Борин Борис

Оранжевая планета

Земное притяжение

Человеческая память несовершенна. И теперь, когда я хочу день за днем восстановить свое не совсем обычное детство, перед моими глазами встают отдельные картины, словно оторванные друг от друга кадры чудом сохранившейся киноленты.

Меня, наверное, очень любили и баловали: ведь я был единственным ребенком на звездолете "Россия". А вот автоматы, послушные и безотказные помощники взрослых, не обращали на меня никакого внимания. Даже у кухонного автомата, самого безобидного и доброго работяги, я не мог выпросить кусочка сахара. Пока ему не приказывал кто-нибудь из экипажа, он смотрел на меня спокойно, недружелюбно и молчал.

Только потом я понял: автоматы были настроены так, что "не слышали" моего голоса. А тогда, помню, я здорово обижался. Ребенку трудно было понять, что это машины, они мне казались живыми - умные, смелые, спокойные...

Ясно запомнился день, когда звездолет опустел. Все вдруг куда-то исчезли. Только у пульта управления, не сводя глаз со стрелок и лампочек, сидел дядя Женя.

Чтобы ему не мешать, я уселся в уголке и начал строить башню из кубиков. Очевидно, игра меня увлекла, я увенчал свое сооружение шпилем (такие башни я видел на картинках), и вдруг началось непонятное...

Кто-то злой и огромный встряхнул звездолет. Кубики мои разлетелись, я хотел броситься к дяде Жене, но не смог даже встать. На мой крик дядя Женя не отозвался. Ему было, наверное, не до меня.

Но еще больше, чем вибрация, которая сотрясала корабль, меня испугали автоматы. Их всегда спокойные желто-зеленые глазки стали багровыми, будто налились кровью. Свет в кабине погас, только красные лампы вспыхивали и затухали, приборы судорожно перемигивались. Голубые экраны перечеркивали, сплетаясь, прерывистые молнии.

Что-то невидимое оторвало меня от пола, втиснуло в мягкую обивку стены. Я потерял сознание...

Родителей я почти не помню. Фотографии и киноленты постепенно вытеснили из памяти их облик, подменили собой живые лица. И, когда я хочу припомнить отца, я слышу внутренним слухом только голос, записанный рацией звездолета: "Прощай, малыш... Мы с мамой тебя целуем..." Потом какой-то треск, грохот разрывов и приказ второму пилоту: "Ведите корабль к Земле! Ведите корабль к Земле! Передайте: экипаж погиб на планете... Несчастье... Ведите... к Земле... Передайте Земле..."

Голос отца глухой, словно сдавленный болью, с трудом прорывается сквозь несмолкаемый грохот и треск.

О межзвездном полете "России" и о загадочной гибели экипажа на одной из планет в созвездии Эридана написано много: ведь это был первый полет человека за пределы Солнечной системы. И к тому, что всем известно, я не смогу добавить ничего нового. Пятилетний ребенок и потрясенный трагедией пилот остались вдвоем на опустевшем звездолете, и вот десять бесконечных лет полета домой, на Землю...

Евгений Васильевич Карелов, второй пилот и мой второй отец, воспитывал меня как мог... Автокосмонавт, неторопливо помаргивая зелеными лампами, ведет корабль по заданному курсу, а дядя Женя рассказывает про будущий дом наш планету Земля. Но мне трудно его понять. "Дождик", - ласково говорит дядя Женя, и я вспоминаю частые удары по корпусу звездолета, усталое, напряженное лицо с пристальным взглядом утомленных глаз: дядя Женя ведет корабль сквозь метеоритный дождь. "Небо, понимаешь, синее-синее", - продолжает рассказ пилот, а у меня перед глазами черная, как угольная яма, бездна. "Солнце, наше Солнышко", - вспоминает дядя Женя, а я не понимаю его тоску, потому что желтая звезда, которую он мне показывает в телескоп, ничем не лучше тысячи других звезд, застывших в безмерной черноте. Видовые кинокартины тоже мало помогали: все эти луга, моря, горы казались мне такими же придумками, как сказки об Иване-царевиче и Сером Волке.

Когда я подрос, мы с дядей Женей стали часами просиживать в библиотеке. Электронная машина перед полетом запомнила многие земные книги и теперь читала нам вслух. Она знала все: рассказы и романы, стихи и сказки. Она мне казалась необыкновенно умной, прямо-таки волшебной машиной. И даже дядя Женя относился к ней с уважением: ведь мы тогда не знали, что электронные библиотеки есть в каждом доме на планете Земля.

Люди в книгах были странные: они воевали, влюблялись, добывали какие-то "деньги". А планета Земля, которую так хвалил дядя Женя, мне казалась тогда не такой уж прекрасной: две страшные области - Пустыня и Океан часто губили людей. Но все-таки с каждым годом мне все сильнее хотелось побывать на этой планете. Ведь на ней родились дядя Женя, папа и мама. С нее ушел в космос наш звездолет... И наконец, на единственной во всей Вселенной планете - на Земле люди помнили о нас. Планета Земля помогала дяде Жене вести корабль точно по курсу, планета Земля разговаривала с нами, планета Земля уже долгие годы ждала нас.

Старые книги рассказывают: мальчишка-юнга с верхушки грот-мачты кричит: "Земля!" И капитан, проблуждавший два года в неизвестных шпротах таинственного Океана, смахивает радостную слезу... Дядя Женя не видел Землю двадцать один год, но когда автомат распахнул люк звездолета, пилот только сказал: "Пошли, малыш..." - и взял меня за руку. Мы вместе ступили с трапа на твердую планету Земля.

Так вот ты какая, Земля! Над головой в голубизне плывут охапки чего-то плотного, но легкого, белого, розовеющего по краям; под ногами - плиты серого камня; вдали - темно-зеленая, тусклая кайма... "Космодром", - догадался я.

Огромное поле космодрома пустынно. Потом с дальнего края поднялась железная стрекоза и, блестя вращающимися крыльями, полетела к нам. Она спустилась совсем рядом, и я опасливо попятился к трапу. Дядя Женя крепче сжал мою руку: "Вертолет". Хлопнула дверца, из живота стрекозы вышло двое людей.

Первый, высоченный, черный, как небо, сказал, наклоняя курчавую голову:

- Поздравляю с прибытием! Давайте знакомиться. - Он улыбнулся, на черном лице блеснули зубы. - Меня зовут Тангар. Сейчас я работаю Председателем Совета Республик Солнечной системы. Вот, - Тангар показал на своего коренастого беловолосого спутника, - Главный Космонавт Республик Грат.

Дядя Женя шагнул вперед, вытянулся:

- Второй пилот звездолета "Россия" Карелов; сын погибшего капитана звездолета "Россия" Андрей...

Тангар поднял руку:

- Знаю, все знаю. Связь "России" с Землей была. Хотя с перерывами, но была... О вас все знают. Люди на Земле, Марсе, Венере, на далеких спутниках Сатурна и Урана сейчас наблюдают за нашей встречей. От имени людей Солнечной системы приветствую и благодарю вас. - Он снова склонил перед нами свою большую курчавую голову...

... Главный Космонавт встал, обошел стол, заваленный кинопленкой, кассетами с магнитофонной лентой, осколками минералов и странными кристаллами.

- Великое дело, - негромко сказал Главный Космонавт, - вечная память людям, погибшим на планете Несчастья. Вы так ее назвали, Карелов, в своей радиограмме, под таким именем планету и занесли на звездные карты. Со временем мы раскроем загадку этой злосчастной планеты. А теперь, - Главный Космонавт присел на край стола, помолчал, - а теперь подумаем о вас... Двадцать один год полета на субсветовой скорости - пять сотен обычных земных лет... Вам нужно отдохнуть, осмотреться, многое узнать, Карелов. Мальчику - привыкнуть к Земле, приобрести друзей, выбрать профессию. Где бы вам хотелось пожить? Европа, Африка, Америка?

Дядя Женя усмехнулся:

- Через пять веков родственников, конечно, не сыщешь... Я бы хотел поселиться с малышом где-нибудь под Рязанью. Стосковался, знаете, по березе да по рябине...

- Ясно. Только учтите, что под Рязанью теперь субтропики, а климат среднерусской полосы отодвинулся к Полярному кругу. Полетите туда?

- Хорошо, - вздохнул дядя Женя, - только я хотел бы доехать, а не полететь.

Главный Космонавт развел руками.

- Понимаю вас, но... Наземный транспорт, исключая монорельс, не сохранился...

- Ладно, - дядя Женя поднялся с кресла, - разрешите задать вам еще вопрос? Какой вы национальности?

- Что? Ах, понимаю: где я родился? Я землянин. А Тангар, к примеру, венерианец, родился на Венере.

- Так. А почему вы говорите по-русски?

- Все люди теперь свободно владеют шестью языками. Один из них - русский. Вас еще что-нибудь интересует?

- Ну... думаю, для первого дня новостей хватит. Когда можно будет выехать, - дядя Женя запнулся, словно позабыл нужное слово, - домой?

- Мой ракетоплан к вашим услугам. Но если желаете, отправляйтесь на монорельсе. За это время дом для вас подготовят. - Главный Космонавт протянул руку сначала дяде Жене, потом мне: - Значит, на север?

- Да, в Россию...

Проснулся я оттого, что теплый, ласковый свет щекотал лицо: в квадратный застекленный иллюминатор били желтые лучи огромной звезды. Я кинулся к дозиметру, с которым мы никогда не расставались. К моему удивлению, тонкие, почти незаметные стекла совершенно не пропускали радиоактивных частиц. Прикрыв ладонью глаза от слишком яркого света, я подошел поближе к иллюминатору.

Всплывающая над горизонтом звезда была круглой, алой, окруженной узким желто-розовым ободком. От нее разбегались по прозрачному, как синяя вода, небу розовые, золотистые, белые облака. "Красиво", - подумал я, опуская взгляд, и тут же в испуге отпрянул от иллюминатора. Огромное чудище, вцепившись в серую почву единственной толстой ногой, протянуло к стеклу узловатые лапы. Его темные, извилистые лапы почти неподвижны, но трехпалые ладони, трепеща от жадности, тянулись ко мне. Они были бесчисленны, зеленые, тонкие, дрожащие.

- Дядя Женя! - закричал я, бросаясь к белому прямоугольнику люка. - Дядя Женя!

Дверца люка открылась, и дядя Женя шагнул ко мне.

- Доброе утро, Андрейка. Как спал?

Я в ужасе показал пальцем на многолапое чудище. Дядя Женя улыбнулся:

- Не пугайся, малыш. Это клен. Земное дерево. Абсолютно безвредно. И очень красиво.

Он подошел к иллюминатору и стал поднимать стекла. Я не спускал глаз с дозиметра. Лицо мне тронуло прохладным, удивительно свежим ветром. И... ничего, дозиметр не предупреждал об опасности.

- Бедный малыш! - Дядя Женя провел большой, твердой ладонью по моей голове, вынул у меня из рук дозиметр и небрежно бросил его на стол. - Землю защищает от радиоактивности воздух, атмосфера. Деревья на людей не кидаются. Солнце, - он показал на круглую, ставшую теперь желтой звезду, - согревает нас. Я же тебе обо всем этом рассказывал, малыш...

Да, жизнь моя на Земле началась с ошибок. И по тому, как мне было нелегко приспособиться к жизни на давно обжитой планете, я понял, насколько же труднее бывает разведчикам на вновь открытых планетах.

Казалось, про нас забыли. Никто нас не навещал, никто не мешал дяде Жене вспоминать, а мне узнавать Землю.

По утрам дядя Женя готовил завтрак (собственноручно, кухонные автоматы он надменно игнорировал, ворчал: "Надоели на звездолете, вот возьму да и вернусь на пятьсот лет назад"), Потом, после завтрака, он усаживался перед электронной машиной послушать, как он говорил, новости. Зачастую новости были двухсот- или трехсотлетней давности, и поэтому дядя Женя называл машину "старая сплетница". Но оттащить его от "старой сплетницы" было невозможно: ерзая в кресле, блестя глазами, дядя Женя заставлял ее иногда по нескольку раз рассказывать и показывать одно и то же. "Малыш, - кричал дядя Женя, - иди сюда!" Я подходил: на телеэкране волны надвигались на горбатые желтые пески ("Сахара!" взволнованно покашливал дядя Женя). Или: автоматы строили город из стекла и металла. "А это Марс, малыш..."

Я еще на "России" слышал от дяди Жени, что в пустынях будут моря, а планеты заселят люди. И я не понимал, почему дядя Женя так волнуется: ведь он все это знал заранее. Я торопился в сад, в лес - на Землю (с нашим домом я быстро освоился и больше не называл окно иллюминатором, а дверь - входным люком).

Нет и не может быть во всей Вселенной планеты лучшей, чем Земля! Вы родились и выросли на ней, пригляделись и не замечаете, что вся она - сплошное чудо. Вот хоть воздух... На звездолете исправно работали регенераторы, ионизаторы, воздух был насыщен кислородом, дышалось легко. Но разве можно сравнить этот обычный, искусственный воздух с земным! Днем он теплый, медовый, настоенный на луговых цветах и травах; пронизанный лучами солнца, он и сам кажется золотистым и густым, как топленое молоко. А вечером, когда планету заливает голубая влага, воздух прохладен и душист, словно в комнату внесли охапку лесных, мокрых от росы ландышей.

Застывшие в черноте где-то впереди корабля, врывающиеся в телескоп алмазными, колющими глаз остриями звезды достаточно надоели мне за годы полета. Но на Земле они совсем другие. Зеленоватые, чуть мерцающие, они плывут по темной синеве неба, плывут медленно, почти незаметно. И огромный семизвездный ковш Большой Медведицы всю ночь черпает и не может вычерпать бездонного пространства...

А деревья! Может быть, самое большое земное чудо - деревья. Одноногие и многорукие, они разбрелись по всей планете, несмотря на свою, казалось бы, полную неподвижность. Клен, которого я так испугался в свое первое земное утро, добродушный, ласково помахивающий своими бесчисленными листьями, похожими на детские ладошки. Береза, опустившая легкие пряди ветвей до белокорых колен, задумчивая и нежная береза. Стремительная, рыжая стрела летящей ввысь сосны. Елка - темно-зеленый шатер с островерхой светлой макушкой... Трепетная, круглолистая осина... Дуб-богатырь, развернув грудь, плотно прижав крепкие, словно из позеленевшей бронзы вырезанные листья, бесстрашно встречает ветры на опушке леса, заслоняя собой более слабых. И ветры, ударившись о его твердую, потрескавшуюся кожу, поворачивают вспять...

Облака. На них можно смотреть часами. То белые, распластанные в полете, как лебединые крылья, то густо-синие, словно черные, глыбы, громоздящиеся друг на друга, откуда-то изнутри с грохотом раскалываемые фиолетовыми клиньями молний.

Цветы. Солнечные капли лютиков и густая кровь георгинов. Скромные Иван-да-Марья и пиршество запахов, красок, форм - розы...

Звуки. Молоточки дождя, шелест травы, треск кузнечиков и по ночам соловьи, перекатывающие в горле шарики из хрустально чистого, необыкновенно звонкого серебра...

Я влюбился в Землю. "Разве можно, - думалось мне, - променять такую прекрасную планету на какую-нибудь другую? Разве можно попрощаться с ней и на годы улететь в черную пустыню космоса? Нет, никогда. Дядя Женя тоже больше никуда не полетит, мы выберем себе земные профессии, мы будем жить только на Земле!"

Шли дни, похожие один на другой, как далекие звезды. Но дядя Женя уже больше не задавал своей машине вопросов о прошлом. Теперь на телеэкране появились схемы и чертежи: звездолеты различных конструкций, двигатели, солнечные паруса... Дядя Женя стал расхаживать по террасе молча, руки заложены за спину, брови сползли к переносице. С ним бывало такое и раньше, на "России", но тогда я знал: он тоскует по дому, по планете Земля. А теперь ведь мы наконец прилетели, мы дома, мы никуда не собираемся... А он с утра ходит по террасе - пятнадцать шагов вперед, пятнадцать шагов назад, будто снова в рубке звездолета.

Сегодня дядя Женя сказал:

- Не убегай далеко, малыш, у нас будут гости...

И вот мы сидим в гостиной перед матовой стеклянной стеной. Вскоре она осветилась, и я увидел строгое, чуть печальное лицо Главного Космонавта и ослепительную улыбку Тангара.

- Как живете, товарищи? - спросил Тангар. - Отдохнули? Чем хотите заняться?

Дядя Женя встал, поблагодарил за внимание. Потом, ломая в пальцах зубочистку (он всегда так делает, когда волнуется), спросил:

- Мог бы я ознакомиться с последними системами космических кораблей? Чертежи и схемы не дают, видите ли, полного представления...

Лицо Главного Космонавта потеплело:

- Вы хотите вернуться к профессии межзвездного пилота?

- Да... То есть не совсем... - Дядя Женя запнулся, минуту помолчал и продолжал уже спокойней: - Я бы не хотел расставаться с мальчиком. А малыш не хочет улетать с Земли. Ведь в полете мы мечтали о возвращении на родную планету. Я столько рассказывал мальчику о ней. И нет ничего удивительного...

- Чего же вы хотите? - удивился Главный Космонавт. - Я вас не понимаю...

- Я просто хотел бы ознакомиться со звездолетами последних конструкций.

- Пожалуйста. - Главный Космонавт, недоумевая, провел ладонью по волосам (теперь я знал, что они не светлые, а седые). - Может быть, вы не хотите говорить прямо потому, что рядом мальчик? Но ведь ему тоже придется делать выбор... Вам, Карелов, будут предоставлены все возможности для ознакомления со звездолетами. Вы увидите корабли, по сравнению с которыми ваш звездолет, бывший когда-то чудом технической мысли, - музейный экспонат. И вам, пилоту-испытателю, пилоту-космонавту, несомненно захочется летать...

У меня заколотилось сердце. Неужели дядя Женя, единственный близкий мне человек, оставит меня? Он слушал, склонив голову так, что я почти не видел его лица. А Главный Космонавт продолжал:

- Вы сами знаете, Карелов, что я прав. Значит, все дело в мальчике. Кем ты хочешь быть? - повернулся ко мне Главный Космонавт.

Я тоже встал, подошел к дяде Жене и сказал, чувствуя на плече его большую твердую руку:

- Еще не знаю. Но я не хочу расставаться с дядей Женей и не хочу улетать с Земли.

- Постой, Грат, - сказал Тангар, - так нельзя. Дай мне...

Он занял вдруг весь телеэкран, словно вошел в нашу комнату. Усаживаясь поудобнее в кресле, Тангар сказал:

- Садись, малыш. Потолкуем...

Мы сидим в одинаковых креслах, почти касаясь друг друга коленями. Тангар неторопливо расспрашивает:

- Что бы ты хотел делать, малыш? Лечить людей? Строить машины? Выращивать деревья? Писать стихи? Мы дадим тебе возможность научиться всему, чему ты захочешь.

- Я еще не выбрал, дядя Тангар, - отвечаю я тихо, - но я бы хотел иметь земную, только земную профессию.

- Ты чудак, малыш! - усмехается Тангар. - "Только земных профессий" теперь нет. Ведь и раньше не было рязанских и донских, немецких и французских профессий. Люди жили тогда на Земле, и все профессии были земные. А теперь мы живем на планетах Солнечной системы и нет профессий земных и марсианских, юпитерских и венерианских... Понимаешь? Вот посмотри сегодняшнюю телегазету.

Тангар исчезает. А на экране загораются крупные заголовки: "Требуются космоэнергетики для работ на Венере", "Садовники вылетели на Марс", "Молодежь, на освоение Сатурна!", "Второй день нет известий от геологов с Плутона", "Экипаж звездолета "Вперед" сообщает нашим планетам"...

Надписи пропадают с экрана. Тангар, по-прежнему улыбаясь, сидит против меня.

- Понял, Андрей? Люди живут на планетах единой семьей.

Я киваю головой:

- Понял. Но я все-таки хотел бы жить только на Земле...

- Как тебе не стыдно! - темное лицо Тангара становится суровым. - Я думал, ты не все знаешь, а ты просто эгоист. Ты хочешь жить на старой, удобной и самой благоустроенной планете. А другие? Они должны жить, где похуже, да? Конечно, если ты хочешь, мы сделаем для тебя исключение. Ну, скажем, как для не сумевшего преодолеть земного притяжения. Но ведь это не по-товарищески, малыш...

Я краснею. Это на самом деле не по-товарищески. И тут у меня мелькает счастливая мысль.

- Нет, - кричу я, - не так! Пускай все люди живут на Земле! И пускай всем будет хорошо! Ведь она такая красивая!

- Для одной Земли людей слишком много, - светлеет в улыбке Тангар. Исчезло большинство болезней, нет войн, голода, самоубийств. Средний возраст человека - сто пятьдесят лет. Мы уже заселили многие планеты Солнечной системы, и, поверь мне, малыш, скоро они будут ничем не хуже Земли... А потом ты же не знаешь: может быть, красные марсианские леса тебе понравятся больше зеленых земных. Так кем же ты хочешь быть?

- Я очень люблю земные деревья, дядя Тангар...

- Прекрасно, - взмахивает рукой Тангар, - скоро мы будем закладывать земные леса на моей родной Венере. Научишься этому делу - приезжай. Я тебя будут ждать.

- Но ведь ты Председатель всей системы, - удивляюсь я, - и ведь ты живешь на Земле...

- Не совсем так, мой мальчик, - смеется Тангар, - не совсем так. Председатель - это общественное поручение, как говорили раньше. Это всего на два года. А потом я уеду к себе на Венеру...

- А почему Председателем выбрали тебя? - спрашиваю я.

Тангар пожимает плечами:

- Я историк. А историков выбирают чаще, чем других: мы хорошо помним людские ошибки...

Я не совсем понял, но продолжаю спрашивать:

- А Главный Космонавт? Его тоже снова не выберут?

- Космонавт - это профессия, мой мальчик. И пока Грат - лучший Космонавт Республик, он и будет, конечно, Главным Космонавтом.

Мы помолчали. А потом я сказал тихо-тихо, мне не хотелось, чтобы даже дядя Женя это слышал:

- А может быть, я буду поэтом, дядя Тангар. Мне очень нравятся стихи.

- Великолепно! - обрадовался Тангар и протянул руку, словно хотел коснуться меня. - Но тогда тебе придется, малыш, много летать. Ведь ты будешь говорить с миллиардами людей - с учеными, пилотами, инженерами... Они смелые люди, малыш, и тебе, чтобы понять их, придется побывать вместе с ними в лабораториях, экспедициях, на планетах и астероидах... Запомни, Андрей, никогда, какую бы ты профессию ни избрал, ты не будешь нуждаться ни в еде, ни в одежде, ни в жилье. Но если ты будешь жить только для себя, люди не будут тебя уважать. А это очень тяжело, малыш, когда люди тебя не уважают. Уж ты мне поверь: я историк, и я многое видел...

Тангар уплыл вместе с креслом куда-то вправо, а на его месте появился Главный Космонавт.

- Значит, договорились, Карелов, - продолжил он разговор с дядей Женей, вы будете работать на космодроме... Ну хотя бы в районе старого Новосибирска. Кстати, там есть и институт лесоводства, куда мальчик сможет поступить, окончив школу... Желаю вам обоим удачи...

Уже больше двух лет прошло с той памятной беседы. Дядя Женя дважды летал на Марс и Сатурн. И по тому, как он иной раз ворчит, что не желает быть межпланетным извозчиком, я понимаю: его уже тянет к звездным полетам. А я полюбил свою будущую профессию. Побывал в тропических джунглях Казахстана и в суровых лесах Антарктиды... А иногда, почему-то чаще всего по вечерам, когда дяди Жени нет дома, меня тянет на родину - на "Россию".

Я веду ракетоплан к небольшому, известному теперь каждому школьнику островку. Солнце закатывается за выпуклый, вспененный край океана. На черный, отполированный бурями базальт отвесных скал накатываются волны. Они бегут одна за другой, гневно встряхивая седыми гребнями, и с грохотом, подобным раскату грома, расшибаются о берег. А "Россия", нацелив в небо стремительный, обгорелый, рябой от метеоритных дождей корпус, словно летит, вечно летит к далеким блистающим звездам.

Автомат распахивает передо мной люк звездолета, и я переступаю высокий порог. Здесь все как прежде. Автокосмонавта можно спросить о температуре и плотности воздуха, можно приказать проложить ему курс до Луны. Он все это сделает, но не сможет сделать только одного - выполнить команду "Старт!", потому что в двигателях нет горючего. Автоматы содержат корабль в чистоте и порядке. Электронная машина может по вашей просьбе прочитать вам Шекспира и Толстого, Блока и Хемингуэя...

Я медленно прохожу по отсекам звездолета, и старый корабль, кажется, узнает и приветствует меня. Потом я вхожу в рубку управления, выдвигаю телескоп. И почему-то чаще всего я навожу его на созвездие Эридана. Там, вокруг одной из его звезд, невидимая с Земли, проносится планета Несчастья. Какая она? Почему погиб именно на ней экипаж "России"? Есть ли на планете жизнь, леса, моря, реки? Не знаю. Никто не знает. Главный Космонавт только через два года собирается послать туда экспедицию. А меня уже сейчас тянет в полет. Почему? Потому ли, что я внутренним слухом все чаще слышу голос отца, говорящего со мной с планеты Несчастья? Или я просто мечтаю, как тысячи мальчишек, попасть в интересную и опасную экспедицию? Не знаю...

В телескопе плывет далекое созвездие Эридана и ничего не желает рассказать о своих тайнах. Человеку придется их вырывать у Вселенной, как всегда, с боем...

А Тангар ждет меня на Венере. Во время нашей вчерашней телевстречи мы обсуждали с ним возможности роста земных пальмовых лесов на его жаркой планете.

Неизвестный герой

Рассказ

"...в бою у мельницы на высоте 319,25 особо отличилась третья рота. В течение дня она отражала атакующие, много превосходящие ее по численности силы противника. Поддерживаемая огнем полковой батареи 45-миллиметровых пушек, рота удержала высоту. Противник не смог прорвать левый фланг полка и выйти на оперативный простор.

Командир роты, младший лейтенант (фамилия мне неизвестна, документы о его назначении должны быть в штабе полка), будучи раненным, до подхода подкреплений лично огнем автомата сдерживал наступающего противника.

Ходатайствую о посмертном награждении младшего лейтенанта орденом Отечественной войны II степени.

Командир 1-го батальона капитан Васильев.

7 февраля 1945 года".

- Это донесение написано на желтом, выцветшем от времени листке бумаги. Орудие письма - карандаш, вставленный в деревянный футляр кусок графита. Пользовались им после того, как стило и гусиное перо были забыты человечеством. Карандаш, очевидно, существовал наряду с более прогрессивным орудием письма - так называемой авторучкой, трубочкой с металлическим пером, в которую наливали чернила...

Так начинался мой доклад на ученом совете Института по изучению прошлого Земли.

Мой научный руководитель нетерпеливо вскинул голову. Я знал этот жест и знал, что за этим последует. И не ошибся.

- Вы пришли не на пионерский сбор, Бобров,- сказал профессор,-и поэтому нечего нас удивлять рассказами о карандашах и авторучках. Каждый из нас, историков, слава звездам, не только их видел, но даже держал в руках. Полгода назад вам было поручено выяснить фамилию и биографию младшего лейтенанта, погибшего у высоты 319,25. Что вы делали все это время?

Унылым и самому себе противным голосом я стал перечислять названия архивов, номера архивных документов, фамилии авторов мемуаров. Все это я изучил, чтобы отыскать хотя бы тропку, которая вывела бы меня на след погибшего младшего лейтенанта. Но профессор отмахнулся от длинного перечня, как отмахиваются от назойливого комариного писка.

- Вы хотите сказать, что обычным путем ничего не узнали. Так?

- Да.

- Что же вы предлагаете?

Он знал, что я предложу. И ждал моей просьбы, чтобы ее отвергнуть. Чтобы сказать, что я слишком молод и неопытен и институт не может идти на риск, прежде историки обходились без таких дорогостоящих и экстравагантных командировок, и так далее и тому подобное... Но я все таки сказал:

- Прошу откомандировать меня в 6 февраля 1945 года,- и поспешил прибавить: - Бой длился один день, мне нужно всего десять-одиннадцать часов. В феврале быстро темнеет...

- "Всего",- недовольно повторил профессор.- Опасности такой командировки во времени вы себе представляете? Ну, конечно, вы ко всему готовы во имя науки. Можете нас не уговаривать. Ответ получите позже.

Я поклонился ученым мужам, которые, как мне казалось, неодобрительно все это прослушали, и подошел к двери. Она отступила, и лента эскалатора вынесла меня на улицу...

...Я - историк узкого профиля. Моя профессия - вторая мировая война. Человечество знает, ценой какой крови люди далеких сороковых годов XX столетия спасли землю от фашизма. И поэтому наш век должен знать имена и судьбы всех, кто погиб в этой воине, защищая, спасая будущее.

Я люблю то далекое время и знаю его настолько хорошо, насколько может знать прошлое историк. Я помню наизусть и Боевой устав пехоты и печальные песни тех лет.

Путешествия во времени открыты сравнительно недавно. И добиться командировки в прошлое трудно. Кроме колоссального расхода энергии, которая нужна машине для прорыва временного пояса, это еще связано с опасностью. Если задержишься сверх времени хотя бы на несколько секунд, можно затеряться в прошлом...

Экран видиофона осветился:

- Вас вызывают, вас вызывают! - забубнил автомат.

Я нажал кнопку приема.

- Слушаю!

Профессор улыбался во весь экран:

- Командировка вам разрешена. Срок с шести утра до пяти вечера 6 февраля 1945 года.

- Спасибо! - заорал я, вскакивая со стула.

- Мне не нравится ваш восторг,- резко сказал профессор.- Это не прогулка на море, это опасно... Готовиться будете две недели. Завтра с утра - ко мне.

Экран видиофона погас. Но ничего уже не могло испортить моего настроения.

Дорога была гладкой, наезженной. И, несмотря на мороз, снег даже не поскрипывал под сапогами. Ковш Большой Медведицы указывал рукоятью прямо на землю.

В предрассветных сумерках ярко горели окна дома, к которому сходились путаные линии проводов, да яркие угли с шипением падали на снег из топки походной кухни. Она стояла справа от крыльца, и от нее разносился запах какого-то вкусного кушанья. (Какого - я так и не узнал).

В дом со светлыми окнами входили офицеры. Они приезжали откуда-то на заиндевелых лошадях. А я переминался с ноги на ногу возле крыльца, не зная, что делать. На мне скрипели новенькие, взятые из музейного склада ремни офицерского снаряжения. Шершавый воротник шинели уже успел натереть шею. На мне были новенькие погоны с одной звездочкой. На поясе пустая дерматиновая кобура. Короче, я был одет как младший лейтенант по выпуску из училища.

Надо было разыскать третью роту первого батальона...

Идти в штаб полка я не решался. В документах, которыми меня снабдили, могла быть ошибка. И тогда я наверняка просидел бы одиннадцать своих драгоценных часов под арестом. Кроме того, меня не обязательно послали бы в третью роту...

Офицеры выходили из штаба. Ветер недолго катил по дороге горящую махорочную крупку. (Все офицеры, словно по традиции, подходя к коню, сильно затягивались махорочной сигаретой, раз-другой, а потом, бросив ее, садились в седло).

Один из офицеров, выйдя из штаба, задержался у крыльца. Я, решившись, сделал шаг к нему, взял "под козырек" (это образное выражение - на самом деле я был в теплой шапке):

- Разрешите обратиться,- сказал я, как и полагалось по уставу.

- Ну чего тебе, младшой? - спросил офицер. Я разглядел четыре звезды у него на погоне.

- Не подскажете ли, товарищ капитан, как пройти в третью роту?

Вспыхнувший лучик карманного фонаря ударил по глазам, потом неторопливо обшарил меня от шапки до сапог.

И погас.

- Новенький? - спросил капитан. И не дожидаясь ответа: - Что ж мне в штабе ничего не сказали? - И закричал: - Васька!

Словно из-за угла вывернулся солдат, держа за поводья двух лошадей.

- Где тебя черти носят! - беззлобно сказал капитан.Проводишь вот лейтенанта к сорокапятчикам на батарею. Потом он протянул руку:

- Давай знакомиться. Я - комбат один, Васильев. Третья рота уже получила задачу, вышла. Догонишь ее с батареей. Примешь командование. Офицеров в роте, кроме тебя, нет. Понял? А задача простая: держать высоту, держать до приказа, кровь из носу - держать. Твоя высота полк прикрывает. Понял? Драпанешь - расстреляю.- Капитан говорил быстро, словно вколачивал в меня слова.Вся ответственность на тебе. Понял? Васька, проводи комроты на батарею. Счастливо! - Его горячая, крепкая ладонь, которую я еще помнил в своей руке, поднялась к виску. С руки свисала плеть с короткой рукоятью.

Ошалевший от неожиданности, я иду деревенской улицей за торопящимся Васькой. Он деловито посапывает, катясь колобком впереди меня. Над левым плечом торчит коротенький приклад пистолета-пулемета Шпагина, ППШ, как его тогда называли.

Я шел, и было приятно, что так хорошо знаю эпоху.

И вещи все узнал сразу, и язык, и даже жаргонные словечки. Например, драпанешь - это значит: струсишь, убежишь. И только одно меня пугало - как буду ротой командовать. Оружие того века я знал, стрелять умел, но командовать ротой меня никогда не учили. И почему там нет ни одного офицера? Ведь их должно быть по боевому уставу четыре. И где младший лейтенант, которого я ищу?

Васька свернул куда-то во двор. Две маленькие пушки были уже прицеплены к передкам, солдаты с поднятыми воротниками шинелей хмуро толпились возле орудий. Вспыхивали огоньки махорочных сигарет. В повозку, груженную какими-то ящиками, впрягали лошадей. Я видел, как солдат, втискивая удила в желтые лошадиные зубы, ударил кулаком коня и заорал:

- В господа душу мать...

Я вспомнил, это древнее ругательство. И мне стало стыдно. Неужели даже они, герои, в XX веке были такими невоспитанными?..

Додумать я не успел. Лейтенант, которого где-то отыскал рядовой Васька, подошел ко мне.

- Здорово. Я - Михайлов. Будем вместе воевать.- У него, как и у солдат, воротник шинели был поднят, в зубах торчала толстая махорочная сигарета.- Садись на пушку, сейчас трогаем.

Я разглядывал закутанное в мерзлый брезент орудие, думая, как на него садиться. Кто-то меня тронул за рукав:

- Садитесь к замку: не так тряско.- И я сел, схватившись за какую-то рукоять под брезентом. А лейтенант вдруг весело и совсем не по уставу заорал:

- Кончай ночевать! Расчеты по местам! Рысью маарш! - Последнее слово он протянул, словно пропел.

Пушку качнуло на повороте. Одно колесо вдруг встало дыбом, потом вздыбилось другое, и, перевалив через канаву, мы выехали на дорогу. Застучали копыта, засвистел ветер... Огромное ярко-оранжевое солнце 6 февраля 1945 года вставало над заснеженным перелеском.

Летит снежная пыль из-под колес орудийного передка.

(Это такая двухколесная тележка, в которую впрягают лошадей, за нее же цепляют пушку). Солнце подымается, и синие морозные тени становятся все короче. Хорошо!..

В этот яркий, солнечный день я не испытываю ни тревоги, ни страха. Качу прямо к месту командировки. Покачиваюсь на стальном лафете рядом с лучшими людьми XX века. Они, по-моему, тоже спокойны.

Они не знают, что сегодня их ждет тяжелый бой, в котором многие погибнут. Что этот день для них последний...

Я знаю.

И оттого, что я из будущего, что меня-то наверняка нельзя ни убить, ни покалечить, мне как-то неловко перед людьми. Вот перед этим, который отвернул от встречного ветра небритое, заросшее сивой щетиной лицо. Ему за сорок. Над маленькими, запавшими под лоб глазами тяжело нависли, как козырек, седоватые брови. Чуть шелушится кожа на примороженных скулах. А большие ширококостные руки говорят, что он и в мирной жизни нелегким трудом зарабатывал хлеб.

И наверное, дети у него, и такая же, как и он, ширококостная, могучая жена с постаревшим от работы и бессонных ночей лицом.

А есть среди солдат совсем мальчишки. Этому, который сидит на стволе, вцепившись рукавицами в броневой щит орудия, наверняка не больше восемнадцати. На морозе покраснели его нежно-розовые, почти девичьи щеки. А зубы уже пожелтели от махорки, и глаза - пристальные, по-взрослому суровые. Этот мальчишка, пожалуй, более жесток сердцем, чем тот сорокалетний. Заросший седой щетиной солдат успел пожить мирной жизнью, радовался подрастающим детям, любил свою жену. А младший шагнул прямо из детства - в бой, на войну...

Мне, привыкшему к большим скоростям, медленной и смешной показалась езда на животных. Но люди этого не замечали. Шесть лошадей, двадцать четыре копыта дружно молотили дорогу. Солдаты отворачивали лица от ветра. И вот из-за края земли медленно поползла вверх красная кирпичная мельница, накрест перечеркнутая собственными крыльями. Высота 319,25.

Я ждал боя, пулеметной очереди, визга разлетающейся мины. Но было тихо.

Было удивительно тихо. В синем безоблачном небе блестящей елочной игрушкой плыл странный самолет с двумя фюзеляжами.

- Рама,- словно про себя сказал, точнее тоскливо вздохнул пожилой солдат.

Я вспомнил: так солдаты называли фашистский самолет, который во второй мировой войне вел наблюдение в разведку.

В третьей роте всего девятнадцать человек. Это смертельно усталые люди, которые шли всю ночь, чтобы к утру достичь высоты. Сейчас они спят вповалку в небольшом доме за мельницей. Спят прямо на полу, на разостланной соломе, широко разбросав или, наоборот, подтянув по-детски колени.

У мельницы похаживает постовой-наблюдатель с биноклем. И пулемет сторожко вытянул тупую морду в сторону леса, который синеет вдали, подковой охватывая высоту. Артиллеристы роют в глубоком снегу огневые позиции.

С лопат летит белая пыль и крупные комья снега. А рядом пушки задрали к небу тонкие стволы с брезентовыми намордниками.

Все это производило удивительно мирное впечатление. Было одиннадцать утра шестого февраля 1945 года...

А на столе толпятся высокие тонкогорлые бутылки со светлым немецким вином. Белеет жир в раскрытых коробках консервов. И лейтенант Михайлов, благодушно развалясь в кресле, поучает меня:

- Да ты не суетись. Все, что положено, мы сделаем. На место прибыли вовремя. Пушки мои ребята скоро расставят, твои славяне все в сборе, никто не отстал. Полный порядок. Да и фрицев не видно. Простоим здесь до вечера, а там двинем дальше.

- Нет,- говорю я,- здесь будет бой...

- Телеграмму от Гитлера получил? - смеется лейтенант.

У него черные волосы, цыганские глаза и очень белые зубы. Без шапки и шинели, с расстегнутым воротом гимнастерки, на которой красной эмалью отсвечивают два ордена. Он, пожалуй, красив. Портит его небритая щетина (а ведь наверняка моложе меня), складки-морщины, бегущие ко лбу от переносья.

- Выпей,- лейтенант наливает вина в здоровенную солдатскую кружку.-Да не бойся, оно слабое, как квас. А то ты не куришь, не пьешь - чистый монах.

Я выпиваю. Вино на самом деле слабое - сухое. И учить мне лейтенанта нечему. Он, видно, воюет не первый год.

А все-таки я знаю больше него. Я знаю, что через несколько минут (или часов) здесь.разыграется кровавая трагедия. А он знать этого не может. Я из будущего, он - из прошлого. Ведь он скоро умрет. Я должен его предупредить. И не могу этого сделать.

Других офицеров на высоте нет. Только мы двое... Значит, в донесении просто спутано его звание. Он, оказывается, лейтенант, а не младший лейтенант.

- Что ты на меня смотришь, словно я твоя покойная бабушка? спрашивает Михайлов.- Боишься, что ли? Да ты не дрейфь. Высота, господствующая над местностью, обстрел хороший. Две пушки, "максим", жить можно. И держать можно.

- Как вас зовут? - спрашиваю. Это во мне историк борется с эмоциями. И поборол-таки. И не особенно я сейчас себя уважаю за это.

- Алексей. А тебя?

- Володя. А вы откуда?

- Земляка ищешь? Из Москвы я. На Малой Бронной жил. Слыхал такую улицу?

- Слыхал,- киваю головой. Я ведь даже песню знаю о погибших ребятах-москвичах: "Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой..." И вот он сидит передо мной Алешка с Малой Бронной, таскает ножом куски краснобелого мяса из железной банки.

- А ты откуда? - спрашивает человек из песни.

- Из Вологды.

- Зачуханный городишко,- авторитетным тоном столичного жителя говорит Михайлов.- Кончится война, приезжай ко мне, поживешь в Москве.

Скольких за время войны он так приглашал? Эх, показать бы ему, кстати, зачуханный город Вологду. Показать небоскребы, разбросанные среди тропической зелени.

И речку, и набережную из пластика, который под влиянием интенсивности света сам меняет цвета...

- Вы чем до войны занимались? - продолжаю этот необходимый, но уже самому неприятный допрос.

- В школе учился.

- А ордена вам за что дали?

- За войну,- грубо отрезает Михайлов. И я понимаю, что ему, фронтовику, неприятно говорить об этом с мальчишкой, который и фашиста-то живого в глаза не видел.

Лейтенант неприязненно смотрит на меня, резко выдыхая сразу из обеих ноздрей струи синего дыма. Смотрит и молчит.

Потом взгляд его смягчается, добреет. Видимо, он считает, что попросту я боюсь своего первого боя и потому сыплю дурацкие вопросы.

- Я тебе подарок сделаю,- говорит Михайлов, уже улыбаясь.- Небось все училище мечтал...

Из полевой сумки он достает вороненый парабеллум.

"Калибр - девять миллиметров, восемь патронов входит в обойму",услужливо подсказывает память.

- Держи. Обращаться-то умеешь?

Обращаться с немецким стрелковым оружием я умею.

И невольно краснею от радости, что у меня будет оружие, которое подарил боевой офицер второй мировой войны.

Да ведь мои коллеги прямо осатанеют от зависти.

- Тебе сколько лет? - спрашивает вдруг не спускавший с меня глаз лейтенант.

- Двадцать шесть,- не подумав, отвечаю правду.

- Ну, вот бы не сказал. А мне - двадцать два... Небось в институте учился, отсрочку давали?

Я киваю головой...

- Товарищ лейтенант! - просовывается в дверь часовой.- Возле леса, кажись, фрицы появились...

Я вскакиваю, дрожащими руками всовываю дареный пистолет в свою огромную кобуру. Всовываю, а он не лезет.

Михайлов быстро, поверх ремней и снаряжения натягивает шинель. Когда я вскакиваю на крыльцо, он стоит, широко расставив ноги, приставив к глазам бинокль. Потом протягивает бинокль мне:

- Гляди...

Из леса вытянулись и движутся к высоте три темные полоски. И прежде чем я успеваю сообразить, что это, лейтенант говорит:

- Объявляй тревогу...

Я вбегаю в комнату, где мы так уютно беседовали, и ору, чуть не срывая голосовые связки:

- Тревога! Тревога! По местам!

Многоногая рота, спящая под шинелями, мгновенно просыпается. Шинели слетают с голов. Расхватав оружие, моя рота вываливается наружу. На соломе остается красный матерчатый кисет и винтовочная обойма с четырьмя патронами...

Коротенькая цепочка моих солдат на снегу перед мельницей. Я вижу их спины, широко раскинутые ноги в обмотках, сапогах, валенках. Впереди голов короткие черточки стволы автоматов. Хищные силуэты пушек. Широко раскинув станины, они медленно ведут стволами за идущими прямо на нас гитлеровцами. В бинокль уже видно, как, проваливаясь по колено в снег, медленно, с опаской движутся вражеские солдаты.

Мы с Михайловым на мельнице. В ее кирпичном животе пробиты дыры, похожие на амбразуры. Из них открывается прекрасный обзор.

Немцы идут. Мои солдаты лежат. Михайлов молча смотрит в бинокль. Что делать? Я ведь командую ротой...

- Стрелять надо,- неуверенно говорю я.

- Зачем? - отзывается Михайлов. Он на минутку опускает бинокль.- Это идет разведка. Положить ее мы всегда успеем. Знать бы, сколько фрицев в лесу, да что у нрх на уме...

Михайлов улыбается, хотя я понимаю, что ему совсем невесело, он улыбается для меня.

- Не дрейфь, Володя, отобьемся.- И снова приникает к биноклю.

Не дойдя до мельницы примерно полкилометра, фашисты, которые прежде шли гуськом, друг за другом, разворачиваются в цепь. Так идти труднее, и немцы движутся медленнее. Я уже различаю глубоко надвинутые каски и блекло-зеленые шинели.

- Пора! -спокойно говорит Михайлов.- Давай огня...

- По наступающей пехоте противника! - кричу я, выскочив из мельницы.Пояс, прицел...

Мои солдаты открывают огонь, не дождавшись конца команды. Прицел им, очевидно, известен и без меня, а нервы тоже на пределе. Михайлов, схватив меня сзади за ремень, рывком втаскивает под укрытие толстых кирпичных стен.

- Ну чего выставился?-ругается лейтенант.-Черт шалавый... Из мельницы, что, голоса твоего не услышат?..

Раскатисто и глухо бьет станковый пулемет. Звонко, короткими прицельными очередями стреляют автоматы.

Немцы словно вжались в снег. Их почти незаметно. Однако больше половины лежит на виду неподвижно, в какихто страшно нелепых, неживых положениях. И я не могу оторвать от них взгляда. Я смотрю на людей, которых убили по моей команде.

А смотреть надо не на них. В стены мельницы тупо ударяют пули. Потом раздается короткий, леденящий душу нарастающий визг. Возле мельницы вырастает столб снежной пыли, дым, пронизанный изнутри огненной вспышкой, и град осколков барабанит в стены.

- Славяне, в укрытие! - кричит Михайлов.

Мгновенье - и мельница набита запыхавшимися солдатами. Одного втаскивают, на его неподвижных ногах налипшие комья снега. У другого сквозь лохмотья шинельного рукава зябко желтеет тело и виден пропитанный кровью, дымящийся на морозе рукав нательной рубахи.

А у мельницы, чередуясь через равные промежутки, повторяется визг летящей мины, короткий треск разрыва и злобно свистящий разлет осколков...

Так продолжается примерно полчаса. Вокруг мельницы больше нет белого снега. Он почернел от сгоревшей взрывчатки, разбросан взрывными волнами, иссечен осколками. Сквозь амбразуры видно, как стены курятся красной кирпичной пылью. Потом наступает тишина. Какая-то пустая и зловещая...

- По местам! - командует Михайлов.

И люди покорно выходят из-под укрытия толстых кирпичных стен. Выходят на воздух, который минуту назад был пронизан разъяренным, свистящим, разящим металлом.

И я смотрю на них с ужасом и восторгом. Ведь мне, уверенном в своей полной безопасности, и то страшно.

Страшно во время обстрела, когда хотелось сжаться в горошину, стать как можно меньше. Страшно сейчас, когда наступила эта продолжительная, ничего доброго не сулящая тишина.

А из леса выкатываются черные точки. И длинной цепью, захватывая нас в полукольцо, движутся вверх по склону.

А затем все повторяется. Наш огонь укладывает в снег вражескую цепь. Из леса раздается визг минометов. Солдаты собираются на мельницу... Затем снова команда: "По местам!".

Все повторяется. Только немецкая цепь все ближе, а. солдат собирается в укрытие все меньше.

- Почему не стреляют пушки?! - кричу Михайлову.

- Рано! - отрезает лейтенант. Он по существу руководит боем. Осколок разрезал ему погон на левом плече, цыганские глаза напряженно сужены.Рано!..

- Какой черт рано! Немцы рядом!

- Рано, Володя!..

Он оказался прав. На опушку леса медленно вылез танк. Уверенный в себе, он развернул квадратную башню. Нам в лицо уставился длинный орудийный ствол, мельница затряслась от удара. Второй поднял столб пыли у подножья стены. Кирпичи обвалились, и в рваную дыру пахнуло едкой, обжигающей гарью...

Михайлова рядом не было. Я не успел заметить, когда он выбежал к пушкам. Но вот одна из них, стоящая справа от мельницы, выстрелила. Раз, другой, третий... Трассирующие снаряды били в лоб танку. И не в силах пробить броню, круто взмывали вверх. А пушка все била и била по танку, мешая ему в упор расстреливать мельницу.

Танк дрогнул и попятился назад. Но это на мгновенье.

Он тяжело выполз на бугор, развернулся, и снаряд обрушился на орудие. Второй... Четвертый...

Я не успел заметить, когда начала стрелять наша вторая пушка. Красные искорки снарядов один за одним ударяли в бронированный бок танка. Они не взлетали вверх.

Они словно исчезали, коснувшись брони. Танк дернулся и стал разворачиваться. Но не успел. Сначала откуда-то из-под башни поползли ленивые струйки дыма, потом блеснул узкий язык пламени. А через минуту взрыв потряс его квадратное тело. Башню отбросило назад, в редколесье, а на месте танка заполыхал костер.

Михайлов тяжело переводил дыхание, жадно дыша синим махорочным дымом. Кровь сочилась из ссадин на щеке и лбу.

- Первый расчет накрылся,- сипло, сорванным голосом сказал он.- Во втором троих ранило. Если у фрицев есть еще танки - амба...

Мое время вышло. Уже двадцать минут как вышло.

Двадцать минут назад я должен был нажать кнопку вызова (специальный аппарат вделан у меня в пряжку ремня, ее просто надо расстегнуть, и я бы исчез с высоты 319,25). Быстрота, с которой машина прорывает временный пояс, делает ее почти невидимой для человеческого глаза. Но я не смог нажать кнопку вызова.

Нас осталось трое. Мы били, били, били из автоматов по встающей, бегущей, ползущей немецкой цепи. A на земляном полу мельницы молчали, стонали, хрипели раненые.

Мы с Михайловым стреляли в проем стены, который образовался после танкового обстрела. Раненный в обе ноги мальчишка, который ехал вместе со мной на пушке, лежа на животе, снаряжал автоматные диски. Бледный от потери крови и боли, он набивал круглые, как подсолнухи, диски золотистыми патронами. И только все дальше прихватывал закушенную губу желтыми большими зубами. А пожилой солдат лежал в стороне. Он был перетянут по голому животу обручом бинта, который побурел от крови. Ее так и не удалось унять. Проступавшие пятна слились в одно большое пятно, и солдат перестал стонать.

Я не мог покинуть этих людей. У меня уже дрожали руки и болело плечо от отдачи автоматного приклада. Но я видел в прорезь прицела фашистских солдат: в больших касках они напоминали саранчу, и палец сам нажимал на спусковой крючок...

Когда минометы опять стали молотить по мельнице, я забыл, что мое время вышло. Когда рядом блеснула вспышка разрыва, я шагнул вперед и закрыл собой Михайлова. Я не подумал, что нельзя переделывать прошлое и он все равно умрет. Я просто шагнул вперед. Ведь я из будущего. Меня не могут убить...

Меня ударило в грудь. А потом земля ударила меня по лицу. И стало нестерпимо, душно. Михайлов испуганно спросил:

- Что с тобой, Володька?..

Острый нож царапнул мне грудь. Я догадался, что Михайлов разрезает на мне гимнастерку, чтобы перебинтовать, вспомнил, что время мое давно вышло, и понял, что умираю...

Я закончил доклад. И хотя в моей груди теперь билось искусственное сердце, которое управлялось электростимулятором, мне все же казалось, что от волнения оно стучит чаще, чем обычно.

- Подведем итоги вашей командировки,- сказал профессор.- Во-первых, вы вели себя крайне легкомысленно. Не историк, а просто мальчишка, начитавшийся старинных книг. Если бы лейтенант Михайлов, перевязывая вас, не расстегнул пряжку ремня и аппарат вызова не сработал бы автоматически, поисковая группа не смогла бы с абсолютной точностью выйти на место, и вы бы погибли. Ведь вас вывезли из XX века в состоянии клинической смерти.

Путешествия во времени, вплоть до особого распоряжения, запрещены Советом Республик,- сказал профессор. - Человечество не может вмешиваться в прошлое. Такие действия могут привести к неизученным еще изменениям настоящего. Вот так-то, неизвестный герой...

Мне никогда не забыть пережитого дня войны. Человеческого мужества, ужаса внезапной смерти. Нарастающего визга снаряда и дымящейся крови на снегу.

Иногда я достаю из стола подарок Алексея Михайлова. Тупо и грозно заглядывает мне в лицо черное дуло пистолета.

Сквозь тысячи боев и миллионы смертей шло человечество к счастью. И мы будем всегда помнить об этом. Помнить каждого, кто погиб, защищая будущее.

Чужая память

Как все несчастья, это случилось неожиданно и глупо. Наша работа на планете ВА-791 заканчивалась. Через два земных месяца звездолет должен был снять нас с этой занумерованной, даже не имеющей названия планеты.

Старик то просиживал целые дни в лаборатории, то скитался по красным откосам гор. А я скучал.

Я - помощник Старика по техническим вопросам.

А проще - механик, шофер и летчик. И конечно, отвечаю за жизнь этого межпланетного бродяги. Это и понятно. Ведь он даже родился на звездолете, руководил десятком экспедиций, сажал леса на Венере... Короче говоря, его имя знают школьники, с восторгом произносят студенты...

А я - ничем не примечательный человек двадцати двух лет.

Планета ВА-791 - скучнейшая в космосе. Представьте себе шар, на котором нет ни одного ровного места. Кончается одна гора, начинается другая. Цвет почвы красно-коричневый, словно она создана из битых музейных кирпичей. Вершины гор плоские, как обеденный стол, заросли густым и цепким кустарником.

В этих зарослях водятся животные, напоминающие сусликов. И наверное, чтобы они, расплодившись, не сожрали всю растительность, за ними охотятся хвостатые, красноглазые твари. Они не больше кошки, но с узкими собачьими мордами и голыми крысиными хвостами.

Более омерзительных животных, наверное, не отыщешь во Вселенной. А Старик целый год возится с ними. Сначала у него дело не ладилось, и твари подыхали десятками, а теперь все вроде нормально. Несколько крысо-собак живут в вольере при лаборатории.

Несчастье, как я уже говорил, произошло неожиданно и глупо. Обычно, если Старик не работал в лаборатории, он уходил в горы. Регулярную радиосвязь с базой, несмотря на все инструкции и мои требования, Старик никогда не поддерживал. Он говорил, что эти дурацкие переговоры только мешают работать. И я, привыкнув, особо за него не тревожился. Несмотря на свои шестьдесят лет, Старик был здоров и крепок. К тому же он был хорошо вооружен.

Я обычно настраивался на его волну и, услышав в конце дня координаты, вылетал к нему на вертолете.

В этот проклятый день радио вдруг загремело на аварийной волне: сигнал тревоги. Я немедленно поднял железную стрекозу в воздух.

Автопилот повел машину точно по тревожной ниткe аварийного вызова. Сокращая расстояния, он бросал вертолет в узкие ущелья, резко перескакивал через вершины.

И вот, наконец, длинный, крутой, покрытый россыпью красного щебня склон и неподвижная человеческая фигура.

Я успел вовремя. Старик терял сознание. На вершине горы возбужденно суетилась стая крысо-собак. На склоне в трех местах щебень блестел, как расплавленное стекло. Значит, Старику уже пришлось отгонять их вспышками лучевого пистолета...

В кабине осмотрел Старика. Даже с моими врачебными познаниями нетрудно было понять, что дело плохо. Сломаны ноги, перебито два или три ребра; кисти рук, с которых лоскутами сорвана кожа, сочились кровью. И кажется, только голова, защищенная пластиковым шлемом, была не повреждена.

Я запеленал Старика болеуспокаивающими бинтами.

Он очнулся, в его серых, всегда жестких и спокойных глазах были растерянность и тревога...

На базе я уложил Старика в ванну с анестезирующим раствором.

За полчаса полета лицо Старика осунулось, щеки ввалились, под глазами синие тени, но сами глаза теперь смотрели жестко и твердо. От растерянности и страха не осталось и следа.

- Я скоро умру, Март,- сказал Старик. Голос был слабый от перенесенной боли и потери крови, но звучал он, как всегда, спокойно.- Ты это знаешь не хуже меня...

Он замолчал, собирая силы для какого-то решения.

- Последние годы здесь и на других планетах я работал над проблемой бессмертия. Не вытаращивай глаза, я еще не сошел с ума... Так вот. Клетки человеческого тела, конечно, стареют. И остановить этот процесс пока невозможно. Но человек умирает только тогда, когда умирает его мозг. Тело в конце концов это - всего-навсего инструмент, управляемый мозгом. Если суметь сохранить мозг, передать его другому телу - человек фактически станет бессмертным.

Пересадка мозга невозможна. Все это знают. И я пошел по другой дороге...

У крысо-собак этой планеты интересная особенность.

Они всегда живут и охотятся стаями. И вожак у них не обязательно самый сильный, как у других животных, а самый опытный, умный, хитрый...

Я отлавливал вожаков, готовил из клеток их мозга экстракт и вводил его потом под череп щенкам и самкам, вживлял им в череп специальные передатчики и отпускал на волю. И они становились вожаками стаи. Укол шприца передавал им весь опыт, все знания, которые годами накапливались в мозгу вожака.

Метод изготовления экстракта подробно разработан и записан. Операцию проводит робот, которого мы с тобой сконструировали...

- Март, мой мальчик,-продолжал Старик (так он ко мне никогда не обращался - в голосе звучала просьба и нежность),- введение экстракта мозга можно сделать и человеку. Я умираю. Но я не хочу умирать, я не хочу, чтобы все мои знания, умение, опыт исчезли. Я завещаю все это тебе... Робот проведет операцию, и ты получишь все, что я знал, умел, видел... Подумай над моим предложением, Март, и я продиктую завещание. Чтобы никто не мог тебя обвинить...- Старик устало прикрыл глаза.

Подумай... А что тут думать! Я, двадцатидвухлетний механик, стану одним из уважаемых ученых и путешественников на Земле. Слава! Влюбленные глаза женщин, восторженный гул аудиторий... Экспедиции, которые под моим руководством уходят в пустыню космоса и возвращаются на ликующую Землю.

- Включи магнитофон,- сказал Старик, словно угадав мое согласие.- И предупреди робота. У нас мало времени.

Лампы в лаборатории вспыхнули, когда я перешагнул через порог. Робот хирург встал с железного стула. Я со страхом покосился на его блистающие никелем пальцы.

- Операция по пересадке болезненна? - спросил я.

И тут же подумал: что эта усовершенствованная машина может знать о боли? Дурацкий вопрос. Но робот ответил:

- Для того, у кого берут мозг. Анестезирующими средствами пользоваться опасно: мозг теряет ясность мышления. Вводят же экстракт под глубоким наркозом. Пациент боли не ощущает.

- Приготовь Старика к операции.

Робот отступил на шаг и отчеканил:

- Такие опыты производятся только на животных. Пререкаться с ним было бесполезно, и я сказал:

- Иди за мной...

Старик, услышав железные шаги робота, открыл глаза.

Он, наверное, уже продиктовал завещание, и диски магнитофона вращались впустую.

- Пусть он послушает,- Старик указал глазами на магнитофон.

Робот слушал завещание Старика, которое кончалось приказом для пего, механического хирурга, опустив железную голову. Конечно, на металлическом лице-маске у робота ничего не отразилось, но я готов поклясться, что он бы заплакал, если бы мог.

Робот легко поднял ванну, в которой лежал Старик.

- Будьте готовы, Март. Я вас позову...

II

Голова сильно болела. Впрочем, не то слово. Череп был тонким, как яичная скорлупа. Еще минута - и он разлетится. Надо мной заботливой нянькой склонился робот:

- Операция прошла нормально. Сейчас введу болеутоляющее...

Шприц вошел в вену. Боль стала проходить, и я заснул.

Второе пробуждение было обычным. Только слабость и звериный аппетит. Никаких изменений я не ощущал.

Я не поумнел, знал и помнил то, что и прежде, до операции.

После сытного завтрака, преодолевая сонливость, прошел в лабораторию, сел за стол Старика.

Я просматривал его записи, кривые стенографические крючки и ничего в них не понимал. И ощущал только тоскливое, сосущее беспокойство.

Вышел из здания, постоял во дворе, щурясь на яркую звезду, плывущую по сиреневому горизонту, и вернулся в лабораторию. Беспокойство почему-то усиливалось, я не находил себе места.

- Закурите трубку,- сказал робот.

Это еще зачем? На Земле давно уже бросили курить, и только некоторые старики так и не смогли отказаться от привычки отравляться табачным дымом. Мой Старик курил трубку. Изгрызанный черный мундштук всегда торчал из кармана куртки. На столе лежала еще одна - слегка изогнутая, с чубуком из светлого вереска. От нее всегда тяжело и неприятно пахло табачным перегаром.

- Закурите трубку,- повторил робот,- вы успокоитесь...

Ничего не понимая, я взял со стола эту, изогнутую, набил ее желтой сухой травой, которая хранилась Стариком в деревянной шкатулке. Робот щелкнул электрозажигалкой. Горький дым обжег горло, слегка закружилась голова.

Робот оказался прав - беспокойство незаметно кончилось, и я стал соображать, чем заняться в первую очередь...

И вдруг, потрясенный догадкой, я опасливо положил трубку на блестящее стекло стола. Этого еще не хватало! Старик передал мне свои ветхозаветные привычки, а не опыт и знания. Я остался таким же, только вынужден буду на Земле каждый час искать уединенное место, чтобы всласть задымить все окружающее.

Несколько минут я сидел, словно оглушенный этой мыслью. А когда, наконец, вышел из лаборатории, заметил, что черный мундштук торчит у меня из левого нагрудного кармана. Точь-в-точь, как у Старика.

Сон, который я видел следующей ночью, был тяжел и тревожен. Серая, уходящая одаль пустая площадь космодрома. Вдали виднелась ракета, ее стремительный корпус, казалось, готов врезаться в космос.

Рядом со мной стояла женщина. Я видел ее впервые.

И в то же время очень хорошо ее знал. Более того, я помнил ее мягкие, теплые губы, помнил ее прохладное тело, помнил, что на левой груди у нее большая, с горошину, родинка. Я помнил ее недавние слезы и мои резкие слова, что ради семейного счастья не могу отказаться от дела всей своей жизни. Что я исследователь космоса, у меня есть долг перед человечеством, перед товарищами, перед собой, наконец. Я говорил так жестоко потому, что мне было ее жалко, потому, что я понимал: у меня был долг и перед ней, этой женщиной.

А на космодроме мы ни о чем не говорили. Мы оба знали, что в полетах на субсветовых скоростях я должен прожить дольше ее. Если не погибну, конечно...

Минуты прощания тянулись нескончаемо долго. Мы молчали. И когда на космодроме прозвучал сигнал: "По местам!",-я с облегчением поцеловал ее мокрые от слез щеки и пошел к ракете.

Я любил эту женщину. И горячий ветер сушил слезы на моих ресницах.

Проснулся на мокрой от слез подушке. Привычным движением набил трубку, медленно затянулся. Я понимал, что происходит. Мозг Старика обогащает меня информацией. Но зачем мне эта информация? Почему я должен плакать по ночам из-за того, что сорок лет назад, когда я еще не родился, Старик расставался с какой-то женщиной. И вдруг с ужасом понял, что я эту женщину помню наяву. Помню ее губы, голос, темную родинку. И тоскую о ней, этой никогда не виданной женщине. И отдал бы полжизни, чтобы тогда не улетать, а остаться с ней там, па космодроме...

Мне стало страшно. Я был один на маленькой планете и не знал, какой сюрприз мне преподнесет завтра окаянная память Старика.

III

Утром я, как всегда, установил связь с межпланетной базой. Передал: "Все в порядке. Работа продолжается". Конечно, это было нарушением инструкции, но я не мог сообщить о случившемся. Я ждал, пока мой мозг освоится с тем, что мне передал Старик. Точнее - пока его мозг освоится в моем. Я почти физически ощущал, как это происходит.

Сегодня, войдя в лабораторию и посмотрев на красноглазую крысо-собаку, вспомнил, что ее пора выпускать, вспомнил, как я (точнее Старик) поймал ее.

Это было несколько месяцев назад. Суки щенились, и на это время стаи животных распадались на пары. Мне нужен был щенок-несмышленыш, которого надо взять из логова, пока его ничему не успели научить хвостатые родители.

А потом начинять его информацией, взятой из мозга старого вожака.

Было жарко. Красные камни надоедливо прилипали к намагниченным подошвам. Я карабкался на крутую, врезанную в небо красными камнями, вершину. Пот заливал глаза, а сердце колотилось, раскачиваясь по всей грудной клетке, словно маятник, ходивший между горлом и диафрагмой. И я чувствовал, что оно не прослужит долго. Немыслимые перегрузки фотонных кораблей, бессонные ночи, едкая горечь разлук и, наконец, годы сделали свое дело. Сердце стучало с перебоями, как изношенный мотор...

В гору я лез потому, что там было логово.

В сырой пещерке лежало четыре детеныша. Еще без шерсти, слепые, с белыми мутными глазами. Я выбрал самого маленького, самого слабого. Положил его в прорезиненный карман и начал спускаться с горы. Но не дойдя до половины склона, вынужден был сесть и вызвать вертолет с базы.

Я помнил теперь одновременно за нас обоих. Помнил, как я сидел на теплом шершавом камне, чувствуя, как шевелится, перебирая лапами, щенок в кармане.

Помнил и то, как вел вертолет к склону этой крутой, неприветливой горы. Я начинал свободно владеть нашей обоюдной памятью.

Отчет о всем происшедшем уместился на листке отрывного блокнота. Межпланетная база, выслушав, молчала не меньше получаса. Потом попросили передать все вторично. И снова получасовое молчание.

Потом последовал приказ:

- Прекратить работы. К вам вылетает смена. Как себя чувствуете? Прием.

Ответил:

- Работы завершены. Чувствую себя хорошо. Жду смену...

Через неделю я сдавал планету двум космобиологам. Эксперимент в основном завершен, и мне здесь больше нечего делать.

Ракета рвалась сквозь черный, расшитый алмазными остриями звезд космос. Пилоты, очевидно, торопились. Перегрузки все сильнее вдавливали тело в эластичное кресло...

IV

Когда Земля, наконец, показалась в иллюминаторе, я засмеялся от радости. Она была необыкновенно красива голубая округлая капля в завитках облаков. Казалось, планета дышит, облака - следы ее вздохов, остывающие в ледяном космосе.

Ракета повисла над серой пустыней космодрома. Языки пламени, вылетающие из дюз, становились короче. Наконец, металлические штанги, широко расставленные и массивные, как ноги Гулливера, коснулись Земли.

Неторопливо распахнулся люк. На бетонную плиту, звякнув, упала лестница.

Меня никто не встречал...

Я, конечно, не ожидал ни многолюдных демонстраций, ни бравурного рева оркестров. Космонавтика давно вышла из пеленок. Прошло и забылось время, когда каждый полет в космос становился чуть ли не всепланетным праздником...

И все-таки было обидно. Я закончил, довершил эксперимент Старика. Впервые в истории человечества произведена пересадка мозга.

Я был уверен, что меня встретят члены Совета Межпланетных связей...

Меня ожидали в космопорту.

- Здравствуйте, Март! - сказал, поднимаясь из кресла, светловолосый парень, с хорошо натренированной фигурой спортсмена.- Я из института Граджа. Профессор просил вас сразу же приехать...

Это неплохо. Градж так же известен, как мой Старик. Работы в Институте космобиологии невпроворот, ученые иной раз неделями ждут его консультаций. А тут не успел, как говорится, ступить на Землю - и, пожалуйста.

В кабине маленького спортивного вертолета тесноЯ не мог оторвать взгляда от проплывающих внизу деревьев. Лицо моего спутника было непроницаемо. Он смотрел прямо перед собой. Ну, и черт с ним! Чересчур легко и просто досталось молодым то, что пришлось нам когда-то завоевывать трудом и кровью...

Профессор меня принял не в том, большом, хорошо известном по телепередачам кабинете, где проходили ученые советы, а в маленькой рабочей комнате. Старомодный деревянный стол, три жестких стула и стеллаж, туго набитый справочниками. Попасть в эту комнату считалось почетным. Здесь Градж работал, здесь, выключив все видиорации, он впрягался в науку и властно тащил ее за собой. На шаг, на полшага...

Он встал из-за стола, седой и красивый. Крепко пожал мне руку, всматриваясь в лицо небольшими, зоркими глазами. Потом кивнул на один из стульев:

- Садитесь.

Я было взялся за спинку стула и вдруг вспомнил, что у него надломлена ножка и Градж все никак не соберется сказать, чтобы стул починили. Я улыбнулся этому первому испытанию памяти Старика и сел на соседний стул.

- Так,- сказал Градж.- Курите?..- Из стола вынырнул металлический штатив: две сигареты и ярко-красный огонек электрозажигалки. Я с удовлетворением затянулся крепким и ароматным дымом.

- Так,- вторично сказал Градж.- Значит, памятью Старика владеете свободно. Его привычки также перешли к вам. Рассказывайте. Не торопясь. По порядку.

Когда я закончил рассказ, а комнате синели сумерки, в которых светились два красноватых огонька сигарет. Градж зажег старомодную лампу под широким зеленым абажуром.

- Я считаю, что опыт был преждевременным. Старик поторопился. Вам, мальчик, придется туго. Если ваш интеллект достаточно силен и самостоятелен - грозит раздвоение личности. Понимаете, двое в одном. Это называется шизофренией. И вам придется лечиться. Если же интеллект Старика сильнее, вы будете жить его памятью и чувствами. А думаете, легко в двадцать два года обладать памятью старика?

- Но ведь не просто старика,- улыбнулся я,- а памятью Старика...

- Не хвались! - неожиданно крикнул профессор, ударив ладонью по столу.- Я же знаю, что ты сидишь в этом мальчишке. Все сам. Всегда сам. Желание облазить все планеты, сделать все открытия, прожить две жизни. Три! Десять!! Мне давно известны твои бредовые идеи бессмертия. Рано. Да и вряд ли нужно.

- Тише едешь - дальше будешь! -насмешливо перебил я. (Точнее не я, мне и в голову не могло прийти, что можно так разговаривать с Граджем. Я был просто рупором Старика).- Некогда! Понимаешь, некогда. У меня нет института, где бы я по крохам передавал ученикам свои знания. Я их отдал сразу.

- А кто тебе мешал работать на Земле? После истории с женщиной, которую ты любил и которую бросил, ты сокращал, как мог, свое пребывание на нашей планете. А ты бы хотел иметь все - и бродячую жизнь космонавта, и любовь, и науку, и учеников...

- Не смей говорить о Зейге! - заорал я.- Это в конце концов нечестно! Это никого, кроме меня, не касается!

- Извини,-тихо сказал Градж.-Я не хотел делать тебе больно.- Он опустил голову.

- Что ты будешь делать дальше? - спросил профессор.

- Работать. Продолжать опыты. У тебя в институте.

- Пожалуйста. Можешь опять занять квартиру, где жил между своими полетами.

- Это еще зачем? Я буду жить у родителей. Они ждут меня.

- У родителей? - удивленно поднял брови профессор.-Ах да...- Градж улыбнулся.- Судя по нашему разговору, Март, шизофрении можно не бояться. Старик вселился в вас цепко.

Он обошел стол и тяжело оперся рукой о мое плечо.

- Тебе будет нелегко, мальчик. Очень нелегко. Помни, двери этой комнаты всегда для тебя открыты. Не стесняйся, приходи. Всегда, когда нужно.

Градж нажал кнопку видиорации.

- Вертолет к четвертой площадке. Вас отвезут к родителям, Март...

V

Если бы вы знали, как чудесно просыпаться на своей кровати. Старой, знакомой кровати, которая не выгибается под вами, эластично повторяя любой поворот тела, а чуть-чуть сопротивляется, упругая, словно живая. Утро входит в комнату теплым прямоугольником солнечного света. Кружкой холодного молока. Ласковым голосом мамы.

Вечер кончается бубенчиками - позывными знакомой с детства телепередачи. Побпескиванием толстых отцовских очков над глянцем книжных страниц. Ароматом крепкого чая над расписными чашками.

Я отдыхал, отдыхал каждой клеточкой тела. Валялся на теплом песке у речки. Загорал до черноты, не вспоминая ни об облучении, ни о радиации-первой опасности при ярком свете любой звезды. Дни тянулись лениво и медленно, а проходили почему-то быстро.

Мама только всплеснула руками, впервые увидев у меня в зубах дымящуюся трубку. А потом я ненароком подслушал ее разговор с отцом.

- Оставь мальчика в покое,- говорил отец,- пусть курит, если уж привык к этому в космосе. Мы с тобой, мать, прожили жизнь на давно обжитой, удобной планете.

А сын не захотел наследовать нашу профессию - выращивать хлеб. И не удивительно. О чем ему с детства кричали телегазеты, радиокниги? Техника, дальние планеты, космос... Ты видишь, как он устал в последнем полете.

У него глаза бывают порой такие всезнающие, старческие... Помнишь, как Март любил книги? А теперь возьмет, полистает, усмехнется и ставит на место. Словно все уже давно знает.

- Может быть, мальчик неудачно влюбился? - испуганно спросила мама.

- "Ищите женщину?" - усмехнулся отец.- Может быть, но скорее всего, он просто устал. Очень устал...

На другое утро мама вошла в мою комнату, притворила за собой дверь. Я сидел на постели, окна были открыты, и глаза блаженно щурились от заливающего комнату солнечного света.

Мама села рядом со мной, обняла и, притянув мою голову к своему теплому и мягкому плечу, спросила:

- Что ты будешь делать после отдыха, Март?

Я видел близко-близко ее лицо, иссеченное лучиками мелких морщинок, встревоженные глаза. И мне почему-то захотелось заплакать, уткнувшись лицом, как в детстве, в ее добрые колени.

- Я буду работать в институте Граджа.

- Ты шутишь, мальчик,- улыбнулась мама.- У Граджа работают крупные ученые, а ты всего-навсего механик.

- Я буду работать у Граджа,- голос мой звучал почему-то высокомерно и нетерпеливо.

- Ты сделал важное открытие? - взволновалась мама.- И тебя пригласили в институт?

- Я буду работать у Граджа,- повторил я в третий раз.

Мама, вздохнув, ушла. А я почему-то заплакал, с силой вдавливая лицо в подушку. Откуда я знаю, что буду делать. Старик не мешал мне дома. Он словно отпустил меня на каникулы (очевидно, мои воспоминания детства оказались сильнее), но откуда я знаю, что будет дальше, когда я переступлю порог лаборатории?

VI

Когда я начал работать, пришлось поселиться при институте Граджа, в квартире Старика. Маленькая комната с жесткой, как стол, кроватью и длинным, как кровать, столом. Я ничего не менял здесь, только на голой стене повесил портрет Старика.

Старик стоял на плитах космодрома в скафандре, но без шлема. Ветер трепал его коротко остриженные волосы.

А из-за спины вставала, разрезая горизонт надвое, ракета.

Я расшифровывал записи Старика, наговоривая их на магнитофонную ленту. Во-первых, боялся, что память может преподнести неожиданный сюрприз и я потом не смогу прочесть беглые стенографические иероглифы. Во-вторых, когда я прослушивал эти записи, чужие мысли, произнесенные собственным голосом, казались почти моими.

И, в-третьих, я, наверное, невольно оттягивал начало настоящей работы.

В небольшой кухоньке плита-автомат могла приготовлять нехитрые блюда: отбивную, гренки, яичницу. И варила крепчайший кофе. Сначала у меня от такого кофе колотилось сердце, а потом привык.

Ужинал в кафе на соседней улице. Там по вечерам было много народа. Мелькал сменяющимися кадрами вделанный в стену телевизор, но можно было не подключать наушники на своем кресле и, следовательно, не обращать на него внимания. Лампочки тоже зажигались на столах по желанию посетителей. Поэтому в кафе было по вечерам удивительно уютно. Ничто не громыхало, не сверкало (к телевизору можно было сесть спиной), и я засиживался там часами, забывая о коктейле, в котором медленно таяли прозрачные кубики льда...

Она вошла неторопливой, спокойной походкой, которая невольно сообщалась всем, входящим в это кафе. Ее нельзя было назвать красавицей. Обычная девушка в обычном платье. Черные волосы, серые глаза. Губы казались яркими даже на смуглом лице.

Что-то сдавило грудь, подошло к горлу. Словно испугавшись, я вышел из кафе.

На другой вечер, в это же время, я ждал ее. И она пришла.

Следующим вечером я маялся, вымеряя шагами тротуар возле кафе. А когда она пришла и выбрала столик, я сел рядом.

О чем говорить, как начать разговор, я не знал. Видимо, в космосе я здорово одичал. Поэтому молча смотрел, как она ела, боясь встретиться взглядом с ее спокойными, недоумевающими глазами.

Не знаю, чем бы это кончилось, если бы девушка не заговорила первая.

- Что с вами? - улыбаясь, спросила она.- В первыи раз, когда я вошла в кафе, вы выскочили, как ошпаренный. А теперь не спускаете глаз с моей тарелки...

- Не знаю,- сказал я.

- Будем считать, что вы влюбились.- Она словно не слышала моей дурацкой реплики.- С первого взгляда. Это приятно и старомодно.- Девушка засмеялась, на столике рассыпалась горсть звонких стекляшек.- Так?

- Так. То есть не совсем. Просто я не знаю, почему...-Я замолчал, окончательно запутавшись.

- Тогда будем держаться первой гипотезы: любовь с первого взгляда... Откуда вы, застенчивый Ромео?

- Из космоса.

- Все молодые люди или прилетают из космоса или улетают в космос. Старушка Земля стала похожа на огромный аэровокзал.- Она это сказала не то чтобы печально или серьезно, а как-то горько.

- Я прилетел надолго,- зачем-то сказал я...

- Спасибо и на этом.

Девушка улыбнулась. Пока я снова искал слова, она поднялась и вышла из кафе.

Я догнал ее на улице.

- Простите, давайте сходим...

- Нет,- ее голос прозвучал неожиданно резко,- я не хочу ни в телетеатр, ни в видиопанораму, ни в клуб...

- Вы меня не поняли,-испугался я,-давайте просто походим по улицам.

Она внимательно посмотрела на меня. В отсвете фонарей ее глаза сверкнули теплыми золотыми искрами.

- Хорошо.

Только через двадцать шагов я осмелился взять ее под руку. Теплые пальцы доверчиво легли в мою ладонь.

Что такое любовь? Обычная вещь, случающаяся с каждым человеком? Чудо, делающее мир нестерпимо ярким, каждую мелочь - необычной, каждое слово навеки запоминающимся?

VII

Белизна лаборатории. Клетки с крысами и морскими свинками. Магнитофон с расшифрованными записями.

Одиночество.

Я умел делать то, что Старик. Я помнил то, что Старик.

Нужно было только сделать следующий шаг, двинуться вперед. И я точно знал направление. Его тоже указал Старик.

Среди его записей была одна. Главная.

"Надо: выбрать из мозга знания, умение, талант. (Последнее слово в рукописи дважды подчеркнуто). А все узко личное - память о прожитой жизни, успехах и неудачах и т. д. оставить. Все это не нужно наследнику. Для этого...".

Что нужно для этого? Старик не знал? Или просто не успел записать? Вот мне-то и предстояло найти то, что надо непременно сделать. И я искал. Долго. Добросовестно.

И пока безуспешно.

Пока!.. Да я просто не знал, как взяться за дело. И повторял опыты Старика. А вся методика операции была так подробно и тщательно разработана им самим, что роботлаборант превосходно бы справился и без моей помощи.

Градж раза два заходил в лабораторию. Он бегло перелистывал журнал, где стояли номера животных и результаты опытов. Щурил глаза, грустно и насмешливо улыбался. И уходил. Чье самолюбие щадил профессор, мое или Старика? Или я был для него тоже подопытным существом, которому отдали все ненужное - память о прожитой жизни и не смогли передать главное.

- Вы много курите, Март. Пожалуй, больше, чем тот, кто подарил вам эту привычку...

Градж, еще более высокий от белого жестко накрахмаленного колпака, стоял в дверях лаборатории.

- И мало спите: у вас красные глаза.

Профессор подошел к столу, рука в белом рукаве потянулась за журналом. Я положил на твердую, глянцевую обложку ладонь.

- Не надо. Ничего нового.

- Так. Вы хотите мне что-либо сказать?

- Нет,- голос мой звучал тускло, я смотрел в стол, прямо перед собой.

- Тогда я скажу.-Лицо Граджа стало как у древних воинов на старинных медалях.-Я вынужден это сказать, пока вы не запутались окончательно. Старик сумел вам передать все, кроме таланта. Вы набиты знаниями Старика, а комбинировать их, высекать ту искру, которая освещает новое, не можете. Поэтому и топчетесь на месте. Доходите до точки, на которой остановился Старик, и идете не вперед, а вспять. Так?

Я молчал, все ниже и ниже наклоняя голову.

- Отчаиваться не следует,- спокойно и жестоко говорил профессор,- вы ничего не потеряли, поскольку ничего и не было.

Белая дверь неслышно закрылась за Граджем.

Я остался один и просидел до вечера, тупо смотря в прямоугольную пустоту стола.

Весь день моросил дождь, а вечером туман сизой ватой вполз в улицы. Ветер вогнал его в каменные коридоры и бросил. Я шел сквозь эту промозглую воду, взвешенную в осеннем воздухе, шел медленно, хотя знал, что уже опоздал и Зора ждет меня.

Я наконец решил все рассказать. И про свои неудачи, и про справедливую жестокость Граджа. Он когда-то ссорился со Стариком, доказывал, что нельзя жить чужим опытом и талантом, и оказался прав.

Я подтвердил его доводы. Подтвердил беспощадно и ясно, как всегда бывает при хорошо поставленном опыте.

Толкнув дверь кафе и, не снимая мокрого плаща, подошел к Зоре. Она улыбнулась мне, и ледяное кольцо отчаянья чуточку подтаяло. Стало легко дышать.

Она спросила:

- Что случилось?

Я тоже попытался улыбнуться, чтобы ее успокоить, но мускулы лица словно забыли, как это делается. Зора повторила:

- Что случилось? Что с тобой?

- Пойдем, расскажу...

На улице быстро темнело, туман казался еще плотнее.

Один квартал. Другой. Вход. Лифт. Дверь моей комнаты.

Зора села в кресло, не снимая плаща. Она ждала.

- Я ухожу из института.

- Не получается? - Зора знала, над чем я работаю. Она только не знала, чем вызвана эта работа.- Ну что ж, прощайте мечты о муже - великом ученом... А может, ты торопишься? Сегодня не получается, завтра получится? Ее глаза остановились на портрете Старика.

- Твой идеал - вечный бродяга-межпланетник?

- Просто был с ним в одной экспедиции. А что? - А ничего. Просто он был моим отцом...

Двумя, особенно мучительными, снами одарил меня Старик. О первом прощании на космодроме - я рассказал. Второй сон был не лучше.

На мокрый асфальт медленно падают яркие осенние листья. Это дворик детской больницы. Мы с Зейгой пришли за дочерью, которая долго болела. И вот няня выводит бледную девочку. Она одета в синее платишко с капюшоном. Ей три с чем-то года.

Дочка кидается к нам,словно мы можем снова исчезнуть. Она не плачет. Она берет меня за палец, стискивает его теплым и влажным кольцом кулачка и только тогда говорит: папа...

Всю дорогу она держится за меня, не отпускает, чтобы я опять не исчез.

Одной рукой за меня, другой - за Зейгу.

На этом сон обычно прерывался. И приходилось долго курить, чтобы хоть немного успокоиться.

Я помнил, как мыл двухлетнюю Зору в ванной, ее худенькое тело, родинку, такую же, как у Зейги, только на спине, на левой лопатке. И как она смешно ругала мыло, попавшее в глаза:

- Такое!.. Плохое!..

Я не слышал, что теперь говорила Зора. Да это было неважно. Я не могу быть с ней. Я не могу существовать в двух лицах, обладать одновременно памятью отца и мужа.

В один день рухнуло все - надежды, работа, любовь.

И мне, пожалуй, уже не выкарабкаться из-под развалин.

- Мы с тобой больше не увидимся,- с трудом двигая губами, сказал я.Улетаю в космос. Надолго...

Надолго, а быть может навсегда, запомнил растерянные и гневные глаза любимой женщины, которую сам вынужден был оттолкнуть...

Через неделю я и на самом деле улетел. Градж зачислил меня в одну из далеких экспедиций космобиологом пригодились знания Старика.

Но летел я теперь за своим опытом, за своей памятью.

И если -удастся когда-нибудь продолжить работу Старикa и мне даже покажется, что эксперимент может выйти,- я никогда не проведу его, рискуя другим человеком. Никогда.

Среди провожающих на космодроме была и Зора. Но я не смог подойти. У меня не было жесткой силы Старика,, его властной уверенности в своей правоте.

Фотонная ракета рванулась вперед, и за иллюминатором на долгие месяцы застыло черное небо космоса.

Оранжевая планета

1. МЕНЯ ВСТРЕЧАЮТ РОБОТЫ

Пятые сутки... Сквозь иллюминатор виден оранжевый лес и блестящие доспехи роботов. Когда я наконец сел и выключил двигатель, в котором, прерывисто грохоча, взрывались последние капли горючего, роботы окружили ракету. В обшивку ударили маленькие обрезки металла, вылетающие из коротких трубок.

Пробить обшивку ракеты таким оружием невозможно.

Кроме того, я держу эти взбесившиеся музейные экспонаты на расстоянии. Детонаторы не позволяют роботам переступить через незримую границу на выжженной поляне. Два храбреца, которые было рванулись к ракете, лежат с развороченной грудью. В обугленные пробоины видна медная путаница проводов.

Я-разведчик космолета "Одиссей". Неделю назад, когда я возвращался на космолет, крохотный метеор ударил в левую дюзу моей космической шлюпки. Ракета завертелась вокруг своей оси, словно артиллерийский снаряд, и потеряла управление...

Кончался аварийный запас горючего, когда я, наконец, посадил ракету на планету БА-117. Это одна из неисследованных планет в созвездии Эридана. Меня встретили роботы...

На этой окаянной планете необычно плотная ионосфера. Сигналы моей рации отлетают от нее, словно камешки от стены. Мощная станция космолета пробивает ионосферу: пятые сутки я слышу свои позывные. Они становятся все глуше: видимо, "Одиссей", уверившись в моей гибели, продолжает полет...

Планета БА-117 значительно меньше Земли. По климату она напоминает Марс - жара, оранжево-бурая растительность, красные пески. Степи и приземистые, словно приплюснутые плоскогорья.

Сутки здесь длятся около 18 часов. Три спутника - три луны по ночам заливают планету ярким фиолетовым светом. Атмосфера пригодна для дыхания.

И самое главное, планета обитаема. По вечерам эфир набит квакающей музыкой, истошным песенным визгом.

Мой языковый анализатор работает все эти дни на пределе.

Багровея сигнальными .глазками, он накапливает информацию, расшифровывает, сравнивает.

Языковый анализатор - моя последняя надежда. Может быть, я смогу договориться с жителями планеты. Запасы воды и пищи на исходе.

Темнеет. Из-за лохматых деревьев стремительно выплывает первая луна. Бдительный робот бьет в иллюминатор из своего допотопного оружия. Детонаторы, автоматически разворачиваясь, наводят стволы на железного воина.

Робот опасливо шагает в сторону.

Шестые сутки...

Просыпаюсь. Отключаю провода, которые соединяли шлем скафандра с языковым анализатором. Он свое сдeлал - информация накоплена и передана.

Язык планетян довольно примитивен. Примерно тысяча слов. Эпитеты намертво приклеены к существительным: правитель - великий, солнце - желтое, звезды - далекие" робот - могучий. Планета Экз, что означает - оранжевая... Слова употребляются только в одном значении. Глаголы в основном повелительного наклонения.

Теперь надо начать переговоры. Надо объяснить, что я не враг. Кто я? Слов: путешественник, пилот, астронавт - не существует в языке обитателей планеты. Есть понятие: путник - тот, кто еще не пришел в пункт назначения. Ладно...

"Я, Путник далеких звезд, прошу разрешить мне жить на вашей прекрасной планете. Могучие роботы окружают меня. Прошу Великих Правителей приказать могучим роботам уйти. Я, Путник далеких звезд, хочу мира..."

Фу! Даже пот прошиб, пока я складывал необходимые фразы, каждый раз спотыкаясь о шаблонные эпитеты.

"Перехожу на прием. Жду справедливого решения.

Перехожу на прием... Перехожу на прием..."

Когда я начал передачу, все радиостанции на оранжевой планете смолкли. Потом - торопливый писк, похожий на морзянку. Очевидно, узнав, что я владею их языком, планетяне стали шифровать передачи.

Наконец раздался скрипучий старческий голос: "Великие Правители разрешают тебе, Путник далеких звезд, жить на нашей прекрасной планете..."

Роботы, видимо, получив приказ - оставить меня в покое, засуетившись, скрылись среди оранжевой листвы. Радио молчало. Желто-багровое солнце висело над планетой, как аэростат.

Я взял с собой последний тюбик с питательной пастой. Лучевой пистолет оттягивал карман.

Идти было легко. Притяжение, раза в два меньшее, чем на Земле, позволяло шагать быстро и не утомляться.

Я шел по просеке, проложенной роботами. Часа через два из-за холма стали медленно подниматься белые прямоугольники домов...

Не один десяток лет археологи и психоведы обшаривали космос в поисках разумных существ. До сих пор это кончалось неудачей. Разумными существами нельзя было признать ни рыбоящеров в океанах Венеры, ни ту печально-знаменитую хищную плесень на планете ВИ-8, которая погубила экспедицию Гурина. Мне представлялась первая возможность знакомства с разумными существами в космосе.

В восторг эта возможность меня не приводила. Я не прошел специальной подготовки. Инструкция космолетчика запрещает вступать в контакт с мыслящими существами на других планетах. Даже "Одиссей", на котором немало всевозможных специалистов, должен был получить для этого особое разрешение Земли. Да и знакомство мое с планетой началось не очень удачно: я, защищаясь, превратил двух "могучих" в металлолом.

Город... Представьте себе плац, залитый чем-то вроде темного, непрозрачного стекла. На этом стекле стоят дома, схожие, как близнецы. Ни одного окна. Тесный, по-солдатски выровненный строй белых, слепых стен.

Вдоль улиц проходили прямоугольные, похожие на ящики машины. Они были... на колесах. Странно было увидеть работающим это древнейшее человеческое изобретение.

На Земле машины уже несколько веков проносятся над поверхностью дорог на воздушной подушке. А колесо автомобиля можно увидеть только в музее.

На меня никто не обращал внимания. Планетяне куда-то торопятся. Они выбегают из подъездов и бросаются к прямоугольным автобусам, которые с тихим шипом замирают на перекрестках. Затем - свисток, и снова колеса начинают вертеться на мостовой.

Жители этой планеты низкорослы. Самый высокий не достигает мне до плеча. Красная, словно обваренная кожа, треугольные, широко поставленные, темные глаза, короткие четырехпалые руки. Маленькие, странные, непривычные моему глазу люди.

Я шагаю по пустынным улицам. На площадях высятся статуи какого-то планетянина. Кто он? Великий поэт, ученый? Может быть, бог, которому поклоняются жители оранжевой планеты? В треугольных глазницах статуи горят лиловые огни.

Когда я, не торопясь, разглядывал одного из этих идолов, ко мне подошел робот.

- Почему ты один?

Я не понял. Робот ждал ответа. Тогда я спросил:

- А что, одному ходить нельзя?

Наверное, этому роботу вопросов не задавали. Он помолчал и снова спросил:

- Почему ты один? На улице?

- Гуляю, - ответил я. Глагола: гуляю, прогуливаюсь - нет в языке планетян. Поэтому я ответил примерно так: хожу без особой цели.

Робот заволновался. Металлическая рука приподнялась, словно собираясь коснуться моего плеча, и снова опустилась,

- Надо идти. Домой. На работу. На спорт.

Я не стал спорить с механическим блюстителем порядка.

Бродя по прямым, словно вычерченным по линейке улицам, я не знал, что с меня не спускают глаз соглядатаи службы наблюдения. Я даже не знал тогда, что такая служба есть на планете.

Первое донесение соглядатаев:

Путник прибыл в город Туе. Рост Путника - рост могучего робота. Вооружен. Оружие людям планеты Экз известно. Следовательно, Путник опасен. Первые наблюдения показали, что Путник склонен к отвратительному пороку: к одиночеству.

2. НОЧЬ В ГОРОДЕ ТУВ

Весь день я бродил по городу. Роботы на перекрестках встречали и провожали меня пристальными взглядами, медленно поворачивая блестящие головы. Я устал, ноги болели. Хотелось найти какую-нибудь гостиницу, захлопнуть за собой дверь комнаты, отдохнуть. Но гостиниц на этой планете не было.

Правильные ряды домов. Неотличимые друг от друга подъезды. Одинаковые улицы... Расспрашивать роботов не хотелось: я опасался что-нибудь напутать.

Я ходил по улицам, задыхаясь от обиды и злости. Ведь не каждый день, черт возьми, сюда прилетают люди с иных планет! Так почему никто не подойдет ко мне, не заговорит? Не спросит, откуда я взялся?

На планете должны быть ученые. Неужели даже их не заинтересовал мой прилет? Я казался себе невидимкой: на меня смотрели - и меня не видели...

Ночь наступила, как всегда на оранжевой планете, внезапно. Желтая звезда - солнце - провалилась за квадратные крыши, и все три луны, как огромные лампы, зажглись и застыли в небе. Яркий фиолетовый свет окрасил здания. Тени гигантскими мантиями легли у подножия статуй.

И сразу, будто луны включили все радиостанции оранжевой планеты, водопад звуков затопил улицы. Музыка ревела и свистела, скрежетала и квакала. Музыка, плотная, как вода, стояла над городом.

Я ждал, что теперь-то откроются двери и краснокожие планетяне выйдут наконец на свои фиолетовые улицы. Подышать вечерней прохладой. Перекинуться словечком с соседом. Юноши будут ждать девушек на условленные свидания.

Улицы были по-прежнему пустынны. Изредка небольшие группы планетян переходили из подъезда в подъезд.

Люди смеялись и жестикулировали: трудно разговаривать в музыкальном грохоте.

Музыка буйствовала часа три. Потом минута тишины и - громовой голос прокатился над планетой: "Полночь. Поздняя пора. Людям Экза спать пора!"

Повторять не пришлось. Погасли огни. Исчезли, словно их унесло вихрем, автобусы. Последние прохожие опрометью кинулись к подъездам.

Я застыл посреди улицы. Это странное смешение детского сада с казармой показалось смешным и нелепым, Однако, как известно, в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Надо было решать, где провести ночь.

Моя ракета - единственное место, где я могу выспаться, не думая об опасности. Откидное кресло пилота. Запертый люк. Автоматические детонаторы. Пошатываясь от навалившейся усталости, я двинулся к городской окраине.

Город вымер. Исчезли даже роботы с перекрестков.

Впрочем, вскоре я услышал звонкий металлический стук. Роботы шли от окраин к центру. Каждый по своей улице. Навстречу друг другу. Куда бы я ни повернул - отовсюду ко мне двигался робот.

Я было положил руку на лучевой пистолет, но тут же ее отдернул. Неизвестно, сколько времени придется пробыть на планете. И вряд ли ее обитателям понравится, если они утром найдут на улице вместо могучего робота оплавленный кусок металла. Хватит и тех, двух, у ракеты...

Тяжелые шаги роботов приближались, когда из-за поворота выскочила маленькая человеческая фигура. Она, видимо, хотела перебежать улицу, но, увидев меня, остановилась. Я подошел поближе.

Это была планетянка, женщина. Обитатели планеты носили одинаковую одежду - что-то вроде комбинезона.

Но длинные волосы, белая краска на узких губах... Треугольные глаза удивленно расширились:

- Разве ты не могучий робот?

- Я - Путник...

- Ты - один,- укоризненно сказала планетянка,

- Ты тоже одна.

- Да-да,-согласилась она,-я опоздала...

За углом совсем рядом гремели шаги.

- Пойдем вместе.-Она взяла меня за руку торопливо и доверчиво, как ребенок.

Робот, выйдя на перекресток, увидел нас. Он встал, словно раздумывая: подойти или нет. Я чувствовал, страх сотрясает маленькое тело. Пальцы похолодели, судорожно вцепившись в мою ладонь.

Будь что будет, но я не дам ее обидеть этому механическому болвану!

Робот медленно повернулся, пересек улицу. Женщина прерывисто вздохнула:

- Если б ты был один, могучий увел бы тебя...

- А тебя?

- И меня,- она улыбнулась.- Идем. Здесь недалеко...

Я не знал, что делать. Если я уйду, женщина может повстречать другого робота. И судя по тому, как она боится, ничем хорошим это не кончится. Да и мне, по совести говоря, не очень хотелось объяснять ночным патрулям, зачем и почему я брожу по спящему городу.

Оглядываясь, как испуганный зверек, женщина вела меня по улице.

Желтые двери подъездов освещены тусклой полоской света. Эта полоса, проходя на уровне груди планетянина, рассекает дверь пополам.

Возле одной из таких неразличимо-одинаковых дверей женщина остановилась.

- Ты меня узнала? - спросила у двери женщина.- Это я - Ру.

Полоса стала ярче, словно за дверью зажгли вторую лампочку.

- Я тебя узнала, Ру,- ответил печальный голос,- но впустить не могу. Поздно. Тебя должны увести могучие роботы.

- Заболела Юл,- оправдывалась перед дверью женщина.- Я была у нее. Ты ведь помнишь Юл?

- Я помню Юл,- сказал голос. И после паузы добавил: - Ты одна. Тебя должны увести могучие роботы.

- Я не одна! - закричала Ру. Она потянула меня за руку. Я встал против световой полосы.- Видишь, я не одна. Впусти нас!

Дверь распахнулась. Пустой холл. Узкая лестница.

Я переступил порог, ошалев от этого разговора. На Земле многие дома обслуживают говорящие автоматы. На Земле они - слуги. А здесь?..

Неужели довелось попасть в мир, где машины поработили людей? Разве такое возможно?

Ру прикоснулась пальцами к одной из маленьких дверей, выходящих в холл. Я ждал, что снова возобновятся переговоры, заморгает свет, повторится вся эта идиотская комедия. Слава звездам, дверь не из болтливых, она открылась без предварительного собеседования, и мы вошли.

Комната была квадратной. В центре квадрата стояла правильная окружность стола. Стена украшена цветным портретом идола. Это его изваяния я видел на площадях и перекрестках. Идол начальственно выпучил со стены свои лиловые очи. Черный куб радиоящика. Вдоль стены два продолговатых овала. Судя по размеру - постели. Квадраты низких сидений. Окна в комнате не было: фиолетовый лунный свет проходил сквозь стену, как сквозь стекло.

Жить в этом прямоугольном неуюте можно только из-за сильной любви к геометрии.

Из кувшина, стоящего на столе, Ру налила в чашки что-то похожее на бульон. Вкус заставлял желать лучшего, однако привередничать не приходилось. Я выпил бульон залпом. Плохой, но все-таки ужин.

Ру, будто оправдываясь, сказала:

- Мы живем в этой комнате с Юл. Она заболела. Поэтому я одна. Я не хотела быть одна...

- Одной скучно,- вежливо подтвердил я.

- Ты ничего не понимаешь, Путник. Могучий робот может решить, что я нарочно одна. А это - очень плохо.

У меня, будто после стартовых перегрузок, болело тело. Веки сплиплись от усталости. И какое мне в конце концов дело до странных обычаев на оранжевой планете?

- Надо спать, Ру,- предложил я.

- Да, отозвалась она безучастно.

- Давай ложиться.

- Да.

- На какую кровать мне лечь?

- Все равно.

Продолговатый овал постели эластично прогнулся под моей тяжестью. И сразу погасли лампы под потолком.

Я так устал, что не мог заснуть. Перед глазами вертелась карусель: оранжевые деревья, луны... Я слышал прерывистое дыхание Ру: она по-прежнему сидела у стола.

- Ру,- позвал я,- ложись...

- Нет,- возмущенно заговорила Ру,- я не могу с тобой лечь, я не хочу с тобой лечь. У меня жених...

От злости я даже сел на постели. Этого еще не хватало!

- А кто сказал, что тебе надо обязательно ложиться со мной? - спросил я, стараясь быть спокойным и вежливым.

- Ты - Путник,- всхлипывала Ру,- ты - бродяга с далеких звезд. Радио предупредило женщин планеты, что ты... что тебя надо опасаться...

Я окончательно разозлился.

- Опасаться надо было на улице!

- На улице я так боялась могучих роботов, что про это забыла.

Я понимал, что злиться на Ру глупо. Надо ее успокоить. - Ру, не бойся. Меня тоже ждут.

- Да?

- Меня ждут, Ру. На другой планете. Жена ждет, понимаешь?

- Такая же большая и уродливая, как ты? - заинтересовалась Ру.

- Да,- засмеялся я,- такая же большая. Спи...

Она тоже засмеялась.

Целый день меня мучило любопытство.

Хотелось узнать, кто стоит в городе Тув на бесчисленных пьедесталах?

- Ру,- спросил я,- чей портрет висит у тебя в комнате?

- Верховного Водителя.

Титул мне ничего не объяснил. Поэтому я продолжал:

- Кто это? Глава правительства? Король?

- Нет.

- Бог?

- Нет.

- Так расскажи, пожалуйста,-попросил я,-кто это - Верховный Водитель?

- Верховный Водитель,- голос Ру стал строгим и торжественным,- создал все на планете Экз. Радио, могучих роботов, мудрые машины. Верховный Водитель думает за лас. Он нужнее, чем солнце. Он победил в жестокой борьбе Випов и Эдов. Он велик и могуществен.

- Разве можно одному человеку все изобрести, да еще всех победить? засмеялся я.

- Видеть Верховного Водителя нельзя,- декламировала Ру,- но он разговаривает с нами. По его сигналу планета засыпает и просыпается. Без Верховного Водителя мы погибнем.

- Народ не может погибнуть, если умрет один человек,- возразил я.

- Молчи, Путник. Прошу тебя, молчи!

Ру говорила печально и предостерегающе. Я замолчал. Утром я проснулся от шума. Ревел радиоящик. Это мудрый Верховный Водитель орал свои детские стишки: "Час настал! Уйди, дремота! Люди Экза, ждет работа! Просыпайся, люд! Ожидает труд!"

Второе донесение соглядатаев:

Работница Ру (личный номер 007109) призналась домовому соглядатаю: Путник далеких звезд говорил о Верховном Водителе без должного уважения. Сомневался в мудрости и величии Верховного Водителя. Полагаем: поступить с работницей Ру и Путником согласно справедливым законам планеты Экз.

Примечание. Хотя Путник провел ночь наедине с работницей Ру, обследование показало, что смешение рас не произошло. Это смягчает вину преступников.

3. КРЕСЛО ПРИВИНЧЕНО К ПОЛУ

Я, астронавт, знаю опасности, на которые щедр космос. Радиоактивное излучение, метеорные дожди, магнитные бури, пылевые облака... Планеты, над которыми бушует огненная метель вулканического пепла. Жара, плавящая металлы, и мгновенно убивающий мороз.

Космос величествен, грозен и коварен в своем безразличии к человеку. Но сам человек - единственное мыслящее существо во Вселенной - добр, благороден, смел. Правда, учебники истории рассказывают о войнах, которые опустошали страны, о разбомбленных городах и выжженных селениях. О веках варварства - палачах и казнях, доносчиках и тюрьмах. Но теперь об этом можно прочесть только в учебниках.

Если судить по техническому прогрессу, планета Экз отстала от Земли лет примерно на двести. Наши прадедушки, пожалуй, не только в музеях видели роботов, скопированных со средневековых рыцарей. Наши прабабушки еще катались на автомобилях, у которых было четыре колеса... Наверное, поэтому мне казалось, что я попал в недавнее прошлое человечества. А вынужденная посадка забросила меня не в прошлое и не в будущее Земли, а в сторону: история планеты Экз не повторяла истории Земли.

...На улице ко мне подошел необычно одетый планетянин. Его голубая куртка была разукрашена множеством серебристых шнурков. Так, если верить старинным телефильмам, одевались когда-то гусары и швейцары.

Он произнес торжественно и высокопарно;

- Доблестный Путник далеких звезд, тебя приглашает для дружеской беседы Правитель службы наблюдения.

Слава звездам, наконец ученые заинтересовались моим полетом. Теперь я смогу ознакомиться с планетой пО-настоящему, а не со слов Ру - суеверной и, видимо, необразованной девушки. Я попрошу помощи. Может, здесь есть мощные станции, радиоволны которых смогут пробить ионосферу оранжевой планеты...

- Я давно мечтаю побеседовать с Великими Правителями планеты Экз,ответил я.

Мы сели в круглую машину. Зашипев, она дернулась вперед и помчалась вдоль улицы.

Выехав за город, машина свернула в рощу. Там, укрывшись за высокими деревьями, белело приземистое здание. Машина замерла возле подъезда, над которым трепыхалось голубое; как куртка моего провожатого, знамя. Его пересекал серебряный зигзаг.

Правитель сидел за высоким и длинным, похожим на стойку бара столом. На красной, как помидор, голове ни единого волоса. Он, наверно, немолод, этот Правитель. Треугольные глаза его словно выгорели на солнце - такие они белесые.

Против длинного стола - кресло. С подлокотниками, но без спинки. Когда я усаживался на жесткое сиденье, то заметил, что кресло привинчено к полу. Я не обратил на это внимания...

- Зачем ты, Путник, посетил нас? - спросил Правитель.

Когда он заговорил, я узнал голос, разрешивший мне жить на оранжевой планете.

Я рассказал о вынужденной посадке. Объяснил, что глубоко сожалею, что, защищаясь, изувечил двух роботов.

- Ты разрушил не двух роботов,- возразил Правитель.- Когда ты ушел в город Тув, могучие хотели приблизиться к ракете. Но ты оставил там ловушку: теперь на поляне лежат пятеро бесстрашных...

Верно, уходя, я не выключил детонаторы. Я не хотел лишаться последнего убежища, не хотел найти вместо ракеты искореженную груду металла. Думал, что роботы, получив наглядный урок, не сунутся больше к ракете.

Значит, еще трое. Наверное, они решили, что без меня оружие не сработает, и рванулись в атаку. Бесстрашные железные рыцари. Средневековые идиоты.

- Чем ты хочешь заняться, Путник? - спросил Правитель.

- Я хотел бы встретиться с вашими учеными.

- На планете Экз нет ученых,- последовал надменный ответ.

- Как-нет?-удивился я.-У вас высокий уровень техники. Автомобили, роботы, радио.

- Это создано давно. После победы над Винами и Эдами, когда мы истребили неполноценные расы и племена, ученых не стало. Они больше не нужны планете Экз. Нам не нужны еще более могучие роботы, еще более быстрые машины, еще более громкое радио. Так сказал Верховный Водитель!

Звезды белые и красные, что он говорит! Остановить мысль. Приказать: не смей думать, искать, создавать. Вот почему так несут службу, не зная ни минуты покоя, металлические полисмены...

- Ты напрасно не поверил Ру,- продолжал Правитель.- Она сказала правду. И напрасно усомнился в мудрости Верховного Водителя. Сомнения караются согласно нашим законам.

Ясно. Значит, они подослали Ру. А я, как последний дурак, стал спасать ее от роботов. Все было разыграно: страх и надежда. А я клюнул на наживу, как жадный щуренок.

Правитель службы наблюдения, казалось, читал мои мысли.

- Твоя встреча с работницей Ру случайна. Мы ее не подсылали. Любой, с кем бы ты ни встретился, поступил бы так же. Потому что каждый житель планеты Экз соглядатай. Сначала мы учили рассказывать о соседях. Потом - о друзьях. Затем - о родителях. Правда, мы не сумели добиться, чтобы родители докладывали о детях.

Но это и не нужно. Теперь дети воспитываются в специальных школах становления мыслей. Мы только следим, чтобы у детей были здоровые, нужные Верховному Водителю мысли.

Служба наблюдения правильно воспитала людей. Каждый следит за собой. Обитатели планеты Экз больше не доносят о других. Это - благородные люди с высокоразвитым чувством собственного достоинства. Они докладывают о себе, только о себе, Путник...

Синие губы старика расползлись в довольной усмешке.

- Тебе придется многому научиться здесь, Путник...

Эпоха варварства! Память лихорадочно листала страницы учебника истории. Атилла, инквизиция, Наполеон... Нет, не то. Последняя война. Сумасшедшее лицо фанатика. Косая прядь волос над остекленелыми глазами убийцы. Диктатор одной из стран Европы. Фашизм...

Это случилось в далеком XX веке. Люди тогда уже вышли из эпохи варварства. Они обладали высокой, совершенной техникой. Человек уже летал по воздуху и плавал под водой. Было уже изобретено книгопечатание, радио, ракеты, великолепнейшие сложные машины. Существовало первое в мире рабочее государство...

И вдруг произошло невозможное. Совершенная техника была брошена на истребление людей. Убийцы взлетели на самолетах в небо, убийцы подняли ввысь ракеты и бросили их через Ламанш, начинив взрывчаткой. Убийцы затаились на дне океанов и морей в ожидании жертв.

Радио служило для передачи кровавых приказов, а книги и газеты для оглупления народов...

Неужели это повторилось на оранжевой планете?

Старик не давал времени на размышления.

- Ты отдашь нам свое оружие, Путник, и летучий снаряд.

- Нет,- крикнул я,- никогда!

- Подумай, Путник,- старик даже не повысил голоса.- Может быть, из глупого упрямства тебе придется сейчас умереть.

Я понимал, что это бесполезно, что я не смогу убить человека, но инстинкт самосохранения сработал, и рука рванулась к рукоятке лучевого пистолета.

Надо мной распахнулся люк. Я не успел ни встать, ни отскочить в сторону. Все было рассчитано. Боль обожгла спину...

"Кресло привинчено к полу",- вспомнил я, теряя сознание.

...Черные небеса пролетают за иллюминаторами "Одиссея". Черное космическое небо с алмазными остриями звезд. И вдруг огромный голубой шар заслоняет полнеба. Земля-родина моя, красавица в синем плаще океанов!

Все ближе ее прохладная зеленая кожа с голубыми прожилками рек. Затихающий грохот двигателей. Космодром...

По серым, выжженным плитам бежит к "Одиссею" Мария. А за ее белым платьем неуклюже, как медвежонок, топочет мальчишка. Сын!

А я считал, что больше никогда их не увижу. Мы знали, что "Одиссея" на Земле встретят наши внуки, а может, и правнуки.

Какие там внуки! Теория относительности - выдумка! Ученые ошиблись! Я обнимаю Марию. Я подхватываю на руки сына. Его волосы пахнут солнцем, молоком, хлебом.

Почему я снова в рубке "Одиссея"? Немыслимая перегрузка. Метеоры, дырявя обшивку, врываются в космолет. Словно пули, они проходят сквозь меня. А я еще жив. Вцепившись в штурвал, я веду космолет. К Земле. К Марии. К сыну.

...Холодная вода омывает лицо. Я вижу кувшин, который держит маленькая красная рука. Пятого пальца на этой руке нет.

4. ШКОЛА ОЗДОРОВЛЕНИЯ МЫСЛЕЙ

Оранжевый квадрат пустыни огорожен забором из тонкой проволоки. Ветер пересыпает песчинки, день и ночь шуршит ими на сутулых спинах барханов. Колодезь шахты. Ржавые глыбы руды. Длинные, пузатые трубы место ночлега и отдыха заключенных.

Если быть точным, то надо признать, что слова "заключенный" нет в языке обитателей планеты. Мы именуемся "воспитанниками службы наблюдения". А тюрьма в оранжевой пустыне называется совсем поэтично: "школа оздоровления мыслей".

Как тюрьму ни называй, она остается тюрьмой. За проволочной оградой мерно вышагивают роботы. Идеальная стража. Не спят, не едят, стреляют без промаха. Наилегчайшее прикосновение к проволоке включает радиосирену.

Побег отсюда невозможен. Это мне радостно сообщил Главный Учитель школы оздоровления. Он рассказал, что лучевой пистолет, который у меня отобрали в канцелярии Правителя, не смог облегчить штурма ракеты. Я любезно объяснил Главному Учителю, что для взлома обшивки нужна лучевая пушка. Детонаторы не дадут роботам подойти к ракете, а лучевой пушки на оранжевой планете нет. Главный Учитель не менее любезно заявил, что служба наблюдения не торопится и, когда мне надоест пребывание в пустыне, я сам передам ракету службе наблюдения. С помощью такого оружия, пояснил Главный Учитель, служба наблюдения обезопасит свой народ от пришельцев из космоса, а при необходимости колонизирует другие планеты...

Возмущенный протест не произвел впечатления. Главный Учитель вежливо пожелал мне доброго здоровья и хорошей работы. Он добавил, что готов возобновить переговоры в любой час дня или ночи... Робот личной охраны Главного Учителя передал меня роботу-конвоиру...

День в школе оздоровления мыслей начинается с радиостишков. Только на этот раз к воспитанникам обращается не Верховный Водитель (очевидно, разговаривать с заключенными ниже его достоинства), а Правитель службы наблюдения. Старческий голос, усиленный радиорупорами, гремит над пустыней: "Эй, воспитанник, подъем! Мы в столовую идем!".

Роботы оделяют нас чашкой похлебки. В мутной воде разболтаны аминокислоты, витамины, углеводы... Учитывая мой рост и вес, мне наливают двойную порцию.

После завтрака вновь звучит бодрый радиоприказ:

"Ну-ка, мигом, подтянись! В две шеренги становись!"

Становимся. Нас считают. Потом группами спускаемся в шахту. Узкие коридоры штолен. Кайло, лопата, тачка - каменный век. И равнодушные голоса автоматических весов, на которые мы вываливаем из тачек руду:

"Прошел час, до нормы вам осталось...", "Прошло два часа, до нормы вам осталось...", "Норма выполнена, до конца урока осталось...". Последняя фраза звучит в подземелье редко. Чаще весы сообщают: "Урок кончился, до нормы еще осталось..."

Когда мы наконец вылезаем на поверхность, жадно хватая побелевшими губами воздух, нас встречает ночь. Фиолетовые луны, посвист ветра в песках, мерный лязг железных шагов. И снова радиорупоры потчуют нас несгибаемым оптимизмом: "Все тревоги и сомненья рождены, ребята, ленью. Мы трудились не ленясь, ужин ожидает нас".

Чашка похлебки. Тесные ложа из эластичного пластика. И хотя мы за день устаем так, что у людей не хватает сил даже на перебранку с соседом, радио радостно внушает: "Спи. Ночные разговоры любят лодыри и воры. Честный гражданин планеты мирно дремлет до рассвета".

Так изо дня в день. Гнетущее однообразие. Жестокое равнодушие механизмов. Продуманная, выверенная годами система. Разумное существо превращается в животное: работа, еда, сон, работа, еда, сон...

И никакой надежды на побег.

К несчастью, человек умеет приспосабливаться к окружающему. К несчастью потому, что лучше умереть, чем утратить способность мыслить. Перестать быть человеком.

Я знал, что в оранжевой пустыне воспитываются поэты, которые не посмели ограничить себя воспеванием хорошей работы, крепкого сна и подвигов Верховного Водителя. Что среди горнорабочих есть ученые, чья мысль не пожелала остановиться, повинуясь приказу. Я видел, что здесь, в круглом колодце шахты, в проволочном квадрате тюрьмы, эти люди смирились. Инстинкт сохранения жизни заставил их думать только о необходимом, жить сегодняшним днем.

В редкие минуты отдыха мои рассказы о межзвездных полетах, о субсветовой скорости космических кораблей, о далекой Земле на миг зажигали глаза людей любопытством и вдохновением. Но равнодушный голос автоматических весов или радиоприказ обрывали разговор. И люди снова становились биологическими роботами. Но все-таки я не мог забыть эти редкие минуты вдохновения...

Я все чаще ловил себя на том, что, спускаясь в шахту, думаю только о вечерней чашке похлебки. А подымаясь, мечтаю о забытьи, которое приносит сон. Отчаянье и усталость...

- Ты не смеешь отчаиваться, Путник! Ты не смеешь быть примерным воспитанником службы наблюдения! Ты должен отстоять себя, Путник!

Он не говорил - заклинал. Он вскинул ораторским жестом руку, изрезанную рубцами, в грубых наростах мозолей. Уродливую и прекрасную, как ветка старого дерева, руку горнорабочего. Под морщинистым, безбровым лбом блестели глаза. Это были глаза человека, и я впервые не заметил, что они треугольные.

Зыбкое марево горизонта. Багровое солнце катилось через пески.

- Из оранжевой пустыни невозможно бежать. Здесь смиряются или умирают. Но ты, Путник, не смеешь отчаиваться! - заклинал старик.- Отчаянье - путь к смирению. Молчишь?.. Молчишь? Думаешь, я - соглядатай или сумасшедший? Выслушай меня, Путник...

Я кивнул. Пусть говорит - хуже не будет. Самое страшное уже произошло: моя идиотская прогулка по планете закончилась тюрьмой. Астронавты не могут обыскивать одну планету за другой, чтобы отыскать мой труп. Ведь они считают меня погибшим, а на поиски уйдут годы... Свою ракету для космического разбоя я не отдам. Я сдохну среди этих проклятых песков, а ракета, ощетинившись детонаторами, будет стоять в оранжевом лесу. И никого к себе не подпустят. За это я ручаюсь!

- Я старый человек, Путник. Отец мой еще помнил время, когда радио не выкрикивало примитивных стишков, а Великие Правители называли себя владельцами. Владелец шахт, владелец заводов, владелец домов... Это было очень давно, Путник.

Отец мой - ученый. Он создавал для армии Верховного Водителя роботов солдат. Да, вот этих, которые теперь стерегут нас.

Тогда на планете было три государства, Путник. В лесах за южной границей жили свирепые Випы. И Верховный Водитель торопил ученых: ему нужна была железная армия воинов-автоматов для борьбы с Вилами.

На восточной границе за каменными плоскогорьями стояли редкие города Эдов. Мирный, немногочисленный народ.

Они достигли совершенства в поэзии, живописи, скульптуре. Они верили не в превосходство машин, а в волшебство разума и рук человека.

А в нашей стране начался серийный выпуск военизированных роботов. Механические солдаты, от которых отскакивают пуля и штык, разбили армию Випов.

Верховный Водитель заявил, что Вины неполноценны.

Они, даже побежденные, якобы угрожали цивилизации планеты Экз. По приказу Верховного Водителя Вины были истреблены. До последнего ребенка.

Победить немногочисленных Эдов не составляло труда. Верховный Водитель объявил их вырожденцами, лентяями-народом, который ни во что не верит. Роботы вторглись в мирную страну за широкими плоскогорьями.

Многих огорчило бесцельное истребление. Многие осуждали жестокость Верховного Водителя. И тогда, Путник, оставшиеся без дела роботы-солдаты стали стражами службы наблюдения. Тогда в центре оранжевой пустыни была вырыта шахта, огороженная проволокой.

Верховный Водитель и Великие Правители - так они себя стали называть раскинули огромную сеть соглядатаев. Внушалась, вбивалась, вколачивалась мысль, что любое сомнение в правоте Верховного Водителя и Великих Правителей - измена этой планете.

Доблестью стали считаться слежка и доносы. Желание самостоятельно мыслить, а следовательно, стремление к тишине и одиночеству объявлено самым мерзким пороком. Радио повсюду расставило свои орущие рупоры. Продажная журналистика теперь называется литературой. Какофония - музыкой. Соглядатай стал героем планеты.

Я - старый человек, Путник. Половина моей жизни прошла здесь, под конвоем роботов, которых когда-то создал мой отец. А попал я сюда потому, что, несмотря на приказ Верховного Водителя, продолжал жить как человек, а не придаток машины. Я хотел искупить невольную вину отца перед народом планеты Экз. Я начал конструировать роботов - врачей, учителей, нянь. Не владык, а помощников человека.

Меня арестовали. Чертежи и модели уничтожили.

А донесла на меня собственная дочь. Ей ведь с малолетства внушали, что сомнение в мудрости Верховного Водителя, малейшее неповиновение его приказам - измена, гнуснейший порок, преступление. Порой я даже не сержусь на нее: ведь ее воспитывала служба наблюдения...

- Ты должен помочь моему народу, Путник,-продолжал старый ученый.Роботы - машины. В этом их сила и в этом - слабость. Мы должны перехитрить их...

- А сколько лет Верховному Водителю? - заинтересовался я.- Ведь он вел войны еще при твоем отце...

- Этого никто не знает, Путник. Служба наблюдения объявила, что он бессмертен. Врачи нашли особое средство, которое позволяет Верховному Водителю всегда оставаться молодым...

- И вы этому верите? - изумился я.- Вы - узники оранжевой пустыни, ученые и поэты, изобретатели и исследователи...

Старик, побледнев, боязливо оглянулся.

- Сомнение в бессмертии Верховного Водителя карается смерью, Путник.

Третье донесение соглядатаев:

Поведение и здоровье Путника пока не вызывают беспокойства. Работает, ест, спит хорошо. С охраной и другими воспитанниками вежлив.

Считаем целесообразным дальнейшее пребывание Путника среди воспитанников службы наблюдения. Успешные переговоры возможны после достижения полной безнадежности и отчаянья Путника.

Несмотря на период дождей, загадочное оружие Путника в оранжевых лесах продолжает действовать. При новой попытке приблизиться к летучему снаряду навсегда вышло из строя еще семеро могучих...

5. ДС-00011

- Мы должны обмануть службу наблюдения,- старик говорил еле слышным шепотом, дрожал н оглядывался.- А для этого надо уничтожить одного робота. Только одного, Путник...

Сумасшедший! Ну, конечно, сумасшедший. Какой толк в уничтожении одного робота? А остальные? Да они засыплют нас пулями сквозь прозрачную проволочную ограду!..

- Не смотри на меня так, Путник. Я знаю, что говорю. Ты рассказывал, что в давние времена люди на вашей планете ходили в железных костюмах. И вот я подумал...

Предложение старого ученого сначала показалось мне нелепым и невыполнимым. Но чем больше я думал, тем лучше понимал, что это единственная возможность побега.

Роботы одного роста со мной. Надо "убить" металлического конвоира, не повредив, даже не поцарапав его блестящие латы. Потом "выпотрошить" из него электровнутренности, влезть в железную шкуру, как в скафандр, и затеряться среди стражи. Затеряться и ждать. У роботов, как и у людей, бывают перемещения по службе...

- Во дворце Великих Правителей и Верховного Водителя есть мощная радиостанция,- продолжал чуть слышно старик.- Вход туда запрещен. Но ты прорвешься, Путник...

- Можно каким-то образом заманить робота к линии электропередач,предложил я.- Короткое замыкание па железный корпус, и...

- Думал, не выйдет,-сразу оборвал меня ученый.- У роботов, правда, слабые контуры самозащиты - они солдаты, но к электропроводам они приближаются с величайшей осторожностью. Они их боятся... Роботы знают, что в проводах таится смерть. Электрический ток-единственное, чего боятся роботы на планете Экз...

Понимаешь, Путник,- старик говорил медленно, словно наугад, ощупью подбирался к необходимой мысли.Роботы очень самолюбивы. Более того, они заносчивы и надменны. Их убедили, что люди, а особенно, разумеется, воспитанники этой проклятой школы, слабы, глупы, жалки и ничтожны. Роботы уважают и боятся только службу наблюдения. Ведь запасные части, которые продлевают жизнь роботов, находятся на складах службы наблюдения...

Самолюбие и самоуверенность роботов надо использовать. Если наш железный владыка вдруг почувствует себя оскорбленным, резко повысится напряжение в электромозгу. Пробой изолятора...

Для робота это примерно то же, что для человека лопнувший кровеносный сосуд. Только вот обидеть робота трудно - он слишком презирает нас, чтобы обращать внимание на человеческие слова и насмешки...

Кожа у него ведь не просто толстая,- грустно пошутил мой собеседник,железная...

- А если какая-нибудь игра, ну, к примеру, в загадки...

- Загадки - ерунда, - отозвался ученый. - Робота этим не заинтересуешь. Игра - дело другое. Но в каждой игре есть своя логика. А роботы, никогда не забывай этого, Путник, мыслят быстрее и логичней людей.

Значит, нужна игра азартная, интересная и нелогичная. Игра, требующая интуиции, а не последовательных, продуманных решений...

- Карты! Старая земная игра.

Старик потребовал объяснений. Внимательно выслушал. Покачал головой.

- Вряд ли. Однако надо попробовать. Беда в том, что, если робот одержит победу, его презрение возрастет. Ко всем людям и к тебе, Путник..

...Робот ДС-00011-раздатчик пищи. Он давно находится в оранжевой пустыне, и, наверное, гнетущее однообразие надоело роботу. Ведь в его мозгу заложено гораздо больше информации, чем необходимо для ежедневной выдачи чашек с похлебкой. К тому же ДС-00011 после ужина на час-другой задерживается в столовой...

Карты мы изготовили без особого труда. Из ящика, в котором доставляют инструменты в шахту, старик украл лист белого, тонкого пластика упаковочный материал. Рыжая руда и кусочки сажи послужили красками. Карточные дамы, нарисованные мной, конечно, не блистали красотой, а короли не поражали почтенным возрастом и несокрушимым здоровьем. Но различить их можно было без особого труда.

Трудность была в другом. О сложных карточных играх, которыми когда-то увлекались на Земле, о преферансе и покере я знал только понаслышке. Единственная игра, вспомнить которую мне удалось,- подкидной дурак. Старому ученому понравилось название. Но научился он этой игре, к нашему общему огорчению, легко и быстро. Однако выбора не было, и мы решили рискнуть.

Вечером, быстро выхлебав ужин, воспитанники разошлись. Робот помедлил несколько минут и, видя, что мы чего-то ждем, заявил:

- Второй порции никто не получит. Не полагается.

- Мы не собираемся просить у тебя вторую порцию, Доблестный Страж Три Ноля Одиннадцать,- подобострастно сказал старый ученый.- Я и мой друг Путник -пришелец с далеких звезд...

- Знаю,- прервал робот,- государственный преступник особой важности. Отказывается открыть планете Экз свою военную тайну.

- Ты все знаешь, могучий,-подтвердил старик,- Путник обучил меня игре, которой увлекаются люди на его далекой планете. Но играть нам негде: утром и днем работа, а вечером - только у тебя светло и тихо...

- До голоса разрешаю,- заявил робот.

- До какого голоса? - не понял я.

- До голоса Правителя службы наблюдения. До приказа: "Спи!"

- Спасибо тебе, Доблестный Страж Три Ноля Одиннадцать,- поблагодарил я робота.- До голоса мы, наверно, успеем.

Мы сели так, чтобы никто не мог войти в столовую незамеченным. Я перетасовал самодельную колоду. Старый ученый, как заправский картежник, укрылся за раскрытым веером карт. Началась игра.

Сначала казалось, что все затеяно зря. Робот неторопливо убирал чашки, гремел ими на железных полках. Потом встал в открытых дверях. Фиолетовый свет блестел на его латах, огромная тень доставала головой потолка. Он даже не оглядывался, а мы, вымученно улыбаясь, шлепали картами по нечистому столу. Унизительно и позорно чувствовать себя глупее машины.

Постояв у порога, робот неторопливо приблизился к нам. Со стороны это, наверное, выглядело забавным.

Я астронавт, которому запрещено без специального разрешения общаться с разумными существами иных миров, азартно обыгрываю старого сгорбленного планетянина.

А за нашей игрой внимательно наблюдает сквозь треугольные вырезы спущенного забрала средневековый рыцарь.

Из его блестящего шлема вместо барсучьего султана или страусовых перьев торчит штырь радиоантенны.

ДС-00011 молчал. Я ждал, что с минуты на минуту прозвучит сентенция Правителя службы наблюдения о вреде ночных разговоров и пользе сна. Но расчет старика оказался правильным. Робот положил на колоду карт железную руку и потребовал:

- Объясни!

Он выслушал мою короткую лекцию о подкидном дураке. Спросил:

- Если кто на твоей планете проиграет, он считается дураком?

- Да.

- Хорошо. Я тебя обыграю, Путник.

Надо прямо сказать, что кибернетики планеты Экз не обидели ДС-00011 памятью. Он помнил все карты, все комбинации, помнил, у кого какие козыри. И он выиграл. Заставив принять меня свои последние карты - козырную девятку и короля, робот заявил мне:

- Дурак! - И старому ученому: - Дурак!

ДС-00011 не ругался, он, согласно правилам игры, констатировал факт.

Вторая, третья, четвертая партия. Как мы ни старались обыграть машину, у которой такие великолепные блоки памяти, это было невозможно.

Когда раздался радиоприказ, робот сказал:

- Идите спать,- и прибавил: - Дураки.

И это было очень обидно.

Я не изучал специального курса психотехники. Поэтому мне трудно судить о результатах этого вечера. Но старик сказал, что все прошло хорошо. Главная удача в том, что ДС-00011 игра понравилась. Выигрыш, правда, польстил самолюбию робота, и он еще сильнее уверовал в свое превосходство. Но если теперь мы сумеем подготовить для робота что-нибудь неожиданное, обида усилится удивлением. "Чем более самолюбив робот, тем острее чувствует он оскорбление",- поучал меня ученый. Но откуда я возьму это "неожиданное", этот, будь он трижды проклят, удивительный, небывалый сюрприз?

Тщетно я рылся в памяти. Кто мог прежде подумать, что мне в космосе понадобятся земные игры людей далекой эпохи? Некоторые вспоминались: крокет, домино, лото, орлянка... Но все это явно не годилось.

Как ни странно, нужную игру подсказали мне автоматические весы. Когда я вывалил на них очередную тачку руды, часы заявили: "Прошло два с половиной часа, до конца нормы осталось двадцать одно..."

Ну, конечно же,-двадцать одно! Очко!-Карточная игра, которой увлекались в давние времена социально опасные люди - жулики и воры. Эта игра азартна. Быстрый темп, чередование проигрыша и выигрыша, удачи и неудачи. Мгновенная смена эмоций и, следовательно, мгновенная смена напряжений в электромозгу нашего металлического партнера.

Я объяснил правила игры своему ученому другу.

- Примитивно,- поморщился старый кибернетик.

Я предложил сыграть. На похлебку, как когда-то играли в тюрьмах. Старик взял карту, недоверчиво улыбаясь. Опомнился он, проиграв завтраки и ужины на месяц вперед. И мне пришлось убеждать потрясенного неудачей старика, что я не возьму у него ни одной выигранной чашки похлебки.

- Опасная игра,-сказал старик,-но это, пожалуй, то, что нужно. Полное отсутствие логики расположения карт в перетасованной колоде. Рассчитать нельзя, можно ориентироваться только на эмоции: предчувствие, веру, гадательные предположения.

По неподвижному лицу робота нельзя догадаться о мыслях и намереньях, поэтому, когда я предложил ДС-00011 сыграть в карты, он ответил не сразу. Казалось, что стук моего сердца может услышать даже стража за проволокой.

- Вы опять будете дураками,- наконец самодовольно сказал робот.

- Это другая игра, Доблестный Страж Три Ноля Одиннадцать,-объяснял старик.-Она примитивна. В эту игру на далекой планете играют дети...

- Проигравший считается дураком? -не дал закончить объяснения робот.

- Да. Считается, что он дурак даже среди детей.

- Правила?

Я рассказал.

- Карту!

Я остановился на семнадцати. У старика - двадцать три - перебор. У робота - две десятки.

- Дураки даже среди детей,-заявил нам ДС-00011.

Вскоре счастье изменило роботу. Он стал волноваться. Когда у него было мало очков, ДС-00011 барабанил железными пальцами по столу. Этот нервный стук был для меня сигналом - рискнуть, взять еще карту... И нет ничего удивительного, что робот проигрывал. И каждый раз я не забывал сказать ему:

- Ты - дурак. Даже среди детей.

Прозвучал радиоприказ: "Спи!" ДС-00011 не обратил на него внимания. Он проигрывал. Он мечтал отыграться. Он, как тысячи незадачливых игроков, пытался угадать, понять, запомнить чередование карт в колоде. Самолюбие робота жестоко страдало. Электрические провода в его мозгу перегревались. Он погиб неожиданно, перегорел, как электроутюг.

Дальнейшее - просто. Ученый хорошо разбирался в роботехнике. Нажимая на какие-то рычаги, он раздвинул стальную оболочку робота, как раздвигают панцирь вареного рака. Старик, кряхтя и задыхаясь, вытаскивал из металлического костюма уйму каких-то шарниров, реле, метры перепутанного провода.

Все эти электровнутренности я зарыл глубоко в песок, возле столовой. Затем облачился в латы ДС-00011. Эти цифры были выгравированы у робота на груди и спине. Ходить в железном костюме тяжело, но я когда-то неплохо переносил перегрузку. Даже при разгоне космолета, который обычно проводит автопилот, я никогда не терял сознания.

- Пройдись еще раз,- попросил старик.

Я прошелся.

- Медленнее. Более степенно и важно.

Я прошелся медленно, степенно и важно.

- Теперь ничего. Скажи что-нибудь.

- Тебе пора спать! - Мой голос, замкнутый между забралом и металлическими захватами воротника, звучал глухо, как в подземелье.

- Похоже,- сказал, явно сомневаясь в этом, старик. Он хотел меня подбодрить.- Однако лучше говорить поменьше.

- Разумеется.

- Рычаги, чтобы снять шлем и нагрудник,- на правом боку. Твое место в случае тревоги, место ДС-00011,возле главных ворот. Задача робота: не допустить прорыва воспитанников к воротам.

- Помню.

- Будь осторожен, Путник. Не забывай, что ты ДС-00011.

Стараясь ступать, как меня учил старик, важно и медленно, я подошел к воротам. Свет сильных ламп дрожал и переливался на моем панцире. Робот, охранявший выход, неторопливо и молча отодвинул массивную дверь.

Четвертое донесение соглядатаев:

...Следов подкопа под изгородью или перерезанной проволоки не обнаружено. Роботы в ту ночь были на местах, радиосирена в исправности. Необъяснимый побег Путника зародил в страже сомнение в своем превосходстве и могуществе. Объявлен всепланетный розыск...

Пятое донесение соглядатаев:

...Известие о побеге вызвало нежелательные толки.

О Путнике говорят со страхом и уважением...

Шестое донесение соглядатаев:

...Сегодня ни один обитатель планеты не явился к домовому соглядатаю с рассказом о своих неблагонадежных мыслях и разговорах. Не доносят и друг на друга. Домовые и квартальные соглядатаи встревожены...

6. Я ДЕЛАЮ КАРЬЕРУ

Радиосирена истошным воем вспорола воздух сразу же после завтрака. Тревога! Я бросил немытые чашки и полупустой котел с похлебкой. Скорей! Я стою на боевом посту возле главных ворот. В заключенных я стрелять не смогу, в роботов стрелять бесполезно...

Однако воспитанники и не рвутся к воротам. О чем-то оживленно переговариваясь, они бродят по песку. На работу никто не торопится. Да их и не посылают. За проволокой в ожидании замер железный ряд Доблестных Стражей.

Так прошел день. К вечеру прибыл сам Великий Правитель службы наблюдения.

Он шел вдоль проволоки, коротконогий, багровый, плешивый, злой. За ним шагали помощники в голубых куртках и роботы личной охраны. А сзади всех семенил Главный Учитель школы оздоровления мыслей. От его обычной, спокойной надменности не осталось и следа.

Что они искали? Правитель шел вдоль проволоки, как охотничья собака. Казалось, он даже принюхивается к песку. Правитель, видимо, искал мои следы. Он уже не верил ни роботам, ни соглядатаям. Он проверял свою гвардию сыска и стражи. Пускай, ничего он не найдет...

Обойдя проволочную ограду, Правитель со своей свитой вновь появился у главных ворот. Здесь он остановился, прижав растопыренные пальцы к жирной груди. Ходить пешком он отвык: я слышал прерывистое, астматическое дыхание.

- Где этот тупица?- спросил, отдышавшись, Правитель.

Всесильный Главный Учитель, видимо, не сомневался в том, кого так называет Правитель. Торопливо подбежал, согнулся в низком поклоне. Испуганно вздрогнул, почувствовав на плече металлическую руку робота личной охраны Правителя.

- Тупица,- повторил Правитель.- Сам тупица и соглядатаи твои - тупицы. Доносили: здоров, вежлив, хорошо спит... Болваны! Да ты понимаешь хоть, что произошло?

- Государственный преступник будет пойман,- пролепетал Главный Учитель.- Он слишком заметен. Его обнаружат в любом месте планеты.

- А вдруг Путник стал невидимым? А может, он летает по воздуху? сказал Правитель.- Ведь это существо с другой планеты. Нам неизвестны его возможности и намеренья. Неизвестны, понял? А ты считал Путника обычным воспитанником. Давал ему двойную порцию. Хвастал, что скоро он придет в отчаянье и все расскажет. Тупица! Я пришел в отчаянье, а не Путник. И клянусь Верховным Водителем, ты тоже придешь в отчаянье!

Голубые куртки засуетились, испуганно шарахнулись в стороны. Робот личной охраны швырнул Главного Учителя на песок, короткий ствол ружья наклонился, словно сам отыскивал жертву.

- Погоди, могучий,- закричал Главный Учитель и пополз к ногам Правителя.- Двадцать лет службы! Первый побег! Никогда больше не повторится!..

- Что верно, то верно,- Правитель отступил от торопливо ползущего к нему человека,- больше никогда не повторится.

Выстрел. Главный Учитель ударился лицом о горячий песок. Раскинув руки, прижав разбитую голову к потемневшему от крови песку, он еще долго сучил ногами, будто хотел зарыться, спрятаться, уйти в глубь планеты. Даже после смерти он боялся Великого Правителя. Потом перевернулся набок, треугольные глаза остекленели, и он затих, подтянув колени к подбородку.

Я покачнулся, на миг теряя сознание. Первый раз в жизни я видел человека, убитого по воле другого человека. Не жалость, а какой-то темный, неосознанный ужас захлестнул меня. Варвары сбежали из прошлого! Они стояли передо мной. Повелевали. Управляли планетой. Бросали в тюрьмы ученых. Расстреливали. Они вывернули наизнанку высокие понятия о долге, совести, чести. Они запутали, оболванили, оглушили народ, руками которого были созданы великолепные машины. Они даже машины заставили следить, доносить, убивать. И пусть, если придется вернуться на Землю, меня трижды судит Совет Межпланетных Связей, я все равно не могу быть только очевидцем, только свидетелем, только разведчиком космоса.

Я здесь, значит, я отвечаю за все. За все убийства, за все несправедливости, за все муки людей. Отвечаю, ибо я - человек, разумное существо...

- ДС-00011, ДС-00005, подойдите к Правителю службы наблюдения!

Зачем? Что ему нужно? Неужели они догадались? Мои ноги, тяжелые от металлической обуви, кажется, вросли в песок. Нужно было сделать величайшее усилие, чтобы сдвинуться с места. Слава звездам, лицо мое укрыто блестящим забралом.

- ДС-00011-раздатчик пищи, ДС-00005-смотритель работ,-представил нас Правителю юркий человечек в голубой куртке.

- Вы хорошо запомнили Путника? - спросил Правитель.- Походку, голос, лицо? Вы должны хорошо знать бежавшего государственного преступника. Ты кормил его, ты - водил на работу.

- Помню его, хозяин,- сказал ДС-00005.

Я кивнул металлической головой.

Правитель помолчал. Он внимательно разглядывал нас своими треугольными глазками. Если он догадается...

Я покосился на короткий ружейный ствол, торчащий у меня из-под правой руки...

- Я удостаиваю вас великой чести, могучие роботы, - торжественно заговорил Правитель.- Вы будете первыми и единственными Бессмертными Роботами планеты Экз. Даже если вы испортитесь больше, чем наполовину, служба наблюдения всегда найдет для вас запасные части. Понятно?

- Да, хозяин,- восторженно проревели мы. Я, разумеется, старался реветь потише, чтобы железный коллега заглушил мой голос.

- Но, кроме великой чести, на вас возлагается и великая ответственность,- продолжал Правитель.- Ты,ткнул он короткой рукой в грудь ДС-00005,- будешь охранять меня. Всегда, везде. Днем и ночью. И, если увидишь Путника, убьешь его! Ты,- обратился Правитель ко мне,- будешь стеречь комнату, из которой Верховный Водитель говорит с народом. Никто, кроме меня, не может войти туда. Ты будешь Бессмертным Роботом Ноль Один, Хранителем Белого Рычага с Круглой Пломбой. Все понятно?

- Да, хозяин.

- Отличить роботов знаками их великих достоинств, - распорядился Правитель.

Юркий человечек в голубой куртке залепил цифры, выгравированные на моем панцире, пластиковым квадратом со светящимся знаком БР-01.

Второй пластиковый квадрат мне наклеили на спину.

На груди моего соседа засветилось БР-02.

- Бессмертный Робот Ноль Два, ко мне в машину,- приказал Правитель.- А этого немедленно доставить на везделете во дворец Верховного Водителя. Показать Рычаг с Пломбой. Объяснить обязанности...

Мы ехали по оранжевой пустыне. Солнце накалило латы. Я вспотел. Зудело и чесалось тело, но добраться до него сквозь железный костюм я, разумеется, не мог.

Когда я измучился настолько, что даже перестал ощущать на себе липкую рубаху, истлевающую от соли и зноя, голубая куртка, обернувшись, сообщила:

- Город Ок.

Ок был похож на Тув. Такие же безглазые дома, такие же безликие улицы. Города были схожи, как две капли воды. Две капли. О, если бы сейчас поймать пересохшими, растрескавшимися губами хоть одну каплю!

- Дворец Верховного Водителя... Слышишь, БР-01?

- Да, хозяин.

7. СЛУШАЙ, ЗЕМЛЯ!..

Дворец Верховного Водителя не оправдывал своего пышного названия. Я не увидел ни мраморных лестниц, устланных цветастыми коврами, ни бесчисленных колонн, изукрашенных резьбой. Словом, всего, что связано по курсу истории с понятием дворец.

Дворец Верховного Водителя - большое здание с множеством длинных коридоров и квадратных комнат, по которым целый день сновали и в которых работали чиновники. Удивляло только одно: в маленьких комнатах гнулись над какими-то таблицами пять-восемь чиновников.

А в больших, как правило, восседал один. И стол перед ним всегда пустой. Иногда этот чиновник выходил из своего большого квадрата и начальственно покрикивал на сидящих в тесноте. И они виновато горбились под надменным прищуром его треугольных очей.

Верхний этаж дворца занимает зал заседаний Великих Правителей с подсобными помещениями: комнатами приятных бесед, буфетом, ванными... И большой холл, в который выходит только одна дверь. Ее пересекает массивный рычаг, изготовленный из неизвестного на Земле белого металла. Сбоку - на витом золоченом шнуре большая пломба.

Сюда никто не заходит. Обычно из-за двери звучит малоприятная для моего слуха музыка. Утром и вечером доносится голос Верховного Водителя. Он читает стихи о том, что пора вставать или, наоборот, о необходимости немедленного сна. Каким образом Верховный Водитель проникает в комнату, где другой вход в нее, я пока не знаю.

До моего появления верхний этаж во дворце - точнее, дверь с рычагом и пломбой - охранял робот ДС-0043. Теперь мы сторожим рычаг вдвоем. Обязанности простые - убить каждого, кто попытается открыть заветную дверь. Если появится Путник, стрелять без предупреждения. Узнать Путника должен, разумеется..

Вечерем, когда последний чиновник покинет дворец и все входы и выходы займут роботы наружной охраны, я обхожу верхний этаж. Это, правда, не входит в мои обязанности. Но без вечернего обхода мне не выдержать роли робота. Я проникаю в буфет, благо он не запирается. Набираю снеди и запираюсь в ванной. Там я с наслаждением снимаю с себя панцирь и шлем, выбираюсь из железных штанов и ботинок. Умываюсь, ем, разминаю мускулы.

Это - короткий отдых. Потом снова, как улитка, влезаю в твердую оболочку. Важно и неторопливо возвращаюсь на свой боевой пост. Мой механический подчасок меня ни о чем не расспрашивает. Очевидно, он считает, что я по вечерам проверяю, не спрятался ли где Путник. Местонахождение Путника мне известно точно, я знаю, что он неожиданно появиться не может, и я спокойно засыпаю внутри металлического костюма. Сплю, конечно, стоя, привалившись плечом к стене.

Я не тороплюсь. Поспешность в моем положении - смерть. Когда я начну действовать, у меня будет всего один шанс из ста, а у моих противников девяносто де вять. Нужно продумать и выверить каждый будущий шаг, каждое движение, чтобы не споткнуться на какой-нибудь мелочи.

Ведь я теперь в ответе не только за свою жизнь. Я должен спасти старого кибернетика и его друзей - ученых, поэтов, философов, которых держат в оранжевой пустыне. Я должен помочь Ру, которая донесла на меня и себя, думая, что это ее долг. И другим, таким же, как Ру,обманутым и запуганным, трудолюбивым и по-своему честным. Я должен помочь народу оранжевой планеты.

Я должен... А я один, как перст...

Радиостанция, о которой мне рассказывал старый ученый, несомненно, находится за дверью с белым рычагом. Надо войти туда ночью, когда во дворце никого нет. Попытаться установить связь с Землей...

Легко сказать - войти. А мой железный коллега, который ни на секунду не отлучается от двери? Мало того, он стоит возле сигнализации - нажмет кнопку, и роботы внешней охраны прибегут к нему на помощь.

Я перебрал тысячи вариантов нападения на Доблестного Стража Два Ноля Сорок Три. И все они никуда не годятся. Пуля не пробьет его латы. Послать куда-нибудь ДС-0043 я не могу: он мне не подчиняется. Драться? Он, несомненно, сильней меня...

Обычно мы стоим молча. Разговаривать нам не о чем. Инструкция предельно ясна. А личных дел у нас нет и быть не может: ведь мы - машины. И все-таки какие-то мысли бродят в его железной башке. Сегодня робот спросил:

- Ты видел Путника?

- Да.

- Какой он?

Почему это заинтересовало робота? Рвение часового, который хочет больше знать о предполагаемом враге? Желание чем-то занять мозг, давно не получавший информации? Попытка завязать со мной дружбу? (Кто его знает вдруг роботы не чужды стремления обзаводиться приятелями?) Просто провокация?

В моем положении надо ждать всего. И быть готовым к самому худшему. Поэтому я ответил, будто рапортовал начальству:

- Государственный преступник, Путник далеких звезд, достигает роста могучего робота. Волосы светлые, глаза - голубые, маленькие, овальные...

Казалось, ДС-0043 чем-то взволнован. Он несколько раз переступил с ноги на ногу, потом подошел ко мне.

- Говорят, он тоже робот.

Сердце у меня заколотилось и упало куда-то вниз, в железные башмаки.

- Он не может быть роботом,- я старался не выдать себя взволнованным дыханием.- Путник не металлический, он - мягкий, как люди...

- Может быть, на других планетах роботов делают не из железа, а из пластика? - предположил ДС-0043.

Я молчал. Будь я проклят, если буду продолжать разговор о Путнике-роботе. Одно неосторожное слово, и я проговорюсь.

ДС-0043, не дождавшись ответа, сказал:

- Человек никогда не сможет обмануть могучего робота. А Путник сумeл. Он прошел без воды через оранжевую пустыню. Человек этого не может. Значит, Путник робот...

Возразить трудно, логика безупречная. А может быть, не возражать? Объявить себя Роботом далеких звезд? Поднять восстание роботов? Чушь! Такого не бывает. Роботы - мыслящие машины. И точка. Восстать они не могут. А вдруг...

- Ты давно охраняешь Белый Рычаг? - спросил я.

- Давно.

- Когда-нибудь видел, что за этой дверью?

- Нет.

- А если посмотреть?

ДС-0043 отшатнулся от меня, стал возле сигнализации. Только тогда ответил:

- Если будет сорвана Пломба, нас размонтируют.

Мы больше не разговаривали. Смерть есть смерть, и агитировать робота бесполезно. Жертвовать собой умеет только человек.

Наконец я придумал, как снять ДС-0043 с поста. Робот даже не успеет подать сигнал тревоги внешней охране.

Я только не был уверен, что сам останусь жив после этого.

Другого выхода нет. Надо рисковать. Рано или поздно заметят, что в буфете исчезают продукты. А роботы не едят. Заметят мои путешествия в ванну. А роботы боятся воды. Заметят - и я погибну. Причем без всякой пользы...

Ночь. Я вернулся из своей обычной экспедиции в буфет. ДС-0043 стоял, как всегда, у своей кнопки.

- Путник не робот,- сказал я, будто вдруг меня осенило.

- Почему?

- Путник ел в оранжевой пустыне. Я сам выдавал ему пищу,- я переминался с ноги на ногу, словно разговор меня очень взволновал (прикидываться было нетрудно: я на самом деле сильно волновался). Подошел к Доблестному Стражу.

- Может быть, на других планетах роботы едят? - неуверенно предположил ДС-0043.

- Роботы нигде не едят,- сказал я и положил железную руку ему на плечо. Другой рукой я сорвал изоляцию с электропровода, который был натянут над узкой

дверью.

...Не знаю, сколько времени мы пролежали на полу,

рядышком, как родные братья. Робот, убитый коротким замыканием, и я, контуженный ударом тока. Напряжение, слава звездам, было небольшое, иначе бы я не выжил.

С трудом встал. Мышцы болели так, будто мясо отрывалось от костей. Я держался за рычаг, чтобы не упасть, и у меня не было сил его повернуть.

Вцепившись в рычаг двумя руками, я наконец дернул и порвал золоченый шнур. Ударом плеча вышиб дверь. Шагнул через порог.

Ну, конечно, другого входа нет. Верховного Водителя планеты Экз заменяла мощная радиостанция и магнитофон с часовым механизмом.

Первое - связь с Землей. Я надеялся, что роботы. внешней охраны не ворвутся в здание без сигнала тревоги. Однако они могли оказаться более сообразительнымии менее дисциплинированными служаками, чем я предполагал. Надо торопиться. Отрегулировав передатчик, я наклонился к микрофону:

- SOS! Слушай, Земля! - Я начал с древнего межпланетного сигнала, чтобы все радиостанции в космосе замолчали и настроились на мою волну.Слушай, Земля? Космолеты, находящиеся вблизи созвездия Эридана! Говорит планета БА-117. Говорит разведчик "Одиссея" Тванд. Планета БА-117 обитаема. Отношение к землянам враждебное. Будьте осторожны. Жду помощи.

Я знаю, что созвездие Эридана лежит в стороне от проторенных космических дорог.

Но древний сигнал человека, зовущего па помощь, дойдет до Земли. Мои слова летят сейчас через черные пространства космоса, и астронавты решают, кто из межзвездных кораблей ближе к оранжевой планете...

Теперь обращение к обитателям планеты Экз:

- Слушайте все! Говорит дворец Верховного Водителя. Верховный Водитель мертв. Он давно умер. Именем Верховного Водителя правят бесчестные люди. Богатей, палачи и соглядатаи.

Люди! Не бойтесь службы наблюдения. Не доносите друг на друга! Не рассказывайте соглядатаям о себе!

Я, Путник далеких звезд, говорю вам: верьте друг другу, помогайте друг другу!..

А теперь, чтобы вы хоть несколько дней подумали над моими словами в тишине, я ломаю радиостанцию. Передача закончена.

Я отключил ток. Железными кулаками крушил хрупкие радиодетали. Не успокоился, пока рация не превратилась в осколки битого стекла и мешанину порванных проводов.

Затем я втащил в комнату Доблестного Стража Два Ноля Сорок Три. Соединил шлем робота с электропроводами. После этого дал сигнал тревоги.

Вслед за роботами в комнату вбежал человек в голубой куртке, который привез меня из оранжевой пустыни.

Я показал ему на ДС-0043.

- Он взбесился, хозяин. Я убил его.

- Поздно ты убил его, робот...

Расследования не было. Думаю, что службе наблюдения теперь не до меня. Я брожу по городу Ок. Изредка нахожу пищу. Чаще голодаю. Ослаб. Жду помощи. Слышишь Земля?

Седьмое донесение соглядатаев:

Роботы ушли из оранжевой пустыни. Еретики, фантазеры, враги порядка затерялись среди жителей планеты...

Восьмое донесение...

Матери требуют вернуть им, детей из школ становления мыслей. Разгромлено две такие школы. Задушено семнадцать соглядатаев...

Д с в я т о е...

Люди в одиночку и даже по ночам выходят на улицы. Большинство роботов не обращают на это внимания.

Д е с я т о е...

В городе Ок роботы захватили склады запасных частей. Объявили себя бессмертными. Считают Путника Роботом далеких звезд. Отказываются выполнять приказания службы наблюдения.

Одиннадцатое и последнее, принятое и расшифрованное космолетом "Сибирь"

Летучий снаряд опустился возле города Ок. Пришельцы увезли к звездам Бессмертного Робота Ноль Один. Летучий снаряд Путника, оставленный им возле города Туе, уничтожен пришельцами.

Ходят слухи, что БР-01 и есть Путник, который бежал из оранжевой пустыни.

Рабочие организуют комитеты самоуправления. Роботы планеты Экз бездействуют...

Приложение. "Фамилия мне не известна…"

От редакции

Рассказ «Фамилия мне неизвестна…» был опубликован в первом номере журнала «Уральский следопыт» за 1971 г. В том же году в сборнике «За завесой времени» (Магаданское книжное из–во) был напечатан рассказ «Неизвестный герой». За исключением некоторой стилистической правки, главное — и достаточно серьезное — отличие между этими двумя вариантами заключалось в завязке сюжета. Именно это заставило нас взять в сборник оба тек¬ста. Правда, сказать, какой из вариантов был первичен, мы не можем, поэтому взяли за основной книжный текст (поскольку, как правило, подготовка и выпуск книги — процесс в то время долгий, и рассказ должен был очутиться в портфеле издательства раньше, чем в редакционной почте журнала).

Фамилия мне не известна

«…В бою у мельницы на высоте 319,25 особо отличилась третья рота. В течение дня она отражала атакующие, много превосходящие ее по численности силы противника. Поддерживаемая огнем полковой батареи 45–миллиметровых пушек, рота удержала высоту. Противник не смог прорвать левый фланг полка.

Командир роты, младший лейтенант, — фамилия мне неизвестна, документы о его назначении должны быть в штабе полка, — будучи раненым, до подхода подкреплений лично, огнем автомата сдерживал наступающего противника.

Ходатайствую о посмертном награждении младшего лейтенанта орденом Отечественной войны И степени/

Командир 1–го батальона капитан ВАСИЛЬЕВ.

7 февраля 1945 года». Это донесение, написанное на желтом, выцветшем от времени листке бумаги, было последним архивным документом, прочитанным мною — в который уже раз — там, в двадцать третьем веке. Я ждал вызова от профессора, научного руководителя моей работы. И в ожидании неторопливо перебирал скопившиеся на моем столе документы —Выписки, копии, немногие подлинники.

Я — историк. Узкого профиля. Моя профессия — вторая мировая война. Человечество помнит, ценой какой крови люди легендарных сороковых годов спасли Землю от фашизма. И поэтому наш век должен знать, как это было, знать во всех подробностях.

Я люблю то далекое время, Помню наизусть и боевой устав пехоты, и песни тех лет.

Бой шестого февраля 1945 года на высоте 319,25 продолжался всего один день и не был, вероятно, выдающимся событием в истории войны. Рядовой день, рядовой бой… Выбрал же я его потому, что года два назад в одном из архивов — он был обнаружен совсем недавно, и я помогал приводить его в порядок — совершенно случайно наткнулся на донесение капитана Васильева. Оно заинтересовало меня, мне захотелось узнать больше. Узнать, как звали младшего лейтенанта, погибшего шестого февраля 1945 года. Узнать, кто он, этот герой высоты 319,25, каков он, молод или в зрелом возрасте, кем был до войны, где и как воевал до последнего своего боя…

Я переворошил — листок к листку — весь архив, нашел немало других документов, имевших отношение к бою на высоте 319,25 и к третьей роте, отличившейся в этом бою. Но имени младшего лейтенанта я так и не узнал. Не помогли мне ни поиски в других архивах, ни консультации у ведущих специалистов по истории второй мировой.

Тупик… Он наглухо замкнулся передо мной. До того самого дня, когда профессор, руководивший моими поисками, произнес, загадочно улыбаясь:

— Радуйтесь, Бобров! Как говорили в те далекие дни, вам — везет… — И, помолчав, объяснил: — Институту дают командировку в двадцатый век. Одну–единственную.

Это было три месяца назад.^А теперь я ждал сообщения — утвердил ли Ученый совет мою командировку.

Я много слышал о первых путешествиях во времени, знал, что вот уже год, как из стадии проб они перешли в стадию первых изыскательских рейсов. Знал и то, что добиться командировки в прошлое — очень трудно. Кроме колоссального расхода энергии, которая нужна машине дня прорыва временного пояса, это еще связано с риском. Задержишься сверх рассчитанного — и можешь навсегда затеряться в прошлом…

Экран на Стене осветился.

— Вас вызывают, Бобров, вас вызывают, — забубнил автомат.

Я нажал кнопку приема.

— Слушаю.

Профессор улыбался во весь экран:

— Командировка разрешена. Срок — с шести утра до пяти вечера 6 февраля 1945 года.

— Спасибо! — произнес я взволнованно и встал.

— Благодарить будете потом, сказал профессор. — Это не прогулка на Марс, это опасно…

Дорога была гладкой, наезженной. И, несмотря на мороз, снег даже не поскрипывал под сапогами. Ковш Большой Медведицы указывал рукоятью прямо на Землю. В предрассветных сумерках ярко горели окна дома, к которому сходились линии проводов, да яркие угли с шипением падали на снег из топки походной кухни. Она стояла справа от крыльца.

В Дом со светлыми окнами входили офицеры. Они приезжали на заиндевелых мохнатых лошадях, А я переминался с ноги на ногу возле крыльца, не: зная, что делать. На мне скрипели новенькие ремни офицерского снаряжения. Шершавый воротник шинели уже успел натереть шею. На плечах были негнущиеся погоны с одной звездочкой, на поясе — пустая кобура. Короче, я был одет как младший лейтенант по выпуску училища того времени.

Надо было разыскивать третью роту первого батальона…

Идти в штаб полка я не решался. В документах, которыми меня снабдили, могла быть ошибка. И тогда я наверняка просидел бы одиннадцать своих драгоценных часов под арестом. Или меня могли послать не в ту роту…

Один из офицеров, выйдя из штаба, задержался у крыльца. Решившись, я сделал шаг к нему, взял «под козырек».

— Разрешите обратиться!

— Ну, чего тебе, младшой? — спросил офицер. Я разглядел четыре звезды у него на погоне.

— Не подскажете ли, товарищ капитан, как пройти в третью роту первого батальона?

Вспыхнувший лучик карманного фонаря ударил по глазам, потом неторопливо обшарил меня от шапки до сапог. И погас.

— Новенький? —-спросил капитан. — Что ж мне в штабе ничего не сказали… — И крикнул в темноту: — Васька!

Словно из‑за угла вывернулся солдат, держа за поводья двух лошадей.

— Проводишь вот лейтенанта к сорокапятчикам на батарею, — сказал капитан.

Потом он протянул руку:

— Давай знакомиться. Я — комбат один, Васильев. Третья рота уже получила задачу, вышла. Догонишь ее с батареей. Примешь командование. Офицеров в роте, кроме тебя, нет. Понял? А задача простая: держать высоту, держать до приказа, кровь из носу — держать. Твоя высота полк прикрывает. Понял? У фрицев нет выхода, они в котле, они пойдут на прорыв, ничего не жалея. — Капитан говорил быстро, словно вколачивал в меня слова. — Вся ответственность на тебе. Понял? Васька, проводи комроты на батарею. Счастливо! — его крепкая ладонь, теплоту которой я еще помнил, поднялась к виску. С руки свисала плеть с короткой рукоятью…

Я шел деревенской улицей за торопящимся Васькой. Над левым плечом его торчал приклад пистолета–пулемета Шпагина, ППШ, как его тогда называли.

Я шел, и мне было приятно сознавать, что так хорошо знаю эпоху. И вещи все узнал, и язык понятен: «они в котле», «кровь из носу — держать». И только одно меня смущало — как буду ротой командовать. Оружие того века я знал, стрелять умел, но командовать ротой — доброй сотней бойцов — меня никогда не учили. И почему там нет ни одного офицера? Ведь их должно быть по боевому уставу по крайней мере пять. Где же младший лейтенант, которого я ищу…

Васька свернул куда‑то во двор. Две маленькие пушки были уже прицеплены к передкам, солдаты в шинелях с поднятыми воротниками толпились возле орудий. Вспыхивали огоньки махорочных самокруток. В повозку, груженную ящиками, впрягли лошадей. Я видел, как солдат, зануздывая лошадь, ударил ее кулаком и забористо выругался.

Мне стало не по себе. Неужели даже они, герои, были в двадцатом веке такими…

Додумать я не успел. Лейтенант, которого отыскал рядовой Васька, подошел ко мне,

— Здорово. Я Михайлов. Будем вместе воевать. — У него, как и у солдат, воротник шинели был поднят. — Садись на пушку, сейчас трогаем.

Я разглядывал закутанное в мерзлый брезент орудие, думая, как на него садиться. Кто‑то меня тронул за рукав:

— Садись к замку, не так тряско.

И я сел, ухватившись за какую‑то рукоять под брезентом. А лейтенант вдруг весело и совсем не по уставу заорал:

— Кончай ночевать! Расчеты по местам! Рысью ма–арш! — последнее слово он протянул, словно пропел.

Пушку качнуло на повороте. Одно колесо встало дыбом, потом вздыбилось другое, и, перевалив через канаву, мы выехали на дорогу. Застучали копыта, засвистел ветер. Огромное ярко–оранжевое солнце вставало над заснеженным перелеском.

Летит снежная пыль из‑под колес орудийного передка — двухколесной тележки, в которую впрягают лошадей и за которую цепляют пушку. Я знал, что во время войны в Советской России появились куда более мощные орудия, на механической тяге. Ну, а тут еще сохранились сорокапятки и лошади…

Солнце поднимается, и синие морозные тени становятся все короче. Хорошо!..

В этот яркий солнечный день я не испытываю ни тревоги, ни страха. Качу прямо к месту командировки. Покачиваюсь на стальном лафете рядом с людьми двадцатого века. Они, по–моему, тоже спокойны.

Они не знают, что сегодня их ждет тяжелый бой, в котором многие погибнут. Не знают, что этот день для многих последний… Я знаю.

И оттого, что я из будущего, что меня‑то наверняка нельзя ни убить, ни покалечить, мне как‑то неловко перед людьми. Вот перед этим, который отвернул от встречного ветра небритое, заросшее сивой щетиной лицо. Ему за сорок.

Над маленькими, запавшими под лоб глазами тяжело нависли, как козырек, седоватые брови. Чуть шелушится кожа на примороженных скулах. А большие натруженные руки говорят, что он и в мирной жизни нелегким трудом зарабатывал хлеб.

И, наверное, дети у него, и такая же, как и он, широкая в кости жена с постаревшим от работы и бессонных ночей лицом.

А есть среди солдат совсем мальчишки. Этому, который сидит на стволе, вцепившись в броневой щит орудия, наверняка не больше восемнадцати. На морозе покраснели его нежно–розовые, почти девичьи щеки. А зубы уже пожелтели от махорки, и глаза — пристальные, по–взрослому суровые. Этот мальчишка, пожалуй, более жесток сердцем, чем тот, сорокалетний. Заросший седой щетиной солдат успел пожить мирной жизнью, радовался подрастающим детям, любил свою жену, для него — самую красивую женщину. А молодой шагнул прямо из детства в бой, на войну…

Мне, привыкшему к большим скоростям, медленной и смешной казалось езда на животных. Но люди этого не замечали. Шесть лошадей дружно молотили копытами дорогу. Солдаты отворачивали лица от ветра. И вот из‑за края земли медленно поползла вверх красная кирпичная мельница, накрест перечеркнутая собственными крыльями. Высота 319,25.

Я ждал боя, пулеметной очереди, визга разлетающихся осколков. Но было тихо.

Было удивительно тихо. В синем безоблачном небе блестящей елочной игрушкой плыл самолет с двумя фюзеляжами.

— Рама, — сказал и вздохнул пожилой солдат.

Да, это был фашистский самолет–корректировщик.

В третьей роте всего девятнадцать человек. Это. смертельно усталые люди, которые шли всю ночь, чтобы к утру достичь высоты. Сейчас, они спят вповалку в небольшом доме за мельницей. Спят прямо на полу, на разостланной соломе, натянув шинели на головы.

У мельницы похаживает солдат с биноклем. И пулемет осторожно вытянул тупую морду в сторону леса, который синеет вдали, подковой охватывая высоту. Артиллеристы роют в глубоком снегу oi–невые позиции. С лопат летит белая пыль и крупные комья снега. А рядом пушки со стволами в брезентовых намордниках.

Все это производит удивительно мирное впечатление.

Одиннадцать утра. Продолжается шестое февраля 1945 года…

А на столе толпятся высокие тонкогорлые бутылки со светлым немецким вином. Белеет жир в раскрытых коробках консервов. И лейтенант Михайлов, благодушно развалясь в кресле, поучает меня:

— Да ты не суетись! Все, что положено, мы сделали. На место прибыли вовремя. Пушки мои ребята скоро расставят, твои славяне все в сборе. Полный порядок. Да и фрицев не видно. Глядишь, простоим здесь до вечера, а там двинем дальше.

— Нет, — говорю я, — здесь будет бой…

— Телеграмму от Гитлера получил? — смеется лейтенант.

У него черные волосы, цыганские глаза и очень белые зубы. Без шапки и шинели, с расстегнутым воротом гимнастерки, на которой красной эмалью отсвечивают два ордена, он, пожалуй, красив. Старят его щетина на подбородке и щеках и ранние морщины, бегущие ко лбу от переносья. А ведь он наверняка моложе меня.

— Выпей, — лейтенант наливает вина в солдатскую кружку. — Да не бойся, оно слабое, как квас. А то ты не куришь, не пьешь — чистый монах.

Я выпиваю. Вино на самом деле слабое — сухое.

Лейтенант многому может научить меня — он, видно, воюет не первый год. А все‑таки я знаю больше него. Я знаю, что через несколько минут — или часов? — здесь разыграется бой. А он знать этого не может. Я — из будущего, он — из этого времени. Я должен его предупредить. Ведь он скоро умрет.

Других офицеров на высоте нет. Только мы двое…. Значит, в донесении просто напутано со званием. Он, оказывается, лейтенант, а не младший лейтенант.

Он скоро умрет, я должен его предупредить.

— Чего ты на меня смотришь, словно я — твоя покойная бабушка? — спрашивает Михайлов. — Боишься, что ли? Да ты не дрейфь. Высота господствует над местностью, обстрел хороший. Две пушки, «максим» — жить можно.

— Как вас зовут? — спрашиваю я.

— Алексей. А тебя?

— Володя. А вы откуда?

— Земляка ищешь? Из Москвы я. На Малой Бронной жил. Слыхал такую улицу?

— Слыхал, — киваю я. Даже песню знаю о погибших ребятах–москвичах: «Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой…». И вот он сидит передо мной — Алешка с Малой Бронной, пьет вино, достает ножом куски красно–белого мяса из железной банки.

— А ты откуда? — спрашивает человек из песни.

— Я вологжанин.

— Темный городишко! На каждые три дома — по церкви, — авторитетным тоном столичного жителя говорит Михайлов. — Кончится война, приезжай ко мне, в Москве поживешь.., — Он закуривает толстую самокрутку.

Скольких за время войны он так приглашал? Эх, показать бы ему, кстати, и «темный» город Вологду. Показать здешние небоскребы, разбросанные среди тропической зелени. И речку, и набережную из пластика, который под влиянием интенсивности света сам меняет цвета…

— Вы чем до войны занимались? — продолжаю этот необходимый, но уже самому неприятный допрос.

— В школе учился.

— А ордена вам за что дали?

— За войну, — грубо отрезает Михайлов. И я понимаю, что ему, фронтовику, неприятно говорить об этом с мальчишкой, который и фашиста- то живого в глаза не видел. Лейтенант неприязненно смотрит на меня, резко выдыхая сразу из обеих ноздрей струи синего дыма.

Потом взгляд его смягчается, добреет. Видимо, он считает, что попросту я боюсь своего первого боя и потому сыплю дурацкими вопросами.

— Я тебе подарок сделаю, — говорит Михайлов, уже улыбаясь. — Небось все училище мечтал….

Из полевой сумки он достает вороненый парабеллум. Калибр девять миллиметров, восемь патронов входит в обойму, — услужливо подсказывает память.

— Держи. Обращаться‑то умеешь?

Обращаться с немецким стрелковым оружием я умею. И я невольно краснею от радости, что у меня будет оружие, которое подарил боевой офицер второй мировой войны.

— Тебе сколько лет? — спрашивает вдруг лейтенант.

— Двадцать шесть, — не подумав, отвечаю правду.

— Ну, вот бы не сказал! А мне двадцать два… Небось в институте учился, отсрочку давали?

Я киваю…

— Товарищ лейтенант! — просовывается в дверь часовой. — Возле леса, кажись, фрицы появились. Побачьте….

Я вскакиваю, дрожащими руками всовываю дареный пистолет в свою кобуру. Всовываю, а он не лезет.

Михайлов быстро натягивает шинель. Когда я выбегаю на крыльцо, он стоит, широко расставив ноги, приставив к глазам бинокль. Потом протягивает бинокль мне:

— Гляди…

Из леса вытянулись и движутся к высоте три

темных полоски. И прежде чем успеваю сообразить, что это, лейтенант говорит:

— Пустили передом взвод. Видишь, идут по отделениям. Объявляй тревогу…

Я врываюсь в комнату, где мы так уютно беседовали, и кричу:

— Тревога! По местам!

Люди просыпаются. Расхватав оружие, моя рота вываливается наружу. На соломе остается красный матерчатый кисет и винтовочная обойма с четырьмя патронами.

Коротенькая цепочка моих солдат на снегу перед мельницей. Я вижу их спины, широко раскинутые ноги в обмотках, — сапогах, валенках. Короткие черточки — стволы автоматов. Хищные силуэты пушек. А в бинокль уже видно, как, проваливаясь по колено в снег, движутся вражеские солдаты.

Мы с Михайловым на мельнице. В ее кирпичной стене пробиты дыры, из них открывается прекрасный обзор.

Немцы идут. Мои солдаты лежат. Михайлов молча смотрит в бинокль. Что делать? Я ведь командую ротой…

— Стрелять надо, — неуверенно говорю я.

— Зачем? — отзывается Михайлов. Он на минуту опускает бинокль. — Этих положить мы всегда успеем. Знать бы, сколько фрицев в лесу…

Михайлов улыбается, хотя я понимаю, что ему совсем не весело, он улыбается для меня.

— Не дрейфь, Володя, отобьемся, — и снова приникает к биноклю.

Не дойдя до мельницы примерно полкилометра, фашисты, которые прежде шли гуськом, один за другим, разворачиваются в цепь. Так идти труднее, и немцы движутся медленнее. Я уже различаю глубоко надвинутые каски и блекло–зеленые шинели.

— Пора, — спокойно говорит Михайлов.

— По наступающей пехоте противника, — кричу я, выскочив из мельницы. — Пояс. Прицел…

Мои солдаты открывают огонь, не дождавшись конца команды. Прицел им, очевидно, известен и без меня. Михайлов, схватив меня сзади за ремень, рывком втаскивает под укрытие толстых кирпичных стен.

— Ну, чего выставился! — ругается лейтенант, — Прямо Багратион какой‑то. Из мельницы, что, голоса твоего не услышат? Это тебе не полигон в училище….

Раскатисто и глухо бьет станковый пулемет. Звонко, короткими прицельными очередями стреляют автоматы, Немцы словно вжались в снег. Их почти незаметно. Однако больше половины лежат на виду, неподвижно. И я не могу оторвать от них взгляда. Я смотрю на людей, которых убили по моей команде.

А смотреть надо не на них. О мельничные стены ударяют пули, потом раздается короткий, леденящий душу нарастающий визг. Возле мельницы вырастает столб снежной пыли, и град осколков барабанит в стены.

— Славяне, в укрытие! — кричит Михайлов.

Мгновение, и мельница набита запыхавшимися солдатами. Одного втаскивают, и на его мертвых, неподвижных ногах — налипшие комья снега.

А у мельницы, чередуясь, через правильные промежутки, повторяются визг летящей мины, короткий удар разрыва и злобный свист осколков….

Так продолжается примерно полчаса. Вокруг мельницы больше нет белого снега. Он. почернел, разбросан взрывами, иссечен осколками.

Наступает тишина.

— По местам! — командует Михайлов.

И люди покорно выходят из‑под укрытия толстых кирпичных стен. Выходят к окопам, где минуту назад скрежетал разъяренный металл. И я смотрю на них с уважением. Ведь и мне, уверенному в своей полной безопасности, — страшно.

А из леса выкатываются черные точки. И длинной цепью, захватывая нас в полукольцо, движутся вверх по склону.

А затем все повторяется. Наш огонь укладывает вражескую цепь в снег. Из леса приносится скрипучий визг мин. Солдаты собираются под укрытие мельничных стен. Затем — снова команда: «По местам!..»

Все повторяется. Только немецкая цепь все ближе, а солдат собирается в укрытие все меньше.

— Почему не стреляют пушки? — кричу Михайлову.

— Рано! — кричит лейтенант. Он, по существу, руководит боем. Осколок разрезал ему погон на левом плече, цыганские глаза сужены в узкие щелки. — Рано!..

— Как — рано? Немцы же рядом!

— Рано, Володя!..

И он оказался прав. На опушку леса медленно вылез танк. Уверенный в себе, он как‑то нагло, не спеша развернул угловатую башню. Нам в- лицо уставился длинный ствол орудия. И мельница затряслась от удара. Второй снаряд угодил в фундамент. Кирпичи обвалились, пахнуло едкой, обжигающей легкие гарью….

Михайлова рядом не было. Я не успел заметить, как он выбежал к пушкам. Но вот одна из них, стоявшая справа от мельницы, выстрелила. Раз, другой, третий… Трассирующие снаряды били в лоб танку. И, не в силах пробить броню, круто взмывали вверх. А пушка, как маленькая рассерженная собачонка, тявкала все быстрее и злей.

Танк дрогнул и попятился. Но это — на мгновение. Он тяжело выполз на бугорок, развернулся, и снаряд обрушился на орудие. Второй… Четвертый…. В воздухе мелькнули взлетевшее орудийное колесо и чья‑то шинель.

Широко разметав рукава, шинель медленно падала, словно парила в воздухе.

Я не успел заметить, когда наша вторая пушка начала стрелять.

Снаряды один за другим ударяли в танковый бок. Они не взлетали, рикошетируя, вверх(Они словно исчезали, коснувшись брони. Танк, дернувшись, стал разворачиваться. И не успел. Сначала откуда‑то из‑под башни поползли ленивые струйки дыма, потом блеснул узкий язык пламени. А через минуту взрыв потряс его кованое тело. Башню отбросило в сторону, полыхнул смрадный костер.

Михайлов тяжело переводил дыхание, жадно дыша синим махорочным дымом. Кровь сочилась из ссадины на лбу.

— Первый расчет накрылся, — сипло сказал он. — Во втором троих ранило. Если у фрицев есть еще танки — худо…

Я стал уязвим. Мое время вышло. Уже двадцать минут как вышло. Двадцать минут назад я должен был нажать кнопку вызова. Специальный аппарат вделан у меня в пряжку ремня. Ее просто надо расстегнуть, и я бы тут же исчез с высоты 319,25. Быстрота, с которой машина прорывает временной пояс, делает ее почти невидимой для человеческого глаза. Но я не смог нажать кнопку вызова.

Нас осталось трое.

Мы с Михайловым стреляли в проем, стены, образовавшийся после танкового обстрела. Раненый в обе ноги мальчишка, который ехал вместе со мной на пушке, лежал на животе, снаряжал автоматные диски. Бледный от потери крови и от боли, он набивал круглые, как подсолнух, диски золотистыми патронами.

Я не мог покинуть этих людей. У меня дрожали руки и болело плечо. Но я видел в прорезь прицела фашистских солдат, и палец сам нажимал на спусковой крючок…

Когда минометы опять стали молотить по мельнице, когда рядом блеснула вспышка разрыва, я шагнул вперед и закрыл собой Михайлова. Я не подумал, что нельзя переделывать прошлое, что он все равно умрет. Я просто шагнул вперед.

Меня ударило в грудь. И стало нестерпимо душно. Я услышал, как Михайлов испуганно спросил:

— Куда тебя, Володя…

Острый нож царапнул кожу на груди. Я догадался, что Михайлов разрезает на мне гимнастерку, чтобы перебинтовать меня. Вспомнил, что время мое давно вышло, и понял, что умираю…

Перевязывая меня, Михайлов расстегнул пряжку ремня, и аппарат вызова сработал. Оказывается, товарищи из Академии Высоких Энергий сумели как‑то продлить мою командировку. В состоянии клинической смерти меня вывезли из двадцатого века. В моей груди бьется теперь искусственное сердце…

Путешествия во времени вплоть до особого распоряжения запрещены. Человечество не может, не имеет права вмешиваться в прошлое, корректировать его.

А я… Мне никогда не забыть пережитого дня войны. Человеческого мужества, ужаса внезапной смерти. Нарастающего визга мин и дымящейся крови на морозном снегу. Иногда я достаю из стола подарок Алексея Михайлова. Тупо и грозно заглядывает мне в лицо черное дуло пистолета.

Сквозь тысячи боев и миллионы смертей шло человечество к счастью. И мы будем всегда помнить об этом. И помнить тех, кто погиб, защищая будущее.

Content

Борин Борис
Оранжевая планета

Земное притяжение

Неизвестный герой

Чужая память

Оранжевая планета

Приложение. "Фамилия мне не известна…"

От редакции

Фамилия мне не известна