Денис Драгунский

Каменное сердце

Фотограф Джилл Петерс (Jill Peters)

Пять лет назад ей пришло странное письмо:

Хорошие у вас фоты, Паша. И комменты к чужим — тоже хорошие.

С уважением, искренне ваш Тимофей Баклажанов.

Она тогда часами торчала на «Фотосайте», есть такой ресурс, где пасутся все — и мастера, и фотографоманы, как она сама над собой смеялась. Но снимки свои вывешивала постоянно. Разумеется, под ником. Ее звали Полина Шкут, а ник у нее был Пауль Шуман.

То есть на самом деле это было не совсем письмо, а комментарий. Смешное слово «фоты». Наверное, уважительное от «фотки».

Она тут же ответила:

Добрый день, Тимофей!

Спасибо за добрые слова. Рад, что мои снимки и комментарии вам понравились.

С самыми лучшими пожеланиями, Павел.

На следующий день, ближе к ночи, пришел ответ:

Добрый вечер, Павел.

Спасибо и вам. Мне особенно понравился «Синий. Вариация № 1» и еще — «Чай к завтраку». Там очень хорошая маленькая дверца в левом нижнем углу. Она дает реальность. Простите за нескромность: почему вас зовут Пауль? Вы немножко немец или из Латвии? Еще раз прошу прощения.

Ваш Тимофей Баклажанов.

Она показала письмо своему другу.

Они жили уже полгода в ее квартире, и пока все. Друга звали Вадим, он был всего на три года моложе, социолог, работал то ли в каком-то фонде, то ли в институте — но она не спрашивала подробно. И не любила, когда он начинал расспрашивать ее. Он это сразу понял в первое же утро их совместной жизни и прочно заткнулся с расспросами. Дело не в секретах — она не делала ничего недостойного или незаконного и не давала подписку о неразглашении. Дело в принципе. У человека должно быть свое неприкосновенное, защищенное личное пространство. Кажется, ему это понравилось. Впрочем, неважно. Главное, он принял ее правила. Но вот сейчас она показала ему письмо. Он знал, что она сидит на «Фотосайте» под ником Пауль Шуман; смотрел, давал осторожные советы. Она чуточку, в шутку, но все же похвасталась: «Видишь, незнакомый человек обратил внимание. А то ты говоришь, что я со своей фотографией просто дурью маюсь». — «Я никогда такого не говорил, что ты!» — и вполне искренне обнял ее. — «Ну, значит, думал! Вот взрослая тетка, а все с фотиком бегает, надеется на карьеру Анны Лейбовиц». «Никогда ничего подобного я не думал, — серьезно и отчасти напыщенно сказал Вадик. — И я верю, что ты непременно найдешь себя именно в искусстве, вот в фотографии, например». «Спасибо, ты настоящий друг! — засмеялась она. — Хорошо. А что ему отвечать-то? Или, может, вообще не отвечать?» «Отвечай, конечно! — сказал он. — Что отвечать, говоришь? А ответь ему всю правду!» — и этак хитренько на нее посмотрел. «Спасибо, любимый! — сказала Полина, подняв руку, как свидетель в американском фильме. — Правду, всю правду и одну только правду».

Неприятные намеки, на самом-то деле. Она помрачнела, но внутри. А снаружи была такая же улыбчивая, как всегда. Но улыбалась так ясно и беззаботно, что Вадик опустил глаза и вышел из комнаты. Кстати, о правде. Кем она была? — спросила Полина Шкут сама себя. Кем работала? А какое ваше дело? Она считала, что это очень пошло и несовременно — задавать такие вопросы. Еще бы спросить: «А, простите, на какие средства вы, так сказать, существуете, what do you do for a living?» Не прощаю! Современный человек живет в поиске себя, это и есть его главная работа, это и есть, кто он есть — вот именно все время стремиться понять, кто он такой есть. Нет, конечно, при этом она работала в одной фирме, ну, в общем, делала разные проекты, и в пиаре, и в области образования, и вот еще ребята запускали новую радиостанцию…

Поэтому она написала:

Уважаемый Тимофей,

Спасибо за ваше внимание и разбор моих фотографий. Мне кажется, что я был на вашей странице. Буду рад зайти еще раз, пожалуйста, пришлите ссылку. Что касается имени и фамилии, то это, конечно, псевдоним на основе фамилии предков. В нашем роду были немцы. Почему псевдоним, а не реальное имя? — спросите вы. Отвечаю: я — публичный человек, много пишу и выступаю, меня цитируют СМИ. Смешивать профессию и хобби не имею права уже потому, что это навредило бы компании, на которую я работаю. Надеюсь, что дал исчерпывающий ответ.

Всего доброго, Павел.

Уважаемый Павел, спасибо за ответ. Теперь спокойно буду звать вас Павел, потому что настоящего имени вы мне не сказали, да и не надо.

Нет, вы на моей странице не были по самой простой причине — ее нет на этом сайте, и на других сайтах тоже нет. Я просто хожу по разным сайтам и смотрю интересные фоты. И обратил внимание на ваши. Наверное, трудно быть публичным человеком, раз такие трудности возникают с собственным именем. Зато, наверное, у вас интересная и наполненная жизнь. Я тоже люблю фотографировать. Наверное, мне тоже придется взять какое-то другое имя, когда я захочу что-нибудь вывесить. Потому что у меня такая смешная фамилия — все думают, что это псевдоним, а она настоящая. Такой псевдоним был у писателя Андрея Платонова, когда он писал в газетах в начале своего творческого пути. А я это только недавно узнал. Вот как все интересно. Жду ваших новых снимков.

С уважением, Тимофей Баклажанов.

Спасибо, спасибо, дорогой Тимофей с дурацкой фамилией.

Больше я тебе не напишу. Ты мне немножко надоел, извини.

Она вспомнила эту историю от жары, наверное.

Когда она вышла из самолета — даже еще не вышла, а только подошла к выходу, только занесла ногу, собираясь ступить на трап, — невообразимая жара обдала ее, как будто перед ней раскрылась раскаленная духовка. Захотелось шагнуть обратно, сесть в кресло, включить вентилятор и закричать: «Везите меня домой!» Но сзади шли люди, да и что за детство, честное слово… Поэтому она спустилась на горячий бетон, зашла в горячий автобус, прошла сквозь горячий аэропорт и наняла такси.

Машина ехала по бесконечно длинному подъему, вдоль невысоких горных склонов, которые казались некрасиво замусоренными. Она поморщилась, помотала головой, поправила темные очки, вгляделась в эти куски и обломки. Это были камни. Большие и маленькие камни торчали отовсюду, были набросаны между деревьями, виднелись в траве и мелким гравием вылезали на обочину шоссе. Какая каменистая страна. И как жарко.

Она сидела на заднем сиденье. Кондиционер почти не работал. Пейзаж был скучен. Ехать было еще часа два.

Однако Тимофей не понял, что молчание есть знак окончания переписки. Он через неделю простодушно написал:

Здравствуйте, Павел!

Куда это вы пропали, не отвечаете, думаю я. Но вот увидел ваши новые фоты, значит, вы живы и здоровы.

Мне понравился снимок со сливами. Еще один синий этюд. Сначала показалось на марочке, что сливы черноваты, захотел посоветовать чуть-чуть ярче их сделать, светлее, если можно. Но увеличил, и все было на своих местах. Очень хорошо бы такую фоту взять и сделать постер или календарь. Еще одиннадцать, типа вишни, черешни, абрикос — очень хороший будет календарь. Или просто такая декоративная одна картинка.

А вы совсем не делаете репортаж, жанр, портрет? Только пейзажи и предметы? Да, и еще нескромный вопрос. Почему вы снимаете таким простым аппаратом, как у вас написано? Это специально или вам все равно? И еще — на аватарке это ваш портрет? Но там другая большая профи камера.

С пожеланиями удачи,

Тимофей Баклажанов.

Какой он настырный. Но милый. Даже интересно, кто он такой.

Уважаемый Тимофей,

— она стала набирать ответ. —

Спасибо за добрые слова о снимке со сливами. Он совсем случайный. Идея календаря, безусловно, хороша. Но мне ее не выполнить. Снимать поставленные натюрморты не умею. Так же, как не умею снимать постановочные портреты. Снимки в Вильнюсе, как и многие другие, сделаны в командировках. Маленький Olympus легко помещается в кармане. Можно снимать утром, идя на работу, днем в перерыв, вечером после работы. Нет, это не я с профи камерой на аватаре, это я вытащил из интернета, уже не помню, откуда. Какой-то фоторепортер. Да, у меня есть большая профи камера, но! Но явиться на заседание экспертного совета с профессиональным оборудованием и штативом — нелепо. Что вы подумаете, если пришедший по вызову врач сложит при входе коньки и клюшку? Вы дадите ему лечить себя и своих детей? В этом году купил еще небольшой Canon. Дойдет очередь и до него. У маленьких фотокамер есть еще одно преимущество — люди не замечают их. В ближайшие дни вывешу снимок, сделанный в Архангельске. Чтобы сфотографировать эту девушку, наводку делал отвернувшись, а потом щелкнул в одно мгновение. Наведи я не нее серьезный объектив, она бы спрыгнула с парапета. Вот и вся история.

И добавила:

Если захотите, напишите о себе.

Всего доброго,

Павел.

Уважаемый Павел,

должен сказать откровенно, мне меньше других понравился ваш снимок с девушкой через памятник военному моряку. Мне показалось шаблонно с точки зрения композиции и заложенного содержания. Мне показалось, что я видел много похожих снимков в альбомах, на плакатах и обложках журналов. Конечно, может быть, точно такого снимка нет, но вообще это стандарт — типа вот каменный солдат и дети играют, вот скульптура убитого героя и рядом девушка. Но это мое субъективное мнение, и я надеюсь, что вы не будете обижаться на меня. Потому что мне ваши фоты вообще нравятся, у вас хорошо выходит повседневная жизнь, вся ее незаметная красота и лирика. Синий домик, например.

Вы сказали, что я могу рассказать о себе, если хочу.

У меня совсем другая жизнь, в отличие от вас. У вас она удивительная. Интересная работа, какая-то крупная корпорация и вместе с этим — увлечение искусством, фото, поездки по русским городам, что говорит о вас особенно, так как люди из крупных корпораций больше любят путешествовать по зарубежным странам. Хотя, может быть, вы в зарубежных странах бываете в командировках.

У меня жизнь тоже удивительная, но со знаком минус, если можно так выразиться. Не думайте, я не бомж! Мне уже немало лет, уже было пятьдесят, а я кроме школы нигде не учился и не работал. Спросите: как и почему, как такое можно при советской власти? Ты же при советской власти жил? Отвечаю: можно. Мой отец, а особенно дедушка (они давно умерли), были важными людьми в теневой экономике Грузии. Они были не грузины, а тбилисские крещеные татары. Я тоже крещеный татарин. В Тбилиси у них были подпольные, в смысле незаконные, трикотажные фабрики, а дедушка еще делал ковры-гобелены и еще занимался строительством кооперативных домов. У нас такие дома назывались «товарищеские», это не то что московские кооперативы, там квартиры такие же, как в государственных домах, одна разница, что за свои деньги. А у нас в товарищеских домах были квартиры на целый этаж, десять комнат самое маленькое. Папа и дедушка были очень богатые люди. Когда при коммунистах первый раз пришел Шеварднадзе, и начался у нас настоящий тридцать седьмой год, и всех уважаемых людей сажали — дедушка умер, а папа все-таки сумел пересидеть тихо. У нас был дом почти что в самом центре, особняк три этажа, очень красивый! Когда Шеварднадзе пришел второй раз и стал убивать гамсахурдистов, в Тбилиси была настоящая война, с танками, и наш дом разбомбило совсем. Там сейчас другая новостройка. В реформу папа успел узаконить свои фабрики, стал законным собственником. Потом он умер, и мне умные люди посоветовали, чтоб избежать рэкета, наездов и налоговиков, перевести все, пускай с большой потерей, но в безопасные активы и уехать в Россию. Я так и сделал. Теперь законно плачу налог с депозитов и сдаю недвижимость в аренду. Хотя я потерял, наверное, половину или даже две трети, что имела наша семья. Но зато ни о чем не беспокоюсь, на Сбербанк бандиты не налетят, надеюсь! Вернемся к молодости. Мне купили все аттестаты и дипломы, и освобождение от армии, и даже членский билет Союза художников, чтоб я имел законное право не работать. Так многие наши делали.

Я читал книжки, ходил в музеи, ездил в туристические поездки и вел себя тихо и скромно. Прочитал много книг, немножко выучил английский язык. А сейчас утром гуляю по бульвару, а вечером по интернету, извините за такую неостроумную шутку. Вот и с вами познакомился в интернете.

С уважением, Тимофей.

Она даже поперхнулась, когда прочитала. Вдруг, всего на две секунды, но очень отчетливо, прямо словами подумала: мне бы такого. Тихий, богатый и пожилой. Неглупый. Чего еще надо? Но потом громко засмеялась сама себе.

«Что такое?» — Вадик вошел в комнату. Он был очень деликатный. Когда она сидела за компом и работала, он не мельтешил вокруг, не стоял над душой и даже не лежал на диване, а сидел в кухне. У нее была однокомнатная квартира. Правда, комната очень большая, с эркером и альковом. Самое начало пятидесятых. Кутузовский проспект. Но все равно — одна комната, и Вадик это прекрасно понимал.

«Это вообще похоже на правду?» — спросила она у Вадика. «Что?» — «Да вот это все» — она постучала пальцем по экрану ноутбука. «Дай присесть, — Вадик придвинул стул к ее креслу. Прочитал, вздохнул: — Черт его знает. Непонятно. Хотя отдельные черточки — да, конечно. Вот эти „товарищеские“ дома точно были, я был в Тбилиси, видел один такой. Квартиры в десять комнат, да. Там как раз примерно такая публика жила». — «Какая?» — «Так называемые цеховики. Хозяева подпольных фабрик». — «А вообще?» — «А вообще не знаю. Все может быть. Ну, или наоборот, не может быть», — он обнял ее и поцеловал.

Вадик очень хорошо умел целоваться, просто как никто на свете, ей это особенно нравилось. А в этот раз вдруг странно стало. Вдруг показалось, что она на самом деле мужчина. Пауль Шуман, то есть Павел, которому пишет письма этот странный Тимофей. И тут ее — или уже его? — жарко и искусно целует Вадик. Как будто бы она пассивный педераст. Фу. Бред какой. Она покрутила головой, поерзала затылком по подушке, вытряхивая из себя это поганое наваждение, но Вадик только сильнее застонал-запыхтел, подумав, наверное, что это она от сладости так вертится и жмурится, ну и ладно, ну и хорошо, тем более что этот бред тут же испарился, и все было замечательно, как всегда.

Но потом она посмотрела в потолок и спросила: «А этот Тимофей — это случайно не ты?» «А? — спросил Вадик. — Кто?» — «Ну этот, мой корреспондент на „Фотосайте“. — „В смысле?“ — „В смысле — не ты ли меня разыгрываешь этими письмами?“. — „Бог с тобой“, — сказал Вадик. „Поклянись!“ — вдруг сказала она. „Сказано ведь: не клянись!“ — засмеялся он. „Кем сказано?“ — не поняла она. „Третья заповедь, — сказал Вадик. — Плюс еще в Евангелии. Да — да, нет — нет, прочее же от лукавого“. „Бог ты мой, как все серьезно! — она повернулась на бок, к нему, обняла его, прижалась к нему по всей длине, от губ до кончиков пальцев на ногах, и сказала: — Нет, поклянись. А то уйдешь“. „Глупенькая моя, — обнял ее Вадик в ответ. — Я же тебя люблю. Клянусь, клянусь, чем хочешь клянусь…“ — „Ничем особенным не хочу. Просто дай честное слово“. — „Честное слово“.

Поэтому она, немножечко стыдясь двух своих кратких душевных слабостей — а именно желания выйти замуж за наследника тбилисских цеховиков и недоверия к любимому Вадику, — написала:

Уважаемый Тимофей,

спасибо вам за письмо. Хочу ответить на него, но сейчас очень много работы. Видите, что происходит с курсами валют. Я подумаю, соберусь с мыслями и отвечу через несколько дней.

Спасибо еще раз. Всего доброго,

Павел.

Здравствуйте, уважаемый Павел!

Вот я вам опять пишу письмо про новое фото, которое вы выставили на своей страничке на сайте, оно меня немножко разволновало. Но не потому что там что-то такое особенное снято. Мне интересно и одновременно за вас грустно стало, почему такие мрачные фоты — два подряд — про первое я уже написал (вы, кстати, получили ли мое письмо? Вы не обиделись?). Особенно этот снимок статуи молодого моряка, все кругом такое черное, и только на словах контраст со словом „Белое“ — в смысле море.

Я почему разволновался? Я подумал раньше, что вы человек спокойный, с ровной и гармоничной душевной жизнью, которая так удачно отражается в ваших фотах и совпадает с рассказом о себе, который вы написали.

Но вот это черное мрачное фото все впечатление изменило. И я подумал, или вы скрывали, что у вас бывают такие черные моменты. Или у вас что-то произошло, что вы сняли черного каменного человека. Не живого, а именно каменного, то есть как будто мертвого. И это так случайно совпало с моими чувствами.

В прошлом письме я написал, какая у меня странная была и сейчас идет жизнь, свободная от всех забот обычного человека: дом, еда, одежда. То есть жизнь легкая, веселая и на взгляд снаружи счастливая, потому что беззаботная и даже богатая. Но у меня в глубине души есть тяжелые вещи. Поэтому я так отзываюсь на эту вашу тяжелую фоту с черным каменным моряком. И на фоту с листочком, который замерз на льду.

У меня в жизни было большое несчастье. У нас в городе был авторитетный человек Зурик, Зураб Петрович, он полгорода в кулаке держал, ему все носили, и мой папа носил, так положено было, но они с Зуриком несмотря дружили. И папа решил, что я должен жениться на Зуриковой дочке Кате. Кето. Она была красивая, очень умная, я даже не мечтал на Кето жениться. Но папа поговорил, Зурик согласился, нас познакомили, мы гуляли в парке на Мтацминде. Смешно, как мы вдвоем идем, десятиклассники, а сзади два здоровых быка — один от Зурика, другой от моего папы Ивана Рафаиловича (папа крещеный татарин был, я говорил вам уже). Мы гуляли так, гуляли, и я очень полюбил Кето, и она меня тоже, хотя мы не целовались, а только держались за руки — мы не могли целоваться при тех быках, а вдвоем нам остаться было нельзя, не давали даже на минутку. И вот Кето говорит мне шепотом: „Тима, давай убежим!“ Я говорю: „Катенька, прости, что я не первый тебе сказал, я люблю тебя, давай убежим“. Но я вам должен объяснить, в чем дело. В Грузии, когда жених и невеста хотят жениться, они как будто убегают в другой дом, например, к старшей сестре, или к тетке, все равно кто из родных, и сидят там ночь. Все знают, где они, но все притворяются, что ищут, а на рассвете они говорят: „Вот мы тут! Мы теперь жених и невеста, поздравляйте нас!“ Это значит такой ритуал, как у черкесов похищение невесты. То есть я подумал, что Кето мне говорит, что пора нам уже объявить всем, что мы женимся. Но она сказала, что я не так понял, что она хочет убежать от Зурика, папы своего, в Ростов и там начать простую нормальную честную жизнь. Потому что она ненавидит жить, как ее папа. И папу своего тоже ненавидит. Я удивился. Я сказал, что Зурик и мой папа найдут нас на краю света, и надо у них спросить разрешения. Мы пошли к Зурику, я ему поклонился, сказал: „Пожалуйста, уважаемый дорогой Зураб Петрович, позвольте нам с дочкой вашей Катей жениться и уехать учиться в Ростов или даже в Москву, а потом жить просто, как простые люди, на свои зарплаты“. Зурик все понял, сказал, что мы дураки и чтобы я забыл про его дочку. Он подумал, что это я ее подговорил, наверно. Но я был ни при чем. Меня папа чуть не избил, но я ему сказал, что Кето лучше всех и что я все равно на ней женюсь, добьюсь своего. А потом совсем плохо стало. Катя сказала, что раз так, она пойдет учиться в училище милиции. И пошла, отдала документы, потому что как раз окончила школу. Но у Зурика все было схвачено, и она потом при всей семье просила у отца на коленях прощения. И при мне тоже, горе мне! Потому что моей матери брат был женат на Зуриковой двоюродной сестре, мы были как будто одна большая семья, клан Зурика, если можно так сказать. И вот мы все собрались в одной комнате. Катя встала на колени и попросила прощения, а Зурик сказал: „Ладно, прощаю, а сейчас я мужа тебе найду“, и бросил железный рубль в людей в углу комнаты, и какой-то парень из их родных вышел с этим рублем в руке, и Зурик велел Кето за него замуж. Они стали готовить свадьбу, чтоб была осенью, а в августе Кето поехала в Армению, в Дилижан к сестре, сестра ее Вера там была на курорте, и машина с серпантина упала вниз, и Катенька разбилась насмерть вместе с шофером. Люди грешили на Зурика, что он боялся дочь свою и убил ее, но это неправда, думаю. Он волосы на себе рвал, сам чуть не умер, я рядом был вместе со всеми родными, мы все его утешали. А у меня сердце совсем окаменело. Я тогда пришел к своему приятелю скульптору в Тбилиси и сказал: „Сделай мне каменное сердце. Но чтобы это было не просто сердце, а мое сердце, понял?“ Он сказал: „Пойди на рентген, сделай снимок четыре раза со всех сторон, и будет тебе твое сердце“. Я сделал, и он из черного гранита выдолбил мне мое каменное сердце. Я поехал в Дилижан, в то место, где Катенька разбилась, лопатой выкопал яму и похоронил свое сердце там. Я туда приезжаю иногда, там уже кусты выросли на этом месте, и рядом стоит орех большой, он раздвояется, это как сверху едешь третья петля. Там большой такой серпантин, много петель, а это третья и вниз поперек, и там лежит мое каменное сердце. А этот моряк каменный мне эту историю напомнил. Он на меня немножко похож. Вы извините, Павел, что я вам такое рассказал, ведь незнакомому человеку рассказать легче. А вы талантливый и понимающий человек.

С уважением, Тимофей.

Н-да.

Что остается? Остается притвориться суховатой и даже несколько советской девушкой — то есть мужчиной! Это же не Полина Шкут, а Пауль Шуман.

Уважаемый Тимофей!

Ваше прошлое письмо я получил. Я не знаю, что сказать про такую судьбу, как у вас. Первое, что пришло в голову, — купленные дипломы лишили вас друзей, однокурсников. Это очень мощная подпитка в любых ситуациях. Мы с вами люди из разных частей этой жизни. Вы не знаете, что делать со свободным временем, как его использовать. Мне же его всегда не хватает. Цейтнот длиною в жизнь. У меня улыбку вызвали ваши слова о простой и красивой жизни другого человека (в данном случае моей), которого не знаешь. Да, пусть со стороны кажется так. Не буду разубеждать.

Каменного юнгу я снял, потому что меня тронул этот памятник. Оба моих деда остались на войне. Но они были взрослыми мужиками. А юнги были подростками, и я подумал, как им было страшно. Нам в нашей удобной жизни и то бывает страшно. Страшно принимать решения, страшно брать ответственность. А их жизнь загнала в угол. Я представил себе, как страшно тонуть в черной холодной воде, когда тебе пятнадцать. Вот и все.

Ваш рассказ про каменное сердце бесконечно печальный. Не могу себе представить, как устроена жизнь в больших южных семьях. Знаю об этом понаслышке. Знаю только, что зависеть от кого-то, в том числе от родителей, когда тебе больше восемнадцати лет — для меня вещь неприемлемая. За свою личную свободу я готов есть землю. Рисковать, работать на пределе сил. Только бы иметь право распоряжаться своей жизнью. Сохранять душу. Она нам дается на временное хранение — от рождения до смерти. И вернуть ее я хочу в лучшем виде, чем получил. А если совсем трудно… — она задумалась и решила добавить что-то из классики, — то в любых самых тяжелых ситуациях становится лучше, когда помогаешь тому, кому хуже, чем тебе. Только без корысти и мысли „какой я хороший“. Это реально работает. Всего доброго. Спасибо за письма.

Павел.

Уважаемый Павел,

и вам спасибо за письмо, а то я думал, вы совсем не ответите. Наверное, я слишком много лишнего написал про себя, и свою жизнь, и про свое тяжелое происшествие. Но спасибо, что вы откликнулись все-таки.

Вы не знаете, что такое большая южная семья, а я немножко знаю, что такое обычная русская или там украинская семья, в общем — не кавказская или вообще не южная семья. Как я понял, это примерно то же самое. Везде примерно одинаково. Только в южной семье все очень напоказ. Приказы разные кричат. Вроде „я отец! я мать! я твой старший брат! семья тебя проклянет!“ и все такие вещи. Но в русской семье царит то же самое, только без южного шума, без таких традиционных собраний всей семьей. Все равно в русской семье старшие добиваются от младших чего хотят, а младшие мстят старшим как умеют — иногда очень жестоко и несправедливо. Но русская семья все равно легче.

Вы написали очень мудрые и героические слова насчет свободной души и что готовы на все пойти за свободу. Но только наша жизнь устроена как в театре. Один режиссер говорил: „В предлагаемых обстоятельствах“. В России вообще свободней жить человеку с человеком. Поэтому я давно уехал в Россию, кстати. В России можно сказать: папа, я иду теперь учиться и еду в Ленинград, например. Русский папа, если не согласен, покричит и все. А грузинский папа тебя на вокзале поймает, отвезет в горы, и ты там посидишь в домике недели две, пока прощения не запросишь. Вообще вы когда-то, Павел, разговаривали на серьезную жизненную тему, чтобы у вас руки были закручены назад? А пистолет в затылок в самую ямочку, и чтоб знал: скажешь не так — тебя убьют, и никто не узнает, как в русской песне, где могилка твоя. В школе на всякий случай журнал украдут, и в поликлинике карточку, и в милиции форму номер один — и все, и нет тебя, и не было никогда. Где такой Тима был? Или Паша, например? Ошибся, кацо, приснилось тебе, ты пойди еще поспи, проспись хорошо, да?

Вот сидит человек в таком домике в горах день, неделю, две. Быки его стерегут, дрянь покушать дают, кувшин воды дают, наружу не выводят, ведро в углу — все удобства. Ждут, пока станешь прощения просить. Сидит человек и думает: жизнь все-таки дороже. Это же не как вон те матросы — спасать родину от врагов, тут правда надо жертвовать жизнью. А жертвовать жизнью, чтобы пойти учиться в тот институт, а не в этот или работать в то учреждение, а не в другое — вот и думаешь, разве надо ради такой свободы умирать или убегать в другой город и ждать, как тебе отомстят?

Это я, наверно, нескладно и непонятно пишу, но смысл такой: когда легко быть свободной личностью, тогда легко. Я могу только позавидовать и сказать: как вам, уважаемый Павел, хорошо.

А когда трудно — тогда трудно.

Вы, конечно, правы, что купленный диплом — это нет товарищей-студентов. Да. Это жалко. Но не вернешь. Что делать? Надо жить как получается, в этих „предлагаемых обстоятельствах“. Конечно, надо помогать людям. Я помогаю кому могу и как могу. Стараюсь незаметно, это вы сказали правильно. Помогать и выставлять напоказ как помогаешь — это грех.

Спасибо, что вы посочувствовали моему старому горю.

Вы написали: „всего доброго, спасибо за письма“. Из чего я понимаю, что переписка закончилась. Мне жалко, но ведь мы люди с разных сторон жизни, как вы очень остроумно и мудро сказали. О чем нам дальше разговаривать? Я не понимаю в крупных корпорациях, а вы не понимаете в бывших южных людях.

Поэтому спасибо вам тоже за письма. До свидания.

Тимофей.

„Ты чего? — ночью спросил ее Вадик, увидев, что она не спит, а смотрит в потолок, закинув руки за голову. — Хочешь еще?“ — и он погладил ее поверх простынки. „Что ты, что ты, что ты, — зашептала она. — Все прекрасно, ты прекрасен, мне хорошо… Так. Жалко стало мужика“. — „Какого?“ — „Этого, как его, Тимофея Иваныча. Какая глупая жизнь. А все равно жалко“. „Ты лучше меня пожалей“, — сказал Вадик. „А тебя за что?“ „За то, что я тебе наврал, а сейчас переживаю, — сказал он. — Это я тебе писал письма“. — „Что?“ — „Да“. „А сейчас не врешь?“ — спросила совершенно спокойно. „Правда, правда“, — вздохнул он. „Докажи“. — „Могу показать в компе. Показать?“ — „Ах-ах! Скопировать эти письма с моего профиля к себе в файл, всего делов!“ „Нет, — сказал Вадик. — Я их нарочно себе на почту посылал, до того, как у тебя вывешивал. За полчаса примерно. Можешь сравнить часы-минуты. Показать?“ „Не надо“, — и замолчала. Он снова погладил ее, она вдруг в голос заплакала. „Ты же клялся! — шептала она. — Ты же клялся! Лежал со мной в постели, обнимал меня и клялся! — она отшвырнула его руку. — Не смей меня трогать!“ — и просто залилась слезами. Вадик пытался ее обнять, она ударила его кулаком в грудь, выскочила из постели, побежала в ванную, заперлась, долго мыла лицо холодной водой, потом надела халат, вышла из ванной и спросила: „Ты уже собрался?“

Ах, сейчас бы умыть лицо холодной водой, — вспоминала она, слушая усталый шум мотора; машина взбиралась на бесконечный пологий склон; такой плавный, но очень длинный подъем называется „тягун“. Вспоминала безо всяких особых переживаний и уж, конечно, без тогдашних слез.

Потому что за пять лет все уже сильно поменялось, и теперь у нее есть муж, наконец уже старше ее на целых одиннадцать лет, у него серьезный архитектурный бизнес, и он сейчас занимается реконструкцией одного курорта в Дилижане. И вот она едет к нему — просто так. Побыть вместе и провести пару недель на водах, как говорили в старину.

Вот почему она все это вспомнила! Вот ведь в чем дело! Дилижан. Серпантин. Дочка Зураба Петровича. В августе Кето поехала в Армению, в Дилижан к сестре, сестра ее Вера там была на курорте, и машина с серпантина упала вниз. Грешили на Зурика, что он боялся дочь свою и убил ее. А я пришел к своему приятелю скульптору и сказал: „Сделай мне каменное сердце“. „Езжайте потише!“ — „Не бойтесь, мадам“ — „Потише, я сказала!“ Машина уже прошла подъем и спускалась вниз по серпантину. Первая петля. Вторая. Третья. Стоп. Вот ореховое дерево с раздвоенным стволом. Надо лопатой подкопать кусты. Дальше пошла мягкая земля.

Гранитное сердце размером в два кулака, со всеми венами и артериями, тяжело лежало у нее в ладонях. Настоящее сердце весит триста граммов, а это, каменное, наверное, два кило. Даже интересно, Вадик это где-то подслушал? Или это была его собственная история? Или он потом это сделал, когда она его выгнала? Нет, уже неинтересно. Ни капельки.

„С собой заберете или обратно закопаете?“ — спросил шофер.

„Не знаю, — сказала она. — Дайте три минуты тихо посидеть“.

Content

Денис Драгунский
Каменное сердце