Эрик-Эмманюэль Шмитт

Гость

Театр-студия Аквариум

перевод с французского — Наталья Мавлевич

Действующие лица:

Зигмунд ФРЕЙД.

АННА Фрейд, его дочь.

ОФИЦЕР Гестапо.

НЕЗНАКОМЕЦ.

Кабинет доктора ФРЕЙДА в Вене на Берггассе, 19. Комната в строгом стиле, с панелями темного дерева по стенам, начищенными до блеска бронзовыми статуэтками, тяжелыми двойными шторами. Главенствуют два предмета: письменный стол и диван.

Предельная реалистичность декорации, однако, нарушается в самой верхней части. Над книжными полками раскинулось огромное небо в звездах, которое словно подпирают темные контуры наиболее примечательных зданий Вены. Кабинет ученого распахнут в бесконечность.

Сцена 1

ФРЕЙД, АННА.

ФРЕЙД медленно расставляет по полкам книги, грубо сброшенные кем-то на пол. Он уже в годах, но черные глаза его живо блестят. Старость не вяжется с такой неукротимой энергией, кажется каким-то недоразумением. Всю ночь он будет покашливать, несколько раз, не сдержавшись, скривится — его уже терзают боли в горле, разъедаемом раковой опухолью.

АННА выглядит более утомленной, чем отец. Она сидит на софе с открытой книгой в руках и зевает. Это типичная ученая женщина образца начала века, суровая на вид, с несколько комическими замашками «синего чулка». Внешность ее была бы карикатурной, если бы не детский взгляд и не выражение глубокой, бесконечной любви к отцу, которая читается на лице.

ФРЕЙД. Поди отдохни, АННА.

АННА слабо качает головой.

Я же вижу — ты хочешь спать.

АННА, подавляя зевок, снова отказывается.

С улицы через открытое окно все слышнее становится пение нацистских солдат. ФРЕЙД инстинктивно отшатывается от окна.

(Про себя.) И ведь не скажешь, что плохо поют…

АННА уронила голову на книгу. ФРЕЙД подходит к ней сзади и обнимает.

Моей девочке пора спать.

АННА (просыпаясь, удивленно). Где я была?

ФРЕЙД. Не знаю… Во сне…

АННА (тем же удивленным тоном). Куда мы уходим, когда засыпаем? Когда все проваливается и даже ничего не снится? Куда мы уносимся? (Мечтательно.) Скажи, папа, где мы очутимся, если вдруг проснемся и окажется, что все это: Вена, твой кабинет, книги и эти… вон там… — было только сном?

ФРЕЙД. Ты так и осталась маленькой девочкой. Дети — стихийные философы, они всегда задают вопросы.

АННА. А взрослые?

ФРЕЙД. Взрослые — стихийные болваны, они на них отвечают.

АННА снова зевает.

Ну иди, иди же спать! (Настойчиво.) Теперь-то ты уже взрослая!

АННА. А ты — уже нет.

ФРЕЙД. Как это?

АННА (с улыбкой). Ты уже не взрослый.

ФРЕЙД (улыбаясь в ответ). Ну да, я уже стар, это правда.

АННА (ласково). И болен.

ФРЕЙД (эхом). И болен. (Словно сам себе.) Возраст… это что-то такое неосязаемое… абстрактное, как сами цифры… Пятьдесят, шестьдесят восемьдесят два — что это значит? Голые, ничего не значащие числа — они что-то говорят о других, но к нам самим не имеют никакого отношения. Никто не умеет считать собственные годы.

АННА. Можно забыть о возрасте, но моложе от этого не станешь.

ФРЕЙД. Человек не меняется, Анна, меняется мир вокруг него: люди быстрее ходят и тише говорят, зимы становятся все холоднее, а лета — все жарче, ступеньки — все выше, а буквы в книгах — все мельче, суп теряет аромат, любовь теряет вкус… все сговорилось против тебя, а внутри-то ты такой же, как был. (С наигранной веселостью.) Видишь ли, трагедия старости в том, что она всегда обрушивается на молодых! Иди спать.

АННА зевает.

АННА (раздраженная пением). И откуда их столько — разгуливают тут целыми оравами и дерут глотку.

ФРЕЙД. Это не здешние. Немцы самолетами привозят своих людей, вот они и шляются по улицам. (Упрямо.) Своих нацистов в Вене нет.

Он натужно кашляет. АННА хмурит брови.

АННА. Да, конечно… Но здесь грабят и измываются над людьми почище, чем в Германии. Я сама видела, как штурмовики волокли старого рабочего с женой, чтобы заставить их стирать с тротуаров надписи в защиту Шушнига. Толпа орала: «Пусть жиды поработают! Давно пора!», «Спасибо фюреру — нашел им работенку!» Тут же, в двух шагах, избивали хозяина бакалейной лавки на глазах у жены и детей… А еще подальше лежали тела евреев, которые не стали дожидаться, пока за ними придут, и выбросились из окна… Ты прав, папа, нацистов в Вене нет… для этой мрази надо придумать словечко посильнее.

ФРЕЙД захлебывается кашлем.

Подпиши эту бумажку, папа, чтобы мы могли уехать!

ФРЕЙД. Это подлая бумажка.

АННА. Благодаря твоим связям за границей у нас есть возможность выехать из Вены, причем легально. В нашем распоряжении не больше месяца. Не дожидайся, пока станет слишком поздно!

ФРЕЙД. А как же солидарность, Анна?

АННА. С кем, с нацистами?

ФРЕЙД. Нет, с нашими братьями, которые остаются здесь. С теми, кого грабят, унижают, убивают. Уехать — значит постыдно отречься от них.

АННА. По-твоему, лучше быть мертвым евреем, чем живым? Прошу тебя, папа, подпиши!

ФРЕЙД. Ну хорошо, я подумаю. А теперь иди спать.

АННА мотает головой.

Упряма, как осел!

АННА. Упряма, как сам Фрейд.

ФРЕЙД (глядя в окно, внезапно оставляет ласково-шутливый домашний тон). Ты обращаешься со мной как с приговоренным к смерти.

АННА (живо). Папа!

ФРЕЙД. Конечно, все мы приговорены к смерти, а я так и вовсе отправляюсь с первым эшелоном. (Поворачивается к Анне, подходит к ней.) Не из-за нацистов ты сидишь здесь каждый вечер, и не судьбы Австрии тебя тревожат, ты не отходишь от меня, как будто я вот-вот свалюсь без сознания, вздрагиваешь, стоит мне закашляться, словом, дежуришь около меня. (Целует ее в лоб.) Но… не будь слишком заботливой, дочка. Вы обе, ты и твоя мать, так ласковы со мной… не надо этого, а то… а то я прилеплюсь к жизни так сильно, что будет трудно уходить.

АННА поняла и быстро встает.

АННА. Спокойной ночи, папа. Мне действительно хочется спать.

Подходит к отцу, ФРЕЙД снова целует ее в лоб.

Сцена 2

ОФИЦЕР ГЕСТАПО, ФРЕЙД, АННА.

Резкий стук в дверь. Грохот сапог.

Не ожидая ответа, в кабинет врывается гестаповский ОФИЦЕР.

ОФИЦЕР. Гестапо! (Через плечо, своим людям.) Стойте там!

Сапоги грохочут уже в коридоре.

Глаза ФРЕЙДа полыхают гневом.

ОФИЦЕР по-хозяйски, не спеша прохаживается из конца в конец кабинета.

Я зашел к вам просто так, чисто по-дружески, доктор Фрейд… (Смотрит на полки.) Ага, мы тут, я вижу, книжечки расставляем. (Как ему представляется, с тонкой иронией.) Кажется, я в прошлый раз нарушил порядок у вас на полках, виноват! (Сбрасывает новую порцию книг.)

ФРЕЙД (в тон ему). Ничего-ничего, пожалуйста! Всегда приятно пообщаться с эрудированным человеком!

ОФИЦЕР придирчиво оглядывает полки.

АННА. А что, интересно знать, вы сделали с нашими книгами? Сожгли, как все труды моего отца?

ФРЕЙД. Чем ты недовольна, Анна, скажи спасибо прогрессу! В Средние века меня самого сожгли бы на костре, а теперь жгут всего лишь мои книги!

ОФИЦЕР (сквозь зубы). Сделать доброе дело никогда не поздно.

АННА инстинктивно подается к отцу, словно желая его заслонить.

ФРЕЙД (все так же насмегиливо, пропустив угрозу мимо ушей). Вы нашли, что искали? Документы, подрывающие режим? Как, разве они не были спрятаны между страниц в тех книгах, которые вы унесли? (ОФИЦЕР раздраженно отмахивается. ФРЕЙД понимающе кивает.) Ну-ну… Ладно уж, признаюсь… вы их и не могли найти… потому что… (переходит на шепот) самые важные документы такого рода хранятся… да-да… (ОФИЦЕР, заинтригованный, подходит поближе.) Я вам скажу где… (Помедлив.) Они хранятся… (ФРЕЙД тычет себя в грудь) вот здесь!

АННА (указывая на себя). И здесь!

ОФИЦЕР угрожающе переводит взгляд с одного на другую.

ОФИЦЕР. Это, надо полагать, еврейский юмор?

ФРЕЙД (все так же вызывающе). Конечно! Правда, я давно забыл, что я еврей, но нацисты мне напомнили. И я им очень благодарен: быть евреем перед нацистами — самая достойная позиция! Если б я и не родился евреем, то захотел бы им стать! Назло вам! Берегитесь, вы разбудите в людях потаенные силы!

ОФИЦЕР швыряет на пол еще несколько книг. Потом хватает старинную статуэтку. ФРЕЙД предостерегающе протягивает руку.

ОФИЦЕР. Скажите-ка, эти штуковины очень ценные?

АННА. Осторожнее!

ФРЕЙД (перебивая дочь). Ничуть! Просто досталось по наследству. Я давно собирался их выкинуть… вам приглянулась вот эта? Хотите, подарю?

ОФИЦЕР (ставит статуэтку наместо). Да нет, зачем мне такое барахло?

АННА и ФРЕЙД облегченно вздыхают.

АННА (с трудом сдерживая ярость). У вас есть ордер? Кто вас уполномочил являться сюда и грабить нас каждый день?

ОФИЦЕР. Кто-то что-то сказал?

АННА. Вы меня прекрасно слышали, я спрашиваю: кто вам позволил каждый день терзать нас?

ОФИЦЕР (Фрейду). Надо же, как у вас тут интересно… Я слышу голоса…

АННА. Сдается мне, вы слишком много на себя берете для простого офицеришки. Не забывайте, что у нас есть друзья по всему миру. Сам президент Рузвельт и даже Муссолини обратились к вашему фюреру, требуя, чтобы нас не трогали и выпустили из страны.

ОФИЦЕР. Чуднό! А теперь ничего больше не слышу.

АННА (грубо). Ну так убирайтесь вон!

ОФИЦЕР (как ужиленный). Что-что?

АННА. Довольно! Убирайтесь отсюда и скажите своим кретинам, чтоб не волочили ружья по полу. В прошлый раз Эмилю пришлось три дня драить паркет.

ОФИЦЕР. Ты понимаешь, с кем разговариваешь, жидовская морда, а?

АННА. Лучше не спрашивай!

ФРЕЙД. Анна!

ОФИЦЕР замахивается, чтобы ударить АННУ, ФРЕЙД становится между ними и, твердо глядя в лицо гестаповцу, быстро и жестко говорит:

Принеси деньги, Анна.

ОФИЦЕР (мгновенно успокоившись, с хищной ухмылкой). Как вы меня хорошо понимаете, доктор Фрейд!

ФРЕЙД. Это несложно.

АННА. Но, папа, у нас больше нет денег.

ФРЕЙД. Сейф.

Указывает на стену в глубине сцены. АННА подходит к ней, приподнимает картину и открывает потайной сейф. ФРЕЙД обращается к офицеру самым светским тоном:

Вот о чем вы не подумали, не правда ли?

ОФИЦЕР. У еврейских собак всегда где-нибудь да закопана косточка про запас.

ФРЕЙД. Можете донести начальству.

АННА (отцу). Зачем ты даешь им еще денег?

ФРЕЙД. Чтоб обеспечить себе мир и покой.

АННА. Если это мир, то я не представляю себе, что такое война!

ФРЕЙД. Не беспокойся, у них воображение побогаче твоего.

АННА (ОФИЦЕРУ, кладя на стол деньги). Берите.

ОФИЦЕР. Сколько тут?

ФРЕЙД. Шесть тысяч шиллингов.

ОФИЦЕР. Ничего себе! (восторженно присвистывает.)

ФРЕЙД. Да, недурно. Можете гордиться: мне никогда не удавалось заработать такую сумму за один сеанс.

ОФИЦЕР (поспешно сгребая деньги). Самое противное у вас, евреев, — это что вы почти не сопротивляетесь.

АННА (срываясь). Ну хватит! Получили свои деньги, так заткнитесь и идите прочь!

ФРЕЙД. Анна!

АННА (отцу). Эта скотина будет тут хамить, а нам, по-твоему, все терпеть, только потому что таких скотов целое стадо?

ФРЕЙД. Анна!

АННА. Да ты посмотри, отец, как у него блестят сапоги! Просто черный мрамор! Он наверняка полирует их часами напролет! (Гестаповцу.) Наваксишь и драишь щеткой вот так, вжик-вжик! Приятно, да?

ОФИЦЕР. Я не…

АННА. А потом берешь тряпочку и водишь, водишь по сапогу, пока не заблестит. Круглый, блестящий! И чем больше блестит, тем тебе приятнее. А с женщиной небось давно не спал? С женщинами получается не так блестяще, а?

ОФИЦЕР. Она пойдет со мной!

АННА. Куда это?

ОФИЦЕР. В гестапо!

АННА. Он хочет, чтоб я ему еще что-нибудь рассказала, ему нравится слушать про себя… Хочешь, я тебе объясню, почему ты каждое утро тратишь добрых четверть часа, чтобы сделать идеальный проборчик, волосок к волоску? Или почему обожаешь отутюженные складочки? Почему грызешь ногти? А хочешь, скажу, почему ты воротишь нос от женщин и предпочитаешь пить пиво в мужском обществе?

ОФИЦЕР (хватает ее за руку). В гестапо!

ФРЕЙД. Нет! Нет!

АННА. Перестань, отец! Так я и испугалась этих подонков!

ОФИЦЕР. Знаешь, что с тобой сделают за такие слова?

АННА. Да уж как-нибудь знаю получше тебя!

ОФИЦЕР подскакивает к ней с занесенной для удара рукой.

ФРЕЙД. Дитя мое!

АННА (дерзко выпрямившись). Кто ты такой? Мелкая сошка, пешка, которая понятия не имеет о правилах игры! Мы уезжаем, ты что, не знаешь? Весь мир знает, что мы уезжаем.

ОФИЦЕР. А ну, за мной! Ты арестована!

АННА. Ну-ну, беги в свое стадо — почувствуешь себя сильнее!

ОФИЦЕР (Фрейду). Смотри на свое отродье, жид, больше ты ее не увидишь.

АННА. Не волнуйся, папа. Они тебя пугают, потому что знают, что уже поздно, они уже ничего не могут нам сделать.

ОФИЦЕР. Ничего? Думаешь, ты умнее всех, образина такая? Удачная дочка у тебя получилась, жид!

Уходит и грубо тащит Анну, обхватив ее рукой.

АННА (с порога). Папа, подпиши ту бумагу, слышишь? И ничего не говори маме. Подпиши, иначе мы никогда не получим визу на выезд. (Вырываясь.) Отпустите! Я иду с вами…

Они уходят.

Дверь захлопывается.

Сцена 3

ФРЕЙД (один).

ФРЕЙД (потрясенный, машинально повторяет). Бумага, бумага! Анна!.. Анна…

Усилием воли пытается успокоиться. Проводит рукой по лбу, подходит к письменному столу, на котором царит рабочий беспорядок. Все еще машинально, но уже не так нервно произносит:

Бумага…

Вдруг ему что-то приходит в голову. Он снимает трубку и решительно набирает номер.

Алло! Посольство Соединенных Штатов? Говорит профессор Фрейд. Вы можете соединить меня с мистером Уайли? Да, Фрейд. По срочному делу. (Пауза.) Алло, господин посол? Это Фрейд. Только что забрали Анну… мою дочь… да, гестапо конечно! Прошу вас, сделайте что-нибудь!.. Да… обещаю… подпишу… Да, пожалуйста, перезвоните, я буду ждать!

В волнении кладет трубку и только тогда, в пустоту, добавляет:

Спасибо.

Внезапно вспоминает, о чем просили его АННА и посол.

Бумага… бумага…

Находит наконец нужный листок, садится за стол и, прежде чем подписать, перечитывает.

«Я, нижеподписавшийся, профессор Фрейд, подтверждаю, что после присоединения Австрии к Германскому рейху немецкие власти, и в частности гестапо, проявили должное уважение к моей научной репутации, я имел возможность свободно жить и работать, мне ни в чем не чинили препятствий, и у меня нет ни малейших причин для недовольства».

Со вздохом берет ручку, но вдруг его осеняет идея. Он снова окунает перо в чернила и делает приписку:

«Post scriptum. От всей души рекомендую всем и каждому поближе познакомиться с гестапо».

Затем ставит подпись и посыпает листок песком, чтобы осушить чернила.

Сцена 4

ФРЕЙД, НЕЗНАКОМЕЦ.

НЕЗНАКОМЕЦ появляется внезапно, из-за оконных штор. Как он влезал в окно, видно не было. Появление его должно выглядеть и просто, и таинственно. Одет он весьма — и даже чересчур — элегантно: фрак, перчатки, плащ, трость с набалдашником — ни дать ни взять денди на выходе из Оперы.

Он смотрит на ФРЕЙДА с явной симпатией.

Почувствовав на себе взгляд, ФРЕЙД оборачивается.

НЕЗНАКОМЕЦ (самым непринужденным тоном). Добрый вечер.

ФРЕЙД резко привстает, опираясь на письменный стол.

ФРЕЙД. Что это значит? Кто вы такой?

Молчание.

Что вам угодно?

НЕЗНАКОМЕЦ улыбается, но по-прежнему молчит.

Как вы вошли?

Все та же любезная улыбка и молчание.

Что вам тут нужно?

ФРЕЙДУ приходит в голову, что перед ним вор.

Денег больше нет, вы опоздали.

НЕЗНАКОМЕЦ (морщится). Вам лучше удаются вопросы.

ФРЕЙД. Кто вы?

НЕЗНАКОМЕЦ улыбается, но отвечать не спешит.

Наконец ФРЕЙД не выдерживает и выхватывает из ящика стола револьвер. Но тут же понимает, насколько нелепо выглядит, и потому держит револьвер в руке, не наводя на НЕЗНАКОМЦА.

(Очень отчетливо.) Кто вы такой?

НЕЗНАКОМЕЦ (беззаботно). Вы мне все равно не поверите. А от этой игрушки толку мало. (Подходит к дивану и изящно опускается на него) Давайте лучше поговорим.

ФРЕЙД (откладывает револьвер). Я не собираюсь разговаривать с человеком, который влезает ко мне в окно и не желает называть себя.

НЕЗНАКОМЕЦ. Ну, раз вам непременно так хочется…

Быстро подходит к шторам и скрывается за ними. Через две секунды входит снова, запыхавшийся, расхристанный. Завидев ФРЕЙДА — как будто только что, — бросается к нему и падает в ноги.

Сударь, сударь, спасите меня, умоляю! За мной гонятся, спасите! (Он играет превосходно.) Вон они, уже там… (Подбегает к окну.) Гестапо! Они меня видели. Заходят в дом! (Снова падает на колени.) Спасите, не выдавайте меня!

ФРЕЙД (на минуту захваченный игрой). Гестапо?

НЕЗНАКОМЕЦ (преувеличенно театрально). Спрячьте, о, спрячьте меня!

ФРЕЙД (спохватившись, отталкивает НЕЗНАКОМЦА). Прекратите!

НЕЗНАКОМЕЦ (обрывая игру). Вам не жалко несчастную жертву?

ФРЕЙД. Вы никакая не жертва, а паяц!

НЕЗНАКОМЕЦ встает.

НЕЗНАКОМЕЦ. Вы сами захотели, чтобы я чего-нибудь вам наплел.

ФРЕЙД (овладев собой, уверенным тоном). Ну вот что, я вижу два возможных объяснения тому, зачем вы сюда явились: вы либо вор, либо больной. В первом случае, вам здесь нечего делать — ваши коллеги из гестапо уже выгребли все подчистую. Во втором же…

НЕЗНАКОМЕЦ. А третьего вы не допускаете?

ФРЕЙД. Вы не больной?

НЕЗНАКОМЕЦ (его коробит это слово). Больной! Какое мерзкое слово — законная лазейка для смерти.

ФРЕЙД. Если вы не больной, то чего ради пришли ко мне?

НЕЗНАКОМЕЦ (фальшиво). Мало ли что еще могло меня привести: любопытство, восхищение.

ФРЕЙД (пожимает плечами). Так говорят все мои больные!

НЕЗНАКОМЕЦ (фальшиво). Может быть, я пришел по поводу одного знакомого…

ФРЕЙД. Вот-вот, а потом так…

НЕЗНАКОМЕЦ (с досадой). Хорошо… предположим, я сам нуждаюсь в вашей помощи… что вы мне можете посоветовать?

ФРЕЙД. Записаться на прием! (Подталкивает НЕЗНАКОМЦА к двери.) Всего хорошего, сударь, мы выберем время, которое устроит нас обоих, и увидимся через несколько дней.

НЕЗНАКОМЕЦ (упирается). Невозможно. Завтра меня тут уже не будет, а через пару месяцев не будет и вас.

ФРЕЙД. Как вы сказали?..

НЕЗНАКОМЕЦ. Вы поедете в Париж, к принцессе Бонапарт… потом в Лондон, в Мерсфилд-Гарденс, если мне не изменяет память…

ФРЕЙД. Мерсфилд-Гарденс?.. С чего это вам вздумалось… у меня и в мыслях такого нет…

НЕЗНАКОМЕЦ. Точно вам говорю! Да не беспокойтесь, все будет хорошо. Вас примут с почетом, лондонская весна придется вам по душе, вы закончите свою книгу о Моисее.

ФРЕЙД. Вы, я вижу, читаете научную прессу.

НЕЗНАКОМЕЦ. Как там она у вас будет называться? «Моисей и монотеизм»? Не стану говорить, какого я о ней мнения.

ФРЕЙД (перебивает). Я еще не придумал название! (Повторяет про себя, обдумывая предложение НЕЗНАКОМЦА.) «Моисей и монотеизм»… а что, неплохо… вполне в духе… Вы интересуетесь психоанализом?

НЕЗНАКОМЕЦ. Скорее лично вами.

ФРЕЙД. Кто вы?

НЕЗНАКОМЕЦ (продолжая прерванную тему). Но, что самое странное, вы будете жалеть о Вене.

ФРЕЙД (резко). Ну уж нет!

НЕЗНАКОМЕЦ. Плод распробуешь хорошенько, только когда съешь. К тому же вы из тех людей, которым доступен лишь потерянный рай. Да-да, вы будете жалеть о Вене… Уже жалеете — могли бы уехать месяц назад, а все не едете.

ФРЕЙД. Просто я надеялся на лучшее. Думал, все уладится.

НЕЗНАКОМЕЦ. Просто вам жаль расстаться с Веной. Здесь, по аллеям Пратера, вы бегали в коротеньких штанишках, в здешних кофейнях излагали свои первые теории, здесь, по набережным Дуная, гуляли в обнимку со своей первой любовью, а потом чуть не утопились в ласковых дунайских волнах… В Вене остается ваша молодость. А в Лондоне ждет старость. (Прибавляет скороговоркой, словно сам себе.) И все же я вам завидую…

ФРЕЙД. Скажите, кто вы?

НЕЗНАКОМЕЦ. Вы не поверите.

ФРЕЙД (желая покончить с раздражающей неопределенностью). В таком случае уходите!

НЕЗНАКОМЕЦ. До чего же вы устали от людей, что так спешите отделаться от меня. Я думал, вы более внимательны к пациентам, доктор Фрейд. Выставляете меня вон! Разве можно так обращаться с невротиком? Может быть, вы — его последняя надежда. Что, если я сейчас пойду и брошусь под машину?

На ФРЕЙДА речи гостя произвели сильное впечатление, он опускается на диван.

ФРЕЙД. Вы пришли не вовремя, нынче вечером нет никакого доктора Фрейда… Лечить людей… Думаете, если я лечу других, то не могу страдать сам? Иной раз меня разбирает зло на тех, кого я спас, мне-то никто не поможет, я один со своим горем…

НЕЗНАКОМЕЦ. Она вернется.

ФРЕЙД вопросительно поднимает голову.

АННА. Ее долго не продержат. Никто им не позволит, и они это прекрасно знают. Она скоро вернется, и вы прижмете ее к груди с щемящим чувством, больше похожим на отчаяние, чем на счастье, — вот когда понимаешь, что жизнь держится на тонкой ниточке, и на этот раз она не оборвалась… эта хрупкость дает силы любить…

ФРЕЙД. Кто вы?

НЕЗНАКОМЕЦ. Когда вы вот такой, как сейчас, очень хочется признаться.

Порывается погладить ФРЕЙДА по голове. Тот, удивленный, внезапно принимает решение. Пружинисто встает. В нем просыпается врач.

ФРЕЙД. Вам нужна моя помощь?

НЕЗНАКОМЕЦ (с оттенком удивления). Да. То есть нет. То есть… Мне показалось… э, смешно подумать… пустые надежды… По правде говоря, сильно сомневаюсь…

ФРЕЙД…что я смогу вам помочь. Ну, конечно! (Привычно воодушевляясь.) Каждый считает себя уникальным, наука же утверждает обратное. Я займусь вами — все равно остается только ждать до утра. (Смотрит в лицо НЕЗНАКОМЦУ.) Странно, почему-то вы не вызываете во мне особой жалости.

НЕЗНАКОМЕЦ. И правильно.

ФРЕЙД (потирая руки). Ну что ж. Приступим. (Заметно оживляется.) Ложитесь сюда. (Указывает на диван. НЕЗНАКОМЕЦ укладывается.) Ваше имя?

НЕЗНАКОМЕЦ. Настоящее?

ФРЕЙД. Таков порядок. (Терпеливо.) Назовите свое имя. Имя вашего отца.

НЕЗНАКОМЕЦ. У меня нет отца.

ФРЕЙД. Но вас же как-то зовут.

НЕЗНАКОМЕЦ. Никто меня не зовет.

ФРЕЙД (раздраженно). Вы мне не доверяете?

НЕЗНАКОМЕЦ. Это вы мне не верите!

ФРЕЙД. Ну хорошо, попробуем по-другому. Расскажите мне свой сон… самый последний.

НЕЗНАКОМЕЦ. Я не вижу снов.

ФРЕЙД (ставит диагноз). Блокировка памяти — случай серьезный, но классический. Тогда просто расскажите что-нибудь.

НЕЗНАКОМЕЦ. Все равно что?

ФРЕЙД. Что угодно.

НЕЗНАКОМЕЦ пристально смотрит на ФРЕЙДА, как будто заглядывает ему в самую душу и подпитывается его внутренней энергией, прежде чем заговорить.

НЕЗНАКОМЕЦ. Когда я был маленький, на меня каждый день глядело яркое солнце с безоблачного неба, надо мной щебетали добрые нянюшки, их приоткрытая грудь сладко пахнет ванилью.

И вот однажды утром, когда мне было пять лет, я сидел на полу в пустой кухне. Это была просторная комната, вся мебель в ней жалась по стенам, словно в страхе отступила от пустой середины, по которой во все стороны разбегались косые красные и белые пли-точные дорожки. Я любил болтаться на кухне, ползать на четвереньках под ногами у прислуги, перехватить иной раз что-нибудь вкусненькое: ломтик колбасы или крошки от пирога… Почему в тот день там никого не было? Не знаю, это взрослый вопрос, тогда я об этом не задумывался, помню только, что сидел один посреди жгуче-красных и водянисто-белых узоров.

В цветных клеточках таился причудливый мир; это только взрослые видят под ногами просто пол, для ребенка каждая плитка живет сама по себе. На одной получается из бороздок и пятен дракон с разинутой пастью, на другой — цепочка монахов в капюшонах, на третьей — чье-то лицо, прижатое к забрызганному грязью стеклу, на четвертой — что-то еще… Кухня была целой вселенной, с которой соприкасалось множество других вселенных, готовых вырваться из тесных квадратов. И я вдруг закричал. Сам не знаю зачем. Наверное, чтобы услышать собственный голос или позвать хоть кого-нибудь. Но мне никто не ответил.

ФРЕЙД слушает с нарастающим изумлением.

Пол стал плоским и безликим. Печка спала крепким сном. Плита, на которой обычно всегда пыхтела кастрюля, казалась мертвой.

ФРЕЙД с отрешенным видом, словно вглядываясь в память, шевелит губами вместе с НЕЗНАКОМЦЕМ.

Я кричал и кричал… Мой крик поднимался на верхние этажи, метался в пустых комнатах, где некому было его услышать.

ФРЕЙД (продолжает, как будто знает все наперед). Крик облетал весь дом и возвращался ко мне эхом, от которого пустота казалась еще оглушительнее.

НЕЗНАКОМЕЦ (подхватывает). Кухня вдруг сделалась какой-то чужой: свежевымытый пол, мебель и то, как она расставлена, — все стало чужим и странным.

ФРЕЙД. Я почувствовал себя отделенным от мира. И тогда я подумал…

ФРЕЙД и НЕЗНАКОМЕЦ (синхронно). «Вот это — я. Я — Зигмунд Фрейд, мне пять лет, и я навсегда запомню эту минуту».

Пауза. ФРЕЙД медленно переводит взгляд на НЕЗНАКОМЦА.

НЕЗНАКОМЕЦ (продолжает все тем же сомнамбулическим тоном). А еще ты подумал, хотя и без слов: «Я кричу и плачу в пустом доме. Меня никто не слышит. Мир — такой же пустой дом, где никто не откликается на зов». (Пауза.) Я пришел сказать тебе, что это не так. Есть кто-то, кто всегда слышит тебя. И приходит к тебе.

ФРЕЙД смотрит на НЕЗНАКОМЦА со страхом. Подходит к нему, трогает рукой. Убедившись в его реальности, снова отступает.

ФРЕЙД. Это невозможно. Откуда вы узнали? Вы были в гестапо и читали мои бумаги.

НЕЗНАКОМЕЦ. Разве вы где-нибудь об этом писали?

ФРЕЙД (после паузы). Нет. И даже никому не рассказывал. (Пауза.) Вы все это выдумали!

НЕЗНАКОМЕЦ не отвечает.

ФРЕЙД растерян, ищет, за что бы зацепиться, наконец его осеняет.

Не двигайтесь. (Берет со стола карманные часы.) Лежите, вот так…

НЕЗНАКОМЕЦ не противится. ФРЕЙД держит часы на весу у него перед глазами и начинает медленно раскачивать их, как маятник.

Вы устали, расслабьтесь…

НЕЗНАКОМЕЦ (усмехается). Вот как, доктор, гипноз? Я думал, вы давным-давно отказались от этого метода.

ФРЕЙД. Когда пациент слишком зажат и не идет на контакт, мои старые добрые часы — лучшее средство. (Продолжая раскачивать часы, тоном внушения.) Ваши веки тяжелеют… вам хочется спать… вы пытаетесь поднять левую руку, но не можете… вы устали, очень устали… Усните. Надо спать… спать…

НЕЗНАКОМЕЦ засыпает. В продолжение всей сцены гипноза звучит таинственная, еле слышная, очень красивая мелодия. Мелодичным становится и голос НЕЗНАКОМЦА, когда он отвечает на вопросы ФРЕЙДА.

Кто вы? Как вас зовут?

НЕЗНАКОМЕЦ. Имя нужно, когда ты окружен себе подобными. Я же один в своем роде.

ФРЕЙД. Кто ваши родители?

НЕЗНАКОМЕЦ. У меня нет родителей.

ФРЕЙД. Они умерли?

НЕЗНАКОМЕЦ. Я сирота от рождения.

ФРЕЙД. Вы ничего не помните о них?

НЕЗНАКОМЕЦ. Ничего.

ФРЕЙД. Почему вы не хотите ничего вспоминать?

НЕЗНАКОМЕЦ. Я хотел бы. Но мне нечего вспомнить.

ФРЕЙД. Что вы хотите забыть?

НЕЗНАКОМЕЦ. Я никогда ничего не забываю, но у меня нет воспоминаний.

ФРЕЙД. Когда вы познакомились с доктором Фрейдом?

НЕЗНАКОМЕЦ. Первый раз, когда я услышал его, он сказал: «Вот это — я. Я — Зигмунд Фрейд, мне пять лет, и я навсегда запомню эту минуту». Его хрупкий, всхлипывающий голосок поднимался ко мне среди прочего земного гвалта.

ФРЕЙД. Но Зигмунд Фрейд старше вас. Сколько вам лет?

НЕЗНАКОМЕЦ. У меня нет возраста.

ФРЕЙД. Вы не могли слышать Зигмунда Фрейда, вы тогда еще не родились.

НЕЗНАКОМЕЦ. Что верно, то верно: не родился и не рождался.

ФРЕЙД. Где вы были, когда слышали его голос?

НЕЗНАКОМЕЦ. Нигде. Ни далеко, ни близко, ни даже в другом измерении. Это… невообразимо. Воображение мыслит образами, а тут их нет: ни лугов, ни облаков, ни лазурных пространств — ничего… Где вы находитесь во сне?

ФРЕЙД. Вопросы задаю я. Где там… у вас… находятся люди?

НЕЗНАКОМЕЦ. Во мне и нигде — так же, как сны в людях.

ФРЕЙД. Где вы сами находитесь в данный момент?

НЕЗНАКОМЕЦ. Сейчас, 22 апреля 1938 года, я нахожусь в столице Австрии Вене, на Берггассе, 19, в приемной доктора Фрейда.

ФРЕЙД. Кто такой доктор Фрейд?

НЕЗНАКОМЕЦ. Человек, автор множества смелых гипотез, как верных, так и ошибочных, — словом, гений.

ФРЕЙД. Почему вы обратились именно к нему?

НЕЗНАКОМЕЦ. Провидцам выкалывают глаза, а пророков поражает рак горла. Он очень болен.

ФРЕЙД. Он скоро умрет?

НЕЗНАКОМЕЦ. Да.

ФРЕЙД. Когда?

НЕЗНАКОМЕЦ. 23 сент… (Внезапно открывает глаза.) Простите, доктор, на такие вопросы я не отвечаю.

ФРЕЙД (обескураженный внезапным пробуждением и ответом НЕЗНАКОМЦА). Но… из гипноза не выходят так резко… вы…

НЕЗНАКОМЕЦ. Если бы я ответил на ваш вопрос, вы могли бы умереть в указанный день по самовнушению. И вина была бы на мне. (Встает и прохаживается по комнате.)

ФРЕЙД (про себя). Я, кажется, схожу с ума.

НЕЗНАКОМЕЦ. Часто безумие оказывается мудрее разума. (Разминается.) Тело — забавная штука, но до чего же быстро все затекает! Я давно отвык. (Смотрится в зеркало.) Как я вам нравлюсь? Смешная физиономия, верно? Я воспользовался внешностью одного актера, который родится, когда вас уже не будет.

ФРЕЙД (машинально). Красивое лицо.

НЕЗНАКОМЕЦ (искренне удивленный, снова заглядывает в зеркало). Нет, правда? Но на меня настоящего ничуть не похоже.

ФРЕЙД (тоже подходит к зеркалу). Думаете, я узнаю себя в бородатом старике, который глядит на меня из всех зеркал? Я привык, но все равно не верю, что это я…

НЕЗНАКОМЕЦ. Вам не нравится ваше отражение?

ФРЕЙД. Человек в зеркале открывает рот и поднимает руки вместе со мной, поэтому я говорю о нем: «Это я». Но этот морщинистый лоб, седые волосы, сухие, вялые губы — не мои. У меня лоб был гладкий, волосы темные, хотя разницы, по сути, никакой: мое тело уже и тогда могло не совпадать с моим «я».

НЕЗНАКОМЕЦ. Вы описываете в точности то, что я испытываю каждый раз, когда приходится воплощаться. Вот уж не думал, что и вы, люди, чувствуете нечто подобное.

ФРЕЙД (какое-то время молча смотрит на отражение НЕЗНАКОМЦА в зеркале). Простите, но я не могу поверить, что это вы.

НЕЗНАКОМЕЦ. Я знаю. Ты в меня не веришь. Доктор Фрейд — атеист, блистательный атеист, проповедник и неофит атеизма.

ФРЕЙД. Почему вы явились ко мне? Почему не к какому-нибудь кюре или раввину?

НЕЗНАКОМЕЦ (небрежно). Беседовать с поклонником — такая тоска! А кроме того…

ФРЕЙД. Что?

НЕЗНАКОМЕЦ. Я не уверен, что священник поймет меня лучше, чем вы. Эта публика так привыкла вещать и действовать от моего имени, раздавать за меня советы… боюсь, как бы я им не помешал.

С улицы доносятся крики и топот сапог.

ФРЕЙД. Но все же почему ко мне? (Пауза.) Чтобы обратить меня?

НЕЗНАКОМЕЦ (смеется). Какая гордыня! Нет. Да и поздно уже. Через несколько месяцев ты опубликуешь своего «Моисея»… Я тебя не обратил.

ФРЕЙД. Но я вас вижу перед собой.

НЕЗНАКОМЕЦ. Ты видишь просто человека.

ФРЕЙД. Вы появились так внезапно.

НЕЗНАКОМЕЦ. Я мог влезть в окно.

ФРЕЙД. Вы знали, что Анну увели в гестапо.

НЕЗНАКОМЕЦ. Об этом знает весь дом.

ФРЕЙД. Не смейтесь надо мной. Как вы могли рассказать мне то, что случилось со мной в пять лет?

НЕЗНАКОМЕЦ. Думаешь, ты уникум? Некоторые умеют сочинять истории, в которых каждый узнаёт себя, — такие люди называются писателями. Может, я не Бог, а просто хороший писатель?.. Мало ли мальчуганов вдруг осеняло посреди кухни, что они существуют!

ФРЕЙД (сердито отметая все эти доводы). Ерунда, меня не проведешь!

НЕЗНАКОМЕЦ (подходит к нему вплотную). Странное дело, дорогой мой ФРЕЙД, с чего это ты вдруг жаждешь веры и знать не желаешь никаких сомнений… (Неожиданно.) Сколько тебе было лет, когда он умер?

ФРЕЙД. Кто?

НЕЗНАКОМЕЦ. Твой отец?

ФРЕЙД. Сорок лет.

НЕЗНАКОМЕЦ. Не прикидывайся, что не понимаешь: сколько тебе бы-ло лет, когда он умер в твоей голове?

ФРЕЙД (неохотно). Это было так давно…

НЕЗНАКОМЕЦ. Тебе было лет тринадцать, да, ты прожил целых тринадцать земных лет, когда вдруг понял, что отец может ошибаться, мало того, упорствовать в своих ошибках, а то, что ты принимал за силу правоты, на самом деле косность невежества. Ты обнаружил в нем слабые стороны, увидел, что он бывает робким, нерешительным, боится соседей и жены… Тебе стало ясно, что отцовские принципы — не законы мироздания, вечные и непреложные, как солнце на небе, а просто его частные мнения, привычные, как старые тапочки, просто затверженные фразы, которые он без конца повторяет, как будто это делает их вернее и убедительнее. До тебя дошло, что он стареет, руки его становятся дряблыми, кожа тускнеет, спина горбится, рассудок слабеет. Словом, в один прекрасный день ты понял, что твой отец — обыкновенный человек.

ФРЕЙД. В тот день во мне заговорил взрослый.

НЕЗНАКОМЕЦ. Ты думаешь? Нет, Фрейд, в тот день в тебе заговорило малое дитя и ты кинулся к Богу. Обманутая любовь искала утешения в вере. Ты пожелал заменить смертного отца бессмертным, сверхъестественным, которого поместил на небо.

ФРЕЙД. Но…

НЕЗНАКОМЕЦ. Не спорь, об этом написано во всех твоих книгах. Поскольку земной отец для тебя умер, ты перенес его на небеса. Таково, по-твоему, происхождение идеи Бога: человек создает Бога, потому что очень хочет в него верить. Бог есть человеческий вымысел. Удовлетворение некой потребности. (Говорит все громче.) Выходит, я — иллюзорное утешение?! (Кричит.) Так?

ФРЕЙД (слабым голосом). Так.

НЕЗНАКОМЕЦ. Ну, а если так, то ты просто бредишь, ФРЕЙД. А я — всего лишь плод твоей фантазии.

На лестнице слышатся голоса и шаги солдат.

ФРЕЙД. Ни один человек не мог бы сказать мне такого, как вы только что под гипнозом.

Резкий стук в дверь. ФРЕЙД в смятении смотрит на НЕЗНАКОМЦА, словно спрашивая его, что происходит.

НЕЗНАКОМЕЦ (шепотом). Ну, отзовитесь же!

НЕЗНАКОМЕЦ быстро прячется за шторой. В тот же миг входит ОФИЦЕР гестапо.

Сцена 5

ФРЕЙД, ОФИЦЕР, НЕЗНАКОМЕЦ за шторой.

ОФИЦЕР подозрительно обшаривает взглядом комнату.

ОФИЦЕР. Долго отзываетесь! (Подает знак оставшимся в прихожей солдатам.) Продолжайте без меня.

ФРЕЙД. Где моя дочь?

ОФИЦЕР (озираясь). В гестапо.

ФРЕЙД. Скоро вы ее отпустите?

ОФИЦЕР. Видно будет. Пока что ребята с ней развлекаются. Она у вас прелесть! (Меняя тон, резко.) Вы тут один?

ФРЕЙД (через силу). Разумеется. Как видите.

ОФИЦЕР (подойдя к письменному столу). О, да вы, я гляжу, подписали документик… (Он берет со стола подписанную бумагу и прячет в карман.) Что ж, весьма разумный поступок.

ФРЕЙД. А моя дочь?

ОФИЦЕР (все еще озираясь по сторонам, словно кого-то ищет). Немного терпения! Если вы уедете, вам непременно вернут ее… мы будем только рады избавиться от еврейской семейки.

ФРЕЙД. И вы вернете ее… целой и невредимой?

ОФИЦЕР (смачно гогочет). А что? Вы еще надеетесь выдать ее замуж? (Стоя перед книжными полками, серьезно.) У меня на евреев особый нюх — я их чую не глядя.

ФРЕЙД. В самом деле? Вы и меня унюхали?

ОФИЦЕР (со смехом). А как же!

ФРЕЙД. И чем же от меня пахнет?

ОФИЦЕР (простодушно). Пахнет не от вас, а от меня, когда вы рядом.

ФРЕЙД. Чем же?

ОФИЦЕР. Говном.

ФРЕЙД (не веря своим ушам). Простите?

ОФИЦЕР. Ну да, и так каждый раз. Если я вдруг начинаю чувствовать себя жалким ничтожеством, переживать, что у меня нет и не предвидится денег, что я не нравлюсь женщинам, значит, где-то рядом угнездился и смотрит на меня еврей. Стоит оглянуться — и точно! Уж это безошибочный признак! Как только появляется еврей, так от меня идет вонь. Всегда, всегда из-за евреев! Вот и сейчас, когда я тут, у вас, когда вижу эту роскошную мебель, эти картины, обои, этот стол, все эти книги, которых я не читал, у меня перехватывает горло: я знаю, что я у еврея.

ФРЕЙД. Странно. Когда я собой недоволен, то виню самого себя.

ОФИЦЕР. Самого себя, то есть еврея — все правильно! (Упорно.) В общем, говорю же — чутье у меня, особый нюх! (Тут же, без всякого перехода, достает из кармана какую-то бумагу — из-за нее-то он и пришел.) Это вам знакомо?

ФРЕЙД не отвечает. Вид этого документа явно приводит его в смущение.

Странно, почему вы не запрыгали от радости… Наверняка же беспокоились, что потеряли… Завещание — полезная вещь… особенно в вашем возрасте… и в нынешние времена…

ФРЕЙД. К чему вы клоните?

ОФИЦЕР. Ясно к чему. Из вашего завещания я вижу, что у вас имеются банковские счета за границей. А вы нам ничего об этом не сказали — нехорошо!

ФРЕЙД (упавшим голосом). Вы меня не спрашивали…

ОФИЦЕР. Переводить деньги за кордон непатриотично. Вы обкрадываете государство… Не угодно ли вернуть все на родину? И как можно скорее!

ФРЕЙД. Эти деньги отложены для моих детей…

ОФИЦЕР. Ну вот! Как раз сейчас они очень пригодились бы вашей дочери… может, ее будут допрашивать не так пристрастно… (Вкрадчиво.) О завещании знаю я один. Если я покажу этот листочек в гестапо, могут выйти неприятности. Для вас. И для вашей дочери.

ФРЕЙД (сдается). Чего вы от меня хотите?

ОФИЦЕР. Ну, прежде всего, хорошенько поразмыслите… Уж это вы, наверное, умеете делать, профессор… (Одной рукой встряхивает завещание, другой показывает на бумагу, которую только что подписал Фрейд.) Ведь эта бумага, пожалуй что, может аннулировать вон ту, а?

В коридоре слышен топот солдат. ОФИЦЕР поворачивается к двери и кричит им:

Здесь никого нет, проверьте следующий этаж.

ФРЕЙД (машинально). Вы кого-нибудь ищете?

ОФИЦЕР. А вы никого случайно не видели? Ну и ладно… (Останавливается на пороге.) Так подумайте и решите, что вам делать. По-моему, эта история должна остаться между нами… понимаете, что я хочу сказать? (Широко улыбается.) Я зайду попозже…

Уходит.

Сцена 6

ФРЕЙД, НЕЗНАКОМЕЦ.

НЕЗНАКОМЕЦ выходит из-за шторы. Он смотрит куда-то вдаль, как будто созерцает какое-то видение.

НЕЗНАКОМЕЦ. Этот человек лжет.

ФРЕЙД (подавленный). К сожалению, он прав. У меня действительно есть счета за границей.

НЕЗНАКОМЕЦ. Он солгал про Анну. Ее не допрашивают.

ФРЕЙД (встревожено). Анна! Что с ней делают?

НЕЗНАКОМЕЦ (пристально вглядываясь вдаль). Она в гестапо, в отеле «Метрополь». Сидит в коридоре, ждет.

ФРЕЙД. Это хорошо.

НЕЗНАКОМЕЦ. Ничего хорошего. Она понимает, что если ее не допросят и она так и останется в коридоре, то вечером ее могут забрать вместе с другими евреями и отправить в лагерь… или расстрелять.

ФРЕЙД с воплем бросается на НЕЗНАКОМЦА и хватает его за воротник.

ФРЕЙД. Сделайте что-нибудь!

НЕЗНАКОМЕЦ. Надо, чтобы ее допросили.

ФРЕЙД. Действуйте же! Скорее!

НЕЗНАКОМЕЦ спокойно отстраняет его и продолжает описывать то, что видит.

НЕЗНАКОМЕЦ. Она что-то нащупывает в кармане… не могу разобрать, что это… какой-то флакон…

ФРЕЙД бессильно падает на стул.

ФРЕЙД. Я знаю, что это такое. Это веронал. Она выпросила его у Шура, моего врача. Хотела, чтобы мы вместе покончили с собой.

НЕЗНАКОМЕЦ (на миг отрываясь от созерцания). Она вам это предлагала?

ФРЕЙД. Да.

НЕЗНАКОМЕЦ. И что вы ответили?

ФРЕЙД. Что нацистам только этого и надо, а значит, делать этого ни в коем случае нельзя.

НЕЗНАКОМЕЦ (снова углубляясь в созерцание). Пока что она просто сжимает флакон в руке, для успокоения. А теперь подносит руку ко рту и… (Громко смеется.)

ФРЕЙД. Что она делает?

НЕЗНАКОМЕЦ (сквозь смех). Прокусывает себе запястье… ага, вот пошла кровь!

ФРЕЙД (вне себя от волнения). Что такое? Что с ней?

НЕЗНАКОМЕЦ отрывается от видения, словно выключает какой-то аппарат.

НЕЗНАКОМЕЦ. Отлично, все идет как по писаному.

ФРЕЙД. Что?! Что там происходит?!

НЕЗНАКОМЕЦ (скороговоркой). Сбежались гестаповцы. Такие, как они, преспокойно уничтожат миллионы людей, но никогда не оставят без помощи женщину, если она поранилась до крови, какой бы пустячной ни была царапина. Анна добилась своего — привлекла к себе внимание, и сейчас ее допросят. Не беспокойся за свою дочь, дорогой Фрейд, она у тебя умница…

ФРЕЙД потрясен рассказом.

ФРЕЙД. Я… я… мне кажется, я могу вам верить.

НЕЗНАКОМЕЦ утвердительно кивает. Улыбаясь подходит к ФРЕЙДУ, берет его за руки и ободряюще их пожимает. Но слова его плохо сочетаются с добродушной улыбкой.

НЕЗНАКОМЕЦ. Пятьсот самоубийств в Вене за последний месяц. В основном евреи.

ФРЕЙД. Откуда вы знаете?

НЕЗНАКОМЕЦ. Из газет. Нацистские власти опубликовали крохотное опровержение: дескать, слухи преувеличены, добровольно ушли из жизни не пятьсот, а только четыреста восемьдесят семь человек. Эти господа во всем любят точность.

В вестибюле снова раздаются шаги солдат и голос ОФИЦЕРА, выкрикивающего приказания.

ФРЕЙД (в страхе). Вот он! Что я ему скажу? Если соглашусь, у нас не останется ни гроша.

НЕЗНАКОМЕЦ. Измени расстановку сил.

ФРЕЙД. Каким образом?

НЕЗНАКОМЕЦ берет со стола фотографию и протягивает ФРЕЙДУ.

НЕЗНАКОМЕЦ. Воспользуйся вот этим.

ФРЕЙД. Этой фотографией? Что от нее толку? Что мне ему сказать? Останьтесь со мной!

НЕЗНАКОМЕЦ. Ну-ну, дорогой мой Фрейд, не будь ребенком. Теперь-то уж, кажется, мог бы не сомневаться.

ФРЕЙД. Останьтесь, пожалуйста! Поговорите с ним!

НЕЗНАКОМЕЦ. Это просто смешно! Да он меня и не увидит. Сегодня я видим только для тебя.

Сцена 7

ФРЕЙД, ОФИЦЕР, НЕЗНАКОМЕЦ за шторой.

При появлении ОФИЦЕРА НЕЗНАКОМЕЦ быстро прячется. ФРЕЙД все еще держит в руке фотографию, которую дал ему НЕЗНАКОМЕЦ.

ОФИЦЕР. Итак, профессор Фрейд, вы подумали?

В присутствии гестаповца к ФРЕЙДУ мгновенно возвращается самообладание, хотя он по-прежнему не знает, что делать.

ФРЕЙД. Подумал. (Тянет время, расхаживая взад-вперед по кабинету. Медлительно, глядя на гестаповца.) Подумал, да… и вот… (Лихорадочно соображая.) Мне случайно попалась фотография моего дяди Симона (сует ее под нос ОФИЦЕРУ), и видите ли…

ОФИЦЕР (не глядя на фотографию). Хватит болтать. Каким образом вы передадите мне деньги?

ФРЕЙД (придумав тактику). Да-да, сейчас скажу… так вот, я разглядывал портрет дяди Симона и вспомнил то, что вы говорили о своем необыкновенном нюхе на евреев. А что такое нюх? Нюх — это нос. Понимаете, нос? И странное дело… мне показалось… да нет… я, должно быть, ошибся…

ОФИЦЕР. Что такое?

ФРЕЙД. Ну, просто мне пришло в голову… что этот нюх… что все из-за носа…

ОФИЦЕР (встревожено). Что-что?

ФРЕЙД. У вас точь-в-точь такой же нос, как у дяди Симона, а он был раввином.

ОФИЦЕР инстинктивно прикрывает нос рукой.

Конечно, я не ахти какой физиономист, но тут такое сходство… прямо бросается в глаза… как будто вы в кровном родстве… Заметьте, у меня нос гораздо прямее, чем у вас… Но я еврей! Притом что я и в синагогу не хожу. Но я еврей! Притом что никогда не гонялся за деньгами. Но я еврей! Нет, это, право, странно, вам никогда никто не говорил про ваш нос?

ОФИЦЕР (пятясь). Мне пора.

ФРЕЙД. Может быть, среди ваших родственников…

ОФИЦЕР. Все, я ухожу.

ФРЕЙД. Вы правильно сделали, что ополчились на евреев. Надо выбрать, на чьей вы стороне. И истребить их всех! Всех до единого! Ведь чем опасны евреи — тем, что никогда нельзя быть уверенным, что ты сам не еврей! (С нажимом.) Так вы хотели поговорить о моих заграничных вкладах?

ОФИЦЕР (поддаваясь на шантаж). Да нет, не стоит.

ФРЕЙД. Почему же, я охотно поговорю с вашим начальством… об этих деньгах… о том, что вы утаили от них мое завещание… и о моих любительских соображениях относительно некоторых ваших физических данных… приятная будет беседа…

ОФИЦЕР. Не стоит. Я… я никогда не видел вашего завещания…

ФРЕЙД. А моя дочь? Скоро она будет дома?

ОФИЦЕР. Скоро.

ФРЕЙД (с иронической улыбкой). Очень скоро?

ОФИЦЕР. Возможно. А вы скоро уедете?

ФРЕЙД (с такой же улыбкой). Очень скоро.

ОФИЦЕР. До свидания, доброй ночи.

ФРЕЙД. Доброй ночи. (ОФИЦЕР шагнул к выходу.) Знаете, господин гестаповец, теперь я вижу, что есть во мне специфически еврейского и чего нет у вас: через несколько дней мы, то есть я, моя жена и дети, с узлами и баулами будем в дороге, в изгнании; еврей — всегда изгнанник, должно быть, это его главное свойство.

ОФИЦЕР (бесстрастно). Прощайте.

Гестаповец уходит, ФРЕЙД радостно потирает руки — он одержал победу. Он подходит к шторе, за которой спрятался НЕЗНАКОМЕЦ, чтобы разделить с ним ликование. Но ОФИЦЕР снова показывается на пороге: несмотря на свой конфуз, он все же вспомнил, что привело его в дом Фрейда.

Так, значит, вы никого не видели?

ФРЕЙД (он удивлен, но отвечает не раздумывая). Никого.

ОФИЦЕР (удовлетворенно). Ну хорошо.

ФРЕЙД. А кого я мог видеть?

ОФИЦЕР (уходя). Не важно, раз вы ничего не видели.

ФРЕЙД (с неожиданной настойчивостью удерживая гестаповца). Да в чем дело? Что я должен был видеть?

ОФИЦЕР. Да ничего, доктор. Просто сбежал какой-то тип. Он скрылся в одном из домов на Берггассе. Мы ищем его уже целый час.

ФРЕЙД (быстро и взволнованно). Тут его нет.

ОФИЦЕР. Я вам верю. До свидания. (Снова порывается уйти.)

ФРЕЙД. А откуда он сбежал? Из тюрьмы?

ОФИЦЕР. Из ближайшей лечебницы. Сумасшедший. Некоторые видели, что он забежал в ваш дом. Поищем на других этажах.

ФРЕЙД. Что у него: истерия, депрессия, мания? Что значит — сумасшедший?

ОФИЦЕР (с профессиональной убежденностью). Да псих! (Пауза.) Но неопасный. Всякие бредни про себя рассказывает, ну знаете… принимает себя за Гёте или там за Наполеона…

ФРЕЙД (с тревогой). Мифоман!

ОФИЦЕР. До свидания, доктор, и заприте на всякий случай покрепче окна и двери…

Уходит.

Сцена 8

Фрейд, НЕЗНАКОМЕЦ.

ФРЕЙД, потрясенный, не в силах пережить утрату своей едва обретенной веры, словно окаменел.

НЕЗНАКОМЕЦ медленно выходит из-за штор и закрывает окно.

Потом поворачивается к ФРЕЙДУ.

НЕЗНАКОМЕЦ. Вальтер Оберзайт.

ФРЕЙД (безучастно). Что?

НЕЗНАКОМЕЦ. Вальтер Оберзайт. Так зовут человека, которого они ищут.

ФРЕЙД. То есть вас.

НЕЗНАКОМЕЦ не возражает. Пауза.

НЕЗНАКОМЕЦ. Вальтер Оберзайт. Несчастный, которого до двенадцати лет держали запертым в погребе. Так что он вырос в полном мраке, ни разу не видел света и не слышал человеческого голоса. Когда его выпустили, он сначала очень долго ни на что не реагировал и его сочли полоумным. А потом заговорил и стал выдумывать про себя невероятные истории, как будто хотел наверстать отнятую у него жизнь, тогда его назвали мифоманом.

ФРЕЙДУ так тяжело, что он предпочел бы ничего не слышать.

Никто никогда не мечтал, склонившись над его колыбелью, о том, кем он станет. Не желал ему таланта, успеха, счастья в любви. Сумасшедшие вырастают из детей, о чьем будущем некому было мечтать. (Пауза.) Я сам почти такой же.

ФРЕЙД (беззлобно). Странно: вы меня одурачили, а я на вас не сержусь. (Подходит к окну и открывает его.) И даже наоборот: чувствую какое-то облегчение, как будто избавился от занозы, которая причиняла мне боль…

НЕЗНАКОМЕЦ. Это было сомнение.

ФРЕЙД (стоя у открытого окна). Весь мир сегодня корчится от боли.

Слышно, как где-то далеко поют нацистские солдаты.

Его сотрясают злобные вопли. А у меня сегодня отняли дочь и первый раз в жизни я не хочу лечить пациента, который пришел ко мне за помощью. (Поворачивается к НЕЗНАКОМЦУ.) Я не стану лечить вас. Ни сегодня, ни завтра. Я не верю больше в психоанализ. Не верю в этот мир… (Про себя.) Стоит ли спасать канарейку, когда гибнет весь город? Какое может быть лечение? Пытаться исцелить рассудок отдельного человека, когда сходит с ума целый мир?.. (Снова отвернувшись от НЕЗНАКОМЦА.) Вас в самом деле никто никогда не любил?

НЕЗНАКОМЕЦ (дрогнувшим голосом). Любил? По-настоящему? Не знаю.

ФРЕЙД (не глядя на НЕЗНАКОМЦА). Без любви так страшно одиноко.

НЕЗНАКОМЕЦ не отвечает — у него перехватило горло от волнения.

Если бы я не любил Анну, Марту, сыновей, я бы не смог больше жить.

НЕЗНАКОМЕЦ. Но это любовь не только ваша, а еще и тех, кого вы любите, — они вам платят тем же…

ФРЕЙД. Вы правы.

НЕЗНАКОМЕЦ. …если же любишь без взаимности, то и в любви бываешь одинок, так одинок!..

ФРЕЙД (оборачивается к НЕЗНАКОМЦУ и неловко берет его за руку). Дело не в том, что вы меня обманули, — я на вас не в обиде. Но сегодня я не в состоянии ничего делать, я только жду мою девочку, мою Анну. Приходите завтра. И мы… поговорим… Я… может быть, не сумею полюбить вас… но попытаюсь вылечить, а это тоже своего рода любовь… (Принимает решение.) Да, я возьмусь за лечение.

НЕЗНАКОМЕЦ не выпускает руки ФРЕЙДА, и тот, при всей своей неприязни к таким проявлениям чувств, не отнимает ее.

Смотрите, мы с вами, два страждущих человека, одни со своей болью… Вот доказательство того, что Бога нет… Небо над нами пусто, безучастно к нашим страданиям.

НЕЗНАКОМЕЦ. Вы так думаете?

ФРЕЙД. Разум рассеял иллюзии… Нет больше никаких святых, надежда только на врачей. Человеку может помочь только другой человек. (Пауза.) Я. помогу вам.

НЕЗНАКОМЕЦ (задушевно). Но только что… признайтесь… ведь вы поверили в меня… (указывает на небо) поверили в Него?

ФРЕЙД (смущенно). У меня помутился рассудок.

НЕЗНАКОМЕЦ (с усмешкой). А теперь затмение прошло? (ФРЕЙД кивает.) Значит, вам легче поверить в Вальтера Оберзайта, чем в Господа Бога?

ФРЕЙД. Я уже стар, господин Оберзайт. Всю жизнь я боролся с глупостью и косностью, отстаивал разум, лечил людей, не зная ни покоя, ни отдыха, и что в результате получил? Иногда нарыв в горле так смердит, что даже Тоби, мой верный пес, не подходит ко мне и виновато смотрит из угла… Я хотел бы умереть чистой и быстрой смертью, а обречен на долгую агонию. Сколько раз хотелось мне воззвать к Богу, вкусить сладостного утешения, обрести в вере силы, чтобы выдержать боль и встретить смерть. Но я всегда подавлял эти порывы. Это было бы слишком просто. И сейчас едва не поддался искушению только потому, что во мне заговорил страх.

НЕЗНАКОМЕЦ. Вот и надо было поддаться.

ФРЕЙД. С меня достаточно других наркотиков, я не желаю еще и этого.

НЕЗНАКОМЕЦ. Чем же он плох?

ФРЕЙД. Это наркоз разума.

НЕЗНАКОМЕЦ. Но если ваш разум нуждается в наркозе?

ФРЕЙД. Не разум, а животное во мне хочет верить, тело ищет облегчения своих мук, затравленный зверь, косуля, окруженная сворой собак, еще надеется на спасение… Бог — это отчаянный вопль плоти!

НЕЗНАКОМЕЦ. Значит, вы не хотите верить, потому что от веры вам стало бы легче?

ФРЕЙД (в ярости). Я не верю, потому что все во мне жаждет веры! Не верю, потому что хотел бы верить! Не верю, потому что был бы счастлив, уверовав!

НЕЗНАКОМЕЦ (с легкой насмешкой). Но послушайте, доктор Фрейд, если это желание так велико, зачем вытеснять его? Зачем препятствовать себе? Насколько я помню ваши труды…

ФРЕЙД. Это опасное желание!

НЕЗНАКОМЕЦ. Опасное для кого? Для вас?

ФРЕЙД. Для истины… Я не могу позволить себе обольщаться.

НЕЗНАКОМЕЦ. Истина — суровый повелитель.

ФРЕЙД. И неумолимый…

НЕЗНАКОМЕЦ. И ненасытный!

ФРЕЙД. Удовлетворение— не признак истинности. (Развивает свою мысль.) Человек бредет по темной пещере, господин Оберзайт. Единственный свет, который у него есть, дает факел, сделанный из пропитанного маслом тряпья. Он знает, что пламя скоро погаснет. А вера заставляет его надеяться на то, что впереди в конце туннеля есть дверь, ведущая к свету… Атеист знает, что никакой двери нет, света у него ровно столько, сколько он сможет добыть своими силами, а туннель закончится вместе с жизнью. Поэтому, конечно, ему больнее, когда он натыкается на стену… утрата его страшнее, когда он теряет ребенка… И ему труднее вести себя достойно и честно… но он это делает! Ему страшно, жутко во тьме… но он идет. Хоть боль и страх становятся все нестерпимей, неизбежная смерть — все ближе… и сама жизнь превращается в смертельную болезнь…

НЕЗНАКОМЕЦ. Ваш атеист — просто отчаявшийся человек.

ФРЕЙД. Такое отчаяние называется мужеством. Атеист отказался от иллюзий, он променял их на мужество.

НЕЗНАКОМЕЦ. И что же он при этом выиграл?

ФРЕЙД. Достоинство.

Пауза. НЕЗНАКОМЕЦ подходит к ФРЕЙДУ. Заговаривает сердечно и мягко.

НЕЗНАКОМЕЦ. Ты слишком горд этим своим мужеством.

ФРЕЙД. Не говорите мне «ты»!

Пауза.

НЕЗНАКОМЕЦ. Вы на меня злы?

ФРЕЙД. Я не могу сейчас чувствовать ничего, кроме боли, для злости не осталось места.

НЕЗНАКОМЕЦ снова порывисто берет его за руки.

НЕЗНАКОМЕЦ. Благодарю вас! (Пауза.) Вы можете упрекнуть меня за то, что я пришел только теперь. Но если бы я явился вам раньше, это ничего бы не изменило. Вы прожили бы ту же самую жизнь, Фрейд, достойную, благородную, прекрасную жизнь…

ФРЕЙД (усталым голосом). Прекратите строить из себя Бога, Вальтер Оберзайт. Здоровая часть вашего сознания прекрасно знает, что это ложь. (Высвобождает руки.)

НЕЗНАКОМЕЦ (отстраняясь с улыбкой). Значит, в Бога вы не верите, а в Вальтера Оберзайта верите. (Кланяется.) Ему это весьма лестно. (Насмешливо.) Но где доказательства тому, что Вальтер Оберзайт существует?

ФРЕЙД (без улыбки). Послушайте, я слишком устал.

НЕЗНАКОМЕЦ. Дело не в усталости, просто вы непрестанно думаете об Анне. Это очень трогательно, но довольно оскорбительно.

ФРЕЙД (с нарастающим гневом). Так или иначе, сегодня вам лучше оставаться собой, то есть самозванцем… потому что, будь вы действительно Богом…

НЕЗНАКОМЕЦ (с интересом). Что же тогда?

ФРЕЙД (приподнимаясь). Будь вы Богом, это значило бы, что вы выбрали самое неподходящее время, явившись мне здесь и теперь… О, если бы Бог существовал!

НЕЗНАКОМЕЦ. Если бы он существовал, то что?..

ФРЕЙД. Я ничего не имею против вас. Но Бог!.. Если бы он вдруг возник из небытия, куда я поместил его… то я бы…

НЕЗНАКОМЕЦ. Так что же, если бы он очутился перед вами?

ФРЕЙД. Если бы он очутился передо мной, я бы спросил с него за многое… Я бы спросил…

Гнев его нарастает, он вскакивает с места.

НЕЗНАКОМЕЦ (раззадоривая его). Вы бы его спросили?…

ФРЕЙД. Я бы ему сказал… (С прорвавшейся наружу яростью.) Чтобы он посмотрел в окно и протер глаза! Знает ли он, Господь Бог, что зло топчет начищенными до блеска коваными сапогами мостовые Берлина и Вены, а скоро затопчет всю Европу? Знает ли он, Всемогущий, что к власти пришла партия ненависти и в ней сплотилась ненависть к евреям, цыганам, ко всем инакомыслящим и слабым?

НЕЗНАКОМЕЦ (про себя). Еще бы ему не знать!

ФРЕЙД. Да если б даже зло не разлилось столь явно, не подняло оружие и не обагрилось кровью, его и без того хватает — я видел его всегда и везде, с того самого дня, когда, ребенком, сидел на кухонном полу, кричал и звал кого-нибудь и никто в целом свете не отозвался. (Подступает к НЕЗНАКОМЦУ.) Если бы Бог предстал передо мной, я обвинил бы его в том, что он морочит людей — раздает обещания и не держит их!

НЕЗНАКОМЕЦ. Не держит обещаний?

ФРЕЙД. Зло — это нарушение обещанного. (Размышляет вслух.) Ибо что такое смерть, как не нарушенное обещание жизни — той, что пульсирует в моих жилах вместе с кровью! Когда я ощупываю себя, когда мой ум пьянит блаженство бытия, я не сознаю себя смертным; смерти нету нигде — ни в голове, ни в утробе… я не чувствую смерти и знаю о ней лишь в теории, лишь понаслышке. Как бы я узнал о том, что умру, если бы мне об этом не сказали? Смерть коварно бьет в спину. Сам по себе я бы о ней и не помыслил, я бы считал себя бессмертным. Смерть ужасна не тем, что несет пустоту, а тем, что нарушает обещание, полученное с жизнью. И повинен в этом Бог! А что такое боль, как не разочарование в совершенстве телесной цельности? Вот наше тело, созданное для движения, для радости, целое и невредимое, — и вдруг оно оказывается уязвимым, уродуется, разрушается! Выходит, нас обманули! Нет, от боли страдает не плоть, любая рана калечит душу, ибо это нарушает обещание. И повинен Бог! Ну, а что такое вражда, зло, которое причиняют друг другу люди, как не нарушение гармонии? Все сулило гармонию: тепло материнской груди, глубокий нежный голос, обращенный к нам, когда мы еще не понимали слов, и то согласие с миром, что было нам даровано, когда весь мир еще сводился к двум заботливым рукам, которые ласкали, баюкали, кормили, — куда все это делось? Откуда взялись ненависть и злоба? Опять нарушенное обещание. И снова в нем повинен Бог!

Но горшее из зол, зло изощреннейшее, зло, которого не может искупить вся наша жизнь, — это наш убогий, куцый разум, тупящийся еще сильнее от наших собственных потуг развить его. Похоже, Бог даровал нам разум только для того, чтобы мы то и дело упирались в его ограниченность, он дал нам жажду, но не дал воды. Мы воображаем, будто можем все понять и познать, мним себя способными на самые смелые обобщения и тонкие построения, но нашего ума на это не хватает. И что же? Мы ничего не понимаем. Мы познаем жалкие крохи. Проживи я хоть три тысячи лет — я все равно не разгадаю тайну звезд на небе, пусть даже пересчитаю их все до единой, и все равно не постигну, что я делаю здесь, на этой земле, в этой грязи. Скудость нашего разума — вот последнее из несбыточных обещаний. Жизнь была бы прекрасна, когда бы она не была одним большим обманом… Жизнь была бы легка, когда бы я не воображал, что она должна быть долгой, счастливой и справедливой…

НЕЗНАКОМЕЦ. Ты слишком много от нее ждал.

ФРЕЙД. Надо было сделать меня глупее, чтобы я не питал лишних надежд… Так что, господин Оберзайт, если бы Бог существовал, то это был бы Бог-обманщик, который много сулит и ничего не исполняет! Такой Бог — творец зла. Ибо зло — это нарушение обещанного.

НЕЗНАКОМЕЦ. Позвольте я объясню.

ФРЕЙД. Объяснить значит оправдать, я не хочу никаких объяснений. Раз Бог доволен тем, что сделал, доволен этим миром, то это очень странный Бог: жестокий, коварный, преступный, Бог-человеконенавистник и отец всякого зла. Такому лучше вовсе не существовать. Потому что если он есть, то это не Бог, а дьявол!

НЕЗНАКОМЕЦ отшатывается.

НЕЗНАКОМЕЦ. Фрейд!

ФРЕЙД. Вы, Вальтер Оберзайт, обманщик, искусный обманщик, но вы должны признать, что есть обманщик и почище, всем плутам плут — сам Господь Бог.

НЕЗНАКОМЕЦ. Вы бредите.

ФРЕЙД. Так что, если бы Бог предстал передо мной сегодня и сейчас, когда мир переполнен слезами, а моя дочь в лапах гестапо, я бы сказал ему: «Тебя нет! Если ты всемогущ, значит, ты зол, а если ты не зол, то, значит, не всемогущ. Одно из двух: злодей или слабак, то и другое не достойно истинного Бога. В тебе нет никакой нужды. Существование Вселенной, в которой нет справедливости, объяснимо и так: атомы, игра случая, хаотические столкновения — всего этого вполне достаточно. А ты… ты — бесполезная гипотеза!»

НЕЗНАКОМЕЦ (мягко). На это Бог ответил бы: «Если бы ты мог, как я, видеть грядущее, твои упреки были бы еще страшнее, но ты бы обратил их на подлинного виновника!» (Прищуривается.) Если бы ты заглянул вперед… (Отрешенно, провидческим тоном.) Этот век будет самым диковинным из всех, какие видела земля. Его назовут веком прогресса, но это будет также век великой чумы. Вслед за красной чумой на Востоке нагрянет коричневая — здесь, на Западе. Это она дошла ныне до стен Вены, но то, что вы наблюдаете, — лишь первые бубоны, еще немного — и она охватит весь мир, почти не встречая сопротивления. Вас изгоняют, доктор Фрейд? Считайте, что вам повезло. Других — твоих друзей, сестер, учеников — убьют. Уничтожат тысячи и тысячи невинных людей: их будут по несколько десятков загонять в камеры, похожие на душе-вые павильоны, только вместо воды пустят газ, а потом их же братьев заставят выгребать и сваливать в кучу трупы. Нацисты наловчатся делать мыло из жира убитых… намыливать себе задницу тем, что так ненавидишь, — странная идея, не правда ли?

И эти две чумы — не последние, причина же всех таких эпидемий — один и тот же вирус, тот самый, что мешает вам уверовать в меня, — гордыня! Гордыня человеческая никогда еще не заходила так далеко. Когда-то она бросала вызов Богу, теперь же пытается занять его место. В человеке есть божественное начало, и именно оно побуждает отрицать Бога. На меньшее вы не согласны. Вам понадобилось расчистить место, и вот, пожалуйста: мир — порождение случая, беспорядочного мельтешения молекул. Нет никакого высшего правителя, и диктовать свою волю отныне будете вы сами. Править всем! Никогда еще мания величия так не кружила головы, как в нынешнем веке. Человек управляет природой — и вот вы загрязняете небо и землю! Человек управляет материей — и вы сотрясаете планету! Человек управляет политикой — и вы устраиваете тоталитаризм! Человек управляет жизнью — и вот вы заказываете себе детей по каталогу! Человек управляет своим телом — и вот вы так боитесь болезни и смерти, что готовы на все, лишь бы выжить, готовы не жить, а прозябать под наркозом, как овощи в теплице! Человек управляет моралью — и вы уверены, что нравственные законы изобретаются людьми, а значит, все они стоят друг друга, иначе говоря, не стоят ничего! Единственным идолом останутся деньги, ему построят храмы повсюду, во всех городах, человек же без Бога будет тешиться пустыми умствованиями.

Сначала вы будете радоваться тому, что убили Бога. Ведь если человек ничем не обязан Богу, значит, все в руках человеческих. Долгое время ваше мнимое величие останется неколебимым. Вы будете превозносить свой ум. Таких ничтожных и самодовольных философов не видел свет!

Но потом, и этого ты пока не видишь, Фрейд, — потом человечество лишится света. И юноше, который спросит у зрелых мужей, желая разрешить извечные сомнения молодости: «Скажите, в чем смысл жизни?» — никто не сможет дать ответа.

И это будет делом ваших рук. Твоих в том числе.

Вы, великие века сего, сводите человека к человеку, а жизнь к жизни. И получается, что человек, точно запертый в одиночке безумец, разыгрывает шахматную партию между своим сознанием и подсознанием! Твоя теория навеки заточает человека в тюрьму. Ты сам еще испытываешь азарт первооткрывателя, ты вспахиваешь целину, закладываешь основы… но подумай о других, о тех, кто еще не родился: что за мир ты им оставишь? Вот он, твой атеизм! На деле это суеверие еще нелепей всех, что были раньше!

ФРЕЙД (ужасаясь). Я не хотел…

Вдруг ФРЕЙД отдает себе отчет, что говорит с НЕЗНАКОМЦЕМ, как будто тот и впрямь Господь Бог. Он хватается за голову, стонет и пытается совладать с собой.

Вы чрезвычайно умны, Вальтер Оберзайт, и, должно быть, очень несчастны. Но, к сожалению, я ничего не смыслю в пророчествах, это не по моей части… и я думаю, нам обоим будет лучше, если вы сейчас уйдете.

НЕЗНАКОМЕЦ. Куда? В сумасшедший дом?

ФРЕЙД. Мы увидимся завтра, обещаю!

НЕЗНАКОМЕЦ. Тогда уж лучше выдайте меня вашему знакомцу из гестапо — он будет в восторге, и вы выиграете в его глазах.

ФРЕЙД. Нет, возвращайтесь сами в свою палату…

НЕЗНАКОМЕЦ (уточняет) …в свою камеру! (Короткая пауза) Впрочем, по нынешним временам, пожалуй, даже безопаснее считаться сумасшедшим.

Пауза. ФРЕЙД, взвинченный до предела, закуривает сигару несмотря на то, что у него саднит горло. НЕЗНАКОМЕЦ участливо смотрит на ФРЕЙДА и садится прямо напротив него.

Но почему вы не хотите уступить самому себе?

ФРЕЙД (импульсивно). Уступить себе? Никогда! Да и в чем уступить?

НЕЗНАКОМЕЦ. Поверить.

ФРЕЙД (с почти маниакальным упорством). Кем бы я был, если бы уступал себе? Заурядным еврейским врачом на покое, всю жизнь лечил бы насморки да вправлял вывихи! (Встает.) Я не нуждаюсь в вере. Мне нужно точное знание. Позитивные результаты. И доводов безумца, пусть даже гениального, слишком мало, чтобы… (Внезапно осененный.) Вы правда Вальтер Оберзайт, да или нет?

НЕЗНАКОМЕЦ. А как по-вашему?

ФРЕЙД. Я спрашиваю вас! Вы Вальтер Оберзайт?

НЕЗНАКОМЕЦ. Я бы сказал вам «нет». Но ведь Вальтер Оберзайт ответил бы так же.

ФРЕЙД (с живостью). Отлично! Значит, вы утверждаете, что вы Бог? Ну так докажите!

НЕЗНАКОМЕЦ. Что-что?

ФРЕЙД. Если вы Бог, то докажите! Я верю только тому, что вижу собственными глазами.

НЕЗНАКОМЕЦ. Но вы же видите меня.

ФРЕЙД. Я вижу просто человека.

НЕЗНАКОМЕЦ. Надо же мне было как-то воплотиться. Явись я в виде паука или цветочного горшка, мы вряд ли нашли бы общий язык.

ФРЕЙД. Сотворите чудо. НЕЗНАКОМЕЦ. Вы шутите? ФРЕЙД. Сотворите чудо!

НЕЗНАКОМЕЦ (хохочет). Фрейд, доктор Фрейд, один из величайших умов всех времен и народов, доктор Фрейд просит у меня чуда!.. В кого прикажете мне превратиться, друг мой, в шакала, в солнце, в Зевса на небесном троне, в кровоточащего Христа на древе или в Пречистую Деву Марию в пещере? А я-то приберегал свои чудеса для глупцов…

ФРЕЙД (в бешенстве). Глупцы видят чудеса во всем, а провести ученого не так легко. Жаль, что Господь ни разу не явил какого-нибудь чуда в Сорбонне или в научной лаборатории.

НЕЗНАКОМЕЦ (с сарказмом). Если вы мне поверите, вот это будет чудо.

ФРЕЙД. Не можете? (Холодно.) Ну же, чудо!

НЕЗНАКОМЕЦ. Смешно! (Внезапно уступая.) Ну ладно! (Притворно размышляет.) Вы готовы? Будьте любезны, подержите мою трость.

Протягивает ФРЕЙДУ трость, тот инстинктивно берет ее. В тот же миг трость переворачивается и превращается в пышный букет цветов. ФРЕЙД изумлен, восхищен.

НЕЗНАКОМЕЦ, глядя на его реакцию, хохочет.

ФРЕЙД понимает фокус, видит всю нелепость своей просьбы и бросает букет на пол.

ФРЕЙД. Уходите немедленно! Вы не только мифоман, но еще и невротик с садистскими склонностями. Настоящий садист!

НЕЗНАКОМЕЦ не перестает смеяться и окончательно приводит ФРЕЙДА в ярость.

Да, надо быть садистом, чтобы нарочно выбрать эту страшную ночь! Воспользоваться моей слабостью!

НЕЗНАКОМЕЦ резко обрывает смех. Говорит почти сурово.

НЕЗНАКОМЕЦ. Не будь этой слабости, как бы я мог войти?

ФРЕЙД. Довольно! Не хочу ничего больше слышать! Покончим с этим раз и навсегда! Вылезайте обратно через это окно и убирайтесь на все четыре стороны!

Раздается вежливый стук в дверь.

(Раздраженно.) Войдите!

Сцена 9

ОФИЦЕР, ФРЕЙД, НЕЗНАКОМЕЦ.

Входит ОФИЦЕР гестапо. Повадка его изменилась — он держится учтиво, даже почтительно. НЕЗНАКОМЕЦ при виде его отступает в темный угол. ФРЕЙД саркастически следит за ним.

ОФИЦЕР (заискивающе). Профессор, я осмелился снова побеспокоить вас, чтобы вернуть вот этот документ… ваше завещание… которого я никогда не видел и не держал в руках.

Вопросительно смотрит на ФРЕЙДА, проверяя, согласен ли он пойти на мировую.

ФРЕЙД. Где моя дочь?

ОФИЦЕР. Ее сейчас допрашивают. Но это ненадолго, надо думать, простая формальность. По крайней мере, я дал кое-какие указания по этому поводу.

ФРЕЙДвместо ответа протягивает руку и берет завещание.

ФРЕЙД. Хорошо. Я вас больше не задерживаю.

ОФИЦЕР неловко кланяется и собирается уйти.

ОФИЦЕР. Ах да, еще я хотел вам сказать… об этом беглом сумасшедшем… он нашелся.

ФРЕЙД. Что?

ОФИЦЕР. Ну, этот шизанутый из психушки… он прятался в вашем дворе за мусорными баками. Его поймали и сдали санитарам.

ФРЕЙД. Зачем вы мне это рассказываете?

ОФИЦЕР. Простите, мне показалось, что вас это интересует. (Снова поворачивается к двери.)

ФРЕЙД. Вы совершенно уверены в том, что сказали?

ОФИЦЕР. О чем?

ФРЕЙД. Об этом сумасшедшем? Это точно он?

ОФИЦЕР. Без всякого сомнения.

ФРЕЙД. Вальтер Оберзайт?

ОФИЦЕР. Как-то так… Вы его знаете? Во всяком случае, врачи из лечебницы очень обрадовались, что его отыскали так быстро. Говорят, когда он в хорошей форме, то способен кого угодно заставить поверить во что угодно!.. Но не тут-то было, уж мы свою работу знаем — он снова под замком. Всего хорошего.

ФРЕЙД (растерянно). До свидания.

ОФИЦЕР уходит.

Сцена 10

ФРЕЙД, НЕЗНАКОМЕЦ.

ФРЕЙД, чтобы справиться с волнением, закуривает толстенную сигару.

НЕЗНАКОМЕЦ выходит из угла и смотрит на него с состраданием. Потом подходит и мягко отнимает сигару.

НЕЗНАКОМЕЦ. Смертельный огонь и так уже пожирает тебя. Не стоит прибавлять углей…

ФРЕЙД, присмирев, не противится. Пауза.

ФРЕЙД напряженно смотрит на НЕЗНАКОМЦА.

ФРЕЙД. Зачем ты пришел?

НЕЗНАКОМЕЦ (слегка смущенно). Вы говорите так, потому что поверили или опять хотите от меня избавиться?

ФРЕЙД. Так зачем же?

НЕЗНАКОМЕЦ (увиливая). Я не уверен в вашей искренности.

ФРЕЙД (мягко и властно, с твердостью опытного врача). Это вы неискренни. Зачем вы пришли? Скажите мне правду.

НЕЗНАКОМЕЦ. Ну хорошо. Скажу…

Вдруг ему становится очень не по себе.

(Тревожно.) Фрейд! У меня прилила кровь к голове…

ФРЕЙД (спокойно). Я вижу. Вы сильно покраснели…

НЕЗНАКОМЕЦ. И в висках стучит… Что со мной?

ФРЕЙД. Это робость.

НЕЗНАКОМЕЦ. Что, так всегда бывает, когда собираешься сказать правду? Теперь я понимаю, почему люди так много лгут. (Усмехаясь.) Вот что значит добросовестно воплотиться!

ФРЕЙД (не сводя с него глаз). Довольно отговорок. Зачем вы пришли? НЕЗНАКОМЕЦ (сухо). Во всяком случае, не затем, чтобы тебя обратить.

ФРЕЙД. Так зачем же?

НЕЗНАКОМЕЦ. От скуки…

ФРЕЙД. Неправда…

НЕЗНАКОМЕЦ. Остерегайтесь отбрасывать нелепые объяснения, они часто оказываются истинными. (Помолчав, с оттенком вызова.) Нет, причина не в скуке, а в зависти. Я вам завидую.

ФРЕЙД. Завидуете? Вы? Чему?

НЕЗНАКОМЕЦ (тоном уайльдовского денди). Тому, что вы люди. Тому, что вы тупые, грубые скоты! Вы думаете, так уж хорошо быть Богом? (Садится, изящно закинув ногу на ногу.) Я все ведаю, всем владею, я сам есмь всё. Самодостаточный, округлый, наполненный собою, как яйцо, — я сыт собою по горло, мне все успело опостылеть с начала мира! Чего я мог бы пожелать, раз все имею? Все, кроме конца. Ибо я бесконечен… мне не доступна ни смерть, ни загробная жизнь… я даже не могу поверить ни во что, кроме себя самого… Знаешь, что такое божественное бытие? Тюрьма, единственная, из которой никак не сбежать.

ФРЕЙД. А как же мы?

НЕЗНАКОМЕЦ. Кто «мы»?

ФРЕЙД. Мы, люди? (Нерешительно.) Разве мы не… не забава для вас?

НЕЗНАКОМЕЦ. Слушайте, вы когда-нибудь перечитываете свои труды?

ФРЕЙД отрицательно качает головой.

(Лекторским тоном.) Я — превыше всего, и нет ничего превыше меня. Я создал все. И куда ни подайся — везде или я сам, или мои твари. Люди слишком самонадеянны, чтобы предположить, что Богу не так уж приятно их общество, а где ему взять другое?! Быть всем чудовищно скучно… И страшно одиноко…

ФРЕЙД (мягко). Одиночество царя…

НЕЗНАКОМЕЦ (повторяет, как эхо, задумчиво). Одиночество царя…

С улицы доносится шум погони. Нацисты преследуют мужчину и женщину. Затравленные вопли беглецов. Резкие выкрики нацистов. ФРЕЙД и НЕЗНАКОМЕЦ болезненно вздрагивают.

(Внезапно.) Вы мне верите?

ФРЕЙД. Не совсем.

НЕЗНАКОМЕЦ. И правильно.

Мужчину и женщину на улице догоняют и начинают избивать. Они страш-но кричат. Это невыносимо.

ФРЕЙД вскакивает и устремляется к окну. НЕЗНАКОМЕЦ встает у него на пути.

Пожалуйста, не надо.

ФРЕЙД. И вы все это допускаете!

НЕЗНАКОМЕЦ. Я создал человека свободным.

ФРЕЙД. Свободным творить зло!

НЕЗНАКОМЕЦ (не подпускает его к окну, между тем крики усиливаются). Одинаково свободным творить добро и зло, иначе это не было бы свободой.

ФРЕЙД. А сами ни за что не отвечаете?

Вместо ответа НЕЗНАКОМЕЦ отступает и позволяет ему пройти. ФРЕЙД подскакивает к окну. Крики стихают.

Слышен только удаляющийся топот сапог.

НЕЗНАКОМЕЦ устало опускается на стул.

Их схватили и увели… (Поворачивается к НЕЗНАКОМЦУ.) Куда?

НЕЗНАКОМЕЦ (обессилено). В лагеря…

ФРЕЙД. В лагеря?

ФРЕЙД ошеломлен этим известием. Он подходит к НЕЗНАКОМЦУ, который расстроен еще больше, чем он сам…

Остановите их! Прекратите все это! Как же можно верить в вас после всего этого? Остановите! (Трясет его за ворот.)

НЕЗНАКОМЕЦ. Не могу.

ФРЕЙД (бешено). Вмешайтесь! Остановите этот ужас! Ну! Быстро!

НЕЗНАКОМЕЦ. Не могу. Я больше не могу!

Собрав все силы, НЕЗНАКОМЕЦ встает, подходит к окну, закрывает его. Теперь хотя бы не слышно грохота сапог… В изнеможении он прислоняется к стеклу.

ФРЕЙД. Ты всемогущ!

НЕЗНАКОМЕЦ. Нет. В тот миг, когда я сделал людей свободными, я утратил свое всемогущество и всеведение. Если бы я создал механических роботов, то мог бы все знать заранее и все держать под контролем.

ФРЕЙД. Тогда зачем ты вообще сотворил этот мир?

НЕЗНАКОМЕЦ. Из того побуждения, которое заставляет делать все глупости, через которое все возникло и без которого ничто бы не возникло… из любви.

Смотрит на ФРЕЙДА, тот в замешательстве.

Ты отводишь глаза, мой Фрейд, любящий Бог тебе не по вкусу? Ты предпочел бы Бога карающего, с насупленными бровями, гневным челом, и мечущего молнии? Все вы, люди, хотите не любящего, а грозного Отца…

Подходит к сидящему ФРЕЙДУ и опускается перед ним на колени.

Чего ради стал бы Я создавать вас, если не потому, что возлюбил? Но вам не нужна Моя любовь, не нужен Бог, который проливает слезы… страдает… (Ласково.) Ну да, тебе милее Бог, пред которым ты бы простирался ниц, а не такой, коленопреклоненный…

Стоит перед ФРЕЙДОМ на коленях. Держит его руку. ФРЕЙД смущенно смотрит в сторону.

НЕЗНАКОМЕЦ поднимается с колен и подходит к окну, откуда доносится мелодия. Открывает окно. Нацисты поют свои марши.

Правда, красиво поют?

ФРЕЙД. К сожалению, да. Если бы глупость всегда была безобразна…

НЕЗНАКОМЕЦ. Вы, люди, любите красоту…

ФРЕЙД (удивленно). А вы нет?

НЕЗНАКОМЕЦ. Я?.. (Припоминая.) Пожалуй, как-то раз… было что-то такое необычайное…

Он поднимает голову и жадно расширяет ноздри. Все явственнее звучит поющий женский голос. ФРЕЙД прислушивается.

Мне ведом шепот облаков, крик диких гусей, когда они, взяв курс на Африку, острым клином вспарывают небесную гладь, мне ведомы сны кротов, любовные стоны земляных червей, мятежный бег комет, но такого…

Музыка становится все громче… Такого я не знал.

Музыка нарастает. Это ария Графини «Dove sono i bei momenti» из «Свадь-бы Фигаро».

Сначала я подумал, что это какой-то из земных ветров заплутал на Млечном Пути… я подумал… что это любящая мать открывает мне объятия где-то в глубинах бесконечного Космоса… я подумал…

ФРЕЙД. Что это было?

НЕЗНАКОМЕЦ. Моцарт. Это может заставить уверовать в человека…

Громко звучит ария. ФРЕЙД сидит за столом, опустив голову на руки, слушает с закрытыми глазами.

НЕЗНАКОМЕЦ незаметно для него прячется за штору.

Сцена 11

АННА, ФРЕЙД, НЕЗНАКОМЕЦ за шторой.

АННА быстро входит в кабинет. Увидев отца за письменным столом, останавливается. ФРЕЙД ее пока не видит и не слышит. Стоя прямо перед ним, она взволнованно его окликает.

АННА. Папа!

Музыка обрывается. ФРЕЙД выходит из забытья и, задыхаясь от боли и радости, шепчет имя дочери.

ФРЕЙД. Анна…

Они обнимаются.

ФРЕЙД, со слезами на глазах, гладит ее, как маленькую девочку.

Анна, радость моя, горе мое, счастье мое…

АННА прижимается к нему и плачет.

Они сделали тебе что-то плохое?

АННА. Пальцем не тронули.

ФРЕЙД еще сильнее прижимает ее к груди.

Расспрашивали про наше общество… хотели знать, имеет ли Ассоциация психоанализа отношение к политике… Я, кажется, убедила их, что не имеет… Папа, ты меня раздавишь…

ФРЕЙД ослабляет объятия.

…наврала, что мы просто кучка безобидных любителей… самой стыдно… (Спохватывается.) Нельзя медлить ни минуты. Я слышала там страшные вещи: насколько я поняла, евреев угоняют в какие-то лагеря, а что там с ними потом делают, неизвестно…

ФРЕЙД (мрачно). Я знаю.

АННА смотрит на него изумленно.

АННА (продолжает). Но хуже всего, папа, что евреи молчат. Их сгоняют туда, в гестапо, они часами безропотно ждут, их оскорбляют, плюют им в лицо, увозят, а они — ни слова.

Раздраженно шагает из угла в угол.

Они ведут себя так, будто всё это заслужили! Но в чем их вина? В том, что они евреи? Это что, преступление, проступок — быть евреем? А маленькая Маша, твоя внучка, которая только-только родилась, чем она виновата? Тем, что родилась? Что живет на свете?

ФРЕЙД. Мы уедем отсюда.

АННА. Уедем и все расскажем. Чтобы весь мир знал.

ФРЕЙД. Уедем и будем молчать. Потому что в Вене у меня остаются две сестры… и им придется расплачиваться. Потому что остаются другие евреи, которым отомстят за нашу дерзость…

АННА. Как, ты тоже?! Тоже будешь молчать?

ФРЕЙД. Меня, так или иначе, уже держит за горло смерть.

АННА бросается ему на грудь.

Уедем, мы скоро уедем, детка!

ФРЕЙДА душит кашель.

АННА. Ты курил!

ФРЕЙД. Я дожидался тебя.

АННА. Все равно, тебе нельзя курить!

ФРЕЙД хватается за горло, его мучает боль.

ФРЕЙД. Узел затягивается, Анна. (Собираясь с силами.) Уедем отсюда. Я вел себя легкомысленно, держал тебя здесь несмотря на опасность, думал только о своей шкуре, старой, никому не нужной шкуре, которая присохла к Вене… (Вдруг соображает, что НЕЗНАКОМЕЦ исчез.) Да где он? Я хотел вас познакомить. Он только что был здесь…

АННА. О ком ты говоришь?

ФРЕЙД (заглядывает за шторы). Пока тебя не было, ко мне пришел один гость… гость необыкновенный… он вселил в меня надежду…

АННА. Кто же это?

ФРЕЙД (торжественно). Незнакомец! Но с ним стоит познакомиться, большего я пока не могу тебе сказать. (Безуспешно ищет повсюду.) Но как же… он не выходил… ни через дверь, ни через окно… Мы разговаривали, когда ты пришла.

АННА. Ты был один.

ФРЕЙД. Он просто спрятался, когда тебя увидел. Мы спорили.

АННА (нежно). Папа, когда я вошла, ты спал сидя за столом.

ФРЕЙД (возмущенно). Не может быть! Я не спал!

АННА. Тогда где же твой гость?

ФРЕЙД яростно хлопает по шторам.

ФРЕЙД. Я не спал, я не спал! Ты слышала музыку?

АННА. Я пойду приготовлю травяной чай, а потом ты расскажешь, что тебе приснилось.

Она выходит.

Сцена 12

ФРЕЙД, НЕЗНАКОМЕЦ.

НЕЗНАКОМЕЦ входит в дверь, через которую только что вышла АННА.

С растроганной и чуточку насмешливой улыбкой наблюдает за ФРЕЙДОМ, который продолжает искать его.

НЕЗНАКОМЕЦ. Я не хотел мешать вам с дочерью.

ФРЕЙД (оборачивается). Где вы были?

НЕЗНАКОМЕЦ (уклончиво). Ну, некоторые физические эффекты воплощения.

ФРЕЙД не понимает. НЕЗНАКОМЕЦ показывает жестом, что ходил помочиться.

Забавная штука — я прямо стал живым фонтаном!

ФРЕЙД. Не уходите. Пусть Анна вас увидит.

НЕЗНАКОМЕЦ. Не стоит.

ФРЕЙД. Нет, пожалуйста, останьтесь!

НЕЗНАКОМЕЦ. Лучше расскажите ей сами…

ФРЕЙД. Вы ей нужны, ей тоже!.. Особенно сегодня.

НЕЗНАКОМЕЦ. Если она так же упряма, как вы, нам не хватит ночи.

ФРЕЙД. Прошу вас!

НЕЗНАКОМЕЦ (уступая). Ну хорошо, на ваш страх и риск…

Сцена 13

АННА, ФРЕЙД, НЕЗНАКОМЕЦ.

Входит АННА, неся на подносе красивую чайную посуду.

НЕЗНАКОМЦА она сначала не замечает.

Происходит немая игра: ФРЕЙД подталкивает НЕЗНАКОМЦА, чтобы тот оказался в ноле зрения Анны, но она каждый раз в последний момент отворачивается в другую сторону. Наконец, отчаявшись, ФРЕЙД обращается к ней.

ФРЕЙД. Ты не видишь моего гостя?

АННА оборачивается, видит НЕЗНАКОМЦА и спокойно, почти равнодушно произносит.

АННА. Ах, это вы?

Берет со стола пустой чайник. Говорит с холодной вежливостью:

Что ж, садитесь. Хотите чаю? Я принесу еще одну чашку.

Она выходит, оставив хозяина и гостя онемевшими от изумления.

Сцена 14

ФРЕЙД, НЕЗНАКОМЕЦ.

ФРЕЙД, ошеломленный будничным спокойствием Анны, смотрит на НЕЗНАКОМЦА и повторяет.

ФРЕЙД. «Ах, это вы»! Как это «ах, это вы»? Вы что, знакомы?

НЕЗНАКОМЕЦ. Нет, уверяю вас. Я сам не понимаю.

Возвращается АННА.

Сцена 15

АННА, ФРЕЙД, НЕЗНАКОМЕЦ.

АННА принесла еще кипятку и недостающую чашку.

ФРЕЙД. Ты знаешь… этого господина?

АННА. Конечно. Правда, только в лицо…

ФРЕЙД. Да за кого ты его принимаешь?

АННА. Что?

ФРЕЙД. За кого ты его принимаешь?

АННА. За того, кто он есть.

ФРЕЙД (нетерпеливо). То есть?

АННА. Мне не хотелось бы быть неучтивой с твоим гостем, папа.

ФРЕЙД. Анна! За кого ты принимаешь этого господина?

АННА. Я принимаю его за человека, который вот уже две недели каждый день увязывается за мной, когда я иду в детский сад. Он расточает мне улыбочки, которые я оставляю без внимания, и подмигивает, а я делаю вид, что не замечаю. Словом, это весьма невоспитанный господин.

НЕЗНАКОМЕЦ. Но, уверяю вас, я никогда…

АННА. Не лгите. Я и так не слишком высокого мнения о вас, и оно только ухудшается, оттого что вы проникли к моему отцу, чтобы добраться до меня. Вы утомляете его, а мое отношение к вам ничуть не меняется.

НЕЗНАКОМЕЦ. Поверьте, это не я!

АННА. Значит, у вас есть двойник! Идеальный двойник, сударь! Просто чудо какое-то! Я оставляю вас, отец, и вернусь, когда твой гость уйдет.

Выходит.

Сцена 16

ФРЕЙД. НЕЗНАКОМЕЦ.

ФРЕЙД подчеркнуто холоден.

НЕЗНАКОМЕЦ как ни в чем не бывало наливает себе чаю.

ФРЕЙД. Вы могли бы это предвидеть. Должны были предвидеть, раз вы знаете все.

НЕЗНАКОМЕЦ (беспечно). Почти все.

ФРЕЙД. Я требую объяснений!

НЕЗНАКОМЕЦ. Так-так, опять заноза! Фрейд опять сомневается. (Жалобно.) Надеюсь, ты не собираешься начинать все сначала? (Самым светским жестом, как заправская хозяйка дома, подает ФРЕЙДУ чашку.) Не лучше ли попробовать разобраться беспристрастно? (Смеется.)

Пауза.

На самом деле никто не может увидеть меня самого, но каждый видит во мне проекцию того, что ему больше по вкусу или что занимает его мысли. Мне уже пришлось побывать белым, черным, желтым, бритым, бородатым, десятируким… и даже женщиной. Наверное, твоей Анне в глубине души не так уж противен этот назойливый ухажер.

ФРЕЙД (машинально берет чашку). Допустим.

Оба пьют чай. НЕЗНАКОМЕЦ давится смешком.

ФРЕЙД. Почему вы смеетесь?

НЕЗНАКОМЕЦ. Да вот думаю: я выпью эту жидкость, а потом опять буду пускать фонтан?

Снова смеется и смотрит на ФРЕЙДА.

Доктор Фрейд осуждает мое ребячество. Но мы все становимся детьми, когда радуемся жизни.

Внезапно становится серьезным и кладет руку ФРЕЙДУ на плечо.

Я ухожу, Фрейд. У меня нет ни отца, ни матери, ни пола, ни подсознания. Вы ничем не можете мне помочь, но вы меня выслушали, и за это я вам благодарен.

ФРЕЙД. Вы покидаете меня?

НЕЗНАКОМЕЦ. Я никогда тебя не покидал.

ФРЕЙД. Но я вас больше не увижу?

НЕЗНАКОМЕЦ. Можете увидеть, когда захотите. Только не глазами.

ФРЕЙД. То есть как?

НЕЗНАКОМЕЦ (прикасается пальцем к груди ФРЕЙДА). Я был вот здесь, Фрейд, всегда незримо оставался там. Ты никогда не обретал, но и не терял меня. И, когда ты говорил, что не веришь в Бога, мне казалось, я слышу соловья, который жалуется, что не обучен музыке. (Открывает окно и высовывается наружу.) Уезжайте скорее, доктор Фрейд. И возьмите с собой всех, кого сможете. Спасите их. (Оборачивается и берет свой элегантный вечерний плащ.) Прощай.

ФРЕЙД (с внезапным ожесточением). Вы не уйдете.

НЕЗНАКОМЕЦ (мирно). Я сказал: «Прощай, Фрейд!»

ФРЕЙД загораживает окно, не пуская НЕЗНАКОМЦА.

ФРЕЙД. А я сказал — нет!

НЕЗНАКОМЕЦ. Опомнитесь, Фрейд!

ФРЕЙД. Вы не выйдете через окно, как человек, как мошенник. Я хочу, чтоб вы исчезли не сходя с места, на моих глазах!

НЕЗНАКОМЕЦ (с усмешкой). Заноза не дает покоя.

Он подходит к окну и, пристально глядя на ФРЕЙДА, заставляет его, как будто с помощью какой-то невидимой силы, посторониться.

Доброй ночи.

ФРЕЙД с усилием овладевает собой, хватает со стола револьвер и, вытянув руку, целится в НЕЗНАКОМЦА.

ФРЕЙД. Я буду стрелять.

НЕЗНАКОМЕЦ (с улыбкой). Вот как?

ФРЕЙД. Говорю вам, я буду стрелять!

НЕЗНАКОМЕЦ. Да-да. (Пауза.) Но если я беглый сумасшедший, Вальтер Оберзайт, или тот человек, который не дает прохода Анне, то вы получите труп. Одна пуля — и готово! Подумайте, доктор Фрейд, лишиться разом веры и свободы, да еще загреметь в тюрьму за убийство и закончить там свои дни — стоит ли игра свеч?

ФРЕЙД (дрожа). Я верю. Пуля вам не страшна.

НЕЗНАКОМЕЦ. Вот и оставайтесь при этом. Вера не нуждается в доказательствах.

ФРЕЙД (с трясущимися руками). Издеваетесь? Так мучить может только дьявол!

НЕЗНАКОМЕЦ. Если бы Бог являл себя как Бог, он бы уподобился земным властителям. Я же скрываюсь в тень, я окутан тайной, иначе вам не над чем было бы ломать голову. (Приставляя ствол револьвера к своему сердцу.) Я не загадка, а тайна, Фрейд.

ФРЕЙД. Ты не обратил меня.

НЕЗНАКОМЕЦ. Но ты можешь обратиться сам — ты свободен! Голоса являются лишь тогда, когда их призовет сам человек…

ФРЕЙД. Я ничего не приобрел.

НЕЗНАКОМЕЦ. До сегодняшнего дня ты думал, что жизнь бессмысленна. Теперь ты знаешь, что она таинственна.

ФРЕЙД. Помоги мне.

НЕЗНАКОМЕЦ (перешагивает через подоконник). Прощай, Фрейд. (Скрывается.)

Сцена 17

ФРЕЙД (один).

Пытается удержать НЕЗНАКОМЦА, но тот ускользает.

ФРЕЙД. Он исчез?

Перегибается и смотрит вниз.

Ах, ты меня дразнишь!.. Не желаешь исчезать… лезешь вниз по водосточной трубе, как вор! (В бешенстве.) Нет, ты у меня так легко не отделаешься!

Подбегает к столу, снова хватает револьвер и бежит к окну. Закрывает глаза и стреляет в сторону НЕЗНАКОМЦА.

Потом, кашляя от дыма, нагибается посмотреть.

Мимо!

Конец

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Гость

Действующие лица:

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Сцена 10

Сцена 11

Сцена 12

Сцена 13

Сцена 14

Сцена 15

Сцена 16

Сцена 17