Борис Васильев

Владимир Красное Солнышко

© B. Akunin, 2015

© Васильев Б. Л., наследники, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Глава первая

1

Владимир, сын великого киевского князя Святослава, родился в мае, в Соловьиный день. Он был сыном Малфриды (по-домашнему Малуши ключницы), воспитанницы его бабки, великой княгини Ольги, и с малых лет жил во дворце при великой княгине, которая любила его и искренне считала своим внуком. А потому с раннего детства нашла ему друга для игр и забав. Звали его Ладимиром, и был он сыном погибшего в боях дружинника личной дружины княгини Ольги. И во всем огромном дворце, кроме них, не было больше ни одного ребенка, вот почему друзей окружали не только роскошь и услужливое внимание великокняжеского Двора, но и всеобщая любовь, улыбки и забота.

Может быть потому, что Ладимир был старше княжича на целых два года (в раннем детстве это очень много), а может, по иной какой причине, только оказался Ладимир очень уж упрямым, хотя и не всегда последовательным спорщиком. Вероятно, мудрая бабка-княгиня именно поэтому и выбрала его в пару к миролюбивому внуку. Кто их, бабок наших, разберет, они ведь детскую душу насквозь просвечивают своими все повидавшими очами, от которых так хочется отвести собственные, до дна прозрачные от наивности, глаза. Как бы там ни было, но если княжич говорил «брито», его приятель тут же немедленно и яростно утверждал, что «стрижено». И держался за это «стрижено» до конца, хоть ты охрипни с ним в споре. Правда, Владимир готов был спорить только до определенной черты, а потом замолкал, оставаясь при своем мнении. Однако при всех этих словесных схватках они были, что называется, не разлей вода.

Их воспитывали, как воспитывали бы законных наследников престола во всех крупных королевствах того времени. Никогда ни в чем разумном не отказывали. А когда они немного подросли, в дядьки княжичу Владимиру определили младшего брата его матери Добрыню, в общую личную охрану — троих приятелей Добрыни, богатырей Путяту, Будислава и Потока, да еще пятнадцать гридней и отроков для юношеских общих игр.

Разными были богатыри, как, вероятно, и задумывала венценосная бабка Владимира. Путята любил песни и с удовольствием их распевал, Будислав дотошно знал селян и много рассказывал княжичу и его другу о деревенской жизни, а Поток готов был сорваться в пляс по любому поводу, а чаще — без всякого повода.

У княжича Владимира было веселое и озорное детство, и это озорное веселье он сохранил на всю жизнь. О его богатырских пирах, на которые приглашались все жители Киева вне зависимости от общественного положения, вероисповедания или принадлежности к какому бы то ни было народу, складывались легенды и былины, сказки и сказания, дожившие и до нашего времени.

Великая княгиня много рассказывала ему о деяниях его отца, князя Святослава. О полном разгроме грозного Хазарского каганата, о личной отваге самого Святослава, о подвигах его друзей-побратимов Икмора и Сфенкла. Именно тогда, в детстве, Владимир и полюбил богатырей, и эта любовь прошла сквозь всю его жизнь.

К сожалению, бабушка перестаралась, что свойственно многим бабушкам. А внук в то время еще был слишком мал, чтобы отсеивать зерна от плевел, и воспринимал все как данность. Лишь позднее он понял, кем на самом деле был его отец для собственной матери.

Когда Святослав, имя которого гремело уже не только на Руси, наголову разгромив Хазарский каганат, вернулся в Киев в ореоле великих побед, за ним шли караваны с нагруженными добычей верблюдами и киевский народ кричал великому князю хвалу и славу. Княжич Владимир тоже восторженно кричал «Хвала!» и «Слава!» с Дворцовой горы и невероятно гордился, что отец раздал все народу. Всю добычу, ничего не оставив ни себе, ни княгине Ольге.

— Как славят моего отца!.. — с восторгом прокричал он своей венценосной бабушке.

— Народные вопли недорого стоят, — сказала королева русов, как называли тогда в Европе великую киевскую княгиню Ольгу.

— Но ведь я тоже кричал… — начал было Ладимир.

— Никогда не уподобляйся черни.

— Но ведь и я тоже… — робко вклинился Владимир.

— Тоже?.. — великая княгиня строго свела брови. — Это они — тоже, а ты — князь.

Вот тогда княжич Владимир и увидел, что великая княгиня недовольна своим единственным сыном. Нет, не из-за того, что услужливые гридни князя Святослава щедро разбрасывали добычу уличной толпе, это Владимир сообразил сразу. Но долго не мог понять: чем же именно она недовольна? И в его безмятежной душе это непонимание застряло, как застревает острый обломок стрелы.

2

Потом, позже, когда он надоел бабушке своими настойчивыми расспросами, великая княгиня с явной неохотой объяснила ему:

— Киев не любит твоего отца. И князь Святослав не любит Киева. Он вообще никого не любит. Он не научился этому, растратив свою молодость в бесконечных походах.

— Но ведь ему кричали хвалу и славу киевляне! Я сам слышал. И Ладимир…

— Слышал!.. — громко подтвердил друг. — Все кричали!

— Кричала чернь. Чернь всегда кричит, и вы еще услышите ее вопли. Мой сын князь Святослав это понял, почему и решил завоевать себе любовь киевлян столь простым способом. Так всегда поступали конунги варягов.

— Варягов?..

— Да, варягов! Ради подарков, которые его гридни щедро разбрасывали киевской толпе, мой сын сжег целый город и приказал водрузить на пепелище гору из тридцати тысяч голов его жителей. Женщин, детей, стариков, раненых воинов. Чудом уцелевшие беглецы добрались до Киева и рассказали мне об этом. Твой отец безжалостный варяжский конунг, а не великий князь Киевского княжения!

Великая княгиня не скрывала презрения к собственному сыну. Может быть, оно вырвалось из души помимо ее воли, хотя она всегда доселе владела собой. Презрение было столь велико, что Владимир присмирел и не решился более расспрашивать бабушку.

Он спросил об этом своего дядьку Добрыню. И Добрыня поведал ему, что в детстве сама великая княгиня прислала княжичу Святославу полоумного старого варяга. Она надеялась, что варяг расскажет сыну о доблести и славе, а он вместо этого начал толковать о варяжских обычаях, добыче и жестокости. И заставил юного наследника Киевского великокняжеского стола принять суровую варяжскую клятву.

— Какую еще клятву?

— Устрашать всех. И никого не щадить ради достижения поставленной цели.

— А какая у него была цель?

— Власть.

Добрыня столь увесисто и жестко произнес это слово, что Владимир больше вопросов не задавал.

И Ладимир тоже промолчал тогда.

А вскоре после этого разговора по повелению отца юного княжича Владимира послали княжить в Господин Великий Новгород. Великая княгиня всегда старалась спрятать его, когда приезжал Святослав. Но тогда он нагрянул неожиданно, и княгиня Ольга, когда ей доложили о нежданном госте, лишь успела затолкать внука за полог тронной палаты.

Затаившись там, он услышал тяжкий грохот кованых сапог по огромным палатам Большого дворца. И этот нарастающий равномерный грохот вдруг испугал княжича Владимира. Ему представилось, что именно так грохотали шаги варяжских конунгов…

— Я женюсь, — громко объявил великий князь Святослав, едва переступив порог. — Моя невеста — принцесса из Австрийского дома. Ее отец отдал ее, как только мои дозоры подошли к его рубежам. Со страху.

Он не сказал своей матушке ни единого приветственного слова, не спросил о здоровье, о делах, заботах и хлопотах, как издревле было принято на Руси, даже не поинтересовался, где его сын. Сиплый, навеки сорванный в надсадных криках сражений голос — отражался от стен, потолка, пола, гулко отдавался во всех палатах Большого дворца.

— Она родит мне законных сынов, которых признают все. А ее отец, повелитель австрийцев, отдаст мне всех своих лучников для похода на ромеев. И я сокрушу Византию, как сокрушил Хазарский каганат!

Это был не голос, это был рев. Одурманенный победами и щедро пролитой кровью в Хазарии, Святослав яростно делил шкуру неубитого медведя.

— Ты волен поступать, как тебе заблагорассудится, — безразлично обронила княгиня Ольга.

— Мой старший сын Владимир немедля отъедет в Господин Великий Новгород.

— Твой старший сын еще очень молод, — мгновенно собрав всю свою волю, резко ответила ему великая княгиня. — И я намерена послать его в Византию…

— Я был моложе, когда ты, великая княгиня, отправила меня княжить в Новгороде!

— Ты был настолько дерзок и своенравен, что от тебя необходимо было избавиться как можно скорее. Ты обесчестил мое имя перед всеми владыками Европы насилием над моей воспитанницей, ты оскорбил великого воеводу Свенельда, вызвав его на поединок, ты…

— Владимир поедет в Новгород.

— Владимир вырос на моих руках. К счастью, он не похож на своего отца…

— Я сказал!.. — как отрубил великий князь Святослав и, не прощаясь, вышел из великокняжеского дворца теми же грохочущими шагами конунга.

— Что нам делать, Свенди? — растерянно спросила великая княгиня своего друга и соправителя, грозного защитника Киева великого воеводу Свенельда, слышавшего весь разговор. — Он убьет Владимира в пути…

Либо княгиня Ольга забыла, что внук слышит каждое ее слово, либо хотела, чтобы он слышал все.

— Наш внук доберется до Новгорода водным путем, — как всегда спокойно и обдуманно, сказал Свенельд. — Он возьмет с собой своих богатырей, гридней и охрану. Кроме того, среди гребцов будут мои люди.

— Святослав знает твоих людей.

— Тогда это будут твои люди.

— А в Новгороде?

— Новгородский посадник Радьша пьет из моей ладони. Рядом — рубеж, и Владимира всегда успеют переправить за границы Новгородской земли.

— Но по дороге в Смоленск…

— Дорогу в Смоленск держат под присмотром разъезды младшей дружины смоленского князя Преслава.

— Но я…

— Не волнуйся, моя королева, — усмехнулся воевода. — Я переправлю в Новгород вослед за Владимиром его матушку, мою внучку Малфриду.

— Как же он там, в Новгороде? Кругом чужие, незнакомые. Другие обычаи, другие привычки…

— Среди чужих всегда свои найдутся, не тревожь себя понапрасну.

3

Владимир начал свой путь в настороженной, таинственной тишине. Молчаливые гридни переодели его в скромный наряд оруженосца и вместе с Ладимиром глухими переходами провели еще до утренней зари и в полной темноте на малую пристань. Там стояло черное судно, на которое друзей и посадили. Здесь их ожидал Добрыня:

— Дай руку. Проведу.

— Куда?

— Куда надо. Ладимир, держись за княжича. И чтоб без звука у меня!

Провел их на нижнюю палубу трехпалубной торговой насады, старательно спрятал под грудой веревок. Где-то совсем рядом лежали и богатыри, и это вселяло в княжича Владимира уверенность, что ни с ним, ни с Ладимиром ничего плохого случиться не может.

В тихой предрассветной мгле гребная насада отвалила от малоприметной пристани. Гребцы без единого всплеска опускали весла в воду, сильными гребками посылали судно вперед и столь же осторожно поднимали весла, беззвучно занося их для нового рывка. Войдя в Днепр, обогнули откос Дворцовой горы и, прижимаясь к правому берегу, повели тяжелое судно вверх по течению.

Когда судно отплыло подальше от дозорных глаз Киева, раздвинув веревки, в щель заглянул Поток. Как всегда улыбающийся от уха до уха.

— Наверх, без грохота. Скроетесь в пристройке кормчего. Княжича отведу сам.

Владимира с Ладимиром спрятали в пристройке, вскоре туда пробрался и Добрыня. Он почему-то боялся дышать на палубе и теперь шумно отдувался. Затем в пристройку без всякого уведомления вошел рослый молодец с развернутыми, широкими плечами опытного воина. Коротко, по-дружинному кивнул головой.

— Я, княжич Владимир, воевода личной дружины великой княгини Ольги. Зовут меня Яромиром, тебя, дядька Добрыня, знаю, и ты меня знаешь.

— Знаю, — сказал Добрыня. — Только почему ты не в белой с золотом рубахе?

— Белый цвет ночью заметен, Добрыня Никитич, а нам всем светиться ни к чему. Внизу на веслах не рабы, а мои воины. Все, кроме загребного и кормчего с помощником.

— Что, от этого мы быстрее плывем, что ли?

Добрыня ворчал не от ворчливости характера, а от несогласия с назначением нового защитника для княжича, защищать которого было клятвенной обязанностью его богатырей.

— Великая княгиня повелела мне доставить в Господин Великий Новгород новгородского князя Владимира целым и невредимым, Добрыня Никитич. Охота за ним уже идет, и ты, князь новгородский Владимир, на верхней палубе не появляйся.

— Это ж почему?

— Потому что опасаюсь стрел.

— Что ж, нам с ребятишками под палубами задыхаться? — продолжал ворчать Добрыня.

— Можно лежать на второй.

— А почему не на верхней?

— Потому что на верхнюю палубу стрелы залетают, Добрыня Никитич.

— Не только стрелы, но и свежий воздух тоже залетает. А мне муторно…

— Таково повеление великой княгини Ольги, — жестко сказал Яромир. — Нападения с воды не ожидаю, но мечи и стрелы должны быть под рукой.

— А где ожидаешь? — спросил Владимир. — Может быть, в Смоленске?

— Смоленский князь Преслав не признал власти Святослава и отложился от Киева.

— Смоляне частенько бунтовали, — проворчал Добрыня.

— Смоленский князь Преслав признаёт только власть великой княгини Ольги. У него добрая дружина, и туда люди Святослава и не помыслят пробраться.

— А куда помыслят?

— На Днепровские волоки. Смоленский князь Преслав обещал помощь. Отобьемся.

4

Долго, невыносимо долго плыли из стольного Киева в Господин Великий Новгород по Великому торговому пути из варяг в греки. Очень долго и очень медленно, но новгородский князь Владимир не уходил со второй палубы в сырые трюмы. Верхняя палуба чуть нависала над нею, никакая стрела не могла залететь сюда, и он понял, почему Яромир для отдыха выбрал именно вторую палубу.

Ветерка здесь хватало, и Добрыня перестал ворчать. Дремал рядом с друзьями-богатырями, изредка из-под прищуренных век поглядывая на Владимира и Ладимира.

Ночи были теплыми, звездными и ласковыми, и перед Владимиром медленно, как древний свиток, разворачивалась огромная земля Великого Киевского княжения. Бесконечные реки и речки, протоки и ручейки, озера и болота, непроходимые мрачные леса и веселые березовые рощи, полные радостного птичьего гомона, пугающе темных зарослей и неожиданного света. Распахнутые навстречу солнцу прибрежные луга, по которым бродили косули и олени, а порою виднелись и редкие селища из нескольких почерневших бревенчатых изб под соломенными крышами с обязательными погостами поодаль. Ни людей, ни скотины подле них почти не было видно, но Владимир не удивлялся этому. Он знал, сколь тяжко добывается хлеб на этой скудной земле, знал, что все, вплоть до самых малых детей, трудятся на ней от зари до зари, а домашняя скотина дорога. Ему все разъяснил Будислав, да и бабушка, великая княгиня.

Она много чего рассказывала. Много и о многом, но более всего о том, что все, все мироздание, вся красота земная сотворены Единым Сыном Господа Бога Иисусом Христом, и поэтому Владимир по ночам так любил рассматривать звездный небосвод, точно усыпанный зажженными светильниками. Его поражал порядок, царивший в небе и царивший на земле, где каждая тварь имела пищу и питье, где барс убивал косулю не ради удовольствия, а ради пропитания себе и своим детям. Все было продумано и все предусмотрено, и Владимир поражался, почему одни только люди нарушают этот порядок, убивая друг друга. Бабушка объясняла ему, что люди осуждены за первородный грех, за яблоко, которое Ева протянула Адаму в раю, но как раз в это он так и не смог поверить до конца. Он тогда согласился с ней, но сомнения упорно продолжали копошиться в его душе, продолжали скрести ее своими неутомимыми коготками.

Ведь протянув Адаму яблоко, Ева пробудила в нем любовь. А любовь всегда прекрасна. Он читал греческие мифы и знал, почему Елена протянула яблоко Парису, из-за чего и началась Троянская война. И здесь что-то не сходилось, что-то налезало друг на друга, и он никак не мог понять, то ли бабушка пересказывала ему миф о яблоке Елены Прекрасной, то ли Елена Прекрасная и есть библейская Ева, а Парис суть Адам, но тогда получалось, что все христианское учение основано на греческих мифах. А коли так, то оно не есть Слово Божие, а всего лишь пересказ древнегреческого мифа. А любовь не есть грех, а есть блаженство, ниспосланное людям.

Обсудив это с Ладимиром, Владимир рассказал о своих сомнениях бабушке. Великая княгиня очень тогда рассердилась, но привычно подавила гнев в душе своей. Хмуро помолчав, твердо сказала:

— Бог един.

— Но не у славян, — возразил Владимир. — У славян в каждом племени свои боги, нам Будислав рассказывал.

И опять великая княгиня подавила гнев ради любимого внука. Ответила, снова помолчав:

— Племенные боги славян розно несут Русь. Объединяет народы только единая для всех религия. Только единая, общая для всех вера.

— Единая? Тогда какая единая? Славянская или византийская?

Не ответила тогда великая бабка его. Ни слова. Только нахмурилась и вздохнула. И сразу же ушла в свои покои.

Ушла королева русов. А Владимир, глядя ночью в настежь распахнутое, щедро усыпанное сочными гроздьями звезд бархатное летнее небо, остался наедине с ее последними словами:

— Объединяет народы только единая религия. Общая для всего народа.

— Славянская или византийская?

Не ответила бабка. Молча ушла в свои покои.

Впрочем, ее последние слова его не тревожили. Улеглись где-то в пока еще гибких складках души, убаюкались. Но никуда не делись. Просто он отложил их на время, потому что был очень молод и еще не растерял способности бездумно смотреть в глубину неба.

Спали гребцы с помощниками, дремали дружинники, кроме их всегда бессонного командира. Спали богатыри, друзья детства и гридни-мечники. Спали все на бесконечно медленном пути из стольного Киева в Господин Великий Новгород. Не спал, кажется, один новгородский князь.

И Добрыня. Родной брат его матери Малфриды, переименованной в Малушу, дочери Люта Свенельдыча. Он всегда зорко приглядывал за княжичем. В лукавые щелочки глаз.

А Владимир надолго потерял сон с того мгновения, когда впервые разглядел, что мир людской населен разными существами. Мужчинами и женщинами, которые во всем отличались от мужчин. Ростом, голосом, смехом, волосами, походкой и… покроем самого тела. То было открытие, не только потрясшее душу, но и сотрясшее его тело. И это сотрясение лишило его сна. Он просто утратил способность спать.

Тогда ему казалось: он понял, почему это произошло и что вдруг засветилось в нем, вспыхнув, как звездочка на бархатном небосводе.

Владимир по-мальчишески наивно считал, что в нем проснулся его отец, великий князь Святослав, могучий и неукротимый. Ему приятно было думать, что именно он, Владимир, оказался единственным сыном, зачатым по горячей любви. Что отец именно в него перелил всю свою неукротимую и еще не растраченную в сражениях бешеную энергию. И что будущим законным сыновьям этого наследства не достанется. Потому что Святослав, конечно же, не любил, да и не мог любить свою законную жену, хотя она была какой-то там европейской принцессой. А раз не любил, то с великой досадой исполнял свой мужний долг. Всего-навсего с великой досадой исполнял долг, отдав всю свою любовь Малуше. И Малуша в любви и согласии родила ему старшего сына Владимира.

Как уютно мечтается в уходящем навсегда детстве. И с какой азартной радостью разбрасываются игрушки этого светлого возраста навсегда покидающего человека…

Медленно плывет насада против течения. И так же медленно поворачиваются звезды в небе. И ведь не сталкиваются друг с другом, хотя иногда и падают на землю. Бабушка говорила, что больше всего их падает в августе. Тогда начинается звездопад. Звездный праздник.

А праздники очень нужны людям. Самым обыкновенным, черни людской. Тогда эти люди забывают о своей черноте, весело смеются, весело, наравне со всем народом пьют брагу и пиво, и в каждом просыпается человек, готовый ответить на любое оскорбление, на пустяшную шутку, на косой взгляд. Он уже ощущает себя воином, он готов идти в бой, готов умереть — вот почему все площадные пиры и заканчиваются драками. Веселие на Руси рождает воинов.

Ох, как же медленно тащится насада против течения! То и дело застревает на песчаных косах, потому что на веслах сидят не гребцы, а воины, привыкшие к рукояти меча куда больше, чем к скользкому от воды веслу. Тогда вся команда и дружинники спускаются в воду и с криками стаскивают застрявшее судно. А как-то, когда насада ткнулась носом в песок, Добрыня один бросился в воду и один стащил насаду в Днепр.

— От вас крику больше чем дела, — недовольно проворчал он.

Да, такого богатыря, как брат его матушки Малуши, еще не видала Киевская земля…

У Днепра правый берег крут и обрывист, а левый — заливной. Песок река вымывает с правого берега, и Днепр медленно-медленно, на полпальца в год, сползает к закату. Об этом рассказал ученый грек, которого великая княгиня Ольга выкупила из рабства в Византии. Он неторопливо и обстоятельно разъяснял княжичу Владимиру и Ладимиру строго продуманное устройство мироздания. А они от нетерпения без конца перебивали его детскими «почему».

— Реки бегут с русской равнины, княжич, и Русь медленно, на полпальца в год, тоже сползает к закату.

— Может, там, за закатом, лучше живется?.. — тут же перебил ученого грека Владимир. — Больше войн, больше богатых городов, больше добычи, и люди довольны.

— А Русь степняки одолевают, — проворчал тогда Ладимир.

Великий воевода Свенельд однажды рассказал Владимиру, что раньше степняков было значительно меньше. Хазарский каганат стерег Волгу и не пропускал через нее кочевые орды. Просачивались только отдельные отряды, вот с ними-то и воевал великий воевода. А князь Святослав разгромил Хазарию, и с той поры Русь захлебывается от нашествия кочевников…

5

Селищ стало побольше, на полях стали появляться люди, а порою и кое-какая скотина. И Будислав тотчас же отметил, что скотина в этих местах куда хуже степной киевской.

— Зима длинная, снегов много. А сена мало, да и то бурьянистое.

— Бедно живут?

— Рожь сеют, — пояснил Будислав. — Рожь, просо, льны здесь богатые.

— И место не бедное, — усмехнулся Добрыня. — Смоленск с торговых караванов добрую мзду снимает.

— А сколько раз кривичам насмерть биться приходилось? То с поляками, то с Литвой…

— Подходим к столице кривичей Смоленску! — громко оповестил Яромир.

— Славяне — упрямые язычники, — неодобрительно заметил Добрыня.

— Да, язычники, — подтвердил Яромир. — Неплохо было бы, чтобы ты, княжич Владимир, принес жертву их главному богу Перуну.

— А где ее приносить?

— На Священном холме.

Владимир вспомнил: бабушка рассказывала, что ближайший сподвижник ее отца, Вещего Олега, поднял в Смоленске мятеж, взял под стражу смоленского князя и намеревался перехватить власть над всем войском Олега. Но смоляне восстали против изменника и заставили его идти с повинной к Вещему Олегу…

Насада ошвартовалась в Смоленске, стороже Великого торгового пути из варяг в греки. Земляные валы вокруг города, почерневшие от дождей избы, крытые соломой, крутой спуск к Днепру. Возле города в Днепр впадала речка Смядынь, где смолили суда после волоков. Добрыня пояснил, что город потому так и называется:

— По трудам людским. Смоленск.

И насада осталась на Смядыни, чтобы ее просмолили перед тяжкими волоками. Владимир же не знал, да и не мог знать, что именно здесь погибнет его любимый сын Глеб…

Яромир послал гонца к смоленскому князю Преславу с уведомлением, что доставил княжича Владимира, и просьбой принять внука великой княгини Ольги, и сразу же занялся подготовкой насады к волокам. А тем временем Владимир вместе с богатырской своей охраной и Ладимиром поднялся на Священный холм смолян-кривичей, на вершине которого стояла вытесанная из ствола могучего дуба статуя Перуна-громовержца. Владимир низко поклонился грозному богу войны и дружин, лично зарезал принесенного гриднями черного барана без единой белой отметины и щедро помазал круглый живот грозного божества еще горячей бараньей кровью.

— И ты помажь, — сказал он Ладимиру.

И Ладимир помазал тоже.

— Слава Перуну! — хором крикнули все, кто был с ними рядом. — Слава! Слава! Слава!..

Владимир вонзил окровавленный жертвенный нож в основание статуи, осмотрел валы города и вернулся на свою насаду. На речку Смядынь. Ответа от смоленского князя все еще не было, насаду старательно готовили к осмолению, и оставалось только ждать. Гридни развели костер, чтобы поджарить жертвенного барашка, а Владимир вдруг впал в глубокую задумчивость.

— О чем думу держишь, княжич? — спросил Добрыня.

— Что спросил, дядька?

— Спросил, о чем думу держишь.

— А… Много у славян богов?

— А у них каждый пень — бог. У кого Сварог, у кого — Стрибог, у кого — Мокошь, у кого еще кто-то, и у всех — Перун. Почему спросил-то?

— Подумал, когда Перуну жертву приносил: собрать бы в Новгороде Великом всех славянских богов. Славяне всех племен приходили бы жертвы им приносить, к нам бы привыкли, а мы — к ним. Может, и держава бы единая сложилась. Как мыслишь, дядька мой?

— Не богами держава крепка, княжич. Всякую державу мечи крепят.

— Мечи — снаружи, от врагов. А внутри?

— И внутри — тоже мечи. Вражина в доме куда страшнее вражины в поле, княжич.

— Ну уж… — проворчал вечно несогласный Ладимир.

— Не спорь!.. — оборвал его Добрыня.

— Если объединить все славянские племена, то и вражины в доме не будет, — сказал Владимир.

— Твоя мудрая бабка, великая княгиня Ольга, пыталась. Права им дала, законы, в дружины их стали брать. А они все равно по племенам разбежались. Вокруг своих богов жмутся и друг с другом дерутся.

— Людей всех племен собирает только вера в общего бога, — сказал Владимир. — Так бабка моя говорила. А все славяне веруют в Перуна. Все. Перун — главный, а уж потом Стрибог, Сварог, Даждьбог да какая-то Мокошь.

— Может — да, а может — нет, — вздохнул Добрыня. — Жареным запахло, чуешь? Пойдем к костру, а то в усердии гридни до угольков мясо зажарят.

До костра дойти не успели. У съезда к пристани появился боярин в шубе в сопровождении небольшой свиты с герольдом. Герольд оглушительно затрубил в рог, и боярин прокричал:

— Князь смоленский просит великого князя новгородского пожаловать в его хоромы!..

Глава вторая

1

Князь Преслав оказался немолод, кряжист, с плечами воина, но роста невеликого, почему и посматривал на богатырскую свиту Владимира снизу вверх. Одет он был парадно, на теплую аксамитовую рубаху было наброшено алое княжеское корзно с золотой застежкой на левом плече. Князь смоленский встречал их перед воротами в свои хоромы и умудрился первым поклониться новгородскому князю, что привело Владимира в смущение.

— Здрав буди, великий князь!

— Я не великий князь, — смущенно улыбнулся Владимир. — Я — князь новгородский…

— Кудесник сказал про тебя: «Великий!» А кудесник слеп от рождения своего. Сейчас он почивает. Он всегда почивает днем, а бодрствует по ночам. После трапезы я проведу тебя к великому кудеснику.

— Но еще будет день…

— Он ждет твоего появления. И наяву, и во сне. Прошу откушать, великие бояре! Прошу, прошу, прошу!..

Князь Преслав угощал дарами своей смоленской земли. Маринованным и слегка прокопченным медвежьим окороком. Чуть поджаренным нежным мясом косули с приправами из моченой клюквы и морошки. Вымоченной в рассоле зайчатиной, фаршированной еще не развернувшимися листьями хрена и молодыми елочками хвощей. Чуть тронутым душистым ольховым дымком осетром. Ботвиньей, а к ней — пирогами с вязигой. Томлеными кундюнами, а вперебивку — гречневыми блинами. Ветчиной, запеченной на кленовых листьях. Карасями в сметане, щучьей икрой с брусникой, ушицей из стерлядки. Густым отваром из перепелов с пирожками. Знаменитой смоленской кашей из толченой гречи. Славным телячьим холодцом, присыпанным травами, и — на закуску — смоленским борщом на ветчинной кожице с расстегаями. А на заедку — сладкой кашей из ячневой крупы с медом и маком.

— Вкусная у князя еда, — отметил Ладимир.

За столом князь вел беседу и как хозяин, и как старший годами. Рассказывал о древнем — старики не упомнят начала — пути из варяг в греки, на котором богател Смоленск, приводя в порядок суда после тяжелых волоков и взимая пошлину за проезд по своим землям. О бесконечных варяжских набегах на земли Господина Великого Новгорода. О драчливости новгородских жителей, привыкших давать жесткий отпор бродяжьим варяжским отрядам. О красотах земли кривичей…

— А гнездо наше не здесь, не на этом месте. Гнездо племени нашего так и называется — Гнездово, а находится оно в одном поприще отсюда.

Там родовые курганы наши, где покоятся прадеды, там главное святилище наше и там же — великий кудесник. Вот к кудеснику этому мы, отобедав и отдохнув, и пойдем с тобой, великий князь.

— Я не великий… — начал было Владимир.

— Так сказал кудесник.

— Но…

— А спорить с ним нельзя. Он волхвовать станет, порчу напустит.

— Княжич спорить не будет, — проворчал Добрыня. — Это он пока еще смолоду, не устоялся еще.

— Но я и вправду не великий!..

— Так будешь! Будешь!.. — засмеялся Путята.

— Если от лени не разомлеет, — сердито буркнул Ладимир. — А ведь может…

— В святилище к старцу-кудеснику мы пройдем только вдвоем с великим князем, — невозмутимо продолжал родовой князь кривичей Преслав. — Вы, богатыри, ты, Ладимир, и прочая охрана за чертой ждать нас будете.

— Мы — Князевы хранители, князь Преслав, — строго сказал Добрыня. — С детства великая княгиня Ольга хранить его нам поручила.

— Сила кудесника выше земных сил великой княгини Ольги, богатыри. Так что отдыхайте, коли насытились, а там и в недальний путь.

— К кудеснику?

— Да. В Гнездово.

Вышли после отдыха крутым обрывистым берегом, вверх по течению Днепра. Долго шли молча, а потом князь Преслав сказал вдруг:

— Береги славянское единение, великий князь. На нем Киевская Русь стоит, не на пришлых варягах.

— Как его беречь? — вздохнул Владимир. — Столько врагов вокруг и внутри, что никаких мечей не хватит.

— Кудесник скажет, как беречь.

И замолчал. А впереди, в кустах, показались заросшие волосами по пояс косматые волхвы, берегущие тайное святилище. Молча пошли сзади, и Владимир чувствовал спиной их тяжелое, хриплое дыхание. Так, под конвоем косматой стражи, они спустились по крутому обрыву к Днепру и остановились перед входом в пещеру, вырытую в откосе.

Владимиру показалось тогда, что стояли они долго. Потом он почувствовал на лице какое-то легкое и приятное дуновение. И из темноты раздался рёв:

— Чую!.. Чую великого князя!..

Сзади кто-то чуть подтолкнул Владимира, и он, не оглянувшись, шагнул в густую темноту пещеры.

— Странно, но я все видел, — рассказывал он впоследствии. — Все повороты, все стены, ни разу не споткнулся.

И остановился сам, почувствовав, что ему повелели остановиться именно на этом шаге.

— Красное солнышко взойдет над Русью, — послышался глухой голос, и в полном мраке Владимир вдруг увидел заросшее седыми волосами лицо, ярко горящие глаза. — Взойдет и солнышком озарит всю землю русскую. Согреет и просвятит.

Кудесник замолчал. Новгородскому князю Владимиру показалось, что по лицу старца бегут слезы.

— Только плата высока, — неожиданно тихим голосом сказал кудесник. — Своими богами славянские племена оплатят свет этого красного солнышка… — И горько вздохнул.

Исчез свет в песчаной пещере, но Владимир сразу понял, что ему следует выйти наружу, и точно знал, как это сделать, ни разу не наткнувшись на песчаные стены при частых поворотах.

— Хвала и слава великому киевскому князю Владимиру! — крикнул смоленский князь Преслав и преклонил колени перед вышедшим из пещеры Владимиром.

2

Пока смоленский князь угощал обедом гостей и водил Владимира к кудеснику, насаду их осмолили и подготовили к волокам. К рассвету она впитает смолу, и можно продолжить плавание. Поэтому они простились с гостеприимным смоленским князем, объяснив, что с рассветом направятся к первым волокам.

— Ступайте. А ты, воевода, задержись.

Яромир остался. Все уже разошлись, но смоленский князь задумчиво молчал.

— Сказать мне что хотел, князь Преслав?

— Что?

— Сказать…

— Да.

Князь Преслав вздохнул, сокрушенно покачал головой.

— Дамский волок — самое удобное место для внезапного нападения. Он длинный и извилистый. Работы там тяжелые, медленные, вязкие, потому как каждое судно по-иному перетаскивать приходится. Даже охрана этим тяжким трудом занимается. А готовность воина жарким потом истекает, и сам это знаешь, и враги это знают.

— Знаю, князь Преслав.

— Я к волокам своих дружинников направил — вроде как рабочую ватагу. Велел им мечи да стрелы до времени припрятать. Если там какой перехват намечен, так на их помощь можешь без опаски положиться.

— Прими мою благодарность, князь Преслав.

— Ступай, воевода, — вздохнул князь кривичей. — И помни, что я сказал.

Яромир молча поклонился и вышел.

Гридни и стража, вернувшись после княжеского пира на насаду, сразу же завалились спать. Добрыня прилег на верхней палубе. Он не спал, искоса наблюдая за молчаливым Владимиром. Заметил вдруг, что его питомец улыбнулся и приветливо замахал рукой.

— Кому машешь, княжич?

— Князю смоленскому Преславу. Он провожать пришел и почему-то стоит на коленях.

— Почему-то… — усмехнулся Добрыня. — А как ему еще стоять, прощаясь с великим князем?

Владимир помолчал. Потом сказал нехотя:

— Нагадал мне этот кудесник, что будто бы стану великим князем.

— А мне ты, стало быть, не веришь, — с обидой вздохнул дядька. — Тебе кудесник нужен.

— А я верю кудеснику, — подхватил Ладимир.

— Не хочу, — объявил вдруг Владимир.

— Чего ты не хочешь?

— Знаю, что буду великим киевским князем, мне еще бабка моя, великая княгиня Ольга об этом говорила. Потом — ты, дядька мой. Потом — этот кудесник в пещере.

— Будешь, будешь ты великим князем, — очень серьезно сказал Ладимир.

— Будет, — снова усмехнулся Добрыня.

— Через кровь шагать? Это ж сколько прольется крови безвинной ради великокняжеского престола!.. Стоит ли он того, дядька мой?

— Стоит, княжич, стоит.

— А мне мнится, что нет, не стоит. Кровь куда больше важит, чем спесь княжеская, дядька ты мой дорогой. Куда больше…

— Ладно, спи, — с неудовольствием проворчал Добрыня. — Без крови на Руси ничего не случается.

— А почему?

— А потому… — начал было Ладимир.

— Спать!.. — рявкнул Добрыня.

Все примолкли.

И снова медленно тащилась тяжелая насада против течения. Привыкшие к мечам и сражениям дружинники Яромира изнемогали на веслах, и кормчий своей волей распорядился об их отдыхе через каждые три часа. Неугомонный Поток-богатырь был этим очень недоволен, почему и обратился сразу к княжичу:

— Так мы до заморозков тащиться будем!

— Надо же гребцам отдохнуть, Поток.

— Надо.

— А твои богатыри на что тут? Добрыня, поднимай всех — и на весла, пока гребцы дух переводят!

— А что? Разомнем силушку!.. — сказал Добрыня, поведя мощными плечами. — Не скучай, княжич.

Насада сразу пошла быстрее, не отстаиваясь через каждые три часа. Богатыри легко управлялись с веслами, на всю округу распевая песни.

— Время богатырей, — заметил Ладимир.

Владимир улыбнулся:

— Порою ты говоришь верно.

Это время и впрямь оказалось временем богатырей. Богатырская сила и отвага стали примером для всей Киевской Руси, и во многом благодаря его отцу великому князю Святославу, сокрушившему Хазарский каганат. О нем слагали песни и былины, его мужеством и мужеством его сподвижников восхищались киевские отроки, мечтавшие когда-нибудь пополнить ряды его не знающих поражений дружин. Мечтали о мече, битвах и славе…

Дни были длинны, а короткие ночи светлы и таинственно-тихи. Все спали по три-четыре часа, и этого хватало, чтобы грести без отдыха. Просто богатыри меняли гребцов, а гребцы — богатырей, и эти дружеские подмены тоже были для Владимира чем-то новым и необычным. Он обладал не только удивительной памятью, но и способностью подмечать даже крохотные изменения в общем потоке жизни.

Так догреблись до реки Ламы, притока Днепра. От ее волоков начинался сложный и извилистый путь через волоки в иные реки и озера, за которыми лежали земли самого Господина Великого Новгорода, а за ними путь пролегал и далее, к холодному Балтийскому морю. На волоках трудились рабочие артели под руководством опытных мастеров, получавшие от соседних княжеств еду, а с проходящих по волокам судов — плату, за которую и работали. Экипажи судов при этом обязаны были помогать мастерам волока без всякой оплаты.

В устье Ламы неожиданно остановились под крутым песчаным обрывом.

— Чего это вдруг весла сушить вздумали? — удивился нетерпеливый Поток.

Никто не успел ему ответить, как в пристройку кормчего вошел Яромир.

— На порогах ожидаю боевой встречи с неприятелем, — сказал он. Дозоры князя кривичей Преслава донесли ему о тайных передвижениях воинов князя Святослава. — Добрыня Никитич спрячется с княжичем Владимиром и Ладимиром под второй палубой. Остальные богатыри будут помогать на самом волоке. Мечи припрятать, чтоб под рукой были.

— А я, значит, там, на мокрых досках, — с глубокой обидой проворчал Добрыня. — Я — там, в сырости, а моя дружина — тут, на ветерке. А я один…

— С мечом уже не один, — Яромиру очень нравился Добрыня, и он всегда говорил с ним, припрятав улыбку. — А если кто из воинов князя Святослава в насаду заглянет? Тогда биться будешь насмерть, хоть лежа, хоть на карачках. Тебе, Добрыня Никитич, великая княгиня Ольга защищать его поручила, а мне — решать, кто, где, когда исполнять это будет.

В первом в своей жизни сражении, которых оказалось впоследствии предостаточно, княжич Владимир не только не участвовал, но даже и не видел его. Он его слышал. Слышал звонкие удары мечей, последние всхлипы умирающих, стоны раненых и дикие крики. Он лежал под двумя палубами, и сердце его замирало не столько от страха, сколько от собственного бессилия.

«А у меня вокруг Днепровских порогов сперва рабов с поклажей в цепях переводят, — подумал вдруг Владимир и в думах своих впервые сказал о Киевской Руси “у меня”, не обратив никакого внимания на собственную оговорку. — А уж потом волокут и сами суда…»

В трюм насады заглянул Путята:

— Ты живой там, Добрыня?

— Жив покуда.

— Ну так на солнышко вылезайте. Отбились мы.

Подошел и Яромир.

— Большие потери? — спросил его Владимир.

Спросил первым, хотя по возрасту был младше всех. Странно, но он все больше и больше ощущал себя хозяином всей этой огромной земли. От пенистых Днепровских порогов до свинцовых вод озера Нево. С каждым взмахом вёсел насады он, всегда такой светлый, приветливый, любивший шутку, острое словцо, шумные пиры, становился все угрюмее. Что-то менялось в нем, словно старая тетива лопнула и судьба неторопливо натягивала на его открытую всем душу новую, тугую тетиву.

— У меня один убит, двое ранены, — доложил ему Яромир, тоже внезапно почувствовав право новгородского князя на старшинство. — В дружине смоленского князя потери больше. Шестерых убили, троих ранили. Воздадим погибшим последнюю хвалу, тризну справим и дальше двинемся. Добрыня Никитич, помоги своими богатырями рабочей артели.

— Добрыня поможет рабочим артелям, — сказал Владимир. — А тризну по погибшим будем справлять, когда пройдем пороги. На Ильмень-озере.

— Что-то княжич всеми распоряжается? — с неудовольствием спросил Будислав.

— Ты, что ли, распоряжаться хочешь? — задиристо вскинулся Ладимир.

— Не трожьте его, — негромко предупредил Добрыня. — Он ярмо примеряет.

— Какое ярмо?

— Великокняжеское. Самое тяжелое и самое тесное. До задыха.

Странное напряжение, вдруг охватившее Владимира, отпустило его, как только насада неторопливо вплыла в озеро Ильмень. Огромное, с пологими берегами, внешне очень спокойное и приветливое, оно обладало коварством, рассказы о котором из поколения в поколение передавались жившими на его берегах рыбаками. Открытое всем ветрам, озеро Ильмень часто превращалось в бушующую водную стихию. И тогда гибли суда, лодки, товары и люди. И угадать капризный нрав озера пока не удавалось никому, даже самым опытным и прозорливым рыбакам.

— Родина предков моих! — громко провозгласил Владимир. — Родина прадеда Рюрика, родина прадеда Олега, за мудрость свою прозванного Вещим! Во славу их — наш пир семидневный и наши песни!

Попировать не успели. Неожиданно от двух низменных берегов озера, заросших камышом, почти одновременно отчалили две лодки. Быстро и расчетливо они шли наперерез их судну.

— Прикрыть князя Владимира! — крикнул Яромир. — Лучникам бить по гребцам, мечники, к бою!

Добрыня тут же сграбастал княжича, подмял под себя, хотя Владимир отбивался изо всех сил и кричал:

— Лук!.. Лук и стрелы!..

Лучники великой княгини Ольги били по лодкам неспешно и только прицельно. Атакующие лодки качало на волнах, покачивало и насаду, и далеко не все стрелы попадали в цель. Однако лодки уже начали разворачиваться к берегам, чтобы отойти подальше от стрелков. Тут и новгородский князь сумел выкарабкаться из-под Добрыни:

— Лук мне!..

Будислав, первым оценив малые силы неизвестного противника, кинул княжичу свой лук и колчан со стрелами:

— С колена бей, княжич! Меньше качает.

— И мне лук!.. Мне!.. — кричал Ладимир.

Атаку отбили быстро. Получив отпор, лодки, с трудом развернувшись на волнах, спешно ушли в камыши. Но за это время Владимир успел расстрелять полколчана.

— Неужто Святославова засада? — спросил Добрыня. — Не верится что-то…

— Ушкуйники, — пояснил Яромир. — Привыкли дань взимать с проходящих купцов.

— И нарвались! — засмеялся Путята.

— Не разобрались, — усмехнулся Яромир. — Насада-то у нас торговая.

— Я же и говорю, что нарвались!

— Значит, больше не сунутся, — подытожил Будислав.

— А теперь — тризна, пир, песни, веселье! — странным еще для себя тоном («княжеским», как определил Добрыня) повелел будущий великий князь Владимир.

Он был счастлив. Он участвовал в своей первой битве, он стрелял и в него стреляли. И всю жизнь потом Владимир отсчитывал свои сражения с битвы на Ильмень-озере.

Отплыли в сторону от привычного пути следования судов, остановились в непролазных зарослях камыша, чтоб никто не мешал, и за всем этим не заметили, что быстроходный струг под добрым парусом и с двумя парами опытных гребцов скользнул мимо, держа направление на Господин Великий Новгород.

Семь дней пировали — дым коромыслом. Добрыня подстрелил в роще косулю, Будислав и Ладимир выволокли на берег двух пудовых сомов, мирно поджидавших лягушек в камышах. И первым, кому воздали громкую хвалу и славу, был воевода великой княгини Ольги Яромир. А потом распевали дружинные и богатырские песни, хохотали до слез над ядреными шутками Путяты, неутомимо плясал Поток…

На восьмой день встали тихой озерной зарею, когда вода чуть подсвечивает от еще не появившегося на небосводе солнца, когда чуть холодит плечи то ли легкий рассветный ветерок, то ли крепкий вчерашний хмель. И молча — шуметь не хотелось, да и невозможно было шуметь над еще спящим озером — выплыли из камышей и неспешно тронулись к землям Господина Великого Новгорода, которые начинались чуть выше устья Ловати.

Князь новгородский Владимир уверенно плыл к своему первому княжескому престолу.

И лишь на второй день пути по Ловати их неторопливую насаду встретил распашной быстроходный струг. На корме сидел великий киевский воевода Свенельд. Повелел остановиться, Владимиру — пересесть в струг, а стругу — плыть к берегу. И как только пристали, сошел на берег, жестом пригласив Владимира следовать за собой.

— Я — с дурными вестями.

— Говори, великий воевода.

Свенельд вздохнул.

— Твоя бабка великая княгиня Ольга окончила трудные дни свои на этой земле.

— Как?!

— Еще не всё. Матушка твоя Малфрида пропала без вестей.

— Куда пропала? Матушка моя пропала? Как так — пропала?

— Навсегда.

— Навсегда, — горько повторил Владимир.

Помолчали, скорбно склонив головы.

— И еще не всё, — сурово продолжил великий киевский воевода. — Святослав хочет поделить Киевскую Русь между сыновьями на уделы.

— Передерутся, — усмехнулся Владимир.

— Возможно, — согласился Свенельд. — Но после того, как совместно расправятся с тобой.

Владимир тяжело вздохнул:

— Матушки моей больше нет. И бабки больше нет. Советчика моего.

— Нет королевы русов, — вздохнул и Свенельд. — Опустела наша земля. И закачается все.

— Может, об этом и говорил мне слепой кудесник в пещере над Днепром?

— Они считают тебя незаконным, — вдруг сказал великий воевода, не обратив внимания на его слова. — По повелению Святослава я вынужден буду служить его старшему сыну.

— Но…

— Помолчи. Новгородцы и рады бы тебя защитить, но у них не хватит на это сил. Я оставил для тебя золото. Уйдешь вместе с охраной за рубеж, наймешь на это золото варягов и вернешься в Новгород, когда начнется кровавая свара на Руси.

— Я понял, великий воевода.

— Воевода… — Свенельд невесело усмехнулся. — Расстаемся навсегда, так что узнай правду из первых уст. Твоя мать Малуша — моя внучка, дочь моего сына Люта Свенельдыча. Стало быть, я — твой прадед. И нещадно мсти тому, кто осмелится сказать, что ты — сын рабыни. Прощай, внук.

Он крепко обнял растерявшегося от этих новостей Владимира, прижал к груди.

— И помни: вовремя скрыться за рубеж и вовремя вернуться с нанятыми варягами.

Глава третья

1

В двух поприщах от Великого Новгорода новгородского князя на распашной четырехвесельной ладье встретил посадник Радьша. Уже в летах, как и положено быть посаднику, но еще сохранивший живость и ироническую усмешку в глазах.

— Буди здрав, великий князь!

— Не великий еще. Не спеши.

— Смоленский князь Преслав первым поздравил тебя, а ему виднее.

— Первым поздравил я, — вдруг вылез Ладимир. — Еще в детстве, когда…

— Первым поздравил меня мой дядька Добрыня Никитич. И сказал, что на Руси за власть платят кровью. А я не хочу крови. Не хочу. Так что лучше расскажи, как меня в твоем вольном городе встретят.

— Перебирайся на мою ладью, великий князь. Тут все тебе и поведаю.

Неожиданно в их добродушную беседу вмешался Яромир.

— Великая княгиня Ольга повелела мне, воеводе Яромиру, доставить великого князя Владимира в Господин Великий Новгород. А он — за твоей спиной, посадник. Стало быть, повеление великой княгини еще не исполнено. Оно будет исполнено только тогда, когда я доставлю великого князя в Новгород и когда буйные новгородцы признают его власть, — непреклонно сказал он.

— Великая княгиня закончила свои дни… — со скорбным вздохом начал было посадник.

— Знаю, — брови Яромира сурово сошлись на переносице. — Княгиня закончила свои светлые дни, но не отменила своего повеления.

— Это справедливо, воевода Яромир. Повеление великой княгини должно быть исполнено.

— Тогда, посадник, насада станет впереди. Ты, посадник Радьша, можешь пересесть на насаду, гребцы тоже, а ладью привяжем к корме.

— Все слышали? — спросил посадник своих гребцов. — Исполнять повеления воеводы великой княгини Ольги без промедления.

Гребцы перебрались на насаду, лодку привязали к корме, и по команде Яромира гребцы подняли весла.

Здесь не ожидалось никаких нападений, и потому Владимир вместе с посадником сидел на верхней палубе. Впрочем, рядом находился Добрыня, всегда готовый прикрыть нового новгородского князя.

— Твой отец, великий князь Святослав тоже начинал свой путь к великокняжескому престолу в нашем городе, — неожиданно вспомнил посадник.

Он явно нащупывал тропу к будущему разговору. Это Владимир понял.

— Разве с тобой не говорил великий воевода Свенельд, посадник?

— Воевода оставил для тебя золото.

— Оно поможет мне в твоем городе?

— Нет. Это золото проложит тебе дорогу к стольному граду Киеву.

«Лукавит, — подумал Владимир. — Зачем? Что он хочет получить от меня?» И спросил:

— А как меня встретят в Господине Великом Новгороде, посадник?

— Так, как в Новгороде исстари всех киевских князей встречают. Ну, заорут, конечно, что никакой князь им не нужен, что сами со всем миром управятся, — добродушно ответил Радьша. — Ну, подерутся, конечно. А так все ладно. Когда драться начнут, ты, князь, свое слово скажи. У тебя найдется такое, чтоб звучно отозвалось?

— Найдется, — улыбнулся Владимир. — У моих богатырей давно уж кулаки чешутся.

— Ну и славно.

— А коли до смерти прибьют?

— Значит, сам виноват. Противника, княжич, нужно по силам выбирать.

И так сказал, что Владимир сразу все понял.

— Об этом и говорил с тобой, посадник Радьша, великий воевода Свенельд?

— Поговорили по душам. Ты уйдешь за рубеж, как только новоявленные удельные князья зашевелятся в жалованных им гнездах.

— Они пограбят Господин Великий Новгород, посадник Радьша.

— Пограбят, но — в меру. Уберут моих людей, но меня вряд ли тронут. Я лицо выборное, за меня не только новгородцы вступятся. Уйдут и начнут целиться друг в друга. А тут ты вернешься с варяжской дружиной.

— Варяжской?

— А зачем нам усобица?

— Вот и прольется кровь, — вздохнул Владимир. — Много прольется крови, посадник.

— Много, — согласился Радьша. — Твой дядька Добрыня Никитич правду тебе сказал. Власть без крови не добудешь, великий князь.

— Я еще не великий князь.

— Тебе это предрек слепой кудесник в селище Гнездово под Смоленском.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Но мы одни были в пещере.

— Слухами русская земля дышит.

Владимир вздохнул, сказал с горечью:

— Не по плечам ноша.

— Богатыри помогут. Покойная великая княгиня Ольга всех богатырей под тебя собрала.

— Бабки у меня больше нет, посадник. И матушка моя пропала.

— Знаю, князь Владимир.

Помолчали. Потом Владимир, еще раз горько вздохнув, произнес:

— Ну, веди в княжеский дворец.

— Туда нас и везут.

Княжеский дворец располагался за городской чертой, почему новгородцы и не обращали на него никакого внимания. Кормчий знал к нему протоку, и тяжелая торговая насада вскоре там и ошвартовалась. И все быстро, чтобы не привлекать внимания, сошли на берег. В том числе и воины Яромира.

— Разве ты не возвращаешься в Киев? — Владимир был очень удивлен.

— Повеление великой княгини не может быть отменено, новгородский князь.

Эта новость обрадовала юного новгородского князя. Он сразу понял, что опытная, проверенная в боях дружина расчетливого и решительного Яромира поможет ему справиться с неукротимым свободолюбием новгородцев.

— Я выеду в Новгород через два дня. Ты со своей дружиной останешься здесь.

— Я знаю, когда мне появиться, князь.

Передохнув, все обдумав и обговорив с Ладимиром, новый новгородский князь все же долго не мог собраться с духом. На это как раз и ушло целых два дня.

— Корзно великокняжеское накинуть не забудь, — посоветовал Ладимир.

— Зачем? Я не великий князь.

— Будешь. Если накинешь.

Лишь на третьи сутки Владимир вместе с Ладимиром выехал в Новгород, оставив Яромира с дружиной на Княжьем Дворе.

Он сразу ожидал яростного отпора, драки — но новгородцы пока никого не тронули, хотя на вечевой площади их было предостаточно.

— А говорили — «новгородцы», — проворчал Добрыня. — Тут и не подерешься…

В княжеском дворце Владимир по совету Ладимира все же надел парадный княжеский наряд, украшенный присланным из Византии золоченым оружием. Он очень волновался, в голове было пусто, и о чем говорить со своенравным новгородским народом, он не знал. Но был уверен: сказать какие-то слова просто необходимо…

— Говори от сердца, — посоветовал Ладимир.

Так он и не придумал ничего путного. А тут прибыли тиуны посадника с герольдом и трубачом. Ждать больше было уже невозможно, площадь бурлила, гомонила, ругалась, а кое-где уже и дралась для разминки и поднятия настроения. И новый новгородский князь вышел к посланцам и покорно поплелся в торжественной процессии, понимая, что он проиграл свой первый день.

Ревела труба, кричал герольд:

— Дорогу князю Владимиру Новгородскому! Дорогу князю Владимиру Новгородскому!..

Пропустили. Даже на помост перед палатой, в которой заседали реальные правители Господина Великого Новгорода, «Золотые пояса», подняться помогли. Правда, Владимир не видел, кто именно. То ли новгородцы, то ли богатыри, то ли Ладимир, то ли тиуны посадника.

Вновь взревела труба. Смолк гомон на площади. Потом герольд прокричал:

— Посадник Господина Великого Новгорода представляет вам, новгородцы, князя Владимира!

И тут началось…

— Не желаем его! — вразнобой заорала площадь. — Незаконный он! Незаконный!.. Сирота безродный, сирота!.. Вон ублюдка!..

И почему-то сразу же вспыхнула драка. Кто кого бил, Владимир не понимал. Все били друг друга.

— Пошли богатырей, — сказал ему посадник.

— Ступай, дядька, — повелел Владимир Добрыне, стоявшему за его левым плечом.

— Ну что, ребята, разомнемся малость для порядка? — спросил Добрыня.

И первым стал неторопливо спускаться с помоста. За ним шли Поток, Будислав и Путята. Четырьмя волнорезами они разделили столпившихся у помоста новгородских ротозеев и вышли на простор вечевой площади, на которой непонятно кто, кого и за что именно бил.

И драчуны стали падать один за другим как подкошенные. Такого Новгород еще не видывал. Богатыри били не задумываясь, не готовясь и как-то неспешно, что ли. Троих убили насмерть, четверых сбросили в Волхов, двое из них утопли. И площадь замерла.

— Ну и бьют!.. — ахнул Ладимир.

— Останови, князь, — сказал посадник. — Они полгорода перебьют.

— Не отзывай! — крикнул Ладимир. — Пусть колотят, чтоб знали нас тут!..

Отозвать своих богатырей Владимир не успел. Площадь внезапно взревела каким-то иным ревом, яростным и негодующим. Откуда-то вдруг появились мечи, копья, дреколье. Из толпы неожиданно выдвинулись рослые молодые мужчины, широкие, развернутые плечи которых наглядно доказывали их умение не только сражаться, но и навязывать противнику свою манеру сражения в этом городе.

— Отзови стражу, князь Владимир! — громко крикнул посадник. — Немедля отзови стражу!..

— Добрыня! — что есть силы заорал новый новгородский князь. — Уводи богатырей! Уводи!..

— Уводи, Добрыня!.. — кричал и Ладимир.

Добрыня не успел отдать приказ, и его бы смяли на вечевой площади, но…

Раздался согласный топот копыт, и на площадь, давя тех ротозеев, которые не успевали уступить дорогу, карьером вылетела добрая сотня конников Яромира. Промчавшись по периметру вечевой площади, конники Яромира развернулись перед палатой «Золотых поясов». Середина площади быстро стала пустеть, и первыми с нее исчезли рослые молодцы с развернутыми плечами профессиональных воинов.

На площади стало непривычно тихо. Казалось, буйные новгородцы и дышат-то через раз.

И все замерло.

— Что молчишь? — шепнул Ладимир.

— Говори, князь, — твердо сказал посадник.

— Да, незаконный я сын, — тихо и не очень уверенно начал новый новгородский князь, но замершая площадь слышала каждое его слово. — Но я — законный внук. Законный внук великой киевской княгини Ольги. Великий воевода Свенельд сказал мне, что оставила она этот свет, нет ее больше. Нет моей бабки, королевы русов. И матушки моей больше нет. Пропала моя матушка. Вот теперь я и вправду сирота.

Он замолчал. Молчала и площадь.

— Мой отец, великий киевский князь Святослав разделил Киевское Великое княжение на уделы. Старшему сыну, Ярополку, отдал Киев, Олегу — Овруч. И сам отказался от Великого Киевского княжения, заявив, что построит собственное княжество в Болгарии. Как по-вашему, что сделают братья в первую очередь? Первым делом они объединятся, чтобы совместными силами уничтожить меня. И вас. Вас, вольные жители Господина Великого Новгорода.

Он опять замолчал, ожидая, что новгородцы отзовутся возмущенными криками. Однако площадь упорно помалкивала, предпочитая слушать.

— Говори, княжич… — шепнул Ладимир.

— Новгороду своими силами от них не отбиться. А взяв город, победители отдадут его на разграбление. И я, рассудив, решил временно укрыться за рубежом. Там найму бывалых варягов и вернусь с ними, чтобы утихомирить моих чересчур воинственных братьев.

— А зачем тебе уезжать, князь? — крикнули из толпы. — Варягов и здесь нанять можно.

— Чтобы они грабили вас или других мирных славян? Нет, новгородцы, я найму не просто варягов. Я найму воинов, которых там достаточно. И положу им плату не только за помощь, но и за то, чтобы никого из славян не трогали. А освободив наш с вами вольный город, поведу их на братьев. Разгромлю Ярополка и Олега в боях, возьму Киев и заставлю всех признать меня великим киевским князем!

Площадь глухо зароптала. По ропоту невозможно было понять, согласна она с новым новгородским князем или нет. И Владимир выкрикнул:

— За помощь, оказанную мне, я пожалую Новгороду охрану и порядок, одарю новыми свободами, золотом и правом вольной торговли!

— Хвала князю Владимиру! — громко, на всю площадь выкрикнул Ладимир. — Хвала и слава!

— Князю Владимиру хвала и слава! — поддержал его Добрыня.

И площадь не очень дружно, но подхватила:

— Хвала и слава!..

— А сейчас пир! — громко объявил посадник. — Гуляй, народ новгородский!..

Площадь взревела восторженными воплями. Это была именно та разрядка, которую все ждали.

— Ух, пронесло… — выдохнул Ладимир.

Через два дня после того знатного пира Владимир со своими богатырями и верным Ладимиром выехал за рубеж. На туманном рассвете, тихо и незаметно. И очень многие в Новгороде думали, что он просто сбежал…

Яромир отказался идти с ним за рубежи земель Великого Новгорода. Отошел со своей дружиной в порубежные леса, где и приготовился ждать возвращения князя Владимира.

2

А за полгода до этого побоища на вечевой площади Господина Великого Новгорода старший сын Свенельда Мстислав Свенельдыч, убийца великого князя Игоря, прозванный за это жестокое деяние Лютом Свенельдычем, отец Малуши и Добрыни, выехал на охоту в древлянские леса.

Мстиша считал себя самым счастливым человеком на земле. С благословения отца, великого воеводы Свенельда, и с согласия древлянского князя Мала он взял в жены приемную дочь Мала красавицу гречанку Отраду. Мстислав Свенельдыч жил с нею в ладу и любви, и она в любви и ладу родила ему нежную Малушу и богатыря Добрыню.

Киевские сторонники князя Игоря не только прозвали Мстислава Свенельдыча Лютом, но и дважды пытались убить Отраду. Свенельд предлагал спрятать Отраду у великой княгини Ольги, но Отрада сказала, что она не оставит мужа, а вот детей на всякий случай следует переправить в Киев. С помощью торков, отвлекших внимание от северных путей, Свенельду кое-как удалось перевезти внучку и внука под опеку великой княгини.

Шли годы, Отрада и Мстиша Свенельдыч жили спокойно и счастливо в неприступном замке князя Мала под надежной охраной его дружинников.

Счастье расслабляет, о чем не раз говорил им великий воевода Свенельд. Говорил, объяснял, предупреждал, приводил примеры из собственной жизни. Особенно Мстише, потому что именно его рука оборвала жизнь последнего Рюриковича.

И это ведь Мстише, а не Отраде, захотелось глухаря в чесночной подливе с маринованным черносливом. Отрада сказала, чтобы Мстиша взял охрану, он, конечно же, пообещал, но никакой охраны брать не собирался. Леса были князя Мала, здесь никто, кроме него, не имел права охотиться. А Мстислав Свенельдыч знал токовище глухарей, и время было подходящим, поэтому он выехал один, прицепив меч к поясу скорее по воинской привычке, чем по необходимости.

Подъезжая к сухим болотам, где любили токовать глухари, он услышал голоса. Понял, что охотники, и перехватил их на небольшой поляне.

Охотников было десятка два. Конечно, следовало сначала посмотреть на них, а уж потом выезжать на поляну, но Лют был отчаянным воином, к тому же чувствовал себя в этих лесах хозяином, а потому и окликнул со всей строгостью:

— Чьи вы люди и откуда будете?

— А сам-то кто таков, чтобы спрашивать? — нагло поинтересовался какой-то парень.

— Я зять древлянского князя Мала, в лесах которого вы охотитесь.

— Лют Свенельдыч? — спросили из-за куста.

Оттуда выехал молодой человек в одежде простого дружинника, но в нарядной шапочке с пером.

— Да, Мстислав Свенельдыч…

— Убийца великого князя Игоря?

— Я…

Мстише не дали договорить. Раздался общий рев, из которого вырвался возглас:

— Смерть убийце великого князя!

Мстиша выхватил меч. И вовремя: на него уже бросились двое. Он легко отбил их удары, ударил сам, свалив одного из нападавших, развернулся ко второму, и тут на него навалились впятером. Он сумел поразить еще троих, но из его рук выбили меч. Мстиша поднял коня на дыбы, свалил им еще одного челядина, однако силы были слишком не равны. Его ударили мечом в спину, сбросили с коня и…

И все было кончено.

Свенельд ни словом не обмолвился Владимиру о подлом убийстве его деда. С убийцами он должен был расправиться сам.

И он — расправился.

3

Совместные силы Ярополка и Олега ударили по Господину Великому Новгороду. Новгородцы не сопротивлялись, объединенные силы княжичей вошли в Новгород, немного пограбили, заменили выборную власть своими людьми и ушли восвояси. Владимира там не оказалось, поход был затеян впустую.

Владимир же тем временем искал варягов, и его глашатаи во главе с Ладимиром надрывали глотки на всех городских площадях. Изнывавшие от безденежья и безделья воины-профессионалы спешили на зов глашатаев со всех сторон.

Их встречал Добрыня со своими друзьями. Предлагал положить на землю мечи и ножи, а потом распределял варягов, исходя из силы и роста.

Дальше все зависело от самого варяга. Против него выходил кто-либо из богатырей и без разговоров сразу же бил кулаком. Если варяг после удара вскакивал и тут же бросался в бой, его брали в дружину. Если уклонялся от схватки, безжалостно исключали из числа наемников.

Годных записывал Ладимир. И всех претендентов при этом запоминал:

— Этот уже сватался, Добрыня Никитич.

Выгоняли с улюлюканьем.

Это длилось не один день и не одну неделю. Владимир не торопился, желающих служить под его командой было предостаточно, а введенный Добрыней принцип отбора позволял определять самых упорных и самых умелых.

Отобранных проверяли не только кулаками. Пройдя кулачное испытание, они проходили затем и испытание в поединках с богатырями на учебном оружии. И только после этого учебного боя зачислялись в дружину по рекомендации хотя бы одного из приятелей Добрыни или его самого.

Так отсеивались нестойкие. И оставались только те, кто и вправду не боялся ни боли, ни крови.

Владимир вернулся из-за рубежа вскоре после ухода братьев-княжичей и вернулся с двумя тысячами закаленных в боях варягов. Разместил он их не в городе, а в трех поприщах от него, чтобы не возникало никаких осложнений ни с новгородцами, ни с новгородской властью. Повелел командиру варягов ничего не предпринимать без его указаний, оставив с ними для контроля Ладимира. А сам приехал в Новгород и первым делом выгнал всех новых посадников, тиунов, тысяцких и прочих, которых насадили братья-княжичи.

— На братьев изготовился? — спросил возвращенный в главное кресло посадник Радьша.

— Зачем? — искренне удивился Владимир. — Они друг дружку и без моей помощи сожрут.

Радьша помолчал, подумал, а потом спросил:

— А где Яромир с дружиной великой княгини?

— Ждет, пока я нагуляюсь вдосталь.

Владимир хорошо продумал, как ему следует поступать. Весь свой путь от Господина Великого Новгорода до Киевского великокняжеского престола продумал.

Посадник это понял. И усмехнулся:

— А может, ты и прав, князь Владимир. Гуляй звонко, чтоб до братьев донеслось.

— Да уж донесется. Только о варягах не забывай.

— Кормить буду, а в Новгород не пущу.

— И пошли за Ладимиром.

— Все исполню, князь.

После появления Ладимира новгородский князь вообще перестал чем-либо заниматься. Бражничал с Ладимиром и богатырями, развлекался охотой, а больше всего любил неожиданно нагрянуть со всей своей богатырской ватагой к какому-нибудь боярину. И начинались недельные пиры, скачки на лошадях из боярских конюшен да охоты на девиц. И кто какую поймал, та ему до утра и доставалась.

Посадник очень гневался из-за этих богатырских забав, посылал гонцов с требованием немедленно прекратить разбой. Не стесняясь, прилюдно ругал новгородского князя, а тот в ответ только хохотал:

— Мои богатыри здоровое поголовье челяди увеличивают. Нет бы отблагодарить за это знатным пиром, а они только жалуются.

Посадник для посторонних ушей ругал новгородского князя Владимира, и новгородский князь Владимир громко поддерживал эту легенду для тех же ушей. Однако шумное показное недовольство разгульной жизнью князя Владимира и его богатырей не мешало посаднику внимательно следить за претендентами на Киевский великокняжеский престол. И однажды он огорошил Владимира сообщением:

— Ярополк к моим ближним соседям надумал свататься, князь Владимир.

— К Рогволоду?

— Да. К единственной дочери его Рогнеде. Вот бы где ему нос натянуть.

— А вот это очень даже правильно, — сказал Ладимир. — Так надо, князь.

— Думаешь? — Владимир усмехнулся.

— Уверен.

— Натянем.

— Как? — насторожился посадник.

— А вот как… — начал было Ладимир.

— Пошли свадебное посольство к Рогволоду, — перебил Владимир. — Мол, новгородский князь Владимир желал бы взять вашу дочь в жены законные.

— Откажут, княжич. Горды больно.

— А мне и надо, чтобы они отказали. Твое дело — послать со щедрыми подарками.

— Тебе мало двух врагов в земле Киевской? Хочешь еще одного получить рядом с землей Новгородской?

Владимир улыбнулся:

— Бабка моя великая княгиня Ольга нас с Ладимиром арифметике учила. Хорошая арифметика: умножь, а потом раздели.

— Хорошая арифметика, — прикинув, согласился посадник Радьша и послал к Рогволоду представительного боярина с герольдом и почетной стражей.

Боярин вскоре возвратился — с герольдом, почетной стражей и всеми подарками.

— На словах велено передать, что девица Рогнеда, дочь полоцкого князя Рогволода, за прижитого на стороне сына рабыни не выйдет замуж даже под страхом смерти.

— Ну, ты, княжич, этого и добивался?

— Этого, посадник, этого, — заулыбался Ладимир.

— Рогнеда нанесла мне личное оскорбление, посадник, — сурово сказал Владимир. — Столь тяжкое оскорбление снимается только еще большим оскорблением всей семьи князя Рогволода. Готовь дружины к походу.

— Может, не будем трогать силу Великого Новгорода? — осторожно спросил посадник. — Может, пошлем Яромира или нанятых тобою варягов?

— Я сказал!..

Прикрикнул по-отцовски — и вышел по-отцовски.

Владимир расчетливо прятал Яромира с дружиной, когда-то защищавшей покойную великую княгиню Ольгу. О дружине этой давным-давно позабыли в Киеве, что впоследствии могло сыграть роль, которую трудно будет переоценить.

Посадник это понимал, а потому и не стал спорить. Через три дня обе новгородские дружины выступили на Полоцк под стягом новгородского князя Владимира.

Полоцк не имел серьезных укреплений, поскольку его владыка не предполагал нападений ни с какой стороны. Невысокий земляной вал со старыми деревянными башнями был преодолен с ходу. Оставив новгородцам город для грабежа, Владимир ударил по детинцу, ворвался в него и пошел прямо на княжеский дворец. Тоже деревянный и тоже скверно укрепленный.

За ним шла его личная охрана, за левым плечом — Ладимир. И богатыри, вмиг изрубившие всех, при ком было оружие. Владимир отчетливо представлял себе примитивный план дворца Рогволода. Прямо наверняка располагалась тронная палата. И именно там должна была находиться его обидчица.

Дверь оказалась закрытой на засов. Владимир навалился на нее, сзади поднажал кто-то из его богатырей, двери рухнули, и новгородский князь вошел в залу. Два стражника одновременно бросились навстречу, мешая друг другу. Владимир легко уклонился от меча, следовавшие за ним богатыри тут же повязали последних защитников полоцкого князя, и князь новгородский увидел перед собою статную и очень юную девушку с коротким мечом, который она держала перед собой двумя руками. Гнев, страх и ярость смешались в ее взгляде, невероятной радугой отражаясь в широко распахнутых глазах, а яркий румянец, вспыхнувший на щеках, делал ее наивно-отчаянной и прекрасной в этом отчаянии.

— Рогнеда?

Девушка молча бросилась на него. Владимир отпрянул, развернул ее и крепко прижал к себе.

— Хороша, — сказал он. — Чудо как хороша. Жаль, что придется тебя обидеть.

Из рук девушки выпал меч, глухо ударился о шкуры, которые устилали пол залы. И тотчас же с княжеского места поднялся ее отец, князь Рогволод:

— Ты будешь драться со мной!

— Привязать князя и княгиню к их креслам! — приказал Владимир.

Он действовал совсем как его отец, когда-то изнасиловавший Малушу на глазах челяди. Таков был обычай раннего Средневековья. Этим противнику наносилось тяжелейшее и несмываемое оскорбление.

Ладимир сказал осторожно:

— Не надо бы, великий князь…

— Надо! — по-отцовски рявкнул Владимир, заваливая девушку на покрытый шкурами пол.

До конца жизни Рогнеда ненавидела его за великий позор, который она приняла тогда от него. Владимир неспешно и по-своему даже очень нежно насиловал ее на глазах родителей, в душе, впрочем, глубоко сожалея, что ему приходится поступать именно так. Но этого требовал варяжский кодекс чести, нарушить который он не мог. И всю жизнь Владимир любил ее больше, чем всех своих жен и многочисленных любовниц. И Рогнеда всю жизнь любила только его. Сквозь ненависть и отчаяние, сквозь прилюдный позор и душевные муки. Он был и остался первым и единственным мужчиной в ее жизни.

Наконец кончилось это позорище, Владимир сказал, еще не встав на ноги:

— Ладимир, прикажи гридням заколоть всю семью. Кроме Рогнеды. Ее отправить в мой новгородский дворец.

— И Рогдая! — выкрикнула Рогнеда, оттолкнув Владимира. — Не смейте трогать моего брата!

— Никто его и не тронет, — сказал Добрыня, подхватив пятилетнего малыша. — Ого, кусается! Я из него доброго богатыря выпестую…

И вышел с мальчонкой на руках.

4

Добрыня Никитич уехал сразу же, не стал участвовать ни в грабежах, ни в насилиях. Увез Рогдая, передал мальчонку знакомой вдове, недавно потерявшей мужа, и только проделав это, нагнал Владимира.

— Не по-божески ты поступил, племянничек. Ох, не по-божески…

— Зато с удовольствием, — угрюмо проворчал новгородский князь.

Он тоже почему-то был недоволен собой. Недовольство это занозой сидело в сердце, он не мог разобраться, откуда оно возникло, и предчувствовал, что нескоро от него избавится.

— А душу собственную заплевал, — негромко сказал Ладимир.

Владимир вздохнул, но промолчал.

— Коли молчишь, значит, и сам понимаешь, сколь заплевал.

— А ты… Ты помолчи.

— Значит, понял. И то хорошо.

Разгромив Рогволода, князь Владимир отозвал дружины в Новгород и опять, с еще большим размахом вернулся к разгульной жизни. Вновь с гиканьем и свистом помчались его богатыри с вооруженной челядью по ближним и дальним боярским усадьбам. Вновь началась беспробудная гульба с пирами, песнями, плясками и непременным улучшением породы челяди путем азартной охоты на девиц.

Напрасно жаловались бояре посаднику и Совету «Золотых поясов» Господина Великого Новгорода. Напрасно гневался посадник, напрасно слал гонцов к Владимиру, умоляя заняться делом и перестать разорять бояр. Богатырская дружина со своим не знающим устали вождем продолжала весело гулять по всей Новгородчине.

— Бражничаете, бояр вконец разоряете, девок портите, страх наводите и пьете больше всех мер! Нельзя же так, князь, нельзя! — пытался вразумить посадник Владимира.

— Веселие Руси есть пити, — смеялся в ответ новгородский князь.

Посадник Радьша на это лишь картинно разводил руками. Уговоры не действовали, бояре жаловались, а княжеская ватага гуляла, как хотела.

Только однажды, на восточной границе Новгородской земли, в бедной усадьбе, в которой даже господский дом был крыт ржаной соломой, веселая и беспутная богатырская ватага была неожиданно и остановлена, и весьма озадачена.

Перемахнув по отработанной привычке, на конях через ивовый плетень, богатыри во главе с князем Владимиром карьером пронеслись по грядкам напрямик к тщательно выскобленному старому крыльцу и…

И разом притормозили коней, нещадно разрывая им губы уздечками. Неслись с громким гиканьем — и вдруг все замолчали.

А замолчали потому, что на крыльцо вышел детина ростом повыше полутора сажен. Зевнул, огляделся, почесался с удовольствием. И неспешно сложил на груди две ручищи, столь выпукло перевитые мускулами, что, казалось, будто их выточили из старого доброго дуба.

— Ну? — густым басом спросил детина.

В ответ — молчание.

— Спросил ведь?

— Ты с князем разговариваешь! — выкрикнул Добрыня.

Детина поклонился, не уточнив даже, с каким именно князем. И снова пророкотал:

— Ну?..

— А вот мы сейчас высечем тебя, дубина стоеросовая, за непочтение…

Говорил по-прежнему один Добрыня. Остальные молчали, оглушенные могучим басом.

Детина с ленцой спустился с крыльца. Развалисто, враскачку подошел к Добрыне, огладил коня:

— Добрый конь… — И, внезапно присев, подсунул плечо под круп, выпрямился, и конь вместе с Добрыней с грохотом завалились на землю. Не ожидавший такого Добрыня не успел вынуть ногу из стремени, потому и лежал теперь в совершенной беспомощности.

— Вот, — кратко заметил незнакомец и неторопливо вернулся на крыльцо.

Князь Владимир молчал то ли в растерянности от столь быстрой расправы над родным дядей, то ли от удивления.

— Повели, князь… — негромко начал было Ладимир, но что именно повелеть, не сказал. И все вокруг молчали, озабоченно поглядывая на детинушку.

— С печи слезать не люблю, — почему-то вдруг решил пояснить незнакомый богатырь.

— Может, еда у тебя какая есть? — неожиданно спросил Владимир.

— Сказал ведь, что с печи слезать не люблю, — ответствовал богатырь. — Давайте так. Пока этот под конем валяется, я со всеми вами берусь побороться. Кроме тебя, князь. Зашибу еще ненароком.

— Мы не драться с тобою приехали, — неуверенно возразил новгородский князь.

— Кто победит, тот и решать будет. Как хотите, пешими или на конях? Решайте, мне всё едино.

— Покажите невежде этому, кто победит, — сказал Владимир. — Только пешими, он конных переворачивать навострился.

Богатыри покорно спешились и пошли на невежду. Тот опять косолапо и неторопливо спустился с крыльца, сбросил крапивяное рядно, что было на плечах, потер кулачищи.

— И-эх!.. — выкрикнул Будислав, во главе семерки богатырей бросаясь на неизвестного косолапого детину, который так не любил слезать с печи.

Более быстротечной схватки князь Владимир доселе не видывал. Единственный человек, которого они встретили в этом глухом поместье, как-то очень уж сноровисто и быстро уложил всех Владимировых друзей детства на землю, друг на друга. А потом сам уселся сверху.

— Вот, — рассудительно сказал он, ничуть и не запыхавшись.

— Отпусти моих сочашников, — попросил князь. — Ведь задушишь.

— Это — чтобы не мешали, — кратко пояснил детина. — Поговорим, князь, и отпущу.

— Скажи сперва, кто такой будешь и откуда. Зачем сюда пришел и где бояре с этого поместья?

— Бояре разбежались, узнав, что ты идешь со своими сочашниками. Я — из Мурома, а имя такое, что ты и не выговоришь. Так что лучше Муромцем зови. Или Ильей, как бояре мои звали. Так проще.

— Говори, какое дело у тебя ко мне, Муромец. И слезь с моих друзей.

— Уместно ли будет великому киевскому князю заниматься им? — предостерег Ладимир.

— Помолчи, Ладимир. Пусть скажет.

— Степняки одолели края наши, князь, — будто не услышав Ладимира, сказал Муромец. — Селища жгут, скотинку угоняют, народец в рабство берут. И мы одни не отобьемся, и вы одни не сладите. Подумал я и с печи слез. Заставу степнякам ставить надобно, князь. У тебя богатыри, у меня силушка, так что богатырскую заставу есть из кого собрать. И оборонить народ русский и племена, его власть признавшие. Дай оружие и коней, и постоим мы.

— Ты сперва с моих богатырей слезь.

— Как с печи, — согласился Муромец.

Слез и впрямь как с печи. Неторопливо.

По одному разобрал богатырей, на которых сидел. Поднял коня и Добрыню, поставил их на ноги. Конь, правда, тут же рухнул, но Добрыня на ногах удержался.

— Зачем коня загубил? — упрекнул Добрыня.

— Князь нового даст, когда мы с тобой в степную заставу пойдем.

— Какую еще заставу?

— Богатырскую, — подсказал Ладимир.

— Вот. Главным ты будешь, мне так лучше. Я с печи в детстве грохнулся головой вниз.

— Это как князь скажет.

— Так и скажет, — усмехнулся Владимир. — Силушки Муромцу не занимать, а вот голова в той заставе нужна твоя, дядька.

— И что там делать, в этой заставе?

— В заставе этой Русь беречь, дядька мой Добрыня Никитич. Степняки землю русскую на куски рвут без пощады. Станьте, братья, грудью, а пировать вместе будем!..

— Славно сказано!.. — отметил Ладимир.

Глава четвертая

1

Владимир всегда поступал осмысленно, все тщательно обдумав и разложив по полочкам. И эта удалая гульба вместе с богатырями по Новгородчине тоже была многократно до мелочей оговорена с Ладимиром, продумана и просчитана. Хотя бы потому, что сила княжеская, о которой и не подозревали в стольном граде, тайно отстаивалась в порубежных лесах — практически нетронутая в боях отборная дружина великой княгини Ольги под командованием опытного и расчетливого воеводы Яромира.

Прадед новгородского князя великий воевода Свенельд служил ныне старшему сыну князя Святослава Ярополку и, держа про запас линию гонцов вплоть до Новгорода, всегда был готов предупредить Владимира, если Ярополк вновь вздумает идти против него вместе с братом Олегом. Поэтому Владимир всячески раздувал легенды о собственной гульбе, беспутстве и любви к бражничанию с любезными ему богатырями. Пусть думают, что он пьяница, бездельник и бабник, каких еще свет не видывал. Пусть жалуются разоренные его налетами бояре, пусть будут слухи, сказки и самые несусветные преувеличения обиженных. Пусть. Пересуды усыпляют настороженность. Сам же Владимир ни до великого княжения, ни после оного не обращал никакого внимания на пересуды, сплетни да разговоры. Только бы не мешали ему действовать так, как он задумал. Ни Киев, ни братья, ни даже сам Господин Великий Новгород.

И то, что он неожиданно повстречал наконец-то слезшего с печи Муромца, представлялось Владимиру добрым знаком. Предложение Муромца создать богатырскую заставу для борьбы с налетами вольных кочевников Дикой степи оказалось как нельзя и к месту, и ко времени. Владимир повелел назначить вожаком всех будущих застав Добрыню, взял с каждого богатыря поименно роту на верность и разъяснил, что никто, ни один воевода — будь то даже сам великий Свенельд — не имеет права начальствования над ними. Однако временно велел расположиться заставе ниже озера Ильмень, откуда по его повелению и должны были они ударить по любой рати, идущей на Новгород.

Прижитой, преследуемый князем Святославом Владимир не знал своих братьев, претендующих ныне на Киевский великокняжеский престол. Но предполагал, что старший, Ярополк, был для него опаснее. Хотя бы потому, что, по уже сложившимся порядкам, имел на этот престол первостепенное право. Правда, великий Святослав впервые разделил Русь на уделы, раздав их законным сыновьям. Зачем он это сделал? Зачем заведомо заронил искру будущего пожара? Не потому ли, что решил вообще уничтожить Киевскую Русь, чтобы она не дышала ему в спину перед решающей схваткой с Византией?

Владимир постоянно размышлял об этом повелении своего отца. Он уже утвердился во мнении, что станет великим киевским князем, и никакие сомнения на этот счет больше не терзали его. А коли так, следовало подумать и о надежной охране южных границ.

А сейчас главное — Ярополк. Хорошо бы рядом с ним иметь своего человека. Но подсадить не напрямую, а через Олега, младшего брата. Он — за спиной Ярополка, любит пировать с друзьями, любит веселье, шум и женщин. И потому ничего сам решать не стремится. Ему ладно и за спиной старшего брата…

Если так, то самое надежное — ослепить Ярополка ненавистью. Найти наиболее болезненную точку, в которую и вонзить зазубренную стрелу.

Только где эта точка? Где?..

Владимир умел выжидать, как зверь. Не от природы было это умение — природа скорее наделила его порывистостью и повышенной чувственностью, нежели терпением, — а оттого, что родился незаконным сыном. Был прижитым и, по устоявшейся традиции, не имел права на великокняжеский престол. Не имел того, что имели законные сыновья великого князя Святослава. Но их было двое. А двое никак не могут разом усесться на заветный престол, и это означает, что кто-то кого-то попытается обойти, отпихнуть или подставить под нож убийцы.

Кто кого? Старший младшего или младший старшего? Ярополк Олега или Олег Ярополка?

— Старший, — сказал Ладимир. — Он наследник. Он сам с Олегом расправится.

— И я так думаю. И князь Святослав точно так же размышлял, не зря он моему деду, лучшему воеводе Свенельду, служить Ярополку повелел.

— Что делать будем?

— Ждать.

Владимир уже знал о случае на охоте в древлянских лесах. Знал, что стража Олега убила его деда Люта Свенельдыча. Убийство требовало кровной мести, но его прадед Свенельд был связан повелением великого князя Святослава служить Ярополку. Значит, либо ему самому придется посчитаться с Олегом, либо великий воевода Свенельд изыщет способ, как отомстить убийце сына.

Остается набраться терпения и выжидать. Буйно гулять с ватагой по Новгородчине, пугать бояр, ловить арканами девок, горланить песни и бражничать напропалую. Пусть крепнет легенда о забулдыге князе Владимире. Это — на руку. Это — путь к вершине.

Точкой же отсчета на этом пути стала пещера в песчаном откосе Днепра.

Владимир не очень-то верил во всякого рода предсказания кудесников. Но неожиданная встреча в Смоленском княжестве его не столько потрясла, сколько указала цель и смысл жизни, укрепила в желании использовать все, что только возможно, ради обретения заветного великокняжеского престола. А если сказать еще точнее, то после этой встречи его тайная мечта стала выстраиваться в некий довольно упорядоченный путь. Оставалось продумать каждый шаг на этом пути.

И — выжидать.

Ждать, пока все — законные наследники, их покровители в Киеве, Боярская дума и ее окружение — не перестанут видеть в нем претендента на великокняжеский престол. Так, забулдыга, пьяница, бабник и вообще человек несолидный.

Вот тогда…

2

И Владимир дождался своего часа. Прадед, великий воевода Свенельд нашел способ, как отомстить за сына Мстишу Свенельдыча, легко уговорив Ярополка идти на брата Олега.

Звериная выдержка Владимира оправдалась. Показная беспечность новгородского князя, загульные наезды на тихие окраинные усадьбы бояр усыпили бдительность законных наследников, и они полезли друг на друга, стремясь захватить Киевский великокняжеский престол. Узнав об этом, Владимир сразу вернулся в Новгород. С согласия посадника в помощь наемным варягам пригласил новгородских добровольцев, пообещав им в будущем безнаказанный грабеж Киева. В запасе у него была и опытная дружина Яромира.

Лук был натянут, цель ясна, осталось выбрать подходящий момент.

Как и следовало ожидать, у Овруча Ярополк разгромил рать Олега. Остатки рати с поля боя в панике бросились по мосту назад, за деревянные стены укреплений Овруча. На мосту возникла давка, Олега столкнули в ров, где он и погиб под телами попадавших с моста воинов.

Об этом доложили Ярополку, и он повелел Свенельду прекратить сражение. Заревели трубы, разгоряченные воины Ярополка остановились, беспрепятственно пропустив бегущих по мосту ратников Олега. Ярополк приказал отыскать среди трупов погибшего брата.

Нашли…

Летопись утверждает, что он якобы сказал Свенельду: «Ты этого хотел?» Но… Но есть все основания полагать, что это позднейшая вставка. Иначе невозможно объяснить, почему Ярополк повелел похоронить Олега в поле как простого воина, а не в Киеве, как одного из законных наследников.

Однако после гибели родного брата Ярополк, опасаясь мести за него, по совету Свенельда круто повернул на юг и пошел на печенегов. Он решил наказать их за смерть отца, но печенеги в этом были неповинны, почему и не оказали Ярополку никакого сопротивления. Став таким образом великим киевским князем, Ярополк наложил на них необременительную дань и с победой вернулся в Киев.

Вскоре в Киев прибыло торжественное посольство из Византии, возглавляемое новым византийским императором Василием. В числе подарков он привез и красавицу гречанку, что весьма понравилось Ярополку.

Василий сообщил, что император Цимисхий, один из лучших полководцев Византии, был отравлен заговорщиками, почему по праву преемственности он, патриций Василий, и стал ныне императором Византии.

Ярополк, равно как и его бояре, не сомневался, что новый византийский император приложил руку к заговору против Цимисхия. Но императоры-убийцы были для Византии явлением настолько обыденным, что на Руси закрыли на это глаза. Василий предложил выгодный договор, а изрядно оскудевшая в ходе долгих войн киевская казна нуждалась в пополнении. За торговый договор Василий потребовал построить в Киеве церковь, и это требование было исполнено Ярополком. Он был просвещенным князем, ориентировался на европейские страны и понимал значение религии. Церковь была выстроена, императора Василия и встретили с честью, и проводили с честью, а выгодный торговый договор и красавица гречанка остались в Киеве.

И опять выдержка князя Владимира полностью оправдала себя. Он получил весомый повод вторгнуться в пределы Киевского Великого княжения. Повод этот был понятен всем решительно, от боярина до смерда: новгородский князь шел отомстить за брата, подло убитого и бесчестно похороненного князя Олега.

Впрочем, Владимир не спешил. Дал возможность Ярополку покорить печенегов и наложить на них дань. Не стал торопиться и тогда, когда Ярополк вернулся в Киев во славе победителя печенегов.

— Чего ждешь, князь? — недовольно ворчал Ладимир.

— Думаю. Не мешай.

Владимир всю жизнь взвешивал каждый свой шаг, умело прикрываясь внешней беспечностью. Разгрома победителя печенегов могут не понять. Тогда не поймут и его мести за убийство князя Олега. Кроме того, его прадед, великий воевода, все еще оставался на службе у нынешнего великого киевского князя. Его нельзя было впутывать в междоусобицу. Но Владимир полагал, что либо Свенельд подаст прошение об отставке, либо Ярополк сам освободит его, обвинив в гибели брата.

И вновь он правильно оценил положение: Ярополк более не нуждался в великом воеводе, а потому вскоре и отпустил его, пожаловав за службу поместьем. Об этом новгородскому князю сообщил личный посланник Свенельда. И добавил со вздохом:

— Князь Ярополк глубоко обидел великого воеводу и моего повелителя Свенельда.

— Посчитаемся.

Только после этого сообщения князь Владимир вторгся в пределы Великого Киевского княжения.

3

Воеводой после почетного отстранения Свенельда князь Ярополк назначил своего приятеля по юношеским забавам Блуда. Блуд недолюбливал Ярополка, втайне считая его человеком необязательным и склонным к предательству. Ему куда больше был по душе Олег, гибель которого, а главное, то, что похоронили его как простого дружинника, глубоко возмутили Блуда, воспитанного на законах дружинного братства. Такое не только не прощалось, но и сурово наказывалось.

Первым узнав о вторжении новгородского князя, Блуд посоветовал Ярополку:

— Дай ему бой на протоке Днепра. Он сунется в воду, а за протокой — непроходимые топи.

— А если не сунется?

— Подтолкнем.

— Как?

— Надежно, великий князь.

— Тогда действуй.

Расставшись с великим киевским князем Ярополком, Блуд тут же отправил доверенного челядина к Владимиру с берёстой. На берёсте была очень грубо изображена схема будущего сражения: река, топи, расположение рати Ярополка.

— На словах скажешь, что подслушал наш разговор с Ярополком, а берёсту у меня украл. Проси за берёсту свободу, так Владимир скорее поверит.

— А если не поверит?

— Если не поверит, прикажет заколоть, — усмехнулся Блуд. — Так что старайся…

Князь Владимир долго рассматривал послание. Показал Добрыне:

— Что скажешь?

— Может, да, мой князь. Может — ловушка. Чего гонец-то просит?

— Свободу.

— Пообещай больше.

— Мол, хутор дашь, — подсказал Ладимир.

Владимир вновь всмотрелся в берёсту. Потом вздохнул:

— Ну а что может случиться, если поверим? Ярополк про вас, богатыри, знает. А про Яромира с дружиной моей бабки вообще не знает никто и ничего. Вот вы киевлянам в лоб и ударите. С шумом и криком.

— Знатно может получиться, великий князь, — усмехнулся Добрыня.

— А Яромир — в обход топей.

— Если успеет, — возразил Ладимир. — Топи все-таки.

— Если Яромир успеет, — сказал Добрыня, — Ярополку конец.

— Вот и сделайте так, чтобы успел.

Добрыня вздохнул:

— Легко сказать: «сделайте». А если по шею в топях завязнет? Его же оттуда, из топей, на берег и верхами не выдернем.

— Зато пошумит. И вы пошумите. Да громко, чтобы Ярополковы воины шеи свои свернули. Топи позади. Кругом сплошь камыши да кусты.

— Страшно, — вздохнул Ладимир. — Но шеями завертят, это уж точно.

— А как завертят шеями, я варягов пошлю, — сказал Владимир. — И первую новгородскую дружину. Чтоб отвлекали, пока Яромир топи обойдет.

— Реку переходить все равно придется, — озабоченно вздохнул Добрыня. — А там уж и в топи лезть, как лешакам. Да еще с шумом.

— Главное, чтобы Яромир успел.

— А ну как этот Муромец плавать не умеет? Что, на ремнях его тащить?

— Ты, дядька, сперва узнай у него, умеет он плавать или не умеет…

— Я ее лучше пешком перейду, — сказал Муромец, когда растолковали, зачем ему вообще лезть в воду.

Богатырская застава переправлялась с невероятным шумом, всячески привлекая к себе внимание. Муромец шумел за троих. А переправившись через реку, замерли в прибрежных кустах, стараясь и дышать-то через раз. Надо было дать время дружине Яромира обойти рать Ярополка, воины которого стали вести себя неспокойно, поскольку потеряли вдруг из виду громко оравших богатырей. И пока они разбирались, куда подевались богатыри, дружина Яромира обошла их с тыла, изготовилась и затаилась, ожидая когда князь Владимир пошлет в бой варягов. А как только варяги, развернувшись, пошли вперед, стуча мечами по щитам, Добрыня крикнул:

— Вперед! И с рёвом!..

Взревели, дружно бросившись на воинов Ярополка, которые уже и не смотрели-то в их сторону, завороженно глядя на грозно шагавших под грохот мечей наемных варягов новгородского князя. Сопротивлялись вяло, все еще соображая, кто и каким образом оказался позади, а когда мечи варягов начали рубить их — бросились бежать во все стороны, побросав оружие. Вслед беглецам Владимир направил две конные новгородские дружины. Новгородцы вместе с подоспевшей дружиной Яромира гнали князя Ярополка и уцелевших его воинов до Родни, в которой те и затворились.

Ратная сила великого киевского князя Ярополка перестала существовать навсегда. Однажды струсивший в сражении дружинник уже не воин.

Великий князь Ярополк бежал с двумя десятками отборной личной стражи. А воевода Блуд остался и сам пришел к Владимиру.

— Рад, что ты правильно понял мое послание, великий князь.

— Я не великий князь. Великий князь, которому ты служишь, бежал впереди собственных дружинников.

— Я не служу трусливым князьям.

— Этот трусливый князь не успел освободить тебя от клятвы, воевода.

— Я последую за ним, князь Владимир, — усмехнулся Блуд. — И еще раз докажу тебе, что он — трус и ничтожество. За него все бои Варяжко ведет. Его личный охранник.

— Варяжко? — переспросил Ладимир.

— Варяжко. Остался в наследство от великого киевского князя Святослава.

— Пропустить воеводу Блуда в Родню! — повелел Владимир.

Воеводу пропустили. А Владимир вызвал Добрыню:

— Знаешь что-нибудь про Варяжко?

— Знаю, что христианин, как и Ярополк.

— И клялся Ярополку, как христианин?

— Да. На кресте, как положено.

— Кто может освободить его от такой клятвы?

— Только великий киевский князь, — сказал Ладимир.

— Пусть пока обождет, — усмехнулся Добрыня.

— Как хочешь, дядька, только зашли в Родню своего человека, и пусть человек этот передаст Варяжко, что я сниму с него христианскую клятву, как только стану великим князем. Он мне потом будет нужен.

— Есть такой человек. Зашлю.

Родня не была приспособлена к длительной осаде. И укрепления ее были слабы, и детинец был старым и обветшалым, но самое главное заключалось в том, что в Родне оказалось очень мало еды.

Воевода Блуд исполнил повеление князя Владимира и вернулся к Ярополку. Великий киевский князь был не просто испуган — он никогда смелостью-то и не отличался, — а растерян и подавлен. И верного Варяжко не было под рукой, он ушел налаживать оборону Родни.

— Скажи, воевода, что делать? — умоляюще выпытывал Ярополк у воеводы Блуда. — Что нам делать, скажи? Может… Может, помощь запросить?

— У кого?

— У… у поляков! Я им отдам, чего только пожелают. Все отдам. Все, все, все!..

— Зачем же отчей землей торговать? — Блуд с трудом скрывал презрение к перепуганному насмерть князю. — Здесь надо сидеть, в Родне. Отобьемся, стены помогут.

— Да, да, — забормотал Ярополк. — И дружинники подойдут. Они просто разбежались и попрятались.

— Подойдут, — подтвердил Блуд.

И послал с тем же верным челядином на сей раз устное известие Владимиру:

— Кругом плотно обложи Родню и не торопись с приступом. Здесь нет еды.

В те времена редкий год на Руси обходился без голода. Пахотной земли было недостаточно, недороды стали нормой, поскольку зной высушивал зерна в колосе, а дожди вымывали их едва ли не через два года на третий. Скотины водилось мало даже в боярских и княжеских подворьях, черный люд кормился редькой, репой да капустой, вымирал целыми поселениями, а нищие жены и дети бродили по всей Руси с торбами да протянутыми руками. Русская земля к голоду была привычна. Но голод, который случился в Родне, потряс ее своей глухой безнадежностью. Вот тогда и родилась поговорка — «Беда, как в Родне».

4

Новгородский князь Владимир плотно обложил Родню и прекратил все остальные военные действия. Птичка была надежно спрятана в клетке, вырваться на свободу не могла, а ждать Владимир умел.

Точнее — выжидать.

Новгородские дружины следили за Родней, наемные варяги ловили дружинников Ярополка, разбежавшихся по всей округе, а Владимир устроил в княжеском шатре пир для воеводы личной дружины великой княгини Ольги Яромира и для своих друзей. Для богатырской заставы.

Ели дичину, добытую ловким охотником Будимилом, хлебали тройную ушицу, которую, как выяснилось, умел вкусно готовить небывалый доселе богатырь Муромец, ели расстегаи с икрой и пирожки с вязигой, пили из дружинной братины добрые вываренные меды, меды выдержанные и долгого отстоя, меды бражные, особо крепкие. А затем и фряжское вино, к которому приучила Владимира его бабка, великая княгиня Ольга. Пили и ели отменно, неторопливо, вкусно, потому что кончились их заботы. Ярополк был надежно заперт в Родне, варяги перехватывали всех, кто оказывался с оружием, и друзья детства утопали в бездонном счастье победы. Пили полные кубки во здравие и хвалу великого князя Владимира, во славу и хвалу Яромира, снова во славу Владимира и всех его богатырей поименно.

А потом запели дружинные песни и Поток пустился в пляс. Ему все дружно отбивали ложками такт, и нескоро угомонились, потому что Поток не знал устали, выделывая коленца.

Выпили заздравную княжескую. И хором спели величание. Владимир поблагодарил, поднял ответную чашу за дружину. Хором крикнув ему хвалу и славу, начали закусывать с дружинным аппетитом.

— Я отъеду, если, князь, дозволишь, — неожиданно сказал Добрыня.

— Куда отъедешь?

— Надо приемного сынка навестить.

— Какого сынка?

— Рогдая. Да я же тебе о нем рассказывал!

— Забыл, дядька.

— А я доброго богатыря из него выращу!

— Где ты его прятал?

— У доброй вдовы с сыном. Да я же тебе говорил! Неужто забыл, племянничек?

— Во славе забывают, — сказал Ладимир.

— А где Рогнеда? — спросил великий князь.

— Вот к ней и к Рогдаю и прошу меня отпустить. И привезу ее, куда повелишь.

— В Киев. Когда я в него вступлю.

— Любишь, — улыбнулся Добрыня. — И славно, что любишь. Она тебе добрых сынов народит.

Из-за полога шатра шагнул княжеский гридень.

— Человек из Родни пришел.

— Зови.

Вошел воевода Блуд.

— Великому князю поклон, дружине — поклон и слава. Поесть дозволишь, великий князь?

И к столу ринулся, не ожидая позволения.

— Оголодал? — насмешливо спросил Ладимир.

— Князю Ярополку из мышей вчера…

— Сам не пробовал?

Блуд замолчал. Потом сказал недовольно:

— Пусть все выйдут. Дело у меня к тебе одному, великий князь. Вы, дружина, уж не обессудьте.

— Выйдите, богатыри, раз воевода просит, — повелел Владимир.

Подпившая дружина вышла со смехом. Не дожидаясь, пока они выйдут, воевода Блуд принялся жадно есть.

— Ты уж прости, великий князь, — сказал он с набитым ртом. — Оголодал, как в Родне.

— Ешь, ешь.

— Я… — Блуд поперхнулся.

— Запивай, когда глотаешь. Я обожду.

— Всё, — воевода решительно отодвинулся от стола. — Огрузну, да и в Родне поймут, кто меня накормил.

— Тогда говори, с чем пришел. Или для того только, чтобы нажраться до икоты?

В голосе Владимира звучала злая насмешка. Злая и угрожающая, так ее понял воевода Блуд.

— Нет, нет, великий князь, не ради того, не ради, — поспешно заверил он. — Ярополк…

— Князь Ярополк!..

— Да, да, не гневайся, — забормотал Блуд. — Истинно говорю, истинно. Князь Ярополк мечтает, что ты призовешь его к себе и… И простишь.

Вот на этом провести Владимира было невозможно. У него были свои люди в Родне. Перебежчики, тайные лазутчики, знакомые знакомых.

— Ты эти думы для него сочинил?

— Нет, великий князь, нет, он сам об этом говорил. Сам, собственными устами.

— А что говорил Варяжко?

— Варяжко, он… Да что Варяжко понимает! Так будет лучше.

— Кому?

— Что?..

— Кому будет лучше, Блуд? Тебе лучше никогда не будет, не жди.

— Великий князь, междоусобица не нужна Руси. Люди страдают в Родне, люди страдают в Киеве, люди страдают по всей Руси…

— Люди страдают, а ты дичину жрешь.

— Но великий…

— Великий в Родне мышей ест. И мне его жаль, а не тебя. Ты сам приведешь князя Ярополка в этот шатер. Лично, понял? Лично приведешь.

— Твое повеление будет исполнено тотчас же, князь Владимир.

Блуд встал. Владимир позвал гридня, велел ему проводить воеводу Блуда через посты. Гридень вышел вместе с воеводой. Владимир помолчал, невесело усмехнулся и вслух сказал сам себе:

— Значит, судьба.

Вышел следом. Повелел четверым варягам спрятаться в шатре и поднять на мечи тех, кто в него войдет. Прошел к своей богатырской заставе:

— Тут кровью запахло, дружина. Кровь дружбе помеха. Уйдем пировать в ваши шатры.

— Вот славно! — обрадовался Путята.

К вечеру Блуд ввел в шатер великого князя Ярополка и был тут же, у входа, поднят на варяжские мечи. Ярополка закололи следом.

Путь к Киевскому великокняжескому престолу был открыт.

Глава пятая

1

Однако князь Владимир в Киев не спешил. Он тщательно обдумывал каждый шаг, для чего и собрал на совет своих богатырей. Богатыри привыкли не столько советовать князю, сколько драться за него; да Владимир, по существу, и не нуждался в их совете. Он ожидал от них только подтверждения собственным мыслям, почему и не пригласил на этот совет Яромира.

Богатыри вели себя как всегда. Муромец молча пыхтел, Поток норовил хохотать по каждому поводу, и только рассудительный дядька Добрыня сказал именно то, что хотел услышать племянник:

— Пошли в Киев своих варягов, а сам не спеши. Варяги начнут грабить дома и обижать киевлянок, вот тогда ты и войдешь — как спаситель. Варягов выгонишь, наведешь порядок, и киевляне всю жизнь тебе благодарны будут.

— Дельный совет, великий князь, — поддержал Ладимир. — Тут подумать надо.

Владимир задумался. И если бы мы могли прочитать его мысли, то они бы выстроились в такой порядок: «Отдать на разграбление вооруженным наемникам стольный город и войти в него во имя спасения его жителей — куда более разумный поступок, нежели просто его занять. Киевляне все равно будут видеть во мне захватчика и незаконного сына, а коли на своей шкуре почувствуют бесчинства наемных воинов, то и толпа примолкнет, и вече обрадуется, и бояре на всякий случай улыбнутся…»

— Да будет так.

Две недели никто не мешал наемникам грабить дома и лавки, насиловать женщин и избивать киевлян за малейшее противодействие. Две недели стонал Киев под варяжским игом, а через две недели Владимир вступил в него как спаситель, во главе своей богатырской дружины, поддержанной дружиной Яромира. Варяги пытались яростно сопротивляться, но восставшие киевляне отлавливали их по домам. Владимир жестоко казнил два десятка самых оголтелых наемников, а остальных варягов выгнал, не заплатив ни гроша из обещанного, лишь посоветовав немедля уходить в Византию.

Затем совершил первое деяние как великий князь стольного города. Он повелел сжечь церковь, полагая, что славянские племена, веровавшие в племенных богов и общего для всех бога дружины Перуна, никакого христианства не поймут и не примут. Церковь была сожжена дотла, однако собор Святого Ильи, который повелела соорудить еще великая княгиня Ольга, Владимир по совету Ладимира не разрешил трогать, а потому киевляне и восприняли этот пожар вполне спокойно.

После государственных дел Владимир занялся делами семейными и объявил красавицу гречанку, подаренную византийским императором Ярополку, своей женой. В этом сказалось не только варяжское желание позорить даже покойного врага, не стремление показать киевскому боярству, кто здесь хозяин, но и хорошо продуманный путь добиться у простого люда восторженно-завистливых симпатий: «Ну, князь наш истинный богатырь! Ну, ни одной юбки не пропускает…»

Имя этой гречанки не сохранилось в летописях, но сохранилось имя ее сына. Она родила Святополка, прозванного «сыном двух отцов». Владимир его не любил, что, возможно, и послужило причиной резкого осуждения всеми последующими летописями этого «сына двух отцов». Летописи дружно называли Святополка Окаянным, списав на него все грехи затяжной междоусобной войны, развязанной его сводным братом Ярославом Мудрым.

Великий князь Владимир всю жизнь работал над созданием легенды о своей неудержимой чувственности. И преуспел: наша история не знает более любвеобильного князя, хотя до введения христианства многоженство на Руси процветало и каждый имел столько жен, сколько мог прокормить и защитить. Даже слава его ярчайшего потомка Ивана Грозного меркнет рядом со славой князя Владимира. А может быть, не столько Владимиру понадобилась эта легенда, сколько Ярославу Мудрому, при котором и началось практически русское летописание? Понадобилась, чтобы оправдывать развязанную им междоусобную войну за великокняжеский престол.

Тем не менее перечислим жен великого киевского князя Владимира Святого, прозванного в былинах Красное Солнышко.

И первой должна значиться совсем не безымянная гречанка, а Рогнеда, которую великий князь изнасиловал на глазах родителей. Он любил Рогнеду всю жизнь, и, как ни странно, она его тоже, подарив от любви своей Изяслава и Мстислава, Ярослава и Всеволода.

Безымянная гречанка, вдова Ярополка, родила Святополка, «сына двух отцов».

Чехиня (тоже без имени) — Вышеслава.

Безымянная (даже национальность не указана) — Святослава и Мстислава.

Христианка-болгарыня — Бориса и Глеба. Любимых Владимиром сынов.

Неизвестная — Судислава и Позвизда.

И это всё не просто сыновья. Это претенденты на власть. Потому что дальновидный, привыкший просчитывать каждый свой шаг великий князь Владимир так и не успел завещать кому-либо из сынов Киевский престол. Он умер внезапно во время подготовки к военному походу против сына Рогнеды новгородского князя Ярослава, который его возмутил своей дерзостью. Так записано в летописи. А вот так ли все было на самом деле… Особенно если учесть, что любимые сыновья Владимира от христианки-болгарыни Борис и Глеб умерли насильственной смертью…

2

На первом же совете с дружиной, которая заменила собой как Боярскую думу, так и крикливое вече, Владимир предложил вместо местных славянских князей назначить наместниками своих ставленников. Не только потому, что славянские князья скрывали доходы, не полностью выплачивали дань центральной власти, всячески тянули с исполнением повелений великого князя, а его тиуны ничего поделать с ними не могли, но главным образом по той причине, что выпалывать сорную траву следует до конца. Он понимал, что его наставники наместниками будут никудышными, но уж зато начисто прополют славянские княжества.

— Путята, ты поедешь наместником в Господин Великий Новгород. Обещаешь посаднику свободную торговлю на пути из варяг в греки. Возьмешь на себя командование всеми ратями Господина Великого Новгорода и будешь вершить суд лично, без боярского участия. За это обещаешь «Золотым поясам» и купцам Новгорода охрану торгового пути.

— Справлюсь ли? — вздохнул Путята.

— Справишься.

— Лучше бы Добрыню послать.

— Я сказал!

Путята примолк, хотя и несогласно. А великий князь пояснил нехотя:

— Мне дядька Добрыня здесь нужен. Будиславу быть наместником в Смоленске. Смоленский князь станет тебе помощником, первым меня признал. Главное — охрана торговли. Готовься к выезду.

— Понял, великий князь.

— Добрыня сам решит, кого из вас направить в Овруч, кого — в Родню. В Родню завезти хлеба побольше, там люди изголодались.

— А меня куда? — густым басом спросил Муромец. — Зазря, что ли, с печи слезал?

Все рассмеялись.

— Обиделся, — усмехнулся Ладимир.

— Не зазря ты с печи слезал, Муромец, — сказал великий князь. — Твое дело — богатырская застава. Подбери себе молодцев и готовься выехать на южные рубежи. Там степняки скот у народа угоняют.

— И впрямь получается, что не зря слезал, — проворчал Муромец и тотчас же ушел подбирать молодцев в богатырскую заставу.

— Так мы скорее добьемся повиновения, а не объединения славян, — вздохнул Добрыня. — Объединение идет только через веру, как говорила многомудрая твоя бабка княгиня Ольга, великий князь.

— В разных богов славяне веруют, — поддержал его Путята. — Один Перун общий, а остальные — боги племени. Какого назовут, такого и богом считают.

Великий князь хмуро молчал, обдумывая сказанное дружинниками.

— Хоть бы одного Перуна в Киеве поставить, — продолжал размышлять Путята. — Может, киевляне ему поклоняться станут, дары приносить.

— Перун — бог дружинный, он и нам подходит. Но одного мало, — возразил Будислав. — Их там куча добрая. Стрибог, Даждьбог, Смирагл, Мокошь какая-то. Бабам способствует.

— Всех в Киев и тащите, — повелел великий князь. — Начнем с Перуна, которого ты, Путята, из Новгорода привезешь. Потом остальных до кучи. Славяне к нам потянутся, вот вам и единение.

С этим напутствием и уехали богатыри. А Владимир, не теряя времени даром, тут же повелел готовить место для будущих языческих идолов, хотя услужливые гридни и донесли ему, что кумиры язычества имеют врагов среди небольшой, но влиятельной группы киевлян. Христианство успело пустить здесь ростки: существовал Соборный храм Святого Ильи, христианская община, состоявшая не только из славян, была довольно большой и крепкой. Однако никаких мер против нее князь Владимир принять не успел, так как внезапно взбунтовались радимичи.

Великий князь послал против них киевскую дружину во главе с воеводой по имени Волчий Хвост. Решительный воевода в первом же сражении наголову разгромил радимичей на речке Пищане, и соседние славяне потом долго дразнили их, что они Волчьего Хвоста на Пищане испугались. А этот Волчий Хвост быстро привел радимичей к покорности, разогнал вече и превратил свободное славянское племя в подчиненный анклав во главе с киевским наместником.

Воевода со странным именем Волчий Хвост стоит того, чтобы рассказать о нем подробнее. Под этим именем он и попал в историю государства Российского, и оно было не прозвищем, а реклом, то есть дано было ему от рождения. Его отцом и впрямь был Хвост, причем ярко выраженного красного цвета.

У Вещего Олега был друг детства, один из лучших воевод, которому князь Олег поручал исполнение самых трудных боевых задач. У его супруги родились двойняшки, которых он назвал Волками: Рудвольф и Адвольф — Красный Волк и Белый Волк. Красный Волк, родившийся на час раньше брата, оказался прирожденным воином. Сильным, отважным, расчетливым. В пятнадцать лет он был зачислен в отцовскую дружину младшим дружинником, сражался наравне с опытными мужами, вскоре стал не просто дружинником, но получил за отвагу гривну на шею и был назначен подвоеводой правой руки.

Вот его-то сына и звали Волчьим Хвостом. Он тоже прошел железную дружинную выучку, начав ее даже не младшим дружинником, а всего-навсего оруженосцем, отвечающим за левую руку и спину своего наставника-дружинника. Он был на редкость отважен, умен и наблюдателен. Пройдя всю кровавую дружинную лестницу от оруженосца до воеводы и получив два ранения, Волчий Хвост при великом князе Владимире командовал Первой киевской дружиной.

Владимир был отлично осведомлен как об уменье Волчьего Хвоста, так и о нем самом. Ему много рассказывала о Волчьем Хвосте бабушка, в детстве он очень ему завидовал, но потом эта детская зависть прошла. А для цели, которую поставил перед собой князь Владимир: объединить все народы, населяющие Киевскую Русь, чтобы исчезло само деление на русов и славян, — воевода Волчий Хвост подходил лучше всего. Именно его дружиной великий киевский князь и примучивал вздорные славянские племена, порою начинавшие мятеж по совершенно уж непонятным для него причинам. Не желая ссориться со славянами, Владимир предпочитал расправляться с бунтующими чужими руками.

Этот ход подсказал ему Ладимир. Он как никто другой знал все черты характера своего венценосного друга.

3

Добрыня прислал наконец долгожданный подарок; кое-как, весьма грубо вырубленного из корявого дуба полуторасаженного Перуна с золотыми усами и серебряной головой. Князь Владимир повелел установить его в центре столицы, жителям поклоняться ему, а для начала умилостивить его кровавым человеческим жертвоприношением.

В качестве жертвы кричащее киевское вече, конечно же, выбрало христианина, и жребий пал на Иоанна, сына старого, давно забывшего про меч варяга Федора. Этот варяг с таким решением, вполне естественно, согласиться не мог. Надев ржавевшие в кладовке варяжские боевые доспехи, он с мечом в руке вышел защищать сына.

— Отдай сына!.. — орали киевские толпы.

Прибежали доброхоты из толпы, стали уговаривать старика добровольно отдать им сына, на которого выпал зловещий жребий. Но упрямый варяг с христианским именем был решителен и тверд:

— У вас не боги, у вас дерево, топором рубленное. Сегодня стоит, завтра сгниет. А Высший Бог один. Он создал небо и землю, звезды и луну, солнце, человека и любовь друг к другу. Уходите добром!..

Самые нетерпеливые на него тут же с мечами кинулись. Двоих, чересчур нервных, он зарубил сразу, еще троих покалечил, но против разъяренной толпы ничего сделать не мог. Его убили вместе с сыном, и впоследствии официальная христианская церковь причислила их к лику святых под именами Иоанна и Федора, а на месте кровавой расправы христиане позже воздвигли Десятинную церковь…

Великая княгиня Ольга с детства убеждала Владимира, что народ можно объединить только общей для всех религией.

— Тогда, кроме повелений, появятся законы, — объясняла она. — Обязательные как для бояр, так и для смердов.

Внук с ней никогда не спорил. Для споров у него был Ладимир.

Первый, а главное, общий бог славян теперь появился. Суровый бог дружинников и сражений, требовавший кровавых жертв. Необходимо собрать остальных общих и племенных богов славян. Их пришлют богатыри из подвластных им земель. Следует к этому подготовиться, расчистить Дворцовую площадь от старых домов и усадеб. И еще: местных богов и божков надо присылать с местными жрецами…

Владимир повелел подготовить Дворцовую площадь для будущего пантеона, как сказали бы мы сегодня. А пока киевляне, недовольно ворча, этим занимались, восстали дерзкие и непокорные вятичи.

Правда, ими было кому заняться, сам великий киевский князь в ту пору на войну не отвлекался. Воевода Волчий Хвост не просто вторгся в непроходимые леса и болота вятичей, но сумел прижать мятежников к реке и вынудить на решающее сражение. При всей отваге вятичи не смогли устоять перед хорошо обученными киевскими дружинниками, надежно прикрытыми византийской броней.

А Владимир по-прежнему был целиком занят будущим сонмом славянских богов. Расчистив в центре Киева площадь от деревянных строений, он повелел строить по ее периметру здания каменные и готовить фундаменты под славянских идолов, которых вот-вот должны были прислать богатыри.

По поручению наместников в Киев доставили Хорса и Даждьбога, Стрибога и Смирагла, Ладу и Мокошь. «И изукрасилась главная площадь истуканами», — невесело отмечает летопись, писанная монахами-христианами.

И — отдельно — богиню смерти Морену. И установили дни ее почитания, поскольку уж с чем-чем, а со смертью в те времена и князья, и дружинники были хорошо знакомы.

4

И тут — как снег на голову в знойное лето. Австрийский король прислал пышное свадебное посольство с предложением руки собственной младшей дочери. Владимир прекрасно понял его потаенное желание — выйти на Великий торговый путь из варяг в греки. Формально князь Владимир считался холостяком, а сколько у него любовниц, Европу не интересовало.

— Ваш великий отец и воин киевский князь Святослав взял в жены принцессу из нашего правящего дома, — сказал посол по прибытии. — Мой повелитель решил продолжить эту традицию.

— Думай, князь, думай, — бормотал Ладимир.

Владимир кивал, улыбался и думал. Великий князь Святослав, разгромив Хазарский каганат, разрушил срединное могущественное государство, лежавшее между Киевской Русью и заволжскими кочевниками. До падения Хазарского каганата степняки могли проникать лишь отдельными небольшими ордами, которые не способны были угрожать Киевскому княжеству. Но как только рухнула эта плотина, кочевые племена повалили в Дикое Поле, к границам Великого Киевского княжения и к устью Днепра. И Великий торговый путь из варяг в греки, на порогах которого погиб и сам Святослав, стал хиреть, а доходы Киева, Смоленска и Новгорода — падать из года в год.

Европа об этом не знала. И очень хорошо, что не знала. С ее поддержкой Владимир мог рассчитывать прорваться на Дунай, создав для себя и новый выход к Черному морю, и новый торговый путь. И он согласился.

5

На свадьбу великий киевский князь Владимир прежде всего созвал верных друзей детства, богатырей, сидевших наместниками в славянских землях. Они прибыли без промедления, и Добрыня объявил радостно, громко и прямо с порога:

— Свадьба — очень это хорошо. Я тоже за себя добрую вдовушку взял. Рогдая она очень полюбила, вместо матери ему будет.

— А чего же вдовушку-то? — спросил Ладимир.

— Так ведь мать, дитё у нее, ровесник Рогдаю моему. А без матери богатыря не вырастишь.

— Вдовушка-то крещеная поди? — поинтересовался Будислав, всегда с легкой насмешкой относившийся к верованию богатыря-побратима.

— Крестил. Обвенчались и благословение получили, — с достоинством ответил Добрыня.

— Забыл, что ты, дядька мой, христианин, — усмехнулся Владимир, не веровавший ни в Христа, ни в славянских богов. — Добро ли устроились?

— А не забыл, великий князь, что мы с тобой тоже крещеные? — негромко спросил Ладимир.

Владимир только отмахнулся.

— Приезжай, великий князь, — сказал Добрыня. — Попируем славно. Поглядишь и как устроился, с женой и сыном познакомлю.

— Ужо. Дела у меня. А ты, дядька мой, поезжай, проведай семью. Сердце твое мается.

Добрыня молча поцеловал великого князя в левое плечо, низко поклонился богатырям-побратимам и тотчас же вышел.

— Зря ты отказался, — заметил Ладимир. — Зачем же дядьку обижать?

— Мы к нему внезапно нагрянем, — сказал Владимир, когда затихли нелегкие шаги его наставника. — И разом всё увидим. И женушку-вдовушку, и Рогдая.

Великий князь всю жизнь любил огорошить своих закадычных друзей. Для него это было развлечением и отвлекало от собственных, порою совсем невеселых размышлений. Он был «себе на уме», как стали вскоре говорить на Руси, прежде всего имея в виду любившего дружинные пиры гостеприимного и веселого князя Красное Солнышко.

И нагрянули. Внезапно. Уже на следующий день после посещения Добрыни. Нагрянули всем скопом вместе с дюжиной гридней, которые под уздцы вели лошадей, щедро нагруженных подарками.

— Дядька!.. — радостно воскликнул великий князь, обнимая былинного богатыря. — Здрав буди, пестун мой дорогой!.. Принимай гостей, женушкой хвастайся!

— Пожаловать прошу, гости дорогие!

Добрыня низко склонился, обнял каждого богатыря и распахнул двери.

Вошли все вослед за великим князем. Затем гридни внесли подарки и, низко поклонившись, тут же и удалились. А Владимир, оглядевшись, спросил:

— Где вдовушку-то свою прячешь, дядька?

— Не прячу, князь мой. Настасья моя в светелке. Плутарха Рогдаю читает. Жизнь двенадцати цезарей.

— Неужто Рогдай читать умеет? — изумился Владимир.

— По-гречески да по-нашему я его обучил. А жена моя богоданная латинский язык понимает. Считает, что пора и Рогдаю его узнать.

— Ты что, по грамоте разумеешь? — ахнул неграмотный Будислав. — Кто же тебя учил?

— Великая княгиня Ольга, — с достоинством ответил Добрыня. — И меня, и сестру Малушу, и великого нашего киевского князя. — И, помолчав, добавил: — Только пропала моя сестра…

— Не время… — начал было Ладимир.

— Зови грамотную вдовушку свою! — громко велел Владимир. — Или она за грамотой забыла, как друзей принимать?

Не забыла. Пировали ровно семь дней. Семь дней великий князь славил вдовушку и Добрыню, семь дней пели богатырские песни, да так, что чудом крыша не рухнула. И семь дней без устали плясал Поток-богатырь.

Глава шестая

1

Если бы великий князь Владимир представлял себе, в какое количество золота выльется его свадьба, он бы подумал еще старательнее — и отказался бы от чести стать родственником австрийского владыки. Оказалось, что, по европейским законам, за свадьбу платит счастливый жених, не считая иных расходов. Владимир платил за все, даже за подвенечное платье невесты, сплошь усыпанное сапфирами и аметистами. А невесело пьющие иностранные гости уныло гуляли ровнехонько месяц. Ровнехонько. День в день.

Потом отбыли.

Они-то отбыли, а разор остался. Верховный казначей доложил, что в казне нет более никакого золота.

— Ни пылинки, великий князь.

— Ну, богатыри мои, что будем делать? — с глубоким вздохом спросил Владимир ближайших друзей после месячной гулянки.

— Воевать! — сказал Будислав.

А Добрыня уточнил:

— Умелый меч золотом звонок.

— С кем воевать-то? — уточнил Ладимир.

Промолчали друзья. Только переглянулись.

Добрыня старательно размышлял, но ответил Ладимиру не он, а привычно молчавший до того Муромец:

— С волжскими булгарами.

— А что, верно говорит наш великий молчун! — оживился Путята. — Твой отец, князь, изрядную добычу там взял.

Великий князь Святослав правда взял добычу не в стольном городе волжских булгар, а в городке на окраине (это было в начале Хазарского похода, и Святослав берег силы для удара по хазарской рати). Но об этом все как-то забыли и стали увлеченно заниматься привычной славянской потехой — то есть делить шкуру неубитого медведя. И далекий трудный поход против сильного врага, сидевшего за каменными стенами, был утвержден за дружеской пирушкой. Разгоряченные хмельными медами богатыри решили, что сами управятся с Волжской Булгарией, а потому, чтобы ни с кем не делиться ни добычей, ни славой, возложили командование на великого князя Владимира, позабыв не только об опытном и талантливом воеводе по имени Волчий Хвост, но и о воеводе личной дружины великой княгини Ольги Яромире. Владимир, впрочем, отдавал себе отчет, что любой из этих воевод был бы в булгарском походе куда уместнее, нежели он, но опасался, что славянские племена радимичей и вятичей могли воспользоваться отсутствием Волчьего Хвоста или Яромира. И он решил не рисковать:

— Как-нибудь управимся сами!

Управились сами. И впрямь «как-нибудь».

2

В поход против Великой Булгарии великий князь повелел идти младшей киевской дружине, а также первой дружине Господина Великого Новгорода, которая была его решающей боевой силой, поскольку уже имела некоторый опыт.

А у булгар была неплохая разведка. За добрых восемь поприщ выяснив, что против Великих Булгар, как называлась их столица, движется пешее войско, имеющее лишь конное охранение по обе стороны, разведчики, все дотошно пересчитав, донесли хану. На военном совете было решено, что боевая конница — лучшая часть булгарских сил — тайно покинет город и спрячется в глубоких оврагах ниже по течению Волги. Ночью конная армия была скрытно выведена и укрылась в указанном месте, выставив охранение и наблюдателей.

Киевляне об этом не знали, да и не думали, а дружинных воевод они не только не спросили, но и не поставили их в известность о своих дальнейших планах, повелев дружинам следовать позади, чуть ли не в обозе. Все отношения строились на дружбе детских лет и беспутной молодости. Назначивший себя главным воеводой Владимир относился к этому походу как к игре. То была школа, которую ему необходимо было пройти, чтобы воистину стать полководцем…

Подъехав к столице Великой Булгарии, князь Владимир лично объехал крепость. Правда, на приличном расстоянии. Крепостенка выглядела более чем скромной. Вал, на валу сложенная из валунов крепость со стенами в полторы сажени вышиной. Через каждые семь сажен — башня чуть выше крепостных стен. Четверо ворот с крепкими надвратными башенками, как и полагается. И четыре дороги, идущие от ворот.

«Прямо как та, в которой с Рогнедой повстречался», — почему-то вспомнилось князю.

— Не против наступающих ратей строили, — сказал он, вернувшись. — И крепость не для осады, а чтоб только воры не залезли.

— Как плетень!.. — засмеялся Путята.

— Не скажи. Из валунов сложена.

— Чихну — все валуны враз развалятся, — хмуро молвил Муромец.

Посмеялись в предвкушении победы. Весело были настроены, озорно. Владимир повелел обозы подтянуть. Подтянули. Добро закусили, хмельным, хорошо отстоенным медом запили, еще закусили и еще выпили, братину по кругу пустив. Песни дружинные запели, Поток в пляс сорвался.

И только после этих привычных потех великий князь повелел пригласить на военный совет воевод отставших дружин. Наконец прибыли воеводы, и князь Владимир Красное Солнышко открыл военный совет.

На этом совете, дожевывая куски медвежьего окорока у догорающего костра, высказывались былинные богатыри, шутя ломавшие хребет матерому быку, но не представлявшие себе, ни как противник будет обороняться, ни как будут обороняться они сами. Богатырская дружина никогда не была войсковой единицей, а потому и не знала, что такое хорошо продуманный план сражения. Говорили много, но всё без толку, всё суетно и неуместно. И великий князь впервые пожалел, что не позвал в этот поход против булгар кого-либо из опытных воевод. Но так хотелось записать победу на свой счет…

— Вы еще в пляс лихой здесь пуститесь, — с досадой оборвал Владимир своих лучших и надежнейших друзей. — Великий князь и великий воевода, мой отец Святослав, получил здесь жестокий отпор под маленьким селением и не стал ввязываться в сражение, потому что расчетливо и оглядчиво берег силы для разгрома могущественного Хазарского каганата. Мы же не можем отступить от этого города — великий позор ожидает тогда нас в Киеве. — Он замолчал, чтобы заглушить нотки гнева, звучавшие в голосе. Друзья ни в чем не виноваты, и обижать их незачем.

— А лучше бы отступить… — вздохнул Ладимир.

— Да я перескочу через этот плетень… — начал было кто-то из богатырей, но великий князь перебил его:

— Ударим с трех сторон. Они будут думать, что мы станем ломиться и через четвертые ворота, и будут держать там свои силы. А мы одновременно вломимся с трех сторон. И сразу — в середину, к их ханской башне. Если мы сумеем ворваться в нее с ходу, как было в Полоцке, тогда мы победили.

На военном совете приглашенных дружинных воевод даже не спрашивали. Пригласили и пригласили. Форма соблюдена. Воевода киевской дружины молчал, поскольку был полностью зависим от великого князя, но новгородец от этой зависимости был свободен. И, воспользовавшись паузой, спросил напрямик:

— Конница у булгар есть?

— Да какая у них может быть конница? — заорал Будислав. — Они же не степняки!

— Они торговлей живут, — поддержал его Путята. — Зачем им обуза эта?

— А если есть все же конница? — настаивал новгородец. — Потому спрашиваю, что если конница есть, то нам уходить надо, пока не поздно.

Заорали богатыри:

— Да какая конница?.. Да мы ее в капусту…

— Конника мечом не достанешь, — спокойно продолжал новгородский воевода. — Они даже нас не тронут. Они наши обозы разгромят и в городе затворятся. И что мы будем делать, когда у нас десять стрел на колчан?

Гвалт поднялся как на торжище. Богатыри хором заверяли, что никакой конницы у булгар быть не может, поскольку они же не степняки.

— Галдеть перестаньте, — сказал Ладимир.

А новгородец упрямо талдычил свое:

— Если конники обозы разнесут, мы тут все с голоду подохнем!..

Великий князь молчал, размышляя, что предпочесть: пока не поздно, вернуться с позором без боя или разгромленным — и тоже с позором? И последнее сейчас представлялось ему все же более приемлемым.

— Атакуем с трех сторон. Киевская дружина врывается через южные ворота. Новгородцы — через восточные. Моя богатырская — через северные.

— Великий князь, — снова начал новгородец, — нас пере…

— Молчать! — рявкнул на него Владимир. — Исполнять повеление! Разойтись по местам. Изготовиться перед воротами, и по рёву труб — на приступ!..

Изготовились. И ведь великий князь знал, что сейчас случится. Знал, но почему-то упрямо верил, что все обойдется.

Припомнилось ему — темный ход в песчаном обрыве Днепра, внезапный свет в конце пути и — рёв:

— Вижу!.. Великого князя вижу!

«Там, под Смоленском, — рёв, и здесь рёв сейчас будет…» — почему-то подумал Владимир. И, набрав полную грудь воздуха, задержал дыхание, будто нырять собрался, и выдохнул:

— Трубы!

Взревели длинные киевские трубы…

И тотчас же в спину всем трем штурмующим колоннам молча ударила булгарская конница.

Сам великий киевский князь и его богатырская дружина спаслись только потому, что удар конницы встретили киевская и новгородская дружины. Они собственными жизнями прикрыли бегство Владимира и его богатырей.

Он так потом и не мог точно восстановить в памяти это паническое бегство. Помнил только насмешливые слова Добрыни:

— Они же все в сапогах, булгары-то эти. Нет, племянничек, тех, кто в сапогах, нам еще бить рановато. Лапотников искать надо, так-то. Лапотников…

Глава седьмая

1

Вернулись в Киев несолоно хлебавши. Тихо, почти на цыпочках, будто ничего и не произошло. Денег в казне по-прежнему не было, а требовалось восстановить наголову разбитые дружины. И хлопот в собственной семье прибавилось — Рогнеда родила сына. Первенца назвали Изяславом, но денег это не принесло.

— А золота нет, — осторожно напомнил как-то Ладимир.

— Да?.. — растерянно переспросил Владимир.

И на следующий же день послал Добрыню вместе с Путятой в Господин Великий Новгород. С грамотой к посаднику и строгим наказом Добрыне без золота не возвращаться.

— Объясни, что верну. С большим походом верну, пусть не сомневается.

— А где возьмешь?

— То мое дело. В Новгород о двуконь! Скакать день и ночь, не спать, есть в седле. Ступайте.

Богатыри еще не успели выехать из Киева, как великий князь призвал к себе опытного боярина, отец и дед которого занимались делами европейскими. И приказал непременно добиться от повелителя австрийцев золота для уплаты новгородского долга. А за это золото Владимир дает клятвенное обещание разгромить поляков и обеспечить австрийцам свободный проход на притоки Днепра. То есть — на Великий торговый путь из варяг в греки.

Путь этот начал хиреть с той поры, как великий князь Святослав разгромил Хазарский каганат, который доселе надежно прикрывал от степных орд Дикое Поле. Печенеги первыми прорвались в причерноморские степи и вышли к устью Днепра. Именно здесь они перехватили остатки дружины Святослава и убили великого князя, а печенежский каган Куря сделал из его черепа чашу. Но Европа пока об этом и не подозревала, поскольку ни историей, ни географией Киевского государства никогда не интересовалась. Она всегда интересовалась только торговлей, почему о Великом днепровском торговом пути и все знали.

Владимир не плутовал. Он играл в шахматы и угрожал королю противника вечным шахом.

Пока он занимался высокой дипломатией, Добрыня и Путята добились золотого займа у новгородского посадника. Но об этом сговоре прознала шумная новгородская голытьба, поэтому драки в городе возникали на каждом рассвете и продолжались до глубокой ночи. Начинаясь на площадях, они прокатывались по всему Великому Новгороду.

Богатырям пришлось поработать кулаками. Однако весь бунтующий народ сбросить в Волхов было невозможно. Добрыня и Путята ходили в синяках и ссадинах, поскольку их били не только кулаками, но и дрекольем. Тем не менее княжеское повеление оставалось повелением, и богатыри терпели, копя в душе ненависть и обиду, которые и вырвались наружу, когда великий князь Владимир послал их крестить новгородцев в христианскую веру. Тогда они сожгли полгорода и порубили сотни людей.

Но до этого было еще далеко. А шахматная партия, начатая Владимиром, вскоре принесла ощутимые плоды. Австрийцы клюнули на наживку: боярский потомственный дипломат, исполняя повеление князя, переправил австрийское золото новгородцам.

Пока золото неторопливо везли в Новгород под добрым конвоем, Добрыня с Путятой сумели-таки вывезти новгородский заем из вольного города и доставить его в Киев. Можно было приступать к следующему ходу хорошо продуманной партии.

Вскорости — все было обдумано заранее, люди сговорены, оружие и доспехи частью нашлись, частью были в долг взяты у киевских оружейников — великий князь полностью восстановил первую княжескую и киевскую дружины.

Восстановил быстро, а потом вдруг перестал спешить. Привыкший все старательно взвешивать, он на мгновение представил себе, что австрийский родственник может и придержать свои силы: зачем ему губить своих воинов в сваре с Польшей за чужие земли? Возможно это? Вполне возможно. Жар сподручнее загребать чужими руками. И что же? Не выступать против Польши?.. Нет, Русь надо собирать в старых границах, а закарпатские земли когда-то принадлежали его великому отцу Святославу. Это потом, после его гибели, Польша заняла их. Все права — у Великого Киевского княжения. Но там горы, ущелья, теснины, в которых не привыкли сражаться его дружинники. И очень может случиться, что австрийцы либо вообще не помогут, либо промедлят. И тогда…

Тогда надо найти виноватого. Того, кто проиграл, — потому что поляки тоже в сапогах ходят, не лапотники. И придется на печальную роль виноватого определить ловкого воеводу по имени Волчий Хвост…

Владимир включил в состав войска киевскую дружину Волчьего Хвоста. До похода повелел ему явиться. Воевода, громивший доселе одних только славян, тотчас же явился пред очи великого князя:

— Хвала великому князю!

И склонился в низком поклоне. Что князю Владимиру, в общем-то, весьма понравилось, хотя к почитанию он вроде бы уже привык.

— В Карпатах случалось бывать?

— Нет. Дед был.

— Один, что ли?

— Нет. Вместе с великим князем Святославом. Когда возвращались в Болгарию через Дунай.

— Что рассказывал?

— Бабка рассказывала. Он оттуда бабку привез по дозволению великого князя Святослава. Привез, свадьбу сыграл честь честью, опять к твоему, великий князь, отцу вернулся и погиб вместе с ним.

— По-нашему говорят?

— Бабка говорила.

— А… — Владимир уже не мог припомнить, зачем он затеял эту пустопорожнюю беседу. — За моей дружиной будешь пока следовать.

— Я понял, великий князь.

Волчий Хвост поклонился и вышел. Владимиру показалось, что воевода понял больше, чем ему полагалось, и почему-то расстроился. Великий князь не любил обижать своих сподвижников, а тут получилось, что обидел. Но слово великого князя не воробей, вылетит — не поймаешь…

А вот стольный град без охраны никак не бросишь. И он оставил в Киеве Яромира.

Выслав вперед дозоры, великий князь неспешно следовал за ними. Дружинники были людьми равнинными, в горах быстро уставали, а уставший дружинник уже не годился для первого стремительного удара. И это тоже вызывало едкую глухую досаду.

Тропы становились все круче и круче, а дружинное вооружение в весе от этого не уменьшалось. Его воины теряли силы с каждым шагом, но повернуть назад было невозможно, поскольку в те глухие, средневековые, не особо еще кровопролитные годы уклонение от назначенного сражения автоматически приравнивалось к поражению…

Вернулись двое из дозора:

— Дошли до гребня, великий князь. Впереди в лощине выстраиваются для сражения войска.

— Значит, там мы им…

— Нам спускаться придется, — отчаянно перебил молодой дозорный. — Там кручи, великий князь. Там без проводников не спуститься нам.

— Значит, спустимся, — упрямо сказал Ладимир.

— А они стрелами половину выбьют…

— Ступай!..

Молодой дозорный Владимиру понравился: умел видеть и оценивать. Кроме того, князь чувствовал, что этот глазастый отрок болтать о своих предположениях не станет. Он сообразителен и все понимает. И успел спросить:

— Как кличут-то тебя?

— Туром.

— Запомнил. Ступай, Тур.

А на противника надо поглядеть самому. Ни дозорные, ни тем паче противник не знают, что за спиной выстроившейся польской армии стоят австрийцы, готовые ударить если не по сигналу, то по обстановке. И Владимиру надо появиться на гребне, чтобы союзники его увидели. Совсем не обязательно, конечно, показывать всю свою дружину, не так уж она велика. А вот показать самого себя просто необходимо.

Владимир вернул дозорных и повелел им проводить его на край гряды, чтобы он мог показаться союзникам.

— Опасно, великий князь, — предупредил Ладимир.

— Я сказал.

— А подумал?..

— Если великий князь решил погибнуть до начала сражения, ему перечить нельзя, — произнес вдруг знакомый голос.

Владимир с досадой оглянулся: за ним стоял воевода Волчий Хвост.

— Я, помнится, повелел тебе быть позади со своей дружиной, воевода.

— Я без дружины, великий князь. Я с теми, кто родился и вырос в этих местах. По их словам, то, что тебе представляется сплошным зеленым покровом, на самом деле изрезано скрытыми оврагами. Они берутся провести в них мою дружину.

— Спрятать, что ли?

— Спрятаться до начала сражения, а потом ударить с фланга, как только ты, великий князь, повелишь трубить дружине общее наступление.

— Затрубят австрийцы, — недовольно сказал Владимир. — Они обещали оказать мне помощь…

— А если не затрубят? — встрял в разговор кто-то еще.

— Что? — обернулся Владимир.

— Если австрийцы не затрубят, говорю!

Под скалой за спиною великого князя стоял его дядька Добрыня Никитич.

— Зачем лезешь в наш разговор… — начал было Владимир.

— А затем, что доверчив ты не по-княжески, племянник. Немцам доверять нельзя, они привыкли жар загребать чужими руками.

— Они — мои родственники!

— Родственников у тебя много, а друзей мало. У тебя и ромеи родственники, и Рогнеда тебе Изяслава родила, и кого еще твоя неуемная ненасыть в родственники произведет, неизвестно. Так что не рискуй попусту, а доброго воеводу послушай старательно. Он дело предлагает. Австрийцы то ли ударят, то ли погодят, кто кого; а он — ударит. А мы с тобой, великий князь, сверху посмотрим, затрубят австрийцы или не затрубят.

Великий князь открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но, подумав, махнул рукой:

— Ну, воюйте.

— Разверни свой стяг, великий князь, — твердо сказал Волчий Хвост. — Разверни стяг до того, как протрубишь наступление. И вели размахивать им.

— Ну, всё, всё!.. — с раздражением перебил его Владимир. — Разверну и протрублю…

— А вот трубить не надо.

— Но тогда…

— Ждите и не трубите, пока я вниз дружину свою не переведу.

2

Воевода ушел к дружине, а Владимир почему-то разозлился на него:

— Волчий Хвост только славян примучивать и горазд. А туда же!..

— Не умеет, — сказал Ладимир.

— Там видно будет, что он умеет, — ворча, Добрыня сунул в руку великого киевского князя княжеский стяг. — Держи крепко. И повели трубачам реветь во все трубы, когда я скажу.

Великий князь и его дядька-богатырь Добрыня Никитич затаив дыхание наблюдали, как умело, неторопливо и без единого звука переправляет свою дружину киевский воевода с гор в овраги. Против незащищенного и не готового к сражению левого крыла поляков. Подошел Путята:

— Чего это вы разглядываете?

— Тихо!.. — прикрикнул на него князь Владимир, будто голос Путяты мог с перевала донестись до польских ушей.

И сказано было так по-княжески, что балагур Путята сразу примолк.

— Последний… — облегченно выдохнул Ладимир, старательно считавший воинов.

— А эти польские дурни на нас до сей поры во все глаза пялятся, — усмехнулся Добрыня.

— Трубы! — взревел великий князь. Да так взревел, что после этого крика две недели говорил сиплым шепотом. — Вперед!.. Вперед!.. Вперед!..

Дальше произошло нечто невероятное. Великий киевский князь еще во все горло орал, потрясая стягом, Добрыня что-то ему пытался сказать, а…

А дело уже было сделано.

Дело было начато и завершено одним внезапным ударом киевской дружины Волчьего Хвоста по левому крылу изготовленной для боя польской рати. Киевский князь потрясал знаменем на вершине обрыва, а тут вдруг неизвестно откуда взявшиеся киевские дружинники. Да по левому крылу. А позади — австрийцы. То ли есть они, то ли нет их там, позади, но неизвестность куда хуже даже суровой реальности. Она порождает панику. Заразную, как чума.

И польское войско рассыпалось, как орехи из гнилой торбы, даже, как говорится, не обнажив мечей.

Австрийский тесть великого киевского князя, войск которого, кстати сказать, и не было в Карпатском сражении, пораженный полным разгромом поляков, оплатил Владимиру все расходы. Напуганные поляки тоже не поскупились, прикрывшись золотом от его возможного вторжения в свои земли.

Владимир Красное Солнышко торжественно, под рёв труб, вел свои войска в стольный город Киев. Вел под золотым княжеским стягом, с правой стороны которого ехал киевский воевода Волчий Хвост. И поставил его сюда не князь Владимир, а его дядька Добрыня, сказав:

— Вот твое законное место, воевода!

Князь Владимир дорогой основательно ломал голову, какой праздник следует сотворить для киевского народа. Киевляне однажды порядком насторожили его бессмысленной жестокостью, учинив в городе погром христиан. Тогда, впрочем, торжества языческой веры не состоялось, и Владимир понял, что язычество куда больше разъединяет людей, чем сплачивает их. Его мудрая бабка, великая княгиня Ольга, с детства толковала ему о единой вере, которая одна только и может послужить основой единения разноплеменного населения Киевской Руси. Но тут надо было еще подумать. Хорошо подумать, какова она должна быть, эта общая вера в единого бога; второй раз ошибиться нельзя, надо тщательно взвесить все. В том числе и роль соседствующих с Киевским княжением стран как на Западе, так и на Востоке.

Торжества же по случаю разгрома поляков необходимо устроить со всей пышностью. Может быть, воеводе пожаловать гривну на шею? Возгордится поди от такой великокняжеской щедрости. Но ведь он, сам того не ведая, спас все Великое Киевское княжение, вернув золото в казну. И пусть не ведает, не его то заботы. Это — продумать. Хорошо продумать. И решать не в первый день киевских торжеств…

А почему, собственно, не в первый? Может, как раз с этого и начать торжества? Командир киевской дружины одним ударом решил исход битвы. Тем более что и дядька Добрыня явно ему покровительствует.

— Как твое имя, воевода? — вдруг спросил князь. — Неужто и впрямь Волчий Хвост?

— Нет, великий князь, это рекло. А зовут меня Александром, поскольку крещен я при рождении в христианскую веру.

Великий князь опять вспомнил киевский бунт, направленный против христиан, который ни к чему доброму не привел. Значит…

Значит, об этом надо основательно и неторопливо подумать. Подумать!

А пока — великие торжества. Народ любит праздновать победы, никогда при этом не задумываясь, какой ценой они достались. Да и не надо им ни о чем задумываться, не надо. Даже думать не надо, а то надумают…

Веселие Руси исстари сосредоточено вокруг бочки с хмельным. Значит, выкатим бочки на площадь. Нет такого обычая? Так отныне будет, введем. Добрые обычаи укрепляют державную власть.

И всегда радуют ее подданных, которым бы пить, плясать да горло песнями рвать.

Решено.

Не въезжая в стольный град Киев, великий князь выслал вперед троих наиболее расторопных гридней с трубачами и с глашатаем, чтобы объявить о победе всему городу. И главное — о том, что в торжествах по случаю великой победы будут принимать участие все киевляне, кроме детей и женщин с младенцами. Все решительно — и язычники, и христиане, и мусульмане, и иудеи, и бедные, и богатые. На Дворцовой площади следует развести костры, на которых зажарить четырех быков и два десятка овец. И кур, и гусей, тут скупиться не надо…

Это был первый народный пир в истории России. Великий киевский князь Владимир восседал на Дворцовом крыльце, ликом к площади, в парадном княжеском наряде и в окружении своих богатырей, заметно потеснивших родовую знать. С этого крыльца он и оповестил весь киевский люд о награждении воеводы по прозвищу Волчий Хвост, а по имени Александр, Золотой нашейной гривной.

— Первый киевский воевода Александр, разгромивший польские рати без потерь, награждается высшей наградой Великого Киевского Княжества — Золотой гривной! Пропустить богатыря Александра Золотогривенного!..

Площадь загомонила, заорала: «Хвала и слава!..» Первая киевская дружина запела величальную и склонила свои стяги перед собственным командиром. А воеводу по пути к княжескому столу обнимали, целовали, что-то кричали и дружески хлопали по плечам. Он аж взмок и раскраснелся, пока прорвался к столу, за которым по оба плеча от великого князя сидели богатыри.

— Низко кланяюсь тебе, великий князь…

— Это мы тебе кланяемся, Золотогривенный! Дружина, встать и восчествовать главного воеводу Великого Киевского княжения!

И первым поклонился Золотогривенному.

Но главным все же было не это оповещение, а веселый пир на площади Киева, где любой горожанин или кто там еще мог выпить и от души закусить.

Первый народный пир в Киеве был правильно оценен великим князем Владимиром, который сделал такие пиры регулярными — после воинских побед, строительства каменных храмов на Дворцовой площади или важных государственных решений, когда требовалась народная поддержка. Поэтому народ и нарек великого князя Владимира языческим прозвищем Красное Солнышко.

А на том, первом пиру славно погуляли. Богатыри громко распевали дружинные песни, Поток плясал так, что вся площадь взрывалась криками хвалы и славы, Путята лихо обыгрывал в кости желающих, а Илья демонстрировал силу, поднимая целые гроздья отроков и парнишек. И никто и знать не знал, и ведать не ведал, что в Киев, не щадя ни себя, ни коней, мчится особый посланник австрийского владыки.

3

Прибыл этот специальный гонец на второй день развеселого пира. На загнанном коне, который тут же пал. У гонца, взмокшего и шатающегося от усталости, даже не хватило сил доложить великому киевскому князю, как полагалось. Он протянул ему грамоту и тут же упал.

— В мои покои! — повелел Владимир, нетерпеливо вскрывая грамоту.

Гонца унесли.

Князь и виду не подал, прочитав грамоту. Сунул за рукав княжеского кафтана, поднял кубок с пенистым медом:

— За стольный град Киев!

И только вечером, когда угомонились киевские жители и устали даже былинные богатыри, показал грамоту:

— Австрийский тесть сообщает, что ятвяги бунтуют. Большая часть требует присоединения к Польше.

— Не добили мы поляков, — вздохнул Добрыня. — Значит, надо добить этих самых ятвягов, князь. Повели моей дружине…

Его жестко перебил новый великий воевода Александр Золотогривенный:

— Великий князь, ты пожаловал меня великой наградой за разгром поляков, так дозволь доказать, что награду я получил не зря. Я с Первой киевской дружиной и конной дружиной торков усмирю ятвягов, а зачинщиков приведу в цепях в стольный град Киев.

— Помолчал бы, Золотогривенный, — сказал Добрыня. — Мой отец, сын великого Свенельда, ходил на них, да вернулся ни с чем. И мне сподручнее исполнить его дело.

— Ты, великий князь, щедро наградил меня, а всякая награда тем хороша, что напоминает о долге, — вежливо выслушав Добрыню, продолжал Александр Золотогривенный. — Не гневайся, но я настойчиво прошу…

— Да ты хоть представляешь, какие они, эти ятвяги? — спросил его Добрыня.

— А ты расскажешь мне, если что знаешь.

Кто-то из богатырей расхохотался:

— Ловок наш Александр!..

— Так какие же они, эти ятвяги? — продолжал допытываться новый великий воевода.

— Ну… — богатырь помолчал. — Ну, смуглые, ну, платье черное. В битве неистовы, смерти не боятся, потому что верят в переселение душ. Женщины бьются особенно отчаянно и никогда не просят пощады. Ну, отец дал им добрый бой и ушел, чтоб зазря дружину не губить.

— Но они люди, эти самые ятвяги? Или дьяволы из преисподней?

— Люди, конечно, — сказал Добрыня. — Голова, две руки, две ноги.

— Железо в их земле есть?

— Может, болотное. Они в болотах живут.

— Из болотного железа, Добрыня Никитич, только ножи можно отковать.

— А им больше и не надо. Они ножи мечут без промаха и из лука бьют тоже без промаха. Стрелы с ядом, в их болотах гадюк хватает.

Добрыня говорил неторопливо, но весьма убедительно. Ему нравился новый воевода с Золотой гривной на шее, и он не хотел, чтобы Золотогривенный вернулся, не исполнив повеления великого князя Владимира. Но Александру необходимо было узнать о противнике все, что только возможно.

— Торгуют? — продолжал он расспрашивать богатыря.

— Торгуют, — подтвердил Добрыня. — Ножами, ядом, еще чем-то. И всё — на хлеб.

— А это невыгодно, — вставил Ладимир.

— Погоди. С кем торгуют?

— С кривичами. Закатные земли кривичей граничат с землями ятвягов. А хлеба у них нет. Только козы.

— Прими мою благодарность, Добрыня Никитич. Очень ты мне помог своим рассказом. Очень.

— Чем же помог?

— О торговле сказал. А торгующие люди всегда склонны торговаться.

— Ну и что с того?

— Значит, есть слабина.

4

Через неделю после этого вечернего разговора с богатырями великий киевский воевода Александр Золотогривенный выступил против смутьянов ятвягов с Первой киевской дружиной и конными торками.

Он взял торков только потому, что были те смуглы и тоже носили черные одежды. Как воины они уступали берендеям, но у берендеев были приняты яркие степные накидки.

Золотогривенный немного говорил на языке торков, дружил с их племенными вождями, кое-что знал о них — и почему-то был убежден, что они должны знать язык ятвягов. Однако, как выяснилось, языка ятвягов никто из них не знал.

Но это Александра не очень смутило — в запасе имелся еще один выход: найти кривича, который понимал бы их язык.

Заручившись у великого князя Владимира, который особо уважительно относился к кривичам, письмом к смоленскому князю Преславу, Александр первым делом повидался с ним.

Князь Преслав был очень рад гостям из Киева. Тут же распорядился о пире в их честь, и Александр ничего не мог с этим поделать. Князь считал своим долгом широко угостить киевских гостей; пригласил он на пир и вождя торков. На таком торжестве не полагалось говорить о делах, и поговорить удалось, только когда пир закончился. Да и то по настойчивой просьбе киевского воеводы.

— Как торгуют? Доподлинно мне неизвестно, но рассказывают, что ятвяги выносят кривичам ножи, луки со стрелами, может, и яд, не знаю, — ответил князь Преслав на вопрос воеводы.

— На что меняют?

— Хлеб, соль. Выходят на рубеж по пятницам. Кладут свои товары, мои кривичи забирают их, кладут хлеб да соль. А ятвяги ждут в кустах. Если обмен моих не устраивает, ятвяги, не трогая ничего, добавляют козий сыр.

— И всё молча?

— Прямой обмен, зачем слова?

— Да, слова не нужны. — Александр задумался. Потом спросил: — Кто из кривичей руководит этим прямым обменом, князь Преслав?

— Есть старшой в соседнем селище. Кузовком зовут. Могу сюда позвать, поговоришь с ним.

— Если дозволишь, князь Преслав, я сам к нему подъеду. Мне на границу с ятвягами поглядеть надо.

— Завтра с зарею толкового гридня дам, он сам из того селища родом.

— Прими мою благодарность, князь Преслав.

Гридень и впрямь оказался толковым. Всю дорогу до селища без устали рассказывал киевскому воеводе все, что знал о ятвягах. Рассказывал с жаром, искренне желая помочь грозному киевлянину с Золотой гривной на шее. Но пересказывал он скорее слухи, потому что самих ятвягов, по его собственному признанию, видел всего один раз, да и то издалека.

— А чего же ближе не подошел? — насмешливо спросил Золотогривенный.

— Так ведь спугнуть боялся. Ятвяги не любят, когда кто-то разглядывает их без дела.

— С кем же тогда обмен идет?

— У старшого Кузовка есть человек. Он исстари этим обменом занимается.

Так с разговорами и дошли до селища в пять изб с хозяйскими пристройками. Бедные были селища. Беднее, чем в земле Киевской и на ее окраинах.

Кузовок оказался куда более осведомленным человеком. В основном подтвердив рассказ молодого гридня, подробно объяснил, как проходит торговля по пятницам, добавив при этом, что ятвяги вообще не знают никакого языка, кроме собственного.

— На какой знакомый язык похож?

— Может, чуточку на литовский. Отдельные слова кое-как понимаю.

— Знаешь литовский?

— Живут в земле Новгородской несколько семей. А с Господином Великим Новгородом мы торгуем. Литовский кое-как знаю.

— Кто у этих ятвягов самый главный? Ну, вождь, князь, начальник?

— Жрец, — не задумываясь, ответил Кузовок. — Он же ведун, колдун, травами и заговорами лечит. И втолковывает им, что судьба каждого, мол, заранее предрешена, но самые смелые переселяются в иных людей.

— Каких иных?

— Не знаю. Может, в детей. Знаю, что смерти они не боятся.

— Мечом хорошо владеют?

— Ну, это как сказать. Мечи они у новгородцев покупают, сами не куют. Стрелы — главное их оружие. Отравленные стрелы, великий воевода.

— Про стрелы наслышан… В каких богов веруют?

— Ну, доподлинно мне неведомо.

— А если богами своими торжественно поклянутся, слово держат?

— Это как жрец ихний укажет.

— Неужто настолько жрец этот души их захватил… — вздохнул Золотогривенный.

— Выходит, так.

Помолчали.

— Я тебе договорника пришлю, — сказал Кузовок. — Он порой на торговле с ятвягами появляется.

— Знает их язык? — оживился Александр.

— Мне неведомо. Ятвяги только его одного допускают, если требуется что-то иное.

— Давай этого договорника.

— Я мигом.

Договорником оказался косматый немолодой мужик. Молча поклонился воеводе, молча ждал вопросов.

— Как с ятвягами разговариваешь?

— Ихний понимаю.

— Что любят более всего?

— Детей.

— А чего опасаются?

— Кустов. Всегда обходят и детей в них никогда не пускают. Люди они болотные, а в болотах кустов нет.

— В болотах кустов нет… — задумчиво повторил воевода и вдруг оживился. — Встречу с жрецом мне завтра устроишь. Скажи, что приду один. На поляну. Ровно в полдень.

— Ну… Зачем, спросит.

— Скажешь, что не с мечом я, а… с белой кувшинкой. Она у меня в руках будет при встрече.

— Ну… Попробую.

На том и расстались. До завтрашнего полудня. Александр Золотогривенный выигрывал чуть меньше суток. Зачем, он и сам толком не знал…

Нет, знал. Он не хотел никакого кровопролития. Свиста отравленных стрел, женщин с мечами… Счастье от смерти в бою. Верят в переселение душ…

Он вернулся в дружину, велел в свой шатер пригласить подвоевод и вождя торков. Вместе перекусили, а потом Александр рассказал все о ятвягах, что смог узнать.

— Что посоветуете, друзья мои боевые?

— Да что там советовать! — выкрикнул молодой подвоевода. — Да изрубим в капусту!..

— Женщин? — спросил великий воевода.

— А коли с мечом да против меня — так уж какая она женщина!..

— Не о том совет, молодой петушок, — негромко пояснил вождь торков. — Воевода Золотогривенный хочет решить все миром. И я хочу — миром.

— Но ты, великий воевода Золотогривенный, перед походом сам сказал, что обещал великому князю Владимиру привести самых буйных ятвягов в цепях, — напомнил подвоевода, который намеревался изрубить врагов в капусту.

— Если я добьюсь от верховного жреца обещания, что ятвяги не станут помогать полякам, то принесу им вместо цепей мир, — сказал Александр. — И не прольется кровь женщин, которая никогда не украшала и не может украсить мечи воинов. Верю, что великий князь Владимир поймет и простит меня. Всё. Завтра на рассвете я выеду с торками ради разговора с верховным жрецом ятвягов.

И встал, показывая этим, что совет окончен.

Глава восьмая

1

А в это время в стольном городе Киеве случилось нечто очень личное, семейное, что, однако, повлекло за собою внезапные последствия, отразившиеся на последующей судьбе Великого Киевского княжения.

Как-то, проснувшись с зарею, Владимир решил навестить Рогнеду и сына своего Изяслава. Желание возникло неожиданно, еще в полусне, а потому он, веривший в предзнаменования, тотчас же и собрался, оповестив лишь недавно приближенного им Тура. И они вдвоем выехали в пожалованную Рогнеде усадьбу на южной окраине Киева.

Владимир давно не навещал свою первую любовь. И дела мешали, и эта австрийская свадьба, и свойственная ему неукротимая плотская ярость. О ней осторожно судачили в Киеве, не решаясь, впрочем, обсуждать какие бы то ни было подробности, поскольку все хорошо знали, сколь быстр на расправу великий князь.

Рогнеда, изнасилованная Владимиром на глазах у родителей, прозванная киевлянами Гореславой и под этим прозвищем попавшая в летопись, потерявшая всех родных, кроме неизвестно куда увезенного Добрыней Рогдая, — Рогнеда-Гореслава отлично знала о любовных похождениях своего обидчика. Она люто ненавидела великого князя за причиненное зло, но при этом бешено ревновала его даже к слухам, которые до нее доносились. Ненавидела — и любила, и эта странная смесь любви и ненависти была ей особенно мучительна. Она всегда жаждала своего единственного мужчину, но в этот день ее жаждущая тоска стала невыносимой, и Рогнеда поняла, что ее возлюбленный мучитель приедет к ней сегодня.

— Значит, судьба…

Рогнеда произнесла эти два слова вслух, потому что твердо решила убить великого киевского князя. Такое упрощенное, варяжское решение мучительной проблемы было результатом внушенных ей с детства понятий варяжской чести и женского достоинства. Убить на глазах сына Изяслава, которого она и спрятала в дальних покоях, сказав:

— Выйдешь только тогда, когда я крикну: «Умри!» Ты все понял, сын мой?

— Все, матушка. Когда ты крикнешь «Умри», я должен выйти к тебе.

— Возьмешь в оружейной учебный меч.

— Да, матушка.

— Учебный, запомнил?

— Запомнил, матушка.

Вошла сенная девушка. Доложила, склонившись в низком поклоне:

— Великий князь пожаловал к нам, госпожа.

— Ступай и помни, — сказала Рогнеда сыну.

Сын молча вышел.

Девушка ожидала повелений.

— Проси пожаловать.

Девушка низко поклонилась, пошла к двери.

— Подай мне сначала кубок фряжского вина, а потом… Потом ступай.

Служанка принесла кубок.

— Проси пожаловать наших дорогих гостей. С низким поклоном великому князю.

Девушка вышла, а Рогнеда вдруг поняла, что чуточку засуетилась. И причиной тому было… Она даже в мыслях своих не допускала, что согласится признать ЭТО причиной собственной суетливости.

Вошли великий князь и его новый приближенный, имени которого она не знала. Рогнеда присела в низком поклоне.

— Я соскучился по тебе, Рогнеда, — сказал Владимир. — Как наш Изяслав?

— Здоров и бодр, — ответила она и протянула кубок великому князю. — Мы приветствуем тебя, великий князь. — Сердце вдруг громко застучало. И Рогнеда, боясь, что Владимир услышит этот ее сердечный грохот, поспешно добавила: — Мы рады, что ты посетил нас.

— Здравия тебе и благополучия дому сему, — сказал Владимир.

Выпил кубок до дна, вернул его Рогнеде и сказал приближенному младшему дружиннику:

— Останешься здесь, Тур. Я — в опочивальне госпожи. Никому не беспокоить.

Тур резко, как это было принято у дружинников, кивнул головой.

— За мной, Рогнеда, — сказал Владимир и первым широко зашагал вперед.

Она догнала его уже за занавесью опочивальни. Владимир начал было расстегивать многочисленные ремни, но Рогнеда мягко отвела его руки и усадила в кресло. Став перед великим князем на колени, она неторопливо сняла с него сапоги, неторопливо омыла ему ноги припасенной водой, старательно вытерла их и поцеловала.

«Не стану разувать сына рабыни…»

Он вдруг вспомнил ответ Рогнеды на предложение стать его женой. Вспомнил штурм города, как Рогнеда бросилась с мечом ему навстречу, свое насилие над нею на глазах связанных родителей, убийство ее родных, Рогдая, которого подхватил Добрыня и унес. Великий князь вдруг вспомнил все.

«И она ничего не забыла… И напомнила, что ничего не забыла. Какая женщина!.. Надо быть настороже…»

Неожиданно князь вскочил, схватил ее в объятья, повалил на ложе, рванул платье…

— Умри!..

Рогнеда выхватила из-под подушки нож — но Владимир был настороже и уже ожидал чего-то подобного. Перехватив ее руку, он вырвал нож, отбросил его в сторону, сдавив Рогнеде правой рукой горло…

— Оставь мою матушку! — внезапно прозвучал звонкий, дрожащий от волнения мальчишеский голос. — Иначе тебе придется убить и меня, отец!..

Владимир вскочил с ложа. У занавеса стоял его сын с учебным мечом в руке.

— Тур! — крикнул Владимир.

Вошел его новый телохранитель.

— По твоему повелению… — начал он и замолчал, увидев Рогнеду на ложе и мальчика с учебным мечом в руке.

— Смотри, какой у меня сын!.. Мой Изяслав защищает свою матушку. Он готов умереть за нее! Какого сына родила мне моя Рогнеда!..

Великий князь подошел к сыну, высоко поднял его и крепко прижал к груди.

— Повелишь Боярской думе изыскать городок неподалеку от Киева и назвать этот городок Изяславлем. Дать надежную охрану, поселить в нем Рогнеду с Изяславом и теми сынами, которых она мне еще нарожает!..

2

Александр Золотогривенный на заре выехал к ятвягам с небольшой конной охраной торков, скорее почетной, чем боевой.

Он ехал молча, тщательно обдумывая все, что узнал о ятвягах.

«Козы и сыр, даже хлеба либо нет, либо не вволю. Болота и вечная сырость. И — голод. Или постоянное недоедание. Больные дети? Возможно. Боятся кустов. Почему? Потому что не растут на болотах?.. Вряд ли эта причина. Ни с кем не встречаются. Верят в переселение душ, а потому смерти не боятся. Может, даже ищут ее. Особенно женщины. Наверно, одинокие, мужей на всех не хватает, жизнь теряет смысл. Женщины живут только ради семьи, и, если ее не случилось, лучше переселиться. Может, там повезет. И — верховный жрец, властитель подавленных женских и смущенных мужских душ… А почему вдруг — смущенных мужских?.. Просто так слово в голову не залетает. С языка — да, слетает, такое часто случается…»

Ровно в полдень великий киевский воевода вместе с толмачом вышел на поляну с белой кувшинкой в руках. Именно в руках — он почему-то держал ее двумя руками. Может, потому, что у нее сразу же поникла головка?..

И тут же появился жрец. Откуда он появился на поляне, Александр не заметил. Просто жрец вдруг оказался перед ним. Еще до приветственного поклона Золотогривенный успел оценить его рост, развернутые плечи воина, острый взгляд сквозь сплошь заросшее волосами лицо. И почтительно поклонился:

— Великий киевский князь Владимир и я, его воевода, приветствуем тебя, достопочтенный вождь ятвягов.

Жрец вежливо склонил голову.

— Ты будешь переводить слово в слово… — начал говорить Александр, но жрец перебил его:

— Нам не нужен толмач, великий воин.

— Ступай, — приказал воевода, и толмач ушел.

Некоторое время киевлянин и ятвяг молчали. Наконец Золотогривенный сказал:

— Великий князь Владимир повелел мне сурово наказать тебя и твой народ за сговор с поляками.

— Судя по Золотой гривне, ты доблестно исполняешь приказы своего повелителя.

— Я стараюсь. Но я не привык воевать с женщинами. Меч, обагренный кровью женщины, тяготит воина всю жизнь. Почему ты заставляешь воевать женщин?

Жрец пожал плечами:

— Потому что у меня нет мужчин.

— Совсем?..

— Остались только на развод, если нашему народу суждено когда-нибудь возродиться.

— А куда же мужчины подевались? — растерянно спросил Александр.

Вождь ятвягов тяжело вздохнул:

— Для того чтобы это хоть как-то объяснить моему маленькому народу, мне пришлось сочинить утешительную легенду о переселении душ.

— Но это сказка! А в чем же истина?

— Истина?.. Если у тебя есть время слушать мой невеселый рассказ…

— Поведай его.

Ятвяг помолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли колеблясь, стоит ли их высказывать.

— У нас жреческое правление и наследственные жрецы. Наследует старший сын, а я родился вторым. Моего брата готовили к власти и отправлению жреческой службы, а я должен был возглавить дружину, когда подрасту. Этому надобно хорошо обучиться, и я ушел к варягам. Поначалу прислуживал, мыл котлы, терпел насмешки и побои. Потом определили оруженосцем, я очень старался, выслужил в конце концов меч и стал младшим воином. Я не щадил себя в боях и стычках, был отмечен и допущен к личной клятве конунгу. Я дал клятву, что никогда мой меч не пронзит его спину, и он обучил меня всем приемам, как вести бой и как вести сражения. И как воина, и как начальника над воинами. Получив то, за чем я и покинул отчий кров, я с согласия конунга вернулся к нашему народу. И меня встретили в черных одеждах, которые мы не снимаем с той поры.

Он вновь тяжело вздохнул и замолчал.

— Что случилось?

— Моровая болезнь. Она поразила почти всех, в том числе моего отца и брата, но многие женщины все же выжили. И мне пришлось создавать дружину из женщин, потому что я стал во главе нашего почти вымершего народа. Мужчины очень недовольны, что я запретил им участвовать в сражениях, но иначе мы погибнем в этих болотах. Я ответил тебе, витязь?

— Да, достопочтенный вождь.

Жрец вдруг невесело усмехнулся:

— Твоя белая кувшинка уронила голову. Так умирают в бою женщины — роняя голову на грудь.

— Живите с миром.

Александр Золотогривенный низко поклонился суровому вождю ятвягов и, не оглядываясь, ушел с поляны, бережно неся в руках увядшую кувшинку.

3

И сразу же, еще на земле ятвягов, Александр послал гонца к смоленскому князю Преславу, повелев передать, что он ждет смоленского князя на границе с владениями ятвягов.

Князь прибыл без промедления. С небольшой личной охраной под княжеским стягом. После традиционных в те времена личных приветствий, спросил с удивлением:

— Почему ты встречаешь меня, Золотогривенный, с увядшим цветком в руках?

— Это не простой цветок, князь Преслав. Это знак беды, в которую попали твои соседи ятвяги.

— Мои соседи ятвяги переметнулись к Польше, — возразил смоленский князь. — Великий киевский князь Владимир повелел сурово наказать их, а зачинщиков отправить в Киев в цепях. Мы с тобой, Золотогривенный, говорили об этом на пиру по случаю твоего приезда.

— И на том же пиру я и вождь торков говорили тебе о своем желании окончить дело миром.

— Повеление великого князя не исполнить нельзя! — жестко сказал Преслав.

— Кроме одного случая, князь Преслав.

— Какого случая?

— Когда приходится воевать с женщинами. И для достижения победы убивать этих женщин.

— Это потерявшие разум… — князь повысил голос, но Александр спокойно перебил его:

— Они берегут оставшихся в живых мужчин. Берегут для тех счастливых женщин, которых ждет материнство.

Услышав это, смоленский князь нахмурился и, подумав, сказал:

— После пира. Всё — после пира. Прошу пожаловать всех вас. Добро попируем, добро и побеседуем. Прошу, — он поклонился, как того требовал обычай. — Дружины — во дворе, их воеводы и начальники — в моих покоях.

— Значит, после пира, князь Преслав.

И был пир. Широкий и звонкий, как протекавший под окнами княжеского дворца Днепр. И всем было легко и просто у гостеприимного князя.

А на самом пике этого шумного пира князь отдал повеление гридню, и в пиршественную залу неторопливо вошла девочка с серебряным подносом в руках. На подносе стояла полная до краев золотая чаша.

И все смолкли. Красивая стройная девочка с золотыми кудрями до плеч плавно и неспешно прошла мимо столов, за которыми сидели воеводы и подвоеводы, и низко склонилась перед Александром:

— Хвала тебе, великий киевский воевода Александр Золотогривенный!

Все встали, подняв кубки:

— Хвала и слава Александру Золотогривенному! Слава! Слава! Слава!

Александр подошел к девочке, взял с подноса чашу, неторопливо выпил ее до дна и перевернул опустевший кубок, как того требовал обычай.

И снова все провозгласили ему хвалу и славу.

Александр поставил чашу на стол, двумя руками откинул с лица девочки легкое покрывало и… замер. Никогда в жизни он еще не видел такого прекрасного, такого чистого и наивного девичьего лица.

— Как зовут тебя, красавица?

— Светла.

— Будь счастлива, Светла!

И, придержав легкое покрывало, осторожно поцеловал девочку в губы.

Светла ушла, а стол опять загомонил, засмеялся. Стали петь песни, и первой песней была хвалебная — в честь внучки князя кривичей Преслава. Потом были песни в честь великого киевского князя Владимира, во славу города Смоленска, во хвалу Александру Золотогривенному.

А Золотогривенный молчал. Поднимал поднесенную девочкой чашу, улыбался друзьям и князю — и молчал.

Заговорил он только тогда, когда гостеприимный хозяин предложил всем отдохнуть после пира, а деловые разговоры перенести на утро. На свежую голову.

— Не гневайся, князь Преслав, но беседу мы проведем сегодня. Завтра с зарею нам надо выехать в Киев.

— Ну, как угодно гостям. — Князь был недоволен таким решением и неудовольствия своего не скрывал.

— Прошу для беседы остаться воевод и подвоевод, — распорядился Александр.

Дружинники и гридни вышли.

— Именем великого киевского князя Владимира я повелеваю тебе, князь Преслав, завтра же отогнать ятвягам десяток молочных коров, стадо овец и отправить обоз с хлебом.

— Я — потомственный владыка кривичей, — гордо вскинул голову Преслав. — Твой ум, Золотогривенный, отравлен измышлениями хитрого жреца ятвягов.

— Повторяю тебе, потомственный владыка кривичей, что у ятвягов случилась моровая болезнь, во время которой вымерли все мужчины!

— И ты поверил этим сказкам?

— Почему же тогда за них умирают женщины, а не мужчины? Мы, воины великого киевского князя Владимира, не можем позорить свои мечи убийством женщин.

— Торки никогда не обнажат свои сабли против женщин, князь Преслав, — сказал вождь торков. — Нас засмеют в наших становищах.

— У тебя свои законы, вождь степняков, а у меня, вождя кривичей, свои.

— Да, князь Преслав, у кривичей свои законы, — сказал Александр. — Но есть законы убийства — и есть долг спасения. Тот, Божий долг спасения детей и женщин.

— Странно слышать от витязя, пожалованного Золотой гривной, жалкий лепет христиан. Я и мои кривичи верим в бога воинов и дружин Перуна.

— Бог един, князь. И заблуждения в вере не причина для убийства исчезающего народа.

— Есть и другая причина, золотогривенный христианин. В битве с ятвягами погиб мой единственный сын. От него осталась внучка, подносившая тебе хвалебный кубок.

— Значит, ты, потомственный смоленский князь, действуешь по законам кровной мести?

Князь Преслав долго молчал, опустив голову. Потом сказал, подавив вздох:

— Мы толчем воду в ступе, и я устал ее толочь. Перенесем на утро этот бессмысленный разговор.

И, поклонившись, вышел из палаты.

На следующий день в указанное князем время все собрались в думной палате княжеского дворца. Вошел князь Преслав. Все встали, хором прокричав ему хвалу.

— Прошу всех, кроме воеводы Александра Золотогривенного, выйти.

— Что за тайна такая? — недоуменно пожал плечами, выходя из думной палаты, вождь торков.

А в палате князь Преслав, помолчав, сказал:

— Мои люди погнали ятвягам молочных коров. Следом сегодня же погонят стадо овец, а потом, когда соберут, и обозы с хлебом.

— Прими мою благодарность, достойный князь Преслав, — Александр поклонился. — Ты правильно решил: кровная месть — вчерашний день.

— Решил не я. Решила дочь моего сына, убитого ятвягами. Она слышала вчерашний разговор.

— Попроси свою внучку Светлу принять мою глубокую благодарность, князь.

— Войди, Светла.

Вошла девочка с золотыми кудрями до плеч, низко поклонилась гостю:

— Позволь пожелать тебе доброго здравия, великий золотогривенный витязь.

— Позволь поцеловать тебя, светлая Светла моя.

Светла подставила щеку. Александр поцеловал ее — и неожиданно взял за руку:

— У тебя погиб сын, князь Преслав. Я буду вместо него. И Светла родит тебе правнуков!..

4

Великий киевский князь Владимир за государственными и семейными хлопотами к тому времени напрочь забыл о ятвягах и собственном повелении привести к нему в цепях вожаков и сторонников союза с поляками. Он обрел отважного сына, готового ценой собственной жизни защищать свою матушку, и это открытие стало для великого князя больше, чем просто открытие. Это стало озарением в его беспорядочной, а потому пустой и суетной семейной жизни.

С отроческого возраста основными врагами Владимира были его братья по отцу. По отцу, а не по матери, и это отравило для него всю жизнь. По складу характера он больше тяготел к спокойной семейной жизни и, осев в Господине Великом Новгороде, совсем не собирался драться с братьями за великокняжеский престол. И если бы братья обещали ему мир и Новгород в кормление, он никогда бы и не подумал о братоубийственной войне. Если бы…

Нет, перед самим собою нужно быть откровенным. Он отчетливо помнил сверкающие во тьме пещеры глаза старца-предсказателя. Эти глаза освещали ему извилистый путь в пещере под обрывом Днепра, пронзали, жгли его спину. Тогда он и понял, что обречен на войну с братьями. И в конце концов убил их обоих. И Ярополка, пронзенного мечами в его шатре, и Олега, потому что Олег погиб под Овручем тоже по его вине. Кровью собственных братьев Владимир оплатил свое Великое Киевское княжение. И эти убийства тяжким грузом лежали на его сердце.

Как проклятье.

Кто? Кто может снять с его души этот вечно тлеющий уголек проклятья?.. Боги?.. Владимир попытался: в Киев его верные богатыри привезли всех языческих богов славян, а киевляне почтили этих богов приношением в жертву христиан. Помогло?.. Жестокость не может помочь.

Помогло другое. Помог его сын Изяслав, готовый пожертвовать собою за жизнь матери. А где его матушка? Он спрятал ее от ножей убийц, но где? Где он спрятал ее? Кого-то послал, кому-то доверил — и забыл.

Забыл!..

— А она пропала…

Неожиданно для себя он произнес это вслух.

И тут же вошел Тур. По-дружинному склонил голову и молчал, ожидая вопроса великого князя.

— Что там?

— Боярин Добрыня Никитич просит допустить его, великий князь.

Странно. Он только подумал о матушке, как немедля объявился ее брат.

— Проси пожаловать!..

Великий князь крикнул так громко, что Тур изумленно вскинул брови и вышел.

Вот, вот кто притушит этот уголек проклятья! Его воспитатель и защитник, друг и наставник, родной брат его матушки…

Вошел Добрыня, ставший еще шире в плечах и еще круче в их развороте. И с ним — отрок. Красивый отрок, рослый, крепкой кости. Будет, на чем мышцам крепиться…

— Аве, Цезарь, — сказал Добрыня, отбив поклон. — Как живется в киевском безделье?

— Какое безделье, — вздохнул Владимир, обняв верного друга. — Думы заели, дядька. Думы несладкие.

— Не кручинься, все перемелет русская душа, если в сердце думы не зажмешь.

— Да уж и в сердце они не вмещаются. Куда идешь, по каким делам жену оставил?

— Идем на богатырскую заставу, которую ты повелел Муромцу в степи основать.

— Отрока прижил или подобрал где?

— Подобрал, — сказал Добрыня. — С пола, пока ты семью Рогволода резал. Твой, кстати, родственник.

— Это ж с какой стороны? — опешил великий князь.

— Брат Рогнеды. Рогдаем его зовут.

— Рогнеды?.. Стало быть, дядей приходится Изяславу моему?

— Выходит так, князь.

— Я Изяславу город пожаловал за то, что он отважно защитил свою матушку, — сообщил великий князь. — Там они теперь и живут.

— Значит, туда с Рогдаем и пойдем. Надо ему с сестрой и с племянником повидаться.

— Ты вроде грамоте его учил, когда мы навещали тебя?

— И выучил. И по-латыни, и по-гречески, и по-нашему, и по-варяжски. Четыре языка знает.

— Зачем же такого грамотея в Дикую степь отправлять? — усмехнулся великий князь.

— Такое время, князь, что Руси больше богатыри нужны, чем грамотеи, — солидно разъяснил Добрыня. — Грамота, конечно, очень даже нам необходима, но ты, великий князь, лучше тех грамоте обучи, которых мечу не обучишь. Слабосильных да разумненьких.

— Верно говоришь, дядька, верно. Я, пожалуй, с вами поеду.

— Куда? — нахмурился Добрыня. — Неужто к Муромцу, на заставу богатырскую?

— Тошно мне что-то в Киеве. Столько кровищи за него пролили, а…

И замолчал.

— Что — «а»? — спросил Добрыня, обождав некоторое время: может, великий князь скажет чего.

— С вами поеду, — решительно заявил Владимир. — Эй, Тур! Готовь стражу к походу. С зарею выезжаем. — И добавил, помолчав: — Смута во мне от той кровищи. Смута и тоска. И пиры не помогают, измаялся я.

— Уверуй.

— Пробовал. И ты, и другие богатыри присылали мне славянских идолов, Перуна, Сварога, Даждьбога, Стрибога, даже Мокошь и Ладу. Ставил я их на Дворцовой площади, только молиться им никто в Киеве не хотел. Может, состарились славянские боги, дядька?

— Прогнили, — Добрыня вздохнул. — Руси, племянничек, не древние, прогнившие истуканы нужны, а вера в единого Бога Иисуса Христа. На этой вере и сам утешишься, и славян объединишь.

— Здесь долго думать придется, дядька, — Владимир тоже тяжело вздохнул, но тут же вдруг оживился: — Вот что, с вами я поеду! На Изяслава поглядеть хочется. Эй, Тур! Сейчас в Изяславль поедем. Там с Рогнедой попируем, переночуем — и вместе с Добрыней на богатырскую заставу, к Муромцу. К Рогнеде, в город Изяславль! Немедля, Тур, немедля!..

Тур молча вышел, и почти сразу в дверях появился удивленный Ладимир.

— Куда собрался, великий князь?

— С нами поедешь.

Поехали в жалованный сыну город Изяславль. Попировали, попели песни, заночевали. От этой ночи Рогнеда понесла, родив Владимиру сына — Ярослава, развязавшего позднее гражданскую войну…

На заре великий киевский князь Владимир выехал с Добрыней, Рогдаем и Ладимиром на богатырскую заставу.

Глава девятая

1

Ехали неспешно, с ежедневными пирами — но и с трезвой оглядкой и большой осторожностью, разбросав вокруг дозоры. Не потому, что степь была бездорожной, а потому, что каждое мгновение можно было ожидать как внезапного удара кочевников, так и отравленной стрелы из высокой степной травы. Добрыня беспрестанно ворчал, что дьявол попутал великого князя, направив его на богатырскую заставу, охрана и богатыри тоже пребывали в постоянном напряжении, и тут не помогали даже каждодневные пиры.

— И чего, князь, тебя вдруг в Дикую степь понесло? — попрекал Ладимир.

— Засиделся!..

…А пока они с осторожной неспешностью едут по бескрайней степи, у нас есть время рассказать о другом герое тех дней.

Лучший полководец великого киевского князя Александр Золотогривенный обладал даром уговаривать даже природных племенных владык. Князь кривичей Преслав не был исключением. Польщенный просьбой воеводы отдать за него свою внучку Светлу, он не только переслал черным ятвягам десяток коров, возы с зерном и доброе стадо овец, но в конце концов согласился и на встречу с вождем ятвягов.

И вновь помогла единственная внучка Светла, в которой князь кривичей не чаял души. Именно она упросила своего деда, сурового князя Преслава, пригласить в Смоленск повелителя их западных соседей.

Встретились. Мудрый и прозорливый жрец понравился природному князю настолько, что вскоре они подружились, а их племена не только перестали враждовать между собой, но вдовые кривичи даже стали брать в жены вчерашних воинов — женщин ятвягов.

Александр Золотогривенный и Светла были объявлены мужем и женой по кривичскому старинному обряду. Согласно этому обряду, невеста прилюдно омыла жениху ноги, вручила плеть и стала перед ним на колени, низко склонив голову. И Александр Золотогривенный трижды ударил ее этой плетью.

Однако Александр оставался христианином, а потому обязан был освятить свой брак в церкви. Провести обряд венчания и получить благословение священника.

Но церквей в языческом Смоленске не оказалось. И тогда он с молодой женой выехал в Киев в сопровождении конной дружины торков.

Александр не спешил, чтобы по возможности не утомлять Светлу. В пути дважды в день останавливались перекусить, ночевать заваливались рано, а вставали поздно, чтобы невеста как следует выспалась. А в добром поприще от Киева встретили они гонца.

— От великого киевского князя? — спросил Золотогривенный. — Что же такое случилось?

— Нет, великий воевода, — задыхаясь от бешеной скачки, сказал гонец. — От его наместника Яромира.

— А где великий князь?

— Великий князь Владимир выехал с личной охраной на богатырскую заставу.

— Как?.. С одной охраной в Дикую степь? Без старшей дружины?

— Так повелел…

— Охране сопровождать мою жену в Киев! — крикнул Александр. — Вождь, веди своих торков за мной!

И помчался на богатырскую заставу…

А хозяин и основатель первой степной богатырской заставы Илья Муромец уже щедро угощал у костра дорогих гостей. Появились меды, пиво и фряжское вино, мясо косуль и оленей, копченные на душистых степных травах и чуть поджаренные дрофы, куропатки и прочая степная птица. Зазвучали хвала и слава великому князю, распевы и песни, шутки…

— Весело живем! — кричал Ладимир, отбивавший ладонями такт неутомимой пляске Потока.

И тут вскрикнул и упал замертво охранник князя Владимира. Еще никто ничего не успел понять, как Рогдай, не пивший ни пива, ни выстоянных медов, вскочил на расседланного коня князя и, выхватив меч, помчался навстречу степнякам…

И степная орда в добрых четыреста сабель неожиданно развернула коней и бросилась наутек! Не потому, что степняки испугались одинокого всадника, а потому, что и вообразить не могли, что их атакует один-единственный воин, прозванный за эту отчаянную атаку Рогдаем Неукротимым, воспетый позже в былинах Пушкиным, и навсегда оставшийся в былинной русской истории.

Потом, конечно, степняки опомнились, стали осаживать и разворачивать коней, но позади одинокого всадника уже показались торки во главе с их вождем и с Александром Золотогривенным. И Дикая степь, не решившись на схватку с молчаливыми всадниками в черных одеждах, отступила… А торки вместе с Рогдаем и Александром Золотогривенным вернулись на первую богатырскую заставу.

— Молод ты еще для таких атак, — сказал великий князь, обнимая Рогдая. — Прими, однако, мою сердечную благодарность.

— Почему же молод? — проворчал Добрыня. — А тебе сколько лет было, когда мы в Новгород пробирались, племянничек? Пожалуй, помладше был. Нет уж, мы сами Рогдая на свою богатырскую заставу зачисляем!

— Верные слова сказал Добрыня Никитич, — поддержал богатыря Александр Золотогривенный. — Отрок подвиг совершил, спас всех от налета степняков, а ты, великий князь, молодую отвагу его за дерзость почитаешь?

— На богатырскую заставу зачислять — ваше право, — сказал Владимир. — Но одной заставы Муромца в Дикой степи мало. Нужна цепь застав, чтобы сдержать степной натиск. И будет цепь застав! Жалую тебя, вождь торков, высоким боярским званием, и пусть во веки веков потомки наши тебя и потомство твое боярами Торкиными величают!

— Прими мою почтительную благодарность, великий каган Киевской Руси! — И новый боярин низко склонил голову.

— Тебя, дядька мой, старшим в той цепи назначаю, — продолжал Владимир. — Боярин Торкин во всех делах твоей правой рукою будет. Начнем в степи заставы богатырские строить немедля. Сдюжишь, дядька?

— Сдюжу, племянничек, — ответил Добрыня. — А ты как на наше счастье здесь-то оказался, витязь мой Золотогривенный?

— Венчаться ехал по христианскому обряду. В Смоленске церквей нет.

— Так пригласи на венчанье! — сказал Добрыня. — И я с великим моим племянничком крещены в святую веру, и супруга моя, и даже Рогдай Неукротимый!..

2

Александр Золотогривенный и Светла, внучка кривичского природного князя Преслава, венчались в церкви Святого Ильи. Народу было немного, так как христиан в Киеве не очень-то жаловали, но венцы над головами жениха и невесты держали великий киевский князь Владимир и супруга Добрыни Настасья, и киевляне это приметили:

— Сам великий князь их благословил.

Ну а потом был всенародный пир, по заведенному великим князем обычаю. «Всенародный» — сказано не ради красного словца: на пиру гуляли все жители стольного града Киева, вне зависимости от сословия, веры и положения. Бочки с отменным пивом, выдержанным медом, квасом и сбитнем стояли на площади, и из них черпал каждый, кто жаждал, и столько черпал, сколько мог вместить. А над кострами поджаривались быки, овцы, козы, дичина всех видов и способов приготовления. Киевляне ели и пили вдосталь, сидя или на ходу, перекочевывая от костра к костру и от бочки к бочке.

На Дворцовом крыльце восседал великий киевский князь Владимир Красное Солнышко в окружении своих богатырей, среди которых киевляне отметили и вождя торков, пожалованного званием боярина, и юного, еще безбородого отрока, которого былинные богатыри считали своим. И все уже знали, что зовут его Рогдаем, что он родственник великого князя и что прозван богатырями Неукротимым.

На этом пиру Александр Золотогривенный и доложил великому князю, что не выполнил клятвенного обещания доставить в стольный град вождя ятвягов. И назвал причину этого нарушения КЛЯТВЫ:

— У ятвягов был мор на мужчин. Поэтому воюют женщины, которым обещано, что за смерть в бою душа их переселяется в иное, младенческое тело. Это объяснил им их вождь, он же и главный жрец этого народа.

Александр хотел поведать, как ему удалось прекратить извечную вражду кривичей с ятвягами, но великий князь увел разговор в другую сторону:

— Души павших за родину переселяются в другие тела? Мне же об этом еще бабка моя, великая княгиня Ольга рассказывала! Они, ятвяги эти, христиане, что ли?

— Нет, великий князь, не христиане, — твердо заверил первый воевода. — Я сам крещен в православную веру, поэтому знаю точно — нет, не христиане. Но…

— Вот! — перебил князь Владимир. — Но — рядом с христианами, да? А светлая бабка моя говорила, что только единая религия способна объединить все племена Киевской Руси. И в Смоленске мне предрекли это объединение, предрекли!

— Князь кривичей Преслав — убежденный язычник. Однако это не помешало моей Светле уговорить его помочь вымирающим ятвягам.

— Всё! — крикнул Владимир. — Едем в Смоленск Немедля! Отпразднуем там твою свадьбу, попируем, поликуем и поможем доброму началу!..

Великий киевский князь всегда был человеком порывистым, а порою и решительным, и тогда «немедля!» в его устах звучало как «без малейшего промедления», потому и сборы были недолгими, и отправились они в неблизкий путь уже с зарею следующего дня.

Плыли на двух судах. На одном изящном великокняжеском свадебном подарке разместились великий князь с личной охраной, венчанные Александр и Светла и, естественно, друзья детства великого князя. Владимир забрал с собою всех своих богатырей, оставив стольный Киев под присмотром Яромира, а богатырскую заставу — под охраной лихой конницы новопожалованного боярина Торкина да Рогдая Неукротимого, который торжественно поклялся стоять насмерть на рубежах Великого Киевского княжения. Клялся Рогдай большой клятвой варягов прилюдно, положив руки на перекрестие меча, вонзенного в землю, а потому великий князь и не стал с ним спорить.

Вторым судном была родная насада смоленской постройки, на которой жених и невеста прибыли в Киев на венчание. Здесь плыла охрана воеводы Золотогривенного, находились подарки великого князя Владимира князю Преславу, а вместительные трюмы были забиты бочками с хорошо выдержанными медами, по-особому отстоянным пивом, квасом, фряжским вином и множеством припасов. Ветчина, вяленая оленина, копченая птица, медвежьи окорока, стерлядь и осетры особого засола, бочонки с черной рыбьей икрой, солеными рыжиками, огурцами, квашеной капустой, моченой морошкой, притомленной клюквой и самыми разными взварами. Было что выпить, было чем закусить, а потому плыли неторопливо и весело.

3

Плыли по пути, на котором в свое время убереглись от убийц, подосланных князем Святославом. Тогда и юного Владимира, и его богатырскую охрану спас воевода Яромир, и во здравие славного воеводы чаще всего провозглашались хвала и слава. Он был оставлен в стольном Киеве со всеми правами временного управителя, а потому не мог подправить чересчур уж разухабистых воспоминаний как самого великого князя, так и его богатырей. Спорили, хохотали, перебивая друг друга, и Владимир вновь с удовольствием ощущал себя не великим киевским князем, а перепуганным юнцом на второй палубе той насады.

— Помните, богатыри? Помните?.. — время от времени восторженно восклицал он — и неизменно заканчивал при этом: — Пир!.. Очередной пир во спасение наше!..

Никогда более не испытывал великий киевский князь Владимир такой полноты счастья в своей длинной, многотрудной жизни. Горьким, жестоким разочарованием окончилась она для него. Настолько горьким, что и завершилась не ударом меча, не отравленной стрелой, не кубком с ядом. Он умер внезапно, вдруг, в мгновение одно, и даже смерть его пришлось ближайшему окружению скрывать долго и мучительно…

Предсказание смоленского ведуна не сбылось… А может быть, как раз и сбылось? Может, как раз об этом он и предупреждал будущего великого князя?..

Дары волхвов всегда зашифрованы для будущего. Гадайте, потомки, размышляйте, прикидывайте. Великий киевский князь Владимир, прозванный Красное Солнышко, стоит того. И как первый собиратель Руси, и как первый ее законотворец, и, главное, как ее креститель.

…Достигли излучины Днепра, повернули на восход, и вскоре их встретил природный вождь кривичей князь Преслав.

Глава десятая

1

И начался пир, подобного которому не могла припомнить история кривичей. В отличие от славянских обычаев, пир продолжался даже не две, а три недели. Три недели — естественно, с перерывами на отдых, развлечения и сон — угощал гостеприимный смоленский князь Преслав дорогих новобрачных и сопровождавших их гостей. Чего только не было на столах и чего только не было в ендовах, чашах и бочках! Слуги сбились с ног, обслуживая посменно дорогих гостей, а повар лишь кое-как передрёмывал на кухне и вновь принимался готовить.

Владимир наслаждался веселым, шумным и каким-то почти родственным пиром. Впрочем, почему «почти»? Разве он, великий киевский князь, не держал венец над головою жениха? Нет, нет, это — родственный пир, и отныне смоленский князь Преслав в определенной степени становится и его родственником…

Только почему нет на пиру вождя таинственных ятвягов? Любопытно было бы с ним побеседовать. О вере и о Боге. Ведь бабка упорно втолковывала ему, что славянские племена можно объединить одной лишь религией. Она приняла православие, истово веровала во Христа, но Христа православного. То есть во Христа Византии.

Как раз по этой причине Владимир и не мог сразу с нею согласиться. Византийская вера казалась ему двуличной, как древнегреческий Янус. Саму Византию все время потрясали дворцовые перевороты. Очередной удачливый полководец силой захватывал власть с помощью своих бессмертных, как именовалась личная охрана повелителей, и Византийская церковь неизменно благословляла полководца на императорский трон — пока его не свергала гвардия следующего военного вождя. И та же церковь благословляла очередного узурпатора…

А ведь именно византийцы разгромили великого воина Святослава. Именно византийцы выкололи глаза сорока тысячам пленных ратников Киевской Руси. Именно Византия постоянно натравливала кочевников Дикой степи на окраинные селища Великого Киевского княжения. И горели селища и усадьбы, и жителей угоняли в полон, и люди в отчаянии бежали куда глаза глядят, лишь бы не угодить в плен, не быть проданными на невольничьих рынках Керчи и Кафы.

Нет, Византийской церкви доверять нельзя. Надо искать иную веру, чтобы быть по возможности защищенными от двуличной дипломатии Византии и чтобы объединить славянские племена вокруг стольного града Киева.

А Римской, католической, церкви — можно? И она лжет — если не во имя правителей, то во имя собственной власти.

Может быть, басурмане? Вера в пророка Магомета очень уж жестока ко всем иным…

Есть ли на свете общая вера для всех? И может ли существовать такая вера? Возможно, всякая вера в единого Бога имеет два лика? Один — для холопов и рабов, другой — для князей и владык? Владыка и холоп не могут поклоняться одному Богу. Это недопустимо. Ничего подобного не может существовать в мире, устроенном так просто.

Об этом и необходимо поговорить с вождем ятвягов. Он верит в загробный мир, признает переселение душ — но скольким богам подчинен этот загробный мир?.. Двум? Трем? Десятку?..

Великий князь Святослав, от воинов которого он чудом спасся, жил только войной, только убийством. Верил ли он в переселение душ? Нет, он ни во что не верил. Он жил ради того, чтобы убивать и грабить.

А воевода Александр Золотогривенный верит в православного Бога. Хотя тоже умеет убивать, учит убивать и убивает сам. Собственным мечом.

И об этом следует побеседовать с вождем ятвягов, когда он наконец-то появится среди гостей кривичского природного князя Преслава.

Он появится, появится. Князь Преслав упомянул о нем неслучайно.

Вот тогда и состоится искренний разговор с многоопытным вождем.

2

Верховный жрец ятвягов появился на свадебном пиру в начале третьей недели. Он прибыл без всякой охраны, лишь в сопровождении статного сына и белокурой красавицы дочери, которые торжественно несли подарки молодым на красном и голубом ковриках из козьей шерсти.

— Примите наши искренние поздравления, дорогие новобрачные! — торжественно сказал верховный вождь. — Только в дружной и любящей семье мужчина и женщина обретают истинное счастье и счастливое долголетие. Мужчина охраняет ее покой и добывает средства для существования, а женщина в любви и покое рожает ему сильных сынов и красавиц дочерей, продолжая род их отцов в грядущих временах. Вот почему мы, ятвяги, верные друзья и соседи счастливых новобрачных, в первую очередь поздравляем моего друга, природного князя славян-кривичей Преслава! Будь счастлива, княжна Светла!

Белокурая красавица подошла к невесте, низко ей поклонилась, надела на ее шею янтарное, отделанное золотом ожерелье и поцеловала:

— Счастья тебе, сестра.

И встала за левым плечом княжны.

— И тебя, могучий витязь Александр Золотогривенный! — провозгласил жрец.

Его сын с красным ковриком в руках прошел к воеводе Александру и протянул ему коврик, на котором лежал дорогой, отделанный золотом боевой кинжал.

— Удачи в боях и охотах, великий воин.

Александр Золотогривенный с поклоном принял оружие, поцеловал лезвие:

— Прими мою благодарность, друг.

Юноша молча поклонился и занял место за левым плечом Александра.

— Я — старый воин, потерявший счет ранениям и ранам, — продолжал жрец. — Я знаю, что такое голод, и знаю, что пресыщение хуже голода. Жизнь должна восприниматься вкусом, а не количеством съеденного. А потому, как старший, я кладу запрет на пиршество. Целую неделю вы будете париться в банях и питаться только кислым молоком. И через неделю мы все с новыми силами и новыми песнями возрадуемся радостью наших молодоженов! Поверьте мне, высокие гости! Поверь мне, друг мой князь Преслав!

— Мы подчинимся твоему благому совету, — сказал князь Преслав и низко поклонился жрецу ятвягов.

3

Великий князь Владимир понимал, что после «запретной» недели пир, до которого столь охочи были все, собравшиеся у кривичского природного князя Преслава, зашумит, запоет, завеселится с новой силой. И тогда в этом очередном хмельном завихрении весьма сложно будет заполучить для важного, неторопливого и обстоятельного разговора мудрого вождя свободных ятвягов.

Следовало продумать хитроумный ход. А уж что-что, но ходы великий киевский князь Владимир Красное Солнышко продумывать любил и умел. И в тщательно сплетенных им липких паутинах рано или поздно запутывался именно тот, против кого и плелись эти ловушки.

Однако в первую очередь необходимо было разыскать вождя ятвягов — пока гости вместе с хозяевами выпаривают тяжелый хмель из своих голов. Вполне возможно, что великий жрец парится в бане с гостеприимным хозяином князем Преславом; но великому киевскому князю идти туда было неуместно. Сперва Владимир решил было подождать жреца подле бани, чтобы перехватить его и увлечь куда-либо подальше от любопытных глаз, однако потом это тоже показалось ему недостойным. Неожиданно он наткнулся на Путяту.

— Почему не в бане?

— Был. Окатился. Хмель сбил.

— Этот… Ну, жрец ятвягов. С ними парится?

— Не видел. У гридня спросим.

Отбежал, перехватил какого-то гридня. Расспросил и вернулся с обстоятельным докладом:

— Парень говорит, что к себе вождь тот уехал. Вместе с сыном и дочерью. Дочка у него больно уж хороша!.. Но сказал, что вернется ровно через неделю.

— Разыщи Ладимира и Тура и скажи, что я их жду.

— Ага.

— Ну и беги, куда бежал.

— Ага!.. — Путята обрадовался и тут же исчез.

А Владимир один, без охраны, пошел к границам земли ятвягов. Решив во что бы то ни стало побеседовать с их вождем, он не хотел больше откладывать этой встречи.

И тут вспомнил, как счастливый новобрачный Александр Золотогривенный рассказывал ему о своем первом свидании с мудрым жрецом таинственных ятвягов:

«У меня в руках была белая кувшинка…»

Да, да, кувшинка, которая сразу начинает увядать, склоняя белую головку. Как девушка перед неминуемой смертью…

Князь остановился. Оглянувшись, увидел в болотце за тростником белый цветок. По колени зашел в воду, кое-как дотянулся, сорвал.

Когда вылез с кувшинкой в руках, его уже нагнали Ладимир и личный телохранитель Тур.

— Далеко ли собрался, великий князь? — недовольно спросил Ладимир.

— К ятвягам.

— А цветок зачем?

— Красиво.

— А почему без охраны?

— Во-первых, у меня ты и Тур. И оба — при мечах. А во-вторых, для добрых бесед с охраной не ходят.

— А коли вместо доброй беседы — стрела с ядом из-за кустов? У ятвягов яды добрее бесед.

— Стало быть, судьба Великого Киевского Княжества — без веры помереть, — усмехнулся Владимир.

— Великий князь так шутит, — угрюмо проворчал Тур.

— Он когда-нибудь дошутится, — сказал Ладимир. — Разошелся больно еще после того свидания в пещере.

Великий князь не играл в спокойствие, он и впрямь был на редкость спокоен. И твердо убежден, что человеку, идущему в поисках веры, не страшна никакая стрела. Будто он уже закован в броню с головы до ног, еще не будучи посвященным. Он потом вспоминал об этом удивительном, светлом чувстве полной безопасности. Долго вспоминал и любил рассказывать сынам и внукам.

Пройдя топкую низину, они вышли на сухую поляну, замкнутую со всех сторон кустами. Едва появились на ней, как кусты впереди чуть дрогнули и из них вышли две статные девушки с длинными, натянутыми луками в руках.

— Не хватайтесь за мечи, — шепнул Владимир.

— Да у них стрелы на луках… — тоже шепотом возразил Ладимир.

— Я сказал!..

Тур несогласно, тяжело вздохнул.

— Мы с миром! — громко крикнул князь и поднял над головой кувшинку со склоненной головкой.

Девушки отступили в кусты, а на поляну вышел молодой мужчина.

— Я вижу, что в руках у вас кувшинка, — по-славянски сказал он. — Это означает, что вы пришли с миром. С каким же миром вы пришли?

— Я — великий киевский князь Владимир. Я был на свадьбе дочери кривичского князя Преслава в Смоленске, где познакомился с вашим вождем и его сыном. И пришел для дружеской и очень важной для меня беседы с вашим вождем.

— Я не наделен правом разрешать доступ к нашему вождю, великий князь. Соблаговоли обождать, пока к тебе выйдет обладающий этим правом.

— Зови.

Кусты за ятвягом сомкнулись. Тур сказал с неудовольствием:

— К тебе, великий князь, попасть и то легче, чем в этом лесу к их верховному кудеснику.

— Молчи и жди, — оборвал его Владимир. — Они все понимают наш язык.

Ждать пришлось недолго — из кустов вышел юноша в богатой одежде.

— Прими мой поклон, дорогой гость, — сказал он, низко поклонившись.

Великий князь узнал в нем сына верховного жреца ятвягов, подносившего на свадьбе Александру Золотогривенному отделанный золотом кинжал.

— Приветствую тебя, сын вождя! — улыбнулся Владимир. — Я иду к твоему отцу для важного разговора.

— Следуй за мной, великий князь.

И юноша еще раз низко поклонился.

Глава одиннадцатая

1

Владимир пошел за ним, и следом тотчас двинулись Ладимир и Тур. Юноша остановился:

— Стражники должны остаться здесь.

— Я — друг великого киевского князя Ладимир.

— А я отвечаю за жизнь великого князя! — возмущенно крикнул Тур.

— Теперь я отвечаю за его жизнь.

— Ждите меня здесь, — повелел Владимир. Друг детства и недовольный телохранитель остались. Великий князь молча шагал за сыном жреца. Вооруженных людей не было видно, но Владимир знал, что они где-то в кустах.

Пересекли еще одну, старательно выкошенную поляну, за которой начинался сосновый лес. Юноша снова остановился:

— Великий князь, по законам нашего племени никто, кроме отца и меня, не имеет права входить за эти сосны с оружием.

— Законы надо уважать, — сказал великий князь, вручая ему меч и поясной кинжал.

Юноша повесил княжеское оружие на сосновый сук, склонился в низком поклоне:

— Твое оружие, великий князь, будет ожидать тебя на этом месте, когда закончится ваша беседа.

— Мне следовать прямо? — спросил Владимир.

— Да, великий князь. Тебя встретит мой отец.

И великий князь проследовал прямо. Никого не было видно среди сосновых стволов, но он совсем не удивился, когда перед ним возник неизвестно откуда появившийся вождь ятвягов.

— Приветствую тебя, великий киевский князь, — сказал жрец, склонив голову и прижав руку к сердцу.

— Желаю здравия тебе и твоему народу, великий жрец отважных ятвягов.

— Что же привело тебя в наши бедные земли, великий киевский князь?

— Я хотел бы поговорить с тобою, великий жрец, — ответил Владимир. — Ты соединяешь в себе мудрость верховного жреца с расчетливостью и отвагой единовластного правителя.

— Прошу в мою обитель, великий князь. Сначала трапеза или беседа?

— Насытим души. Тело обождет.

Жрец усмехнулся:

— Так говорила твоя мудрая бабка.

— Ты ее знал?

— Я доставил ей берёсту с просьбой моего конунга пропустить его варягов на Черное море. И она согласилась при условии, что мы не обнажим мечей против византийцев.

— Ты знал цель конунга?

— Да, я уже имел право на меч, а это означало и право присутствовать на совете. Варяги намеревались прорваться в Средиземное море и захватить один из островов.

— А как ты попал к варягам, великий жрец?

— Я пришел обучаться военному мастерству. По обычаю, я должен был возглавить войско ятвягов.

К тому времени они уже подошли к небольшому дому на сваях, обнесенному высоким тыном из заостренных бревен. Вокруг тына на всем протяжении шел глубокий ров, через который был переброшен узкий подъемный мостик.

— Это наша единственная крепость, — сказал вождь ятвягов. — Не считая болот, разумеется. Прошу пожаловать ко мне, великий князь.

Прошли через мостик за ограду. Вокруг по-прежнему никого не было видно, хотя мостик через ров сразу же поднялся — словно сам по себе.

— Прошу на балкон, — пригласил хозяин. — Оттуда видна вся земля ятвягов. Точнее, все наши болота.

Балкон был хорошо укреплен. Владимир оценил умелое расположение бойниц.

— И много ли времени ты пробыл с варяжской ватагой, великий жрец?

— Я дважды прошел весь Великий путь от озера Нево до Понта Евксинского и от морских вод до озера. И понял главное: все мужчины на земле всего-навсего дети женщин. От мужчин требуется лишь клятва на мече, что они будут защищать женщин и их детей. И если ты хочешь, чтобы власть твоя опиралась на нечто более основательное, нежели мечи, всегда помни о слабых женщинах.

— Бабка не раз говорила мне, что власть должна опираться на единую для всех религию…

— Твоя великая бабка была мудра и прозорлива, — уважительно понизил голос вождь ятвягов. — Религия — опора женщин. Мужчины в ней мало нуждаются, уповая на силу, но женщинам с нею уютнее.

— В Киевской Руси много разных племен, — сказал князь Владимир. — Еще не объединенные славяне, меря, чудь, мурома, ваш народ, великий жрец. А в принятии общей для всех религии нельзя ошибаться.

— Ты прав, великий князь. Но отсюда следует, что самое простое — создать собственную религию для собственного народа. При этом любую ошибку можно предусмотреть.

— При одном непременном условии, великий вождь ятвягов: если твой народ не связан договорами с иными странами. А наша Киевская Русь тесно связана различными договорами с европейскими державами, и я не могу этого изменить. Полагаю, тебе было легче и проще.

— И да и нет, великий князь. Когда я расстался с варягами и вернулся к родному народу, выяснилось, что народ мой на грани исчезновения. Моровая язва прошлась по моему племени, и более всего погибло молодых мужчин. Я вынужден был узаконить многоженство, а это было допустимо только на основе новой религии.

— По славянским обычаям, мужчина может иметь столько жен, сколько в силах защитить и накормить.

— Это разумно. Мужчины гибнут в боях и куда чаще умирают от болезней, чем женщины.

— На Востоке это поняли давно, великий жрец. Мусульманская религия, созданная пророком Мухаммедом, учла эту особенность. Учение Мухаммеда чем-то напоминает мне обычное славянское многобожие, но его учение невозможно ввести в Киевской Руси без риска поссорить меж собой славянские племена.

— То, что делается ради благополучия женщин и детей, должно быть гибким и мягким, великий киевский князь. Женщины ранимы и беззащитны. И все же мне кажется, что общую веру в единого Бога следует вводить, исходя прежде всего из общей же и пользы. А общая польза для Великого Киевского Княжества — торговля по Великому торговому пути.

— У Торгового пути из варяг в греки — два ключа, великий жрец. Один у меня в Киеве, второй — в Византии.

— Византия могуча, но ее потрясали мечи твоего прадеда князя Олега и твоего деда князя Игоря.

— Это было давно, — усмехнулся великий киевский князь. — С того времени Византия успела зализать свои раны. И она мне не по зубам.

— С того времени над Византией витает постоянный страх перед нашествием с севера. С помощью этого страха и надо заставить Византию просить милости у тебя. Подумай над этим. Не бывает кольчуги без слабого звена.

— Но я не только не вижу такого звена, верховный жрец, но и не ощущаю его.

— Когда человек становится зависимым, великий князь? Тогда, когда он вынужден просить.

— Смотря что именно просить, великий жрец.

— Заставь гордую Византию умолять тебя принять христианство православного толка.

— Но как?.. Как?..

— Найди слабое звено.

— В цареградской броне?!

— Не бывает кольчуги без слабого звена, великий князь. Даже у Византии.

— Но я не знаю, где оно!

— Счастливый молодой муж Александр Золотогривенный не только умелый полководец, но и крещен в православную веру. Возможно, он что-то знает о делах и промахах Византии. Посоветуйся с ним, великий князь.

Владимир задумался, не ответив вождю ятвягов. А тот вдруг напомнил:

— Кстати, нам пора к продолжению свадебного пира. Сын мой проводит тебя, великий князь, а я задержусь. Молодая мать сына родила, надо и ее поздравить, и младенца поглядеть.

— Когда тебя ждать, великий жрец?

— Завтра к обеду. Пускай попарятся.

— Кланяюсь тебе, вождь ятвягов.

Сын жреца проводил великого киевского князя через поляну к дереву, на котором висело личное оружие князя Владимира.

— Будут ли какие-либо повеления, великий князь? Или пожелания?

— Нет. Прими мою благодарность.

Молодой ятвяг низко поклонился. Владимир надел пояс с мечом и кинжалом, увидев сидевшего под кустом недовольного Ладимира, усмехнулся:

— Обиделся, что не пустили тебя со мной?

— Что ж. Законы у них такие. В Смоленск путь держим, великий князь?

— В Смоленск.

— Ну, тогда пошли, — сказал Тур, появляясь из кустов.

2

По дороге молчали. Великий князь старательно обдумывал все, что сказал ему жрец ятвягов, Ладимир был чем-то весьма недоволен, а Тур хмурился: он глубоко осуждал дурацкие, с его точки зрения, законы ятвягов, запрещавшие личному телохранителю великого киевского князя, давшему роту на верность, входить в их владения…

Следовало отыскать счастливого молодого мужа для серьезного разговора, и Владимир повелел Туру:

— Найди мне Золотогривенного.

— Где?

— Не знаю. Может, в бане.

Недовольный поручением, Тур ушел. Он был очень старательным, но вбил себе в голову, что поручения ему следует давать посерьезнее, а то посылают как безымянного челядинца, а ты — бегай…

— Доволен ли беседой, великий князь?

— Доволен, Ладимир. Хотя надо думать.

В этот раз бегал Тур не зря. Вскоре из бани и впрямь вышел распаренный Александр.

— Звал, великий князь?

— Пошли.

Пришли в огромный сад князя Преслава. Нашли увитую хмелем беседку, уселись.

— Тут вопрос, витязь мой золотогривенный, весьма сложный, — начал Владимир. — Как славян объединить? Бабка моя пыталась, пожаловав им личные права, но равенство еще не есть объединение. Объединить народы способна только общая религия. Согласен?

— Смотря какая религия, великий князь.

— Ну, к примеру, были у меня магометане из Хазарии, потолковали по душам. Только они вина не пьют, а веселье Руси есть добрая винная кружка, да еще — каждому в руки. Как на моих пирах после твоей победы.

— Добро попраздновали, — улыбнулся Золотогривенный.

— Добро. А потому я магометанам и отказал. Евреи приходили, но их религия нам не подходит.

— Они родину утратили.

— Родину вернуть можно, не в этом дело. Религия-то у них племенная. А мы — разноплеменные. Подходит это нам? Не подходит.

— Мы с тобой крещеные, великий князь, — напомнил Ладимир. — Нас бабка твоя крестила.

— Мы с тобой — да. А Русь?

— Да, племенная религия нам не годится, — согласился Александр Золотогривенный.

— Купцы, которые с западными странами торговлю наладили, католическую веру хвалили.

— Тогда уж лучше православие, — проворчал Ладимир.

— Почему лучше?

— Теплее. Потому и бабка твоя многомудрая именно ее и выбрала.

— Думал об этом. Долго думал… Как бы ярмо на нас не надели.

— Почему же ярмо? — удивился Александр. — Я тоже крещен в православную веру и никакого ярма не ощущаю.

— Ты — один, сам за себя решаешь. У меня же — великое княжество. А выход в Черное море Византия в своих руках держит. И весьма сильна. И будет волю свою нам диктовать. Разве не так, Александр?

— Но выход-то есть? — спросил великий воевода.

— Есть. Единственный. Надо как-то заставить Византию просить меня, чтобы я их веру принял. Да не вдруг, не сразу, а с уговорами.

— Это зачем же? — изумился Ладимир.

— Тот, кто просит, всегда руку протягивает. И не с мечом, а ладонь ковшиком сложив.

— Заставить Византию, чтобы она просила Великое Киевское княжение принять христианство на твоих, великий князь, условиях? — Золотогривенный добродушно улыбнулся. — Я принял его без всяких условий и не ощущаю никаких неудобств. Если Великому Киевскому княжению нужна единая религия…

— Религия нужна прежде всего женщинам, — сказал Владимир. — Мужчины всего-навсего дети женщин, ибо женщина продолжает род человеческий.

— Так при чем же тут твои, великий князь, условия? Хочешь оговорить права женщин?

Владимир вздохнул и стал терпеливо объяснять:

— На Руси всегда было, есть и всегда будет женщин больше, чем мужчин. Мужчины гибнут в сражениях, тонут в морях и озерах, раньше умирают. И в этом одна из причин, почему у нас мужчина имеет столько жен, сколько может прокормить и защитить. Это и будет моим первым условием введения у нас православной веры византийского толка. Пусть на время, пусть хоть на пять — десять лет, пока я не оглашу повеления о домах для одиноких женщин и детей-сирот…

— Так вот вы где прячетесь! — К беседке подходил князь Преслав.

3

Смоленский князь что-то весело рассказывал, но Владимир угрюмо молчал, занятый мучившей его думой. Потом спросил вдруг, перебив рассказ:

— Где Византию можно больнее всего ударить? Да так, чтобы она чуру запросила?

Князь Преслав растерянно пожал плечами:

— Не знаю. Далеко от меня.

— А ты, Александр, что скажешь?

Лучший киевский воевода основательно подумал, прежде чем ответить:

— Рассказывали мне, что в стародавние времена, когда еще не было Византийского царства, жители Древней Греции переселялись на побережье Черного моря. Сейчас они платят малую дань Византии, за что она обязана их защищать.

— Ну, это все равно, раз она защищать их обязана. Пошлет боевые корабли…

— Или — не пошлет, — решительно перебил великого князя Золотогривенный.

— Это почему же? — спросил Ладимир.

— Почему ты, Золотогривенный, так думаешь? — уточнил Владимир.

— Да просто потому, что у всякого патриция, входящего в правящий Совет Византии, есть сыновья. И очень многие служат именно на боевых судах. Зачем же во имя переселенцев древних веков губить собственных сынов?

— Верно сказано, — согласился князь Преслав.

Великий киевский князь долго что-то прикидывал, хмурил лоб. Спросил наконец:

— Если бы тебе, Александр, предложили нанести внезапный удар по Византии, что бы ты выбрал?

Пришла очередь задуматься воеводе Золотогривенному.

— Я бы выбрал Херсонес, великий князь. Мне рассказывали о нем рыбаки с Черного моря.

— Мало ли что рыбаки языками намелют! — тотчас же вскинулся Ладимир. — У рыбаков каждая рыбка — с косую сажень. А мы сунемся…

— У Византии корабли море Черное в руках держат, — продолжал Александр. — А по суше…

— А по суше — перевалы, — опять встрял Ладимир. — Там и стражи не надо, перегороди обвалом…

— Если вдоль берега морем…

— Так там же корабли!

— Решено! — князь Владимир хлопнул ладонями по коленям. — Готовься, витязь Золотогривенный. Ты будешь брать Херсонес, а я буду разговаривать с Византией.

4

К походу готовились долго и основательно. Эта неспешность была упрямо навязана великому князю воеводой Александром Золотогривенным. По нетерпеливости характера — коль дело решено, так чего же тянуть! — порывистый Владимир склонен был выступить если не завтра, то уж непременно третьего дня. И повторилось бы то, что случилось во время богатырского похода на Волгу против столицы волжских булгар. Тогда они вдосталь хлебнули лиха, еле-еле унесли ноги… Херсонес им пока тоже был не по зубам — об этом твердо заявил Александр. Пришлось согласиться…

— До Херсонеса еще добраться нужно. Морем. А на море хозяева — византийцы, — размышлял воевода Золотогривенный. — Остается одно: красться вдоль берега. Тайком красться, чтоб ромеи не заметили.

— Долго красться ли будем, как тати ночные? — с явным неудовольствием спросил Владимир.

— Вплоть до Херсонеса, великий князь. Иначе погубим всю затею. И для этой затеи полезно было бы третью молодую дружину с ополчением двинуть в Карпатские горы. Неторопливо.

— Это еще зачем? — мгновенно вскинулся Ладимир.

— А и в самом деле, зачем?

— А затем, великий князь, чтобы Византия задумалась, прежде чем мешать нам в Херсонесе.

— Парней неопытных на верную смерть гнать?

Великий киевский князь промолчал. Его полководец был кругом прав. Да и дядька Добрыня подтвердил:

— Не спорь, Ладимир. Воевода дело говорит.

— Если дело…

— Тогда — решено! — поставил точку в споре Владимир.

Наконец собрались. А перед тем как тронуться, в стольном Киеве огненные столбы на севере появились. Три огненных столба. Ясно, отчетливо…

— Знак! — заорал какой-то седой вещун. — Знак подан!.. Знак подан!.. Нельзя в поход идти. Горе прегорькое Русь Киевскую ждет. Горе!..

— Батогов ему всыпать, — сказал великий князь Владимир, когда доложили о вещуне. — Батогов ему. И в клеть, чтоб народ не смущал.

И в неблизкий путь наконец тронулись. Сперва по реке, потом по морю.

До моря по Днепру плыли открыто. Сюда византийская разведка не совалась, да, кроме того, опытный Александр послал конные дозоры торков по низкому левому берегу. Поход был пока что похож на веселую прогулку с задушевными разговорами, разудалыми песнями и развеселыми пирами. Так продолжалось до порогов, и Золотогривенный в это не вмешивался, потому что у Днепровских порогов ожидала тяжкая работа, а далее — и вовсе неизвестность.

У порогов с трудом перетащили ладьи по суше. Но адова работа ожидала воинов, ладейщиков и рабов, когда настал черед перетаскивать плоскодонные баржи с катапультами, баллистами и таранами, предназначенными для разрушения крепостных ворот Херсонеса.

— Оставьте вы баржи эти покуда здесь, великий князь, — сказал местный проводник из покоренного еще Святославом племени уличей. — Ноги у меня ноют.

— Да что мне до твоих ног, — мрачно ответил Владимир. — Не ногами же крепость брать.

— А к чему ноют, великий князь?

— Тебе виднее. — И отошел раздраженный.

Все были заняты на перетаскивании тяжеленных барж. И богатыри, и подвоеводы, и даже Ладимир. Все, кроме Золотогривенного и великого князя. Александр командовал, киевский великий князь советовал, а остальные напрягались изо всех сил.

Вот этому советчику проводник и сообщил, что ноги у него ноют немыслимо. Если бы он обратился к Александру Золотогривенному, не было бы такой задержки в штурме Херсонеса. Но проводник посчитал великого киевского князя за вождя похода, а потому и пожаловался на собственные ноги.

Ноги у него, видите ли, ноют. Нашел подходящее время для своих жалоб.

Баржи с тяжелым осадным вооружением пришлось сначала разгружать. Баллисты, катапульты и тараны тащили отдельно, потом взялись за сами баржи. На руках их тащить было невмоготу, а потому тащили волоком, разодрав днища обеим баржам. Пришлось эти днища долго смолить, прежде чем снова спустить суда на воду.

Но это еще полбеды. Беда заключалась в том, что у проводника заныли ноги.

К вечеру небо затянули угрюмые черные тучи. И еще до того, как хлынул дождь, с моря пришли первые порывы ураганного ветра.

— Ну, начинается, — со вздохом сказал проводник. — В море берите круче, а то о скалы расшибет. А самое лучшее — погоду добрую обождать.

— У моря погоды? — ядовито заметил Ладимир. — Вот новость-то.

— Обождем, пока баржи не заделаем, — решил Золотогривенный.

— Знак… — шептались дружинники. — Знак нам об этом старцем-ведуном был подан…

Но дальше шепота о знаке воспоминания не шли. Дружинники знали и суровость собственных командиров, и тяжелую руку великого князя.

Пришлось задержаться, поскольку не только у плоскодонных барж оказалась течь, но и у многих лодок. Все это бесило нетерпеливого князя, однако он ведь сам признал Александра военным вождем, а себя лишь советником в грядущих переговорах с Византией.

Но до этих переговоров еще следовало тайком да тишком пробраться вдоль берега к Крымской Тавриде. И здесь конные дозоры торков могли только помешать. Князь Владимир помнил о грозных боевых кораблях ромеев, боялся, что их могут заметить, и потому повелел торкам не появляться на берегу.

А буря набирала силу. С моря на скалы накатывала волна за волной, пошел обвальный дождь, все промокли, лодки вновь наполнились водой…

— Где сушиться-то будем? — поинтересовался Ладимир. — В бою, что ли?

— Надо переждать, — сказал Александр.

— Чего? — угрюмо спросил великий князь. — Пока дождь кончится?

— У моря погоды, — усмехнулся Ладимир.

— Вперед! — решительно выкрикнул до нитки промокший князь Владимир.

— Буря идет, великий князь, — вздохнул Александр. — Злая буря все потопит.

— Проберемся под скалами.

— Так с моря же ветер…

— Я сказал!

— Повинуюсь, но…

— Без всяких но!..

Глава двенадцатая

1

И дождь продолжался, и ветер крепчал. Уже не просто волны, а вал за валом накатывал на берег, с грохотом разбиваясь о скалы. Все вокруг было в бушующей воде. Люди, вымокшие насквозь, не успевали вычерпывать воду из лодок, с огромным трудом, всем телом налегали на весла, пытаясь удерживать суда вдали от скрытых потоками дождя скал.

Первыми не выдержали кормчие и сидевшие на веслах рабы с плоскодонных барж: удары разбушевавшейся морской стихии швырнули эти малоподвижные посудины одну за другой на прибрежные скалы. Баржи разлетелись вдребезги, и волны тотчас же смыли их остатки, а также боевые орудия и людей.

— Смыло! — прокричал, перекрывая рев бури, Александр в ухо великому князю. — Как в крепость врываться будем?

— Осадой возьмем! Осадой!.. — изо всех сил орал великий киевский князь. — И думать об отходе не смей!..

Лодки с дружиной еще держались на плаву. Они были более устойчивыми, легче управлялись, и опытные гребцы все время норовили подставить волне нос.

— Хороша погодка!.. — кричал Ладимир. — Уж зуб на зуб, как говорится…

— Ты хоть помолчи! — гаркнул Владимир. Да так, что Ладимир сразу примолк.

Шли очень медленно, порою откатываясь назад на отраженных крутым берегом волнах разгулявшегося моря. Однако, надрываясь на веслах, к цели все же мало-помалу продвигались. Великий князь тихо злился, но в распоряжения Александра Золотогривенного больше не вмешивался.

Две лодки с дружинниками все же опрокинулись; почти всех, к счастью, спасли, утонули только двое. Буря не утихала, и Александр опасался, что, в конце концов, придется высадить людей на берег и, оставив лодки, пешком возвращаться назад. Впрочем, это не очень-то его и расстраивало: что ж, военное счастье переменчиво…

Наконец то ли буря стихла, то ли ветер переменил направление — прячась под обрывистым берегом в бухточках, под скалами, трудно было понять…

Три туманные ночи потратили, чтобы добраться до залива, на берегу которого стояла Херсонесская крепость. В светлое время прятались в скалах, в тени. Боялись, очень боялись себя преждевременно обнаружить. Однако повезло. Херсонесцы настолько были убеждены в неприступности своих укреплений, что на северной стене вообще не держали наблюдателей.

Об этом и сообщил великому князю Александр, в конце прибавив:

— Кажется, повезло. Следующей ночью переправим все силы на тот берег.

За ночь все силы переправить не удалось. В крепости их заметили и стали следить в открытую. Александр понял, что первоначальный план придется менять, а потому приказал начать штурм крепости, не ожидая, пока переправятся остальные:

— Больше ждать нельзя, великий князь.

— Начинай!

Херсонесская крепость, сложенная из камней, была невысокой и довольно древней. Она стояла на валу, на скальном основании, имела равные промежутки между приземистыми башнями и четверо ворот. Но у киевлян не было ни таранов, чтобы пробить ворота, ни катапульт, чтобы забросать крепость корчагами с огнем, ни штурмовых лестниц, чтобы подняться на стены, — все это пропало вместе с баржами на прибрежных скалах.

— Атаковать! — крикнул было Владимир.

— Потонуло то, с чем атаковать можно, великий князь, — напомнил Александр. — Осталось одно: вал строить вокруг крепости. Вровень со стенами.

— Ну… Всем работать. Всем!

С утра, распределив участки, все принялись таскать землю и камни под стены крепости. Все — дружинники, обозники, рабы, челядь. Ладимир и командующий Александр Золотогривенный таскали тоже.

Не таскал землю один великий князь. Смотрел, как дружно все работают, как на глазах вырастает вал вокруг крепостных стен. И подбадривал работающих:

— Пиром угощу! — обещал он.

Вечером устроили пир для дружин и — отдельно, в стороне — для челяди.

— Завтра на стены, дружины мои отважные! — воскликнул князь Владимир, подняв кубок. — И поведет вас на эти стены мой лучший полководец Александр Золотогривенный!.. Хвала и слава великому воеводе Александру!..

— Хвала и слава великому воеводе! — подхватили дружины. — Хвала и слава великому киевскому князю Владимиру!..

Дружно прокричали и хвалу, и славу. Только утром после пира проснулись — и…

Не было у стен крепости ни единой крошки насыпанной вчера земли…

2

Все в полной растерянности смотрели друг на друга и на лучшего киевского полководца, воеводу Александра Золотогривенного — искоса, осторожно — на великого князя.

— Знак!.. — заорал какой-то старик из челяди. — Знак вещий!.. Чудо нам явилось грозное!.. Уходить надо!.. Бежать отсюдова, бежать!..

— Замолчи, старый, — осадил его Александр.

— А куда же земля подевалась? — негромко спросил великий князь.

— Осажденные ночью ее всю в крепость перетаскали, — с досадой пояснил Александр. — В башнях наверняка есть тайные ходы для вылазок.

— Что же делать-то собираешься?

— Поставлю дружинников возле каждой башни. Думаю, это их образумит.

Поставили по четверке дружинников и подготовили отряд для их поддержки.

И снова стали дружно таскать землю, громоздя вал вокруг крепости. А на следующее утро вся земля опять исчезла, хотя стоявшие на постах у башен дружинники никого не видели. Точно земля исчезла сама собой.

— Да что же это такое?

— Наверняка, у них какие-то подземные проходы под крепостью, великий князь.

— И найти их нельзя?

— Как? Это же ров вокруг крепости рыть придется.

— А тогда что делать?

Александр вздохнул:

— Тогда?.. Ждать.

— Чего ждать-то? — спросил Ладимир.

— Ждать, когда новые осадные машины из Киева привезут. Но здесь ждать нельзя, никаких припасов не хватит. Значит, нужно возвращаться, а через год…

— Нет! — взревел великий киевский князь. — Только сейчас, только в этом году! В Византии неспокойно, два императора вот-вот глотки друг другу перегрызут…

— Ага! — вдруг перебил его Золотогривенный.

— Что — ага? — опешил великий князь.

— Вот почему они помощь Херсонесу не присылают! Никто не хочет рисковать…

— Да. Ни Василий, ни Константин войск не пришлют, себе дороже. Так что в этом году, Золотогривенный, крепость брать надо. Иначе поздно будет.

— Что ж, будем осаждать, пока голод их не образумит. Обложим со всех сторон.

Опять днем таскали землю и опять к утру она исчезала. И опять, и опять… И снова исчезала. Но иного выхода никто придумать не мог, а Александр напрасно уговаривал великого киевского князя запросить помощь из Киева.

— Некогда, Золотогривенный, некогда нам помощи ждать. Сейчас надобно брать, сейчас.

Но «сейчас» не получалось. И это настолько злило великого князя, что он послал в крепость своего доверенного челядина, наказав передать, что великий киевский князь Владимир не отойдет от крепости три года, пока ее защитники с голоду не помрут.

Через сутки из Херсонеса вылетела стрела. Стрелу подобрали, потому что к ней была прикреплена записка. И принесли ее князю Владимиру.

В записке было по-гречески: «От восточной башни идут трубы в крепость. Перейми их, великий князь, и Херсонес сдастся на милость победителя. Анастас».

Взрыли землю за восточной башней, нашли трубы и отвели воду от крепости. На третий день после этого защитники Херсонеса запросили пощады.

Без воды не повоюешь…

3

Великий князь запретил дружинам, да и кому бы то ни было иному, входить в поверженный город. Поставил охрану у всех ворот, строго-настрого наказав никого в город не пускать. И направил в Византию особое посольство во главе с Ладимиром.

Ладимиру было поручено лично вручить княжеское послание братьям-императорам и выговорить особые условия принятия христианства для Руси.

«Я взял на копье ваш славный город Херсонес, — говорилось в послании. — Хочу от вас принять христианство, а коли откажете, так отдам Херсонес рабам на разграбление. Шлите сюда ко мне священников и вашу сестру Анну. Хочу взять ее в законные жены, и здесь, в Херсонесе, нас и обвенчают после моего крещения в вашу веру. Великий киевский князь Владимир».

Царевна Анна рыдала взахлеб, в ногах у братьев Василия и Константина валялась, умоляя не отдавать ее в жены восточному варвару. Но Ладимир, свободно говоривший по-гречески, был неумолим, живописуя вторжение в Византию через горные перевалы киевских дружин. И братья дрогнули перед его напором. Анна продолжала рыдать и отказываться, угрожая наложить на себя руки. Кое-как ее успокоил митрополит, который должен был окрестить Владимира, а вслед за тем и обвенчать молодых:

— Жертва ты есть Христова, Анна! Так пострадай за отчизну свою и спаси ее от разгрома и позора!

Прибыв в Тавриду, византийский корабль не ошвартовался у пристани, а продолжал стоять на рейде. Владимиру давали время подготовиться к великому событию, а царевне Анне — привыкнуть к роли жертвы ради благополучия отчизны.

Ладимир с представителями особого посольства высадился на берег и разыскал великого князя.

— Я имел продолжительные беседы с митрополитом, — сказал он, отдав поклоны владыке Киевской Руси. — Договорились, что он закроет глаза на твое многоженство, великий князь.

— А куда же мне жен-то девать? — проворчал недовольный Владимир.

— Здесь он не очень настаивал, — продолжал высокий посол. — Однако уперся, когда заговорили о твоих наследниках. По христианской вере, законными наследниками считаются только дети, рожденные после твоего, великий князь, крещения и только от жены-христианки.

— Это если она мне придется по нраву, — опять проворчал Владимир. — В теле-то хоть состоит?

— Деток нарожает, можешь не беспокоиться.

— Тогда и разберемся, когда нарожает.

— Лучше сразу разберись.

— Ладно. Торговый путь через море оговорил?

— Наши суда под твоим княжеским стягом беспрепятственно и без досмотра проходят в Византию.

— Значит, не зря мы Херсонес брали.

— Да, вот еще что, — не очень уверенно начал великокняжеский посол. — Тебя этой женитьбой принимают в семью европейских народов, государь.

— Как ты меня назвал?

— Государем, великий князь Владимир. Так теперь тебе и прозываться. В стольный Киев послы один за другим поспешат, иностранные торговые гости. А у тебя, ты уж прости меня за простоту, Боярская дума сплошь из личных сочашников состоит. Вечером напиваются, утром слегка похмеляются. Из полного турьего рога.

— Богатырей не трожь.

— А Европа что скажет? Слухи никакими рубежами не удержишь, великий государь. Поползут по всему миру истории, как Добрыня Никитич на спор добрый бочонок выдержанного меда зараз выпивает.

— А кому до того дело?

Ладимир вздохнул:

— Помилуй, государь, но приятелям юности нашей не место в Боярской думе.

— Может, в поруб их всех вместе? — гневно рявкнул Владимир Красное Солнышко.

— Держи их для личных поручений.

— Это уж мое дело.

— Ошибаешься, государь. Это теперь дело государственное. Так что…

— Я сказал — мое! — Киевский владыка был не в духе. — И ступай вон, не смей мне перечить.

Ладимир, низко поклонившись, направился было к двери, но остановился:

— Дозволь, государь, слово молвить.

— Что еще?

— Все сильные царства и королевства имеют тайные службы, которые содержат на свой кошт.

— У нас есть тиуны.

— И о них все знают.

— И должны все знать.

— Нет, великий князь. О тайной службе никто знать не должен. Кроме тебя, великий князь, и… меня.

— Подумаю. Что еще?

— Византия приговорила к смерти Анастаса и требует его выдачи.

— Так выдай. Единожды предавший предаст многократно и непременно.

— Полностью согласен с тобою, государь. Только казнь за измену в Византии отличается особой жестокостью и особой длительностью.

— Заслужил.

— Однако — сдал нам Херсонес.

— Сделай, чтобы он исчез.

— Но ты же, государь, дал ему клятву…

Владимир усмехнулся:

— Клятва была былинной, бабка моя о ней еще рассказывала. И звучит так: «Тогда только мы нарушим мир, когда камень начнет плавать, а хмель тонуть». Так что дай изменнику исчезнуть без особых мучений.

— Это и сделает моя служба.

* * *

По легенде, великий киевский князь Владимир ожидал невесту и собственное крещение. Летопись утверждает, что он столь напряженно всматривался в свинцовую даль Черного моря, что у него заболели глаза и он ослеп. И первое чудо, которое свершилось на Руси, — это чудо его прозрения: митрополит возложил руки на его глаза, после чего Владимир прозрел.

Это явно византийское сочинение. В лице Владимира, с точки зрения византийских летописцев, прозрела вся далекая и невообразимо страшная Русская земля.

Ладимир, упорством и хорошим знанием греческого языка обеспечивший выгодный договор, получил боярство и постоянное место в Боярской думе.

Великий князь за высокую цену продал свое согласие принять православную веру.

Построив по обету христианский храм в Киеве, определил на его содержание десятую часть личных доходов, почему этот храм и получил название Десятинной церкви, что и отметила летопись. А еще — осуществил свою давнюю мечту: оговорил, что единобрачие на Руси будет введено только через шесть лет, когда он построит дома, в которых станут проживать оставшиеся без мужей женщины, а также сиротские дома — прежде всего для девочек, и рабочие поселения — для сирот-мальчиков, где слабые будут учиться мастерству, а крепкие и здоровые — готовиться к службе в дружинах, открыл в стольном Киеве дома, в которых обучали грамоте не годных к строю, но толковых, умных мальчиков вытребованные из Византии учителя.

Владимир заботился о завтрашнем дне Руси.

Он не тронул Херсонеса. Но в качестве свадебного подарка все же увез четверку бронзовых коней.

Говорят, они долго хранились в Киеве, но потом, по легенде, их захватили монголы во время грабежа Киева.

Глава тринадцатая

1

— Чего же ты, племянничек, второй раз крещение принял? — с укором спросил Добрыня Никитич великого киевского князя при первой же встрече. — Тебя бабка твоя, великая княгиня Ольга младенцем орущим крестила вместе с Ладимиром. И назвала Ильей, а ты почему-то теперь Василием перезвался.

— Пошел вон.

— Я ведь тебе по матери дядя. По всем законам — вместо отца. А ты…

Добрыня вздохнул и направился к двери, но неожиданно остановился:

— Воевода Яромир без тебя помер. В одночасье, и говорят, не сам собой.

— Так ведь стар уж.

— Он вас, мальчишек сопливых, спас, — с укором сказал Добрыня. Махнул рукой и пошел.

— Погоди, — вроде бы даже виновато попросил великий киевский князь. — Помнишь погром христиан в стольном Киеве?

— Да кто ж не помнит?

— А нам всю Киевскую Русь крестить предстоит. Ну, церковь в Киеве я заложил, десятую часть доходов своих на ее процветание отдал, а как дальше?

— Так и строй дальше.

— Церкви?

— Церкви.

— Говорю же, по обету я Десятинную заложил, строят уже. Есть еще Ильинская, что бабка моя поставила, служат в ней, вклад я в нее тоже сделал.

— А там, где Перун стоит?

— Пока все еще стоит идол. Тебя с дружиной жду, чтобы подсобил скинуть его.

— На том месте, где язычники варяга Иоанна и сына его Федора убили, тоже надо бы поставить.

— Подумаю. — И спросил вдруг: — Где по-твоему, дядька, самые матерые язычники нас поджидают?

— Матерые, говоришь? — Добрыня Никитич думал, сдвинув седые брови. — Пожалуй…

— Ну? — нетерпеливо спросил Владимир.

— Пожалуй, Господин Великий Новгород. У них отроду два бога: деньга да свобода. Им единый Бог из Киева ни к чему. Вольная воля дороже.

— Верно говоришь… Новгород мы с тобой знаем, Никитич. Там язва языческая. И всего одна церковь. И драться горазды.

— Да уж, — буркнул Добрыня. — Нам с Путятой вложили и кулаками, и дрекольем.

— Вот с Путятой и пойдешь.

— Он сам пока еще нехристь.

— Митрополит Михаил приведет в христианскую веру новгородцев, а заодно и Путяту. Тебе младшую киевскую дружину передам, Путяте — добрых мечников.

— Лучше я своих богатырей…

— Богатыри крестить поедут в другие города да селища. А коли и там по-доброму не захотят, отправишь к ним Путяту с мечниками в помощь.

— Силой, значит?

— Силой.

Былинный богатырь несогласно покачал головой:

— Против своих же?

— А свои, дядька, всегда больнее бьют, чем чужие. Потому что слабые места знают.

Усмехнулся Добрыня:

— У нас на Руси и добрые дела приходится силой навязывать. И когда Русь от этого отвыкнет?

— Никогда. Ступай. Дружину принимай под свою команду. И Путяте растолкуй, что от него требуется.

— А в Киеве? — спросил Добрыня Никитич, не торопясь исполнять княжеское повеление. — Тут ведь тоже добром не пройдет. Киевляне злопамятны.

— А где пройдет? — вздохнул Владимир.

— Да нигде не пройдет.

— В Киеве все же легче должно быть, дядька. Здесь и христиан больше, и бабку мою еще не позабыли. Великую и премудрую княгиню Ольгу.

— Старым богам столько лет поклонялись, жертвы человеческие им приносили… Старые боги трудно покидают душу человеческую. С болью. Кровью крещена будет Русская земля.

— И не единожды кровь прольется, — тихо сказал Владимир.

— Чуешь?

— Не я. Старец в пещерке под Смоленском. Светло там почему-то было, как солнечным днем. Очи старца видел. Он мне все тогда предсказал. Не только престол великокняжеский, но и цену за него огромную.

— Все в небесах предначертано. Кому когда жить, кому когда помирать…

— Смоленск не трогай! — вдруг очень строго, по-великокняжески повелел Владимир. — Крестить его, когда сам того пожелает. Там иные люди. Иные. И там на границе с Литвой — жрец ятвягов.

— Смоленск — когда сами того пожелают, — повторил Добрыня для памяти.

— А Господин Великий Новгород — силой!.. Там злые язычники. Аж с двумя богами.

— Истинно — с двумя.

— Ступай, дядька мой. И — сурово!..

И обнял на прощание Добрыню Никитича.

2

Дружины с обозами тащились левым низменным берегом Днепра. Тяжек был путь до Смоленска, где намеревались отдохнуть и плыть далее на судах до Новгорода. К сожалению, расчетливого воеводы Яромира уже не было в живых, а талантливого Александра Золотогривенного великий киевский князь Владимир оставил при себе, опасаясь непривычно осмелевших степняков. Боярин Торкин никак не мог с ними справиться, лишившись Рогдая Неукротимого, которому киевский князь тоже повелел находиться при нем.

И надо же было случиться, что князь Владимир решил отдохнуть в пожалованном Рогнеде городишке Измаил. С собою он пригласил и Александра Золотогривенного — как для охраны, так и в качестве почетного гостя. А в это время дерзкая печенежская орда, смяв вялые заслоны торков, прорвалась на берег Днепра, отбросив торков и отрезав великого князя в Измаиле.

Вождь печенегов не ведал, что в стольном городе нет не только великого киевского князя, но и дружины его лучшего полководца. Он рванулся в набег, однако противник сопротивления не оказал, что сильно озадачило вождя печенегов. Вождь полагал в этом изощренное коварство, а потому и послал вдогонку за отступившими торками своего доверенного человека:

— Поклянись самой страшной клятвой, что я не трону их вождя, но прошу его приехать на переговоры.

Доверенное лицо поклялось самой страшной клятвой, и боярин, подумав, решил рискнуть.

— Твой посланец дал клятву, — сказал он, представ перед вождем печенегов.

— Твоей жизни ничто не угрожает, — заверил вождь. — И зачем нам вообще губить друг друга?

Торкин согласился, что это неразумно.

— Пойди в Киев и скажи своему князю, — предложил вождь печенегов, — чтобы он с вашей стороны выставил силача, а я со своей стороны выставлю своего силача. Если ваш бросит наземь моего богатыря, то три года мы не будем с вами воевать. А если мой бросит твоего, ты уговоришь князя на три дня отдать мне Киев.

И указал Торкину на огромного детину:

— Вот мой силач!

До крайности перепуганный боярин Торкин — он-то знал, что в Киеве нет великого князя, — в полной панике переправился в город, судьба которого должна была решиться схваткой. Где искать бойца под стать печенежскому? Как его искать? Сообщать великому князю о печенегах под Киевом или не сообщать? Если победит киевлянин, можно будет и не сообщать, но где найти такого киевлянина? А если победит печенег?..

Об этом было страшно и подумать. Кое-как разыскав глашатая, боярин Торкин велел тому объявить всем жителям, что печенеги согласны на схватку двух богатырей и если кто хочет постоять грудью за стольный град Киев…

— Так богатыри, говорят, в Новгород ушли, — сказал глашатай.

— Ты кричи, что велено. Может, кто и сыщется…

Сыскался — правда, когда глашатай уже порядком охрип. Один старик рассказал про своего младшего сына:

— Однажды я его пожурил, когда он в лохани воловью кожу мял. Так он от огорчения ту воловью кожу на куски разорвал. Прямо в лоскуты.

— Зови! — крикнул Торкин и отер пот со лба.

Старик привел молодого парня с длинными руками, но куда ниже ростом, чем печенег, которого боярину показали. Когда парню растолковали, что от него требуется и почему, он наотрез отказался.

— Не пробовал я, люди добрые.

Боярин объяснил, что ожидает Киев:

— Погубишь всех!

— Ну, не знаю, справлюсь ли. Вы быка позлее разозлите — если ухвачу его, тогда попробую.

Мигом разыскали здоровенного быка. Его держали полтора десятка мужчин: покололи, а потом раскаленным железом прижгли да и отпустили.

Ревущий от боли и ярости бык помчался прямо на молодого кожемяку. Тот ловко увернулся, схватил быка за бок и, как утверждает летопись, вырвал у него лоскут кожи с добрым куском мяса.

Победно взревела площадь.

Боярин Торкин вместе с парнем тут же переправились через Днепр, где их уже поджидали. Провели на ровную площадку, вокруг которой расположились печенеги. Печенежский хан указал боярину место подле себя.

— Вот, — сказал боярин.

— Позовите нашего.

Вышел огромный печенег. Увидев юношу-кожемяку, громко расхохотался:

— Да я его…

— Начинайте, — повелел хан.

Юноша вышел на площадку. Он был всего лишь по грудь печенежскому богатырю, что вызвало хохот зрителей.

Печенег пригнулся и начал кружить вокруг кожемяки. При этом он почему-то грозно надувал живот, а потом шумно выпускал воздух, что всегда встречалось возгласами восторга. Однако круга он так и не успел замкнуть.

Кожемяка бросился на печенега первым и совершенно неожиданно. Несмотря на то что был ниже ростом, он обхватил печенега обеими руками, поднял его и стиснул.

Кажется, печенег так ничего и не предпринял. Кожемяка схватил его в момент выдоха. Схватил, оторвал от земли — а потом разжал руки, закончив смертельную схватку.

Печенежский богатырь замертво упал на землю.

Толпа подавленно молчала.

Вождь печенегов поклялся, что три года не будет выходить с ордой из Черноморских степей.

Летопись сохранила имя киевского ремесленника, выручившего родной город.

Его звали Ян Усмошвец.

Он изображен на картине русского художника Григория Угрюмова в момент, когда вырывает лоскут бычьей кожи вместе с мясом.

Так рассказывает летопись.

3

Мечники Путяты, дружина Добрыни Никитича, отягощенные обозами, медленно и уныло тащились берегом Днепра. Переправлялись через множество рек и ручейков, а до Смоленска было еще шагать да шагать. И путь был нелегок, и дожди заладили без просвета со второго дня, как вышли из Киева, и сушиться было негде…

Их часто обгоняли суда, идущие против течения на веслах. Вот эти суда и принесли в Господин Великий Новгород известие о киевских дружинах. Молодцы привычно похватали дреколье и ринулись на вечевую площадь. Вслед за молодцами пошли и взрослые мужики, не позабыв меч пристегнуть. А за ними и дети, и женщины. Все повалили. Да так, что посадник сказался больным.

— Оружные идут!..

— На свободы, нам дарованные…

— Постоим же за вольный наш город!..

Может быть, поорав вволю, и разошлись бы, только, как на грех, в городе в то время оказался известный волхв Богомил, за речи свои прозванный Соловьем:

— Свободы отберут, души темные, похоронные?.. Больше отберут — а что больше? Всё!.. А всё — боги наши, коим пращуры и прапращуры наши лучших молодцов, красных девиц, ликом прекрасных, не жалея, в жертву приносили во имя здравствования всех детей, жен и мужей. А вместо них окрестят нас в веру иноземную, с чужими богами, с чужими защитниками, с чужими всем нам словесами и делами!

Взревело вече новгородское:

— Постоим!

— За богов наших!

— За Великий наш Новгород!

— Говори, Соловей!

— А то сказать, что иноземные боги тела не имеют. Доску плоскую вместо тела, краской расписанную, заставят в каждой хате повесить и перед нею, тела не имеющей, о помощи да милости умолять!.. А пращуров наших, коим мы жертвы приносили, жира не жалея на животы их, порубят секирами да и сожгут с плясками на кострах!.. Во славу иноземным богам огню предадут семейных защитников наших! А знаем ли мы богов иноземных, коим молиться заставят? Нет, не знаем, и они нас не знают, про нас не ведают, и все равно им, плоским, живы дети наши или помирают от лихоманки у груди матушки!

— Лучше помереть, чем богов своих отдать на поругание! — выкрикнул новгородский тысяцкий Угоняй.

— Верно сказано!

— Постоим, новгородцы!..

— Чай, не впервой!..

— Поклянемся же перед всем народом новгородским и светлым старцем Богомилом Соловьем, что не пустим киевлян в Господин Великий Новгород! — продолжал кричать Угоняй.

— Клянемся! — подхватила площадь.

— Кто там ведет их? Поди, Добрыня?

— Добрыня! — заорала толпа.

— Так у него же дом подле моста! — крикнул кто-то. — Там и жена его первая…

— Спали-и-ть!..

Радостно помчались палить. С дрекольем, ножами-засапожниками, с мечами даже. Все почему-то побежали. Даже женщины и дети.

Ворвались в дом, где жила не только первая жена Добрыни, еще с тех пор, когда служил он в богатырской охране княжича Владимира, укрывшего в Новгороде дюжину друзей детства. Здесь доселе спокойно проживали и посторонние, ни в чем не повинные, насмерть перепуганные женщины и дети.

Для начала их всех убили. С криком, воплями и даже с восторгом неистовым. А потом спалили, тоже с криком восторженным.

И — концы в огонь ушли. Для того и палили. Кто там кого убивал — поди спроси у пепла.

А потом мост разобрали, который возле дома стоял. Чтоб и память о нем исчезла…

Закон толпы — закон жесткой системы. А жесткая система предполагает жестокость, подкрепленную полной безответственностью. Толпу невозможно ни осудить, ни тем паче наказать за что-либо совершенное ею. Даже за бессмысленные убийства.

Толпа, то есть скопище доселе обычных мирных обывателей, в стаде человеческом приобретает новые, общие черты, инстинктивно ощущая свою коллективную безнаказанность. И озверевшая толпа превращается в дикого первобытного зверя, которому необходима кровавая добыча. Жестокость рождает ненасытную потребность в крови.

По всему городу, весьма крупному по тем временам, по всему Господину Великому Новгороду прокатился красный потоп пожаров и крови. Вспомнили вдруг старые обиды, ринулись мстить за них, а заодно и грабить. И более всего в этом урагане кровавого мщения погибло женщин, детей и стариков…

4

Мстительный разгул новгородских ватаг коснулся многих жителей, и они побежали из города, охваченного смутой, спасая собственные жизни. Кто — в леса, кто — в поля, а кто и навстречу киевским войскам.

Киевские дозоры перехватили перебежчиков. По указанию Добрыни тайная служба, уже созданная неугомонным Ладимиром, отделила перебежчиков друг от друга. Добрыня лично допрашивал каждого в отдельности и по сходности показаний составил представление о неуправляемом бунте новгородцев. Рассказав об этом на созванном совете, добавил для сведения:

— Мост бунтовщики разобрали, так что придется нам как-то иначе переправляться. Это может задержать нас надолго, а мятежников не уговоришь остановиться, поэтому считаю, что воеводу Путяту следует послать в обход с мечниками.

— Зачем в обход? — спросил Путята. — Выше по течению Волхова есть два старых брода. Там я с мечниками и переправлюсь, и в город сухим ворвусь.

Тем временем новгородцы продолжали буйствовать. По наущению Богомила Соловья, они до фундамента разметали церковь Преображения Господня, убили священника и матушку, устроили костер из икон…

— Постоим за наших богов! — время от времени призывал новгородцев Угоняй.

— Постоим! — ревела в ответ толпа.

Что бы они дальше учинили — неизвестно, ибо возбуждение толпы было очень велико. Только не успели…

— Конные через Волхов переправились! — прокричал подбежавший мужик.

— Кто?!

— Киевляне!.. Киевляне!..

Путята то ли переоценил удобства брода, то ли воды в том году было больше, а только застрял он. Мечники переправлялись медленно, веревки взять забыли, и на новгородской стороне мечников великого киевского князя оказалось совсем немного, когда по зову доброхота распаленные поджогами да грабежами мятежники примчались на берег Волхова.

Опытных воинов Путяты сломить было трудновато, но новгородцы их окружили сплошным кольцом. Мечники не дрогнули, тоже выстроились в кольцо и пока отмахивались мечами весьма успешно.

Но Путята прекрасно видел, что им необходима помощь. И послал одного из не успевших переправиться мечников к Добрыне.

Мечник всю дорогу бежал, понимая, что без помощи его товарищи долго не продержатся. Он докладывал Добрыне, еще не отдышавшись, невпопад, но Добрыня сразу уловил главное: друг в беде.

«Не менять договоренности, — подумал он. — Все должно быть, как условились…»

И закричал:

— Дружина! За мной! Бегом!

Но тут же вспомнил: «А крестить?»

— Митрополита Михаила верхами следом!

— Доставим! — крикнул старший представитель тайной службы Ладимира.

— За мной! — крикнул Добрыня и побежал впереди дружины.

Он был уже немолод, византийская броня тяжело давила на грудь и плечи, мешала дышать. Добрыня задыхался, пот струился по всему телу, стекая в сапоги, отчего они казались совершенно неподъемными. Но где-то, еще не прорвавшись в Новгород, погибал его лучший, надежнейший друг.

Друг погибал!..

Добрыня понимал, что он может и не добежать, может упасть, споткнувшись о любую неровность, упасть и больше не встать, но не останавливался ни на мгновение. Ноги налились свинцом, рвущееся на части усталое сердце билось неровно, со всхлипами. Но Путята… Его Путята…

Мысли путались. Однако сквозь их путаницу настойчиво прорывалась одна. Главная. Что может мгновенно отвлечь остервеневших новгородцев от мечников Путяты? Что? Что?..

Пожар!

Это было как видение: полыхающие избы, вопли женщин, крики и плач детей… Огонь, полыхающий в тесно застроенном городе. Мужчины тотчас же бросятся спасать детей и женщин…

— Жечь… — прохрипел он. — Всё жечь…

Добрыня не менял первоначального замысла сражения. Послав Путяту ударить по новгородцам через Волхов, он сейчас вел дружину в охват. Восставшие бьют мечников Путяты, но… противоположные окраины Господина Великого Новгорода свободны от защитников. Ворваться и начать жечь дома. Тогда оставят Путяту и кинутся…

Что-то Добрыня Никитич бормотал еще, но главное было уже сказано. Дружина поняла:

— Жечь. Всё подряд…

Добрыня на бегу подумал, что они могут потерять время, пока высекут искры и раздуют тлеющие труты. Однако ничего этого не понадобилось: смутьяны подожгли церковь Преображения Господня, и она всё еще догорала.

5

Со стороны, противоположной Волхову, никаких защитников города не оказалось. Все яростно бросились добивать мечников. Но когда за спинами наседавших новгородцев вспыхнуло пламя пожара, они стали тревожно оглядываться.

— Вперед, мечники! — закричал Путята, перекрывая и лязг мечей, и гул начинающихся пожаров. — Все вперед! Я переправлюсь и догоню вас!..

Разгром был полным. От пожаров, полыхавших во всех концах города, новгородцы растерялись. Кто-то еще отмахивался мечом, кто-то пытался спасать горящие дома, кто-то просто бестолково метался меж огней, то ли разыскивая близких, то ли окончательно одурев от всех бед.

Вот с тех пор и стала гулять по Киевской Руси новгородская присказка: «Путята крестил мечом, а Добрыня — огнем».

Так она и попала в летопись.

Ударами с двух концов по Господину Великому Новгороду мятеж был полностью подавлен. Пленных тщательно допрашивали представители тайной службы, которых еще в самом начале похода прислал в дружину Добрыни Никитича Ладимир. Старательно допрашивали, подолгу, не стесняясь применять пытки. По их сведениям, главными смутьянами в Новгороде были волхв Богомил Соловей, его прислужка да новгородский тысяцкий Угоняй. Но никто из пленных ничего о Богомиле и тысяцком Угоняе не сказал. То ли терпели, стиснув зубы, то ли и вправду не знали.

На другой день после полного разгрома мятежников дружинники Добрыни загнали в Волхов всех жителей великого города. Женщин и детей, здоровых и раненых. Всех до одного, тщательно прочесав все окраины и улицы.

Митрополит крестил их всех чохом. Сколько при этом потонуло раненых и увечных, летопись умалчивает.

Повеление великого киевского князя Владимира, Василия во втором крещении, было исполнено.

Глава четырнадцатая

1

Добрыня вместе с митрополитом Михаилом прибыл с докладом к великому князю Владимиру. Он встречал их в тронной палате в присутствии членов Боярской думы.

— Народ новгородский крещен в реке Волхове, — доложил митрополит.

— Без крови?

— Было буйство, но об этом тебе лучше расскажет Добрыня Никитич.

— Яро сопротивлялись, дядька?

— Они прознали, что мы идем, великий князь, — неторопливо начал былинный богатырь. — Спалили церковь Преображения Господня, убили всех тиунов, разграбили боярские дома. Я послал Путяту в обход, но они встретили его, и переправиться через реку с ходу не удалось. Путята прислал гонца, и я бегом повел дружину к другому концу…

— Митрополит — тоже бегом? — усмехнулся великий князь.

— Митрополита Михаила на коне доставили в Новгород люди Ладимира. Уж после того, как я пожаром остудил новгородскую вольницу.

— Город спалил?

— Отстроят, они его первыми палить начали, — пояснил Добрыня. — А потом… Путята мне как брат, а когда брата убивают — как спасти? Это я бежал и на бегу думал: как?.. Как врагов от него оторвать?

— И решил полгорода спалить? — Владимир прищурился. — Так, что ли?

— А что было делать?

— Правильно решил, дядька мой многомудрый! — рассмеялся великий князь.

Вошел Ладимир. Услышав последние слова великого князя, заметил хмуро:

— Что правильно? То, что главные смутьяны в сумятице из Новгорода ушли?

— А твои люди, Ладимир, куда глядели? — строго спросил Добрыня. — Они же вместе со мною в Господин Великий Новгород вошли. Сказали, что должны взять волхва Богомила со служкой его и тысяцкого Угоняя.

— Не нашли они их, — с досадой сказал Ладимир. — Как сквозь землю…

— Их служба, не моя. Я город жег, Путята с мечниками мечами отмахивались, а что твои работнички делали — это ты с них спрашивай.

— Да уж, спроси, — великий киевский князь строго свел брови. — Врагов надо давить в зародыше.

— Да я… — начал было Ладимир.

— Я сказал!

Ладимир низко поклонился и быстро вышел из тронной палаты.

Среди думских бояр прошелестел говорок.

— Молчать! — оборвал Владимир. — Нам предстоит киевлян крестить, вот об этом и думайте.

Дума примолкла.

— А чего же до сего времени не крестил? — спросил Добрыня Никитич.

— Тебя ждал, дядька. Великие дела в одиночку не делают. А тут — на века.

— На века, — подтвердил Добрыня.

— Отдохни с дороги. Завтра всё решим.

Богатырь поклонился и вышел из тронной палаты.

2

Великий князь Владимир утром принял Добрыню, и говорили они на сей раз без посторонних ушей. Слишком уж важной была беседа.

— Тебя, дядька, ждал, чтобы самое главное для Руси дело свершить. Если хотим дальше жить без мятежей, надо Киевскую Русь крестить в православную веру.

— Надо, — согласился Добрыня.

— А у нас в Киеве — идолы языческие.

— Убрать.

— Вот твои дружинники и уберут. В первую голову — Перуна, тобой присланного. В Днепр, пусть поплавает. А за ним — остальных. И — у всех на глазах.

— Сперва я идола мечами иссеку.

— А потом — палками его, палками! Да на глазах у киевских язычников.

— И к хвосту конскому привяжу. А лошадь выберу самую шелудивую.

Бог дружинников Перун нравился Добрыне, хотя сам Добрыня давно уже стал христианином. Верховный бог славянского пантеона был огромен и ладно, старательно вытесан из доброго дуба. А еще у киевского Перуна была серебряная голова и золотые усы. Добрыня когда-то прислал его великому князю в Киев. Тогда Владимир собирал всех славянских богов. Теперь вот всех повелел изрубить. Как тогда в нем Бога не было, так и сейчас он им не обзавелся…

Так думал Добрыня, думал с горечью, а потому сразу и не заметил, что за поверженным Перуном с плачем и криками бегут женщины и дети. Женщины сорвали платки, распустили волосы по плечам и кричали как по мертвому.

А тут некстати, по повелению великого князя, Перуна, которого тащила шелудивая кляча, стали бить палками какие-то доброхоты.

Добрыня и сообразить-то ничего не успел, как рыдающие киевлянки бросились вдруг на этих доброхотов. Их сразу оттащили, принялись бить чем попало, и поднялся такой крик, что былинному богатырю стало не по себе.

«Женщину ударить — себя опозорить…»

Не успел он это подумать, как взбунтовавшиеся бабы неожиданно перерезали ножами веревки и дрекольем погнали шелудивую лошаденку куда-то в сторону. А со всех улиц и переулков валом повалили простоволосые женщины и парнишки.

«Сейчас и мне достанется…» — мелькнуло в голове у Добрыни.

И бесстрашный богатырь побежал с места разгоравшегося сражения. Впервые в жизни удрал. От немыслимого для воина боя с разъяренными женщинами.

— Не могу женщин бить, великий князь! — закричал он, войдя в великокняжеский дворец. — Отроков пошли, отроков!..

— А отроки могут?

Добрыня промолчал.

— Христианство запрещает поднимать руку на слабого, — сказал великий князь. — Рабынь пошли. Тех, кого на волю еще отпустить не успели.

Послали молодых рабынь, которых Владимир приберегал для продажи, а митрополит Михаил закрывал на это глаза, поскольку знал, что казна киевская пуста.

На площади завязалось изощренно-жестокое женское сражение. Рабынь били беспощадно, с истинно женской яростью, но драка отвлекла внимание женщин от дружинного бога-громовержца Перуна. Увидев это, Добрыня тут же послал отроков, и они быстро подтащили дубового истукана по Боричеву взвозу к ручью, в который тот и был сброшен. По ручью Перуна донесло до Днепра.

И поплыл великий бог дружинников, сверкая на солнце серебряной головой. А заранее расставленные на берегу молодцы отпихивали его баграми от берега, и потому плыл он долго и медленно. Аж до Днепровских порогов.

Лишь увидев рабынь, киевлянки заметили, что Перуна уже нет на площади. С криками и плачем они побежали к Днепру и долго, рыдая, шли по берегу, провожая кумира.

Говорят, он затонул значительно ниже по течению. Почти на южной границе Киевской Руси…

— Поплыл, — доложил Добрыня великому киевскому князю.

— Крестить!.. — заорал на весь дворец Владимир. — Крестить немедля!..

— Трудно, — вздохнул Добрыня.

— Коли поможете, серебряные ложки для богатырей отковать велю!

И уже на следующее утро глашатаи объявили повеление великого князя: «Если не придет кто по моему княжескому повелению на реку — будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб — да будет мне враг!»

3

Вечером того дня, когда глашатаи надрывали глотки, объявляя княжеское повеление прийти к реке, великий киевский князь Владимир неожиданно поехал к Рогнеде в дарованный ей город Изяславль.

— Теперь, приняв Христову веру, я должен иметь одну жену, христианку. А ты выбери себе мужа из моих князей или бояр — кого пожелаешь.

— Я — княжеская дочь, ею и останусь, говорю о сем при сыне Ярославе, — гордо сказала Рогнеда.

— Насильно выдам!

— Я отомщу за тебя, матушка! — крикнул десятилетний Ярослав. — Ты — истинная царица!..

— Учись стоять на ногах, — сказал ему великий киевский князь и тут же отправился в Киев.

Глашатаи, срывая голос, продолжали выкрикивать повеление великого князя. Митрополит Михаил по-прежнему ходил по городу и проповедовал слово Божье. А великий киевский князь Владимир вызвал к себе Добрыню Никитича.

— Помнишь, дядька мой, как мы Родню брали? Кто отговаривал тогда князя Ярополка прийти ко мне и вымолить жизнь в обмен на сдачу Родни?

— Помню, великий князь. Его личный охранник Варяжко. Он понял твой замысел.

— Печенег-перебежчик рассказал, что Варяжко пробрался в одну из печенежских орд.

— Значит, нас покусал.

— Найди его.

— Зачем?

— Варяжко умеет быть преданным.

— Тут еще бабушка надвое сказала.

— Найди и скажи, что я дам ему клятву…

— Вроде той, которую ты дал Анастасу?

— Кто тебе сказал про клятву?

— Ладимир. Он, племянничек, убивать не любит, меня попросил.

— Варяжко мне нужен, дядька!.. Я дам ему честное княжеское слово.

— Зачем нужен-то?

Великий князь не успел ответить. В палатах великокняжеского дворца раздались крики гридней:

— Бирюч к великому князю! Бирюч к великому князю! Страже пропустить бирюча!

Вбежав, бирюч — паренек в мокрой от пота рубахе — тут же упал на колени:

— Великий князь, не вели казнить, вели миловать!..

— Помиловал. Говори, с какой вестью?

— В Псковской земле под городом Порховом волхвы народ смутили, великий князь. Говорят, хлеба из плеч достают, баб принародно секут, подолы задрав, детей малых запугивают. А главный у них — волхв Богомил Соловей.

— Это который в Новгороде народишко в защиту старых богов к мятежу подстрекал?

— Он самый.

— Один, что ли?

— Да подручный у него — вроде тысяцкий из Новгорода, Угоняй именем.

— Упустили их, значит, Ладимировы люди? — Владимир сдвинул брови к переносью, что всегда было предвестником ярости. — Ладимиру повелеть, чтобы выяснил, кто именно упустил. И наказал суровой смертью.

— Запомнил, — спокойно сказал Добрыня. — Кому повелишь порядок под городом Порховом навести?

— Путяте. Скажи, что я повелел свою почетную охрану ему передать.

Почетная охрана была навязана великому князю Ладимиром. Она предназначалась для официальных встреч с иностранными гостями. В нее набирали статных красивых юношей, которые имели декоративное оружие, с которым и стояли вокруг великокняжеского престола во время этих встреч. Старшим с чином воеводы был назначен пожилой представительный дружинник, давно уж списанный из боевого состава.

— Они же мечом владеть не умеют, — вздохнул Добрыня. — Намается с ними Путята.

— Управится.

— А крещение?

— А крещение переносится, — сказал великий киевский князь. — Нельзя Божьим делом заниматься, когда язычники кровь безвинных людей проливают.

— Пошли меня с ним.

— Один управится.

— Он — мой побратим.

— Я сказал!..

4

Путята был опытным воеводой. Он отлично понял, чем вызвана спешка и почему именно ему поручено навести порядок в Порхове столь незначительными и никогда не участвовавшими в сражениях силами. Понял, потому что считал себя виноватым в том, что волхв Богомил и тысяцкий Угоняй сумели ускользнуть от мечей именно его мечников.

Смуту следовало подавить как можно быстрее и как можно беспощаднее. Путята вовсе не был жесток, он просто понимал, что борьба за древних славянских богов в Порхове может привести к вспышке войны во всем Великом Киевском княжении, сорвать и без того опасное дело — крещение Руси и кровавым катком прокатиться по всему Великому Княжеству.

Окружить. Отрезать от города… как он там?.. Порхова. Чтобы не пострадали безвинные люди. Меч слепнет в ярости, но без него не подавить смутьянов.

Наклонился к ехавшему справа от него подвоеводе. Собственно, это был тот самый воевода княжеской почетной охраны. Но великий князь передал командование богатырю Путяте, и старый воин совсем не хотел разбираться, как и почему он оказался подчиненным.

— Отрежешь смутьянов от города, — сказал Путята. — Конницы у них наверняка нет, а конную атаку этот сброд вряд ли сумеет выдержать.

— Сомну.

— И — жестко.

— Да уж постараюсь.

— И гони их на мои мечи.

— Еще раз постараюсь, — вздохнул подвоевода.

— Ну и добро, — улыбнулся Путята. — Может, еще и до крещения управимся.

Но до крещения не управились. Одурманенная волхвами толпа гибла десятками, женщины бросались на мечи, дети хватали неопытных, не участвовавших ранее в сражениях воинов за ноги, стаскивали с седел. Упавший с коня воин уже не боец.

Это было похоже на массовое помешательство. Толпа кричала, выла, бесновалась, бесстрашно атакуя конных…

— Хорошо еще, воинов у них нет, — сказал воевода почетной княжеской охраны.

— Ты обрати внимание, вообще мужчин в толпе нет, — заметил Путята. — Куда же они попрятались?

— С бабами никогда толком не разберешься.

Неожиданно им в спину ударили мужики.

С копьями, дрекольем, ножами, а некоторые даже с мечами. Таких, правда, было немного, и вел их опытный вожак.

— А вот и Угоняй! — крикнул Путята. — У меня с ним свой, особый счет. Я возьму десяток всадников, а ты пока разгони баб с парнишками.

С десятком всадников Путята мгновенно развернулся против Угоняя. Однако первый удар мечом успел сделать бывший новгородской тысяцкий. Путята легко отразил его и сразу сам нанес удар, который Угоняй сумел-таки отбить, но при этом раскрылся — и Путята со всей силы ударил его носком сапога в подбородок. Угоняй рухнул навзничь, выронив меч и раскинув руки.

— Повязать!.. — приказал Путята.

И, не оглядываясь, помчался на толпу вооруженных мужиков. Те даже не приняли боя. Побросав копья да ножи, побежали за окраинные избы Порхова.

Увидев это, бабы с парнишками растерялись настолько, что перестали сопротивляться всадникам воеводы. Кое-кто уже побежал с поля боя, кое-кто еще по инерции отбивался…

И тут появился седой старец в длиннополой белой одежде.

— Куда ж бежите вы, темные? — возопил он, подняв руки к небу. — Богов предаете наших?.. Ох, горе вижу! Горе великое всей земле родимой!..

Вновь дико заорали бабы, с новой силой и яростью бросаясь на всадников.

— Да это же Богомил! — узнал Путята. — Хватай его, воевода, в охапку!..

Воевода почетной охраны спрыгнул с коня, легко прошел сквозь поредевшую толпу.

Увидев его, Богомил Соловей попытался было скрыться в доме, но воевода сгреб его ручищами и потащил к отряду…

Поручение великого киевского князя было исполнено. Последний заслон язычества перед крещением Руси в христианскую веру был сломлен.

— Крещение — завтра! — торжественно повелел великий князь. — Оповестить всех киевлян!

И вновь во всех концах города зычно закричали глашатаи.

Глава пятнадцатая

1

— Полный разгром, великий князь, — доложил Путята по возвращении в Киев. — Смуту задушил, новгородского тысяцкого Угоняя захватил живым, а заодно и волхва Богомила Соловья повязал. Доставил в Киев для твоего, великий князь, сурового княжьего суда.

— Хвалю, Путята. Отдыхай, завтра Добрыне народ крестить поможешь.

— А суд?

— Какой суд?

— Над смутьянами, великий князь.

— Которых ты привел? Суд над ними простой, как корчага. Тысяцкого Угоняя, как служивого человека, изменившего городу, поднять на мечи, а волхва заточить в поруб навечно за злокозненные его речи.

— Прямо сейчас?

— Сегодня, — сказал великий князь. — Сейчас не получится, поруб осмотреть нужно. Он должен быть глухим, но с окошком, чтобы кормить волхва подольше. Осмотришь поруб, починишь, если нужно. Потом — новгородского тысяцкого Угоняя на мечи, а волхва — навечно в поруб.

— Будет исполнено, великий князь.

— Ступай.

Путята поклонился и вышел. А осматривая поруб и следя за плотниками, все время думал, где же ему еще одного дружинника разыскать, чтобы можно было исполнить вторую половину княжеского повеления: поднять на мечи новгородского тысяцкого Угоняя. Раненый дружинник, с которым он ходил под Порхов, не годился теперь для этого.

— Не осилю я, воевода.

Ничего не придумав, Путята разыскал Добрыню, попросил помочь, объяснив, в чем трудность.

— Тут подумать надо, — ответил Добрыня. — Дать кого-либо из моих — разболтают рано или поздно, что у Путяты, усмирившего смутьянов, дружинника не нашлось.

— Так ведь и вправду не нашлось, — тяжело вздохнул Путята. — Ранен тот дружинник, с которым я ходил. Ранен так, что и до сей поры меч с трудом поднимает.

— Не годится.

— Вот и я говорю — не годится он для этого.

Добрыня долго размышлял, пыхтел, наконец сказал:

— Придется свой меч опоганить.

И опоганил. Подняли вместе с Путятой на мечи изменника Угоняя.

2

Снова закричали глашатаи по всему стольному городу: великий киевский князь Владимир повелел в полдень того же дня всем жителям идти креститься на Днепр.

Пока глашатаи выкрикивали княжеское повеление, Добрыня вызвал к себе Путяту и наказал ему сгонять всех жителей из пригородов и дальних окраин.

— Всех до единого человека.

— А которые ходить не могут?

— Пусть на руках несут.

— И в воду тоже на руках?

— Тоже. Крестить велено всех, и все будут крещены в христианскую веру.

— Потопнут.

— Не наш грех, побратим.

И потянулись рыдающие киевляне к Днепру, как повелел князь Владимир. Великий плач саваном печали накрыл древний город.

Добрыня с дружинниками силой заталкивал людей в Днепр. Его дружина стеной стояла на берегу, расступаясь только перед увечными, безногими, престарелыми и не желающими идти женщинами, которых люди Путяты притаскивали с дальних окраин и насильно тащили в воду.

Крещение еще не начиналось: оно должно было начаться только тогда, когда все киевляне окажутся в воде. Но люди с плачем и криками вновь выбирались на берег, и казалось, это невозможно остановить. Днепр бурлил от людской суеты и толкотни.

Неистово, дико кричали женщины, царапая себе щеки, и кровь лилась по их лицам. Это были женщины окраин, бедных пригородов и трущоб. Жены знати, дружинников, тиунов и состоятельных людей давно уже послушно пришли на берег и сошли в воду с детьми и супругами.

Бунтовала беднота, изо всех сил цеплявшаяся за старых богов, старые обычаи и древние, привычные обряды. В каждом славянском доме жил Чур, покровитель и защитник этого дома. И никакой иной бог был им не нужен. Недаром и до сей поры в русском языке сохранилось привычное заклятье: «Чур меня!» То есть спаси, защити.

Добрыня ничего не мог поделать. Его дружинники хватали женщин, относили их в Днепр, но те вновь упрямо лезли на берег. У него было недостаточно дружинников, чтобы, запихав всех орущих женщин в воду, силой удержать их там. А Путята все не шел с дальних концов…

— Поторопи Путяту, — сказал Добрыня, послав к побратиму одного из дружинников.

— Понял, воевода.

Дружинник помчался к Путяте, а остальные, уже порядком намокнув то ли от воды, то ли от собственного пота, что струями тек под броней, по-прежнему вынуждены были заниматься бессмысленным по сути делом.

Добрыня подумал было, что стоит попросить у великого князя помощи, но тотчас отогнал эту думу, опасаясь увидеть усмешку в глазах племянника.

Да и Путята подоспел вовремя. Забросил тех, что успели выбраться из воды, снова в Днепр, спросил:

— Что дальше делать?

— Ждать, пока митрополит Михаил с великим князем тут появятся. Помоги из воды никого не выпускать.

Путята спустился к воде, отпихивая в реку тех, кто вновь надумал лезть на берег. Добрыня с дружинниками стояли чуть поодаль. Это хоть как-то уравновешивало силы, и народ из воды уже особо не рвался, пока глашатаи еще издалека не закричали:

— Великий киевский князь Владимир вместе с митрополитом Михаилом идут исполнять священный обряд крещения!.. Великий киевский князь…

Вот тут и началось. Вода в Днепре словно вскипела. Множество женщин и подростков ринулись на берег. Они прорвали первый рубеж, отбросив людей Путяты. Его и самого умудрились повалить, и только жесткий отпор дружинников Добрыни смог удержать натиск.

К тому времени подошла торжественная процессия. Впереди шел митрополит Михаил, в шаге за его левым плечом — великий киевский князь Владимир. Оба высоко несли большие кресты. За ними следовал хор юношей, распевавших священные псалмы. Приблизившись к Днепру, великий князь и митрополит Михаил еще выше подняли кресты.

— Крещается Великая Киевская Русь! — громко возвестил митрополит.

И вновь взбурлила днепровская вода. Завопили женщины пригородов и дальних бедных окраин. В основном те, кого силой заставил идти Путята, не пощадив ни детей, ни беспомощных стариков. Бедные всегда не верили и никогда не будут верить в то, что верховная власть хочет улучшить их жизнь. Они изо всех сил цеплялись за древнюю веру и древние обычаи, но не потому, что тогда было сытнее, а потому лишь, что веровать им больше было не в кого. И они истошно выли сейчас, когда их заставили принять непонятную, чуждую им веру, загнав всех в Днепр.

— Крещается… — снова начал митрополит, но его перебил высокий женский голос:

— Простите, родные мои!..

Этот крик подхватили другие женщины. Они предпочитали утонуть, а то и утопить собственных детей, только бы не принимать страшную византийскую веру.

— Прощайте и простите!..

Никто не считал, сколько погибло женщин и детей в стольном граде Киеве во время крещения. Да и сосчитать было невозможно.

Расплата пришла позднее.

Глава шестнадцатая

1

К тому времени хорошо продуманная защита Великого торгового пути из варяг в греки начала приносить немалые доходы, и князь Владимир, не нуждаясь более в золотом запасе, стал чеканить собственные золотые и серебряные рубли, имевшие хождение не только в пределах объединенного княжения, но и за его рубежами. Он поручил контроль за этим денежным обращением Ладимиру, а сам занимался строительством укрепленных городков и засек между ними и в Дикой степи — от набегов печенегов. Укрепленные городки были построены по рекам Десна, Осётр, Трубеж, Сул и Стугн. Гарнизоны в них набирались из добровольцев. Прежде всего — новгородцев, а также из чуди и воинственных вятичей. Им великокняжеским словом гарантировались всяческие льготы, в том числе обещалось, что через пять лет они будут освобождены от налогов вместе с чадами и домочадцами на все времена.

Семейная жизнь великого князя тоже складывалась вполне удачно. Великая княгиня Анна в любви и мире родила ему двух сынов — Бориса и Глеба. Но с просьбами не надоедала, понимая, что муж ее занят серьезными государственными делами. Только однажды вынуждена была сообщить, что Византия, с которой она не утратила связь, просит великого киевского владыку наказать неверных на Кавказе. Эти неверные громят и жгут селения кавказских христиан.

— Я бы с радостью, но это невозможно, — сказал Владимир. — Между Киевом и Кавказом печенеги.

Княгиня Анна поняла его и более не тревожила, и он продолжал укреплять границы Киевского Княжества.

А пока великий князь занимался государственными делами, весьма важными для становления молодого государства, в далекой Италии фанатически настроенный католик, епископ Бруно, вымолил у Папы благословение. И касалось оно крещения в христианскую веру яростных язычников печенегов.

Уж откуда он прознал про печенегов, сегодня и не выяснишь, может быть, от новгородских купцов, которые торговали по всем европейским землям. Но в 1001 году объявился епископ Бруно в пределах Великого Киевского княжения. Был задержан стражей, предъявил буллу Папы Римского и потребовал свидания с великим киевским князем.

Князь Владимир принял посланца Ватикана, с удивлением обнаружив, что посланец неплохо говорит на русском языке.

— Я изучал его специально, великий государь, — пояснил Бруно. — Это очень нелегко, потому что он не похож ни на один из европейских языков, исключая несколько мест в Австрийской империи. Но я добровольно возложил на себя великую миссию нести христианское святое учение к язычникам.

— Ты опоздал, достопочтенный посланец, — сказал Владимир. — Киевская земля уже приняла святое крещение по византийскому обряду.

— Я знаю об этом. Но совсем рядом с вами по диким степям Причерноморья привольно гуляют орды печенегов. И я намерен окрестить их, дабы вошли они в пресвятое лоно великой католической церкви.

— Это достойная задача, но, боюсь, невыполнимая, — ответил Владимир. — В лучшем случае тебя ждет быстрая, без мучений, смерть.

— Уповаю на защиту Господа нашего Иисуса Христа, — епископ торжественно осенил себя крестным знамением.

— Мы тоже уповаем, но, признаться откровенно, больше на меч и отвагу наших дружинников.

— Мое оружие — искреннее слово Божие.

Великий князь усмехнулся и пригласил посланца Ватикана отпраздновать его приезд в стольный град Великого Киевского княжения.

Праздновали ровнехонько месяц: так в те времена полагалось чествовать особо важных гостей. Епископ Бруно не был особо важным, но великий киевский князь смотрел на его миссионерство сквозь прицел истории государства, которое он основал. Кроме того, гость понравился Владимиру чисто по-человечески: он всегда относился с уважением к людям, которые сами выбирали свою судьбу. Особенно если выбранная судьба не сулила ничего, кроме медленной и мучительной смерти.

Месяц пролетел незаметно. Вопреки собственной склонности к шумным пирам, великий князь был настолько заинтересован миссионером, что за пиршественный стол народу было приглашено очень немного: Ладимир, советник по европейским делам да знатоки печенежских обычаев. Дни проходили в дружеских спорах, дружеских примирениях и дружеских шутках.

— Я провожу тебя до границы своих владений, друг мой, — решил Владимир.

Выехали с небольшой почетной стражей под стягом великого киевского князя. Возле пограничных укреплений князь Владимир сказал:

— Вот конец моей земли, миссионер Бруно.

— Твоя земля обширна, великий князь.

— Все когда-нибудь кончается, — вздохнул Владимир. — Я провожал тебя до места, где кончается моя земля. Прошу тебя, епископ, ради Бога, не терять, к моему бесчестию, своей молодой жизни. Я знаю, что завтра, еще до трех часов, тебя ожидает смерть.

— Поверь, великий киевский князь, я приму ее с достоинством патриция.

Владимир перекрестил отважного миссионера, молча поцеловал и, не оглядываясь, направился к своей вооруженной свите.

Больше он не вспоминал о посланце Папы Римского. И потому, что верил в его гибель, и потому, что дел оказалось много.

И одно из них — приятное. Упрямый и дальновидный телохранитель Ярополка Варяжко, прорвавшийся из осажденной Родни к печенегам, где обучал их военному мастерству, неожиданно добровольно пришел к Владимиру под честное княжеское слово. Великий князь был этим очень доволен и дал свое слово в тронной палате великокняжеского дворца — в присутствии членов Боярской думы — возложив руку на Евангелие. В свою очередь, Варяжко принес торжественную варяжскую клятву на мече, вонзив его в пол и положив обе руки на перекрестие меча. Изменить этой клятве было недопустимо — отступника ждала неминуемая и мучительная смерть.

Отослав Варяжко на оборонительную линию против печенегов в должности воеводы участка, великий князь Владимир спокойно продолжал заниматься государственными делами. И так продолжалось почти полгода, а если быть точным, то ровно пять месяцев прошло, когда Владимиру доложили, что некий чужеземец просит срочно его принять.

— Просить, — повелел он, поскольку чужеземцам никогда не отказывал.

И вошел епископ Бруно. Живой и целехонький. А с ним еще два печенега в торжественных рогатых шапках — рослый мужчина и отрок.

— Бруно! — князь Владимир от удивления и искренней радости даже вскочил. — Жив?..

— Не только жив, великий князь, но и пришел к тебе с мирными предложениями от имени печенежского хана, принявшего меня как гостя и разрешившего проповедовать слово Господне. Я крестил тридцать семь человек и уговорил хана заключить с тобою мир.

— Киевскому княжеству не нужна война, друг мой.

— Это представители самого хана. Его брат и его племянник. Дозволь им от имени хана поведать тебе об условиях будущего вечного мира.

— Условие одно — по закону печенегов, — по-русски сказал старший. — Мы обменяемся заложниками. Я отдаю тебе в заложники своего сына, ты мне — своего.

Владимир задумался, кого послать. Быстро перебрав в уме сыновей, он вспомнил и о Позвизде, однако имени его матери так и не смог припомнить.

— Немедленно привести сюда моего сына Позвизда.

Гридни бросились исполнять повеление, а князь Владимир пригласил гостей пройти в пиршественную залу, где был тут же накрыт стол, появились меды и фряжское вино, зазвучали торжественные речи во славу вождя печенегов и великого князя. Гости уже успели и хорошо выпить, хорошо закусить, когда гридни ввели в залу Позвизда.

— Вот мой сын Позвизд, — представил его Владимир. Позвизда тоже усадили за стол, тоже воздали ему хвалу и славу.

Обед закончился подписанием Высокого договора о вечном мире и согласии.

Затем гости уехали, забрав с собою Позвизда и оставив в заложниках племянника печенежского хана.

Великий князь рассказал об этом княгине Анне, которой представил епископа Бруно, еще когда миссионер приехал в Киев с буллой от Папы Римского.

— Теперь печенеги не помешают тебе, супруг мой, наказать язычников Кавказа?

— Накажу. Печенеги меня пропустят.

Печенеги не только беспрепятственно пропустили войско великого князя, но помогли проводниками и конной охраной обозов.

Владимир послал на Кавказ отборную армию под командованием Александра Золотогривенного. Кочевые племена были разгромлены наголову, армянские христиане были спасены.

На обратном пути Золотогривенный присоединил Тмутаракань к Киевскому Великому княжению, создав опорный пункт у самых ворот Кавказа.

Это случилось в 1001 году. Дальнейшая судьба сыновей-заложников неизвестна, а ровно через десять лет умерла законная жена Владимира княгиня Анна. Великий князь искренне привязался к ней, часто советовался, она родила ему законных наследников Бориса и Глеба…

Прощаясь — уж еле слышно было, что говорит, — Анна прошептала венценосному супругу:

— Именем Господа нашего Иисуса Христа поклянись мне, супруг мой, что исполнишь все…

Замолчала.

— Все исполню, все, — поспешно сказал Владимир. — Именем Господа…

— Посадишь сыновей наших в городах твоими наместниками… Назначишь себе преемника…

— Законные сыны — только от тебя.

— Законный твой наследник — Святополк, — вдруг отчетливо произнесла умирающая. — Святополк рожден в законном браке и, как старший…

Задохнулась, мучительно закашлялась.

— Лекаря позвать?.. Священника?..

— Святополк… Именем Христа… Святополк…

Это были ее последние слова.

* * *

Торжественно и пышно похоронив великую княгиню Анну, князь Владимир, печально отметив девятый и сороковой день со времени ее кончины, вернулся к делам. Он по-прежнему вел выгодную торговлю по пути из варяг в греки, по-прежнему чеканил золотые и серебряные монеты, широко этим пользовался, и все было бы хорошо, если бы местные славянские, муромские и прочие мелкие владыки не задерживали подати и плату.

Но они блюли свои интересы, и великий князь решил посадить в удаленные и особо упрямые селища своих представителей с правом решающего голоса на местных вечевых собраниях.

Лучше всего эти дела могли решить его сыновья, достаточно подросшие к тому времени. И Владимир посадил:

Вышеслава — в Новгороде,

Изяслава — в Полоцке,

Святополка — в Турове,

Ярослава — в Ростове Великом.

Однако Вышеслав вскорости умер, и великий князь заменил его Ярославом. Ярослав был очень недоволен, потому что в Ростове Великом он приобрел множество новых друзей, влюбился в красавицу и ощущал себя полновластным местным князьком. Но не подчиниться повелению отца тогда не посмел.

Не подчинился отцу (возможно — приемному) Святополк, которого покойная великая княгиня Анна перед смертью обязала Владимира Киевского назначить преемником в обход Бориса и Глеба, поскольку «сын двух отцов», с ее точки зрения, был первым законным наследником. Великий князь назначил его наместником в Туров, где Святополк сразу же влюбился в полячку и без разрешения Владимира помчался в Польшу просить ее руки. По возвращении Владимир определил влюбчивого Святополка под домашний арест.

А вскоре после смерти княгини Анны началась великая заметня по всему Киевскому княжению.

Началась расплата.

2

Но пока еще было время, было. В 1013 году крещен Смоленск. Сын Рогнеды Ярослав из Новгорода Великого регулярно слал Киеву ежегодную дань в две тысячи гривен. Да и по Великому торговому пути шла бойкая торговля.

Все пока было спокойно, и князь Владимир едва ли не впервые в Европе стал строить каменные здания в стольном городе. Для начала он построил училище для подростков, намереваясь с помощью византийских священников обучить собственных священнослужителей. Это многим понравилось, и великий князь построил еще два каменных здания: одно из них предназначалось для обучения грамоте тиунов и прочих чиновников, а второе — для обучения грамоте добровольцев из киевской молодежи. Таковых нашлось немало, но киевлянки неожиданно заволновались и запретили своим сыновьям набираться непонятной им книжной премудрости. Они орали, вопили, таскали друг друга за волосы, устроив полнейшую неразбериху в казалось бы такой покойной и богатой Матери городов русских, как назвал Киев Вещий Олег. Пришлось разгонять их, так сказать, не прикасаясь, поскольку женщин в те весьма странные времена можно было убивать, но бить их было запрещено. Это покрывало несмываемым позором дружинника на всю жизнь. Поэтому приходилось теснить к Днепру, к оврагам, на пустоши, то есть из самого города. И вытеснили.

А великий киевский князь сделал из этого крикливого бунта вывод весьма неожиданный. Он вдруг, позабыв о каменном строительстве, начал заниматься усилением и обучением дружин.

К тому времени уже подросли его единственные — с точки зрения православных обычаев — законные сыновья Борис и Глеб. Вот им-то Владимир и передал командование новыми дружинами.

Кто его знает, почему он так поступил. Возможно, это было предчувствием. Или — озарением свыше.

Он верил и в озарения, и в предчувствия. После свидания с кудесником в пещере на крутом песчаном откосе Днепра.

Сыновья уже достаточно умело управлялись с мечом как в одиночку, так и в дружинном строю, отбивая атаки пешего противника или лихие налеты конницы степняков. Но им еще многому нужно было научиться и прежде всего — водить дружины в сражения и — главное — готовить дружинников к боевым схваткам в короткие промежутки мирного времени. А подготовить дружинника — означало старательно изучить все его возможности и способности, слабые и сильные стороны.

Уже в который раз, но куда с большей горечью князь Владимир вспомнил о верных богатырях, друзьях и помощниках его многотрудной юности. Но…

Добрыня Никитич осел в дарованном ему поместье. Большая семья, внуки. Осел и погряз в бытовой трясине.

Илья Муромец, богатырь из богатырей, постригся в монахи и навсегда сгинул в лабиринтах Киево-Печерского монастыря.

Будислав погиб от случайной стрелы кочевника на богатырской заставе.

Поток, самый веселый и самый неунывающий, затейник всех игр и шуток, неутомимый танцор, сгинул при обстоятельствах неизвестных.

Всё. Кончились его богатыри.

И некому обучить законных наследников нелегкому военному мастерству.

Может, об этом и вздыхал тяжко великий кудесник тогда, в днепровской пещере?..

Кончились богатыри, кончился и богатырский век. Но есть Ладимир, друг детства, советчик. Как же он мог о нем забыть?..

— Эй, кто там? Послать за думским боярином Ладимиром. Немедля!..

И немедля доставили.

— Вспомнил? — скорее с легкой усмешкой, нежели с укором, спросил Ладимир. — Добрый у тебя нрав, князь Владимир.

Вздохнул великий князь:

— Я дружины свои роздал христианским сынам. А они только мечом махать умеют.

— Маловато.

— То-то и оно. А наставников нет. Кончились мои богатыри. Может, я забыл кого? Вспомни, Ладимир. Твоя голова всегда светлее моей была.

— Вспомнить? — задумался Ладимир. Надолго задумался. — Богатырей нет, — сказал он наконец.

— Нет, — подтвердил великий князь.

Опять задумался Ладимир.

— А кто князю Ярополку клятву на мече давал?

Владимир пожал плечами.

— Ну, охранник его личный! Он потом ушел из Родни. Так и не разыскали его?

— Разыскали! — радостно воскликнул великий князь. — Он и мне на мече клялся. Варяжко его зовут. Варяжко!

Он вскочил, повелев Туру готовиться к поездке на укрепленную линию. На участок, которым командовал воевода Варяжко.

— Едешь со мной? — спросил Владимир друга детства.

— Должен же хоть кто-то в Киеве остаться, — резонно возразил Ладимир.

И остался.

Князь Владимир вообще редко выезжал на укрепленные рубежи своих земель, а проводив епископа Бруно к печенегам, на той границе и вовсе не был ни разу, поэтому внезапное его появление вызвало не только восторг, но и немалую сумятицу на оборонительном рубеже.

Вся пограничная рать — и командиры, и простые дружинники, — все столпились вокруг него. С криками хвалы и славы, с неистовым желанием хотя бы увидеть светлый лик великого князя, а может быть — если повезет — и дотронуться до его сияющих одежд. Никто не глядел туда, куда надлежит смотреть пограничникам решительно всех народов и государств. На врага. На ту, вражескую сторону.

А оттуда, едва слышно, уже доносилось смертное пение летящей стрелы. Оттуда, из Дикой степи. Его уловило только тренированное чутье Варяжко.

Он собственной грудью встретил стрелу, нацеленную в княжескую спину.

Поднялся невероятный шум: звон оружия, крики нападавших и пограничной дружины…

— К бою! — собрав последние силы, приказал Варяжко.

— К бою! — тотчас же подхватил его заместитель. — Князя увести!

— Князя и воеводу Варяжко! Варяжко! — громко повелел великий князь.

Великого князя и воеводу быстро доставили в безопасное место. Варяжко был еще жив.

— Гривну тебе, слышишь? — лихорадочно твердил Владимир. — Золотую гривну на шею…

— Я клятву на мече исполнил? — тихо спросил Варяжко. — Клятву… что тебе давал…

— Исполнил, исполнил! — торопливо забормотал великий князь. — Золото тебе на шею. Золото!..

Варяжко усмехнулся. Последний раз в жизни.

— Варяги за золото не воюют…

3

Опять восстали непокорные и буйные черемисы, а это могло воодушевить Дикую степь на грабежи отдаленных от Киева поселений. Сговорившись с черемисами и пообещав им богатую добычу, объединенная орда могла ринуться к Господину Великому Новгороду, и тогда… Тогда затрещал бы и Великий торговый путь из варяг в греки.

Князь Владимир услышал конский топот. Услышал почти наяву, реально — с гиком и посвистом стрел… Кочевник живет грабежом, а рядом — самые богатые земли Великого Киевского Княжества. Надо бы кулак с зажатым в нем мечом им показать, чтобы угомонились. Надо, надо… Варяжко погиб, не обучив сынов водить дружины так, как водят их полководцы: досконально зная силу и слабость каждого дружинника, ловкость каждого стрелка и уменье оруженосца прикрывать левую сторону подопечного дружинника. Но перекрыть ордам дороги на Новгород необходимо…

И послал Бориса и Глеба с первой и второй киевскими дружинами на границу с бунтарями.

Одного — в Муром, второго — в Ростов Великий. Скрепя сердце послал, зная, что не только его сыновья не понимают дружинников, но и дружинники не понимают своих воевод.

Некого было больше послать. Деньги были, жилые каменные дома — первые в Европе — были, Киевское Великое княжение приняло христианство по византийскому православному обряду, а вот полководцев больше не было. Даже Александр Золотогривенный вместе с женой к ятвягам ушел. И никого под рукой уже не оказалось.

Слишком уверовал великий киевский князь в Христовы заповеди. Как всякий новообращенный.

А тут, в этот самый год, еще и Ярослав не прислал дани из Господина Великого Новгорода. Владимир немедленно отправил гонца с требованием.

Тогда — прислал. С извинениями. И то слава Богу.

Глава семнадцатая

1

Ярослав пировал и бражничал. Если и были в Новгороде соглядатаи Ладимира, то только и могли донести что о пирах да веселых разгулах новгородского князя. Пировал князь новгородский с «Золотыми поясами», издревле заправлявшими Новгородом, с дружинами, с многочисленными купцами, торговавшими с зарубежными странами, а то и в среде вздорных новгородских простолюдинов звонко поднимал кубки с пенистым медом.

Владимир не придавал пирам и загулам сына ровно никакого значения. Путь, однажды пройденный им самим, не заставил его хотя бы задуматься. Ведь перед ним тогда сияла иная цель, куда более высокая, нежели эти молодецкие попойки: Владимир рвался к власти, усыпляя бдительность законных наследников. У него был высокий покровитель — великий воевода Свенельд, великая цель и великая уверенность. Наконец, у него было золото, на которое он нанял варягов, и надежнейшие друзья-побратимы, легендарные богатыри.

Ничего этого у Ярослава не было. Да и не могло быть. Прав на киевский престол он не имел, золота тоже, старательно присылая в киевскую казну ежегодную дань, а когда однажды опоздал с нею, так рассыпался в извинениях. Его сын владел единственным богатством — молодостью, которая, как известно, быстро проходит. Но сейчас молодость эта в нем бушевала.

Великий киевский князь Владимир достиг поставленной цели. Цель конечна. И, следовательно, в конце концов исчерпаема.

Неисчерпаема только страсть. Эта неисчерпаемая страсть ищет выхода и никогда его не находит, щедро питая себя саму внутренней силой и упорством.

Ярослав пировал и бражничал не вследствие молодости — он уже родился старым и мудрым. Именно это его качество — врожденную мудрость — и оставила для нас летопись, опустив все остальное. А если вспомнить, что летописи как раз началом его правления были поставлены под жесткий контроль церкви, становится понятной важность этой летописной оценки.

Да, он пировал и бражничал на широкую ногу в самом разном общественном окружении. И никогда не пьянел. То ли этот дар оказался природным, то ли новгородский князь подавлял влитый хмель собственной волей, которая была куда сильнее, нежели пьяное расслабление, распускавшее прежде всего языки его гостей. Языки и настороженные уши, как известно, тесно связаны между собой. «Пьян, да умен, — утверждала известная с древнейших времен народная мудрость, присовокупляя к этим словам вывод: — два угодья в нем».

Ярослав неспешно и порою весело — все зависело от того, в каком обществе проходил очередной пир, — ждал своего «угодья». Тщательно готовясь к звонким встречам, он продумывал течение застольной беседы от истока до устья. От хвалы и славы до приступов пьяной откровенности, ловко направляя эти приступы в нужном ему направлении. Он был неплохим психологом, этот хромоногий, с детства обреченный терпеть злые мальчишеские насмешки, замкнутый на все замки и не очень-то разговорчивый мудрец.

Встречи внешне — для постороннего глаза — шли по кругу. После «Золотых поясов» Новгорода следовали беседы с воеводами и бывалыми дружинниками, князь новгородский пировал с купцами, ведущими заморскую торговлю, потом хвалу и славу восторженно кричали либо именитые люди Великого города, либо совсем уж простой народ. Потом…

Всем казалось, что князь новгородский шествует по кругу, переходя с одного пира на другой, но Ярослав никогда не ходил кругами. Он поднимался — или опускался? — по спирали, и беря круче, и копая глубже. При этом никому и в голову не приходило, что мудрый искуситель ходит по отлично продуманной и понятной только ему одному тропе познания.

Князь Ярослав сразу понял, что никогда не встретит бояр, пируя в окружении купцов, и никогда не столкнется с купцами, поднимая кубки среди ремесленников. Умея наблюдать и слушать, он быстро в этом разобрался. В Господине Великом Новгороде правила бал кастовость, говоря сегодняшним языком, или строгая цеховая замкнутость, говоря языком раннего Средневековья. Боярам было «невместно» присутствовать на пиру купцов, равно как купцам — присутствовать на пиру ремесленников. Каждая каста была замкнута в себе самой, решительно не интересуясь какими бы то ни было слухами о кастах иных.

Вот и теперь первыми Ярослав пригласил на пир бояр во главе с посадником. Триста «Золотых поясов», как их называли, поскольку только они имели исключительное право надевать эти пояса в торжественных случаях.

Поднимая заздравные кубки во хвалу и славу присутствующих, Ярослав всегда был оживлен и всегда весел. А природная живость и искренняя веселость новгородского князя вызывали в ответ оживление за столом, и тяжелые кубки опрокидывались один за другим.

Веселье способствует аппетиту, незаметно подтачивая настороженность, даже если эта настороженность вполне свойственна характеру. Смех — весьма приятная и легкая для застольной беседы кисея, размывающая осторожность в разговорах. Никогда не хмелевший Ярослав не только это понимал, но и рассчитывал на это. И горестно вздохнул именно тогда, когда горестно вздохнуть означало тронуть надтреснутую струну в сердцах вчерашних владык Господина Великого Новгорода.

— Я помню Великий город с той поры, когда мне было всего-то лет шесть или семь. Мне до сих пор видится лес мачт в гаванях города. Лес мачт над кораблями, нагруженными медами и воском, пенькой и льном, досками и балками, черной белужьей икрой в бочках, вяленой и копченой осетриной в огромных рогожных кулях. Мне объяснили тогда, что эти суда плывут во все европейские гавани и возвращаются в Господин Великий Новгород, груженные заморскими товарами и золотом.

Над пиршественным столом пронесся тяжкий вздох.

— Что, перевелись рыба и икра? Пчелы больше не делают меда и воска? Мастера не плетут канатов?

Молчали гости. И глубокая горечь была в этом молчании.

— И рыба не перевелась, и пчелы по-прежнему поставляют мед и воск, и мастера с прежним умением и старанием плетут канаты. Что же случилось?

Ярослав выдержал продуманную паузу и повторил:

— Что же случилось с тобой, Господин Великий Новгород? Ответь!..

Стол настороженно молчал.

— Не надо бояться гнева праведного. Никогда не копите его в сердце своем. Кто повинен?

— Киев!.. — с ненавистью крикнул кто-то. — В Византию всё уходит! В Византию!..

— За христианство платим! — закричал и посадник. — За христианство!..

— Им мало наших поруганных богов, — сказал Ярослав. — Им мало грабежа наших богатств. Им мало нашего позора, нашего труда, нашей… — он сделал вид, что подыскивает слово: — нашей третьестепенности…

Взревел весь пиршественный стол.

— Подумайте над этим, — негромко сказал Ярослав и все тотчас же угомонились. — Подумайте. Мы еще соберемся. После того как я повидаюсь с дружинами. С бывшей непобедимой боевой мощью Новгорода.

Последняя точка была поставлена.

2

В Господине Великом Новгороде существовали три вооруженные боевые единицы. Две дружины и хорошо обученное вооруженное ополчение. Предполагались три встречи, и первая из них — с ополченцами.

Начали с заздравных кубков, криков «Хвала!» и «Слава!» и краткой речи Ярослава, в которой он отдал должное смелости и стойкости ополченцев. Ополченцам было лестно и приятно слушать его слова, но Ярослав особо церемониться с ними не собирался:

— Тем обиднее было видеть, как друзья князя Владимира накостыляли вам. Трех угрохали, четверых вроде бы в Волхов сбросили. Сколько там потонуло-то?

Вразнобой закричали:

— Двое!..

— Нет, трое!..

— Да все четверо!..

— А когда ваши старшие ополченцы вышли бой киевским богатырям дать, кто помешал?

Замолчали.

— Яромир, — уверенно сказал один лишь рыжий молодец.

— Верно, — подтвердил новгородский князь. — Цепкий глаз. Как кличут?

— Звездан.

— Почему так?

— Люди говорят: без отца, мол, родился.

— Вечером найду тебя, Звездан, — сказал Ярослав. — Будь на площади, пока мой гридень не подойдет. Он отведет тебя во дворец.

— Как велишь, князь.

Парень Ярославу понравился: наблюдательный, дерзкий. С ним следовало поговорить без свидетелей, а там видно будет, для чего он может пригодиться.

Новгородского князя уже ожидала первая дружина, которой был тоже уготован щедрый пир. И здесь после возгласов «Хвала!» и «Слава!» Ярослав, выждав определенное количество кубков, опрокинутых дружинниками в луженые глотки, как-то само собой, незаметно перешел к воспоминаниям.

— Моему отцу, великому киевскому князю вздумалось по указанию Византии, этой старой вековой грешницы, крестить Господин Великий Новгород. Помните то время? Хорошо помните?.. И никогда не забывайте! Никогда!

— Не забудем, князь новгородский! — гаркнула хмельными голосами подпившая дружина.

— Нельзя отдавать на поругание своих племенных богов, — продолжал Ярослав. — Наши предки никогда нам этого не простят, детям нашим не простят, внукам безвинным не простят. А в Киеве столкнули в Днепр нашего, новгородского, Перуна с серебряной головой и золотыми усами. Сначала Добрыня украл его у нас, а потом Владимир Киевский сбросил его в воду. Разве можно такое забыть?!. Это будут помнить наши сердца до той поры, пока они стучат в нашей груди. Верно я говорю, дружина?

— Верно говоришь, князь Ярослав! — откликнулась из-за столов дружина.

— Не забывать и не прощать! — Ярослав потряс над головой кулаками. — Никогда не забывать и никогда не прощать!..

И вновь взревела дружина.

На этом и закончился в тот день разливанный пир первой дружины. Князь Ярослав исчез как-то быстро и незаметно, оставив следы острых когтей в сердцах многих дружинников.

А на другой день новгородский князь принимал и чествовал вторую новгородскую дружину.

Ярослав не баловал дружинников особым разнообразием, исходя из убеждения, что солдат — он солдат и есть и всегда будет только солдатом. Он — орудие, но это орудие необходимо превратить в верное оружие, навострив и нацелив. И на этот раз Ярослав, подняв заздравный кубок, терпеливо дождался, когда количество опрокинутых за пиршественным столом кубков превысит определенную норму, а когда зашумели пьяные голоса, поднял руку.

Примолкли враз.

— Помните крещение нашего Великого города? Первая дружина встретила мечников Путяты, дав им бой столь беспощадный, что Путята со страху послал к Добрыне за помощью. Добрыня помчался бегом выручать побратима и, выручая, поджег Господин Великий Новгород. В тот год стояла жестокая сушь, и город заполыхал со всех концов. Вы остановились, а потом поспешили выручать своих жен и детей, старых и беспомощных родителей. Вы поступили по велению сердца, вы спасли столько, сколько могли спасти. Но…

Он опять выдержал продуманную паузу. И стол тотчас же взорвался возмущенными криками:

— Помним!.. Помним!..

— Перед глазами стоят!..

— И до смерти стоять будут!

— Будут, — убежденно сказал Ярослав. — Будут! Немыслимое злодеяние сотворил великий князь Владимир! Он живьем сжег ваших матерей, детей, отцов! Какая кара должна его ожидать?

— Смерть!

— Смерть, — негромко, но очень весомо подтвердил сын великого киевского князя.

3

Только переговорив с ополченцами и подготовив дружинников, князь Ярослав потребовал созыва Большого новгородского совета. Он должен был состояться через четыре дня, и эти четыре дня Ярослав провел в своем дворце, основательно продумав не только каждое свое слово, но и каждое — по возможности — слово новгородских властей и представителей свободных граждан Новгорода.

При этом он нашел время поговорить с наблюдательным Звезданом.

— В Киеве тебя никто не знает?

— Никогда в нем не был.

— Это хорошо.

Звездан молча пожал плечами.

— У тебя есть глаза, чтобы остро видеть, уши, чтобы внимательно слушать, и язык, чтобы молчать. Ты будешь смотреть и слушать, а говорить станешь только для того, чтобы ловить слухи. И передавать их мне.

— Я не умею писать.

— Буду высылать тебе связных, которым ты будешь все рассказывать. Что увидел, что услышал, о чем говорят люди. Ты понял меня?

— Да, князь новгородский.

— Подбери себе человек десять — двенадцать. Таких же глазастых и умеющих слушать да помалкивать.

— Понял.

— Ты должен быть очень внимательным и осторожным. Завтра тебя и твоих людей переправят в Киев.

На это «завтра» был назначен и большой новгородский совет под руководством посадника. Совет состоял из древних владык Господина Великого Новгорода, его «Золотых поясов», командиров дружин и ополчения, представителей купцов — в первую очередь тех, кто вел зарубежную торговлю, — а также свободных граждан Новгорода, ремесленников, мелких торговцев и людей именитых, как издревле назывались наиболее состоятельные из мещан.

Новгородский князь чуть опоздал на совет, что было сделано вполне сознательно. Опоздание наместника великого киевского князя не могло не вызвать удивления у присутствующих. А удивление способно перерасти и в некий зачаток смятения, на что очень надеялся князь Ярослав.

— Можно начинать? — несколько растерянно спросил у него посадник.

«Не зря опаздывал…» — подумал Ярослав и принес свои извинения высокому собранию.

— Прошу, посадник.

— Испросим же благословения церковного владыки…

Сразу вскочили командиры дружин ополчения:

— Нет!

— Долой!

— Вон церковников! Вон!..

— Но как же… — растерянно начал было посадник.

— А надобно просто вспомнить, как вас крестили киевляне, посадник. Путята крестил мечом, а Добрыня — огнем! — громко сказал Ярослав. — Так, дружины?

— Так!..

— Огнем и мечом!

— А сколько погибло женщин, детей, стариков!..

— Начать нужно не с благословения церкви, запятнавшей в Новгороде свое имя, а хотя бы с того, чтобы не выплачивать Киеву ежегодную дань! — предложил новгородский князь.

Закричали не только дружинники, но и купцы, ремесленники, мастера и подмастерья.

— Верно!

— Правильно сказано! Правильно!

— Не давать дани Киеву!

— Посчитаться с ним надо! Посчитаться!..

И вдруг хором:

— Не… давать… дани!..

— Слышишь решение Совета, посадник? — спросил Ярослав. — Так решено: Господин Великий Новгород более не дает ежегодной дани Киеву!

— Великий киевский князь Владимир никогда не простит этого Новгороду, — сказал посадник. — Ты хочешь новых жертв, новых мечей и новых пожаров?

Зашумел Совет. Пока еще негромко.

Ярослав поднял руку. Все смолкли. Все согласные и все несогласные.

— Значит, надо наращивать силу наших дружин. На это нужны деньги. Много денег. Обложи дополнительной данью все состоятельные сословия Новгорода.

Теперь зашумели погромче. В зале собраний не было бедных, и предложенная новгородским князем мера в первую очередь била по карманам присутствующих.

Но тут закричали дружинники:

— Обложить богатеев!

— У нас проржавевшие брони и изношенные мечи!

— Тихо! — крикнул Ярослав. — Не захотят дать миром, возьмем силой!

Примолкли все. И богатеи, и дружинники.

— Я верну Господину Великому Новгороду его былую мощь и мировую славу. Его корабли с новгородскими знаменами над мачтами и с множеством товаров в трюмах снова поплывут во все европейские гавани. Они вернут затраты сторицей. Скупость ничего не наживает, наживает только торговля, и я не прошу с протянутой нищенской рукой у вас золота, я одалживаю его под огромные барыши.

— Золото? — переспросил кто-то из «Золотых поясов». — Какое золото?.. У нас нет…

— Потрясем — и зазвякает, — сказал командир первой дружины, и зал засмеялся.

— Да, золото! — громко повторил Ярослав. — Я не хочу, чтобы на мечах киевлян гибли наши братья. Я найму варягов, набивших руку в сражениях, потому что их исстари кормит меч. Варяги проломят брешь в любой киевской дружине, а нашим дружинам останется лишь закончить разгром.

— И это говорит сын великого киевского князя? — выкрикнул кто-то из присутствующих.

— Великий киевский князь убил моего деда и мою бабку после того, как прилюдно надругался над моей матерью. У меня куда больший счет обидам, чем у любого, сидящего в этом зале.

Ярослав замолчал. В зале стояла гробовая тишина.

— Я уничтожу не только князя Владимира, но и сотру с лица земли Киев, — в полной тишине закончил он. — И сделаю Господин Великий Новгород столицей Руси!

Взревел весь Великий совет. Все повскакали с мест, кто-то обнимался с соседом, кто-то плакал, кто-то что-то кричал…

Новгородский князь Ярослав добился своей цели на Большом совете. Ему дали золото для платы варягам, дружины и ополчение были оснащены новым оружием и новой броней, и война с великим киевским князем Владимиром стала уже неизбежной.

Глава восемнадцатая

1

В Киев доходили разрозненные слухи о действиях новгородского князя, но… Но его отец, великий князь Владимир полагал, что Ярослав укрепляет свое влияние, а потому и был вполне им доволен. Тем более что слухи доходили до Киева очень медленно.

Наоборот, из Киева в Новгород слухи неслись куда быстрее. И совсем не разрозненные, а весьма определенные и очень содержательные. Точнее, их следовало бы назвать правдивыми, продуманными и приведенными в порядок. Бывший новгородец, а ныне киевлянин Звездан прекрасно справлялся с поручением новгородского князя Ярослава.

«Киевский князь назначил командирами киевских дружин своих сыновей Бориса и Глеба. Стало известно, что дружины им не доверяют, потому что они — княжичи. Сражаться, может быть, и умеют, но командовать людьми в боях доселе им не приходилось».

«У вас осталось несколько человек Ладимира. Их легко выловить: они плохо говорят по-новгородски».

«Великий князь повелел теребить мосты и ладить дорогу на Новгород».

Ярослав получил последнюю депешу, когда в Господин Великий Новгород прибыла первая тысяча варягов. Переговорив с ними, он тридцать варягов отправил к Звездану в сопровождении одного из его людей.

И только после этого начал подтягивать обе новгородские дружины и ополчение к границам новгородского княжества. С повелением пересекать границу только по его личному, княжескому приказу.

Ярослав, как и отец его Владимир Красное Солнышко, все делал, хорошо продумав и взвесив. Вот и раньше он не отослал киевскому князю новгородскую дань совсем не потому, что не было золота. Он прощупывал ответные действия собственного отца. Когда тот строго повелел немедля выслать дань — тотчас же и послал. С извинениями.

Послал и сделал вывод: великий киевский князь уповает на силы. Выяснить, какие…

Тогда и был направлен в киевские земли безотцовщина Звездан со своими помощниками. И очень скоро пришло от него первое известие: «Великий князь послал на черемисов две дружины под командой своих сынов».

Ярослав сразу сообразил, что у великого киевского князя нет более полководцев. А никогда не командовавших доселе дружинами княжат дружинники не примут. Они для них — навсегда княжата.

И нахлестывая коней, помчались к Звездану сменные гонцы: «Перехватывать всех великокняжеских гонцов. Заслать в дружины своих людей. Передать, чтобы слушались только моих повелений».

Князь Владимир узнал через людей Ладимира о недовольстве в дружинах Бориса и Глеба и о тайных, хитрых ходах Ярослава. Весьма этим обеспокоенный, он решил нанести Ярославу упреждающий удар, собрав для этого все наличные силы. Слишком велика была угроза. Он отдал последнее в своей жизни повеление: «Теребить мосты и ладить дорогу на Новгород». И упал. Умер, не приходя в сознание.

К власти пришел Святополк, прозванный позднее Окаянным: прорвавшийся потом к власти Ярослав повелел монахам переписать все летописи, и многое при переписывании было исправлено. Так появился в русской истории Святополк Окаянный.

А тогда, в момент смерти великого князя, Святополк растерялся. Сперва приказал никому об этом не говорить. Люди Ладимира таскали в пыточные застенки болтунов, но все слухи не запрешь. Они прокатывались по Киевской Руси из уст в уста. Пришлось объявить о смерти Владимира.

Это была роковая ошибка. Как только до Бориса дошло печальное известие, он объявил о том дружине. Дружина заявила:

— Веди на Киев, князь!

— Не подниму меч на брата. Пусть он будет мне вместо усопшего отца.

Дружина тут же покинула его. Борис остался только с личной охраной.

Об этом Звездан уведомил Ярослава, а новгородский князь — Большой совет.

— Убить гаденыша! — дружно откликнулся Совет. — Послать Путшу с новгородцами!

Послали известного своими темными делами Путшу с тремя его приятелями. Звездан встретил посланцев в условленном месте, проводил в отвергнувшую командира дружину. Там указали, куда отошел княжич Борис с отроками. Догнали, посекли мечами отроков, да и Борис недолго сопротивлялся…

Узнав о смерти отца, Глеб велел личной охране оседлать коня и тронулся было в путь, но конь споткнулся, Глеб вылетел из седла и, пока отроки поднимали его, подоспели дружинники.

— Не к добру, — вздохнул один из них. — Надо бы поездку отменить.

— Стариковские приметы, — возразил затесавшийся в дружину человек Звездана. — Скачи в Смоленск, княжич Глеб, старший брат ждет тебя там.

Помог сесть в седло. Сказал на прощанье:

— В Смоленске жди брата своего на Смядыни.

Жеребец хромал после падения, но в конце концов Глеб добрался до Днепра и уговорил владельца торговой насады доставить его вместе с охраной в Смоленск:

— На Смядыни станешь?

— Как всегда.

— Добро. Мне туда и надо.

Почему новгородский князь не повелел убить княжича Глеба сразу же, не очень понятно. Может быть, он рассчитывал прикрыться законным наследником для войны со Святополком, может быть, решил держать его как заложника. Как бы там ни было, но Ярослав в конце концов все же послал варягов на Смядынь. Княжич сопротивлялся сколько мог, однако и силы, и уменье были не на его стороне.

Путь к киевскому престолу был расчищен.

2

Новгородский князь уже собрался отдать повеление дружинам вторгнуться в киевские земли, как случилось непредвиденное — из Новгорода примчался гонец от посадника:

— Беда, князь! Варяги твои насилие творят над новгородцами и женами их!

Ярослав повернул назад, но не успел домчаться до Новгорода, как его перехватил новый гонец:

— Новгород Великий ударил в вечевой колокол, народ прибежал и перебил варягов во дворе боярина Поромони!

Ярослав испугался. Нет, не варягов, а буйных и непредсказуемых новгородцев. Он потратил столько времени и сил, чтобы направить их опасную энергию против киевлян, а они… Они варягов порубили.

Нет уж, нет, пусть посадник сам выпутывается из этого скверного дела. Вечевой колокол… Зачем, для какой надобности он висит на главной площади, когда существует законный князь? К бунту звать?..

Ярослав решил переждать, пока посадник и «Золотые пояса» разберутся, кто прав, а кто виноват. И, не доезжая до Господина Великого Новгорода, повелел свернуть в село Ракомо, где и скрылся от новгородских глаз.

Однако не для того, чтобы не разыскали, а для того, чтобы нашли. И нашли.

Найти-то нашли, но не те, кого он ждал. Даже не сами бунтари, не народные герои окраин, а новгородские обыватели, пришедшие умолять его простить их сынов. Князь, возмутившись, велел охране всех перебить. Он — князь Великого Новгорода, и к нему следует присылать самого посадника, а не представителей взбунтовавшегося быдла.

Но на следующий день пришел не посадник — прибыл гонец из Киева, от сестры Предславы. С коротким сообщением: «Святополк занял киевский престол».

Это было куда страшнее новгородского избиения варягов. Законный наследник занял свое место, не сегодня, так завтра славянские племена присягнут ему на верность. И — прощай, детская мечта!

Значит, придется все менять. Не ждать посадника с извинениями, а самому просить прощения за порубленных охраной горожан. И не перед посадником, это было бы еще полбеды. Нет, на вечевой площади, прилюдно, перед всем народом. Это после пиров и уговоров!.. Но иного выхода не было. И новгородский князь пошел в Господин Великий Новгород. Именно пошел — не поехал, а смиренно пришел пешком и на вечевой площади, сняв шапку, с низким поклоном просил милостиво простить его.

Простили. С одним условием:

— Если поведешь на Киев!

— Моя сестра Предслава через гонца уведомила, что «сын двух отцов» занял киевский престол! На Киев!..

— На Киев! — выкрикнула вся площадь. — Веди нас, князь!

— Посчитаемся!

— И крещение им припомним!

— С Киевом посчитаться!

— Посчитаемся! — заверил новгородский князь. — Дружинам даю десять дней на подготовку.

И послал гонца к Звездану: «Немедля сообщить, под чьим началом киевские дружины».

Все десять дней Ярослав ждал ответа. Но так и не дождался. То ли гонец по дороге погиб, то ли Звездан куда-то задевался…

А на одиннадцатый день новгородское войско выступило по дороге на Смоленск. Полевой разведки (позднее названной «освещением местности») в то время еще не существовало. Шли, не зная, где противник, какие у него силы и каковы его намерения. Единственное, в чем был уверен Ярослав, так в том лишь, что на смоленской земле никаких боев не будет. Слишком тесными были связи Великого Новгорода и Смоленска.

Путь на стольный град Киев был не просто открыт, — он был распахнут настежь. И Ярослав повел войска почти торжественным маршем.

«Сын двух отцов» Святополк, никем не любимый, рос не только без друзей, но и без всяких прав и внимания. Внезапно, по иронии судьбы, ставший великим киевским князем, он не имел опоры ни при дворе, ни тем паче в дружинах. И растерялся, не зная, что предпринять. Пока он советовался да раздумывал, Ярослав шел по киевской земле как по своей собственной.

Только под Любечем произошла встреча с киевским войском. Это были остатки дружин Бориса и Глеба, которыми командовали наспех назначенные, случайные люди, скорее приближенные, нежели военные.

Но Ярослав поосторожничал: все же против его новгородцев стояли профессиональные киевские воины. А тут через реку переправляться надо. Целых три недели стояли друг против друга противники, не решаясь первыми лезть в холодную воду.

Ярослав опомнился первым. Тайно повелев воеводам готовиться к внезапному удару, предупредил, что никаких труб не будет и атаковать надо тогда, когда он положит десницу на рукоять меча.

Киевляне, не выдержав внезапного удара Ярослава, в панике побежали с поля боя. И впереди всех бежал недавно занявший киевский престол Святополк. Прямо в Польшу.

За этот бой новгородские дружинники и ополченцы получили по десять гривен каждый.

Новгородское войско под стягом Ярослава вошло в Киев. И сразу же начали гореть церкви и дома христиан. Языческая ярость была столь велика, что христиан распинали на воротах собственных домов.

С триумфом вернулся Ярослав в Новгород Великий. Оставшаяся без князя киевская знать дала большой выкуп, да и награблено в Киеве было немало.

3

Господин Великий Новгород десять дней праздновал почти бескровную победу. Но уже на девятый день — еще кричали до хрипов в надсаженных глотках хвалу и славу — Ярослав начал испытывать смутное беспокойство. Покинул пир, сославшись на недомогание, и, уединившись в своем дворце и поразмыслив, понял: беспокойство вызвано полным отсутствием известий из Киева. Куда подевался Святополк? Не пора ли покончить с пирами и вновь идти в киевские земли? И почему молчит Звездан? Послать гонца? Уже посылал. И гонец не вернулся, и Звездан не откликнулся. А это означает, что он недооценил работу тайной службы Ладимира. Видать, сыскные люди Ладимира давно перекупили безотцовщину Звездана и теперь ловко перехватывают всех гонцов к нему.

Значит, конец празднику. Нужно вновь собирать силы, вторгаться в киевские земли и сражаться там, пока не удастся поймать самого Святополка.

На другой день князь Ярослав повелел:

— Дело наше не завершено. Святополк убежал в нети. Выступаем. Десять дней на подготовку. Посаднику Константину отрядить в мое распоряжение две насады для дружин и струг для меня.

Выступили, правда не через десять дней, а через двенадцать. Дружинники хмель выпаривали.

До Смоленска доплыли на судах, подлатали их после волоков на Смядыни, погрузились, отбыли дальше.

В Киев Ярослав решил не входить, слишком уж насолили его люди киевлянам в первом походе. Решил обойти его стороной, спешив свои войска на подходе к Киеву, и пешим порядком двинуться на поиски Святополка. А где он может быть? В Польше, у зятя, больше вроде бы негде ему прятаться.

Шли осторожно, но и при всей осторожности звенело оружием войско, кряхтело, ругалось, обливаясь потом. Так почти уже добрались до Берестья, когда по потным, растянувшимся тылам внезапно ударила конная дружина зятя Святополка, польского короля Болеслава Храброго.

Разгром был полным. Дружины новгородского князя бежали в леса и болота, а сам он чудом ушел от беспощадных польских сабель вместе с четырьмя уцелевшими личными охранниками.

Вернувшись в Новгород, Ярослав сразу же, миновав всех, бросился к лодкам, намереваясь скрыться в Швеции. Однако посадник Константин приказал порубить его лодки.

— Как ты посмел! — закричал на него новгородский князь.

— Если не пойдешь на Святополка, я перед всеми на вечевой площади объявлю тебя трусом, князь Ярослав!

— Не желаю тебя слушать.

— Разгромишь Святополка, тогда и иди куда хочешь. На все четыре стороны.

— Войско разбито поляками.

— Мы соберем новое войско.

Новгородскому князю пришлось подчиниться. Ярослава новгородцы силой вытолкнули на битву со Святополком, но на самом-то деле — на битву за обладание Великим торговым путем из варяг в греки.

Собрали новые дружины. Совет «Золотых поясов» дал Ярославу золото, на которое он нанял варягов. Новгородский князь выступил с варягами и вновь созданными дружинами. Не повторяя прежней ошибки, он захватил Киев, но Святополк умудрился бежать, даже не дав сражения, так как с ним не было больше польской лихой кавалерии, и обратился за помощью к печенегам. Новгородский князь продолжил преследование. В битве на реке Альта его варяги наголову разгромили печенежскую орду. Сам Святополк опять бежал и, говорят, пропал без вести где-то то ли в Польше, то ли так и не добежав до нее…

Князь Ярослав победителем вернулся в Господин Великий Новгород. И первым делом взял под стражу посадника Константина, сослал его в Муром, где, по княжескому повелению, посадник был утоплен в Оке.

Такова оказалась благодарность князя Ярослава, едва он получил киевский престол.

Задумаемся, почему Ярослав повелел утопить посадника Константина? За личное оскорбление, за то, что посадник выпихивал его из Новгорода для сражения с Святополком? Допустим. Но зачем же убивать?

А затем, что Константин знал, кто, когда и чьими руками разделался с прямыми наследниками великого князя Владимира. Именно по этой причине Ярослав навечно заточил в порубе своего брата Судислава, князя Псковского, — тот тоже мог о том прослышать. Князь Судислав просидел в порубе двадцать три года, после чего был освобожден своим племянником Владимиром Мономахом.

Глава девятнадцатая

1

Ярослав и в Новгород-то вернулся только затем, чтобы сначала сослать в Муром посадника Константина, а потом повелеть его утопить. И снова отъехал в Киев, где и даровал Господину Великому Новгороду за помощь дополнительные права, после чего немедленно провозгласил себя великим киевским князем. На сей раз он не тронул в Киеве ни церквей, ни христианских святынь, ни самих христиан. Использовав память о насильственном крещении Новгорода, чтобы завоевать расположение новгородских дружин, он тем не менее прекрасно понимал, что единый обруч необходим для разноплеменной Руси, и таким обручем ему тоже представлялась христианская церковь. По праздникам великий князь Ярослав аккуратно посещал храм, а за любые проявления агрессивного язычества воздавал плетьми — и это в лучшем случае. Очень скоро киевские христиане стали его главной опорой.

Однако больше всего Ярослава занимал вопрос, в какой мере расстроились отношения Киева с царствами и королевствами Европы в результате междоусобных войн на Руси. В том, что они расстроились, он не сомневался. Но следовало проверить. А заодно и закрепить союз с Европой династическими браками.

Сестру Доброгневу великий киевский князь без колебаний предложил королю Польши, сыну Болеслава Храброго Казимиру, полагая, что тому придется согласиться, чтобы замолить грехи поляков. Так оно и случилось: король Польши не отказался после смотрин в Киеве — Доброгнева была весьма привлекательна. Но свадьбу праздновали в Польше: киевский князь не пожелал тратить свое золото.

Вскоре Ярослав сосватал свою старшую дочь Елизавету — за норвежского принца Гаральда. И здесь повторилась та же история: успешные смотрины, свадьба в родовом замке принца; и Ярослав опять уклонился от поездки, сославшись на трудности собственного княжения.

Наиболее удачным сватовством великий киевский князь считал свадьбу своей средней дочери Анны и французского короля Генриха Первого. На этот раз даже смотрин не понадобилось, поскольку французские купцы бывали в Киеве и не могли не отметить красоты Анны, которая и впрямь была очень хороша собой.

Этот брак предопределил и судьбу младшей, Анастасии, за которую вскоре посватался венгерский король.

А сам великий киевский князь, не веривший дотоле ни в бога, ни в дьявола, теперь вдруг возлюбил церковь, православие со всеми его праздниками и таинствами и начал усиленно пропагандировать веру в единого Бога.

Он посетил пещерный монастырь, вырытый в песчаном откосе. Побеседовал с монахами-отшельниками, узнал, что они составляют летопись, и с благословения архиепископа закрепил это право за монастырями.

Тогда же Ярослав решил — тоже с благословения церковных владык — захоронить останки своих братьев Бориса и Глеба, якобы убиенных Святополком (по легенде, созданной самим же Ярославом и по его повелению закрепленной в летописи). Его люди разыскали останки, церковь причислила Бориса и Глеба к сонму святых великомучеников, и останки их были с великими почестями преданы земле.

До великого князя Владимира священнослужители даже самого низкого ранга приезжали в Киев из Византии. Чтобы избавиться от этой зависимости, князь Владимир повелел открыть в Киеве школу, в которой готовили дьячков, певчих, звонарей и прочих мелких служителей церкви. Ярослав подхватил это начинание, но придал ему более светский характер, стремясь готовить в школах в первую очередь людей грамотных. Он сам любил читать и отлично понимал, что грамотность в целом куда больше будет способствовать распространению и церковной морали тоже. Он повелел направлять в эти школы юношей, не способных стать воинами по той или иной причине. И заставил Господин Великий Новгород открыть такую же школу, какую открыл в Киеве его отец. Новгородцы поорали, но, вволю поорав и, естественно, подравшись, согласились.

Все было тщательно продумано и все шло так, как замысливал Ярослав. Шло бы и дальше — только однажды примчался на взмыленном коне гонец с укрепленной линии:

— Печенеги линию обошли, великий князь! На Киев дикой ордой идут!

— В поход!

Пока собрались да выступили, печенежская орда оказалась уже возле стен стольного города. Перестраиваться в привычный боевой порядок было некогда, и великий князь Ярослав сам повел конную дружину.

Он атаковал столь стремительно, что буквально проломил печенежский строй, разделив атакующую орду пополам. Теперь следовало пешим дружинам окружить вражеское войско, но дружины промедлили, и печенеги, отступив, сумели вновь соединиться.

— Святая София, помоги! — крикнул киевский князь, с яростью бросаясь на печенегов.

На сей раз дружины атаковали вовремя. Печенежская орда, развернув коней, пустилась наутек.

Великий князь Ярослав поставил, а архиепископ освятил церковь во имя своей небесной помощницы. Обнес храм Святой Софии стеной, включив его в черту города. Заодно расширил и саму территорию стольного града, поставив на юге Золотые Ворота по образцу Византийских ворот.

Стольный град Киев стал неприступной крепостью для лихих конников Дикой степи.

2

В лютой борьбе с законными наследниками за великокняжеский престол Ярослав напрочь забыл о собственном брате Мстиславе Тмутараканском. Когда-то во спасение христиан Кавказа он был послан великим князем Владимиром усмирить дерзких горцев. Усмирил, заодно и отвоевал у хазар Тмутаракань, которая и была ему вскорости пожалована; он стал князем тмутараканским.

Мстислав был богатырь телом и духом, и о нем тогда слагались легенды. Одна из них рассказывала о бескровной победе над воинственными касогами.

Вождь касогов, прозвищем Редедя, тоже был могуч и силен. Когда Мстислав и Редедя построили свои дружины для боя, Редедя сказал Мстиславу:

— Зачем нам губить дружины? Давай сойдемся сами: если ты одолеешь — ты возьмешь всё, а если я одолею, то я возьму всё. Согласен?

— Да будет так, — ответил Мстислав.

Сошлись, и одолевать очень скоро начал Редедя. Тогда Мстислав взмолился Господу, обещая поставить церковь Пресвятой Божьей Матери. И, как говорит легенда, одолел Редедю.

После касогов Мстислав напал на хазар, пленил их царя и получил богатый выкуп.

Теперь вместе с касогами и хазарами Мстислав решил идти на Киев.

Впрочем, может, Ярослав и вспомнил бы вовремя о брате, да опять взбунтовались язычники в Суздале. Это было опасно, и киевский князь с двумя дружинами отправился в Суздаль подавлять мятеж.

Там случился голод, которым воспользовались волхвы, объявив, что во всем виноваты старые женщины. Старых, а заодно и молодых женщин стали убивать. Однако дружинники князя Ярослава сумели быстро расправиться с бунтовщиками, а всех суздальских волхвов доставили в Киев. Ярослав немедля послал в Суздаль обозы с хлебом, волхвов же кого казнил, кого навечно заточил в порубах.

Узнав по возвращении в Киев о приближении Мстислава, он решил дать ему сражение у Листвена, полагаясь прежде всего на своих проверенных варягов. Противники сошлись, как и было задумано, у Листвена, и Ярослав сразу бросил в бой варягов, посчитав, что Мстислав, привыкший воевать с полудикими кавказскими народами, не выдержит их натиска.

Но варягам не суждено было даже приблизиться к противнику. Тучи хазарских стрел разом взлетели в небо, обрушившись на неспешно атакующего врага. И тут же касогская конница вылетела с флангов, стремясь окружить пешие дружины…

Ярослав бежал с поля боя. Однако касоги нагнали его, перерезав путь к отступлению. И держали в окружении, пока не подъехал Мстислав.

— Зачем нам проливать кровь, брат Ярослав? — спокойно спросил он. — Разделим Киевскую Русь между собой. Мне будет левый берег с Черниговом, а тебе — правый с Киевом. И заключим вечный братский мир.

Выходит, все хитросплетения, все тщательно продуманные Ярославом ходы, кровавая междоусобица — все это стоило ровнехонько половины Киевской Руси?! Но у великого киевского князя Ярослава не оставалось другого выхода. Войска его были разгромлены наголову, тогда как победитель, диктующий условия мира, почти никого не потерял.

И Ярослав согласился на разделение Киевской Руси по Днепру.

А впоследствии его брат Мстислав, былинный богатырь и отважный воин, умер от простуды. Вот так, вдруг, ни с того ни с сего простудился и помер.

Все, конечно, случается. Но нельзя забывать при этом, что уж кто-кто, а Ярослав умел продумывать неожиданные ходы, которые поставили бы в тупик грядущие поколения, если бы летописи не сочинялись в монастырях.

Князь Ярослав был, безусловно, хитрым, вероломным, коварным, жестоким. Но в русской истории он получил прозвище Мудрого. И вполне заслуженно: Ярослав Мудрый дал Руси первые общие законы, предопределив ее дальнейшее развитие — согласно этим законам, которые, естественно, тоже должны были совершенствоваться.

В основу же законов Ярослава Мудрого было положено Германское право:

«За голову боярина княжеского, тиуна огнищан или граждан именитых и тиуна конюшенного — 80 гривен.

За княжеского отрока, гридня, повара, конюха, купца или за славянина — 40 гривен.

За убиение жены — полвиры.

За раба, убитого безвинно, — его господину стоимость раба.

За тиуна сельского, дядьку или пестуна и за кормилицу — 12 гривен.

За холопа боярского — 5 гривен.

За рабу — 6 гривен».

Таковы были первые законы для Древней Руси.

Жестокость Ярослава скрыли летописи, редактируемые им самим, а законы продолжали жить и совершенствоваться.

Content

Борис Васильев
Владимир Красное Солнышко

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая