе не нужен, а нужен абсолютный диктатор, в которого они хотят превратить заурядного засевшего в Кремле пацана. Тот откровенно не тянет — ни по смекалке, ни по работоспособности. Интересная складывается ситуация, коей в мировой практике нет исторического прецедента. Как там оно у Тютчева — «счастли́в, кто посетил сей мир в его минуты роковые»?

Завтра надо что-то докладывать Мокову.

В опустевшем от сотрудников Отделе мы пьем чай с польским крем-ликером, оставшимся от недавних «мероприятий». Этим отличным ликером с разным вкусовым наполнением была тогда завалена вся Москва, а потом он-любимый исчез по непонятным причинам.

Алексей вернулся со скромной информационной добычей.

По его впечатлению, бухгалтер — тип скользкий и хитрый: ни про какие два миллиона якобы не знает; отметить событие выпивкой ему покойный почему-то не предлагал, сам он отправился спокойно домой, жена может подтвердить. Еще этот «хитрый» про компаньона намек сделал в виде вопроса: «Они разве не вместе уехали?»

— А про третьего, про юриста, ты у него спрашивал?

— Спрашивал. Тот его уведомил, что в ночь в Киев уедет.

— М-м, значит, поездом.

— На машине, сказал.

— На машине? Леша!

— Чего ты?

— Два миллиона в пачках — это же приличного объема вещевая сумка. Как ее через границу поездом везти? Наши или украинские таможенники запросто могут попросить: «Откройте, пожалуйста».

— Да больно им надо. Хотя… ну, ты прав, рисковать так деньгами глупо.

— И свободой.

— Слушай, Жуковка ведь — киевское как раз направление. Он мог заехать, так? А потом в Киев. Сумку, правильно, как нечего делать — под сидение спрятать. А наши ребята тут говорили — пятьдесят долларов всего сунуть, как миленького на ту сторону без очереди пропустят, а хохлам еще пятьдесят — и «милости просим». Пулей пролетишь, без всякого досмотра.

Про такой пограничный фортель я тоже слышал.

Но волновал самый главный вопрос:

— Сейф, Леша, как шифр он мог знать?

— Н-да… или кто-то другой.

Дело это вызывает у меня раздражение, что совсем не способствует думать.

Выражение Лешиного лица вдруг продемонстрировало «идею»:

— Дим, а если он деньги в сейф просто не положил?

— То есть?

— Ну так, бросил куда-то сумку, настроенье приподнятое, подозрений никаких не испытывал, стал вместе с гостем закуски из холодильника таскать…

— Мысль интересная.

Впрочем, возражение быстро явилось:

— Тогда надо предполагать, что гость, кто именно — неважно, заранее предвидел такую неаккуратность?

Что-то еще попросилось сказать, неосознанное…

А теперь, да, осознанное:

— Вот какой тогда вариант просится. Этот «гость» не планировал совершать преступление. Вообще не планировал, понимаешь?

— Не очень.

— Экспромт. Деньги, как ты предполагаешь, оказались вдруг доступными, но само по себе оно не сыграло бы роли. Сыграло то, что хозяин вдруг почувствовал себя плохо и умер — нет пульса, нет дыхания, всё, короче, ему стало понятно.

— Гениально, с этим и надо к Мокову завтра идти!

— Идти-то можно. Только слишком декоративный получается вариант, это, во-первых.

— В чем декоративный?

— Вот в подобном стечении обстоятельств. Во-вторых, кто именно прихватил деньги и как их искать, всё равно непонятно. Обрати внимание еще на такую деталь: на сделке все четверо были вместе, а потом странно разбежались — каждый оказался сам по себе и про остальных ничего не знает.

Алексей что-то ответил, но слова не дошли, включилась внутренняя картинка — я опять иду по Кузнецкому.

Почему вдруг туда вернулся?

Снежинки в воздухе блестят от света фонарей и ярких витрин — здесь всё уже схвачено богатыми фирмами, нашими-ненашими — не поймешь, и деньги у некоторых людей должны быть какие-то бешенные, чтобы покупать в этих бутиках или, вот, в ювелирном…

— Дим, ты слушаешь? Еще одна деталь, про которую я не успел рассказать.

— Подожди. У этой дамы ведь есть драгоценности.

— Причем здесь… наверное, есть.

— У них сейчас принято друг перед другом фарс наводить — значит, обязательно есть.

— И что?

— А где она могла их хранить, просто в тумбочке? Ценный портсигар хранился в сейфе, а драгоценности в открытом, так сказать, доступе? Наверняка и уборщица приходящая есть — чего там, слямзила, и в Молдавию, какую-нибудь.

— Слушай, ты прямо в яблочко!

— Компаньон, я тебе говорил, тоже напирает, что не могла она не знать шифра.

— Вот по поводу него я и хотел: бухгалтер сказал, как бы так между прочим, что Георгий человек умный, разносторонний и в молодые годы в студенческом театре МГУ играл, даже заграницу на гастроли с ним ездил.

— Подставляет.

— А с другой стороны, артистический талант — не пустяк, нам развешивать с ним уши нельзя.

— Нельзя, согласен. Только вот выкладывать Мокову подозрения на вдову надо очень осторожно. Не говоря уже о том, что деньги она могла и не брать: открыла, посмотрела — их нет, а чтобы не навлекать на себя подозрений, заявляет теперь — шифр сейфа не знала. Опять же, какой ей резон — чтобы прикарманить шестьсот тысяч чужих денег? Вряд ли это такая уж значимая для нее сумма.

— Кроме одного случая.

— Какого?

— Сын — химик, ты сказал. И что она хотела слинять из России, а муж не хотел.

— Да.

— А если они решили его ядом грохнуть?.. Только где гарантия, что убийство не обнаружиться — тогда, значит, надо, заранее, разыграть историю с чужим в доме. Что ты улыбаешься, тут кардинальное расхождение жизненных планов.

— Всё правильно говоришь. Я как раз про это расхождение и подумал, и перед твоим приездом позвонил в лабораторию, чтобы забрали из той клиники пробы крови для анализов тут у нас. Завтра оформим заявку у Мокова.

— Ну, ты вообще… может, тебе и помощник уже не нужен?

— Нужен-нужен. Давай лучше о следственных действиях. Надо проверять и ее, и сына — на самом деле они были там, где говорят? У сына свидетель девчонка, обратил внимание, как он ее нам навязывал?

— Конечно, адрес подсовывал, телефон. Потрясти надо девчонку.

— С ней разберемся. А вот как выйти на визажиста, не указывая впрямую, что мы эту Аллу подозреваем?

Оба мы подумали-подумали…

И посмотрели друг на друга без особой веселости.

Алексей взял бутылку — долить ликер, но застыл с ней, глядя мимо меня.

— Опять идея пришла?

— Просто, Дим! Завтра звоним жене юриста, уточняем по поводу отъезда мужа и заодно спрашиваем, не знает ли она про Аллиного визажиста. Если не знает, звоним жене бухгалтера — быть такого не может, чтобы из двух знакомых баб хотя бы одна не знала — они же наверняка общаются. — И угадав, поспешил избавить меня от сомнений: — Мужьям скажут, а ей — нет, им всем сейчас выгодно, чтобы на других больше подозрений падали.

— А ты говоришь — мне помощник не нужен. Давай, за твое здоровье.

Мы допили вкусный ликер, стали уже собираться на выход, однако еще одна мысль пришла в голову — теперь в мою.

— А чего до завтра тянуть, сейчас и позвоним.

И тут же еще одна:

— Только попробую я сначала узнать у Георгия.

…

Во истину — не откладывай на завтра, что можешь сделать сегодня.

И за это, иногда, справедливо следует вознаграждение.

— Он, что, адрес визажиста продиктовал?

— Да, забери. Завтра с утра дуй туда, а к Мокову я один схожу.

— Рассказывай дальше — чего кивал так многозначительно?

— Дальше он сообщил, что завтра похороны, что вот сейчас должен ехать встречать сестру покойного из Одессы. Смекаешь?

— И тут ты спросил про завещание.

— Оказывается, не составлял он его никогда. Георгий говорит — суеверный страх испытывал, дескать, накличет смерть.

— То есть четвертая часть сестре? Дим, это ж меняет композицию — шестьсот тысяч компаньона плюс полмиллиона сестры.

— Да, сумма уже увесистая.

— Плюс заграница, не забывай. Дальше про встречу эту, кого Георгий у себя вечером ждал? И сразу при встрече ты почему не спросил?

— Подождать решил — станет сам его нам навязывать или не станет.

— Правильно. А сейчас он что ответил?

— Странно ответил: доставлять хлопоты этому человеку не хочет и не будет.

— Ха, «а был ли мальчик»?

— Полагаешь, про встречу он просто выдумал?

— А по-твоему?

— Приходит в голову только замужняя женщина.

— Ну и что?

— Во-первых, какие-то наши с ней действия по дознанию могут дойти до мужа. Во-вторых, не очень, знаешь, по-джентельменски подставлять ее под допрос на интимные темы.

Алексей поморщился, не вполне принимая мое объяснение:

— Интимную подругу как раз нетрудно подговорить дать нужные показания и никакой муж не узнает. Наоборот получается: компаньон хватанул деньги экспромтом, а времени кого-то надежного подговорить на ложное для себя алиби не было.

— И бухгалтер под эту схему подходит — жена не серьезный свидетель.

— Верно, бухгалтер тоже подходит. А юрист не подходит — он жене заранее записку оставил.

— А может, не заранее, и ни в какой Киев не собирался. Что за консультации такие прямо на новый год?

— Дим, а если он вообще не вернется?

— Был бы выход.

— Для кого?

— Для нас с тобой.

Девятый час вечера.

Москва не угомонилась, продолжает сновать, и мне захотелось побыть в городе: пройтись пешком до Красной площади, потом через Москворецкие мосты, а за ними близко уже родные пенаты.

Отец с братом теперь так хорошо зарабатывают, что не надо, как в прежние годы, бегать по магазинам и считать деньги, ограничиваясь в покупках, — а такие процедуры всегда взваливались на меня.

Встречать новый год решено в ресторане.

Только временами прихватывает стыд от собственного благополучия, когда многие миллионы людей оказались совсем в нищете, и признаки к улучшению совсем не просматриваются.

Я еще не знаю, каким страшным окажется новый год: с дальнейшим обнищанием, разгромом промышленности, разворовыванием страны на всех государственных уровнях, стрельбой из танков по парламенту в октябре, массовыми расстрелами людей, вставших на его защиту, — все они «пропадут без вести», а крематорские печи станут выпускать дым двадцать четыре часа двое суток подряд. Но пострадает только небольшая часть москвичей, так что остальные быстро забудут, а добрые люди в провинциях почти в один голос скажут: «Пусть бы они там в Москве все друг друга перебили».

И еще более страшный за этим 94-й год, когда в том же октябре пьяный Ельцин и его воровская шобла введут войска в Чечню — в основном, неподготовленную молодежь, и многие матери потом поедут туда — хотя бы найти или выпросить у бандитов останки своих сыновей; не те ли отцы и матери, которые год назад в ответ на антиельцинское восстание повторяли: «Пусть бы они там в Москве…»?

Еще через два года — под ноль обворованные, опущенные в дешевую на всех углах водку — они переизберут Ельцина, а уцелевшие от Чечни их сыновья с подругами будут на стадионах кричать от восторга при виде дегенеративного президента, исполняющего рок-н-ролл.

И что-нибудь изменилось?

Сейчас, в эти дни, они же самые, и уже их дети кричат «крымнаш», «танки на Киев», любое ничтожество называет себя патриотом всего лишь за то, что помахало флажком на площади. Скоро опять Россию сильно начнет тошнить, и сильнее, чем в разы предыдущие. Тут каким-то уже «концом» попахивает, историческим каким-то финалом, и мне слышатся последние словапоследнего патриота: «Сделай, рыба, чтобы и другие все в тартарары провалились!»

Однако вряд ли даже самая золотая рыбка сможет такое исполнить — «все другие» учат уроки истории.

Но это пока впереди.

Я еще ничего не знаю про худшие времена, иду под снежинками, которых становится больше, и чувствую сильное раздражение от отсутствия «концов», за которые нужно тянуть в свалившемся на нас деле.

Вернее, концов очень много, но ощущение — потянув за любой, можно только сильнее затянуть узел.

В голове вертится разное.

Одно, не позволив себя толком увидеть, отдает место другому, и дурной ряд кружится, как эти снежинки в воздухе.

Лешкина гипотеза по поводу денег, не положенных в сейф, вполне реальна, хотя и маловероятна.

Впрочем, отец говорит: «мы недооцениваем количество исключений из правил».

Зафиксировать можно как нулевой вариант: убийства не было, деньги были доступны и легко украдены после неожиданной смерти хозяина.

Теперь другие варианты.

Приходится согласиться — жена знала шифр.

И тут сразу три версии.

Первая: открыла, увидела — денег нет, соврала, что шифра не знает, чтобы исключить себя из числа подозреваемых; причина смерти — убийство, а убийца знал шифр.

Вторая: прикарманила деньги, не желая терять более миллиона долларов, но: муж умер сам — смерть естественная, а присутствие в доме гостя — чистая выдумка.

Третья: деньги плюс слишком серьезные расхождения в жизненных планах стали причиной убийства мужа, с участием сына или без.

Но как, чем убивали?

И эксперты сегодня спросили: «что предполагаем искать»?

Погода портиться, на Большом Замоскворецком мокрые снежинки летят навстречу, противно прилипая к лицу, совсем плохо видно, я уже злюсь на себя за фантазию совершить дальнюю эту прогулку.

Завтра с утра нужно к Мокову, а потом попробовать перехватить ту девчонку — подругу сына. Другого ничего в голову не приходит.

Версий полно, но это всё равно что почти никакой.

И придется идти пока просто у обстоятельств на поводу.

Следующий день стал складываться не по моему плану.

Из приемной сообщили, полковник примет меня только в половине второго, значит, там уже близко новогодний вечер, и девицу, если удастся, надо перехватывать прямо сейчас.

…

Повезло.

В трубке прозвучал мелодичный молодой голосок.

И голосок, показалось, даже обрадовался: через час его обладательница как раз будет в центре, а через два — в одиннадцать — готова подойти к нам на Петровку, постарается не опаздывать.

Я записал для пропуска паспортные данные.

И сразу после разговора направил их «пробить» по нашей базе.

Скоро дали ответ — «не значится».

Дома еще за завтраком пришла идейка, и я внушал себе не забыть про нее, когда доберусь до конторы.

Ну и здрасьте, не помню сейчас даже «про что».

Противно очень, когда память проделывает подобные фокусы, потому что получается, что я сам себе не хозяин.

Начинаю вспоминать, при каких именно обстоятельствах там, дома, идейка возникла… но вот вдруг, пожалуйста, она в чистом виде — откуда-то сама выскочила.

Через минуту по справочному головной конторы Сбербанка получаю телефоны их двух отделений — ближайших к продиктованному мной адресу.

А мог бы и упустить эту проверку, эх, русская моя лень — отец ведь не раз наставлял: «выписывай на бумаге факты свидетельских показаний — отдельно пункт за пунктом, сепарируй факты, не все они одинаково попадают в поле внимания». Много чего хорошего говорят «мои старшие», но я не всегда внимательно слушаю или делать ленюсь.

…

Так, теперь, после двух звонков в отделения, знаю, что Георгий насчет отсутствия свободных ячеек мне не соврал — в одном месте их просто нет как услуги, в другом — все заняты.

Говорит в его пользу.

Впрочем, возможно и совпадение — с индивидуальными ячейками пока вообще дефицит, а под Новый год, когда имущая публика отправляется к теплым морям, особенно.

Телефонный звонок.

В трубке голос Аркадия Николаевича — поздравления с наступающим Новым годом…

И мои ему тоже…

Поговорили немного — где кто будет встречать, он, оказывается, у тетки своей в деревне, едет туда с полным багажником и задним сиденьем продуктов.

Вот теперь, через двадцать с лишним лет, «продукты» снова стали центром внимания, но вместе с тем, возможно, и началом трагической цепочки с очень скверным для нашей страны концом.

Санкции эти «ответные» — на импортные харчи — глупость, конечно, которая обернется не только урезанными харчами, не только ростом их цен, но и чувствительными потерями рабочих мест в торговле и всей связанной с ней логистике, снижением налоговых поступлений в бюджет и дополнительным уходом из страны капиталов. Возможно, Кремль «по-тихому» начнет делать исключения из санкций: для семян, например, и некоторых пищевых компонентов, иначе продовольственный рынок вообще в скором времени рухнет.

Хотя кто его знает.

В смысле — кто знает этого наверху упертого.

Но народу нравится, что опять клятому Западу «вставили».

И бодрость-веселость наблюдается от того, что якобы теперь сами будем выращивать огурцы, помидоры и т. д. … и крупный рогатый скот. О производственных циклах никто не задумывается, то есть время не берется в расчет; как и деньги, необходимые для крупномасштабного расширения производства; как и новые квалифицированные кадры рабочих и разных профилей специалистов.

Разве может такое сочетаться хоть с каким-никаким умом взрослого человека?

С умом, верно, сочетаться не может, а с психологией даже очень хорошо сочетается, с психологией глубинной — архетипической.

А какая она у нас, уже было сказано: крестьянская; с уточнением — сформированная примитивным крестьянским хозяйствованием, где: во-первых, индивид всё делает сам (выживает за счет себя самого);во-вторых, действует простым трудом (не требующим продолжительного обучения, специальных приемов и знаний).

А далее, складываясь в базовую психологию, первое — создает иллюзию проживания за счет собственных сил влюбом времени и условиях; второе — формирует устойчивое непонимание роли специализации для материального прогресса, а с ним — научного и культурного, которые неизбежно на материальном прогрессе базируются.

По сути, мы у себя сохранили ментальность архаичного способа существования, противоположного западному — «специализации и кооперированию», а оба эти способа первичнее (глубиннее) марксовых способов, основанных на собственности на средства производства и экономическом или внеэкономическом трудовом принуждении; марксовы способы накладываются, так сказать, сверху на эти два основных.

Можно с данной точки зрения проанализировать и мировую экономическую историю от ранних цивилизаций до современности.

Здесь, по понятным причинам, мы дадим лишь краткий наш собственный вывод: там, где государство (управляющая система) содействовало специализации труда, материальный прогресс получал ускорение, росло благосостояние населения, внеэкономическое принуждение отступало перед экономическими стимулами; в противоположном случае возникал обратный ход, приводивший, в конце концов, к социально-политическим взрывам.

Теперь остается лишь маленький шаг — вполне осознать, что никакого государства, как некой самостоятельной сущности, вообще не бывает. Бывает только принимающая решения группа людей, иногда де-факто вырождающаяся в единицу или являющаяся ей де-юре. И демократия, на своем этапе, играет лишь балансирующую социальные интересы роль, итог всё тот же — решения будет принимать небольшая группа, а в ней всегда обнаруживается лидер, той или иной силы и того или иного качества. Но если сила поддается двоичному «много-мало», качество, помимо «зло-добро», характеризуется еще и умственным параметром, где действует свое «много-мало», — вот и уже восьмерка; плюс к этому: квалификационный признак «зло-добро» часто представляет собой трудно решаемую задачу. Поэтому вряд ли нужно специально доказывать, что здесь вполне достаточно места для «игры случая».

Личность в истории, таким образом, вовсе не является функцией некой необходимости, тем более что разным историческим участникам необходимо бывает совсем не одно и то же. Личности Петра I или Наполеона, например, ничем не объективированы; фантастическая «тягловая» сила Гитлера привела к войне, масштабов которой не хотел никто из его окружения (даже Риббентроп после официального объявления войны советскому послу Деканозову перешел на интимно-жалобный тон: «он сам был категорически против», «очень сожалеет» и т. д. и т. п.). Или вот из забавных задачек ретроальтернативистики: если бы под названием Петра I родился мальчик с качествами Николая II, как сложилась бы судьба России (вариант Софьи с ее любовником Голицыным тоже можно рассматривать)?

Гипотеза: граница Польши проходила бы под/за Смоленском. Юго-Запад России, включая значительную часть Краснодарского края, был бы турецким. С Северо-Запада (и непонятно насколько на Север и Северо-Восток в глубину) нависала бы Великая Шведская Империя. И это не позже середины XVIII века. Но скоро бы поляки со шведами и о Московии вопрос поставили — с ее слабенькими военными силами и малолюдной не ресурсной тогда Сибирью.

А вот и противоположный сюжет: под и именем Николая II родился мальчик с качествами Петра I.

Гипотеза?..

За такую я не берусь.

Еще об одном: под видом-названием скромного ленинградского мальчика родился другой, например: с качествами С. Ю. Витте, или замечательного военачальника и организатора Новороссии М. С. Воронцова, или выдающегося борца за права человека А. Н. Радищева… список можно, конечно, продолжить.

И что?

Не нужно тут никакой гипотезы — подобные люди не получили бы хода ни при коммунистическом режиме, ни при похабном воровском ельцинском.

Раньше уже было сказано, что 18-й век — век прорыва в общий цивилизационный процесс — сменился 19-м веком самодостаточных настроений, которые превратились уже в официальную идеологию советской власти в 20-м веке, окончательно закрепив архаичный менталитет, который не меняется от исторической внешности: мы сами «делаем комбайны, автомобили… ракеты» и сами «живем со своего огорода» — психологически совершено одно и то же.

Архаичный менталитет не нуждается в креативном образе жизни, он склонен к хитрости, а не уму, и смотрит, что из плохо лежащего приспособить себе на пользу. В другом человеке (другом социальном слое или стране) он видит себя самого и, следовательно, не ждет ничего хорошего. В системе опознавания «свой-чужой» — «чужой» почти каждый; постоянные отрицательные сигналы формируют агрессивную установку на внешний мир, но в одиночку давать выход агрессии очень опасно, — поэтому архаичные индивиды с удовольствием объединяются в массу, когда можно, не боясь за себя, что-то кому-то «вставить». Если же такое состояние власть еще всячески подогревает, объявляя его духовным подъемом, патриотизмом и проч., и врет, что, благодаря «подъему», скоро заживем и будет всякого своего завались, архаичный менталитет отодвигает сознание и слушает, разиня рот, как слушали в Васюках Остапа Бендера пока дело не дошло до последней ладьи.

«Человеческий прорыв» сквозь архаичную толщу крайне маловероятен — ей нужен покой, даже ценой некоторых потерь жизненных благ. Петра I здесь не пропустят дальше зама министра, Радищева застрелят в подъезде, а Наполеон, быстро поняв что к чему, свалит в Израиль воевать против Хамас.

Угадываю уже логическое возражение: тогда почему архаичной среде удалось одолеть коммунистический строй?

По совокупности двух причин: 1) гласности, введенной волевым решением генсека М. С. Горбачева; и 2) тотальным дефицитом продуктов питания и самых необходимых промышленных товаров народного потребления. Вторая причина озлобила до предела практически всё население, а первая — позволила растолковать ему пороки партийной коммунистической диктатуры, ее не только недееспособности, но и уже физической опасности для жизни граждан. Две половины заряда сошлись, создав необходимую критическую массу.

Еще один важный вопрос к нашим историческим экскурсам: являются ли рабский (в том или ином смысле) и архаичный (изоляционистский) типы существования непременно взаимосвязанными?.. Если отбросить ранние исторические времена, нужно ответить вполне утвердительно. Более того, степень подчиненности режиму общества напрямую влияет на его открытость/закрытость миру.

Но вот, наконец, и самое главное: а для чего эта открытость вообще нужна?

По очень простой причине.

Внутристрановая производственная специализация давно перестала быть эффективным самодостаточным явлением, а строго говоря — в странах Западной Европе такого в чистом виде и не было. Международный товарный и технологический обмены хорошо наблюдаются уже с 13-го века, не менее существенным было и единство европейского пространства для научной и образовательной деятельности. Процесс ускоряется с распространением в 15-м веке мануфактур, еще более — после индустриальной революции в последней трети 18-го века, а в настоящее время носит название «глобализации», которым у нас лидеры архаичной идеологии стращают детей. Европа, или шире — «Запад», давно уже не являются носителями какого-то «своего» типа жизнедеятельности, тип этот (если отбросить культурную окраску) такой же точно во многих странах на разных континентах, и именно к нему движется современный Китай, это — общий цивилизационный тип. Славянофилы напрасно искали то, чего нет, а лозунг «Россия не Европа» можно, разнообразия ради, менять: «Россия не Коста-Рика», «Россия не Сингапур» и т. д.

Впрочем, легкомысленное, конечно, нами сделано предложение — лидеры архаизма такого не примут. А ну вдруг, народ додумается: «Куда это нас ведут — в сторону от всего остального мира?»

Удивительно, но тогда, в гибельные для миллионов начальные девяностые, многое казалось гадкой, но исправимой, нелепостью: парламент активно выступал против Ельцина, не было национально позорного единомыслия, и казался возможным другой исторический поворот. Теперь ясно, что только казался — «пусть бы они там в Москве все друг друга…».

Ну и как вам теперь в Мухосранске?

Алексей заявляется с веселой, улыбающейся физиономией, и я спрашиваю: «С чего оно так?»

— Есть кое-что любопытное! Чаю хочу.

Пока раздевается, запускаю ему кипяток.

— Ты у полковника был?

— Перенесли на половину второго. Давай, рассказывай.

— Значит, так, визажист этот — из самых что ни на есть модных, взял второе место на международном конкурсе в Варшаве и еще где-то что-то. Салон дорогой — его собственный, там у него подмастерья и всякое разное.

— Ну?

— Богатый человек, понимаешь? Коллекционирует Фаберже, и познакомились они с Георгием на антикварном аукционе.

— Тот тоже коллекционирует?

— Тебе он этого не сказал?

— Нет.

— Вот так!

— Подожди, еще нечего праздновать.

Я, впрочем, сразу же вспомнил, что слова мои вчера о портсигаре реакцию какую-то странноватую вызвали.

— А ты, Дим, возьми позапрошлое дело, коллекционеры же все чокнутые — у них жизнь «там», а не здесь. Ну, какой нормальный человек позарится на пусть дорогой портсигар перед такой кучей денег. И на портсигаре-то как раз попасться можно.

Что-то мне не нравится во всей этой композиции, информация не хочет лезть в голову.

Оттого что там нет ей понятного места?..

И почему компаньон должен был выкладывать мне про свое коллекционирование?..

Еще какое-то «почему» торчит в голове, но не формулируется.

— Дим, тебе чай наливать?

— Да, налей. А по вдове что?

— Тоже не гладко. По ее словам, она приехала домой около девяти, так? А визажист сказал, ушла от него без нескольких минут восемь. Оттуда на машине не больше, чем минут тридцать, езды. Где она еще минимум тридцать минут находилась? Не дома ли, с живым еще мужем?

— А портсигар взяла — кинуть подозрение на Георгия?

— Вполне грамотное действие.

— Тогда кто, по-твоему, у нас первый номер для разработки — вдова или компаньон? Или юрист, который вдруг помчался в ночь на машине в Киев… и прикинь — на машине ведь путь не короче. Достань-ка Атлас Советского Союза.

— Да без Атласа ясно, что не короче.

— К тому же поезд отходит в ночь, спать там удобней, чем по зимней дороге рулить.

— Может, билетов не было?

…

Через пять минут узнаем, что свободные места в поезде, в том числе в купейных вагонах, на тот вечер имелись.

Грустно допиваем чай, ощущение, примерно, как у охотника, от которого в разные стороны убегает сразу несколько зайцев.

…

— Слушай, Дим, а мы в одном месте лажанулись.

— Где?

— Тот вариант, что деньги не были положены в сейф.

— Ну?

— Если деньги не были в сейфе и их забрал посторонний, то и портсигар бы не исчез.

— А он, возможно, и не исчезал. Как мы уже говорили — жена забрала, чтобы на компаньона тень бросить.

— Притом что не обязательно он.

— Да. Увидела — денег нет. А подозрение на него возникло. Может быть даже первое — сгоряча. А что деньги могли не лежать в сейфе, просто и не подумала… хотя и это не имеет значения — подумала, не подумала…

— Фу, у меня от всего этого голова уже кругом идет.

Сам чувствую то же самое: и голова кругом, и мы ходим по кругу.

Словно внутри овала с гладкими стенками — не за что зацепиться.

Леша вдруг вспомнил:

— Тут деталька одна. Визажист обмолвился, что Алла эта к нему на час раньше записана была. Но девице, из новых русских, срочно понадобилось подфуфыриться на какую-то тусовку. Он на час перенес. Я сейчас что подумал — может, она всё подстроила?

— Алла?

— Да.

— Смысл?

— Он водку пил, да? Небось, не в магазин перед этим за ней бегал.

— Хочешь сказать, яд в бутылку, а у самой алиби?

— Ну… на подумать.

— Опять приходим к гаданию на кофейной гуще — признаки убийства первой экспертизой не обнаружены. Вторую, сказали, закончат только после нового года.

Постукивание в дверь.

И наполовину входит фигурка.

— Я сюда попала?

Блондинка чуть ниже среднего роста, большие серые смеющиеся глаза… фигурка точеная — выше всяких похвал.

Приглашаю садиться.

Лёша предлагает девушке чаю.

Та, отказываясь, мотает улыбчивой головой:

— Под Новый год чаю уже не пью! А вы меня с пристрастием допрашивать будете?

— Увы, запрещено Александром I указом от 1803-го года.

— Ах, молодец какой!

Веселость нужно переводить в деловое русло, и я начинаю объяснять, что вызвана она по довольно формальному поводу — идет проверка по многим людям и нам надо получить подтверждение, что вечером такого-то числа ее знакомый…

— Да, был у меня в гостях. Примерно с половины седьмого, а уехал уже в одиннадцатом часу.

— А кто-то еще находился у вас в гостях или были только вдвоем?

Гостья задумывается.

— Понимаю, вы ищите подтверждения…

— Ну, работа такая.

— Понимаю… А знаете, он звонил от меня одному приятелю, это было… около восьми часов, — хорошенькое личико напряглось, припоминая: — да, на стенных часах было уже восемь, когда я закончила разговор, потому что сначала говорил он, а потом я.

— Ну, уж тогда, — Алексей открыл рабочий блокнот, — имя приятеля, пожалуйста, назовите.

— Сейчас, и у меня в книжке есть его телефон.

Я прикинул: девица живет в Выхино, оттуда до Жуковки больше часа езды, час пятнадцать, скорее всего, — не получается с присутствием пасынка в доме. «Приятель», разумеется, свидетель мало надежный, впрочем, под этим названием понимают и людей не очень близких — разберемся с ним. Опять же, если подозревать пасынка с заранее заготовленным им алиби, то только в связке с убийством, а на убийство, пока, ничего не указывает.

Девица, тем временем, общаясь с Алексеем, говорит что-то о своем обучении на втором курсе актерской студии… тот разговор телефонный шел на предмет — куда-то ее на съемки пристроить…

Задерживать больше незачем, подписываю ей на выход пропуск.

— А ничего, герла, да, Дим?

— Даже очень ничего, давай, звони этому приятелю. А я насчет дактилоскопии прогуляюсь.

Наверняка, по факту у них всё готово, а официальное заключение писать всегда тянут и ленятся.

…

Подтверждается — чай пьют и мне предлагают.

— Ничего не нашли интересного?

— Почти угадал. Чужих отпечатков не обнаружили, на наборной панели сейфа только отпечатки покойного.

— А чего я не угадал?

— Вон, на рабочем столе посмотри, надень монокуляр.

Там тот самый вырезанный кусок сейфа.

…

Очень сильное увеличение требует привыкания…

Теперь в обзоре одна из номерных кнопок.

И помещается даже не вся… чистенькая такая.

Вспоминаю шифр — 1579.

Вот она — единичка.

Хорошо виден отпечаток, не знаю — какого именно пальца.

— Везде правый указательный, — отвечают мне.

Снова пара чистеньких кнопок попадает в обзор.

Теперь пятерка… а что я, собственно, должен увидеть?

Ладно, дальше.

Семь… ну и что?

Ха, есть кое-что — черное неровное пятнышко почти в середине, выпуклое, слегка.

Сообщаю про наблюдение.

— Следующую смотри.

Смотрю девятку…

Да, то же самое.

Так-так, пятна на двух последних цифрах шифра, на двух первых их нет.

И что из этого следует?..

А меня уже насмешливо спрашивают, обзывая Пинкертоном, «допёр или нет?»

Гады, у самих было время подумать, а мне не дают.

— В лабораторию надо отдать для химического анализа.

— А ты предположительно, без анализа?

— Пятна на двух последних кнопках шифра…

— Ну-ну?

Я, уже злясь, начал думать, куда их послать — «в болото» или немного дальше, но в голове крутанулось похожее что-то на шестеренки, и мысль, почти миновав сознание, сразу пошла с языка:

— Скорее всего — след от шариковой ручки. Паста слегка застывает у шарика, потом легче идет. На третьем-четвертом нажатии шарик сработал.

— Ну ты даешь, капитан, мы не так быстро додумались!

И еще кое-что приятное, но не в очень цензурной форме.

— Надо чтобы химики подтвердили.

— Передадим.

Возвращаюсь в Отдел по полупустым коридорам, некоторые сотрудники на сегодня отпросились или уже ушли.

Да, на столе в кабинете, я помню, были в канцелярском стаканчике какие-то ручки, но помочь они могут, только если там сохранился чей-то чужой отпечаток… однако человек, заботящийся чтоб не оставить отпечатков на сейфе, конечно, подумает и о карандаше.

Звонить вдове на предмет приберечь «канцелярию» все-таки надо.

Лешки в комнате нет — в курилке торчит, наверное.

А вот и он.

— Звонок проверил?

— Да, действительно был. Но есть обстоятельства.

— Давай.

— Разговор, она правильно сказала, состоялся где-то совсем близко к восьми. Но приятель этот, которому позвонили, удивился, что, как он выразился, не по его это теме. Чтобы совсем точно: разговор начал парень, но просто сказал — есть одна проблема, его подруга сейчас сама расскажет. И передал ей трубку.

— Проблема устроить ее на съемку?

— Да, в сериале. Только этот приятель хоть и работает на телевидении, там куча у них всяких подразделений…

— Не его профиль?

— Не его. Зато есть третий — их общий друг, который как раз там, где занимаются такими съемками, и хотя он там не главный, но босс. Зачем тогда, спрашивается, звонить ничего не решающему человеку?

— А чем закончился разговор?

— Ну вот тем, что он объяснил ей — обращаться надо к тому третьему человеку.

— И обратились?

— Не знаю. Тебе не кажется, что звонок специально сделан, чтобы отметиться?

— Думаю уже об этом, но не могу ответить — зачем.

— Черт его знает… а у тебя что по отпечаткам?

Я коротко рассказал.

Леша, присвистнув, начал раздумывать.

А я, сняв на звонок телефонную трубку, услышал, что вызывает полковник.

Как ему докладывать у меня сложилось вполне — и совсем без той осторожности, которую мы предварительно планировали с Алексеем: наоборот, выдам всё по полной программе, и пусть думает и дает указания по следственным действиям, в отношении его школьной подруги, в том числе.

С решимостью так и сделать, вхожу в кабинет и вижу… в темном платье вдову рядом с полковником, у обоих в руках чашки кофе.

— Садись, Митя. Это, Аллочка, один из лучших наших молодых офицеров. Ну, вы ведь знакомы уже?

— Знакомы. Что у вас нового, молодой человек?

Надо срочно менять сценарий.

Не могу сразу сообразить, что при ней говорить — о чем умолчать, поэтому отвечаю вопросом:

— Позвольте предварительно кое-что уточнить — человек, который у вас производит уборку, имеет доступ в кабинет в вашем отсутствии?

— У нас почти нет пыли, и дом малопосещаемый другими людьми. Поэтому уборка производится раз в несколько дней. Когда я вижу, что пора это сделать, звоню на одну хорошую фирму. Они присылают двух человек, которые при мне делают всё примерно за час.

— Тогда еще маленькая просьба. Позаботьтесь о сохранности ручек в стаканчике, что на столе в кабинете.

Дама повела бровью.

— К сожалению, поздно. Я кое-что поменяла в кабинете, буду сама им пользоваться. Ну и не хочется, чтобы лишние предметы о грустном напоминали.

Моков сочувственно качнул головой.

— Ну что там, Мить, у тебя образовалось?

Я начал с трех позиций, с интересовавшей меня реакцией лишь на третью:

— На наборной панели сейфа одни лишь отпечатки покойного. Наша экспертиза причины смерти закончится только третьего числа. У компаньона покойного алиби на тот вечер вообще нет.

— Что он говорит?

— Кто-то должен был прийти вечером к нему домой, но встреча не состоялась. О подробностях говорить отказывается.

— Странно! — в голосе гостьи прозвучала зловещая нотка.

— Не менее странно, — подхватил я, — что юрист в тот самый вечер отъехал на какие-то консультации в Киев. Причем на автомобиле, а не на поезде.

— Под Новый год?! — возвысил голос полковник, и оба посмотрели на меня так, словно это я вдруг рванул в город Киев.

— Пока проверить по нему ничего не можем. Теперь по бухгалтеру — жена готова подтвердить, что вечер он провел дома.

Гостья вдруг уставилась на меня темными неприветливыми глазами:

— Она сама вам так сказала?

— Нет, он сообщил моему подчиненному.

Женщина перевела взгляд на полковника:

— Какая ложь!

— М-м, объясни, Алла.

— В тот вечер звоню им, чтобы рассказать о случившемся. Подходит внучка, которая сейчас у них, так как дочь с мужем отправились на Канары. Девочка знает меня. И говорит, они с бабушкой только что вернулись из Большого театра, смотрели «Щелкунчик». Было это, что-то такое, в половине одиннадцатого. А потом она пошла звать бабушку, та взяла трубку не сразу, поэтому можно предположить…

— Не слышала, как прокололась внучка, — поспешил полковник. — Митя, тут есть с чем работать. Но тебе, дорогая, придется изложить этот эпизод письменно.

Она кивнула и, встрепенувшись, вновь посмотрела на меня:

— А с девушкой моего сына вы связывались?

— Уже подтвердила слова вашего сына, и даже указала на третье лицо, которое тоже дало подтверждение.

На этом разговор стал закругляться и закончился словами полковника — «обо всем ему сразу докладывать», и я, поздравив обоих с наступающим Новым годом, отправился восвояси.

Тяжелая дама.

Ладно, всё Мокову выложу после Нового года, и про то, в частности, что минимум тридцать минут выпадают у нее между уходом от визажиста и возвращеньем домой.

Чувствую, мне совсем безразличны эти люди, и кто из них кого обокрал — тоже.

Наверное, оттого, что у самих у них нет никаких эмоций из-за случившейся человеческой смерти, а только в голове мысли про два миллиона долларов, — истуканы форменные. Вот те двое, из предыдущих дел — Марина и генерал — преступники, да еще какие, но как горе свое каждый переживал, и забываешь про всё, потому что горе равняет людей; Лев Толстой глупенько написал — «Все семьи счастливы одинаково, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»; семья тут, конечно же, не причем, тут вообще про счастье и несчастье — и смысл совершенно ошибочный: счастье у каждого свое-особенное, недолгое — у него всегда есть конец, а горе может никакого конца не иметь; получается — горе больше отдельного человека, значит — существует вообще, и нельзя встать над чужим горем, потому что «чужим» оно, в принципе, не бывает.

В принципе…

У меня философские умствования всегда кончаются к ним каким-то афронтом, и сейчас внутри голос насмешливо произнес: «Ага, дело только за малым — чтобы человечество, разом, такое вдруг поняло».

— Дима! Как лунатик мимо кабинета идешь, тебя что там — пришибли?

— А ты опять из курилки?

— Не терзай. Рассказывай… а лучше, пойдем пожуём, там расскажешь.

Вернулись в Отдел минут через тридцать, успев за это время прогнать все варианты, плюс новый — с враньем главбуха. По последнему решили действовать в лоб: припереть его письменными показаниями Аллы, а при попытке отпираться пригрозить временным на трое суток задержанием и допросом жены, а если понадобиться — и принудительным опросом ребенка. И еще один важный нюанс учли: юрист-«киевский» ведь будет звонить жене — поздравлять с Новым годом, вот Алексей и позвонит ей завтра вечером — вежливо узнать как он отреагировал на известие про смерть шефа и когда собирается вернуться.

— Дим, а чего тянуть? Давай сейчас позвоним и попросим ее сообщить мужу, что следователи интересуются его возвращением, есть вопросы.

— Пожалуй… действительно, пусть напряжется.

…

Пятый час.

Иду из конторы по Страстному бульвару на Тверскую, и только сейчас вспоминаю, что надо продукты домой подкупить, потому что завтра вечером в гости придет приятель отца с женой и брат без жены, которую отпустит к родителям. Хозяйство на мне, перебираю, что уже есть в холодильнике, а что нужно еще добавить.

Но мысль о продуктах перемежается с последним «сюжетом», вот только случившемся за полчаса до ухода.

Собирались уже на выход — остановил звонок из лаборатории.

Мы-то думали, они только после Нового года.

«Правильно угадали — паста от шариковой ручки. Но дополнительно: на этих двух кнопках тонкий клейкий налет, застывший, разумеется». — «А какое, — спрашиваю, — именно вещество?» — «Специально надо смотреть, сегодня уже не выйдет». — «А на других кнопках?» — «Не проверяли, но сразу после праздников сделаем».

— От пальца, скорее всего, — реагирует на мой пересказ Леша. — Там на столе, я запомнил, тюбик толстый такой был — бумагу клеить.

…

Вот и Тверская.

Переключаюсь все-таки на новогодние дела, в конце концов — праздник, и я имею право о приятном подумать, а не только о всяком дерьме.

Утро следующего дня… а впрочем, полдень почти…

…и не то чтобы мне плохо, но голова тяжеловатая, глаза не до конца раскрываются… и мысль, что в доме есть пиво, — первая, и она же единственная.

Отец уже встал и чего-то делает на кухне.

Выбираюсь туда.

— Пап, я вчера сильно набрался?

— Но вел себя вполне прилично.

— Слава богу. Я пивка, и немного еще полежу.

…

А теперь уже половина третьего.

Два часа отличного сна — голова теперь легкая, вставать и начинать функционировать можно.

Можно, но торопиться некуда.

У отца хорошее настроение, и слова про мое «приличное поведение» успокоили.

Только… да, сам про поведение помню смутно.

Хотя происходившее до двенадцати и чуть позже сейчас последовательно всплывает…

Потом — хуже.

Вот после разговора с братом, совсем не помню.

…а о чем сам разговор?

Стоп, стоп… важное что-то… еще договорились вернуться к теме сегодня вечером.

К какой теме?

Хотя и брат родной, а в полном беспамятстве сознаваться все равно неловко.

Он мне растолковывал… но в голову серьезное уже не шло, и я сказал: «давай, вечером про этот спирт».

Спирт?..

Я сказал — «спирт»?

А с чего?..

Глаза смотрят в белый потолок, но на нем ничего не написано.

Фу, нет, не всё еще плохо! Стало быть, так: я контурно обрисовал текущее дело, и брат вдруг вспомнил рассказ кого-то из университетских его педагогов про убийство, давних еще советских времен, совершенное подмешиванием в водку метилового спирта — жуткого яда, и брат утверждал: чуть ли не пятидесяти граммов достаточно, чтобы помножить «клиента» на нуль.

Вот!

С этим уже можно, не срамясь, продолжать разговор.

— Дима, подойдешь к телефону? Алексей тебя просит.

Возникло ощущение — помощник мой не просто с Новым годом поздравить звонит.

И не ошибся.

Леша, поздравительно отметившись, начал про главное:

— Позвонил полчаса назад жене юриста, сбивчиво стала мне лопотать, что муж пока не знает, когда вернется. Спрашиваю: «Примерно хоть — через неделю? две? через месяц?» — «Ну, нет, — отвечает, — наверное, не через месяц… и вы извините, простудилась, чувствую себя плохо». Дим, откровенно морочит голову!

Лешка добавил еще в ее адрес «пару ласковых».

— Ты особо не заводись. Во-первых, этот юрист таким поведением сам на себя указывает, и может быть, он уже не на Украине.

— Так что хорошего?

— Давай сейчас о возможном, мы с тобой не Интерпол, в конце концов. Завтра свяжемся, у меня будет кое-какая информация. А ты главбуху прямо вечером сегодня звони и вызывай на послезавтра. Будем бить в лоб — по даче ложных показаний.

…

Лешино сообщение меня сначала порадовало — вроде бы, главный подозреваемый обозначился.

Однако…

Не хотелось сейчас запускать голову в активный режим, завтра еще продолжение выходных, но вот куда денешься — сигналит этот исчезнувший портсигар. Не вяжется он с юристом просто никак. Кто позарится на него, кроме коллекционера? Спрашивал еще позавчера брата насчет цены, он ответил: «сорок тысяч — максимум»; ерунда по сравнению с двумя миллионами. И конечно, можно элементарно «попасть» на продаже. А если, по другому сценарию — его Алла взяла, то какие-то серьезные подозрения у нее все-таки на Георгия есть. Почему не озвучивает?

Что-то вдруг у меня внутри воспротивилось.

— Дима, ты после завтрака сходи за хлебом, его мало на вечер.

— Ага…

Как бы сделать, чтобы не пускать в голову служебные мысли?

Не успев допить кофе, понял, что задача эта сейчас не решаема — мысли имеют инерционный ход, и иногда слишком сильный для волевого противодействия: ты думаешь, что не думаешь, но процесс идет «на заднем дворе», а потом результат объявляется.

…

Объявилось.

Реакция Георгия.

Предположим, я на его месте — взял чью-то вещь: и что — вздрогну, когда мне скажут о ее пропаже?

Нет, вид у меня будет совсем равнодушный и, конечно, — заранее приготовленный.

Какой вывод — Георгий тут непричастен?

Нет, неправильно.

Правильно — он не брал портсигар.

Следовательно, что?..

Опять стрелка на Аллу.

И уж кстати, потыкать в кнопки сейфа шариковой ручкой, чтобы запутать, эта умная женщина вполне могла…

Да каждый из них мог!

Вот напасть — всё из разряда возможного, а не фактического, и рабочая гипотеза никак не складывается.

От этого нервный дискомфорт.

Не знаю, как у других, а я больше всего устаю от собственного раздражения.

…

Выхожу из своего переулка, огибая прекрасный рококошный собор св. Климента времен Императрицы Елизаветы, вокруг очень мало людей, впереди Пятницкая, впереди… мой одноклассник с распростертыми для объятий руками.

— Димон!

Он живет рядом в Лаврушинском, мы нередко общаемся, но с последнего раза прошло уже месяца три.

Поздравляем друг друга, и приятель предлагает зайти тут куда-нибудь.

«Точек» много.

Скоро мы сидим в одной и пьем свежее нефильтрованное пиво.

Болтаем о себе — он уже с осени в аспирантуре, о друзьях по классу, и что пора собраться большим коллективом, а то мы как-то атомизировались в последние год-полтора…

Но у меня опять прорезалось «с заднего двора»:

— Слушай, ты же химик-органик?

— Органик.

— Просвети, пожалуйста, насчет метилового спирта.

— Очень опасная гадость. Зачем он тебе?

— Не исключено, с помощью этой гадости, как ты назвал, человека отправили на тот свет.

— Это элементарно.

— А трудно определить его наличие в организме?

— Ну, насчет человеческого организма я не очень большой копенгаген… — он чуть подумал: — сомневаюсь по поводу легкого обнаружения. Человек его пил в чистом виде?

— Что ты имеешь в виду?

— Не вместе с другим алкоголем?

— А если — вместе?

— Тогда только специальными методами. Метиловый и обычный этиловый структурно очень близки. Поэтому, скорее всего, нужна предварительная обработка крови на фенол, еще что-нибудь с ней и с мочой, — его голова вдруг резко мотнулась: — Фу-у, вот ты заговорил, и мне даже боязно стало сегодня вечером водки принять.

Скоро сообщат, что некие «мастера» с гордого Северного Кавказа использовали метиловый спирт для производства фальшивого коньяка. Опробовавшие его саратовские торговцы-фирмачи не умерли, но сильно потеряли зрение. К счастью, «продукт» не успел дойти до прилавка.

Поболтав еще немного, скоро разошлись по своим вечерним мероприятиям.

А мозг мой снова продемонстрировал полную самостоятельность, совершенно вдруг отключив беспокойную «следственную зону», и даже до самого утра после праздников.

Михалыч, по болезни, еще не вышел, и очень кстати — можно использовать его кабинет. Главбух должен появиться уже через пятнадцать минут.

Сразу позвонил экспертам, чтобы сориентировать на метиловый спирт, и не зря — поблагодарили за полезную информацию, однако и огорчили: по спинномозговой жидкости определили бы наверняка, а только по крови — не факт, что получится.

А Алексей, узнавший метиловую версию еще вчера по телефону, почти с порога с нее и начал:

— Я гонял всякие варианты, смотри: если его травили метиловым, значит, спирт был заранее приготовлен, причем разведен до градусов водки, а потом его незаметно подлили, так?

— Так.

— А откуда этот «приготовивший» мог знать, что хозяин не положит сразу деньги в сейф?.. Следовательно, если с метиловым подтвердится, убийца знал шифр сейфа. Согласен?

— Я сам так сначала подумал.

— А теперь?

— Два момента… постой…

Мелькнув в голове, зафиксировался очень простой вопрос.

И огорчил меня — нехорошо пропускать незамеченной такую простенькую деталь.

— Тебе, что — стукнуло в голову?

— Стукнуло, но это уже будет третий момент.

— Давай начальник, вырабатывай у меня комплекс неполноценности.

Шутит, но я знаю — иногда действительно досадует, когда я привожу неожиданные для него доводы.

— Вспомним, из этих денег юрист и главбух должны были получить по двадцать тысяч долларов каждый, а компаньон — так вообще шестьсот тысяч. Теперь представляем себе: люди приехали в хорошем настроении, им хочется выпить и, наверное, хочется есть. А тут надо из этих денег отсчитывать двадцать тысяч или, тем более, шестьсот. Ну что — обязательно сразу, а попозже нельзя? Не лучше сначала по-человечески посидеть? Это первый момент.

— Знаешь, тут явный расчет на авось. Если человек был заточен украсть два миллиона долларов…

— У него вполне мог быть запасной вариант. Это второй момент.

— Например?

— Любой способ убийства — не скрытый, а явный. Например, пуля. И мы сейчас находились бы точно в таком же положении — все подозреваются, а ничего конкретного нет.

Алексей, наморщив лоб, подумал… и неохотно кивнул.

— Давай теперь третий момент.

Но тут же, взглянув на часы, встрепенулся:

— Нет, давай позже, пора в кабинет подниматься, скоро этот тип нагрянет.

Как начать допрос мы определили еще вчера вечером по телефону: берем с него подписанное подтверждение об ответственности за дачу ложных показаний и суем, что называется — в морду, показание вдовы про «Щелкунчик».

Кто-то из исторических персонажей сказал, что неожиданно легкая победа обескураживает победителя.

Но я по этому поводу позволю себе следующее обобщение: резкая разница между ценностью результата и слишком малым потраченным на него усилием не может не удивлять.

Мы в таком именно состоянии и вернулись через полчаса к себе в Отдел.

«Давить» не понадобилось, капитуляция произошла почти сразу.

— Да, первоначально сказал неправду. Сожалею, прошу извинить.

Неготовый совсем к такому подарку, я промямлил, что «всякое бывает» и «мы внимательно слушаем».

Последовал совершенно неожиданный для нас с Алексеем рассказ.

Все трое были приглашены в Жуковку отметить сделку, и там же главбух и юрист должны были получить свои бонусы.

Их шеф отправился туда сразу, в начале седьмого, езды там, примерно, около получаса. А остальные должны были подъехать несколько позже — в районе половины восьмого-восьми — им с юристом требовалось заехать на фирму для окончательного завершения дел.

— А компаньон?

— Тоже должен был приехать.

— Он заявил, что отказался.

— Ну… мне об этом ничего неизвестно.

Дальше пошло изложение из рассказа юриста, прибывшего в Жуковку первым.

Шифр входной калитки он знал, поэтому, сделав от нее предупредительный звонок, пошел к крыльцу; на первом этаже горел свет, горел ли на втором — не запомнил. Входная дверь не была закрытой, он шагнул внутрь… в глубине большого холла за столом полубоком сидел хозяин, поприветствовав, юрист подошел, уже удивленный немного, что к нему не оборачиваются и нет ответа… Тут, по его выражению, «в сознании всё закрутилось, как на ускоренной кинопленке»: дать ему срочно воды — на столе бутылка минеральной и рядом с ней стакан… поднес, глотка не получилось — скорую вызывать, в углу телефон… уже хотел снять трубку, но… там два прибора на столе, кто-то еще здесь ел и пил… а голова, когда он попробовал дать воды — это неживая уже голова… и вдруг почувствовал — в доме есть кто-то еще — убийца?.. и сейчас вот появится! страх, дрожь по всему телу…

Бежать!

Взять стакан, на нем отпечатки пальцев…

— Я заезжал в переулок, а он выезжал. Увидели друг друга. Показывает мне разворачиваться, ехать за ним. По выражению лица понимаю — что-то серьезное очень произошло. Отъехали на километр, он мне всё рассказал. Был в полной панике. Решил, что шефа застрелили. А повесить могут всё на него — хотя стакан унес, но с обеих сторон на дверных ручках его отпечатки, возможно, еще где-нибудь — не помнит толком, касался ли бутылки или в стакане вода была.

— Вы полностью ему поверили?

— Да. Так не сыграешь. Он по натуре, по манере поведения вообще не импровизатор. Георгий у нас артистическая натура.

Добавка про компаньона показалась мне неслучайной.

— А ваш коллега сразу решил уехать в Киев?

— Сразу. У него там друзья обеспечат алиби, а я чтобы с его женой насчет записки договорился. И что мне делать?.. Решил, лучше срочно домой. Я, кстати, уверен был, что жена с внучкой дома, им билеты случайно достались — соседка предложила, у сына ее температура вдруг поднялась.

— В котором часу попали домой?

— Помню, без двадцати девять.

— А там в Жуковке оказались?

— В самом начале девятого.

— Сообщите своему коллеге в Киев, чтобы спокойно возвращался. Нам потребуется и от него свидетельское показание. Отпечатки, кстати сказать, его нигде не обнаружены.

— Ручки, — пояснил Леша, — за два дня были захватаны, их и проверять не было смысла.

— Дим, а что если это заранее отработанный колоссальный обман? Не допускаешь?

— Там был «третий момент», вспомнил? Мы козлы оба — упустили простенькую деталь: почему тот, кто планировал похищение денег, был уверен, что в доме, кроме хозяина, не будет больше никого?

Лешка замер… рот приоткрылся, взгляд ушел в никуда…

— Блин!.. Как же так, а?

— Давай не расстраиваться, а подбивать бабки с учетом всего известного.

Пришлось прерваться на телефонный звонок.

Алексей, взяв трубку, показал, что это меня.

Звонили «химики», я не сразу врубился — потому что уже очень много факторов и некоторые выпадают.

Но через несколько секунд понял «про что».

Сообщили: тонкий клейкий слой обнаружен на всех кнопках панели.

Я, на вопросительный взгляд Алексея, озвучил этот факт, и он сразу отъехал в сторону.

— Смотри, Дим, как раз эти двое и могли знать, что в доме никого не будет. Во-первых, трудно поверить, что ни один ни другой не знали об отказе Георгия участвовать в вечеринке. И этот бухгалтер сегодня опять стрелки на него перевел, заметил?

— Да, заметил.

— Во-вторых, пасынок, который среди них обретался, мог тоже сказать, что вечером у него другое мероприятие. А дальше самое главное: Алла должна была попасть к визажисту на шесть, то есть дома могла легко быть к восьми — именно тогда-когда. Поэтому ее сдвинули.

— Хочешь сказать, барышня, которая врезалась вне очереди в это время, подстава?

— А что, трудно им было кого-то подобрать?

— Не трудно, но… обрати внимание, всё сказанное можно переложить с них на Георгия — сказал, что не поедет, а в последний момент поехал, дальше — по твоему сценарию. А они говорят правду — приехали, когда был уже труп.

Лешка задумался, и в этой задумчивости пошел в туалет наполнять водой кипятильник.

Снова мне внутри некомфортно… от неспособности что-то понять, мозг нащупывает это «что-то», а оно ускользает, и просто на физическом плане ощущается противное это выскальзывание — вот опять… «клейкий слой на всех кнопках панели» — нет, про другое, но про что?.. Лешка говорил — «от пальца, запачканного клеем», но тогда были бы только кнопки шифра… не о том — лезет в голову постороннее вместо нужного… девица, надо получить от визажиста ее описание, и может быть, что-то она о себе говорила… надо, но выскальзывает совсем не это…

Чаю спокойно попить, расслабить голову… Леша с водой явился.

— Дим! А Аллу в любом случае теперь можно отбросить. В восемь ее еще не могло быть дома. Если они правду говорят, был кто-то еще, если сами преступники — тем более не она.

— Стоп! — поймал это скользкое.

— Что опять?

— Ерундой мы с тобой занимаемся — в абстракции забрались.

— В смысле?

— Правду они говорят. Ну, посуди: два умных человека разрабатывают такой вот план и не обеспечивают себя правдоподобным алиби? Хуже того, один совершает нелепый маршбросок в Киев, другой даже с женой заранее не договорился. И в то же время, они обдумали и провернули такой хитрый фортель с девчонкой. Ну, не сочетается.

Алексей хочет что-то сказать, но мешает звонок телефона.

Он опять показывает, что это меня.

Голос показался знакомым…

— Спасибо, Георгий, вас тоже поздравляю с Новым годом.

Леша нарочито поднимает вверх брови.

А я слышу вопрос — можно ли сообщить некоторую информацию по телефону или надо обязательно приезжать к нам на Петровку?

Добавляет, что она не касается третьих лиц.

Отвечаю — да, можно.

Дальше следует такая история.

Конечно, он сделал глупость, не сказав об этом сразу, но напрягли мои слова о пропаже портсигара Фаберже. Он собирает кое-что из Фаберже, а именно — каменные фигурки зверей, ему достались несколько еще от деда. Фигурок таких было много и, в том числе, много подделок, которые тоже представляют некоторый интерес. Регулярно он дает газетные объявления о покупке любых миниатюрных каменных фигурок, а люди связываются с ним по указанному домашнему телефону. Вот, за сутки до того события, то есть предыдущим вечером, ему позвонили по объявлению — хотят продать две фигурки, и по предварительному описанию они очень подходили под стиль Фаберже. Звонившая сообщила — у нее такие же три первые цифры телефона, значит, живут где-то поблизости, и сама сказала, что может подъехать к нему между половиной и восемью вечера.

Я уже догадался:

— И человек не появился.

— Нет.

— И потом не звонил.

— Совершенно верно.

— Вы можете представить номера газет с вашими объявлениями?

— Есть последний, и старых несколько есть.

— Завезите завтра, оставьте в пакете с моей фамилией на проходной.

— Могу сегодня.

— Не обязательно. Голос звонившей какого, примерно, возраста?

— Молодой совсем. Назвалась Галиной.

— А кто на фирме, и вообще из знакомых, знает о вашем коллекционировании?

— Ну, я никогда эту тему не озвучивал. Визажист, которого я рекомендовал Алле, тоже Фаберже коллекционирует — мы с ним и познакомились на этой почве. Он мог Алле обмолвится, она мужу…

— И про объявления он знал?

— Да, и сам тоже давал. Хотя по более широкому спектру изделий.

На какой-то момент я отключился, потому что стала складываться новая совсем комбинация.

На другом конце напомнили о себе покашливанием.

— Да-да, спасибо за информацию.

— Позвольте вопрос — есть шансы найти похищенные деньги?

Я с неожиданной для себя уверенностью ответил «есть».

Словно кто-то за меня произнес.

…

Алексей отнесся к новому сообщению скептически:

— Тут одно другому не мешает, а, наоборот, помогает. Как раз хорошее прикрытие было у человека с этими объявлениями, даже не исключено, толкнуло к преступному замыслу — очень удобно потом сослаться на такую историю. — Он вдруг застыл от какого-то внутреннего удивления… — Слу-шай!

— Я весь.

— А если всего одно слово заменить? Вместо «знакомый» поставить «приятель»?

— Прости, не врубился.

— Я про визажиста. И если вообще это одна компания — Алла, Георгий и визажист?

— А какая здесь каждому из них выгода?

— Деньги. Этим двоим — деньги. А ей свобода и капиталы мужа. Вот некоторой их частью она и могла пожертвовать. Сколько ей лет — сорок пять? Вспоминаем народную мудрость: «Баба ягодка опять». А какая она из себя — мы видели. И очень я сомневаюсь, что она жила тихой семейной жизнью. К тому же, супруг — выпивоха, и блокировал ее мечту жить заграницей.

Красивая выходила картинка… и, на первый взгляд, вполне вероятная.

Но только на первый.

— Знаешь, старик, какая у меня возникла аналогия?

— Какая?

— Может быть, не самая подходящая, но вроде того, что у футбольной команды лишний вдруг игрок оказался, и прямо в нужный момент перед воротами.

— Что-то я не рублю твою аналогию.

— Предположение, что Алла и Георгий пошли на убийство, — уже очень крутое. А тут еще на это страшное дело соглашается третий, причем вполне преуспевающий человек. Как-то он здесь не клеится.

— Ха, а зачем раскрывать ему все намерения? Просто могли сказать — хотят увести кое-что у богатого мужа, а ему за это вещь Фаберже, или деньги, или и то и другое. А про смерть визажист мог вообще не узнать. Или, допустим, узнал, догадался — в чем он участвовал, ну и что, сиди теперь и молчи.

Предположение без фактов — что с ним делать?

И не клеится здесь визажист, чисто психологически не клеится.

Нет.

Плохо еще, что Лешка оборвал зародившуюся у меня цепочку, пошедшую совсем в другом направлении.

А она стала формироваться методом исключения… восстанавливать надо теперь.

И «клей»… вот опять побежала цепочка.

Клей на кнопках, паста от шариковой ручки — да-да-да, есть цепочка.

Алексей укрепляет свою гипотезу рассуждением об упадке нравов, о легкости, с которой люди сейчас идут на убийство… мне фигня эта совсем не нужна…

Не надо спрашивать у него телефон — он записан и у меня, хотя надежда, что человек в половине одиннадцатого еще дома, не очень большая.

А главное, я уверен почти, что знаю звено финальное, которое — «клей».

Но только — обязательно нужно заполнить в цепи промежуток.

— Леш, звякни визажисту, пусть опишет ту самую девицу.

— Если она реально была.

— Ну всё равно, послушаем что скажет.

…

Сейчас вводить Алексея в курс дела — только себе мешать.

И пока он разговаривает, я придумываю правильный ход.

Леша, коротко очень переговорив, положил трубку.

— Ну что он?

— Яркая девица с кавказской примесью, волосы пышные твердые — интересные для работы, лет двадцати с небольшим, что-нибудь.

— Н-да. Знаешь, знобит меня слегка и носоглотка раздражена. Схожу в аптеку.

— А в наш медпункт?

— Лучше импортный аспирин куплю, растворимый. А ты пока свяжись с экспертами — что там у них с анализом на метил, когда результаты будут?

И отваливаю в кабинет Михалыча делать нужные звонки.

Возвращаюсь минут через сорок.

Лешка с возмущением сообщает, что гады-эксперты еще не приступали — у них, видите ли, не закончена более важная работа.

Еще ему пришла одна идейка, вслед той основной…

— Подожди, у меня тоже, пока гулял, кое-что образовалось, а по дороге зашел в кабинет Михалыча и три интересных звонка сделал.

— Кому?

— Сперва про другое. Когда я на отпечатки через монокуляр смотрел, они видны просто отлично, рельефно даже видны. И это благодаря клейкому слою. Твое предположение — клей от испачканного пальца — не годится, так как слой есть на всех кнопках, то есть и на тех, которые палец не нажимал.

— Нанесли для определения кнопок шифра?

— Молодец, в корень зришь.

— Блин… но тогда моя гипотеза отъезжает. Ну, а дальше?

— Дальше: кто мог заблаговременно нанести клейкий слой — тонкий, и нанести его аккуратно, чтобы почти не чувствовался? Только двое, Алла и сын, согласен?

— Дима, магнитофон!

— Я и позвонил их приятелю с телевидения. Во-первых, взял у него телефоны того третьего, помнишь?

— Который главный, кто мог помочь?

— Да. Но еще спросил: как к нему обратился звонивший — он же только обратился и передал девушке трубку. Человек вспомнил, тот начал словами «Привет старик…», потом — что есть проблема, про нее подруга лучше расскажет.

— Ну, дальше!

— Достал по рабочему телефону этого третьего-главного.

— Не звонили они ему, да?

— В тот вечер и не могли дозвониться — он был в гостях. Но не позвонили в следующие дни — вот что главное! То есть у них, чтобы отметиться, было два или больше вариантов звонков с одним и тем же магнитофонным началом.

Лешка произнес непубличное и сокрушенно добавил:

— А я, идиот, с этой своей гипотезой!

— Не переживай, ты ей меня подтолкнул.

— Как?

— Не клеился к этой истории визажист, «клеиться», «клей» — ну и побежала у меня вся цепочка. Странная штука — мозг. Я в следующей жизни в психологи пойду.

— Эх, а я… как Остап Бендер, в управдомы…

Собрался снова утешить, но Лешка продумал дальше:

— Дим, кнопки… цифры он знал, но комбинаций-то из них до хрена!

— А вот и не до хрена. Хотя мыслишь ты опять совершенно правильно — и преступник должен был заранее так подумать.

— Ну и?

— И позвонил я своему однокласснику, который в аспирантуре сейчас в МГУ на мехмате. Всего этих комбинаций, Лёша, сто двадцать четыре. Даже если набирать пять комбинаций в минуту, управиться можно за полчаса. Но если отбросить комбинации, где какая-то цифра повторяется два или более раз, таких комбинаций всего двадцать четыре.

— Погоди, у нас ведь тот самый случай?

— Именно.

— Повезло же ему!

— Только нам с тобой повезло не очень. Как доказывать всё это будем?

Скоро мы, впрочем, пришли к естественной мысли, что даже при наличии доказательств ходу дела против сына своей приятельницы Моков безусловно не даст.

— И даже, Лёш, излагать ему эту версию нельзя. Получится, мы в угол его загоняем.

— А может, наоборот, лучше, если он ее этой Алле озвучит и та угомонится?

— Не лучше. Ну, представь, что тебе подчиненные вдруг такую отвратную информацию преподносят. Как ты отреагируешь?.. Как минимум запишешь их в дураки.

— Выходит тогда, это мы загнаны в угол — и сами себя загнали. Что делать?.. Дим, а Чернышевский чего говорил?

— Чего-чего… говорил, со старшими товарищами посоветоваться надо.

— Во, с Аркадий Николаевичем!

Вообще-то я имел в виду отца и брата, и Лешка поймал мое удивление:

— Дим, он неформал, понимаешь?

— Ну и что?

— Не знаю, но носом чую. И чем мы рискуем?

Вечером, вернувшись в контору, я скажу Алексею, что у него гениальный нюх.

Но еще не вечер.

За окном только намечаются ранние сумерки, я сижу в кабинете Аркадия и досказываю нашу историю.

Меня радует интерес этого умного, опытного человека, а интерес проявился почти в самом начале.

И как дело дошло до девчонки, он позвонил кому-то из «своих», чтобы пробили ее по базе там, на Лубянке.

Вот, я договариваю последние слова, а глаза напротив превращаются в веселые щелочки.

— Эх, Дмитрий, взял бы вас прямо завтра своим заместителем! И Алексею бы хорошее место нашел.

Я отшучиваюсь.

Спрашиваю — как он оценивает это дело.

— Не скажу, что на все сто процентов, но на девяносто — оно в наших руках.

Удивлен, конечно, и жду разъяснений.

Нам приносят сваренный кофе, с ароматными струйками пара от поверхности чашек.

И пока я накладываю сахар в свою, Аркадий отвечает на звонок телефона…

Кладет трубку, чем-то очень довольный.

— А теперь, могу смело сказать, не на девяносто, а на все сто процентов. И по рюмочке, Дмитрий, по такому случаю — обязательно!

…

Девица не числилась в нашей базе данных, но в базе Лубянки она «состояла».

Двадцать два года, в неполные восемнадцать приехала сюда из Белоруссии вслед за старшей сестрой, которая уже занималась проституцией в Хаммер-центре на Пресне. Место, в то советское время, было закрытое, назначалось для зарубежных офисов и гостиничного проживания иностранцев. Валюта там просто гуляла, ей расплачивались (в том числе официально) в магазинах, барах и ресторанах, а закрытое было в том смысле, что без постоянного или разового пропуска туда не войдешь. Заведение находилось полностью под контролем КГБ и проститутки, разумеется, тоже. «Барышни» спокойно занимались главной своей работой, однако с обязанностью выполнять иногда услуги для главной конторы страны: могли использоваться для компромата семейных «западников» с целью последующей вербовки, случалось что-то и посерьезней, о чем, впрочем, не в моей компетенции говорить.

— Теперь она снимает однокомнатную квартиру и занимается, судя по всему, тем же самым. А дальше, Дмитрий, всё элементарно: вопрос только в сумме, за которую она сдаст этого парня — одного из своих клиентов, всего лишь.

«Сумма… а кто будет платить, — завертелось у меня в голове, — не мать же преступника? Про что тогда речь?»

Но прозвучало не менее странное:

— Думаю, за пятьдесят тысяч баксов она сломается сразу. Возможно, что и за меньшие деньги, но я бы не стал экономить.

Слово «экономить» совсем расстроило, и даже мелькнула мысль об умственном во мне непорядке.

А мой добрый хозяин продолжал в том же духе:

— Шестьсот тысяч компаньону вернем за вычетом десяти процентов — ниже сейчас не бывает, кто-то и пятнадцать бы вычел. — И ожидая в моем лице подтверждения, добавил: — А с мамашей за минусом тех шестисот тысяч на фифти-фифти, брыкаться особо не будет. …Вы, что, сомневаетесь, Дмитрий?

Я изобразил небольшое раздумье, чтобы мысль дошла до конца…

И не вполне еще уверенный, что вся дошла, покивал головой.

— Теперь, что касается вашей доли…

Тут я уже въехал вполне.

И вспомнив сразу скандал от отца и брата и свое им честное слово — «впредь никогда ничего», замолотил что-то про «дальше меня нет», «главное — отказ вдовы от ее претензий», однако закончил все-таки про обещание «своим» — никаких левых денег.

Как ни странно, именно этот аргумент подействовал, и Аркадий перестал смотреть на меня с удивлением.

Через два дня Моков сообщил, что расследование наше прекращено по заявлению, бывшей уже, потерпевшей.

А еще через неделю отмечали дома у нас по-старому Новый год.

Брат уже пришел вместе с женой, ждали нескольких еще гостей. Но открыв на звонок дверь, я увидел двух молодых людей, которые, назвавшись курьерами, вручили мне с какими-то бумагами пакет, где-то я расписался и услышал: «ключи в пакете».

— Какие ключи?

— У подъезда, вы посмотрите.

Оба заспешили вниз по лестнице.

Брат, стоявший за спиной, забрал из моих рук пакет и пошел в комнату, вытаскивая содержимое.

По работе мне ничего такого присылать не могли.

Я двинулся следом.

— Что там?

Брат вдруг присвистнул, еще посмотрел… и показал на балкон:

— Пошли, поглядим. Это документы на твою машину.

— Какую машину?

…

Внизу, у тротуара, стоял шикарный темно-синий Вольво.

Я бросился в объяснения.

И через несколько минут брат с отцом пришли в веселое настроение.

— Как же ты, сын, на такой дорогой тачке на работу ездить будешь?

— Понимаешь, Димка, что начальство подумает?

— Что крупную взятку взял.

— Не это главное, главное — с ними не поделился.

— Как же быть, продавать мне ее?

Брат, подумав, с тяжким вздохом, махнул рукой:

— Ладно уж, выручу. Возьму себе, а ты на мою пятерку сядешь. — И сердечно глядя добавил: — Не благодари, не чужие ведь.

* * *

Эх, позабыл совсем.

Нет, не удалось по крови обнаружить метиловый спирт.

Но сказали, лейкоцитная формула отчетливо деформирована — зараза какая-то точно была.

Content

Алекс Норк
Ноль часов по московскому времени. Новелла III