Лев Брандт

Пират (сборник)

© Брандт Л. В., наследники, 2015

© Оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

Браслет II

Глава первая

Его мать в молодости была признанной красавицей. Остатки красоты она сохранила, даже перешагнув во вторую половину жизни. Правда, многократное материнство отразилось на ней сильно: она потучнела, раздалась, движения ее утратили упругость и гибкость, но тонкие, точеные ноги, лебединая шея и маленькая головка с двумя огромными темно-карими глазами говорили о породе.

Она была очень знатного рода, ее родословная пестрит именами историческими. Горностай, Любезный, Лебедь – и так до родоначальника русской рысистой породы Барса Первого, внука знаменитого араба Сметанки. Отец жеребенка, Браслет Первый, – блестящий ипподромный боец и прямой потомок рекордистов.

Браслет Второй родился ночью. Он долго лежал без движения, как мертвый, растянувшись на мягкой соломе среди денника.

Старая Злодейка, облизав сына, стояла над ним, не спуская с жеребенка влюбленных глаз. В этих глазах светилось столько материнской радости и ласки, что казалось – в глубине их горят, не мигая, теплые ровные огоньки.

Когда в денник стал пробиваться зимний рассвет, жеребенок поднял голову. Два мутных, без всякого выражения, глаза тупо, не мигая, уставились в окно. Через полминуты, словно не найдя ничего интересного, жеребенок устало уронил голову и закрыл глаза. Немного погодя он в первый раз попытался встать. Злодейка радостно закивала головой и поощряюще, ласково заржала.

Жеребенок вытянул шею, приподнялся, подался вперед и, запутавшись в собственных ногах, рухнул на солому. Отдохнув, он еще раз попытался подняться, но и на этот раз встать не удалось: опять подвели ноги. Они делали совсем не то, что требовал их обладатель. Только пятая или шестая попытка увенчалась успехом. Жеребенок, пошатываясь, стоял среди денника, с трудом удерживаясь на разъезжающихся во все стороны ногах.

Теперь обнаружилось, что ноги были ему явно не впору. Непомерно толстые и длинные для его небольшого туловища, они казались чужими, случайно подставленными. Но, хотя жеребенок выглядел жалким и неуклюжим, он успел понравиться не только одной матери. Через решетку в дверях денника им давно уже любовался конюх Василий, пожилой мужчина со строгими чертами лица и с большой, с проседью, темной бородой.

Как только жеребенок встал на ноги, Василий осторожно вошел в денник. Злодейка захрипела и угрожающе прижала уши.

– Ладно, ладно, не тревожься, цел будет, не трону, – успокаивал он кобылицу.

Злодейка злым, настороженным взглядом следила за каждым движением Василия. От недавнего ласкового, ленивого покоя не осталось и следа. Она стояла сжавшись, подобрав мускулы и напряженно, нервно вздрагивала. Глаза сузились, и в них замелькали злые зеленоватые огоньки. Каждую минуту Злодейка могла броситься на человека. Тот, глядя в сторону, медленно приблизился к ней и протянул кусок сахару. После небольшого раздумья концами губ кобыла взяла сахар. Конюх долго оглаживал ее.

Злодейка постепенно обмякла, успокоилась, и в глазах ее опять затеплились ласковые желтоватые огоньки. Она хрупала сахар и терлась головой о плечо Василия, который осторожно, шаг за шагом приближался к жеребенку. Кобыла не протестовала. Подойдя вплотную к жеребенку, Василий сунул ему в рот палец. Жеребенок быстро зачмокал мягкими, теплыми губами. Тогда другой рукой Василий подтолкнул его под живот матери к самым соскам и отнял палец. Жеребенок потянулся следом, и теплое, душистое молоко полилось ему в рот.

Широко расставив негнущиеся ноги, жеребенок жадно тянул вкусную, душистую жидкость. Куцый, похожий на щетку для чистки керосиновых ламп, хвост раскачивался, как маятник.

– Хороший жеребенок, – сказал вслух Василий, стоя у двери и любуясь Браслетом.

– От Злодейки плохого не будет, – громким шепотом раздалось за его спиной.

Василий вздрогнул и обернулся. В коридоре, уцепившись руками за решетку денника, на двери повис конюх Сенька.

– Чего тебя раньше времени принесло?

Раскрыв рот до ушей, Сенька, сияя, глядел на вертящийся хвост, не удостаивая Василия ни взглядом, ни ответом.

– Василий Титыч, – наконец обратил на него внимание Сенька.

– Ну? – недовольно отозвался тот.

– Сразу видать, что классный будет, – указывая на жеребенка, зашептал Сенька.

– Уходи ты от греха, – гнал Василий Сеньку. – Кобылу растревожишь, молоко пропадет.

– Я еще вчера заметил, что она беспокоится, – пропуская замечание мимо ушей, продолжал Сенька.

– Сам ты беспокойный! – рассердился Василий. – И в кого ты такой уродился, в прадеда, что ли, Семена Мочалкина? – задавал себе вопросы Василий. – Мировой наездник был. На самом Барсе Первом ездил.

Сенька не отвечал.

– Василий Титыч, глядите, весь в Злодейку, – ткнул он пальцем в жеребенка. – И масть тоже, кажись, серая.

Василий, уставившись на Сеньку, молча его разглядывал, словно в первый раз увидев, потом проговорил:

– Крепкая ваша мочалкинская кровь. В пятое колено передается, – пробормотал он и добавил, кивнув в сторону жеребенка: – Гнедой будет, весь в отца. И голова отцовская. По отцу и назван – Браслет Второй.

Сенька уже не улыбался. Растянутое широкой улыбкой лицо сжалось и от этого стало еще меньше. Маленькие, приютившиеся у самой переносицы глазки по-новому, недоверчиво и подозрительно, смотрели на жеребенка. Убедившись, что Василий сказал правду, Сенька отошел от денника.

Браслет I – единственная лошадь, которую Сенька не любил и боялся.

Пять лет назад этот жеребец убил во время проминки заводского наездника и тренера Григория Мочалкина, отца Сеньки.

* * *

Каждый год двадцать третьего апреля, в день Георгия-великомученика, наступал торжественный час. Матки с новым приплодом выходили первый раз в поле.

На рассвете около маточного отделения собралось все население завода. Пришел хозяин в сопровождении священника. Последним появился верхом на белом от старости мерине Сенька, – ему недавно стукнуло четырнадцать. Сознание важности сквозило во всей его фигуре, от кончика носа до черных, как у негра, босых пяток.

Даже очень требовательный коннозаводчик Лысухин теперь им доволен. «Кровь не вода; из этого мальчишки выйдет толк», – говорил он, наблюдая, как Сенька без страха входил в любой денник и самые строгие и обозленные лошади охотно подставляли бока под его щетку.

В этом году Сеньке доверили пасти табун маток с жеребятами. Оставив мерина посреди двора и убедившись, что все в сборе, Сенька командует: «Открывать!» Широкий двор окаймлен конюшнями. Тяжелые дубовые ворота конюшен распахиваются, прежде чем замерла команда. В просветах широких ворот видны открытые денники и в них ряды маток с жеребятами. Кобылы стоят головами к выходу и терпеливо ждут. Если бы не легкая дрожь да необыкновенно широко открытые, блестящие глаза, можно было бы подумать, что они совершенно равнодушны к предстоящему событию.

Сенька засовывает два пальца в рот и оглашает двор пронзительным свистом.

Свистит Сенька мастерски, замысловатыми коленцами и переливами.

Матки вздрагивают и одна за другой выходят на двор. Жеребята бестолково мечутся у их ног.

Кобылы втягивают пряный весенний воздух и громко, радостно фыркают. Они еще держатся отдельными табунками, каждая у своей конюшни.

На середину двора к блестящему аналою мелкой рысцой трусит деревенский священник.

Василий кладет на аналой икону великомученика Георгия Победоносца. Сенька медленно разматывает длинный бич и быстрым рывком выбрасывает в сторону руку. Бич извивается змеей и оглушительно щелкает над самой головой священника. Батюшка вздрагивает, приседает и недружелюбно посматривает на пастуха.

Кобылы сгрудились в один большой табун. Начался молебен. Проглатывая концы, священник гнусавит малопонятные слова. Первый ряд маток стоит перед самым аналоем. Старые, опытные кобылы, пользующиеся уважением в табуне, стоят в этом ряду. Они задумчивыми, влажными глазами смотрят на священника в блестящей парчовой ризе и в такт его возгласам раскачивают головами. Дальше матки помоложе. Здесь уже меньше покоя. Кобылы поминутно задирают головы кверху и с громким храпом тянут влажный, густо сдобренный ладаном воздух.

У самых конюшен, сзади, кобылы сбились в нестройную кучу. Они сильно отличаются от стоящих впереди: ярче блестят глаза и торопливее, резче движения. Тела их стройны, и из-под кожи проступают не успевшие окончательно заплыть заводским жиром мускулы. Жеребята под ними выглядят случайными и чужими.

Это – молодежь. Кобылицы, впервые ставшие матерями. Их тела хранят еще следы ипподромной тренировки, а движения не утратили напряженной нервности, приобретенной в недавних боях.

Они ни минуты не стоят спокойно: топчутся на месте, фыркают, вертятся и громко, нетерпеливо ржут.

Сеньке надоел молебен. Он искоса поглядывает на священника. Ему тоже хочется скорее очутиться в поле.

Даже старый мерин выражает признаки нетерпения: Он выгибает шею, косит глазом на кобылиц и топает ногами, как заправский жеребец. Сенька разбирает по статьям коня под великомучеником на иконе.

«Конек слабоват, бабки мягкие и саблист, – решает он. – Мой, хоть и старый, а этому на короткой дистанции полверсты фору дать может».

Струя холодной воды мешает дальнейшему изучению святого коня. Молебен кончился. Священник, не жалея воды, обильно кропит ею пастуха и табун.

Сенька вытирает рукавом лицо и щелкает бичом.

Вперед табуна выходит Злодейка. Она – многолетний признанный вожак. Рядом с Злодейкой трусит крупный жеребенок. Землисто-бурая шерстка отросла на нем и завилась локонами. На спине обозначилась коричневая полоса. Жеребенок вырастет гнедой.

* * *

Рассвело. Бледный, худосочный месяц повис на очень высоком и чистом небе. Тонкий, прозрачный слой тумана медленно, нехотя отрывается от земли. Роса крупная, тяжелая, серебристая. Листья и травы набухли, отяжелели от росы и не в силах шелохнуться. Большой луг кажется покрытым толстым, жирным слоем ртути. Скоро покажется солнце. Тишина.

Но вот, приминая траву, из-под пригорка выскочил жеребенок. Высоко подбрасывая тонкие, точеные ноги, он бешеным галопом несется по лугу. Жесткие стебли щавеля хлещут его по ногам. Его маленькая породистая голова высоко поднята на тонкой, красиво изогнутой шее. Ноздри широко раскрыты. Пушистый хвост задран кверху.

Жеребенок ошалел от незнакомого пьянящего ощущения быстрого бега, от непривычного простора и несется вперед, не разбирая дороги. Старая Злодейка перестала есть и поднялась на пригорок. Большие глаза ее непривычно строги. Она не отрываясь следит за сыном. Появись теперь малейшая опасность, и она, прижав уши и оскалив зубы, ринется к нему на помощь. Кроткая и ласковая кобыла мгновенно превратится в дикого зверя и будет рвать зубами и топтать копытами каждого, кто осмелится обидеть ее детеныша.

Жеребенок, не останавливаясь, мчится все дальше и дальше. Узкая полоса смятой безросной травы тянется за ним следом. Вот он с разбегу взлетел на высокий холм и как вкопанный замер на макушке. В груди у него громко бьется сердце. Широко раздуваются бока. Глаза затуманены. С минуту он стоит неподвижно, словно не понимая, где он и что с ним. Кругом зеленый простор и тишина. И от этого простора и тишины особенно гулко и радостно стучит сердце. Смутное, неясное ощущение пружинит мускулы и туманит глаза.

Жеребенок поднимает голову, задирает хвост и долго звонко ржет. Так ржет он в первый раз. Так ржали его далекие, не знавшие узды дикие предки, грозные вожаки степных табунов. В утреннем воздухе над зеленым лугом, долго переливаясь и дрожа, плывет заливчатое ржание, и у далекого леса оно еще звенит, замирая тонким валдайским колокольчиком.

Но вот в ответ тревожно и глухо заржала Злодейка. Жеребенок вздрогнул. Секунда – и он, опустив голову и прижав уши, пулей мчится назад к матери, к табуну. И чем ближе табун, тем ровней и короче скачки. Еще минута, и жеребенок меняет аллюр – аллюр, на котором тысячелетия ходили его предки – на другой, недавно привитый человеком. Галоп переходит в рысь. Далеко вперед выбрасывая ноги, маленький Браслет на полном ходу врезывается в табун. С разбегу он тычется мордой под живот матери и долго жадно пьет душистое молоко.

* * *

В восемь месяцев Браслет II стал крупным, упитанным жеребенком. Материнского молока ему уже не хватало. Его начали прикармливать. Утром и вечером конюх отводил его в другую конюшню, где в просторном деннике его ждала каша из раздробленного овса и отрубей. В кашу вмешивали полдесятка сырых яиц вместе с размолотой скорлупой. На второе Браслет получал морковь.

Однажды поздним вечером Браслета отвели в чужой денник. Ночь он простоял, забившись в угол. Утром незнакомый человек повесил кормушку с едой и корыто с молоком. Браслет подошел к молоку и потянул воздух. От молока шел неприятный дух.

Браслет долго стоял у корыта, втягивал воздух и тряс головой. Наконец, решившись, концами губ, словно боясь обжечься, он ткнулся в корытце. И сразу же отдернул голову. Молоко имело неприятный вкус. Жеребенок отошел в угол и долго брезгливо фыркал. Через час его увели во двор. На дворе вместо большого табуна стояли полдесятка жеребят и знакомый белый мерин. Новый конюх загнал их всех в большую леваду с нетронутой, высокой травой.

Браслет быстро свыкался с новой жизнью. Проголодав сутки, он набросился на кашу и морковь, а еще через день одобрил и коровье молоко. Остаток лета жеребята пропаслись на большом отгороженном лугу. Белый мерин ходил за няньку. Кроме няньки, в табуне был еще свой затейник – пестрая собачка неизвестной породы. Время от времени, яростно лая, она срывалась с места и гоняла жеребят по лугу. Задрав хвосты, перед ней табунком носились жеребята, нагуливая мускулы и развивая дыхание.

Табунок быстро увеличивался. Ежедневно появлялись новые жеребята.

Была поздняя осень, когда, возвращаясь с пастбища, жеребята столкнулись с табуном кобылиц. Впереди важно шла Злодейка. Браслет узнал мать и с радостным ржанием ринулся к ней. Злодейка даже не взглянула на него. Только когда жеребенок подлетел к ней вплотную и с разбегу ткнулся к соскам, Злодейка взвизгнула и, схватив его зубами за загривок, бросила на землю. Браслет вскочил с земли, обезумев от страха и боли, помчался прочь, назад в свой табунок, к старому мерину и пестрой собачке, спасаясь от материнских зубов и копыт. Кожа на загривке была у него вырвана с мясом. Хотя раны скоро зажили, но навсегда остались два рубца по обеим сторонам шеи – память о последнем свидании с матерью.

Браслету исполнился год, когда в жизнь его вошел новый человек – тренер. В обычное время прогулки Браслета вывели в манеж. На этот раз к его уздечке привязали длинную веревку – корду. Незнакомый Браслету человек, стоя посреди манежа, держал в руках другой конец веревки. Он громко, словно откупоривая бутылку, щелкнул языком. Конюх дернул за недоуздок. Браслет вздрогнул и пошел по кругу. Конюх бежал рядом, держась за уздечку. Тренер, щелкая языком, покрикивал: «Хоу! хоу!..» На втором кругу конюх отстал. Браслет пошел один.

Скоро он познакомился с беговой сбруей и научился ходить на вожжах. Опытный и вдумчивый тренер умело прививал ему трудовые навыки, необходимые для его будущей беговой карьеры на ипподроме. Жеребенка не перегружали работой.

«Главное в тренировке – это заставить жеребенка любить работу», – говорил тренер. Браслет был на редкость способным учеником, и тренер не мог им нахвалиться.

* * *

Чрезвычайно важное событие случилось с Браслетом, когда ему перевалило за год. Утром, как обычно, на жеребенка накинули сбрую и вывели в манеж. Браслет деловито шагал, потряхивая головой, как взрослая лошадь. На кругу его остановили. Тренер непривычно туго затянул ремни седелки. Неожиданно сзади, над спиной Браслета, мелькнули в воздухе две толстые палки. Браслет рванулся вперед, увлекая за собой державшего его конюха. С большим трудом его удалось успокоить и поставить на прежнее место. Повернув голову, он недоверчиво оглядывался назад. К нему подкатили беговую качалку с высоко поднятыми оглоблями. Качалку Браслет видел много раз, и она его не пугала. Но когда снова повисли над спиной оглобли, Браслет сжался и задрожал. Оглобли мучительно напоминали два толстых хлыста. Хлыста он боялся и ненавидел его всем пылом молодой породистой лошади.

Когда Браслета запрягли в качалку, конюх снял с него недоуздок. Тренер стал позади качалки и тронул вожжи. Браслет шагнул вперед, но следом за ним потянулась качалка, и он сразу остановился. Качалка мешала свободно двигаться. Тренер подошел к нему, долго гладил по шее и угостил сахаром. Сахар Браслет съел охотно, но двинуться с места боялся. Тогда конюхи взяли его с двух сторон под уздцы и потянули за собой. Тренер подобрал вожжи и, настойчиво щелкая языком, посылал его вперед. Браслет уступил. Качалка двинулась. Браслет шел в корню, два конюха – в пристяжке. Скоро пристяжные отпали. Браслет пошел один. На следующий день он спокойно дал себя запрячь и послушно пошел по дорожке. На третьем кругу качалка вдруг стала очень тяжелой. Чуть замедлив ход, Браслет оглянулся, – в качалке сидел тренер. Браслет не остановился. Такой груз уже был по его силам.

Глава вторая

Голая болотистая равнина, слегка запорошенная снегом. Месяц скользит по ухабам туч. Горячая тройка несется по промерзлой дороге. Серебряный набор на малиновой сбруе. Серебряная дуга у коренника. Тяжелые серебряные кисти свисают у пристяжных. Валдайский колокольчик заливается под высокой резной дугой. Валдайские бубенчики булькают без умолку на серебряных ошейниках пристяжных, Сенька сидит на козлах. На нем синий ямской халат, перетянутый широким малиновым поясом. Шапка с малиновым верхом и серебряным позументом. Вожжи малиновые с помпонами. Комья снега из-под копыт пристяжных с грохотом колотят по лакированным крыльям саней.

Грохоча и храпя, мчатся кони. Кольцами завились пристяжные. У коренника круторебрый стан. Сухие, короткие ноги. Шея тонкой лентой изогнулась под высокой дугой. Небольшая, точеная голова с огненными навыкате глазами. Тройка хорошо съезжена. Ноги коней отбивают равномерный ритм. У Сеньки от быстрой езды захватывает дыхание. Холодный ветер колет и щиплет лицо. Сенька молодцевато тряхнул головой и, приоткрыв рот, набирает воздух. Еще секунда – и лихой ямской присвист покатится, переливаясь, по снежной равнине. Но вот большой ком снега с размаху ударяет его в лицо и залепляет рот, и мгновенно холод, как петлей, сдавил горло. Сенька задохнулся и озяб. Окоченели руки. Пальцы уже не чувствуют больше вожжей. Тройка подхватила и понесла. Сенька испуганно оглянулся на седока. Сильно кидает и трясет сани. Седок, Лысухин, сидит неподвижно, ничего не замечая. У него низко на лоб надвинута шапка и поднят воротник. Сенька хочет крикнуть: «Помогите!» – и не может.

Тройка шарахнулась в сторону, ковровый возок летит под ухаб. Падая, Сенька заметил, что посредине дороги в луже застывшей крови, ничком, лежал человек.

«Отец», – узнает лежащего Сенька. И в то же мгновение летит кувырком.

Сенька очнулся. Сел и долго не мог понять, что с ним и где он. Руки нащупали сено. Сено набилось в рот, уши и за рубашку. Сенька окоченел от холода. «Приснилось», – догадался и обрадовался он. На стене раскачивался фонарь, освещая внутренность товарного вагона, связки сена, мешки с овсом и Браслета II, привязанного за перегородкой. Колеса, лязгая, стучали по стрелкам. В открытом люке мелькали огни фонарей.

Поезд, в котором трехлетний Браслет и семнадцатилетний Сенька ехали на выучку к знаменитому наезднику, подходил к Петербургу.

Скоро незнакомые люди выгрузили Браслета и повели на новое место. Город еще только просыпался. Но Сеньку и Браслета он глушил шумом и пугал суетой. Браслет шарахался на каждом шагу и, сдерживаемый с двух сторон на поводах, шел, неловко переступая застоявшимися ногами. Сенька вздрагивал от каждого автомобильного гудка и испуганно водил по сторонам глазами. Казалось, что у него вот-вот, как у Браслета, задвигаются от испуга уши.

Скоро их привели на огромный двор, в глубине которого расположились ряды кирпичных красных конюшен. Конюшни и двор Сеньке напоминали завод. Городской шум сюда едва докатывался. По широкому кругу водили взмыленных лошадей. В конюшнях лошади хрупали корм.

Браслета поставили в просторный, светлый денник, сияющий чистотой и порядком. Браслет вертелся по деннику, недовольно фыркал и пытался заглянуть в широкое – на полстены – окно. Сеньку отвели в общежитие. В комнате, величиной с денник, в ряд стояло полтора десятка кроватей-топчанов. Сенька устроился в углу на полу. Вечером, когда возвратились с работы конюхи, оказалось, что этот угол уже занят. Тогда Сенька переселился к самой двери. На пол бросил мешок, набитый сеном, а взамен одеяла ему дали старую, но не очень дырявую попону, насквозь пропитанную лошадиным потом. Из дверей дуло. В потемках сожители часто натыкались на Сеньку и не раз больно давили ему руки и ноги. Сенька терпел и не жаловался, но как-то сильно подвыпивший конюх, споткнувшись о спящего Сеньку, свалился и зашиб себе ногу. Поднявшись, он сгреб Сеньку за ворот и вынес за дверь вместе с потрохами – мешком и попонкой. Над мальчиком сжалился ночной сторож конюшни Рыбкин и приютил его до утра.

С этой ночи и началась дружба Рыбкина с Сенькой. Рыбкину перевалило за восемьдесят. В прошлом Рыбкин – один из лучших русских наездников. Теперь очень трудно было бы представить его в этой роли. Никогда не отличавшийся большим ростом, он к старости сморщился и стал еще меньше. Зимой и летом ходил он в высоких, не по росту больших валенках, плисовых шароварах, в тиковом пиджачке и картузе с большим козырьком, в праздничные дни надевал еще добротный синий казакин, крытый гвардейским сукном. Картуза он никогда не снимал. Лицо у Рыбкина маленькое, сморщенное, но всегда чисто выбритое. На этом маленьком, обыкновенном лице одна запоминающаяся «деталь» – усы. Это были самые обыкновенные усы, в меру длинные, свисающие книзу. Но у старика была дурная привычка: непрерывно жевать. Жевал он даже во сне, медленно, непрерывно двигая губами. По движению усов Сенька скоро научился безошибочно узнавать настроение старика. Если усы двигались быстро – значит, старик был чем-то недоволен и сердился. При хорошем настроении усы путешествовали плавно, не спеша, с задержками на конечных пунктах маршрута. Со стороны казалось, что усы живут своей особенной, отдельной от Рыбкина жизнью.

Вечером в конюшне было уютно и тихо. Только из денников доносился монотонный хруст да по временам глухо во сне ржала лошадь. Угольная лампочка над ларем освещала красноватым светом часть коридора и решетки ближайших денников. Рыбкин подсаживался на ларь и рассказывал Сеньке бесконечные истории о лошадях, наездниках или надевал на нос очки и медленно, с паузами после каждого слова, читал вслух старые номера спортивных беговых журналов. Чтение часто прерывалось длинными разъяснениями и воспоминаниями. Так Сенька незаметно усвоил много ценных сведений по беговому делу.

За свою жизнь Рыбкин побывал на гастролях почти во всех крупных городах Европы, но помнил их плохо. Для оценки городов у него было одно незыблемое мерило: качество бегового грунта и круга. Он мог описать самым подробным образом, с мельчайшими деталями, устройство всех беговых дорожек, на которых он когда-либо ездил. Помнил их размер, грунт, устройство виражей.

Всю жизнь Рыбкин провел в конюшне. Начав карьеру конюшенным мальчиком, он постепенно дошел до старшего конюха, помощника наездника и, наконец, наездника. Состарившись, он продолжал тот же путь, но уже в обратном порядке, и напоследок утвердился на низшей ступеньке служебной лестницы – ночным сторожем конюшни.

Он был одинок и без лошадей и конюшен жить не мог. Он знал всех наездников не только России, но и Европы и еще лучше знал родословные лошадей.

Осмотрев и ощупав Браслета II, старик заявил, что из жеребенка должен выйти большой толк, и, помолчав, добавил:

– Ежели не сломают раньше времени, черти.

Через несколько дней после приезда, утром, когда Сенька чистил Браслета, в денник вошел широкоплечий, высокий человек. Ему было лет тридцать с небольшим. На румяном, гладко выбритом лице сидели большие серовато-голубые глаза. Нос крупный, а из-под мясистых губ выглядывали широкие, редкие зубы. Вперед выпирал крепкий, тупой подбородок. Сенька уже знал, что это знаменитый наездник Африкан Савин. Он остановился в дверях и несколько минут наблюдал за работой Сеньки. Сенька кончил чистку. Тогда наездник вошел в денник и рукой в белой перчатке провел по шерсти Браслета. На перчатке не осталось ни пылинки. Шерсть блестела и отливала медью.

– Собери, – приказал Африкан.

Сенька быстро накинул сбрую. Наездник внимательно следил за работой. Он стоял в дверях и не подумал посторониться, когда Сеньке понадобилось выйти из денника. Сеньке пришлось протиснуться в узкую щель.

– Покажи удила, – сказал Африкан.

Удила ему не понравились. Он заставил Сеньку принести целую связку удил и выбрал одни, толстые, обшитые замшей.

– Запомни, эти будут ходить на нем. Бинтовать не надо, – остановил он Сеньку.

– А напятники? – осмелился спросить Сенька.

– Не надо.

– Нагавки?

– Нет.

Лошадь была собрана.

– Веди! – скомандовал наездник.

Конюшня была недалеко от ипподрома. Свернули в широкий тупик Николаевской улицы. Слева настежь открытые ворота с резными лошадиными головами наверху. Браслета и Сеньку привели сюда в первый раз.

В упряжном сарае Браслета запрягли в качалку. Африкан шагом въехал на круг.

Вороных, гнедых, серых лошадей тренировали на кругу. Увидев их, Браслет вытянул шею и радостно заржал. Свернули на главную дорожку. Савин пустил Браслета тихим тротом. Жеребенок шел, сильно приседая на задние ноги и приплясывая на ходу. Большой плац с мятущимися во все стороны лошадьми ему явно понравился. Он вертел головой и ржал не переставая. Осторожно натянулись удила. Браслет почувствовал незнакомую руку и недовольно затряс головой. Мимо, храпя и разбрызгивая пену, пронесся крупный вороной жеребец. Браслет вздрогнул, как от удара, и рванулся следом. В ту же секунду, без рывка, плавно натянулись вожжи и больно впились в углы рта удила. Браслет осел на задние ноги и затоптался на месте. Савин ослабил вожжи и щелкнул языком. Браслет не шел. Савин подождал. Простояв с минуту, Браслет сам двинулся вперед, забирая ход и прося вожжи. Тяжелая, словно железная рука держала концы вожжей и вжимала удила в рот. Браслет рвался вперед, тянул, но мог идти только вразмашку. Но вот наездник ослабил вожжи и послал быстрее. Браслет сразу принял посыл и рванулся вперед. Щелкнул секундомер. Тоненькая стрелка сорвалась с места и, четко отбивая ритм, понеслась по кругу. Каждую секунду резкий удар. Каждый удар – миллиметр расстояния на гладком кругу циферблата. Треск пружины ударил по нервам и прозвучал как вызов. В ответ гулко и четко заходило в груди сердце. Каждую секунду удар. Каждый удар – сильный бросок вперед. Каждый бросок – четыре метра на беговом кругу. Молодое, трепетное сердце весело спорит с маленькой металлической пружиной. С каждым пройденным метром у Браслета сильнее бурлит кровь и растут силы. Отставив хвост и вытянув шею, он мчится вперед. Пятьдесят шесть раз прыгнула стрелка и почти обернулась вокруг оси. Ровно полкруга прошел жеребенок. Легкий нажим пальца на пружинку – последний резкий щелчок, и стрелка послушно замерла. Браслету трудно остановиться. Савин уперся ногами в проножки и тянет к себе. Удила впились в рот, рвут губы и задирают голову. Ноги дрогнули и сдали. Жеребенок покорился и перешел постепенно на шаг. Но сердце не хочет успокаиваться. Оно громко стучит в груди. Савин повернул Браслета и таким шагом съехал с круга.

– Хорошо растереть «флюидом» и водить, – приказал он. И через минуту добавил: – Будет толк. Через месяц запишем на приз.

* * *

Крепкий декабрьский морозец. Цокая по льду острыми шипами подков, носятся по дорожке рысаки. Разыгрываются крупные, многотысячные призы. Обе трибуны петербургского ипподрома набиты битком. В центре трибуны, в ложах, – шубы, меха, туалеты, которые стоят тысячи. Чем дальше от центра, тем беднее и проще. В закрытой ложе, «стеклянном членском фонаре», сидят действительные члены Общества рысистого коннозаводства – знать, маститые коннозаводчики.

Старичок в генеральском мундире, с иконостасом медалей на груди, десятый раз спрашивает Лысухина:

– Вашу лошадку-то как кличут?

– Браслет Второй, – десятый раз вежливо отвечает Лысухин.

Генерал – важная особа. Сорок лет подряд заседает он в Государственном совете, у него громкий титул.

На Лысухине военная форма. На плечах полковничьи погоны. Он волнуется и часто смотрит на часы. Через несколько минут разыгрывается зимний вступительный приз для трехлеток. У Браслета II много оснований для успеха, но по жребию он идет шестым номером, крайним с поля, а это ухудшает условия.

В упряжном сарае старший конюх и Сенька собирали Браслета на приз. Два месяца ипподромной тренировки сильно изменили жеребца. Коротко, под машинку, стриженная шерсть заблестела, как лакированная. Из-под кожи выпирали мускулы. Жеребец выглядел худоватым. Глаза утратили прежнее доверчивое, жеребячье выражение, стали суше и строже.

– Готово, – доложил старший.

Затрещал звонок. Наездник еще раз проверил сбрую, забрался в качалку и скомандовал:

– Открывай!

Сенька побежал рядом с Браслетом и в воротах на ипподром на ходу закрепил чек. Браслет выехал на беговой круг. Толпы людей у барьера и непривычный шум волновали его. Он дышал порывисто и неровно. Музыка духового оркестра пружинила ноги и навязывала ему свой ритм. С поднятой головой и блестящими от возбуждения глазами прошел он мимо трибун. Публика разглядывала новую лошадь, обсуждая ее стать и достоинства.

Проехав полкруга, Савин повернул Браслета и подвел его к небольшой трибунке с сердитым человеком наверху. У человека был громкий, с хрипотцой голос и красный флаг в руке. Шесть лошадей парами прошли мимо сердитого человека. Он что-то прокричал, и Савин повернул Браслета влево. Браслет очутился в шеренге вместе с пятью другими лошадьми. Сразу ослабли вожжи. Савин посылал Браслета вперед. Браслет рванул и вылетел из шеренги.

– Назад! – закричал человек на трибуне.

Удила впились в углы рта. Наездники остановили и повернули лошадей. Еще один поворот влево, новый посыл вперед, и человек на трибуне крикнул: «Пошел!» – и взмахнул флажком.

Где-то гулко ударил большой колокол. Шесть лошадей в ряд дружно несутся по дорожке. Браслет нервничает и каждую минуту готов сбиться и заскакать. Но наездник предугадывает малейшие желания и заставляет идти ровной рысью. Только в конце дистанции Браслету с огромным трудом удается чуть-чуть вырваться из шеренги. Впереди – свободное пространство.

– Вперед, сильнее! – передается команда от Африкана по вожжам через удила к Браслету.

Браслет старается изо всех сил. Видно, что он очень устал. Пот густыми мыльными хлопьями облепил сбрую. Столбы, сорвавшиеся с места, мчатся навстречу. Ветер щекочет нос и горло. Впереди и сбоку волнуется и гудит толпа. Сзади слышится приближающийся стук копыт. Засбоившая вороная в начале бега теперь сильным финишем старается обойти Браслета, но она тоже сильно устала. Глаза ее выкатились из орбит. Дыхание хриплое и порывистое. Но все же кобыла догоняет Браслета. Браслет стрижет ушами, нервничает, и ход его сразу утрачивает четкость. Тихо, но властно, в ритм бега зашевелились удила. Браслет выправляет ход и идет быстрее. До столба несколько метров. Савин поднимает вожжи и чуть-чуть ударяет Браслета по спине хлыстом. Браслет бросается вперед и проходит столб первым, опередив на голову вороную соперницу.

Наездники сдерживают лошадей. Браслет потемнел от пота и дышит неровно, с хрипом. Его отводят в сарай, растирают, снимают сбрую, набрасывают попону и снова ведут на круг. Оркестр навстречу гремит маршем. Напружинив мускулы и отставив хвост, с выгнутой шеей проходит Браслет мимо трибун. Передние ноги уверенно отбивают четверти, выцокивая по льду ритм марша. Задние дробят восьмушками. Африкан Савин идет следом. Рука с хлыстом поднята к козырьку жокейского картуза. Служитель в черной с золотом ливрее распахивает узкую калиточку в барьере. Администрация и судьи медленно, друг за другом, спускаются на дорожку. Деревянная лесенка тонко и противно скрипит под их грузными телами. Первым спускается маленький ревматик-генерал. Лысухин замыкает шествие. Браслета подводят к ним. Конюх снимает с него попону. Холод приятно свежит разгоряченное тело. Браслет приплясывает, играет на поводу. Сенька сдерживает расходившегося жеребца. Он опытный конюх и умеет показать товар лицом. На Сеньке новый форменный пиджак и шапка с галуном. Стольких важных господ вместе он никогда не видел. Он силится пересчитать медали и кресты на груди генерала. Генерал не стоит спокойно на месте, щелкает шпорами и козыряет дамам. Сенька соображает: «Старичка собрать труднее, чем Браслета. Сбруи больше. Мне бы не суметь. Пойми тут, что к чему».

Генерал кашлянул. Сенька взглянул ему в лицо и хватил воздух, как рыба, вытащенная на лед. Ему показалось, что перед ним в генеральском мундире стоит Рыбкин. Те же слезящиеся глаза, знакомые морщины и даже усы. Генерал жевал жвачку. Моржовые усы, рыже-чалой масти скользили по лицу, как на роликах. Сенька фыркнул и в ту же минуту поймал себя за нос. Оркестр гремел оглушительным тушем, аплодировала публика, судьи и администрация, поздравляя, жали руки Лысухина и Африкана Савина. Сенька сделал вид, что сдерживает Браслета, и повернулся спиной. Он фыркал, чихал, борясь с приступом смеха, но на него, к счастью, никто не обращал внимания. Только Браслет повернул голову и, недоумевая, смотрел на своего приятеля.

Полная дама протянула через барьер руку с кульком. В кульке были шоколадные конфеты. Браслет первый раз попробовал шоколад и сразу оценил его вкус.

Возвращаясь в конюшню, Сенька столкнулся в дверях с Рыбкиным и взвизгнул; повод выскользнул у него из рук. Браслет сам вошел в открытый денник.

– Ты что… что ты? – испугался Рыбкин.

Сенька сидел на полу и заливался диким хохотом. Старик сунул ему под нос стоящее рядом ведро с водой и ласково уговаривал:

– Глотни, глотни. Ну что, полегчало? Что с тобой приключилось? – волновался Рыбкин.

Он присел на корточки и, наклонив голову, заглянул Сеньке в глаза. Увидев у самого своего носа шевелящиеся усы, Сенька толкнул старика в грудь и упал навзничь, выкрикнув одно только слово:

– Генерал!

Рыбкин не на шутку перетрусил и растерялся. Будь это лошадь, он, ни минуты не задумываясь, знал бы, что надо предпринять. Но людей лечить он не умел. И он прибегнул к испытанному средству. Проворно сняв со стены длинный английский хлыст, он вытянул Сеньку вдоль спины. Средство оказалось верным. Сенька- умолк, вскочил и шарахнулся в сторону.

– Ты что, очумел? Старый черт! – уже своим голосом закричал он, удирая.

Но Рыбкина одолел азарт. Он трусил следом за Сенькой, норовя стегнуть его по ногам. Сенька юркнул в денник к Браслету и притаился в углу. Он знал, что старик побоится испугать лошадь и с хлыстом в денник не войдет.

Рыбкин долго караулил, притаившись у дверей. Усы его хищно шевелились, как у старого кота над мышиной норкой. Наконец старик сплюнул и отошел, но Сенька не решался вылезти из денника и заночевал в нем. Устраиваясь в углу на ночь, он нащупал в кармане пиджака кулек из-под конфет, подарок дамы. На дне кулька остались две конфеты. Сенька разделил их по-братски по одной. Браслет свою съел мгновенно. Сенька долго вертел конфету в руках, не решаясь попробовать. Ему не нравился ее цвет. Он видел и ел конфеты разных сортов, но все они были розовые, красные, белые, зеленые, полосатые, только коричневых ему встречать не приходилось.

«Как видно, для лошадей такие делают», – догадался он наконец. И, подтверждая догадку, Браслет на лету выхватил конфету из его рук.

Десять месяцев пробыл Браслет на ипподроме. За это время он сильно вырос и из жеребенка превратился во взрослую лошадь.

За десять месяцев он выиграл тридцать с лишним состязаний. Проигрывал Браслет редко. Он полюбил борьбу и понимал в ней толк.

Публика, посещавшая бега, хорошо знала Браслета II. Среди однолеток он считался фаворитом. Но наездник последнее время стал замечать, что Браслет сильно сдает и победы даются ему не так легко, как прежде. У жеребца пропала былая горячность. Временами после работы он казался совсем вялым и неохотно принимал посыл.

Браслета готовили к большому четырехлетнему призу. Выиграть это состязание – значит, десять тысяч в карман хозяина, крупный куш и слава наезднику, четвертной билет старшему конюху, красненькую ковалю, трешку уборщику и звание победителя Браслету II.

Все же после контрольной езды Савин сказал Лысухину:

– Я бы не советовал вам записывать Браслета на большой приз. Жеребцу нужен отдых. Он очень много работал. Если предложат резвую езду, его не хватит на дистанцию.

– Теперь поздно говорить, – ответил Лысухин. – Браслет Второй уже записан. К тому же я склонен думать, что вы сгущаете краски. Наездники всегда ищут порок у лошади, чтобы застраховать себя в случае неудачи, уменьшить ответственность, – улыбаясь, говорил Лысухин.

– Я считал своим долгом сказать вам свое мнение, прошу меня извинить, – откланялся Африкан.

За месяц до приза Савин стал ежедневно появляться с утра на конюшне и тренировал Браслета, хотя у него был целый штат помощников и подручных, которые несли черновую работу. Сам он ездил только на контрольные работы и на призы.

Шансы Браслета у знатоков стояли высоко. Его считали лошадью большой силы и пророчили ему верный выигрыш. Сомневающихся было немного. Не верили в выигрыш только двое: Африкан Савин и ночной сторож конюшни Никандр Рыбкин. Оба они понимали, что лошадь нуждается в отдыхе.

До приза оставалось две недели. В шестом часу утра Савин выехал на ипподром, проехал два круга тихой рысью и, поравнявшись с местом старта, пустил Браслета врезвую. Браслет принял. Два секундомера щелкнули одновременно. Один, крохотный, последней и самой совершенной конструкции, тоненько звенел, умостившись между большим и указательным пальцами на левой руке Савина, другой, похожий на будильник, допотопной формы, оглушительно отщелкивал секунды, покоясь на заскорузлой ладони Рыбкина. Браслет, напрягая мышцы, летел по дорожке. Рыбкин не мигая уставился на циферблат.

– Сорок одна, сорок две, – измеряя секундами полуверсты, Савин косил глазом на секундомер.

– Без одиннадцати, без двенадцати, – шептал Рыбкин.

Браслет, принявший очень резво, стал сдавать. Наездник энергично посылал его вперед, но с каждым метром Браслет убавлял резвость.

– Сорок восемь, – тоскливо отметил наездник последнюю полуверсту.

Рыбкин щелкнул пружиной. Он долго глядел на застывшую стрелку и, словно усомнившись в честности испытанного старого секундомера, покачивал укоризненно головой.

Африкан слез с качалки расстроенный. Он сердито ворчал на конюхов и тыкал Браслета пальцем, ощупывая плечи и круп. Припав ухом к боку, он слушал, как работает сердце. Результатами осмотра, очевидно, остался недоволен.

Кончив осмотр и не сказав ни слова, он вышел из конюшни.

Проводив сочувственным взглядом Африкана, Рыбкин вошел в конюшню. Два дюжих конюха массировали Браслета. Он чуть-чуть покачивался из стороны в сторону под нажимом здоровенных ладоней. Рыбкин подошел к Браслету и, пощупав плечи и круп, послушал сердце.

– Плечи вот тут поразотрите летучкой, – сердито бросил он конюхам и совсем тихо добавил: – Пропадет лошадь ни за что. Сломают ее.

Пока Сенька водил Браслета по двору, Рыбкин глядел на лошадь, сидя на скамеечке у конюшни. Он хмурил брови и особенно энергично водил усами. Казалось, что старик ведет затяжной спор с невидимым противником. Проходя мимо, Сенька услышал:

– Если примут резво, кончится на второй половине. Будут гнать – сломают лошадь. А приза все равно не возьмет. Замотали, дьяволы.

* * *

Наступил день большого четырехлетнего приза. Его оспаривали восемь лошадей. Публика занимала места уже за час до начала состязания. Знатоки, наседая друг на друга, горячились и спорили, обсуждая шансы. Браслет был фаворитом. За ним установилась репутация лошади сильной, послушной и резвой – лошади большого класса.

Знатоки, завсегдатаи бегов, авторитетно превозносили его достоинства, разбирали породу до седьмого колена и пророчили ему выигрыш сегодня и блестящее будущее в дальнейшем. Другие, тоже знатоки и авторитеты, с таким же азартом, размахивая руками и колотя себя в грудь, уверяли в неизбежном провале Браслета и превозносили достоинства другого фаворита – караковой кобылы.

За полчаса до приза Сенька после проминки водил Браслета по двору. Впереди водили стройную караковую кобылу. Кобыла очень нравилась Браслету. Он крутил головой, рыл землю копытом, выгибал шею и всеми доступными способами выражал свое восхищение, стараясь с ней подружиться.

И когда его уводили в сарай запрягать, он упирался, оглядывался и ласково, призывно ржал.

Через десять минут они снова встретились на беговом кругу. Браслет, взволнованный предстоящей борьбой, с собранными мускулами, напряженными нервами, даже не взглянул на кобылу. Он волновался, дрожал, покрывался от волнения преждевременным потом.

Ударил колокол. Лошади со старта кучей ринулись вперед. Мгновенно вперед вырвались две лошади и пошли рядом. Фаворитка – караковая кобыла – сбилась сразу после звонка и отпала. Крупный вороной жеребец с горбатым носом и большой головой захватил ленточку. Серая кобыла с красивой шеей, необыкновенно высоко подбрасывая ноги, шла с ним рядом. Браслет шел сзади – третьим. Савин экономил силы Браслета и вел его осторожно, срезая углы и сокращая дистанцию. Маленький, похожий на индуса наездник в желтом камзоле на вороном жеребце нервничал и вертел головой. Руки, сжимавшие петли вожжей, вздрагивали не в ритм бега. Серая кобыла, наседавшая справа, беспокоила его мало. Выдохнется скоро! Он уже не раз объезжал ее на своем вороном жеребце. Но наездник слышал размеренный топот сзади и ровное дыхание одной, ни на шаг не отстающей лошади. Других лошадей близко не было слышно. Маленького наездника мучил вопрос, кто эта сзади ни на шаг не отстающая лошадь на ровном ходу с молчаливым наездником? «Только бы не Африкан», – тоскливо думал он.

Неизвестность лишала его уверенности. Он чуть-чуть убавил резвость, стараясь вынудить неизвестную лошадь пойти третьим колесом, но лошадь продолжала спокойно идти сзади. Серая кобыла решила воспользоваться моментом и стала обходить жеребца. Маленькому наезднику пришлось сильно послать вперед вороного, чтобы оттеснить соперницу. Прошли полдистанции. Не в силах больше владеть собой, маленький наездник, воспользовавшись поворотом, быстро обернулся. На метр от себя он увидел голову Браслета и сзади, на большом просвете, – остальных. Маневр был рискован, но наездник не мог удержаться. «Вторым придет», – мелькнуло в голове. Вороной почувствовал заминку и рванулся вперед. Маленький наездник схватился за вожжи, силясь предупредить сбой. Серая кобыла круто взяла налево, на ленточку. Вороной, выбрасывая ногу, ударил колесо на качалке соперницы и, сплющив его, сам окончательно сбился и заскакал. Перед Браслетом открылась свободная дорожка. Как огромные гнезда встревоженных шмелей, загудели трибуны и сразу смолкли. Африкан не пользовался неожиданной удачей. Он сдерживал рвущегося вперед жеребца. Другие лошади стали подходить сзади. Секунда, другая – оставшиеся лошади поравнялись с сдерживаемым на вожжах Браслетом, обходят его и занимают ленточку. Несколько секунд на трибунах стоит мертвая тишина. Знатоки и болельщики, выпучив глаза, смотрят на знаменитого наездника и фаворита-жеребца и ничего не могут понять. Вдруг, разрезая напряженную тишину, с верха рублевых трибун громовым раскатом звучит густой бас:

– Жулик!

И, как по сигналу, с разных мест раздалась сотня свистков. Публика рванулась к барьеру и, размахивая руками, исступленно вопила. Слова тонули в общем гаме, сливаясь в один вой. Издали казалось, что тысячи прикованных к скамьям людей стараются вырваться из охваченного огнем здания. Пожилой рыжебородый, похожий на мясника человек, засунув в рот два пальца, оглушительно свистел, свесившись через край барьера. Свиста Африкан не слышал. Он видел только черные, как у негра, руки и раздувшиеся до отказа малиновые щеки. Яблоко пролетело над самой его головой. Браслет вздрогнул и стал мельчить шаг. Африкан перевел вожжи, строго приказывая идти ровно.

Лошади подходили к концу. Наездники поднимали вожжи, взмахивали хлыстами, горячили лошадей, но Африкан, казалось, забыл, что он на призу, и, продолжая ехать в спину, сдерживал лошадь. Рыбкин испуганно захлопал глазами, побледнел и, поймав губами кончик уса, пригвоздил его к месту. До столба не осталось и двухсот метров, а Африкан все еще сдерживал лошадь.

«Скандал, – взволновался старик. – Передержал. Теперь поздно».

Он сильно вздохнул и забыл выдохнуть. Перед глазами пошли синие и красные круги, а дорожка с лошадьми поплыла, как огромная карусель. Старик уцепился за перила, чувствуя, что сейчас грохнется на пол. Теряя сознание, он увидел, что все лошади на карусели, вытянув шею и быстро перебирая ногами, стояли, не двигаясь с места. Только одна, с развевающимся хвостом и гривой, летит по кругу мимо замерших на дорожке лошадей. Рыбкин с хрипом выдохнул воздух. Дорожка покачнулась и разом остановилась.

На трибунах уже стояла мертвая тишина. Люди застыли, вытянувшись как на параде, и следили за неожиданным финишем. Казалось, что у Браслета разом выросли крылья. Но метров за пятьдесят до столба он стал выдыхаться. Африкан поднял вожжи и стегнул его хлыстом. Вытянув шею до последней возможности, напрягая мускулы, Браслет весь тянулся вперед, но силы его таяли на глазах у публики. Другая лошадь выскочила вперед и стала уверенно его обходить. Браслет увидел караковую кобылу и мгновенно ощутил непреодолимое желание броситься на нее. Злоба сделала то, чего не могли сделать ни хлыст, ни Африкан, ни сам Браслет. В последний раз напряглись размякшие мускулы и превратились в стальные. Он рванулся с невиданной силой и пролетел столб первым, на полголовы опередив соперницу. Другого такого финиша припомнить не могли знатоки.

Наездники повернули лошадей и съезжали с круга мимо трибун. Публика неистово кричала и хлопала в ладоши. Африкан, улыбаясь, раскланивался, отвечая на приветствия. Он был бледен, и крупные капли пота скатывались с его лба. Через весь ипподром с верха рублевых трибун гремел знакомый бас, покрывая выкрики и хлопки:

– Браво! Браво! Молодец!

Рыжебородый огромный дядя, оглушительно хлопая черными руками, стоял у барьера.

Когда Африкан слез с качалки и пошел на весы, Рыбкин заметил, как сильно у него дрожали руки. Носовой платок он сунул мимо кармана и не заметил этого.

Браслет стоял рядом, покрытый мылом. С неровным шумом поднимались и опускались бока. Ноги дрожали мелко и часто. На выводке он шел следом за Сенькой, не интересуясь ни аплодисментами, ни шумом. В глазах у него застыли усталость и тоска.

* * *

После приза Браслет начал прихрамывать. Ветеринар нашел растяжение мускулов плеч и крупа.

– Без отдыха гоняли, пока не перетянули, ироды, – определил Рыбкин.

– Выходится, – решил Лысухин.

Браслета лечили. Два раза в день массировали поврежденные места. Ветеринар впрыснул ему под кожу жидкость, от которой вспухли лопатки и суставы на ногах.

Недели через две Браслет перестал хромать, и его первый раз попробовали работать махом. Помощник Африкана проехал два-три круга, ослабил вожжи и послал жеребца на мах. Браслет пошел широкой размашкой. Помощник щелкнул языком и отпустил вожжи, заставляя жеребца идти резвее, но Браслет шел только размашкой, упорно не слушаясь. Помощник съехал с круга. Через полчаса он снова появился на нем. В руках у него был длинный английский хлыст.

– Жеребенок на все четыре ноги жалуется. Зачем они его мучают? – возмущался Рыбкин.

Седок взмахнул хлыстом и щелкнул языком. Браслет рванулся и сразу заскакал.

– Гляди, скакать начал, – плакался Сенька, тормоша Рыбкина.

– Бежать больно, оттого и скачет, – сказал Рыбкин.

Помощник остановил Браслета и, вернувшись на прежнее место, опять послал его врезвую. Браслет не принял и пошел тихой рысью.

Тогда седок подался вперед и с силой ударил Браслета хлыстом. Жеребец замотал головой и пошел быстрее. Лицо у ездока расплылось в довольной улыбке. Но, поравнявшись с воротами, Браслет на полном ходу повернул вправо и влетел во двор. Качалка с треском ударилась о косяк и разлетелась. Все это произошло с молниеносной быстротой. Седок не успел даже испугаться, как уже лежал, растянувшись на земле. Браслета задержали во дворе и повели распрягать. Неудачный ездок поплелся следом, ругаясь и прихрамывая. У конюшни его встретил наездник.

– Лошадь сошла с ума, она разбила качалку и чуть не убила меня, – жалобно сказал помощник.

– Почему же вы сразу не съехали с круга? Лошадь не должна чувствовать, что она сильнее, – орал всегда спокойный Африкан на своего помощника. – Теперь я должен в третий раз ехать на нем на круг. Заведи лошадь в конюшню, закрой ворота и подай хлыст, – приказал он Сеньке.

Сенька подал хлыст. Африкан спокойно, без злобы, стегнул несколько раз Браслета хлыстом. Браслет метался и дрожал при каждом ударе.

Третий раз Браслет вышел на круг. Сам Африкан Савин сидел в качалке. Очутившись на дорожке, Браслет, не дожидаясь посыла, рванулся и понес. Африкан откинулся назад и почти повис на вожжах. Разбрызгивая пену, храпя, Браслет несся по кругу. Мыло пышными хлопьями повисло на сбруе. Удила рвали рот, но он уже не чувствовал боли. По кругу раздался тревожный крик:

– Берегись!

Наездники, торопясь, съезжали в сторону.

По большой дорожке, закусив удила, неслась обезумевшая лошадь. Она неслась прямо на забор и каждую минуту могла убить наездника и убиться сама.

Но вот Браслет разжал зубы. До забора не оставалось и десяти метров, когда, почувствовав ослабление вожжи, он чуть-чуть отпустил удила. И в то же мгновение Африкан изо всей силы потянул к себе вожжи и, упираясь в стремена, разогнулся, как пружина.

Изо рта Браслета брызнула кровь. Он захрипел и грохнулся на песок вместе с качалкой. Мгновенно сбежались люди и окружили упавшую лошадь. Браслет лежал не двигаясь, откинув голову, и тяжело дышал… Африкан встал с земли, отпустил подпругу и подтянул уздечку. Браслет открыл глаза, поднял голову и посмотрел на людей, словно проснувшись. Африкан ласково похлопал его по шее и дернул еще раз. Браслет поднялся и теперь стоял, дрожа и пошатываясь. К потным бокам прилип толстый слой песка. Капли крови медленно скатывались с губ. Рыбкин взял его под уздцы и повел в конюшню. Сенька сзади поддерживал разбитую качалку. В конюшне Рыбкин сказал, ни к кому не обращаясь:

– Такой наездник, и такой дурак!

На следующий день между хозяином и Африканом Савиным произошел короткий разговор.

– Господин Лысухин, – сказал Савин. – Браслету Второму нужен длительный отдых. Мой совет – увезти его на это время за город на траву.

– Через три недели разыгрывается десятитысячный приз, и когда его возьмет Браслет Второй, тогда можно будет говорить о травке.

– Браслету Второму необходим немедленный отдых, – повторил Африкан.

– А мне необходимо десять тысяч. Конюшня последнее время слабо себя оправдывает, – упрямо сказал хозяин.

– У него плохое сердце, он может погибнуть.

– Что же делать, спорт связан с риском. Кстати, Браслет теперь стоит дешевле суммы приза. Свою стоимость он уже отработал, и я могу рискнуть.

– Лошадь отказывается работать. Она будет защищаться.

– Такой наездник, как вы, может заставить ее идти и сделать все, что он хочет. Двадцать процентов будут ваши. Браслет все равно пойдет на приз, и вы потеряете две тысячи. Подумайте.

– Я на нем не поеду, господин Лысухин. С Браслетом Вторым раньше двух месяцев наезднику делать нечего. Я не ветеринар и не коновал.

– А я десять тысяч считаю в своем кармане, – услышал наездник, уходя из кабинета.

* * *

Скоро в конюшне появился новый наездник – англичанин Фильмер.

Фильмер славился умением укрощать строптивых лошадей. Сам он рассказывал множество невероятных и поразительных случаев из своей тренерской практики. Среди специалистов он пользовался неважной репутацией. Настоящие тренеры и наездники старались держаться от него подальше. Зато у барышников, у мелких владельцев и игроков он был в большом почете. Внешность его приятностью не отличалась. Небольшого роста, кривые короткие ноги в ботфортах подпирали большое, сильное туловище. Длинные руки свисали почти до колен. Голова квадратная, из-под крючковатого носа торчали пушистые усы. Сизые от бритья щеки и круглые черные глазки под редкими бровями дополняли портрет. Говорил он очень громко и очень много.

Увидев его в конюшне, Рыбкин отвернулся и проворчал:

– Черт дьявола прислал.

Наездник похлопал Браслета по шее, приговаривая:

– Хо-хо! Кто сказал, что он не будет ходить? Такой голубчик пойдет как пуля. Правильно я говорю, а? – спрашивал он, ни к кому не обращаясь, и, не дождавшись ответа, продолжал: – Я, голубчик, и не с такими справлялся. А ну-ка, миленький, собери-ка, я на нем прокачусь.

Сенька собрал Браслета. Новый наездник стоял рядом и, не переставая, говорил о том, что не родилось еще такой лошади, которую бы он, Фильмер, не сумел заставить плясать под свою дудку. Удила он забраковал.

– Хо-хо! – гоготал он. – С такими удилами молоко возить, а не на призы ездить. – Он выбежал из денника и принес новые удила. – Вот это вещь, – сказал он, протягивая Сеньке жесткие, колючие удила. – Вот эти и ходить будут на нем. Понял, миленький? Фильмер подберет к нему ключи. Подай мой хлыст, – приказал он Сеньке, садясь в качалку.

Сенька подал длинный, полутораметровый хлыст из китового уса, туго обтянутый кожей.

– Ну, поедем на прогулку, – оскалил зубы Фильмер.

Браслет спокойно вышел из конюшни на улицу и свернул на ипподром. Но перед открытыми воротами на круг он уперся, как перед стеной. Фильмер перевел удила. Браслет мотал головой, топтался на месте и пятился назад. Фильмер рванул к себе вожжи, и жесткие проволочные удила врезались в еще не заживший рот. В то же мгновение голова наездника, описав полукруг, стукнулась о землю, а ноги взвились кверху. Браслет поднялся на дыбы, он мог рухнуть на спину, разбиться и придавить наездника. Фильмер освободил ноги, перевернулся через голову и откатился в сторону. Почувствовав свободу, жеребец бросился к выходу. Фильмер, как кошка, метнулся следом и, сделав огромный прыжок, на полном ходу вскочил в качалку. Все это произошло необыкновенно быстро и неожиданно. Прыгнув в качалку, Фильмер крикнул, как в цирке:

– Але! – помахал рукой и схватил вожжи.

Браслет остановился. Наездник повернул его и пустил тихой рысью по двору. По двору Браслет бежал охотно. Он тряс головой и довольно пофыркивал, успокоенный, что его не гонят на круг.

Фильмер решил перехитрить Браслета. Он выждал, пока жеребец успокоится, и, улучив мгновение, с полного хода дернул вожжой и направил его в ворота. Прежде чем Браслет успел опомниться, он уже был на кругу. Очутившись на дорожке, он задрожал и остановился как вкопанный.

– Проведите его, – закричал Фильмер, работая удилами.

Два конюха с двух сторон схватили Браслета под уздцы и потянули на круг. Браслет осел на задние ноги, уперся передними и не двигался. Глаза у него сузились, и в глубине замелькали зеленые огоньки. Уши нервно стригли воздух. Вдруг он оскалил зубы и лязгнул ими у самого носа одного из конюхов. Конюх вскрикнул и, выпустив недоуздок, отскочил в сторону. Браслет взвился на дыбы. В следующее мгновение он ударил передними ногами о дорожку и, высоко подбросив зад, с размаху трахнул копытами по качалке. Удар был неожидан и так силен, что качалка разлетелась вдребезги и наездник рухнул под копыта лошади. Казалось, что Фильмеру пришел конец. Браслет, никогда до этого не бивший задом, словно обрадовавшись неожиданно открытому способу мести, с визгом еще раз ударил ногами. Сенька на полсекунды зажмурил глаза. Копыта Браслета ударили воздух. Открыв глаза, Сенька увидел живого и невредимого Фильмера, уцепившегося за уздечку. Он улыбался, но лицо его было бледно.

– Бери, чего стоишь! Веди в конюшню, – закричал он Сеньке.

Сенька заметил, что Фильмер, как заика, с усилием выговаривает каждое слово.

В конюшне Фильмер коротко привязал Браслета и с размаху со злобой ударил хлыстом. Браслет подбросил зад и ударил копытами в стену. Фильмер стоял у головы и, не переставая, стегал его.

Сенька, сжав кулаки, глядел на экзекуцию. Когда, кончив порку, Фильмер ушел из конюшни, Браслет уткнулся головой в угол. Он вздрагивал всем телом, словно ребенок, который устал от долгого плача.

Сенька вошел в денник; Браслет захрапел и угрожающе прижал уши.

– Тише, тише, не бойся, – уговаривал Сенька, протягивая ему свой дневной паек сахара.

Браслет раздул ноздри, храпел и косил глазом. Сенька приблизил руку с кусочком сахара. Браслет рванулся к руке и залязгал зубами. Будь на полсантиметра длиннее повод, Сенька навсегда остался бы без пальца. Уронив сахар, он выскочил из денника и чуть не сшиб с ног Рыбкина.

– Еще и двух часов не прошло, как этот дьявол появился в конюшне, а уже научил жеребца бить задом и кусаться. Погиб жеребец, – ворчал Рыбкин.

На другой день Фильмер явился в конюшню еще до начала уборки.

– Заложить! – приказал он.

Слушаясь удил, Браслет тихой рысью потрусил на ипподром. У ворот на круг он хотел остановиться, но здесь предусмотрительный Фильмер приготовил ему сюрприз. С двух сторон он был дружно взят в хлысты. Две шеренги конюхов с хлыстами в руках проводили его до дорожки. На круг Браслет вылетел как ошпаренный. Очутившись на дорожке, он пошел тихой рысью, повинуясь малейшему движению рук наездника. Фильмер сиял.

– Я всегда говорил, что это не лошадь, а ягненок, – крикнул он, проезжая мимо подручных и, щелкнув языком, послал сильнее.

Браслет, казалось, только и ждал этого сигнала. Он подбросил зад и ударил копытами в качалку. Но качалка, которая заранее была обмотана веревками, подпрыгнула вверх и вместе с невредимым наездником опустилась на землю.

– Бей его по ушам! – закричал Фильмер подручному.

Подручный ударил жеребца хлыстом по голове. Браслет взвился на дыбы и ринулся на врага, стараясь накрыть его передними ногами. В ту же секунду Фильмер ударил Браслета по крупу. Оставив подручного, жеребец начал бить задом. Несколько минут продолжалась ожесточенная борьба. Браслет яростно защищался от обступивших его кольцом людей. Шансы были неравные. Ему не давали сосредоточиться для удара и хлестали по крупу и по ушам. Браслет сдался. Фильмер послал его врезвую, и он пошел крупной, хорошей рысью. Послушный удилам, он покорно убавлял и прибавлял ход по требованию наездника. Такой легкой победы Фильмер не ожидал. Браслет несся по дорожке на замечательном ходу. Фильмер уже был готов поздравить себя с успехом, когда неожиданно Браслет с полного хода круто повернул вправо к воротам.

Любой наездник от такого толчка пулей вылетел бы из качалки. Но у Фильмера позади была длинная цирковая карьера. Он ткнулся головой вперед, подпрыгнул, как крыльями, взмахнул руками и остался сидеть. Только одно мгновение потерял наездник. В ту же секунду он откинулся назад, уперся ногами в стремена и изо всей силы потянул Браслета влево. Левая вожжа натянулась струной. Казалось, что она сейчас лопнет. Правая повисла свободно. Браслет загородил дорожку и всей тяжестью корпуса клонился вправо, к выходу. Фильмер, надрываясь, тянул влево. Ни наездник, ни лошадь не хотели уступить. Удила глубоко впились в левый угол рта Браслета. У Фильмера одеревенели пальцы и затекла рука. Прошла минута напряженной борьбы. Но вот едва заметно стала ослабляться вожжа, голова Браслета медленно пошла влево. Еще несколько секунд, и Фильмер победит.

– Берегись! – закричали с круга.

С двух сторон прямо на них неслись рысаки. Фильмер повис на вожжах, из последних сил стараясь повернуть лошадь. Браслет слабел. Медленно сдаваясь, он, вершок за вершком, поворачивался влево.

– Гей, гей, берегись! – испуганно закричали вдруг с двух сторон наездники.

Фильмер упорствовал и медлил. Но руки сами дрогнули и опустили вожжи. Браслет рванулся и вылетел во двор.

Съезжая с круга, Фильмер сквозь зубы насвистывал какой-то несложный мотив. Лицо у него было на редкость веселое. Только левая бровь беспокойно подергивалась кверху.

В конюшне Фильмер стоял рядом с Браслетом и пристально смотрел, как распрягали лошадь. Теперь он больше не свистел и не улыбался. Сенька ненавидел Фильмера. Его раздражала бесконечная трескучая болтовня англичанина и лицо в беспрерывной смене гримас. Руки Фильмера ни минуты не знали покоя. Они, не переставая, описывали замысловатые фигуры перед самым носом собеседника. Но сейчас Фильмер глубоко засунул руки в карманы и молчал. Лицо у него было неподвижно и напоминало маску. Сенька только теперь заметил, что Фильмер очень стар. Он не шумел, не размахивал руками и от этого сделался Сеньке еще неприятнее и страшнее.

– Привязать в деннике, – приказал он.

Сенька привязал Браслета к кольцу. Когда в денник вошли Фильмер и его помощник с длинными хлыстами в руках, Сенька выскочил в коридор. Но все же он увидел, как хлыст, со свистом разрезав воздух, полоснул Браслета вдоль спины и разорвал кожу. Браслет рванулся вперед и стукнулся головой в стену. Новый удар ожег спину.

Браслет с силой рванулся назад, толстый повод лопнул, как перетянутая струна. Фильмер едва успел выскочить в коридор; как обезумевший, Браслет с размаху ударил копытами в дверь. Вершковая доска треснула посередине.

– Наверх, – приказал Фильмер подручному.

С ловкостью опытного гимнаста он вскочил на перегородку. Помощник вскарабкался следом. Увидев Фильмера на перегородке, Браслет взвился на дыбы и с оскаленными зубами ринулся на своего врага, но достать его не смог. Сильный удар между ушей повалил его на колени. Больше он не пытался защищаться. Спасаясь от жгучих ударов, он заметался по деннику, но длинные хлысты из китового уса всюду настигали его.

– Бери хлыст, лезь сюда! – приказал Фильмер Сеньке.

Не смея ослушаться, Сенька, бледный, с посиневшими губами, полез наверх. Потный, дрожащий Браслет носился по деннику. Кожа на спине и на боках вздулась толстыми рубцами. Из рассеченной кожи сочилась кровь и окрашивала пышные белые клочья пота в розовый цвет.

– Бей, чего смотришь! – крикнул Фильмер.

Сенька поднял руку, но, встретившись с обезумевшими, налитыми кровью глазами Браслета, уронил хлыст. Фильмер яростно взмахнул рукой. Браслет опустил ниже голову, ожидая удара. Через мгновение он услышал чей-то крик, но боли не почувствовал. С перегородки кувырком слетел Сенька. Через всю спину у него вздулся багровый рубец. Браслет перестал метаться. Он забился головой в угол, покорно подставляя лихорадочно дрожащее тело под равномерно падающие удары. Потом он зашатался и рухнул на пол.

Когда Фильмер в последний раз вытянул жеребца по ногам, он даже не вздрогнул. Он лежал, растянувшись на соломе и тяжело дыша, как после долгого бега. Крупные слезы скатывались по окровавленной морде на солому.

– Будет, – сказал Фильмер, выходя из денника. – Через три часа я на нем поеду. Приготовить! – приказал он, уходя из конюшни.

Браслет лежал не шевелясь.

Когда через три часа Фильмер вернулся в конюшню, он увидел, что Браслет по-прежнему лежит на полу. Опустившись на колени, Сенька осторожно снимал с него мокрой ватой засохшее мыло и кровь.

Фильмер схватил Сеньку за шиворот и выбросил из денника.

– А ну, вставай! – крикнул он Браслету.

Браслет вскочил и, весь съежившись, прижался к стене.

– Ничего, ничего, привыкай, голубчик, это только начало, – успокаивал Фильмер.

На Браслета накинули сбрую. Каждое прикосновение причиняло ему сильнейшие мучения, но он не сопротивлялся. На кругу Фильмер сразу послал Браслета врезвую.

Браслет бежал, торопливо перебирая ногами.

– Боится, бедный, – жалел Сенька, который вместе с Рыбкиным наблюдал за проездкой. – Смотри, как старается.

Браслет шел резво, но на каком-то особенном ходу. Он неуверенно перебирал передними ногами, высоко подбрасывая задние. Четкого, размеренного хода, всегда присущего ему, не было. Но Фильмер сиял, – взбесившийся жеребец был покорен. В конюшне Браслет опять заволновался и не позволил себя распрягать.

В денник его завели с трудом. Он упирался и дрожал всем телом.

* * *

До приза осталось две недели. Фильмер ежедневно сам тренировал жеребца. У Браслета болели плечи и спина, но он теперь слушался каждого движения удил. Фильмер был на седьмом небе от счастья.

Через неделю наступил день приза. Когда Сенька пришел собирать Браслета, он лежал на соломе вялый и равнодушный.

Перед призом Фильмер проминал Браслета. Сенька и Рыбкин наблюдали за работой. Мимо них вразмашку прошел Браслет. Он старательно перебирал негнувшимися, словно чужими ногами. На высоко поднятой оберчеком голове тускло мерцали два больших глаза.

На втором кругу Фильмер послал врезвую. Преодолевая боль, Браслет стал шире выбрасывать ноги. Гул голосов и музыка духового оркестра взвинчивали нервы и напрягали мускулы. Браслет оживал. Движения стали гибкими, задвигались плечи. В темных арабских глазах опять появился блеск.

– Гляди, гляди, пошел, – схватил Сенька за руку Рыбкина.

Они сидели на наезднической трибуне. Мимо них, широко выбрасывая ноги, мчался Браслет. Это шел прежний Браслет, неутомимый, горячий и послушный ипподромный боец. Каждое движение его было красиво, сильно и необходимо. Казалось, что он, наездник, качалка – это единый организм, неудержимо стремящийся вперед. Только уши жеребца нервно вздрагивали да зубы злобно закусили жесткие удила.

Поравнявшись с трибуной, упоенный успехом, Фильмер повернул Браслета и поехал к старту. Оркестр играл военный марш. Браслет шел, четко шагая в такт марша. Зазвонил колокол.

– На старт! – раздалась команда.

Этого было достаточно. Крик стартера вернул воспоминание об усталости, боли в ногах и нанесенной обиде. Не успел Фильмер дернуть вожжой, как Браслет изо всей силы ударил задними ногами в качалку. Качалка треснула и наклонилась набок. Фильмер покачнулся и шлепнулся на землю, как мешок с отрубями. Почувствовав свободу, Браслет понес к выходу. Упираясь длинными руками в землю, Фильмер пытался встать на ноги, но застонал и опрокинулся навзничь. С круга его унесли на руках. Дежурный врач определил раздробление пяточной кости.

Браслет подлетел к закрытым воротам. Десяток дюжих конюхов едва справились с ним, опутав его веревками. Сдерживаемый с двух сторон на поводах, опутанный веревками, с петлей на шее, Браслет все-таки был страшен и пугал конюхов. Накопленная обида и злость прорвались сразу. Кроткий, добродушный жеребец озверел. Он дрожал при каждом прикосновении и, как собака, лязгал зубами. Кто-то догадался сунуть ему толстую палку. Браслет яростно впился в нее зубами и начал дробить на щепки. У дверей конюшни он уперся ногами и забился в судороге.

– Не бойся, иди, иди, милок, – уговаривал его Рыбкин.

Браслет бил задом, дрожал, хрипел и бросался на людей. Потом вдруг неожиданно сам рванулся вперед и влетел в конюшню, опрокидывая конюхов. Через порог в денник он перепрыгнул, как через высокий барьер, и, став задом ко входу, приготовился к защите.

– Надо дать ему успокоиться и простыть, – посоветовал Рыбкин.

Но на следующий день Браслет встретил Сеньку зубами и копытами. Смиряться он не хотел.

Глава третья

Прошло недели две. В жаркое июльское утро в конюшню пришел Лысухин. Он был весел и что-то оживленно рассказывал сопровождающему его рыхлому человеку с бледным лицом. Тот молчал, время от времени покачивал головой и пялил на Лысухина круглые, куриные, без всякого выражения глаза. Это был известный барышник, торговавший лошадьми с заграницей.

Войдя в конюшню, Лысухин потянул носом воздух и недовольно бросил старшему конюху:

– Плохо проветриваете, от аммиака дышать нечем. Слышишь?

– Слушаю-с, – по-военному ответил старший.

Мельком взглянув на других лошадей, Лысухин отправился к Браслету. Жеребец, увидев гостей, повернулся к двери и настороженно следил за приближающимися людьми.

– Ты что, голубчик, бунтовать вздумал, дуришь? – погрозил ему хлыстом Лысухин.

Браслет прижал уши, не спуская с хозяина глаз. Старший, Сенька и Рыбкин почтительно стояли позади. Из денника донесся удушливый запах разлагающихся испражнений.

Лысухин поморщился и удивленно посмотрел на старшего.

– Что это значит? Отчего такая грязь? Ты убираешь? – обратился он к Сеньке.

Сенька покраснел и молча тер ладонью по штанине.

– Так не позволяет войти к себе в денник никаким родом! – пришел на помощь Сеньке старший.

– Чепуха! Стыдитесь! Подхода у вас нет к лошади. Какой же ты конюх, если лошади боишься? – упрекнул хозяин Сеньку. – Распустились без меня. Вот, смотрите.

Лысухин взялся за скобу. Старший подскочил и уперся ногой в дверь.

– Ваше высокоблагородие!

– Ты что? – удивился Лысухин.

– Не надо, живым не останетесь, – вдруг перешел на шепот старший.

– Убери ногу, – приказал Лысухин и, открыв дверь, переступил порог.

Браслет ниже опустил голову и сильнее прижал уши, Лысухин остановился у порога и шарил в кармане, ища сахар. Он собирался с куском сахара подойти ближе к Браслету. Но второго шага жеребец сделать ему не дал. Молча ринулся он на человека. Лысухин успел прыгнуть к двери, но зубы Браслета впились в его плечо и потянули назад, в денник. Лысухин зацепился пальцами за косяк. Сенька и старший схватили его за руки и потащили вперед, в коридор. У Лысухина перекосилось лицо. Воротник сдавил шею, как петля, и не позволял свободно дышать. Старший, Сенька и Рыбкин тянули его изо всей силы, с риском вырвать ему руки, но Браслет был сильнее их, и Лысухин медленно пятился в денник. Внезапно раздался сухой треск. Лысухин, Сенька, старший вылетели в коридор и плашмя растянулись на полу. Не теряя ни секунды, Рыбкин захлопнул дверь в денник. Лысухин поднялся с пола последним. Он был обнажен до пояса. Воротничок, галстук и один манжет – всё, что осталось на нем от верхней части костюма. Сенька поднял с полу шляпу и подал хозяину. Тот машинально напялил ее на голову. Растерянный, с дрожащими губами, в смятой шляпе, в воротничке и галстуке на голом теле, Лысухин был жалок и смешон.

– Спасибо, – выговорил он наконец и потянулся за бумажником. Пальцы царапнули обнаженную кожу на боку.

Лысухин только сейчас заметил, что он раздет, и беспомощно оглянулся. Браслет яростно трепал в зубах остатки его одежды. Бумажник выпал из кармана и валялся на мокром навозе. Растоптанные копытом оранжевые, зеленые и синие кредитки безжалостно втаптывались в грязь.

– Прошу простить за беспокойство, эта лошадь мне не подходит. Я не ковбой, – вдруг неожиданно заговорил молчаливый покупатель и, вежливо шаркнув ногой, ушел из конюшни.

– Сегодня же застрелить гадину, – приказал Лысухин.

– Такая лошадь раз в десять лет рождается, ваше высокоблагородие. Таких лошадей не стреляют, – тихо проговорил Рыбкин.

– Она бешеная, я не могу держать бешеных лошадей, – вдруг побагровел от злости Лысухин. – Видишь?

Словно подтверждая слова хозяина, Браслет выплюнул изуродованный пиджак и загрохотал по перегородке копытами.

– Он отойдет, верьте слову, – отойдет, – упрямо твердил Рыбкин. – Разве лошадь виновата? За что ее стрелять?

– А кто же, по-твоему, виноват? – заинтересовался Лысухин.

– Вот если не только с коня, а и с человека любого начать со спины ремни резать, то кто хочешь от этого взбесится и на стенку полезет. По себе каждый может судить.

Лысухин хотел рассердиться, но только зябко передернул голыми плечами. Будь на нем пиджак, он бы показал, как надо с ним разговаривать. Но теперь он только сказал:

– Пошлите кого-нибудь ко мне за костюмом. И нет ли у вас чего-нибудь набросить?

– Вот, пожалуйста, эта на ваш рост, – предложил старший брезентовую куртку.

Лысухин повертел куртку в руках. Она была тяжела и, казалось, сделана из толстой, негнущейся жести.

– Может, еще что-нибудь найдется? – робко попросил он.

Старший торопливо стянул с себя засаленный, пропитанный потом пиджак из чертовой кожи. Лысухин взял его двумя пальцами, осмотрел и возвратил хозяину.

– Нет, я уж лучше эту, – сказал он, морщась и натягивая на голое тело жесткий брезент.

Скоро принесли новый костюм. Освободившись от куртки, Лысухин заулыбался и даже подобрел, к нему подошел Рыбкин и молча снял шапку.

– Ну что, старик?

– Не губите лошадь, ваше высокоблагородие. Я лучше найду на него покупателя.

– Ты думаешь, купят? – после небольшого раздумья спросил Лысухин.

– Лошадь редких кровей… Найдется кто-нибудь, – уверял Рыбкин.

Лысухин размышлял вслух:

– На чужой завод такую кровь за бесценок продать мне тоже неинтересно.

– Можно и не на завод. На завод даже его из-за характера побоятся взять, – успокоил Рыбкин. – А сотен пять и лихач даст.

– Пять сотен за такую лошадь! – возмутился Лысухин. – У ней породы на десять тысяч. А экстерьер какой!

– Может, и больше дадут, – пообещал Рыбкин.

– От него в конюшне зараза, – сдавался хозяин.

– Я вычищу денник.

– Ладно, – согласился Лысухин. – Дай завтра объявление. Сегодня я уезжаю. Вернусь недели через две, и чтоб к моему приезду его здесь не было.

Через два дня в конюшню гуртом повалили покупатели. Возможность купить известную лошадь с редкой родословной почти за бесценок привлекала многих. Незнакомые люди, осаждавшие денник, приводили Браслета в ярость. Он очумело бросался на решетку, грыз зубами железо и бил копытами по перегородке, откалывая от стен большие щепки. Покупатели, защищенные толстой решеткой, храбрились и дразнили жеребца. Многие, побывав сами, приводили знакомых показать бешеную лошадь-людоеда. Они просовывали через решетку палки, и Браслет, к удовольствию зрителей, дробил их зубами на части.

Хотя за Браслета просили необыкновенно низкую цену, охотников его приобрести не находилось. Рыбкину пришлось сбавить цену. Браслет зверел день ото дня.

Скоро Рыбкин убедился, что продать его не удастся. Нечищеный, со спутанной гривой и сбившимся хвостом, с налитыми кровью глазами, Браслет отпугивал самых смелых покупателей.

Ежедневно Рыбкин и Сенька с риском быть изувеченными понемногу чистили денник. И все же тяжелый запах аммиака наполнял конюшню.

Июльская жара усиливала зловоние.

Прошло две недели. Рыбкин, отчаявшись продать Браслета, захлопнул двери перед носом покупателей.

Когда около денника не было людей, Браслет успокаивался, забивался в дальний угол и часами стоял неподвижно. Глаза тогда теряли блеск, подергивались грустной дымкой и подолгу, не мигая, смотрели в одну точку. Потом неожиданно Браслет резко вздрагивал, приседая, как от удара, и вдруг, словно очнувшись от дремоты, с визгом начинал исступленно колотить копытами по перегородке. Слыша визг Браслета, волновались и другие лошади, даже самые спокойные и кроткие. Рыбкин понимал, что держать Браслета в конюшне больше нельзя.

Приезда Лысухина ожидали с нетерпением.

Браслет по-прежнему никого не подпускал к себе, зверел и бесновался при виде людей. Только Рыбкину и Сеньке разрешалось ходить около денника. Еда и питье опускались через верх. Неубранные испражнения гнили и наполняли конюшню тяжелым, удушливым запахом.

Однажды управляющий конюшней сказал, что хозяин приезжает завтра. Сенька ушел из конюшни, не почистив лошадь. Он забрался в сарай на сено, лег на спину и долго лежал с закрытыми глазами. Запах сена напомнил ему луг, табун, старую Злодейку и резвого гнедого жеребенка, несшегося по высокой, росистой траве. У жеребенка большие, ласковые глаза и теплые, бархатные губы. Сенька протяжно вздохнул и, повернувшись вниз лицом, глубже зарылся в сено. Только перед самым вечером он вылез из сарая. Глаза у него заметно покраснели.

В ближайшей мелочной лавочке Сенька вынул из узелка весь свой наличный капитал – восемьдесят пять копеек.

– Конфет на все, только без бумажек, – сказал Сенька, отворачиваясь.

Лавочка находилась рядом с конюшнями, и владелец ее хорошо знал Сеньку.

– Ничего, ничего, дело житейское. Парень ты в самом расцвете. И опять же весна, – ободрял он, протягивая кулек.

В дверях Сенька столкнулся с Рыбкиным. Они прошли мимо, не остановившись, даже не взглянув друг на друга.

«Кошка пробежала», – решил лавочник, знавший об их дружбе.

Рыбкин молча положил на прилавок два серебряных рубля.

– Конфет, – буркнул он. – Только чтоб без бумажек.

Лавочник на мгновение даже замер на месте, но быстро опомнился и еще быстрее сгреб с прилавка деньги, как видно боясь, что Рыбкин передумает. Отвесив конфеты, он забежал вперед и торжественно распахнул перед богатым покупателем дверь.

– Вот гляжу на вас, Никандр Миронович, какие люди когда-то были. Вот вы, годков на двадцать пять старше меня, а еще кремень-мужчина, – говорил он, заглядывая Рыбкину в глаза. – Я вот и сам жениться хочу, да только раздумываю.

– Дурак! – сказал на прощание Рыбкин.

Лавочник долго глядел вслед удалявшемуся Рыбкину.

И вдруг, осененный новой мыслью, даже подпрыгнул.

– Оба без обертки, неужели за одной? Старый и малый? Вот где кошка пробежала. Вот черти!

* * *

Из лавочки Сенька пошел прощаться с Браслетом. Браслет одобрил подарок и, громко фыркая, набил конфетами рот. Два месяца он прожил на голодном пайке. Рыбкин держал его на сене и только раз в день давал немного овса. Сенька попытался как-то незаметно увеличить порции овса, но был накрыт на месте преступления.

– Задумал лошадь погубить? Раз без движения стоит, ему много есть вредно. Другой раз хлыстом отстегаю, – пригрозил Рыбкин.

Сладкого Браслет за это время не пробовал. Теперь, довольно покачивая головой, он быстро уничтожал Сенькины конфеты.

На глазах у Сеньки Браслет из жеребенка превратился во взрослого, статного жеребца. Сенька был свидетелем его рождения, роста, блестящей, но недолгой беговой карьеры. За это время Сенька сам превратился из мальчишки в восемнадцатилетнего парня. Ему казалось, что такого времени, когда рядом с ним не было Браслета, не существовало. Браслет не просто любимая лошадь – он товарищ, земляк, друг. И теперь Сенька прощался с Браслетом навсегда…

В конюшню неслышно вошел Рыбкин. Увидев Сеньку, он повернулся и, тихо ступая на носки, незаметно исчез за дверью.

Во дворе Сенька появился только под вечер. И тотчас же его место у денника занял Рыбкин.

Браслет не спеша принялся за новую порцию конфет.

– Ешь, ешь, милый, ешь в последний раз, – тихо сказал Рыбкин. Голос у него дрожал и скрипел сильнее обычного.

«Без охоты ест. Умная скотина, предчувствует», – решил он.

Браслет нехотя доедал конфеты.

– Ему бы в степь, на волю, в косяки. Какие жеребята были бы! – мечтательно шептал старик.

У Рыбкина заболели ноги, а Браслет все еще не мог доесть конфеты. Старик отошел от денника и сел на табуретку. Развернув беговую программу, он уставился на первую страницу. Беззвучно шевелились губы, и осторожно, крадучись передвигались по обычному маршруту усы. Так прошло полчаса. Рыбкин по-прежнему шевелил губами, держа перед собой программу, открытую все на той же странице. В денниках тихо всхрапывали лошади. Наконец голова Рыбкина опустилась на руки, и к равномерному посапыванию лошадей присоединился новый, свистящий звук.

Равномерно дышали лошади, где-то в крайнем деннике одна тихо, тоненько ржала во сне.

Болезненный громкий стон, разнесшийся по конюшне, разбудил Рыбкина.

«Стрела», – решил старик, вспомнив о недомогавшей несколько дней кобыле, и побежал к ее деннику.

Растянувшись на опилках, в деннике мирно спала серая кобыла.

Новый стон раздался где-то неподалеку.

«Браслет», – наконец догадался Рыбкин.

Корчась от судорог, Браслет катался по грязному полу, задевая за стены копытами, и громко, жалобно стонал.

– Колики! Обкормил, старый дурак, – выругал себя Рыбкин.

Он приоткрыл денник и остановился на пороге, не решаясь войти. Браслет приподнял голову. У него были испуганные, страдающие глаза. Тогда старик смело шагнул к нему и, опустившись на колени, стал растирать живот. Браслет прислушался и затих. Рыбкин снял со стены недоуздок. Жеребец покорно подставил под него голову. Выждав момент, когда Браслет на минуту затих, Рыбкин дернул за повод и прикрикнул:

– А ну, вставай, вставай!

Браслет поднялся. Он стоял, выгнув горбом спину и сблизив передние и задние ноги.

– А ну, пойдем, пойдем, скорее, – торопил его Рыбкин и тянул повод.

Вздрагивая от боли, Браслет поплелся следом, с трудом перебирая одеревеневшими, застоявшимися ногами.

В тиши светлой июльской ночи, шаркая валенками, Рыбкин водил Браслета по двору. Скоро он начал уставать и послал дворника за Сенькой.

Прошло еще четверть часа, у Рыбкина все сильнее заплетались ноги, но остановиться он не мог. Остановка грозила Браслету гибелью. Наконец появился заспанный Сенька.

– Бери повод, води. Не давай останавливаться, – от усталости еле выговорил Рыбкин.

Сенька машинально протянул руку, но, увидев рядом с собой Браслета без пут и намордника, как ошпаренный прыгнул в сторону.

– Бери, не бойся, он смирный. Колики у него, водить надо, – хрипел старик.

Он все мельче семенил ногами и дышал, как запаленная лошадь. Сенька решился. Браслет, казалось, даже не заметил перемены. Он страдал от жестоких колик и все время порывался лечь на землю.

Через час Сеньку сменил отдохнувший Рыбкин. Браслет ходил уверенней. Он твердо ставил ногу, и шаг его сделался шире. Браслет повеселел, но покорно ходил на поводу. За два часа он изменился и подобрел. Один раз даже ласково ткнул похолодевшего от страха Сеньку в плечо и пошарил губами у кармана.

Перед рассветом его увели в денник и коротко, чтоб он не мог лечь, привязали.

– Растирай! – приказал Рыбкин.

Рыбкин и Сенька принялись дружно массировать лошади живот. Браслет терпел. Потом Сенька опять долго водил его по двору, а Рыбкин чистил денник. Удушливый аммиачный запах исчез из конюшни.

Наутро, вооружившись щеткой и скребницей, Рыбкин шагнул в денник. Браслет повернул голову и, кося глазом, выжидающе посмотрел на него. В этом взгляде не было ни ласки, ни угрозы. Рыбкин осторожно потрепал жеребца по шее и протянул ему конфету. Браслет взял конфету, пожевал губами и выбросил.

– Старый я дурень, скотина умней меня, – обласкал себя Рыбкин и осторожно провел щеткой по спине Браслета.

Браслет повернулся и подставил бок. Тогда, весело насвистывая, Рыбкин принялся чистить жеребца.

К началу рабочего дня вычищенный Браслет стоял в чистом деннике, со свежей подстилкой. Ползая перед ним на коленях, Сенька щеткой чистил ему копыта.

* * *

Наутро первым покупателем в мелочной лавке был Рыбкин.

– Конфеток прикажете? – заискивающе спросил лавочник.

– Ваксы, – отрезал Рыбкин.

Лавочник удивленно уставился в старые, истоптанные валенки Рыбкина. Он знал его не один десяток лет, но припомнить без валенок не мог.

– Как вы сказали? – переспросил он.

– Ты что, оглох, что ли? – обозлился Рыбкин и закричал, как глухому, на ухо: – Ваксы, понимаешь, ваксы для сапог.

Не заходя в конюшню, Рыбкин прошел в свою каморку и пропал.

Только через два часа он снова появился на дворе. Сенька, водивший по двору лошадь, чуть не выронил из рук повода. Рыбкин был необычайно наряден. На ногах у него красовались высокие сапоги гармошкой. Сапоги горели огнем. Новые плисовые шаровары были вправлены в высокие голенища. Из-под жилета в цветочках выглядывал ворот вышитой голубой рубахи. Поверху старик надел длинный синий казакин на волчьем меху – его гордость и богатство. Казакин был сшит еще в те времена, когда Рыбкин был наездником, и надевался только в особо торжественных случаях, независимо от времени года и температуры.

Не обращая внимания на сыпавшиеся со всех сторон шутки и вопросы, Рыбкин прошел мимо конюшни прямо на улицу.

В десятом часу утра он уже сидел в передней у Лысухина. От хозяина он вышел потный и красный, но сияющий. Лысухин сам проводил его до дверей.

– Значит, срок – полгода, – еще раз напомнил он.

– Раньше пойдет, – пообещал Рыбкин.

– Подумай еще раз. Не пойдет лошадь – убытки за твой счет. Дело серьезное, – грозил Лысухин.

– До смерти отработаю, – успокаивал Рыбкин.

Старик спешил. Наклонясь вперед и сильно размахивая руками, он быстро семенил к дому. При этом он бормотал себе что-то под нос и хитро подмигивал. Усы то и дело сбивались с обычного рейса от носа к подбородку и ползли в разные стороны. Рыбкин улыбался.

Не заходя к себе, Рыбкин во всем параде ввалился к Браслету в денник. Браслет попятился и недружелюбно покосился на вошедшего.

– Живем, милок, живем! Мы еще с тобой побегаем, – закричал Рыбкин и от избытка чувств обнял жеребца за шею.

Браслет прижал уши, оскалил зубы и, схватив его за плечо, потянул к себе. Казакин треснул и пополз книзу.

Гордость и богатство Рыбкина – казакин был испорчен навсегда. Не удержавшись на ногах, старик кувырком полетел на солому. Браслет отошел в угол и наблюдал за ним, готовый к бою.

Рыбкин поднялся, покачал головой и тихо проговорил:

– Дурак, дурак, что я тебе плохого сделал?

Браслет услышал знакомый голос и, убедившись, что его не собираются бить, а может, только теперь узнав Рыбкина, приветливо закивал головой и ткнулся носом в разорванное плечо.

* * *

Скоро Браслет успокоился окончательно. К чужим он все еще относился недоверчиво и настороженно, но Сенька и Рыбкин беспрепятственно в любое время входили в его денник. Жеребец был отдан в полное распоряжение Рыбкина, и старик ревниво оберегал его покой, не подпуская никого из посторонних. От работы он был освобожден.

– Пусть отдохнет и поскучает, а главное – чтобы забыл ипподром, – говорил Рыбкин.

Через месяц Браслет стал послушен и ласков.

Но как-то утром, когда после ежедневной получасовой прогулки Сенька отводил Браслета в конюшню, они встретили конюха с качалкой. Увидев качалку, Браслет захрапел и, прежде чем Сенька успел его отвести, тряхнул ее копытом. Сеньке пришлось долго водить его по двору, прежде чем он опять успокоился.

– Эта лошадь в качалке не пойдет, – уверяли конюхи.

Рыбкин отмалчивался и только позже, оставшись с Сенькой наедине, сказал, улыбаясь:

– Мы еще на этом жеребце такой приз оторвем, что у них голова закружится. Только повозиться с ним придется немало. Всю науку надо с начала пройти.

Прошел еще месяц. Браслет отдыхал. Ежедневная прогулка шагом его уже не удовлетворяла. Сеньке часто приходилось круто. Браслет хотел двигаться резвее. Он шалил, вставал на дыбы и прыгал козлом, грозя смять Сеньку.

– Сладу нет, – жаловался тот.

– Завтра прогоняем на корде, – сказал после одной из таких прогулок Рыбкин. – Начнем обучать сызнова.

Браслета привязали на длинную веревку. Рыбкин держал конец веревки, стоя среди двора, а Сенька пошел рядом с жеребцом, держа его за недоуздок. Браслет шел по кругу широким, спорым махом. Сенька отпустил недоуздок и отбежал в сторону. Браслет понесся по кругу, наслаждаясь быстрым бегом.

– Теперь его через два дня на третий будем гонять, – сказал Рыбкин, когда Браслет вспотел.

Назавтра, как всегда на рассвете, пока на дворе еще не было суеты, Сенька вывел Браслета на прогулку. После бега на корде Браслет чувствовал прилив сил и шел за Сенькой, гордо выгибая шею и играя мускулами. Первое, что он увидел во дворе, была незнакомая пегая лошадь.

Браслет громко, вызывающе заржал и раздул ноздри. В ответ раздалось тихое, ласковое ржание. В одном направлении с Браслетом, но на приличном от него расстоянии, Рыбкин водил пегую лошадь. Браслет бил ногой по земле, храпел и косил глазами на кроткого соседа. Но тот деловито шагал рядом, не обращая на него внимания. К концу прогулки Браслет успокоился и только потряхивал головой, изредка поглядывая на Пегаша.

С этого дня, выходя на прогулку, Браслет обязательно находил во дворе Пегаша. С каждым днем расстояние между ними сокращалось. Скоро они гуляли бок о бок и, казалось, не замечали друг друга. Пегаш была кроткая лошадь, тихого и ласкового нрава, резвая, трудолюбивая. Выбракованный с завода за масть[1], Пегаш долго ходил правой пристяжной в выездной тройке. Лысухин купил ее в поддужные[2]. Теперь Рыбкин приспособил его в товарищи Браслету.

Через два дня на третий Браслета гоняли на корде. Рыбкин внимательно следил за тренировкой и прекращал работу, как только видел, что жеребец устает.

Как-то, выйдя на прогулку, Браслет не нашел во дворе Пегаша. Он остановился, оглядываясь по сторонам, и громко заржал. Рыбкин усмехнулся.

– Гляди, как скоро привык. Сейчас приведу тебе товарища, – пообещал он, уходя.

Браслет шагал по двору и время от времени призывно ржал.

Через несколько минут раздалось ответное ржание, зацокали копыта и во дворе появился Пегаш. Браслет повернулся навстречу приятелю и попятился назад. Мерин был впряжен в беговую качалку. На крохотном сиденье ее важно восседал Рыбкин.

Браслет недружелюбно косился на качалку, но отставать от Пегаша не хотел и послушно пошел рядом. Качалкой он больше не интересовался. Еще через день с большими предосторожностями на Браслета надели сбрую. Он занервничал и стал вертеться по деннику, но ему не дали опомниться и вывели на двор. Во дворе в качалке уже шагал Пегаш, и Браслет пошел рядом. С этого дня он начал ходить шагом и на корде в сбруе. Скоро на Браслета рискнули нацепить вожжи. Сенька держал его под уздцы и вел рядом с Пегашом, на котором ехал старший, а Рыбкин управлял вожжами. Браслет продолжал спокойно шагать на вожжах даже после того, как Сенька отстал от него.

Так осторожно, шаг за шагом, возвращал Рыбкин Браслета к той жизни, которую он еще так недавно ненавидел со всей страстностью высокопородной лошади. И Браслет охотно вновь усваивал навыки и привычки ипподромного бойца.

Как-то на рассвете Рыбкин необычно рано разбудил Сеньку. Сенька вскочил мгновенно. Протирая глаза, он быстро снял со стены сбрую и шмыгнул в денник. Браслет только что кончил есть овес. Увидев Сеньку, он заржал и полез к нему в карман пиджака за сахаром. На этот раз порция сахара почему-то была увеличена. Пока Браслет звучно дробил сахар, Сенька быстро его собрал.

– Готов? – спросил Рыбкин, появляясь в дверях.

Сенька кивнул головой. Лица у обоих были торжественны, разговаривали они тихо и ходили на цыпочках. Сенька повел Браслета к выходу и придержал в дверях. Сквозь открытые двери Браслет увидел Пегаша, шагавшего по двору в качалке. Браслет тянулся к приятелю, вытягивал голову и ржал. Сенька сдерживал его, гладил по шее и угощал сахаром. Браслет не заметил, как Рыбкин и старший тихо подкатили сзади качалку и так же тихо запрягли. Рыбкин забрался в качалку и тронул вожжи.

Браслет выбежал из конюшни. На дворе он остановился и завертел головой. Уздечка с надглазниками скрывала от него качалку. Он слышал только сзади знакомый шорох колес да ласковый голос Рыбкина, приговаривавшего:

– Хоу, хоу.

Браслет закинулся и топтался на месте. Но вот мимо протопал Пегаш. В качалке его сидел Сенька. Браслет рванулся следом и не заметил, как очутился на улице.

Рассветало. Город еще не просыпался. Кое-где маячили пешеходы и громыхал одинокий извозчик. Забыв о качалке, Браслет вертел головой и осматривал незнакомые места. Кончилась булыжная мостовая.

– Выпускай, – приказал Рыбкин.

Щелкая копытами по торцам, лошади пошли быстрее. Браслет сильно тянул. Рыбкин чуть-чуть ослабил вожжи, и он вырвался вперед, оставив Пегаша позади. Но, пролетев саженей двадцать, жеребец вдруг резко замедлил бег. Только когда сзади подошел Пегаш, он сам без посыла снова пошел быстрее.

Так было и дальше. Браслет ни за что не позволял Пегашу вырваться вперед, но как только вырывался сам, сразу замедлял ход и ждал приятеля. Когда лошадей снова перевели на тихую рысь, Рыбкин пообещал:

– Ну, теперь приз наш, только мне с ним не справиться. Руки не те стали. Придется тебе готовиться.

– Не позволит хозяин, – зарделся Сенька.

– Позволит, – твердо сказал Рыбкин. – Права не имеет не позволить. У меня с ним такой уговор, что я сдаю лошадь только после первого приза, а до этого без моего согласия никто до нее не дотронется.

– Не справлюсь с ним на призу, – усомнился Сенька.

– Справишься. Мочалкины из рода в род наездники. Я еще с твоим дедом ездил. Знаменитый был старик. Отец у тебя тоже большого класса наездник был. Справишься.

С этого дня Браслета стали тренировать по утрам на улице. Пускать его на ипподром Рыбкин боялся.

– Надо, чтобы он совсем забыл, какой он, ипподром, и есть. Лошадь работу любит, пока ее не перетянут. Другую покорную дурак наездник просто возьмет и сломает. А другая защищается, бьется задом, хватает зубами и начнет бояться. Каждую лошадь отъездить можно, если только найти подход к ней. Дурных лошадей почти не бывает, а дурных наездников хоть пруд пруди, – говорил Рыбкин.

Скоро начали работать с Браслетом махом и врезвую.

Перед первой резвой Рыбкин приказал Сеньке сесть на Браслета. Сам он повел Пегаша.

Дрожа от радости и страха, Сенька уселся в качалку.

На Невском лошадей выпустили.

Браслет рванулся вперед и поплыл по широкой торцовой мостовой. В размеренный, точный, как часы, стук его подков барабанной дробью врывался топот скачущего рядом Пегаша. Пегаш – старый, испытанный поддужный – скакал легко, едва прикасаясь копытами к торцам. Браслет шел на полкорпуса впереди, приноравливая свою рысь к быстрому галопу товарища. У Сеньки закружилась голова. Ему казалось, что беспорядочно мелькавшие столбы фонарей, решетки, дома вдруг вытянулись в нитку и ринулись ему навстречу. У Штаба разгоряченных лошадей сдержали с трудом. Рыбкин поглядел на секундомер.

– Как проехали? – поинтересовался Сенька.

– Для первой езды с нас довольно, – буркнул Рыбкин.

* * *

Зима пришла рано. В ноябре месяце начались первые бесснежные морозы. Ездить врезвую по улицам стало трудно. Браслет был почти приготовлен к призу, но Рыбкин долго не мог решиться начать тренировать его на ипподроме. Запрягая Браслета перед первой ездой на кругу, старик заметно волновался. Руки путались в пряжках и ремешках. От этой езды зависело все.

Выехали задолго до начала работы. На Браслета Рыбкин сел сам. Сенька на поддужном выехал вперед, и Браслет, как всегда, пошел следом. Лошади очутились на ледяной дорожке ипподрома и пошли бок о бок.

– По большой в обратную! – крикнул Рыбкин.

Браслет деловито трусил рядом с Пегашом, весело кося на него глазом. Старик улыбнулся, но когда из темноты навстречу выплыла трибуна, Браслет неожиданно остановился, задрожал и стал хрипеть.

– Ну, ну, не бойся, пошел. Ну! – испуганно уговаривал его Рыбкин.

Жеребец медленно пятился назад.

– Ну, ну, хоу, хоу, хоу! – успокаивал наездник.

Пегаш, объехав Браслета, исчез в темноте. Браслет топтался на месте и дрожал, как в лихорадке. Шерсть на нем встала дыбом. Едва живой от волнения, Рыбкин старался не шевелить вожжами. Вдруг, словно вспомнив что-то, Браслет ударил задней ногой по качалке. Раз, еще раз. Рыбкин не шелохнулся. Он свистом и голосом продолжал успокаивать лошадь. Удары были слабые, и качалка выдержала. Браслет остановился и стал прислушиваться. Тихо-тихо насвистывал Рыбкин, и вот сзади зацокали по льду копыта. Это Сенька, сделав круг, ехал на Пегаше.

– Держи ближе! – крикнул Рыбкин.

Пегаш пошел бок о бок с Браслетом и стал опять уходить. Тогда Браслет рванулся и понесся вдогонку. У ворот он снова остановился. Рыбкин спокойно ждал. Когда Браслет потянулся за уходящим Пегашом, он повернул его и съехал с круга. Браслет ржал и оборачивался. Отпусти Рыбкин вожжи, он сам вернулся бы на дорожку.

«На сегодня будет», – решил Рыбкин.

На следующий день Браслета проезжали в городе одного. Он привык к неизменному спутнику и один шел неохотно, часто оглядывался и ржал.

Браслет не видел приятеля целую неделю. Старик ездил на нем по улицам без поддужного. Когда Рыбкин снова выехал на Браслете на беговой круг, жеребец хотел остановиться в воротах, но в это время мимо на Пегаше проехал Сенька. Браслет сорвался с места и пошел рядом. На следующий день, когда Рыбкин выехал со двора, Браслет сам свернул на ипподром.

* * *

В разгар рабочего дня на ипподром пришел Лысухин, чтобы проверить, как готовят к призу молодняк, недавно прибывший с его завода. На дорожках тренировалось много лошадей. Появления Браслета с поддужным Лысухин не заметил. Молодая лошадь-трехлетка, которой он был занят, шедшая очень резво, тяжело засбоила и стала. Лысухин поморщился и остановил секундомер. В это время мимо трибуны на замечательном ходу пронесся гнедой рысак. Перед Лысухиным мелькнули только часть крупа и трубой откинутый хвост.

«Громадного класса лошадь», – подумал он.

Наездник показался ему незнакомым.

«Гастролер, верно, – решил он. – Совсем мальчик, и уже ездит на такой лошади», – с удивлением всматривался он в наездника.

Заглядевшись на гнедого рысака, Лысухин прозевал, как снова пошла его трехлетка, и опоздал пустить секундомер. С досадой сунул он секундомер в карман. Рысак вышел из-за поворота и мчался по противоположной дорожке. Теперь от Лысухина его закрывала поддужная. Внезапно Лысухин побагровел и крепко сжал зубы. Он разом забыл и о гнедом рысаке, и о трехлетке. Рядом с незнакомой лошадью скакала поддужная из его собственной конюшни.

«Не может быть, чтобы без меня посмели», – успокаивал он себя, но другой такой поддужной припомнить ни у кого не мог.

Лошади вышли из-за поворота и приближались к Лысухину. Теперь гнедой рысак закрывал поддужную. Весь в мыле, он, распластавшись, летел по прямой к месту финиша. Но Лысухина интересовала сейчас только поддужная. Он видел, как Пегаш, выбившись из сил, галопом едва поспевал за рысаком.

«Мой», – убедился Лысухин и даже обрадовался, что наконец узнал.

Взглянув на ездока, он изумился еще более, узнав в нем старика Рыбкина. И вдруг смутная догадка мелькнула в мозгу.

«Не может быть, чепуха!» – рассердился он.

– Браслетом любуетесь, Алексей Григорьевич? Редкая лошадь. Кто бы мог подумать, что она вернется на ипподром? – раздался рядом голос мелкого коннозаводчика.

Лошади съезжали с круга и проходили шагом мимо Лысухина. Лысухин с трудом узнавал Браслета. Жеребец раздался в плечах и в крупе, только красивая породистая голова стала еще суше да в глазах появилось спокойное и ласковое выражение.

«Конюх Сенька Мочалкин», – узнал наконец Лысухин и ездока.

Скоро запыхавшийся конюх разыскал Рыбкина на проводном дворе.

– Беги в конюшню, сам дожидается, – взволнованно сообщил он старику.

Шаркая валенками и размахивая на ходу руками, Рыбкин заспешил следом за конюхом.

В конюшне, сидя на табуретке, ждал хозяин. Старик подошел к нему, снял шапку и молча поклонился. Лысухин долго рассматривал Рыбкина, словно забыл, как он выглядит, потом спросил:

– Ты что своевольничаешь?

Рыбкин переступил с ноги на ногу и промолчал. Он не понимал, куда клонит хозяин.

– Кто тебе позволил на резвую работу садить на Браслета мальчишку?

– Я за этого мальчишку отвечаю… как за себя, – твердо ответил Рыбкин.

– Берешь много на себя, старик, – упрекнул Лысухин. – Чем ты отвечаешь? Если понесет, разве мальчишка справится с ним? И его убьет, и сам убьется. Такому жеребцу теперь цена двадцать тысяч да еще штраф за мальчишку. Я не знал, что ты так богат.

– Он теперь смирный, на нем кто хочет поедет, – защищался Рыбкин.

– Почему ж ты сам не ездишь?

– Руки у меня ослабли, тянет он на резвой, – глухо проговорил Рыбкин.

– Ладно, старик, я не сержусь на тебя. А скоро будет готов к призу жеребец?

– Хоть завтра, – оживился Рыбкин. – Приз наш наверняка.

Лысухин вынул из бумажника три красненьких десятирублевки и протянул их Рыбкину:

– Вот за труды получай пока.

– Благодарю покорно, – поклонился Рыбкин.

– Мальчику передай, чтобы старался. А с завтрашнего дня прежний наездник будет Браслета к призу готовить. А ты отдохни.

Рыбкин дернул головой. По лицу у него поползли красные пятна.

– Несправедливо это, – тихо сказал он. – У нас уговор был, что Браслета я после приза сдаю. Не пойдет лошадь – до конца жизни отслуживать буду. Крепостной вроде, а пойдет – с приза мне сотню.

– Но позволь, голубчик, ты же сам сказал, что ты с ним не справляешься. А сотню ты получишь и так.

– Мочалкин справляется. Я его учил. Разрешите ему.

– Дуришь, старик. Какой же он наездник!

– Мочалкины из рода в род наездники, – настаивал Рыбкин. – Еще от графа Орлова идет. Его прапрадед Семен Мочалкин на Барсе Первом ездил. У него кровь наездническая. Он справится.

– Жирно будет для первого раза на такой лошади ехать. Ты видел, чтоб с таких лошадей начинали? – спросил Лысухин.

– Он справится. У Браслета все шансы.

– Вот почему я не могу допустить. А если не возьмет приза? Ты мне пять тысяч тоже отрабатывать будешь? Что, ты очень долго жить собираешься? Довольно. Мы прекратим этот разговор.

Рыбкин постоял с минуту, потом, не говоря ни слова, повернулся и пошел к выходу. Он еще сильнее прежнего шаркал валенками.

Через два дня в конюшне появился Савин. Браслет ждал его уже в сбруе. Сенька хотел предупредить, что Браслет привык к поддужному, но не решился заговорить с важным наездником.

Когда наездник забрался в качалку и взял вожжи, к нему подошел Рыбкин.

– Не поедет он один, я его с поддужным работал.

– Спасибо за совет, – поблагодарил Савин.

Промяв жеребца, наездник постепенно стал отпускать вожжи и переводить Браслета на мах. Браслет пошел быстрее. Седок собирался уже пустить его врезвую, как вдруг жеребец без всякой видимой причины пошел ленивой, небрежной размашкой. Наездник приподнял правую вожжу и звонко щелкнул языком. Браслет вздрогнул. Он завертел головой по сторонам и заржал, но быстрее не пошел.

«Старик прав», – решил наездник и подобрал вожжи.

Он ждал. Сзади переходил на мах знаменитый серый рысак. Скоро он поравнялся с Браслетом, и некоторое время лошади шли рядом. Браслет покосился на уходящего соседа, фыркнул и потянулся вперед. Наездник чуть-чуть отпустил вожжи. Поравнявшись с серым рекордистом, Браслет пошел махом.

Рекордист ускорил ход, картинно высоко выбрасывая ноги.

Браслет без рывка плавно пошел вперед. Низко осев над землей, он широкими взмахами захватывал дорожку. Лошади мчались рядом, голова в голову. Прошли полкруга. Браслет тряхнул головой и сделался еще ниже. Он ринулся вперед, зло кося глазами на соседа. Наездник улыбнулся, оскалив редкие широкие зубы, и, подобрав вожжи, придержал его. Оставшись один, Браслет увял.

Савин съехал с круга и, сойдя с качалки, сказал Рыбкину:

– Отъездить такую озлобленную лошадь мог только очень большой наездник. На всей земле таких тренеров, которые сумели бы это сделать, немного. Я считал его конченым. – И Савин крепко пожал заскорузлую ладонь Рыбкина.

Рыбкин покраснел и залепетал быстро и многословно:

– Перетянули его, а теперь отдохнул он. Годы опять же подошли. В силу лошадь вошла. Теперь ему ничего не страшно. А резвости своей он еще и половины не показал. Он еще поставит рекорд, помяните мое слово. Я, может, не доживу до этого. Другой такой лошади на ипподроме нет и давно не было. Только без Сеньки я бы с ним не справился. Восемьдесят третий год мне пошел. Его Сенька на приз хотел подготовить, – ткнул он пальцем в сторону Сеньки. – Способный паренек, наезднических кровей. Да не моя лошадь, не моя воля.

Наездник приказал Сеньке, собиравшемуся водить лошадь:

– Передай лошадь другому. Ты со мной на поддужной поедешь. Я сам посмотрю, какой ты.

Савин ежедневно тренировал Браслета. Гордый наездник при встречах неизменно первый торопился здороваться с Рыбкиным за руку. Этой чести у него не всегда добивался даже управляющий конюшней. Однако Сеньку он не удостаивал и кивком головы. Он доверял ему разную работу на лошадях невысокого класса, но за все время Сенька не слышал от него ни одного ободряющего слова. Зато ругал его Савин часто и подолгу. Даже во время езды он ухитрялся сердито отчитывать Сеньку на ходу. Рыбкин наблюдал за муштрой, ухмылялся в усы и удовлетворенно покачивал головой.

Один раз, после того как Савин особенно долго и сердито отчитывал Сеньку, к нему подошел Рыбкин и, раздумывая, с паузами, проговорил:

– Повезло тебе, парень, вот поди узнай наперед, где найдешь, где потеряешь. А на призы ты еще наездишься. Я за всю жизнь хозяевам большие тысячи заработал. Может, этих тысяч больше было, чем теперь у меня волос на голове. Всех этих лошадей на эти деньги купить можно. А в гроб все равно в рваных штанах положат. А что всего обидней, так то, что за всю мою жизнь сколько коней через мои руки прошло, сколько я через них муки принял, на каких жеребцах ездил, а вот на кладбище на кляче третьего разряда стащат… Ты его слушай, Африкана. У него есть чему поучиться.

Первый приз Браслет выиграл легко. После бегов у наездника состоялась долгая беседа с Лысухиным. Он выговорил право записывать Браслета на приз только по своему усмотрению, Лысухин в этот день уезжал и, прощаясь, передал конверт с двумястами рублей – доля наездника с пятитысячного приза и семьдесят рублей для Рыбкина.

– Тридцать рублей Рыбкин уже получил, – попросил он напомнить.

Наездник, выйдя от Лысухина, купил конверт, положил в него семьдесят рублей Рыбкина, прибавил к ним сто своих и поехал на конюшню.

– Хозяин уехал сегодня, – сказал он Рыбкину, – и поручил мне передать вам этот конверт и его благодарность. Сам он не успел заехать, чтобы поблагодарить вас лично.

Как только наездник ушел, Рыбкин разыскал Сеньку и, сунув ему в руку семьдесят рублей бумажками, как всегда, сердито пробурчал:

– Хозяин тебе приказал передать за Браслета, только смотри не балуй.

Старик получал в месяц двадцать рублей жалованья. Сто рублей было для него состоянием.

В тот же день на гвозде в его каморке появился новый, крытый тонким английским сукном, роскошный казакин.

Глава четвертая

Прошло еще два года. Браслет II стал знаменит. Газеты печатали о нем статьи. Его имя в афишах писалось аршинными буквами. Открытки с его изображением раскупались быстрее фотографий генералов. Браслет II выигрывал состязание за состязанием, и его известность и слава росли.

Браслета без передышки тренировали от приза к призу. Могучий организм его без повреждений выходил из многих рискованных и тяжелых состязаний. Рыбкин уверял, что только теперь Браслет входит в свою настоящую силу и приближается к рекорду. За эти два года он еще больше изменился. Теперь это была лошадь редкой красоты. Широкая грудь, сухие, упругие мускулы, гордая шея, сухая арабская голова, украшенная черными, навыкате, глазами с краешком голубого белка, и тонкие, крепкие, как железо, ноги. Гнедая шерсть лоснилась и отливала голубым, и по коричневой, блестящей рубашке обозначались темные яблоки.

Браслет стоял в той же конюшне, но в новом, огромном, светлом деннике. Лысухин умел создавать рекламу. Нажив на Браслете целое состояние, он окружил его пышной и ненужной роскошью. Стены денника выкрасили масляной краской и обвесили дорогими попонами. Наружная стена до окна была покрыта толстым, мягким ковром, широкое окно завешено тонкой тюлевой занавеской, в углу, на высоких тумбах, красовались пестрые китайские вазы. Большой штат специальной прислуги обслуживал Браслета. У двери его денника днем и ночью попеременно дежурили два бородатых казака.

Газеты посвящали целые столбцы знаменитому жеребцу, подробно описывая устройство его денника, режим и пищу.

Браслету давали сахар, яйца, яблоки, морковь и финики. И все же под кожей у него нельзя было прощупать ни малейшего слоя жира. Тренировал и ездил на нем по-прежнему знаменитый наездник. Но Сенька из конюшни исчез. Полгода назад на утреннюю уборку вместо него пришел новый конюх.

Новый конюх чистил и убирал Браслета быстро и умело, но никогда не разговаривал с ним.

Браслет привык к ласке. Он невзлюбил конюха с первого же дня. К тому же его раздражал тяжелый, непривычный запах винного перегара, разносившийся по деннику.

Когда в конюшню неожиданно пришел Сенька, Браслет вдруг почувствовал, что на груди, под шерстью, у него зашевелился теплый комок. Он заржал и ткнулся головой в Сенькино плечо. Сенька гладил его, перебирая пальцами между ушей. Браслет поднял голову и недоверчиво уставился на своего друга. На Сеньке была незнакомая серая фуражка с металлической кокардой на околышке.

Сенька взял щетку и еще раз вычистил Браслета. Потом обнял его за шею и припал головой к голове. Теплая капля упала Браслету на губу. Он попробовал – капля имела приятный солоноватый вкус. Жеребец вытянул губы, но капель больше не было, и он обиженно дернул головой. Тогда Сенька как-то странно шмыгнул носом и выскочил из денника. Больше Браслет его не видел.

За эти два года Браслет много работал. Призы давались нелегко, не раз успех висел на волоске. Но теперь Браслет был испытанный боец. Три трудных года на ипподроме превратили его тело в механизм огромной силы и резвости. И в этом сложном механизме билось большое, мускулистое сердце. Сердце наполняло его вместе с потоками горячей крови жаждой победы и ненавистью к поражению. Десятки тысяч предлагали хозяину за Браслета, но Лысухин упорно отказывался продать его.

* * *

Неожиданно жизнь резко засбоила. Началось с фиников. Браслету перестали давать финики. Следом за ними исчезли яблоки, а через месяц Браслет получил уже овес без сахара. Он набрал его в рот и брезгливо выплюнул. Потом, раздув ноздри, закружился по деннику и стал рыть подстилку копытами. Люди разом разучились понимать его желания. Они не обращали на него внимания. Тогда он решился напомнить о себе. Он заколотил копытами по двери так, что из-под подков полетели щепки. Удары грохотали, как выстрелы. В соседних денниках заволновались другие лошади. Бунт разрастался с катастрофической быстротой. Конюхи с трудом усмирили его. Зачинщика стегнули хлыстом. Браслет забился в угол и простоял до вечера, не притрагиваясь к овсу. Только поздно вечером из денника послышался равномерный хруст и сердитое фырканье. Браслет недовольно поглощал овес.

Однажды больше половины конюхов не явилось на работу. Весь день в городе стреляли. Ночью Рыбкин стащил с ларя попону, которая служила ему постелью, на пол. Новый номер бегового журнала лежал неразрезанный. Свет в конюшне был притушен, только посередине коридора под потолком тускло светила красноватым светом одинокая угольная лампочка.

Перед утром у самой конюшни, как подковы по мерзлой земле на финише, захлопали выстрелы. Браслет взвизгнул и заметался по деннику. Лампочка мигнула и погасла. Тогда тихо открылась дверь, и в денник вполз неуклюжий, сопящий зверь, размером с большую собаку. Браслет шарахнулся в сторону и угрожающе захрипел.

– Тише ты, тише, дурачок, не в нас стреляют, чего испугался!.. – зашептал знакомый человеческий голос.

Браслет разглядел в темноте гостя. На голове, надвинутый на нос, сидел знакомый картуз. Моржовые усы прижались к носу и дрожали. Четвероногий, с дрожащими усами, Рыбкин был подозрителен, и Браслет долго косил на него глазами, не меняя угрожающей позы. Выстрелы скоро стихли. Тогда Рыбкин встал на дыбы и с выражением сказал:

– Довертелись до ручки. Пропадут лошади.

* * *

Наутро почти никто не пришел в конюшню. А через неделю на работу явился только конюх, убиравший Браслета. В денник он вошел, держа в руках вместо щетки и скребницы клещи для гвоздей. Он пнул кулаком сунувшегося к нему Браслета и быстро сорвал со стены ковер. В коридоре ему загородил дорогу Рыбкин.

– Ты что надумал? Повесь на место, а то сведу куда следует, – пригрозил он.

Конюх сгреб старика за грудь и, раскачав, швырнул в угол. Рыбкин пролетел сажени две, ударился о стену и растянулся без движения. Только минут через десять старик поднял голову и сел. Он долго сидел неподвижно, молча уставившись в стену, потом жалобно всхлипнул и по-детски заплакал. Слезы скатывались по ровчикам морщин к разбитому носу и, смешиваясь с кровью, окрашивали усы в ярко-малиновый цвет. Старик отплевывался, всхлипывал и жалобно шептал:

– Что теперь будет? Загубят лошадей. Долго ли сгубить породу? А потом ищи-свищи, хватятся – да поздно.

Пошатываясь, он добрался до крана и подставил голову под холодную струю. Успокоившись и умывшись, он напоил лошадей и засыпал корм. Потом, вооружившись щеткой и скребницей, по очереди вычистил всех лошадей.

Целую неделю никто не заходил в конюшню. Рыбкин чистил и убирал всех лошадей один. А потом пришел какой-то незнакомый человек и о чем-то долго расспрашивал Рыбкина. Как только он ушел, старик заволновался, надел на Браслета недоуздок и вывел его из денника.

Во дворе, в самом далеком углу, приютился маленький, ветхий дощатый сарай. Сарай служил складом для ломаной упряжи и хлама и был загорожен доверху. Очистив один угол от рухляди, Рыбкин поставил в нем Браслета. Потом, охая, часа два подряд носил в сарай мешки с овсом и тюки сена.

Сбросив с плеч последний тюк, Рыбкин долго сидел на нем, отдуваясь и шевеля усами, как старый, сытый таракан. Потом он обмотал копыта Браслета тряпками и вышел из сарая, плотно прикрыв дверь. Но не успел он сделать и двух десятков шагов, как услышал позади себя громкое и тревожное ржание. Старик повернулся и вприпрыжку добежал к сараю.

– Тише ты, тише! – замахал он руками на лошадь.

Пошарив в углу, он извлек из-под хлама старую заржавевшую гирю и, обмотав ее веревкой, привязал к основанию хвоста Браслета. Браслет хотел заржать, но хвост свисал книзу, и приподнять его он не мог, а ржать с опущенным хвостом ни одна уважающая себя лошадь не станет. С гирей на хвосте Браслет молча простоял до позднего вечера. Он слышал, как на дворе разговаривали незнакомые люди и ржали знакомые лошади. Несколько раз он пытался подать голос, но каждый раз ему мешал хвост.

Вечером с охапкой попон пришел в сарай Рыбкин. Он сбросил в угол попоны и отвязал гирю.

– Смотри ты у меня, отец дьякон. Я тебе поору, – пригрозил он, засыпая Браслету корм.

С Рыбкиным Браслету стало спокойнее и веселее. Старик устроился на попонах и скоро заснул. Браслет долго хрустел сеном и, поглядывая на Рыбкина, медленно кивал головой.

* * *

Две недели Рыбкин и Браслет прятались в маленьком дощатом сарае. Большой, шумный двор с рядом конюшен опустел и вымер. Первые дни еще заходили несколько раз незнакомые люди, осматривали пустые конюшни и разговаривали с Рыбкиным. Дощатый сарайчик их не интересовал. Потом посещения прекратились. По ночам, ежась под попоной от холода, Браслет слышал, как рядом отбивали мелкую дробь зубы Рыбкина.

После одной очень холодной ночи Рыбкин исчез на полдня. Вернувшись, он взял молоток, гвозди, сверток колючей проволоки и наглухо забаррикадировал ворота с улицы.

Вечером Рыбкин перевел Браслета в конюшню. Браслет соскучился по лошадям и теплому деннику. Он рванулся вперед и влетел в конюшню, но в коридоре разом остановился и громко потянул воздух. Пахло прелой соломой, мышами, затхлостью. Терпкий запах лошадиного пота исчез. Двери всех денников были открыты, непривычная пустота и тишина в знакомой конюшне пугала и настораживала. Браслет прижал уши и, осторожно, ступая, подобрался к первому открытому деннику, готовый каждую минуту к бою. Грозно хрипя, он обходил денник за денником. Но денники стояли пустые. Напрасно он долго хрипел перед каждой открытой дверью и бил об пол копытами. Вызов принять было некому. Только из его денника проковыляла огромная лохматая крыса, недовольная, что нарушили ее покой. По-хозяйски, не спеша, она шествовала по коридору, волоча по земле большой, раздувшийся живот. Маленькие крысиные глазки смотрели на Браслета насмешливо и зло. Доковыляв до конца коридора, она с трудом протиснулась в свежую нору.

Жеребец обнюхал свой денник и повернулся к стоящему у входа Рыбкину, словно спрашивая, что это значит.

Сморщенный, маленький Рыбкин за эти две недели как будто стал еще меньше. Шапка, пиджак, сапоги – все казалось на нем не по росту велико и давило к земле. Маленькие, слезящиеся глазки были тусклы. Браслет ласково ткнул Рыбкина носом в плечо. Старик очнулся, погладил лошадь и вдруг, весело улыбнувшись, сказал:

– Ну, вот и вернулись.

Потом хитро подмигнул Браслету и достал из кармана штанов большой старинный кошелек с секретом. Из кошелька он вытащил вчетверо сложенную бумажку и, бережно развернув, медленно, с чувством прочел вслух. В бумажке говорилось, что гражданин Рыбкин назначается комендантом и ему поручается охрана двора и пустых беговых конюшен. В конце бумажки разместились две размашистые подписи и круглая лиловая печать.

Скоро в конюшне закипела работа. Менялась подстилка, мелся пол, снималась с потолка и стен паутина. С этого дня старик как будто ожил и помолодел. Ходил он молодцевато, по-военному, похлопывая валенками. Один раз даже попытался закрутить кверху усы, но безуспешно. Старый тулуп его изорвался окончательно, и Рыбкину пришлось надеть новый праздничный казакин, купленный два года назад на деньги, полученные от Лысухина. На заколоченные ворота он прибил кусок фанеры с надписью:

ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ

Комендант Рыбкин

Против денника Браслета в коридоре стоял большой пустой ларь. Рыбкин перетащил из сарайчика и ссыпал в него весь запас овса. Сверху он покрыл ларь попоной и устроил себе очень хорошее, мягкое ложе. Ларь был почти полон, и ложе Рыбкина торчало сверху, как гнездо гигантской птицы. Он совсем переселился в конюшню и перенес туда все несложное свое имущество.

С Браслетом он старался не расставаться даже на час. На ночь он забирался в ларь, набросив сверху на себя полдесятка попон.

Отпугивала ли грозная надпись, или просто никого не интересовали владения коменданта Рыбкина, но за все время ни один человек не попытался проникнуть в пустые заколоченные конюшни. И если бы кто-нибудь и вздумал забраться поздно вечером в пустынный двор, он увидел бы странное зрелище. В темноте на длинной корде носился по кругу крупный гнедой жеребец. В центре круга стоял маленький человечек, похожий на гнома. Человечек щелкал языком и помахивал хлыстиком. Жеребец, далеко выбрасывая ноги, бесшумно плыл над поверхностью. Копыта, ударяясь о землю, производили слабый, едва слышный звук.

Город в эти годы замирал с наступлением темноты. После девяти на неосвещенных улицах редко можно было встретить человека.

Когда стихали последние шумы, старик выводил жеребца на проминку.

Из предосторожности на копыта Браслета надевались войлочные башмаки, сшитые Рыбкиным из старых валенок. Башмаки заглушали шум подков.

Рыбкин тренировал Браслета ежедневно. Жеребец был в хорошем состоянии, овса и сена он получал теперь мало, но все же достаточно, чтобы не похудеть при легкой работе. Сильная мускулатура его поддерживалась ежедневным легким тренингом.

Так прошло два месяца. За это время ложе Рыбкина, торчавшее сверху ларя как гнездо аиста, постепенно и незаметно стало уходить вглубь. Теперь Браслет в своем деннике должен был опускать голову, чтобы увидеть лежащего напротив Рыбкина. День за днем ларь словно засасывал старика, и чем глубже уходил старик вниз, тем холоднее и суше делалось у него лицо. Рыбкин уменьшил ежедневную порцию овса, и Браслет заметно спал с тела. Овса он теперь получал очень мало, сена тоже не вволю. Рыбкин изменил рабочий режим. По вечерам уже не было широкого маха, а только тихий и недолгий трот.

К концу третьего месяца Рыбкин спал почти на дне. Браслет получал теперь только раз в день овес и немного сена, но была какая-то черта, ниже которой старик боялся опускаться. Дойдя до нее, он задавал Браслету скудный корм и надолго уходил из конюшни.

Вечером он возвращался усталый, но с мешком за плечами. Он долго кряхтел и возился у ларя, и Браслет, замирая, слушал, как, пересыпаясь из мешка в ларь, шелестел овес.

В эти дни он получал добавочную порцию, а ложе Рыбкина поднималось на несколько сантиметров вверх.

Постепенно исчезли из конюшни уздечки, недоуздки, попоны, удила, седелки. Больше обменять на овес было нечего, и Рыбкин дошел до дна.

Он спал теперь на голой соломе, покрываясь своим единственным синим казакином. Спасаясь от холода, он на ночь захлопывал крышку ларя и лежал как в гробу.

По ночам голодные, лохматые крысы устраивали вокруг него дикий шабаш. Они шумно грызли ларь, пытаясь урвать что-нибудь из драгоценного корма.

Браслету постоянно хотелось есть. Он уже не кружился по деннику, а уныло стоял у решетки, следя голодными, блестящими глазами за каждым движением Рыбкина. Рыбкин сновал по конюшне, как лунатик. Он раз десять в день мел пол, снимал паутину, чистил пустые денники, все время зябко поеживаясь от холода, и шевелил усами.

Теперь усы часто останавливались на полдороге. Рыбкин застывал на месте и долго стоял, уставившись в одну точку. Потом усы медленно сходили с места и ползли дальше. Рыбкин встряхивал головой и продолжал свой путь.

* * *

Было совсем темно. Рыбкин давно перестал зажигать на ночь фонарь. Электричество не горело. Браслет стоял у решетки дверей и не отрываясь глядел на ларь. Сегодня ему особенно хотелось есть. Он уже часа два не спускал глаз с заветной крышки. В эту ночь в конюшне стояла необыкновенная тишина. Не было слышно шумной крысиной, возни, писка и стука. Крысы исчезли. За всю ночь Браслет не видел ни одной.

Наконец настал час кормежки. Рыбкин не пошевелился. Браслет беспокойно заржал и сразу же виновато отошел в глубь денника. Прошел еще час и еще час. Голод мучил нестерпимо. Время от времени Браслет жалобно и тревожно ржал, но даже слабого шороха не слышалось в ответ.

И только когда совсем рассвело, тихо открылась крышка и Рыбкин не спеша вылез наружу.

Браслет заплясал на месте и, тыкая носом в решетку, тянулся к старику.

Рыбкин даже не взглянул на него. Он прошел мимо и вернулся с ведром воды.

От воды Браслет отказался. Он хотел есть, а не пить. Браслет тряс головой и громко стучал об пол копытом, поторапливая старика.

Рыбкин ушел и пропал. Браслет волчком кружился по деннику, не в силах ждать на одном месте.

Но вот зашаркали подошвы – казалось, что Рыбкин совсем не поднимает ног и волочит их далеко позади.

Браслет обрадовался и загарцевал на месте. Он хорошо знал, что такая походка обозначает тяжелую ношу. Браслет так давно не ел вволю. Но старик тянулся медленно-медленно.

Наконец он показался в дверях. У Браслета от удивления отвисла губа. Рыбкин шел с пустыми руками. Только под мышкой торчал маленький пучок сена-трухи.

Браслет громко и возмущенно заржал, требуя объяснения. Сегодня первый день за все эти месяцы, когда Браслету разрешалось громко ржать.

Рыбкин бросил сено в денник и пошел прочь, даже не закрыв за собой дверь.

Браслет все еще надеялся и ждал.

Рыбкин надел казакин и направился к двери.

Хлопнула дверь, щелкнул замок. Браслет ждал. Рыбкин ушел и не возвращался.

Первый раз за все это время Рыбкин ушел надолго из конюшни, не вычистив Браслета, с пустыми руками. И первый раз сегодня Браслет не получил ни зернышка овса. Не дождавшись овса, Браслет принялся за сено. Труха показалась ему необыкновенно вкусной, но она быстро исчезла, а голод не уменьшился.

Браслет вышел в коридор и обошел все денники, подбирая завалявшиеся кое-где сухие травинки, Рыбкин все не возвращался. Браслета мучили голод и скука. Без толку бродил он по огромной конюшне и остановился у открытого ларя. Наклонив голову, он обнюхал дно, прикрытое рогожей. Сухая соломина больно кольнула его в нос. Браслет фыркнул, схватил соломину зубами и разжевал ее.

Неожиданно он сделал необычайное открытие.

У соломы был довольно приятный вкус. Тогда, отбросив рогожу, он набрал полный рот прелой соломы и стал жадно ее жевать. Ему было необыкновенно приятно двигать челюстями.

В желудке прекратилась воркотня, и стало теплее. Скоро ларь был очищен до последней соломины.

Только поздно вечером послышались знакомые шаги. Скрипнула дверь, и вошел Рыбкин.

Браслет шарахнулся от него, как от чужого. Вместо роскошного, до пят, казакина на Рыбкине был надет куцый рыжий полушубок. Из прорех под мышками торчала буро-грязная овчина.

Старик сбросил на землю тяжелый мешок, и Браслет мгновенно забыл о полушубке. Он по звуку безошибочно определил, что в мешке овес, и радостно, громко заржал. Рыбкин улыбнулся и насыпал полную кормушку овса. Потом снова ушел из конюшни.

Теперь Браслет даже не заметил его ухода. Он наслаждался овсом. Скоро Рыбкин вернулся со связкой сена за плечами.

Браслет давно не был так сыт и доволен, как в эту ночь. Он сладко дремал, переваривая корм. Крысы больше не появлялись, но покой его нарушал Рыбкин.

Всю ночь он ворочался, кряхтел и вздыхал в своем пустом ларе. Утром Браслет опять получил вволю овса и сена. Старик долго его чистил и убирал, как будто хотел отдать долг за вчерашнее. Он ласкал и гладил Браслета, но за все утро не произнес ни слова.

Кончив уборку, Рыбкин натянул на себя рыжий полушубок и ушел из конюшни. Вернулся он только к вечеру.

Засыпав корм, старик остался в деннике и долго не отрываясь глядел на Браслета. Потом, не дожидаясь темноты, в первый раз после перерыва запряг его в качалку и долго проезжал по двору шагом.

В конюшне Рыбкин достал откуда-то толстый огарок и зажег фонарь.

Еще раз тщательно вычистив Браслета, он заплел ему гриву и хвост на множество мелких косичек и вычистил щеткой копыта.

В фонаре горела свеча. В кормушке лежал несъеденный овес. Браслет дремал. В деннике, на табурете, прижавшись к углу, сидел не шевелясь Рыбкин. Давно перевалило за полночь. Старик не ложился. Он сидел в своем рваном полушубке не двигаясь, словно окаменел, только чуть-чуть шевелились усы.

Браслет несколько раз тыкал старика носом. Рыбкин медленно, с усилием поднимал руку и дотрагивался до носа лошади. Пальцы у него были холодные, и Браслет недовольно фыркал и отворачивался.

Догорела и погасла свеча. В окна конюшни лениво пробивался холодный, зимний рассвет. Рыбкин поднялся и, шаркая валенками, принес Браслету воду. Напоив лошадь, он одеревеневшими, негнущимися пальцами с трудом расплел косички.

Браслет разом стал очень наряден. Его густые, мягкие грива и хвост сделались еще гуще, пушистее и завились локонами.

Почистив и накормив лошадь, старик опять замер на прежнем месте, не сводя с Браслета глаз.

За двое суток старик не произнес ни одного слова.

Рано утром кто-то громко застучал в дверь конюшни.

Рыбкин вздрогнул и остался сидеть.

– Эй, старик, вставай! Будет спать!

Рыбкин поднялся и, двигаясь как автомат, снял со стены роскошную выводную уздечку. Эту уздечку на Браслета надевали только тогда, когда выводили его к трибуне в день розыгрыша больших призов.

В дверь опять застучали.

Рыбкин взял повод и повел Браслета к выходу.

На пороге стоял высокий человек, почти мальчик. Заячья шапка с ушами закрывала половину правильного, красивого лица. Клок черных волос лихо выглядывал из-под шапки.

– Ну, дедко, показывай своего одра, – весело сказал гость.

Рыбкин вывел Браслета во двор.

Браслет шел, красуясь и приплясывая, как на выводке.

У гостя широко открылись глаза. Он обежал несколько раз вокруг лошади и почесал за ухом.

– С виду товар – ничего не скажешь… Ну, а порча у него в чем?

– Нет у него порчи, – первый раз открыл рот Рыбкин.

– Не мути, дедко. Кто же такую лошадь даром отдаст, если она без порчи? Тебя в деревне за нее с ног до головы оденут и до смерти кормить будут.

– Порчи у него нет. А жеребец не мой. Берег я его для бега. Или на конный завод думал сохранить. Кровь у него знаменитая и порода редкая. Чужого коня продавать не буду. Бери даром и храни. Корм у меня вышел… Видишь, отощал он, – монотонно объяснил Рыбкин.

– У нас кормят хорошо, не беспокойся, – сказал гость.

– Знаю, потому и пришел к вам, – ответил Рыбкин. – Ну, трогай. – И он передал гостю повод.

– Спасибо тебе, дедко, от рабоче-крестьянской власти. Лошади нам теперь очень нужны, – сказал гость с чувством.

– Ладно, ладно, трогай, не прохлаждайся, – сердясь, торопил Рыбкин.

Гость взял повод и повел Браслета к выходу. Ворота еще с вечера были отперты и грозное предупреждение коменданта снято.

Уже на улице их догнал запыхавшийся Рыбкин.

– Подожди! – крикнул он.

Гость остановил Браслета. Рыбкин опустил руку в глубокий карман брюк и извлек на свет сверток.

В большой газетный лист был завернут крохотный кусочек черного хлеба – дневной паек Рыбкина.

Старик сунул хлеб Браслету и пошел назад, не оглядываясь. Гость тронул повод. Браслет торопливо проглотил хлеб.

Через несколько шагов Браслет оглянулся.

В просвете широко открытых ворот, как в огромной раме, стоял маленький человек. Он стоял не шевелясь и опустив руки. Усы неподвижно свесились книзу, как крылья замерзшего на лету воробья. На кончиках крыльев застыло по крупной ледяной горошине.

Браслет тихонько заржал. Гость потянул за повод, и, тряхнув головой, жеребец послушно пошел за ним следом.

Глава пятая

Новый хозяин Браслета носил длинное и пышное имя – Автогужтранс.

Браслета поставили в огромную конюшню на полсотни денников. В тот же день его перековали на толстые городские подковы. Кузнец с издевкой вертел в руках и гнул старые беговые подковы – тонкие металлические пластинки с желобом внутри. Новые подковы первое время лишним грузом висели на ногах, но скоро Браслет к ним привык.

К вечеру в конюшню стали возвращаться лошади.

Браслет четыре месяца не видел ни одной лошади. Близость их его волновала и радовала. Он громко ржал и, задрав голову, гоголем ходил по деннику.

Лошади не обращали на Браслета внимания. Они набрасывались на корм, потягивали и расправляли уставшие за день мускулы.

Жильцом соседнего денника оказался огромный бурый брабансон Митька, гордость всей конюшни.

Это был толстый жеребец на коротких ногах, с толстой шеей и маленькими, злыми глазами на мясистой голове.

Жеребцы сразу же захотели познакомиться. Уткнув головы в решетку, они долго обнюхивали друг друга и с храпом втягивали воздух. Потом одновременно прижали к затылку уши и, оглушительно взвизгнув, изо всей силы заколотили копытами по перегородкам.

Война была объявлена.

Наутро заведующий Палкин, он же вчерашний гость Рыбкина, и другой, маленький, кривой на один глаз, вывели Браслета из денника и надели на него рабочую сбрую. Браслет попробовал было стать на дыбы. Но ему пригрозили кнутом, и он покорился. Только в глазах его загорелись холодные зеленые огоньки.

Больше всего остального его раздражал хомут. Хомут лег на плечи свинцовым грузом, он мешал двигаться плечам и гнул книзу гордую шею.

Будь здесь Сенька или Рыбкин, они, наверное, посоветовали бы дать жеребцу привыкнуть к новой сбруе и пока не торопиться впрягать его.

Браслет стоял спокойно, только кожа подергивалась мелкой дрожью, как от озноба, да уши ни минуты не стояли на месте.

Кривой Федька набросил на него седелку и принялся затягивать ремень. Вдруг он поднял голову и удивленно посмотрел на Браслета.

– Ты что? – спросил Палкин.

– Жеребенок вроде с секретцем получается. Подпруга не сходится. Разрази меня на месте.

– А ты говорил, жидковат для ломовой качки, – упрекнул Палкин.

– Погоди, рано хвастаться, – остановил Федька.

Принесли новую седелку. И Федька, уже забыв недавнее сомнение, тыкал в бок Браслета пальцем и кричал:

– Гляди, гляди, на одну только дырочку меньше, чем у Митьки! Разрази меня на месте.

Браслета запрягли в тяжелые ломовые сани.

Федька тронул вожжи. Жеребец рванул вперед и разом остановился. Хомут и оглобли сползли к ушам. Браслет закинулся, танцевал на месте и не хотел идти. Федька больно стегнул его ремнем под живот. Тогда он как ошпаренный вылетел на улицу.

Обида и раздражение напрягли мускулы и затуманили голову.

Выкатив невидящие, помутневшие глаза, он понес, не разбирая дороги.

Тяжелые ломовые сани летели за взбесившейся лошадью, почти не касаясь земли. Ухватившись руками за дно саней, плашмя лежал Палкин.

Федька уперся ногами в передок и повис на вожжах. Удила разорвали Браслету рот.

Лошадь отупела от ярости и не чувствовала боли.

Браслет II, лучший рысак ипподрома, не знавший сбоев потомок рысаков-рекордистов Старого и Нового света, для которых рысь стала естественным аллюром, несся галопом, огромными скачками поглощая пространство.

Прохожие испуганно прижимались к домам. Палкин и Федька вылетели из саней. Сани треснулись о тумбу и разлетелись вдребезги. Даже не заметив случившегося, обезумевший Браслет помчался дальше. Две оглобли – все, что осталось от упряжки, – чертя по снегу зигзаги, тянулись по бокам.

Заскочив в тупик, Браслет с полного хода ударился о деревянный забор и рухнул вместе с ним на землю. К нему подбежали Палкин и Федька и помогли подняться. Он стоял, покрытый пеной, и тяжело и шумно дышал.

Белая пелена медленно сползла с глаз. Напряженно и тоскливо смотрела лошадь на людей. Казалось, что Браслет только что проснулся и не мог понять, где он и что с ним. Розовая пена капала с губ на снег.

Серьезных повреждений и ушибов на нем не было.

С опущенной головой покорно поплелся Браслет за возчиками. Поравнявшись с осколками саней, Палкин сказал Федьке:

– Дешево отделались. Другой раз дуракам наука. Надо его исподволь приучать. Он, может, никогда и хомута не видел.

– С таким злодеем и повозиться не грех, – потирая разбитую скулу и припухший глаз, ответил Федька.

Он уже влюбленными глазами смотрел на Браслета.

– А как звать его? – спросил он.

– Забыл спросить, – огорчился Палкин.

– Ну, тогда назовем Злодеем.

– Ладно, – согласился Палкин.

Так Браслет II переменил имя отца на имя матери.

* * *

Когда на следующий день на Злодея надели хомут и сбрую, он уже не дрожал и не протестовал. Но его не запрягли, а привязали сзади саней. Злодей целый день проходил следом и быстро привык к городскому шуму.

Через день его опять запрягли в сани. Федька осторожно тронул вожжи, и Злодей спокойно пошел за другими лошадьми. Со стороны казалось, что он всю жизнь ходил в хомуте и таскал за собой тяжелые сани. Федька восхищенно щелкнул языком. Браслет вздрогнул и рванул. Ожидая бури, Федька схватился за вожжи. Но Злодей остановился. Он не понимал, чего от него хотят, и огляделся на своих недогадливых ездоков. Первым опомнился Федька. Громко захохотав, он подскочил к Злодею, чмокнул его в нос и сунул в губы кусок хлеба.

Федька вспомнил, что на беговом кругу лошадей посылают вперед, щелкая языком.

* * *

Федьке упорно не везло в жизни. Левого глаза он лишился еще ребенком. В чужие люди он ушел с десяти лет. Попав из деревни в город, он сразу определился в ломовой извоз.

За двадцать лет работы он переменил десятки хозяев и сотни лошадей. Работал он всегда без лени, но – виноват ли кривой глаз или невзрачный вид – ни уважения, ни авторитета Федька себе не заработал.

В Автогужтранспорте он получил в езду Милку, костлявую пегую кобылу, тоже кривую на левый глаз.

Это совпадение не давало покоя местным острякам.

Кобыла оказалась норовистой, и не проходило дня, чтобы она не устраивала представлений.

Милка отличалась необыкновенно чувствительным нравом. От малейшей обиды она останавливалась, и ни мольбы, ни побои, ни угрозы не могли ее сдвинуть с места. Она неуклюже лягалась задом и норовила хватить Федьку зубами.

Ежедневные ссоры Федьки с Милкой длились часами. Истерические выкрики Федьки сопровождались ливнем острот и советов товарищей.

В обозе, как и при дворе московских царей, блюлось строгое местничество. Головным в обозе ходил Митька. На нем ездил тяжелый рыжебородый конюх по фамилии Чуркин.

Место зависело главным образом от качества лошади. Завоеванным местом дорожили и без боя не отдавали. Занять самовольно чужое место считалось преступлением. Ценились сила и выносливость. Только они и могли повысить лошадь в ранге и подвинуть ее от хвоста к голове обоза.

Федька с Милкой замыкали обоз.

Две недели тому назад Милку выбраковали из обоза, и Федька остался без лошади. Появление его на Злодее вызвало массу насмешек как по адресу лошади, так и ездока.

Все уже знали, откуда у Федьки синяк под глазом.

Федька отругивался, но голос его тонул в дружном хоре насмешек.

– А шагает конек здорово, – заметил один из обозных.

– Ножки деликатные, на нашем деле закачается, – сказал Чуркин и гордо посмотрел на толстые, как бревна, ноги Митьки.

– Архиерея на нем возить, отца митрополита не растрясет.

– Гляди, как чешет. Стакан с водой ставь на спину – не расплескает, – издевались ломовики.

Федька видел и сам, что Злодей жидковат. На сердце скребли кошки. Знал он твердо: пристанет или покажет норов Злодей – засмеют. И он с завистью смотрел на толстые, расколотые крупы Митьки и другого жеребца, ардена Грамотея.

В тот день возили дрова. Кривой с Злодеем занял место у штабелей. Возчики, предвкушая близкий розыгрыш, не спускали с него глаз.

– Ты бы, Федька, больше десятка поленьев не клал. Не дотянет. Непривычный он. Его преосвященство архиерей был старичок сухонький.

– Ты тонкие клади. Между ними просветы больше, – советовали товарищи.

Федька вымещал злобу на поленьях, яростно швыряя их в сани.

– Расскажи, Федька, как ты обучил его головой заборы ломать. Говорят, как бритвой режет.

– Федька, а правда, что вы задавили старуху и троих детей?

Кривой болел душой за каждое новое полено, но остановиться не мог. Подхлестываемый насмешками, он зарвался и навалил огромный воз. Ломовики были довольны. Представление обеспечено.

Первым тронулся Митька. Повернув широким крупом, он навалился огромным телом на хомут. Сани скрипнули и поползли следом. За ним, одна за другой, потянули лошади.

Первый раз Федька был доволен, что он едет последним. Он стоял у саней, держа вожжи. Мимо него с улыбками и шутками проезжали товарищи. Некоторые притворно сочувствовали:

– Несправедливо, такая лошадь в голове ходить должна…

Проехал последний. Ломовики обернулись и следили за новичком.

Федька медлил. Он ломал голову, придумывая способ, как незаметно скинуть немного дров.

Злодей, не дожидаясь посыла, сам шагнул за лошадьми. Легко ступая, он быстро догнал последнюю лошадь.

За пять лет жизни он первый раз тащил такой груз. До этого он знал только тяжесть обязательных на ипподроме шести пудов.

Трехлетняя тренировка накопила ему железную мускулатуру. Тяжелые, многопудовые сани он тащил весело и даже легко.

По сравнению с призовой борьбой эта работа не была для него тяжелой.

Злодей уверенно шагал по дороге. Он шел широким, размашистым шагом рысака, и поспеть за ним можно было только бегом. Федька забрался наверх высокого воза и орлом смотрел на товарищей. Но все разом перестали интересоваться и повернулись спинами.

Инстинкт рысака и привычка спортсмена не позволили Злодею тянуться сзади. Он сам взял вправо и зашагал рядом, обгоняя воз за возом. Маневр Злодея заметили сразу.

От хвоста к голове сани за санями «нажимали». На лошадиных спинах заработали вожжи. Каждый боялся отстать от переднего и позволить Федьке и Злодею влезть в просвет.

Погоняли азартно и молча. Рыжебородый Чуркин стегнул Митьку. Брабансон затрусил мелкой рысцой. Его примеру последовали другие лошади. Выгнув шею и играя мускулами, рядом с трусящим обозом спокойно шагал Злодей. Он размашисто и широко ставил ноги, не нуждаясь в ремне и понукании.

Федька сидел на высоком возу. Единственный глаз его сиял.

Возчики хлестали лошадей. Лошади тянули изо всех сил и быстро покрылись испариной. Совершенно сухой жеребец обходил воз за возом. Федор, как генерал на параде, проехал вдоль всего строя.

Впереди остались только чалый Грамотей и бурый Митька. Эти двое вырвались на большой просвет вперед остального обоза.

Злодей мог спокойно занять третье место. Федька даже потянул за левую вожжу, но жеребец невольно тряхнул головой и пошел прямо. Грамотей отстал. Второе место было свободно. Но теперь уже сам Федька, ни за что на свете не согласился бы занять его.

Двое саней поехали рядом. Митька и Злодей шли голова в голову. Чуркин хлестал Митьку беспрерывно. Федька демонстративно бросил вожжи и стал свертывать большую козью ножку.

– Закурим, – предложил он Чуркину.

Чуркин даже не взглянул на него.

– Дорожка до чего хороша, тянуть не надо, сани сами идут, – поддерживал разговор Федька.

Чуркин старался смотреть мимо него.

– Спички есть? Брось коробок, – не унимался Федька.

Чуркин стегнул Митьку и отвернулся. По бокам и на шее у Митьки выступило мыло.

Через минуту физиономия Федьки уже торчала перед носом Чуркина. Злодей шагнул вперед, взял влево и занял дорогу.

Федька важно дымил козьей ножкой. Махорочный дым клубился над ним, как над паровозом.

Но важности и спокойствия хватило ненадолго. Восторг и радость сжимали грудь и требовали выхода. Не слезая с саней, он поднялся во весь рост, повернулся лицом к обозу и огласил окрестность победным ревом:

– Хо-хо-хо! Выкусили? Понюхайте у нас теперь. Счастливо оставаться.

В воздухе повисли потоки ругани, извергаемые тремя десятками квалифицированных глоток. Сани неожиданно скользнули по ухабу. Кривой оборвал фразу на самой высокой ноте, турманом разрезал воздух и, описав дугу, юркнул в сугроб.

Выскочив из сугроба, триумфатор подтянул штаны и молча забрался на дрова. Общая обида была отомщена.

– Цены нет жеребенку, – решили обозники.

Чуркин презрительно сплюнул.

Снег в конце марта становится мокрым и пристает к полозьям, дорога чернеет и безнадежно портится. Конец марта – тяжелое время для лошадей.

Злодей быстро втянулся в новую работу. Ездил на нем теперь не Федька Кривой, а Федор Кривой.

В несколько дней Федька приобрел уважение и авторитет, которых не мог добиться всю свою жизнь. И Федька превратился в Федора.

В обозе он ездил третьим. На следующий день после дебюта Федьке «намекнули», что иметь один глаз все-таки лучше, чем ни одного, и с одним глазом не пристало за собой целый обоз водить. Федька удовлетворился третьим местом. С Злодеем сладить было труднее. Он пер вперед.

Федька любил Злодея. Но эта любовь слабо напоминала любовь к Браслету Рыбкина и Сеньки.

Рыбкин и Сенька – потомственные конники. Любовь к лошади у них жила в крови. Сенька и Рыбкин понимали лошадь нутром.

Федька лез из кожи, стараясь досыта накормить Злодея. Но тот же Федька мог спокойно наблюдать, как, выбиваясь из сил, старается Злодей перетянуть тяжелые сани через полено, случайно лежащее на дороге. Слезть с воза и отбросить его или помочь лошади он считал ниже своего достоинства.

По ночам стояли небольшие морозы. Днем припекало и таял снег. Снег, смешанный с землей, налипал на полозья и тормозил сани. К вечеру лошади выбивались из сил.

Второй день возили грузы по льду через Неву. Одиннадцать лучших лошадей отправили на эту работу. Делали последнюю поездку. Потные, усталые лошади едва дотянули тяжело груженные сани. Подъехали к другому берегу. Здесь начинался самый трудный кусок пути: подъем в гору.

Чуркин сильно дернул вожжи и погнал Митьку. Всей тяжестью огромного тела Митька навалился на хомут. Заскрипели и натянулись, как струны, гужи. Чуркин, не выпуская вожжей, подпер сзади сани плечом. Сани оторвались и медленно поползли вверх. На полпути Митька остановился, хватил воздух и сам, не дожидаясь посыла, вытащил тяжелые сани на берег.

Вторым сразу очень горячо взял Грамотей. Он часто перебирал ногами и маленькими шажками, ни разу не остановившись, вытянул сани наверх. Но на берегу он встал, вконец измученный, с осоловелым, помутневшим взглядом. Широко расставив мелко дрожащие ноги, он громко, с хрипом дышал.

Федор Кривой знал, что если Злодей пристанет, то с третьего места его сгонят. Волнуясь, он дернул вожжи и закричал пронзительным фальцетом:

– Ну, ну, милый! Пошел!

Злодей плавно взял на себя сани и, потряхивая головой, потянул вверх. Он ни разу не остановился и спокойно, как пустые, вывез их на берег.

Рослая караковая кобыла выбилась из сил и на половине подъема остановилась. Напрасно возчики наваливались плечами на сани и подталкивали их. Лошадь едва держалась на ногах. Сани медленно ползли вниз и тянули ее за собой.

Кривой молодцевато подтянул на животе красный пояс, лихо поправил шапку и быстро распряг Злодея. Каждое движение его до конца было насыщено чувством собственного достоинства и удали.

– Распрягайте одра. Не до ночи же здесь канителиться, – приказал он.

Злодей вытянул вторые сани так же легко, как первые. Только под кожей сильнее перекатывались желваками мускулы да вокруг хомута и шеи выступило мыло. Когда безнадежно пристали и следующие сани, Чуркин торопливо запряг в них Митьку. Тяжелый брабансон, громко хрипя, вытянул сани наверх, но у него, так же как и у Грамотея, задрожали ноги и побелели глаза.

Злодей вытащил подряд еще двое саней.

И пока отдыхали на берегу лошади, рыжебородый Чуркин не спускал с Злодея глаз. Жеребец сильно устал. Он был весь в мыле и тяжело дышал. Чуркин заинтересовался его ногами. Ноги у Злодея не дрожали. Растерянно переводил Чуркин взгляд с тонких, сухих ног Злодея на толстые и дрожащие ноги Митьки, потом наклонился и ощупал Злодея. Мускулы от плеча до копыт были тверды как камень и почти не поддавались под нажимом сильных пальцев. Чуркин провел рукой по спине лошади, пальцы нащупали выпуклую и необыкновенно твердую почку.

Около Злодея столпились возчики. Они следили за пальцами Чуркина и молча покачивали головами.

Чуркин взглянул на голову Злодея.

Красивая породистая голова гордо держалась на взмыленной шее. Большие, темные глаза смотрели на Чуркина умно и весело.

– Ишь, глядит – ровно насмехается, – сказал Чуркин. И, отвернувшись, добавил: – Не видишь, что ли, наши пристали. Поезжай головным, Федор.

* * *

Середина октября.

Колеса наполовину тонут в грязи. Грязь заглушает шаги людей, лязг подков и стук колес. Слышится однообразное беспрерывное шлепанье.

Пять часов утра. Темно.

Неровными рядами молча идут люди. Куртки, бушлаты, шинели, полушубки, перехваченные новыми ремнями, с желтыми подсумками по бокам. За плечами у каждого винтовка. Люди промокли насквозь и давно уже перестали обходить лужи. Рядом с людьми по жидкой грязи тащат лошади тяжело груженные повозки и зарядные ящики.

Проходит час, другой, третий, и ни на минуту не перестает мелкий, косой дождь.

И люди идут, как дождь. Упорные, озябшие, они идут, не переставая. Их десятки, сотни и тысячи оставил позади себя Злодей, и все же, сколько видит глаз, впереди идут всё новые и новые отряды.

– Эх, в Питере теперь хорошо бы чайком обогреться, да соснуть потом так, чтобы не будили, – мечтательно прошептал Кривой, который вместе с Палкиным возглавлял на Злодее небольшой обоз.

– Ты бы помолчал немного, – не выдержал Палкин. – Сыро, горло простудишь.

Кривой обиделся, замолк и стегнул Злодея вожжой.

За полтора года в обозе Злодей огрубел и стал шире и медлительнее.

Фаворит ипподрома Браслет II превратился в хорошую обозную лошадь.

Он знал теперь свое обозное ремесло так же хорошо, как когда-то сложное искусство ипподрома.

Давно признали уже, что другой равной ему лошади в обозе нет.

Выносливость, сила и кроткий нрав сделали Злодея любимцем всего обоза.

Недолюбливал его только Чуркин, да рьяно ненавидел Митька.

Злодей платил Митьке тем же.

Они не пропускали ни одного удобного для драки случая, мгновенно пускали в дело зубы и копыта. Из тихих и послушных животных жеребцы превращались в диких зверей.

Время не уменьшало, а только увеличивало ненависть.

Их давно уже пришлось развести в разные концы конюшни.

Теперь и Злодей, и Митька тянули тяжелые повозки, груженные снарядами.

Огромный, похожий на слона, Митька передвигался маленькими шажками, понуро опустив голову и шлепая по жидкой грязи широкими, как тарелки, копытами. Хмурый и молчаливый Чуркин неподвижно застыл на телеге, уставившись глазами в заострившийся круп своего любимца.

Злодей шел широким, ровным шагом, высоко подняв голову, но помутневшие, словно сузившиеся глаза и одеревенелые, негнущиеся ноги говорили о тяжелом труде и усталости.

Вот уже больше двух недель, как обоз работал на оборону Петрограда. Лошади и люди не знали отдыха ни днем ни ночью.

Много лошадей выбыло за это время из строя, не выдержав непосильной работы, и оставшимся с каждым днем приходилось трудней.

Совсем рассвело, когда обоз свернул с Московского шоссе и с трудом стал подниматься по разбитой проселочной дороге.

Вдруг неожиданно, где-то совсем близко, ухнуло орудие.

Лошади замялись, топчась на месте, и испуганно озирались по сторонам.

Тяжелый снаряд, обессилев от долгого полета глубоко зарылся в болото. Земля под ногами колыхнулась и подпрыгнула. Туча песка и грязи облепила обоз.

Большой костлявый мерин рухнул на землю и сразу же, как от ожога, вздрогнул и потянулся кверху. Корпус тяжелой и неподвижной массой лежал на земле, и только голова с невероятным напряжением поднималась вверх. С каждым мгновением лошадь все больше делалась похожей на жирафа.

Но вместо звериного крика боли, который, казалось, вот-вот вырвется из горла лошади, через рот и нос ее фонтаном брызнула кровь.

И голова с огромными, вытаращенными глазами все продолжала молча тянуться кверху, и кровь густой струей, пенясь и булькая, с шумом падала на землю.

Но вот замутились и подернулись пленкой глаза, и, как подрубленная, стукнулась о землю, расплескав кровавую лужу, уже мертвая голова.

Какая-то серая лошадь, сорвавшись с привязи, неслась далеко по полю вместе с повозкой.

Бурый Митька от испуга тоненько, по-щенячьи взвизгнул и сел на задние ноги, словно огромная собака.

Злодей рванулся назад так, что хомут соскочил на уши и лопнула шлея.

Обоз, собранный из городских лошадей, дрожал как в лихорадке.

Лошади, еще недавно мирно грохотавшие многопудовыми ломовыми телегами по городским булыжникам, храпели и метались в оглоблях, раздували ноздри и скалили зубы, стараясь вырваться и умчаться подальше от этого страшного грохота.

Вздрагивая и приседая при каждом новом разрыве, приплясывал на месте Злодей, но его сдержать было легче, сказывалась ипподромная привычка к дисциплине.

Обоз двинулся дальше. Теперь дорога пошла лесом.

Федька съежился на сиденье, боязливо провожая единственным глазом каждый пролетающий снаряд.

– Ну что, Федор? Что замолк? – желая ободрить его, спросил Палкин.

– В Питере теперь хорошо. Чайку бы горяченького. Боязно тут, с непривычки, – не сразу, вздрагивающим голосом ответил Федька.

– Эх ты! А как же на фронте, там? – упрекнул Палкин.

– А это разве не фронт? – испугался Кривой.

– Это тыл, – объяснил Палкин.

Не выезжая из леса, обоз остановился недалеко от опушки, дожидаясь затишья. Лошадям подбросили корма, не выпрягая. Но страх оказался сильнее голода. Сено лежало нетронутым.

Едва возчики успели отойти от коней, как Палкина разыскал верховой и передал какую-то бумажку. Палкин посмотрел на усталых и заморенных лошадей и торопливо забравшихся под телеги возчиков и нерешительно поскреб щеку. На ближайшую батарею нужно было срочно подвезти снаряды.

Возчики, покрывшись с головами брезентом, сидели под телегами не шевелясь и как будто не слыхали слов Палкина, передававшего полученное донесение.

Не дождавшись ответа, Палкин решил, что поедет сам. Но в это время из-под телеги высунулась голова Чуркина.

– Без тебя управимся, – сказал он, еще стоя на четвереньках. – Я отвезу на Митьке. Митька дотянет.

И неторопливо шагнул к жеребцу.

Чуркин не успел сделать и двух шагов, как наперерез ему из-под телеги шмыгнул Кривой.

– Курьера нашел. Его же семь раз убьют, пока он на своем бегемоте доплетется! – закричал он. – Я свезу на Злодее.

– Ты чего расхвастался? – обозлился Чуркин. – Забыл, верно, как на Милке в хвосте ездил?

– На Милке я бы с тобой тягаться не полез, а теперь я на Злодее езжу головным, и тебе на Митьке со мной не тягаться.

Возчики, выбравшись из-под телег, кольцом обступили спорщиков.

Палкин сделал выбор.

– Злодей надежнее, – сказал он.

Полумертвый от усталости Злодей налег на хомут и с места затрусил мелкой, скупой рысцой.

Чуркин стоял у своей телеги, провожая его насупившимся взглядом.

– Стой! – вдруг заорал он.

Федька, не оглядываясь, стегнул Злодея.

– Стой, говорю, кривой черт! – еще громче закричал Чуркин и, прыгая через лужи, догнал Кривого.

Федька остановил Злодея и, зажав в руке толстый кнут, повернулся к Чуркину:

– Ну, что лезешь?

– Подпругу подтяни, спину натрет. Лошадь испортишь, – еле переводя дух, выговорил Чуркин. – Ладно, сиди, я сам подтяну, – остановил он Кривого.

До батареи оставалось версты две открытого пространства. Дорога Злодею была хорошо знакома. Он успел перетаскать по ней не одну сотню пудов клади.

Колеса по ступицу уходили в липкую грязь. Но Злодей, не нуждаясь в понукании, тянул из последних сил.

– Ну, ну, браток, не выдай. Скоро отдохнем, – подбадривал его Кривой.

Вдруг Злодей, оглушенный и осыпанный землей, споткнулся и зарылся головой в грязь. С трудом удержался он на коленях и не свалился на бок. Никто его не понукал и не помогал встать. Удила безжизненно лежали во рту. Злодей с трудом поднялся сам и оглянулся назад.

Сиденье пустовало, но на земле у самых своих ног он увидел Федора. Он лежал, раскинув руки, лицом в луже, и не двигался.

Злодей обрадовался передышке и спокойно стоял, наслаждаясь отдыхом.

Федька продолжал лежать лицом в луже, которая за это время из серой стала красной. Красный цвет притягивал Злодея, он не мог оторвать от лужи глаз. Осторожно попятился он назад и, наклонив голову, обнюхал Федьку. Неожиданно в нос ударил терпкий и противный запах. За последние дни этот запах встречался Злодею не раз. Красная лужа наполнила его отвращением и страхом. Он захрипел и бросился в сторону, дрожа каждой своей шерстинкой.

Кося глазом и хрипя, словно боясь, что Кривой, как волк, вскочит и вопьется ему в горло, Злодей далеко обошел Федьку и понесся по дороге, вздрагивая и поминутно оглядываясь назад.

Снаряды подоспели как раз вовремя.

* * *

Измученного и отощавшего Злодея Палкин разыскал только через два дня и повел его в обоз. Жеребец плелся за Палкиным, спотыкаясь на каждом шагу, как слепой. В обозе ему дали овса. Он ткнулся в овес губами, набрал полный рот, но разжевать крепкие зерна не мог.

– Ничего, пройдет, – решили обозники.

В тот же день обоз возвращался в Петроград. На рассвете тронулись в путь. Злодей, опустив голову, шел в хвосте, привязанный к последней повозке.

Проехали верст десять.

– Остановись! – закричали сзади.

Обоз остановился. На мерзлой земле, вытянув ноги, лежал Злодей.

Возчики, столпившись вокруг, стояли молча, не решаясь сказать последнее слово.

Злодей, гордость и украшение обоза, лежал, вытянув ноги и откинув голову, и даже не пытался подняться. Глаза у него были закрыты, и только чуть-чуть шевелились губы, пропуская тихое и ровное дыхание.

– Может, поднимется еще? – сказал один. – Ну, вставай! – дернул он его за уздечку.

Злодей открыл глаза и равнодушно, словно недоумевая, зачем к нему пристают, глянул на людей и снова закрыл их.

– Ненадолго пережил Федьку, – сказал кто-то.

– Как же с ним быть? – спросил Палкин. – Пристрелить или пускай уж сам…

– Если б знать, что скоро. Лучше бы оставить, – посоветовали обозники.

Загромыхали колеса. К толпе подъехал на Митьке Чуркин.

– А ну, посторонись, – сказал он.

– Ты что? – удивился Палкин.

– А ты что? – спросил Чуркин.

Митька наклонил голову и обнюхал врага без всякой злобы.

– Клади на воз, – приказал Чуркин.

Возчики, словно обрадовавшись, что развязка откладывается, быстро положили Злодея на телегу.

– Ни к чему это, – сказал Палкин. – Покойник он.

– Молод ты, горяч больно. Такими бросаться – скоро пробросаешься. Я, может, сорок лет с конями прожил, а такого впервые встретил. Попытка, говорят, не пытка, – заключил Чуркин.

Обоз двинулся дальше. Впереди, старательно объезжая выбоины, ехал на Митьке Чуркин. Злодей неподвижным бурым холмом лежал на телеге. Два десятка исхудалых лошадей плелись следом.

* * *

Злодей выжил. Он болел всю зиму, но к весне уже твердо стоял на ногах. В мае его первый раз запрягли в легкую коляску. Он пошел хорошей, размашистой рысью, но прежнего сердца в нем уже не было. В обозе решили, что он еще не вошел в полную силу после болезни. Но проходили недели, месяцы, а Злодей не менялся.

Теперь это была обыкновенная хорошая лошадь, каких много. В этой умной могучей машине подменили самую существенную часть ее – горячее сердце наследственного рекордиста и чемпиона.

Шло время. Менялись люди. Давно уехал горячий защитник Злодея – Палкин. Новые люди, не знавшие прежнего Злодея, не понимали, почему с ним надо нянчиться. Очевидцев былых подвигов Злодея в обозе почти не осталось, и рассказы о них считали «охотничьими». В обозе по-прежнему работал Чуркин на своем Митьке. Но Чуркин от рождения красноречием не отличался и защитить Злодея не мог. Умри Злодей тогда, на Московском шоссе, он надолго бы остался легендарной лошадью. У конных людей крепка память на выдающуюся лошадь. До сих пор живы неписаные рассказы о силе, резвости и характере лошадей, современников наших прадедов. Нередко можно услышать горячий спор о форме отметин на лошади, павшей лет пятьдесят назад и никем из участников спора не виданной.

Злодей пережил свою славу и продолжал существовать. Его приспособили к пролетке. Как экипажная городская лошадь он был еще хорош. Бегал он без огонька, но на хорошем ходу и отличался послушным характером.

В Злодее исчезла инициатива. Прежде – и на ипподроме, и в обозе – он умел сочетать волю ездока со своей, и тогда он был талантлив. Теперь он только знал свое ремесло.

Злодей мог пройти несколько верст резкой рысью, но глаза оставались спокойными, без тени возбуждения. И он сразу легко и послушно останавливался по первому требованию.

Он не оглядывался по сторонам и не косил, как прежде, глазами на каждую проходившую лошадь.

Каждый день мог меняться конюх, и он одинаково охотно и равнодушно мог подставлять бока под любую щетку.

Как-то Чуркин увидел во дворе, как встретились два врага. Злодей стоял, привязанный у конюшни. Мимо проходил Митька. Увидев Злодея, он прижал уши и насторожился, но бывший соперник посмотрел на него таким равнодушным и отсутствующим взглядом, что Митька отвернулся и спокойно пошел своей дорогой.

– Покойник, как есть покойник, – прошептал Чуркин.

У Злодея появилась еще одна особенность. Со времени болезни никто не слышал, чтобы он ржал. С детства он был голосистой лошадью и ржал охотно и часто по любому поводу. Рыбкин даже прозвал его отцом дьяконом. Теперь он равнодушно съедал поставленный корм, словно выполняя одну из неизбежных, скучных обязанностей.

Чуркин уверял, что Злодей больше не жилец на этом свете.

В конце лета сменили заведующего конюшней. Перед работой он обходил денники. Увидев, как новый заведующий осматривает и ощупывает лошадей, в конюшне решили, что он хотя и молод, но в лошадях разбирается.

Митьке новое начальство чем-то не понравилось. Он прижал уши и повернулся задом к двери, собираясь попотчевать его копытами.

Заведующий остановился в дверях и стал насвистывать двухнотную мелодию. Митька повернул горбоносую, мясистую голову на толстой шее и через плечо оглянулся на гостя. Такой подход ему был по душе. Большой и неуклюжий, как бегемот, жеребец повернулся и стал осторожно подходить к свистуну. Не переставая свистеть, заведующий вынул из кармана кусок сухаря и протянул ему.

Звонкое ржание и удары копыт по перегородке раздались в другом конце конюшни. Митька и заведующий прислушались. Где-то ржала и колотила копытами лошадь. Вдруг Митька тонко и угрожающе взвизгнул и метнулся по деннику, забыв о сухаре. Новый заведующий в сопровождении конюхов и возчиков побежал на другой конец конюшни. Раздув хвост, по деннику носился чем-то сильно встревоженный и возбужденный Злодей.

– Что это за лошадь? – спросил заведующий.

– Это Злодей, – ответило несколько голосов разом.

Заведующий уже открывал дверь денника, и Чуркин заметил, что при этом у него сильно дрожали руки.

«Дрейфит», – решил Чуркин и, взяв нового начальника за рукав, посоветовал:

– Повременили бы входить, не в себе он. Трахнуть может.

Заведующий отмахнулся, вошел в денник и засвистел.

Злодей подбежал к нему и ткнулся мордой в плечо.

– Откуда он у вас? – спросил заведующий.

– А кто его знает? Взяли с бегов. Палкин его привел, не то в семнадцатом, не то в восемнадцатом году еще.

– А где этот Палкин?

– Куда-то послали – не то в Сибирь, не то на Кавказ, – сказали обозники.

Злодей тыкался мордой в плечо гостю. Заведующий что-то вспомнил и пощупал загривок. С двух сторон у загривка разместились два шрама.

Чуркин подошел к нему и спросил:

– Как звать тебя, товарищ?

– Мочалкин Семен Григорьевич.

– Я, Семен Григорьевич, так понимаю – одно из двух: или ты слово особое лошадиное знаешь, или эта лошадка тебе хорошо знакома.

– Возьмем, дядя, последнее, – сказал Сенька. – Только тогда ее по-другому звали.

– Все может быть, – согласился Чуркин.

Сенька пробыл в деннике, пока Злодея не пришли запрягать.

С появлением Сеньки в конюшне жизнь Злодея резко изменилась. Он получил длительный отдых. Только месяца через полтора его начали запрягать в легкий двухколесный шарабанчик и проминать по улице по получасу в день.

Злодей стал оживать.

Сенька установил ему рабочий режим по ипподромному образцу. В конюшне над заведующим посмеивались, решив, что по молодости он чудит.

Так прошла зима. Ранней весной Сенька в двухколесном шарабанчике свернул с Звенигородской в широкий тупик Николаевской улицы. Тупик был тих. На оттаявшей мостовой мальчишки играли в лапту. У подъезда двухэтажного дома с зеленой остроконечной крышей и лошадиным барельефом на карнизе стояла одинокая извозчичья пролетка. Слева в открытые деревянные ворота с резными лошадиными головами наверху виднелся широкий двор. Во дворе по кругу водили лошадей. Как только свернули в тупик, Злодей заволновался. Он ржал, рыл копытами землю и прошел в ворота, танцуя, как на цирковой арене.

К Сеньке подошел высокий бритый человек. Он прищурил глаза и стал внимательно рассматривать Злодея.

– Вы это о нем говорили?

Сенька кивнул головой. Рука его, держащая недоуздок, сильно и беспрерывно вздрагивала.

– Очень, очень трудно представить, что эта лошадь Браслет Второй. Я бы даже думал, что этому почти невозможно верить.

– Но я знаю наверное. Он родился при мне. Вырос на моих глазах, – горячился Сенька. – И узнал меня сразу.

– Да, да, я не спорю. Но только я должен еще заметить, что он в таком случае очень сильно изменился.

– Я же вам рассказывал…

– Как же, как же, помню. Действительно, интересная история, – перебил высокий. – Иван Николаевич, можно вас попросить на минуточку к нам? – позвал он проходившего мимо пожилого плотного человека.

Это был один из старых известных наездников. Он в свое время хорошо знал Браслета II.

– Присмотритесь, – вам не знакома эта лошадь? Вот молодой человек утверждает, что она до революции бегала на ипподроме.

Наездник долго всматривался в лошадь и медлил с ответом. Сенька ждал, затаив дыхание.

– Не могу припомнить, – произнес наконец свой приговор наездник. – Издали, точно, она показалась мне очень знакомой. Я, признаться, даже нарочно прошел мимо, но, кажется, ошибся.

– А я подумал, вдруг это Браслет Второй, – сказал нерешительно высокий.

Наездник решил, что начальство шутит, и поддержал шутку:

– Да, да, общего много – масть.

– Вот вы мне не верите, а я вам чем хотите клянусь, что это Браслет Второй, – взмолился Сенька.

– Да я и не спорю, – успокаивал высокий, – но допустите на минутку, что мы с вами сейчас объявим, что эта лошадь Браслет Второй. Даже допустите на минутку, что вам удастся убедить в этом администрацию ипподрома. Но ведь нельзя забывать, что Браслет Второй имел один из самых высоких рекордов. А кто знает, как теперь побежит эта лошадь? А если не побежит? Ну, а кто же решится послать сомнительную лошадь на завод производителем? Неужели вы не согласны со мной?

Сенька понимал, что собеседник прав.

– Надо доказать на кругу, что это Браслет Второй. Без этого никто не поверит. Запишите на приз. Через неделю попробуем с тихими.

* * *

Через неделю Сенька стоял на проводном дворе и глядел, как после проминки водят по двору Злодея. На проминке Злодей прошел отлично, и Сенька торжествовал. Но теперь, когда до заезда оставалось меньше получаса, Сенька вдруг струсил. Он ведь ехал на свой первый приз. Этот момент Сенька, мечтая, переживал тысячу раз.

Всегда трудно складывается езда, но он обязательно побивает противника и первым проходит призовой столб. Лошади у него самых разнообразных мастей и характеров, но неизменно высокого класса и обладают уймой скрытых достоинств. Опытные наездники, не найдя к ним подхода, считают их безнадежными. И вот кто-то назло подсунул их Сеньке для дебюта. И Сенька блестяще выявляет их скрытые достоинства и замечательным финишем вырывает победу у сильнейших противников.

Это были мечты, но даже в самых смелых юношеских мечтах Сенька не доходил до Браслета II, непобедимого Браслета II.

Сенька волновался и трусил. От приза зависела судьба Злодея. Если они проиграют приз, Злодею конец. Придется опять запрячь его в пролетку, и постепенно Злодей превратится в извозчичью клячу.

В Злодея Сенька верил твердо, тем более что ему, как неизвестной лошади, для первой езды дали противников невысокого класса. Сенька волновался за себя. Страшила ответственность. Он готов был бежать к любому профессиональному наезднику и умолять его проехать на Злодее.

После Сенька никак не мог вспомнить свой путь со двора до старта. Запомнилось только, как похолодело в груди, когда он проезжал мимо гудящей трибуны.

* * *

Каждый беговой день, задолго до начала бегов, в самом углу трибуны, у барьера, усаживался маленький старичок. Рыбкин за эти годы мало изменился. Только усы из гнедо-чалых превратились в буланые, да на лице появились синие очки.

Рыбкин ослеп. И когда снова возобновили бега, он уже не мог возвратиться в конюшни. Ежедневно к началу тренировки он приходил на ипподром, забирался в угол на пустой трибуне и слушал, как проезжали лошадей. Усевшись на место, он замирал до конца работы, и только усы равномерно и бесшумно скользили от носа к подбородку. Но стоило старику услышать, что лошадь висит на сбою или сбилась, как мгновенно сбивались с четкого, правильного ритма и усы. Кончался сбой – и усы тоже становились на правильный ход.

На территорию конюшни старик заходить не хотел. Близость лошадей, которых он не мог больше видеть, его расстраивала. Поэтому в конюшнях, где Сенька расспрашивал о Рыбкине, знали только, что старик живет на пенсии и, кажется, ослеп, а может быть, уже и умер.

Сегодня усы вели себя очень странно. В антракте между заездами, когда проминали на дорожке очередных лошадей, они вдруг резко и неожиданно прыгнули вверх и напряженно застыли, прижавшись к самому носу.

По главной дорожке бежала лошадь. У лошади был удивительно четкий и ровный ход. Копыта ее легко падали на дорожку, но Рыбкин слышал, что лошадь крупная. Эту лошадь он слышал здесь впервые. Но ход ее был ему хорошо знаком. «Где и когда слышал я этот замечательный ход?» – мучился старик.

Рысак промчался мимо.

«Идет очень резво, но с большим запасом, не старается», – решает Рыбкин.

Он поворачивается к соседу и просит назвать ему лошадь, но лошадь уже далеко, и старик не может указать, который из рысаков его заинтересовал. Усы хмурятся и ждут заезда.

Сенька словно сквозь сон помнит, как он подал на старт Браслета. Сердито кричал на кого-то стартер. Кнутом стегнул крик: «Пошел!» Злодей вынес вперед и очутился на ленточке. Ветер и песок ударили в лицо. Сенька похолодел от мысли: «Ослышался. Не было пуска», – и даже оглянулся. Четыре лошади шли далеко позади. Впереди возбужденно громко гудела трибуна.

Усы Рыбкина, хищно притаившись у носа, готовятся к прыжку. Удивительно четко перебирая ногами, мимо несется рысак. Но вот усы дрогнули и мелко задрожали. Кончился четкий, размеренный ритм. Расслабленно шлепают о песок копыта. Рысак идет небрежно и лениво. Следом быстро приближаются четыре отставшие лошади. Рыбкин знает каждую из них, но ему жаль незнакомого рысака. Старик вспоминает проминку и догадывается:

«Один не любит ходить, привык к поддужному».

Без конца тянется минута. И разом нарастает топот нескольких лошадей. Впереди знакомый размеренный ход незнакомой лошади. Над головой бухает колокол.

– Выиграл. Большущего класса лошадь, – шепчет старик.

Аплодирует трибуна. Мимо трибуны съезжает с круга бледный Сенька.

Злодей, спокойный и неутомимый, довольно фыркает и трясет головой.

– Как зовут лошадь? – волнуясь, спрашивает Рыбкин у соседа.

– Злодей, – сердито бросает тот.

– Злодей… – ищет в памяти Рыбкин.

«Злодейка была на заводе Лысухина. От Злодейки жеребенок, – наконец соображает он. – Вот почему знакомый ход. Так ходил Браслет Второй».

Руки вцепились в барьер и дрожат, Рыбкин не любит вспоминать о Браслете.

– А отец кто? – пристает он к соседу.

– Происхождение неизвестно, – кричит над его ухом, как глухому, сосед и ворчит себе под нос: – Еще пристает ко мне этот старый морж с этой проклятой лошадью. Не будь ее, я бы выиграл.

Старик сбит с толку.

«Злодейка, верно, давно уже пала. Стара она была. И у Браслета Второго был ход отцовский», – вспоминает он.

Рыбкин расстроен. Первый раз за все время он уходит с ипподрома до конца бегов.

В середине заезда он поднимается и, натыкаясь на людей и скамьи, бредет к выходу.

* * *

Сенька опомнился только на проводном дворе. Он чувствовал себя как после зубной операции, когда уже кончаются все мучения и боли.

Злодей, пройдя три четверти очень резво, далеко впереди других, вдруг у самой трибуны замялся. Кто-то свистнул. Сенька первый раз в жизни почувствовал, что может грохнуться в обморок.

Всю ночь Сенька не мог заснуть. Измученный, он начал дремать только перед рассветом. В полусне проплыла перед глазами трибуна, набитая людьми. Множество лиц сливалось в одно: злое, требовательное, шумящее и возмущающееся. Но вот это лицо покрылось морщинами и подобрело. И на нем повисли знакомые моржовые усы.

В ту же секунду Сенька сидел уже на постели. Он знал только две пары таких усов: одни, генеральские, давно гниют в земле; оставался только Рыбкин.

Значит, есть еще один свидетель, хорошо знающий Браслета II. Больше в эту ночь Сенька уснуть уже не пытался.

* * *

Рыбкин торопился домой. Чаще, чем обыкновенно, он натыкался на людей и один раз чуть не сломал себе ногу, ступив в яму.

Даже в первые дни слепоты он не был так беспомощен. Он изучил каждый вершок дороги от ипподрома до квартиры. Развившийся слух и палка помогали ему избегать ям и столкновений.

Но сегодня у него дрожат руки и палка бестолково тычется в разные стороны. Обыкновенно он различал все оттенки городского шума, но сегодня он слышит только ровный, точный, как часы, топот несущейся лошади. Он даже отчетливо видит эту лошадь. Вот она косит на него большими темными, навыкате, глазами и шарит мягкими губами по рукаву и карманам. У нее пушистая грива и хвост. Темно-гнедая шерсть словно дорогой старинный бархат. По гнедой шерсти густо разбросаны темные яблоки.

Старик видит сегодня больше, чем встречные люди, считающие его слепым. Он видит одновременно и рослого, еще не сформировавшегося трехлетка, с трудом выигравшего свой первый вступительный приз, и грозного, взбесившегося жеребца с налитыми кровью глазами, с оскаленными зубами, мечущегося по деннику, и гнедого красавца, бешеным финишем вырывающего победу у сильнейших соперников, и, наконец, молодого человека в заячьей шапке, уводящего на поводу обросшего длинной шерстью, похудевшего жеребца. Старик громко стонет и останавливается. Какой-то прохожий подходит к нему и предлагает довести до дому. Старик бормочет свой адрес. Незнакомец поворачивает его назад. В первый раз Рыбкин сбился с пути и прошел свой дом.

Только на другой день соседи заметили, что Рыбкин, не выходит из комнаты. Его нашли в постели, в бреду. Всегда кроткий и тихий, он теперь был грозен и командовал. Уставившись на вошедших мутными, слепыми глазами, он выкрикивал непонятные слова, звучавшие как заклинания.

– Оберчек. Нагавки. Флюид. Пэйс. Фальстарт. Вираж.

Женское население в большой коммунальной квартире сбилось в кучу у дверей и со страхом внимало грозным окрикам. Наконец удалось уловить четыре простых, понятных слова:

– Завтра еду на Браслете, – внятно и раздельно сказал старик.

Собравшиеся перемигнулись и решили: завтра старик отправляется на тот свет.

Сенька долго разыскивал Рыбкина. Каждый беговой день он караулил его на трибуне, но старик не появлялся. Адреса его никто не знал. В дни бегов его место у барьера оставалось незанятым. Только через месяц его облюбовал гражданин в бархатной рыжей шляпе. И Сенька на время отложил поиски.

* * *

Прошло несколько месяцев. Злодей из неизвестной лошади превратился в фаворита, и у Сеньки уже не кружилась голова при въезде на старт. За все время Сенька и Злодей не проиграли ни одного бега. Злодей бегал теперь с лучшими лошадьми ипподрома, но до рекорда Браслета II ему было еще далеко. За это время отчетливо выяснилась характерная особенность Злодея: один, без соперников, он не шел. Всегда, независимо от класса противника, он выигрывал, вырываясь у столба не больше чем на корпус вперед.

Теперь и высокий гражданин, и еще кое-кто из работников ипподрома были убеждены, что Злодей и Браслет – одна и та же лошадь, но до поры до времени официальное признание откладывалось.

В конце лета привезли из Москвы на гастроли двух лошадей очень высокого класса. На петроградском ипподроме им не было соперников. Ждали еще одного гастролера-рекордиста.

По городу расклеили полотнища афиш с бешено несущимися лошадьми.

Третий гастролер не приехал. Поговаривали даже об отмене выступлений, но за три дня до бегов выяснилось, что третьим пойдет Злодей.

В день состязания трибуна наполнилась еще до первого заезда, хотя встреча Злодея с гастролерами была назначена в одном из последних. Завсегдатаи-спортсмены разбились на группы и, грудью наседая друг на друга, взвешивали шансы предстоящей борьбы.

Никто не заметил, как на трибуну, постукивая палочкой, вышел маленький, еще более сморщенный Рыбкин.

Он прошел в свой угол и уверенно опустился на колени гражданина в рыжей бархатной шляпе. Его место было занято. Бархатная шляпа обжилась здесь, пустила корни и уходить не собиралась. Старик долго и беспомощно путался по большой переполненной трибуне. Контролерша, узнав его, усадила в самом центре трибуны, около дверки в барьере, через которую спускаются судьи вручать приз победителю.

Зазвонил колокол. Из ворот вышла на круг изящная, словно игрушечная, рыжая кобыла.

Плотный, седоватый наездник в голубом камзоле и белом картузе сидел в качалке. С трибун хлопали. Наездник величественно, как оперный баритон, кивнул головой.

Кобыла, словно сама сознавая свою красоту, выставляла себя напоказ.

Она гордо, как чашу, несла перед собой маленькую, исключительной выразительности и породы голову. Высоко поднимая тонкие, точеные ноги, она, как балерина, грациозно и плавно опускала их на дорожку, ступая на самый кончик копыт.

Следом появился второй гастролер. Темно-серый плотный жеребец в яблоках, не очень большого роста, на хороших ногах, он бросался в глаза замечательным порядком. Весь крепкий, слаженный, в очень тренированном теле, он блестел каждым своим волосом.

Маленький, черноусый наездник, похожий на индуса, в желтом камзоле и желтом картузе, часто закивал головой, отвечая на хлопки.

Третьей лошади не аплодировали.

– Тяжеловоз. С ними не тягаться. Классом не вышел, – говорили знатоки про Злодея.

Ударил колокол.

Гастролеры приняли с полного хода. На минуту замявшийся Злодей отстал. Сенька растерялся и резко послал его вперед. Злодей не выдержал такого посыла, сбился и заскакал, но Сенька взял его на вожжи, и он быстро перешел на рысь.

Сенька наклонился вперед.

Руки у Сеньки спокойны, только носок сапога нервно стучит и давит стремя.

Передние идут рядом. Серый занял ленточку. Выходит на первую прямую. Могучим рывком вылетает Злодей из-за поворота. В конце первой прямой он уже идет в спину наезднику в желтом камзоле. Маленький, похожий на индуса наездник все время чувствует на затылке горячее дыхание Злодея. Наездник злится и нервничает. Серый не хочет отдать ленточки и тоже нажимает сильнее. Лошади идут на предельной резвости. Но тяжеловоз не отстает ни на шаг; по-прежнему щекочет затылок и ухо наезднику его горячее и ровное дыхание.

Наездник по дыханию определяет, что у гнедого еще большой запас. Он берет кобылу на вожжи: на секунду резко замедляет ход и так же неожиданно выпускает ее вперед. Но Сенька вовремя замечает маневр и чуть-чуть отводит Злодея в сторону. Секунда потеряна даром. Злодей не сбился. Он опять идет в спину, забрасывает пеной обоих наездников-гастролеров.

Сквозь топот копыт и храп лошадей доносится до наездников гул толпы. Сенька чуть-чуть тянет правую вожжу, и Злодей, забирая вправо, вылетает вперед. Сильнее сопротивление воздуха. Ниже, к самому хвосту лошади, наклоняется Сенька. Несколько секунд три лошади идут рядом, ухо в ухо. Последний поворот, последние четыреста метров. Рыжая кобыла на глазах у публики превратилась в гнедую. На сером жеребце большими белыми комьями повисло мыло. Свистнул, разрезая воздух, хлыст. Кобыла рванулась вперед, но больше нет запаса, и она скачет. На прямой рядом два жеребца. У серого раскидистый, частый мах. Дыхание тяжелое, с хрипом. Злодей чувствует серьезного соперника. Большие черные глаза его от напряжения и ярости стали еще больше и наливаются кровью.

Сто метров до столба.

Публика ринулась к барьеру. Сзади наседает оправившаяся от сбоя рыжая кобыла. Сенька отдает вожжи. Последний посыл.

Трибуна замерла. Распластавшись над землей, гнедой жеребец летит вперед. Кажется, что все четыре ноги его не касаются земли и все четыре подковы одновременно мелькают в воздухе. Вытянув голову и раскинув широкой трубой хвост, жеребец плывет над поверхностью. Он похож на гигантских размеров белку. Ни одного лишнего движения, почти механическая сила и отчетливость хода.

До призового столба еще метров пятьдесят. А трибуны уже гремят аплодисментами.

Оба гастролера остались позади. Усталые и злые съезжают гастролеры с круга на измученных лошадях.

Через несколько минут новая волна аплодисментов.

Победители проходят перед трибуной.

Духовой оркестр играет марш. Спускаются судьи и администрация. Контролерша распахивает перед ними маленькую калиточку в барьере. Они гуськом выходят на дорожку. Злодея подводят к судьям. Оркестр гремит тушем. Сеньке жмут руку и вручают конверт с чеком.

Молодая женщина протягивает через барьер букет цветов. Злодей тянется зубами к букету. Запах цветов щекочет ему ноздри и родит далекие и смутные воспоминания.

Злодей задирает голову, приподнимает хвост и долго звонко ржет.

И вдруг торжественный, освященный временем и традицией момент нарушается. На дорожку незаметно спускается маленький старичок с живыми, шевелящимися усами.

– Стыдно, стыдно, так не поступают честные и порядочные люди! – кричит старичок на растерявшихся судей и машет перед их носом палкой. – Зачем вы темните лошадь? Эту лошадь зовут Браслет Второй. Это лучшая лошадь по резвости и породе, которую я видел за свою жизнь. Его отец – Браслет Первый, мать – Злодейка с завода Лысухина. Такую лошадь стыдно скрывать. Ее надо отправить на завод.

Старик не окончил речи. Злодей, услышав его голос, встрепенулся и ткнул мордой в плечо старика. Губы зашарили по рукам и карману.

– Узнал, узнал, – растроганно лепечет Рыбкин.

Прозрачная капля выкатилась из-под синих очков. Рыбкин тихо всхлипнул.

Злодея увели. Следом шел Сенька, поддерживая под руку слепого старика.

* * *

Через четыре года наездник Мочалкин выиграл вступительный приз на гнедом жеребце Браслете Третьем.

Но Рыбкин уже не слышал его четкого хода. Два года назад навсегда замерли подвижные моржовые усы. Торжественный и строгий, на высоком белом катафалке в последний раз ехал старик. Шестеро вороных, без единой отметины рысаков, с трудом сдерживаемых на поводах, выгибая шеи и играя мускулами, шагали в такт шопеновского марша.

Остров Серафимы

Два человека с ружьями в руках пристально смотрели в воду. Они стояли как завороженные, не разговаривая и не шевелясь. Один из них, плотный, лет сорока, очень румяный, пучеглазый, был доктор, городской человек, впервые приехавший на это озеро.

Он стоял на крохотном островке в устье небольшого заливчика, забравшись на кучу сухого камыша.

Другой, тоже лет сорока, худой и высокий, был служащий заповедника – Чадов. Русая редкая бородка не старила его, а удлиненные синие глаза придавали скуластому лицу его отпечаток женственности.

У самого берега, за кустами еще не распустившейся черемухи и лозняка, виднелся небольшой домик, носивший название поста № 5. В этом домике уже много лет одиноко жил Чадов. Он изучал привычки водоплавающих птиц и охранял их от браконьеров и хищников.

Чадов стоял недалеко от доктора на берегу заливчика в воде выше колен.

В небе уже давно началась весна, и оно, голубое до синевы, высокое и чистое, повисло над землей.

Внизу, на земле, весна в этом году запоздала. Но теперь она старалась наверстать потерянное. Озеро еще два дня назад было плотно покрыто льдом, а сегодня оно так переполнено водой, что издали кажется выпуклым. Синее небо отражается в воде, а от этого озеро выглядит еще шире и глубже, как опрокинутое небо. По воде плывут одинокие тучи, так похожие на льдины, еще кое-где уцелевшие, что сразу их трудно различить.

Доктору казалось, что остров под его ногами повис между бездонным, прозрачным небом и бездонным, прозрачным озером и медленно движется навстречу плывущим тучам.

От этого движения крохотного острова в необъятном пространстве сжималось сердце, как на качелях, и кружилась голова. Доктор жмурился и смотрел на берег.

Там стоял, окруженный водой, неподвижный, как пень, Чадов. Он ни разу не шелохнулся и ни разу не оторвал глаз от воды. Доктор с удивлением и завистью смотрел на него. Но вот Чадов сделал едва уловимое движение и осторожно, не торопясь, поднял к плечу двустволку.

Доктор заметил, что плавающая невдалеке от Чадова льдина медленно задвигалась, как живая, и от нее кругами зарябила вода. Потом волнение усилилось и стало приближаться к берегу. Доктор разглядел большое темное полено метра в полтора длины. Вокруг этого полена суетились и терлись с полдесятка щук. Они бестолково во все стороны толкали полено, во много раз превосходившее их размером: некоторые от усердия даже перекатывались через него, сверкая на солнце пятнистыми боками.

Полено двигалось медленно и постепенно приближалось к Чадову.

Он стоял с двустволкой у плеча и ждал. Когда странная процессия приблизилась шагов на двадцать, он выстрелил разом из обоих стволов.

Полено прыгнуло в сторону, как от толчка, и медленно повернулось, выставив из воды молочно-белый живот.

Чадов еще глубже забрался в воду и поднял полено – толстую, переполненную икрой щуку.

Выстрел нарушил тишину. Совсем рядом с охотниками поднялась, свистя крыльями, стайка чирков, а в ближайших полузатопленных кустах кто-то громко захлопал крыльями; потом кусты зашевелились и на озеро выплыл лебедь.

Чадов увидел лебедя, повернулся к берегу и торопливо побежал из воды.

Заметив удивление на лице доктора, он улыбнулся и крикнул:

– Беда мне с ней. Зазеваешься – обрызгает. Переезжайте, доктор. Чаю попьем.

Доктор на челноке переправился на берег. Чадов подобрал щуку и пошел ему навстречу. Рядом, ни на шаг не отставая, плыл лебедь.

Увидев незнакомого человека, птица немного отстала, но, когда доктор вылез из челнока, она подплыла к самому берегу.

– Вы еще не видели? – спросил Чадов. – Это моя воспитанница Серафима.

Доктор разглядел лишенный бугра, черный с желтым клюв, толстую, коротковатую шею и спросил неуверенно:

– Это кликун?

Чадов кивнул.

– Тут на озере только кликуны и водятся, – сказал он. – Но она безголосая.

– Ручная, – сказал доктор, любуясь смело плавающей около них птицей.

Лебедь Серафима плавала вдоль берега, разрезая грудью воду.

– Отчего же она безголосая? – спросил доктор.

– Голос-то у нее есть, – улыбнулся Чадов, – но такой, что хоть уши закрывай. Видите, вас боится, – показал он на Серафиму, – не будь вас, она бы мне житья не дала.

– Давно она у вас? – спросил доктор.

– Четвертый год будет. – Чадов набрал в черный, прокопченный чайник воды и подвесил его над огнем.

Серафима подплыла к самому костру и, не вылезая из воды, замерла в неподвижности. Огни костра, отражаясь, мелькали у нее в глазах, и от этого глаза ее казались лукавыми и смеющимися.

– Почему вы ее назвали таким именем? – любуюсь птицей, спросил доктор.

– Жена у меня была Серафима, – просто сказал Чадов.

– Вы женаты?

– Был женат, скучно ей тут – жене. В лесу жить – привычку надо иметь, – глядя в лицо доктору, задумчиво сказал Чадов.

– Ну, а вы? Вам не скучно? – спросил доктор.

– Нет, не скучно. Я с самого начала тут, как заповедник сделали… В двадцать пятом году здесь одна только лебединая семья осталась. Остальных всех перебили. А вот летом, теперь, на каждом острове гнездо. А уток и другой птицы не сосчитать, – рассказывал Чадов, грея у огня ноги в высоких охотничьих сапогах.

– Не улетает она? – показал доктор на Серафиму.

– Не улетает. Отяжелела теперь. А прежде я ей крылья подрезал. Зимой этот залив не замерзает, ключик тут есть. Вот она здесь и плавает всю зиму.

– Мне бы жалко было ей крылья резать, – подумав, сознался доктор.

– Конечно жалко, – серьезно, без улыбки, глядя в глаза собеседнику, сказал Чадов. – Но должен же я какое-нибудь живое существо около себя иметь. Собаку и ту держать не могу, птиц беспокоит. Вот и приручил ее.

Начал закипать чайник. Чадов разлил по кружкам чай и, сидя у костра, рассказал доктору историю Серафимы.

* * *

Три года назад он привез с озера одинокого, отбившегося лебеденка. Лебеденок был мал, не больше кулака, покрыт серым пухом, сквозь который на крыльях уже проглядывали белые трубочки будущих маховых перьев.

Лебеденок, сжавшись в комок, сидел на дне челнока, опутанный сеткой, и казался бы мертвым, если бы не круглые, как дробинки, блестящие глаза, полные напряжения и страха. Первые дни Чадов боялся, что лебеденок погибнет. Он отказывался от пищи и цепенел, когда видел человека.

Чадов обнес частой загородкой небольшой заливчик, поросший густым камышом, и пустил туда лебеденка.

Очутившись снова под открытым небом, лебеденок ожил. Через час, подкравшись к пленнику, Чадов увидел, что тот с жадностью вылавливает из воды кусочки хлеба и муравьиные яйца, брошенные в воду Чадовым. Увидев человека, лебеденок быстро юркнул в траву и притаился в ней. Чадов улыбнулся и отошел; теперь он знал, что лебеденок выживет.

Лебеденок привык не сразу. Первые дни он с утра до вечера плавал вдоль загородки, просовывал, голову в каждую щель, надеясь найти лазейку.

Чадов слышал не раз, что молодые лебеди легко привыкают к неволе. Но этот лебеденок упорно не хотел привыкать. Чадов видел, как, устав от бесплодных поисков, он просовывал в щель голову и надолго замирал, тоскливо глядя на открытую воду.

Но постепенно лебеденок стал тратить меньше времени на поиски выхода из неволи и больше – на добывание корма.

И хотя Чадов, не скупясь, угощал его, лебеденок всегда был голоден. Он плавал по заливчику и, глубоко опустив в воду уже длинную шею, обрывал под водой траву и рылся в иле, вылавливая червей и личинок.

Скоро, увидев Чадова, он уже не забивался в самую чащу камышей, а торопливо отплывал на несколько шагов и прятал туловище, голову же с блестящими, как бусинки, глазами он высовывал из камыша, чтобы не пропустить ничего, что делалось вокруг.

Один раз, когда лебеденок был уже больше кряковой утки, Чадов, набросав в воду корма, остался стоять рядом.

Лебеденок высунул из камыша голову и долго смотрел на него, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, словно не веря глазам. Он даже несколько раз пискнул, очевидно от возмущения, но Чадов стоял на том же месте, рядом с кормом, и не собирался уходить.

Лебеденка волновал и притягивал вид пищи, но человек мешал ему.

Лебеденок переводил взгляд с пищи на человека, с человека на пищу и не двигался.

Но постепенно пища все больше и больше влекла его к себе, и все меньше внимания он уделял человеку. Через несколько минут из камышей начала медленно показываться шея. Она тянулась так долго и медленно, что казалось – ей не будет конца. Потом вылезли плечи, уже сплошь покрытые частоколом из белых торчащих трубок, и, наконец, появился весь лебеденок.

Голова его с жадностью тянулась к еде, а туловище подвигалось за ней следом неохотно и трусливо.

Со стороны казалось, что маленькая голова изо всех сил тянет за собой на буксире большое упирающееся туловище. Длинная шея распласталась над самой водой, и трубочки будущих перьев, обычно еще не заметные под серым, густым пухом, от напряжения стали на ней дыбом.

Лебеденок осторожно подкрался к корму и, воровато схватив самый большой кусок, юркнул, в камыши.

Разделавшись с первым куском, он потянулся за вторым, а через несколько минут уже спокойно плавал у самых ног Чадова.

С этого дня лебеденок не только перестал прятаться от Чадова, но скоро начал осыпать его такими бурными ласками, что, если Чадов не успевал вовремя удрать за перегородку, он оказывался мокрым, как после купания.

Через два месяца пленник из серого лебеденка превратился в белую, красивую птицу.

Над озером теперь часто летали лебеди. Пленник поднимал голову на прямой, как палка, шее, долго провожал их взглядом и снова молча возвращался к своим занятиям.

Когда Чадов подобрал лебеденка на озере, он собирался отпустить его, как только лебеденок сумеет существовать один, без опеки, но теперь он медлил и откладывал освобождение со дня на день.

* * *

В конце августа над озером появились первые стаи молодых лебедей; пока родители их, забившись в заросли тростника, меняли оперение, ставшие самостоятельными дети учились летать.

Они шумно, целыми стаями, поднимались из воды и низко кружились над озером.

И, подражая им, замахал длинными белыми крыльями пленник. Он тоже попытался подняться в воздух, но с разбегу ударился грудью о загородку и остановился. Чадов давно уже по голосу, по длине шеи определил, что его воспитанник – самка, и назвал ее Серафимой. Теперь он, стоя на берегу, наблюдал за попытками Серафимы взлететь. Потом перелез через загородку и, засвистев, поманил Серафиму.

Воспитанница прервала свои шумные упражнения и, выгнув шею, подплыла к Чадову. На этот раз Чадов не удирал от нее. Он поднял ее и несколько секунд держал на вытянутых руках, словно взвешивал.

Серафима не вырывалась. Она доверчиво глядела своими карими, немигающими глазами на человека. Но человек, казалось, забыл о ней; он задумался и глядел на озеро.

Озеро было пустынно и гладко. Человек вздохнул и унес Серафиму в дом.

Через несколько минут он вернулся и бережно опустил птицу в залив. Потом вошел в воду и сломал загородку.

Серафима быстро подплыла к пролому и остановилась. Она высоко, как только могла, задрала голову и замерла.

Перед ней лежало огромное озеро, полное зеленой, прозрачной воды.

Забыв о Чадове, она неподвижными глазами смотрела куда-то вдаль, в одну точку, словно не верила себе и боялась мигнуть, чтобы видение не исчезло.

Потом точь-в-точь так же, как когда-то, впервые решившись приблизиться к человеку, она низко, над самой водой, протянула шею и, боязливо вздрагивая, поплыла к открытой воде. Очутившись в озере, Серафима круто подняла голову и впервые закричала, как взрослый лебедь, хрипло, но вместе с тем красиво, словно громко ударили в надтреснутый серебряный колокол. И в ответ ей, с другого конца озера, донесся высокий и чистый, как звук серебряного рога, голос.

Чадов узнал его. Так кричал только самый старый и самый дикий лебедь на озере.

И когда он крикнул еще раз, Серафима подпрыгнула на воде и побежала, махая крыльями и отталкиваясь лапами, пытаясь подняться.

Пробежав шагов двадцать, она тяжело опустилась на воду и устало сложила куцые, подрезанные крылья.

До самой ночи она снова и снова пыталась лететь. Иногда ей даже удавалось оторваться от воды, но, пролетев несколько метров, она падала вниз.

Теперь Серафима все время проводила на озере.

Она шумно купалась, размахивала крыльями, изредка перекликалась с дикими лебедями.

К осени целые стаи их плавали на виду.

Серафима ни разу не присоединилась к ним. Даже если они сами подплывали к ней близко, она не спеша отплывала в сторону.

Когда стая удалялась на середину озера, Серафима, держась на расстоянии, плыла за ними следом.

В самом конце осени услышал Чадов на рассвете тревожные крики лебедя. Выскочив на крыльцо, он увидел Серафиму. Она стояла на островке, обычном месте своих ночевок, и, вытянув шею, хрипло, не умолкая, кричала, а очень высоко, перекликаясь на лету, уплывала вереница белых больших птиц.

Заметив Чадова, Серафима умолкла, подплыла к нему, вылезла из воды и, неуклюже перебирая черными лапами, подошла к крыльцу, прося есть.

Чадов, стоя на берегу, наблюдал за отлетом.

Большие белые птицы плавно уходили ввысь, делались меньше и меньше. Прощальные крики их звучали тише и мелодичнее, потом из цепочки образовался угол, и самая длиннокрылая птица, летевшая сзади, заняла место в вершине угла. Она вытянула шею и крикнула высоко и звонко, словно ударили в колокол из чистого серебра. И за ней, перекликаясь на разные лады, зазвенела стая.

Чадов узнал вожака по голосу; за этим лебедем и его подругой он часто подолгу наблюдал в бинокль. Это была самая старая и самая дикая пара на озере. Та самая единственная пара, которую застал Чадов, поселившись здесь семнадцать лет назад.

И, хотя за семнадцать последних лет лебеди не слышали здесь ни одного выстрела, эта пара не могла преодолеть свой страх перед человеком.

Другие лебеди родились в лучшее время и почти не боялись людей. Чадова они видели ежедневно, привыкли к нему и подпускали совсем близко. Чадов почти всегда мог точно сказать, сколько лебяжьих гнезд на озере и даже количество яиц в них.

Каждый кусок земли, годный для гнездовья, был у него на примете. Но гнезда этой пары он долго не мог отыскать. И только в прошлом году в зарослях камыша, куда даже на челноке с трудом удавалось проникнуть, Чадов наткнулся на их гнездо.

Куча сухого тростника плавала на воде. В бинокль Чадов разглядел часть белой спины и насторожённую голову на тонкой, прямой, как палка, шее.

Чадов не решился беспокоить хозяев гнезда. Он наблюдал за ними издали в бинокль.

Эта пара была удивительно похожа друг на друга. Оба высокие, тонкошеие, с резко удлиненными туловищами, всегда настороженные и дикие, они не были похожи на других лебедей, выросших в лучших условиях. От Серафимы они отличались так сильно, словно принадлежали к другой породе.

Чадов окрестил их Дикарем и Дикаркой.

Наблюдая за Дикарем и его подругой, Чадов заметил, что она с трудом забирается в свое плавучее гнездо и сильно хромает.

Тогда Чадов понял, почему так пугливы и недоверчивы эти лебеди и почему они не делают гнезда на суше, где трудно передвигаться искалеченной птице.

И всегда, когда улетали лебеди и Чадов слышал грустный, высокий голос Дикаря, он сам грустил, как будто отправлял в дальний и опасный путь дорогих и близких.

Ни у одного лебедя, кроме Дикаря, не слышал Чадов такого высокого и металлического голоса. Казалось, долгие годы, полные опасности и борьбы, выработали такой серебряный, звенящий, чистый тон.

Теперь вожак занял свое место, крикнул еще раз, и стая легко поплыла к югу.

Чадов посмотрел на Серафиму. Погрузив голову и шею в воду, она рылась в иле.

– Эх ты, птица! – укоризненно сказал ей Чадов и, постояв, ушел в лес.

Весной вернулись лебеди, и Серафима сама сделала попытку сблизиться с ними. В первые часы, когда лебеди еще не успели разбиться на пары и держались табуном, Чадов попытался пересчитать их.

На маленьком челноке он незаметно притаился в камышах и, наведя бинокль, ждал удобного момента.

Весь день было ветрено. К вечеру все стихло, но по озеру еще ходила, перекатываясь, крупная зыбь.

Птицы отдыхали, сидя шеренгой одна около другой, покачиваясь на волнах.

Неожиданно над озером разнесся резкий, звенящий крик. Это был голос Дикаря, и на голос вожака дружно отозвалась стая. Несколько раз трубил вожак, и каждый раз отвечала стая.

Голоса птиц звучали резко, но красиво. Озеро смягчало звуки, и они сливались с шумом волн в одну мелодию, полную легкой грусти и силы.

Чадов спрятал бинокль и закрыл глаза. Ему казалось, что озеро поет знакомую старую песню, слов которой он теперь не мог вспомнить.

Песня оборвалась сразу. Чадов открыл глаза; стая сидела на том же месте, но еще теснее прижавшись один к одному. У всех были высоко подняты головы и выпрямлены шеи.

Недалеко от стаи Чадов увидел еще одного лебедя. Он приближался к шеренге медленно, зигзагами, часто останавливаясь. Чадов понял, что этот лебедь не принадлежит к стае. Лебеди молча наблюдали за его приближением. Чем ближе была стая, тем медленнее плыл пришелец. Наконец, когда до неподвижно замершей перед ним шеренги не осталось и двух метров, гость остановился и крикнул. Крикнул хрипло и дребезжаще. И Чадов узнал Серафиму.

Лебеди молчали. Только казалось, что они еще выше подняли головы. Тогда Серафима согнула шею, закричала еще раз и ударила крыльями по воде.

Обычно так поступала она, когда выпрашивала у Чадова пищу.

Стая закричала в ответ пронзительно, вразброд, и, нарушив строй, птицы толпой двинулись навстречу гостье.

Самый большой самец выскочил вперед, изогнув длинную, крутую шею, изо всей силы ударил Серафиму клювом по голове.

Серафима завертелась на одном месте, часто размахивая крыльями.

Дикарь еще раз нацелился ей в голову, но промахнулся. Тогда он принялся долбить крепким, как долото, клювом спину гостьи, потом вцепился ей в шею, гнул ее книзу, как будто собирался утопить.

Серафима вырвалась и хотела удрать, но сразу же оказалась в кольце. Всюду, куда она ни поворачивалась, ее встречали клювы и крылья.

Дикарь опять догнал ее и колотил не переставая.

Кольцо родичей, готовых принять участие в расправе, начало быстро сжиматься. Серафима уже не сопротивлялась; она только беспомощно, молча махала крыльями.

Появление Чадова спасло ей жизнь. И, когда лебеди с разбегу шумно оторвались от воды и улетели в другой конец озера, Серафима покорно поплыла следом за челноком.

С этого дня изменился ее характер и даже привычки. Она стала пугливей и настороженней. Только вблизи Чадова она чувствовала себя спокойной. За Чадовым она ходила по пятам, как собака.

Если прежде осмелевшие утки плавали стаями у самой сторожки, то теперь ни одна посторонняя птица не могла безнаказанно переступить установленную Серафимой границу и приблизиться к посту.

Уток она преследовала так настойчиво, что через несколько дней совершенно очистила от них свои владения.

Прошел месяц. Взрослые лебеди давно сидели на гнездах. Возвращаясь с объезда, Чадов увидел Серафиму. Она важно, не спеша плыла вдоль берега с наполненным сухим тростником клювом. Подплыв к маленькому островку в устье заливчика, она бросила тростник на берег и долго раскладывала его.

Сомнений не было: Серафима делала гнездо. Через несколько дней на острове выросла куча сухого тростника и камыша, а наверху этой кучи важно сидела Серафима и время от времени деловито что-то перекладывала с места на место.

Но скоро это занятие ей надоело, она оставила гнездо и не обращала больше на него внимания. Но зато стала еще яростней преследовать непрошеных гостей, если они оказывались по соседству с ее островом.

В эту осень Чадов оставил ей длинные маховые перья, но она ни разу не попыталась подняться. К отлету родичей она отнеслась так же равнодушно, как и в прошлом году.

И вот, перезимовав третью зиму, Серафима снова перебралась на озеро и теперь плавала неподалеку от костра.

– Умная птица. Это она вас боится. Не будь вас, давно бы из воды вылезла. Житья бы мне не дала, – улыбаясь, сказал Чадов.

Доктор стоя отхлебывал чай из металлической кружки, слушал Чадова и смотрел на озеро.

Гладкая, без единой морщинки, поверхность воды в одном месте вдруг покрылась мелкой, едва заметной рябью. Постепенно волнение начало нарастать и кругами пошло дальше.

– Тсс! – приложил палец к губам доктор.

Но Чадов уже умолк, он сидел, задрав кверху бороду, к чему-то прислушивался, прищурив глаза.

Доктор поставил на пенек недопитую кружку, на цыпочках подошел к ближайшему дереву и снял ружье.

Чадов, не меняя позы, придержал его за рукав.

– Нельзя больше стрелять.

– Что случилось? – удивился доктор и огляделся. Вокруг ничего не изменилось, только волнение усилилось в устье заливчика, – теперь даже издали была видна черная спина большой щуки, а вокруг нее, поднимая волны, юлили самцы.

Недалеко от костра стояла неподвижно, вытянув шею и задрав голову, Серафима, как будто передразнивая хозяина.

– Слышите? – шепотом спросил Чадов и поднял кверху палец.

Доктор сначала долго ничего не слышал, кроме чириканья птичек в ближайших кустах, потом ему показалось, что где-то очень далеко играют на скрипке. Звуки едва долетали, то появляясь, то исчезая, но через минуту уже слышался голос нескольких инструментов, потом донесся отдаленный перезвон колоколов и звук трубы, и, наконец, колокола зазвонили над самой головой, только очень высоко.

Доктор впервые слышал такую музыку и не мог понять, откуда появлялись звуки. Казалось невероятным, чтобы живое существо могло издавать их. Слишком много для живого голоса было в них металла. Доктор хотел уже спросить Чадова, но вдруг громко, словно ударили в колокол, ответила невидимым музыкантам Серафима.

И хотя голос ее был хриплый и резкий, но звучал он в тон невидимому оркестру и природа его была та же.

– Лебеди, – почему-то со вздохом сказал доктор.

– Люблю я эту музыку – ни одна птица так не кричит, – задумчиво ответил Чадов.

Опять закричала Серафима, так же громко и так же неприятно.

– Ишь, всполошилась, родню услышала. А отчего это у нее голос такой хриплый, доктор? От морозов, что ли? – спросил Чадов.

– Скорее от жиру, – подумав, ответил доктор; он хотел еще что-то добавить, но в это время у берега громко ударила хвостом щука, и доктор схватил ружье и вскинул его к плечу.

– Нельзя, – сказал Чадов и отнял ружье. – Больше стрелять нельзя. Хозяева прилетели. Они шума не любят.

– Острогой ее можно достать, – тянулся доктор к щуке.

Большущая рыбина вертелась у самого берега.

– В другой раз, а сейчас уйдем, не будем им мешать. В первые часы после прилета они пугливы. Я вам их вблизи покажу, – тащил упирающегося доктора за рукав Чадов.

Лебеди долго кружились над озером, едва видимые с земли, летели углом, вытянув шеи, коротко и сильно взмахивая крыльями, потом, широко расставив крылья, молча пошли на посадку.

Доктор и Чадов притаились в кустах. Большие белые птицы, косо разрезая воздух, шумно падали в воду неподалеку от них.

Как только последняя птица коснулась воды, протяжно и звонко, как серебряный рог, затрубил вожак, и ему дружно на разные лады ответила стая.

Было очень похоже, что вожак поздравляет птиц с окончанием перелета и ему хором отвечает и благодарит стая.

Лебеди сбились в кучу, сидели плотно один возле другого, тихо перекликаясь. С берега стая походила на большую, рыхлую льдину. Таких льдин еще немало плавало по озеру, но это была самая белая.

Лебеди сидели так плотно, что даже в бинокль пересчитать их было трудно, но потом эта плотная белая льдина разом бесшумно распалась на части. Отдельные куски ее медленно закружились, сталкиваясь друг с другом и расходясь в разные стороны уже парами.

Только самый крупный из стаи – вожак – не двинулся с места.

Он сидел спокойный и гордый, круто изогнув шею, не глядя по сторонам, и, казалось, любовался своим отражением и спокойно ждал подругу.

Но пары всё дальше и дальше отплывали от него, одна за другой скрывались в камышах, и вожак остался один.

Тогда, разом выпрямив шею, он завертелся на одном месте и закричал жалобно и длинно, но никто ему не ответил.

Он закричал еще жалобнее и пронзительнее.

– Пару потерял. Это Дикарь, самый старый лебедь на озере, – тихо сказал Чадов. И, встретив удивленный взгляд доктора, пояснил: – Он приметный. Самый крупный и голосистый у них. Тот, что трубил недавно. Вожак. Лебедка у него была хромая. Он по хромой так убивается.

Вожак захлопал крыльями, оттолкнулся от воды и, сорвавшись с места, погнался за последней, не успевшей скрыться, парой.

Услышав погоню, самец пропустил вперед подругу и, повернувшись, бросился к Дикарю навстречу.

Дикарь был больше и сильнее противника, но боя он не принял, только затрубил жалобно и призывно.

И тогда с разных концов озера коротко и угрожающе ему ответили самцы.

Дикарь расправил крылья, грузно оттолкнулся от воды и с разбегу поднялся в воздух.

– Неужели улетит? Семнадцать лет вместе с ним прожили, – с беспокойством сказал Чадов.

Дикарь трубил, кружился над озером и уходил ввысь. Потом с огромной высоты, широко расставив крылья, косо разрезал воздух и тяжело грудью упал на воду.

– Да, браток, нелегко улетать от того, что любишь, не всякий это может, – непонятно к кому обращаясь, сказал Чадов.

* * *

Чадов проснулся до рассвета и, тихо ступая, чтоб не разбудить доктора, вышел на крыльцо.

Еще ярко горели звезды, а на востоке уже обозначались белые и голубые полосы. Внизу, как густой белый полог, повис над озером туман. Было очень тихо, только изредка, посвистывая крыльями, низко над головой пролетали невидимые в тумане утки и со слабым плеском опускались в камышах.

И вдруг, нарушая тишину, пронесся над водой протяжный металлический звук. Он то возникал, то снова исчезал с правильными промежутками и был похож на заунывную восточную песню.

И хотя ничего, кроме стены густого тумана, нельзя было рассмотреть, Чадову казалось, что он видит белую знакомую птицу, жалующуюся миру на свое одиночество.

До самой зари, не переставая, трубил Дикарь. Чадов просидел на крыльце до утра.

Только когда громко захлопал крыльями лебедь и, вынырнув из тумана, круто пошел вверх, Чадов заметил, что уже рассвело.

Лебедь уходил ввысь; матово-белый, почти прозрачный, он казался куском тумана, готовым каждую минуту исчезнуть.

Чадов понял смысл песни, понял, что Дикарь решил улететь и теперь, прощаясь, делает последние круги над местом, где прошла вся его предыдущая жизнь.

Чадов невольно поднялся, стоя провожал улетавшую птицу.

Еще раз затрубил Дикарь и смолк.

Но не успело отзвучать эхо, как где-то внизу, совсем близко, из тумана, раздался ответный крик, крик самки. Она закричала так громко и близко, что Чадов вздрогнул и по хриплому, дребезжащему голосу сразу узнал Серафиму.

Снизу было видно, как резко затормозил Дикарь, молча и круто, как подстреленный, упал вниз и скрылся в тумане.

Чадов снова уселся на крыльцо и, опустив голову, задремал. Много позже появился на крыльце заспанный доктор и, увидев неподвижно сидящего Чадова, спросил:

– Улетел ваш приятель?

Чадов молча протянул руку и показал на озеро. Над зеленой водой, колыхаясь, поднимался кверху туман, а под ним, на самой середине озера, обвив друг друга шеями, неподвижно сидели два лебедя.

Доктор баском захохотал, хлопнул Чадова по плечу и побежал к озеру мыться.

Серафима в этот день не приплыла к сторожке. Прошел еще день – она не появилась. Корм долго лежал у берега нетронутым, а потом им воспользовались утки.

Только на третий день, в обычный час кормежки, Чадов услышал тревожный крик Дикаря.

Выглянув в дверь, он увидел: Серафима вылавливала из воды остатки разворованного корма, а очень далеко от берега, глядя на нее, беспокойно метался и кричал Дикарь.

Чадов вышел на берег; увидев его, Серафима захлопала крыльями, прося есть. Она вела себя как всегда, только ела торопливее, чем обычно, да часто оглядывалась назад, где все громче и тревожнее кричал Дикарь.

Насытившись, она отвернулась от Чадова и деловито уплыла к Дикарю.

Теперь только два раза в день, утром и вечером, она приплывала к сторожке, и каждый раз волновался и кричал, поджидая подругу, Дикарь.

Останавливался он всегда на одном и том же месте и ближе к сторожке не подплывал, даже если Чадова не было видно.

Где ночевала Серафима, Чадов не знал, но на обычном месте ее ночевок она не появлялась. Через неделю Чадов услышал крики Дикаря среди дня. Он кричал особенно громко и тревожно. Подбежав к берегу, Чадов увидел Серафиму. Она яростно гонялась за утками, очищая от них свои владения. Потом захватила клювом пук камыша и принялась чинить свое старое, полуразрушенное гнездо.

Чадов с берега улыбался и кивал ей.

Дикарь, увидев, что его крики не трогают подругу, поднялся из воды и, трубя, летал над озером. Серафима изредка отвечала ему невнятно и глухо; она была поглощена работой.

Чадов ушел подальше от берега и несколько дней подряд старался как можно реже показываться на озере. Он издали в бинокль наблюдал за Серафимой и Дикарем.

Дикарь, не подплывая, вопил с утра до вечера, часто высоко поднимался, словно грозил улететь, но занятая работой Серафима не обращала на него внимания.

Дикарь снова бросался на воду и, плавая, трубил не переставая. Но ни разу не видел Чадов, чтобы Дикарь подплыл к берегу ближе, чем в первый день.

В гнездах других пар, среди зарослей тростника, уже лежали большие голубовато-белые яйца, а Чадов ждал, когда появится первое яйцо в гнезде Серафимы.

Гнездо было готово давно; совершенно открытое, оно издали походило на бесформенную груду сухого камыша, приготовленного для костра. Серафима, оберегая его, почти не отплывала от островка, но яйца в гнезде не появлялись.

Прошла еще неделя, многие лебеди уже сидели на гнездах.

Ночью пронеслась первая гроза с ливнем. Она согнала остатки снега, и вода в озере из голубой стала желтой.

Сквозь шум дождя Чадов услышал крики Дикаря, а утром, выйдя на берег, увидел первые распустившиеся почки, переполненное водой озеро и стаю уток, спокойно сидящих вокруг гнезда Серафимы. Ни одного лебедя не было видно вокруг. Чадов объехал озеро, но нигде не нашел Серафимы. К вечеру недалеко от места постоянного гнездовья Дикаря он столкнулся с ним.

Дикарь плыл по узкому протоку и, толкая грудью, гнал перед собой кучу сухого тростника.

Увидев человека, Дикарь затрубил и юркнул в заросли. Чадов решил, что Серафима жива, и вернулся домой.

Вечером она приплыла сама. Дикарь провожал ее, как всегда, до условной черты, и, когда она плыла дальше, он теперь не кричал и не волновался, а останавливался и спокойно ждал.

Серафима торопливо проглотила несколько кусков хлеба, брошенных Чадовым, но на него самого не обращала внимания. Уток, снующих вокруг ее острова, она точно не заметила.

Еще несколько раз приплывала Серафима, но ела мало и поспешно уплывала назад; потом совсем перестала являться.

Позже Чадов нашел ее в той самой заросли камыша, где прежде видел гнездо Дикаря.

Серафима сидела на большом плавучем гнезде в самой чаще тростников.

Дикарь увидел Чадова, затрубил и исчез в зарослях. Но Серафима не тронулась с места. Когда Чадов подъехал совсем близко, она выгнула шею и зашипела на него зло, как прежде шипела на уток.

Чадов не решился беспокоить наседку и повернул челнок. Больше месяца он не видел Серафимы, но однажды, в конце пятой недели, услышал необычайно резкий крик лебедя.

Сначала Чадов увидел только одного Дикаря, потом и Серафиму. Она плыла к нему, но не посредине озера, а у самого берега, двигалась медленно, как будто разучилась плавать, и часто оглядывалась назад. Минутой позже Чадов заметил шесть серых комочков, плывущих следом за Серафимой. У них были черные, плоские клювы и круглые, как дробинки, очень блестящие глаза.

Увидев человека, лебедята сбились в кучу и остановились. Мать вытянула шею и что-то сказала им. Тогда дети спокойно поплыли дальше.

Чадов недолго стоял на берегу – надрывный крик Дикаря не давал ему покоя. Он набросал в воду побольше еды и, отойдя, спрятался в кустах.

И тогда медленно, словно он плыл не по воде, а по какой-то густой и вязкой жидкости, вздрагивая и озираясь, подплыл к берегу Дикарь.

Вечером Серафима привела детей на свой остров и осталась там ночевать. Дикарь уже не кричал, он покорно сидел рядом и шипел, отгоняя уток.

Если подходил Чадов, он срывался с места и торопливо уплывал прочь. Но делал он это с каждым разом медленнее и неохотнее, пока не наступил день, когда Дикарь, испуганно глядя на Чадова, остался на месте и от семьи не ушел. С этого дня вся семья окончательно поселилась на островке. Дикарь постепенно освоился, привык к Чадову, но близко к нему никогда не подходил.

Дети росли быстро и без малейшего страха вертелись у ног Чадова. Это была очень дружная семья, и Чадов любил наблюдать за ними.

В конце лета, когда дети почти сравнялись с родителями и, махая длинными белыми крыльями, учились летать, Дикарь вдруг исчез. Чадов ждал этого. Уже несколько дней назад он заметил, что, плавая, Дикарь оставляет за собой дорожку из пушистых белых перьев.

Неделю спустя исчезла и Серафима. Дети отнеслись к бегству родителей равнодушно, Серафима сидела, забравшись в камыши, недалеко от сторожки, и при каждом движении с нее сыпались перья. Когда она, общипанная и некрасивая, появлялась в постоянном месте кормежки, дети ее не узнавали.

К осени на озере появилось много молодых лебедей. Они еще держались отдельными стайками, но с каждым днем расстояние между этими стайками сокращалось.

Когда вылиняли старики, разрозненные стайки соединились в один большой табун.

В это время опять появились у сторожки Серафима и Дикарь.

Вылиняв, Дикарь казался еще наряднее и, словно сознавая свою красоту, гордо плавал вокруг острова. Шея у него была длинная и выгнута круто, как у шипуна. Серафима тоже была красива, но красота ее резко отличалась от красоты Дикаря. Раздобревшая на обильном корму и не испытавшая ни голода, ни тяжести перелетов, она казалась другой породы. Даже глаза ее, полные ленивого покоя, выглядели тусклыми рядом с напряженным и настороженным взглядом Дикаря.

Соединившись вместе, Дикарь и Серафима почти не разлучались. Они плавали рядом и ласкали друг друга клювами. Дикарь казался совершенно ручным, но он часто размахивал крыльями и протяжно трубил.

И хотя к Чадову он относился доверчиво и спокойно, но было видно, что его тянет туда, на большое озеро, где перед заходом солнца плавал табун лебедей.

Дикарь явно тянулся к ним, но Серафима следовала за ним медленно и неохотно, она часто останавливалась, опустив шею к самой воде, долго в чем-то убеждала спутника. Дикарь плавал вокруг и кивал. Чадову, наблюдавшему за ними с берега, казалось, что лебеди разговаривали шепотом.

Такие споры всегда заканчивались победой Дикаря. Он еще круче сгибал шею и плыл дальше к стае. Серафима неохотно следовала за ним.

Скоро наступил день, когда Чадов увидел большой табун на середине озера и рядом с ними – Дикаря и Серафиму. Расстояние между ними медленно сокращалось и потом совсем исчезло.

Тогда громко, на разные голоса, затрубил табун; не успел стихнуть хор, как над потемневшей осенней водой пронесся высокий, серебристый голос Дикаря.

Лебеди, казалось, только и ждали сигнала. Шумя, как водопад, с разбегу оторвался табун от воды и звенящим белым облаком закружился над озером.

Только одна птица осталась на воде. Она кричала хрипло, испуганно, изо всей силы махала крыльями и отталкивалась лапами, но оторваться от воды не могла: у нее опять были подрезаны крылья. Но птица упорно не хотела понять этого. Она носилась над водой, пока не выбилась из сил, и грузно, как будто споткнувшись, зарылась носом в воду.

Тогда она подняла голову и закричала так, что в эту минуту Чадов дорого заплатил бы за то, чтобы вернуть ей крылья. Но он ничего не мог изменить и стоял, опустив руки вдоль тела, уныло смотря на искалеченную птицу.

А та кричала хрипло, непрерывно, пока сверху ей не ответил звенящий голос и стая круто не пошла на посадку.

В этот день еще несколько раз поднимались лебеди, но Серафима уже не пыталась лететь вместе с ними, и кричать она тоже скоро перестала. Она задирала голову и внимательно и тоскливо следила за полетом.

Прошло еще немного времени, и она привыкла, что время от времени стая поднимается в воздух, и, даже когда Дикарь исчезал надолго, она вела себя спокойно.

Оставшись одна, Серафима приплывала к берегу и, увидев Чадова, хрипло его приветствовала и старалась приласкаться.

Чадов, вначале боявшийся за свою воспитанницу, теперь успокоился, решив, что разлуку с Дикарем она перенесет. Он даже хотел, чтобы лебеди улетели скорее, но они в этом году дольше, чем в предыдущие годы, задержались на озере.

Десятки раз Чадов думал, что уже наступил час отлета, но каждый раз лебеди возвращались обратно. Усевшись на озере, они о чем-то долго, взволнованно кричали, и среди других голосов Чадов всегда различал глухой, надтреснутый крик Серафимы и громкий, серебряный голос Дикаря.

С каждым днем становилось холоднее, к ночи вода покрывалась у берегов тонким, хрустящим льдом, а лебеди всё еще не могли расстаться с озером.

Но пришел день, когда начался первый мороз. Лед у берегов сделался крепким и звенящим, а по озеру поплыло густое ледяное сало.

В этот день утром, лишь встало солнце, снова поднялась стая. Она покружилась над озером, потом птицы выстроились углом и поплыли к югу.

Долго еще звенели их голоса, и Чадову казалось, что среди других голосов он различает голос Дикаря. Звуки становились слабее и тоньше и наконец совсем исчезли. И Чадов понял, что на этот раз они уже не вернутся.

Серафима сидела посредине озера, задрав кверху голову, и казалась застывшей. Чадов поманил ее, но она не шелохнулась.

Прошел час, другой, усилился ветер и поднялись волны. Они до вечера раскачивали неподвижную, сонную птицу. И только когда скрылось осеннее солнце, с середины озера понеслись хриплые крики и не смолкали всю ночь.

К утру Серафима исчезла. Чадов искал ее вдоль берега, но не нашел. На следующий день он обшарил все озеро и наткнулся на нее в том месте, где она вывела детей.

Серафима сидела на пустом, полуразрушенном гнезде, окруженном желтым, засыхающим тростником, и сама казалась застывшей и мертвой.

Чадов подъехал к ней ближе и поманил ее. Она хрипло затрубила и, размахивая короткими, обрезанными крыльями, скрылась в сухом тростнике.

Чадов напрасно звал ее – она не откликнулась. Он еще несколько раз попытался приблизиться к ней, но Серафима держалась настороже и близко не подпускала. Ручная, совсем домашняя птица одичала в одни сутки.

Прошло дней десять. Серафима ни разу не появилась у сторожки. Несколько раз Чадов видел ее издали, но она быстро пряталась.

Через десять дней, когда ударил первый настоящий мороз и за одну ночь заморозил все озеро, Серафима ночью пришла и забилась под крыльцо сторожки.

Увидев хозяина, она подняла голову, сонным, равнодушным глазом посмотрела на него и опять спрятала клюв под крыло.

Чадов боялся, что Серафима не выживет. Больше половины зимы она провела под крыльцом, в заливчике появлялась редко и ела мало и неохотно.

Весной она снова перебралась на озеро, но далеко от берега не отплывала.

Момент прилета лебедей Чадов в этом году пропустил.

Утром он услышал их крики и увидел, как недалеко от сторожки, сцепившись шеями, покачивались на полой воде Серафима и Дикарь.

В первые дни было видно, как Дикарь тянул Серафиму к своему старому гнезду. Но это продолжалось недолго. Через несколько дней Дикарь уже таскал сухой камыш на остров Серафимы у устья заливчика и, возможно, впервые за свою жизнь строил гнездо на суше и на открытом месте.

Через месяц в заливчике появились восемь пушистых лебедят с темными клювами и круглыми, блестящими глазками. Дикарь совсем привык к Чадову и спокойно наблюдал, если тот даже очень близко подходил к выводку.

И, когда выросли дети, снова исчезли в камышах Серафима и Дикарь; вылиняв, они соединялись вместе, и осенью, когда все лебеди сбились в один большой табун, среди них оказались Дикарь и Серафима.

Всё было как в прошлом году, только когда поднялась в воздух стая, испуганно и хрипло закричала Серафима и стала бить по воде длинными белыми крыльями. Она кричала и била до тех пор, пока Дикарь и вся стая не спустились к ней.

И сколько раз ни пытался подняться Дикарь, каждый раз билась и кричала Серафима. Дикарь каждый раз прерывал полет и возвращался к подруге. Крылья в этом году остались у Серафимы неподрезанными, но она только била ими по воде, ни разу не попытавшись подняться.

Опять запоздала с отлетом стая и дотянула до морозов. И когда нельзя уже стало ждать, в последний раз поднялась стая, а внизу хрипло, надрывно закричала Серафима.

Стая кружила над озером, уходя ввысь, лебеди что-то кричали, словно утешали Серафиму, и среди других голосов звенел и переливался, как серебряный рог, высокий и чистый голос Дикаря, а внизу хрипло, в одну ноту, кричала Серафима, билась о воду и стеклянными, остановившимися глазами следила за исчезающей стаей.

Два этих голоса долго перекликались, один вверху, другой внизу, не сливаясь и не заглушая один другого. Наконец голос вверху стал едва слышным и звенел, как струна. Казалось, еще минута, и он исчезнет, но он звенел и звенел, потом стал усиливаться и приближаться, потом вся стая закружилась над Серафимой, но не опустилась, а только громко и встревоженно кричала, пока в этих криках не утонул голос вожака.

И тогда первый из цепи, вожак, тяжело упал на воду, рядом с Серафимой. Еще раз крикнула Серафима и умолкла.

Стая покружилась над озером, потом место вожака занял следующий в цепочке, и лебеди начали подниматься и повернули к югу. Вытянув длинную шею, долго смотрел им вслед Дикарь, а вокруг него, вычерчивая на воде круги, плавала Серафима.

Несколько дней пара держалась на озере, а когда оно замерзло, перебралась в заливчик. Ночевали они на озере, тесно прижавшись друг к другу.

Во время сильной вьюги Чадов нашел Серафиму и Дикаря под крыльцом сторожки. Впервые очутившись в закрытом, тесном помещении, Дикарь сидел, забившись в дальний угол, и покорно смотрел на человека.

Чадову очень хотелось подержать в руках эту птицу, но он преодолел искушение и ушел, поставив корм.

Когда над озером снова зазвенели лебединые голоса, большой, длинношеий лебедь отделился от берега и поплыл к отдыхающей стае.

Он плыл сначала быстро, потом все медленнее и медленнее, и, когда до стаи осталось несколько метров, он остановился. Лебеди выстроились в шеренгу, плавно раскачивались на волнах, молча глядели на гостя. Потом от стаи отделился самый крупный лебедь, вожак, и, круто изогнув шею, начал медленно приближаться к гостю, вызывая на бой. Новый вожак был меньше и худее Дикаря, но он смело плыл навстречу и, подняв голову, трубил вызывающе и гневно.

Тогда в ответ зазвучал голос пронзительный и хриплый, словно ударили в разбитый медный таз. Это трубил Дикарь. И казалось, что, не поверив себе, Дикарь собрал силы, крикнул еще раз, все так же хрипло, дребезжаще.

Два самых крупных самца стояли друг перед другом, готовые к бою. Потом расстояние между ними начало увеличиваться. Дикарь медленно повернул и поплыл к сторожке.

По дороге он собрал целую кучу сухого тростника и погнал его к острову, в устье заливчика, где поспешно чинила гнездо Серафима.

Беркуты

В клетке, величиной с небольшой двухэтажный дом, жили пернатые хищники. Они часами неподвижно дремали на выступах засиженной бетонной скалы и, казалось, не видели ни снующих мимо людей, ни чахлых деревьев с запыленными желтыми листьями, ни бледного, выцветшего неба.

В глубине их тусклых, будто сонных глаз навсегда застыли картины далекого прошлого: угрюмые скалы, глубокие пропасти, искривленные бурей могучие деревья, низкие тучи и небо, бездонное и синее.

Только красные коршуны с взъерошенными перьями вяло бродили по земле и кричали тонко, пронзительно, словно грозили плавающим невдалеке, таким же пленным лебедям, гусям, уткам.

Все пленники давно уже жили в этой клетке, свыклись с неволей, вели себя тихо, и только изредка, словно увидев дурной сон, кто-нибудь срывался с места и, вцепившись когтями в стальную сетку, с размаху исступленно бил по ней крыльями, пока, утомленный, не падал вниз. После этого в клетке сразу же начинались ссоры и драки.

Собранные с разных концов света, с разными характерами и привычками, птицы сначала гордо не замечали друг друга. Но чем дольше они сидели в неволе, тем раздражительней они становились, и часто возникали драки, казалось бы, без всякой причины.

Только две птицы никогда не принимали участия в общих ссорах и потасовках.

Неподвижные и хмурые, сидели они на самой вершине бетонной скалы, полузакрыв большие, затуманенные глаза.

Это были два самца беркута: когда младшего из них еще неоперившимся птенцом вынули из гнезда, старший просидел в этой клетке уже более пятидесяти лет. На темно-бурых плечах его уже тогда появились белые перья – признак наступающей старости. С тех пор прошло десять лет. Светлое оперение младшего орла с возрастом потемнело и стало бурым, а белые перья на спине у старшего слились в одно большое пятно, занявшее оба плеча. Теперь беркуты были разной расцветки, но судьба у них была одна. И одного и другого вынули из гнезда еще неоперившимися птенцами, и с тех пор, как у них отросли крылья, между птицами и небом навсегда повисла стальная сетка.

Ни один из них ни разу не поднимался выше макушки этой загаженной, сооруженной людьми скалы.

Но казалось, они не замечали ржавой сетки. Спокойные и гордые, дремали они на скале, полураспустив крылья, как будто отдыхали после долгого полета. Все, что делалось в клетке, их не интересовало. Даже в минуту всеобщих потасовок они оставались задумчивыми и безучастными.

Только по временам они вздрагивали, тусклый взгляд их оживал и в глазах загоралось холодное голубое пламя.

Беркуты приподнимались, напрягали мышцы, шевелили крыльями и не трогались с места.

А высоко в небе, трубя, курлыкая или гогоча, проносились косяки и цепочки больших перелетных птиц.

Птицы исчезали за городом, а беркуты еще долго стояли, полураскрыв крылья, как будто собирались вот-вот взвиться кверху.

Иногда они видели, как в недоступной для человеческого глаза вышине следом за косяком, не делая ни одного взмаха крыльями, плыла по воздуху темная точка, в которой орлиный глаз без труда узнавал свободного родича.

В часы кормежки птицы дрались постоянно. Первыми к мясу бросались коршуны. Они хватали самые большие куски, но редко успевали их унести.

Пара серых грифов налетала на коршунов и отнимала мясо.

Ближайший родственник грифов – черный, с голой головой и шеей и белым воротником – кондор вступал в драку с грифами за лучший кусок.

Орлан-белохвост врезывался в гущу сражения и наносил удары направо и налево.

Но драка вдруг стихала, когда сверху один за другим падали беркуты. Раздавался пронзительный, короткий орлиный клекот, и остальные хищники, забыв о голоде, ковыляя, торопливо отходили прочь.

Не торопясь, беркуты выбирали самые лучшие куски и, захватив их когтями, поднимались с ними на вершину скалы.

И ни разу не было случая, чтобы они не поделили кусок. Эта дружба началась с тех пор, когда молодой беркут впервые попал в эту клетку и, спасаясь от преследовавших его грифов, взлетал на самую вершину скалы, во владение старого беркута, куда ни одна птица не смела садиться. С тех пор уже десять лет обе птицы держались вместе.

Был конец сентября. На деревьях в саду еще висели желтые листья. С утра на бледном небе появились прозрачные облака, похожие на растрепанные седые космы. Облака эти не закрыли солнца, но оно побелело и стало холодным. Солнечные блики, скользившие по черной осенней земле, походили на лунные.

К вечеру подул северный ветер и еще до темноты сорвал все листья с деревьев. Ночью начался шторм. На реке тревожно завыли гудки пароходов. Ветер колотил по железным крышам, и казалось, что где-то непрерывно стреляют из пушек. Звери забились в самые дальние углы и молчали. Только две гиены дико выли в темноте всю ночь, словно передразнивая ветер.

Огромная клетка с птицами шаталась и скрипела.

Почти все пленники оставили в эту ночь свои насиженные места и укрылись за скалами с подветренной стороны.

Только на самой вершине остались сидеть неподвижные, молчаливые беркуты.

Утром, когда загорелась заря, старый беркут открыл глаза, привычно повернул голову навстречу солнцу и замер.

С тех пор как покинул гнездо, впервые он не увидел над своей головой сетки.

Старая, проржавевшая проволока лопнула, не выдержала ударов ветра, и теперь над самой головой беркутов зияла большая дыра.

Оба орла как завороженные смотрели на свободное небо и не трогались с места.

Так прошел час, еще час и еще. Взошло холодное, словно остывшее за ночь, солнце. И только тогда служитель зоосада увидел широкую дыру в куполе и двух беркутов, неподвижно сидящих на вершине скалы, словно охраняющих выход из клетки.

Быстро собрались люди, они принесли с собой пожарную лестницу и большой кусок брезента.

Орлы не сделали ни малейшего движения и, казалось, даже не заметили суетни внизу.

Только когда работник забрался на клетку, старший орел тряхнул головой, словно отогнал сомнение, подпрыгнул и очутился на воле. Следом за ним выскочил младший.

Несколько секунд они сидели в двух шагах от человека, потом разом взмахнули крыльями и, оттолкнувшись от клетки, поднялись в воздух.

Они тяжело, неуверенно и часто махая крыльями, пролетели немного и грузно опустились на вершину первого попавшегося дерева.

Отдохнув, они опять поднялись и закружились над садом. В бассейне утки и гуси, увидев их, с криком бросились в сторону и попрятались под мостки.

Но беркуты не обратили на них внимания, они кружились над садом, как будто не решаясь расстаться с местом, где прошла вся их предыдущая жизнь.

Наконец они поднялись выше и, высмотрев самое высокое в городе здание, с золотым куполом, плавно, один за другим опустились на толстый, блестящий крест.

Несколько раз они поднимались в воздух, кружились над городом, учились летать и снова возвращались на место. Казалось, что, привыкнув к неволе и людям, они не могли улететь от них, даже получив свободу. И заночевали в этом огромном, сверкающем огнями городе.

Ночью птицы не спали. Они следили за движущимися разноцветными огнями, прислушивались к гудкам автомобилей, часто вздрагивали и ерошили на шее перья.

Буря, бушевавшая двое суток, к утру стихла. Перед зданием, на котором заночевали орлы, лежала широкая площадь. Вокруг площади спешили на работу люди, мчались автомобили. Сама площадь была пустынна, только в центре ее неподвижно стоял милиционер да неподалеку от него прыгала и шумела стайка воробьев. Беркуты равнодушно смотрели на площадь, на снующих вдали людей и не трогались с места.

Вдруг беркуты оба разом вздрогнули и слегка подались вперед. На площади появилась большая рыжая кошка.

Увидев воробьев, она припала к земле и медленно начала приближаться к стае. Воробьи суетились, ожесточенно галдели и не замечали опасности. Кошка все ближе и ближе подкрадывалась к ним, каждую минуту готовая к прыжку.

Орлы, не спуская глаз, сверху следили за кошкой. Кошка прокралась у самых ног милиционера, но тот не обратил на нее внимания.

Воробьи заметили опасность, когда расстояние между ними и кошкой сократилось до метра.

Стая шумно порхнула кверху, а за ними, как подброшенная пружиной, вдогонку прыгнула кошка. Прежде чем она снова успела опуститься на землю, что-то, похожее на большой бурый камень, со свистом разрезало воздух, и в самом центре города, на глазах у людей, в двух шагах от милиционера, невиданных размеров птица расправила крылья и, подхватив испуганно орущую кошку, поднялась с нею вверх.

Кошка закричала надрывно и жалобно и забилась в крепко захвативших ее мохнатых лапах. Когти орла глубоко вонзились в тело и рвали внутренности. Старый беркут описал круг, опустился вместе с добычей на крышу.

Как только кошка почувствовала под ногами опору, она, преодолевая боль, изогнулась, как змея, и впилась зубами в ногу беркута.

Это был большой, жилистый бродячий кот, привыкший к схваткам и умевший за себя постоять. Почувствовав смертельную опасность, он бешено защищал свою жизнь.

Беркуту, шестьдесят лет просидевшему в неволе, не удалось сразу с ним справиться.

Окровавленный кот вырвался из когтей и бросился удирать вдоль водосточного желоба. Еще секунда – и он скрылся бы в слуховом окне.

Но сверху на него снова ударил враг. Это был уже второй беркут. Он вцепился лапой в спину кошки, а другой ударил по голове и сразу оглушил и ослепил жертву.

Кошка закричала тонко и умолкла.

Потом две большие темно-бурые птицы набросились друг на друга, оспаривая добычу.

Наевшись, беркуты долго сидели на краю крыши, полураспустив крылья, и блестящими глазами, без тени страха смотрели вниз на людей.

Затем младший взъерошил на затылке перья, громко крикнул и оттолкнулся от крыши. В этом крике впервые прозвучала сила, гордость и радость обретенной свободы.

Беркут закружился над площадью, легко и плавно уносясь ввысь.

За одни сутки орел, выросший в неволе, научился летать. Медленно и мощно взмахивал он крыльями, потом широко расправлял их и парил бесконечно долго, не делая больше ни одного движения. Чуть-чуть колеблясь и ловя крыльями ветер, он поднимался все выше и выше.

Старый орел замер и, не мигая, наблюдал за полетом товарища, потом молча расправил крылья и поднялся в воздух.

Но он недолго кружился над площадью и быстро опустился на крышу, где лежали остатки первой в его жизни добычи.

А младший вычерчивал широкие круги, делался все меньше и меньше, потом превратился в едва заметную точку и скоро совсем исчез из глаз.

Тогда уже медленно, не торопясь белоплечий беркут поднялся. Но, словно испугавшись холода в верхних слоях воздуха, он низко кружился над городом, то опускаясь на крыши, то снова поднимаясь кверху.

Перед заходом солнца он взлетел еще раз и, сделав широкий круг над городом, по спирали поднялся к облакам и замер там, как будто высматривал добычу. И вдруг, сложив крылья, камнем полетел вниз и мягко опустился на купол своей клетки.

Он сидел на верху клетки, бурый, неподвижный, и, как прежде, не обращал внимания на своих бывших сожителей. Только когда орлан-белохвост занял его место на скале, он расставил крылья, закричал и старался просунуть голову в сетку, чтобы согнать захватчика.

Ночью его пытались поймать. Но беркут грузно снялся с места и улетел в темноту, шумно махая крыльями. Весь следующий день он кружился над городом и уничтожил на крышах нескольких кошек.

И каждый раз, расправившись с жертвой, он ерошил на затылке перья, поднимал голову и пристально всматривался в небо, как будто ждал, что там вот-вот появится его долголетний товарищ.

Ночевать он прилетал на клетку, но поймать его удалось только через неделю. Очутившись в клетке, в которой просидел шестьдесят лет, он вел себя так, как будто впервые попал в неволю.

Беркут забыл, что у него здесь есть привычное, насиженное место, и жалобно кричал и бился о стальную сетку, пока не повредил себе крыло.

Старый служитель, всю жизнь проживший с пленными птицами и сам чем-то похожий на птицу, долго наблюдал за ним и сказал, с сожалением покачав головой:

– Такую птицу испортили! Раз она волю узнала, никуда она теперь не годна. Все равно пропадет. А ей бы еще жить и жить.

Беркут вскоре пришел в себя, прыгая по уступам, забрался на обычное место и замер, насупившись.

Казалось, что служитель ошибся и беркут смирился с потерей недолгой свободы. Хмурый, грузный, он сидел на вершине своей скалы и блестящим, напряженным взглядом смотрел не то на небо, не то на место в куполе клетки, где недавно была дыра. И каждый раз вздрагивал, когда мимо пролетала птица.

А еще через неделю его нашли мертвым. Он лежал на спине, широко раскрыв крылья, и, повернув набок голову с толстым изогнутым клювом, застывшим мутным глазом смотрел на солнце.

Старый служитель вошел в клетку, долго смотрел на распростертую птицу, потом вздохнул, поднял беркута и ушел с ним из клетки.

Фаина

Фаиной они назвали индюшку. Они – это два человека, муж и жена. Каждому из них перевалило за пятьдесят, болезни и тяжелая жизнь еще больше состарили их. Его звали Петр Петрович, ее – Пелагея Васильевна.

Он работал прежде сельским фельдшером, но ревматизм и болезнь сердца заставили его уйти на покой. Болезнь усилилась, и теперь Петр Петрович передвигался, опираясь на палку, каким-то мелким воробьиным шажком. Палочка и легкое птичье подпрыгивание делали его походку жалкой и фатоватой одновременно.

Пелагея Васильевна, еще недавно грузная женщина, страдала одышкой, редко выходила из дому и целыми днями сидела у окошка и глядела на улицу.

Петр Петрович, когда позволяли ревматизм и погода, с утра до вечера ловил удочками рыбу неподалеку от дома.

Война согнала их с привычного места, где они прожили всю жизнь, и забросила в небольшой приволжский город. Поселились они в маленьком домике на самом берегу реки и жили так тихо, что домик казался необитаемым.

Далеко, на Волыни у них остались дети. Они уговорили стариков уехать, а сами ушли в партизаны. Последнее письмо от них было уже очень давно. Каждый день Пелагея Васильевна ждала у окна, но почтальон упорно обходил их домик.

Внизу, под обрывом, на реке старуха видела согнутую спину мужа, он сидел на большом пне подмытой рекою ветлы. Сухая жилистая шея старика была всегда напряжена и вытянута, а худые острые лопатки торчали даже из-под пальто. Среди дня, когда переставала клевать рыба, старик возвращался домой, издали показывая жене улов.

Пелагея Васильевна кивала мужу, вздыхала и отворачивалась. Изредка она жаловалась мужу:

– Почтальон опять прошел мимо.

– Ну-ну, ничего не значит, – вяло успокаивал старик. – Разве легко оттуда прислать письмо. Ты не беспокойся, я своих знаю, они в лесу выросли. Руки у немцев коротки их поймать. Да…

Обедали старики молча. Прежде, в долгие годы совместной жизни, у них всегда находилось достаточно тем для разговоров, теперь они только изредка обменивались короткими замечаниями, остальное время молчали и даже старались не смотреть друг на друга.

Только иногда, не выдержав молчания, Пелагея Васильевна говорила как будто сама себе:

– Мне бы легче было там с ними умирать, чем вот так жить без них…

И тогда Петр Петрович страшно сердился. Он бросал ложку на стол и кричал на Пелагею Васильевну, кричал пронзительно, словно хотел во что бы то ни стало заглушить голос жены:

– Глупости! Глупости ты говоришь! Да ты сама согласилась уехать! Что бы ты там делала? Только мешала. Умирать! Что толку умирать, невелика наука… Они должны быть свободными, а мы бы у них сидели, как кувалды на шее… Вот я, я – фельдшер и мужчина, мне бы лучше было остаться, и то я молчу и не жалуюсь.

Петр Петрович сильно размахивал руками со скрюченными ревматическими пальцами и зло бросал в лицо жене новые и новые обидные слова.

– А ты, ты была бы только обузой для них!..

Пелагея Васильевна не возражала. Она вся сжималась, испуганно смотрела на мужа, словно ждала, что он скажет еще что-то страшное и непоправимое, но старик так же разом успокаивался и заканчивал уже другим тоном:

– Не стоит об этом говорить и думать, Поля. Вот кончится война…

И, не договорив, умолкал.

После еще долго сидели они за столом, не притрагиваясь к еде, погруженные каждый в свои думы, и думы их были похожи друг на друга, как две капли воды.

Однажды Петр Петрович принес жене подарок. Проходя через рынок, он увидел индюшку. Индюков, столь обычных у них на родине, здесь он увидел впервые. Старик купил птицу.

Семеня ногами и подпрыгивая сильнее обычного, он появился во дворе и, передавая ношу жене, сказал:

– Вот тебе, Пелагея Васильевна. Начнем сначала. Помнишь ведь, мы тоже когда-то начали с пары индюков. Это к счастью. Теперь надо ей только индюка достать, и мы заживем, как дома жили.

Пелагея Васильевна долго вертела птицу в руках, потом удовлетворенно кивнула головой.

– Хорошая индюшка. Присадистая, как попадья. Нестись хорошо должна. Вот только где достанем индюка?

– Достанем, – уверенно пообещал Петр Петрович.

Индюшка испуганно осматривалась, вытягивала шею, вертела по сторонам головой, потом уставилась на стариков удивленными, выпуклыми глазами и сердито закричала. Пелагея Васильевна подтолкнула мужа, указала пальцем на индюшку и спросила шепотом:

– Смотри, смотри, Петро, на кого она похожа? – И сразу же подсказала: – Да на Фаину Самусевич, свояченицу лесничего, глаза совсем такие, – и вдруг захохотала громко и весело, как не смеялась уже давно.

Старик несколько мгновений смотрел на жену, потом и он начал смеяться.

Они сидели на крылечке, смотрели на индюшку, подталкивали друг друга и хохотали до слез. Громкий смех стариков не нравился индюшке, кораллы на ее шее покраснели, хвост она развернула веером и закричала еще громче.

С этого дня Пелагея Васильевна начала вставать еще раньше. Индюшка ночевала на жердочке под самой крышей в маленьком дощатом сарайчике и встречала хозяйку, вытягивая навстречу ей голову с постоянно застывшим выражением удивления в глазах.

– Ну хватит, пора вставать, – ворчала хозяйка и ставила на пол еду.

Днем Фаина бродила по дворику, и Пелагея Васильевна, сидя у окна, делила свое внимание между почтальоном и индюшкой.

Каждое воскресенье Петр Петрович ходил на базар, но купить индюка ему не удавалось.

Зиму Фаина провела в сенях. Зимой маленький домик казался вымершим, старики вставали поздно, неторопливо завтракали, скупо обмениваясь словами, потом Петр Петрович надевал очки и доставал книгу. Читал он недолго – через две-три страницы уже клевал носом. Пелагея Васильевна, покормив индюшку, садилась у окна и, подышав на стекло, смотрела на улицу.

В середине зимы, около Нового года, она дождалась почтальона. Незнакомый человек коротко сообщал, что дети их живы, но сами писать им не могут.

Старики ожили, сделались говорливыми и несколько дней подряд вели себя так, как будто встретились после долгой разлуки и не могли наговориться. Но постепенно возбуждение прошло, и жизнь потекла снова скучно и монотонно.

А весной индюшка начала нестись.

В начале июня Фаина всеми доступными ей способами показала, что ей пришла пора высиживать детей. Индюка по-прежнему не было, старики охали, расстраивались, но горю помочь не могли. Пробовала Пелагея Васильевна привязать индюшку во дворе, но та кричала не переставая, рвалась к гнезду и отказывалась от пищи.

– Вот беда, околеет чертовка, – горевала Пелагея Васильевна и всплескивала короткими пухлыми руками.

– Да-да, слышал я и читал, что нет лучше матерей, чем индюшки, – говорил Петр Петрович и сокрушенно кивал головой.

Наконец старики решили посадить индюшку на куриные яйца, и Петр Петрович еще раз отправился на базар. Воротился он очень скоро и принес вместо куриных восемь гусиных яиц.

– Куриц надо зерном кормить, а гуси будут траву щипать до осени, и река тоже рядом, пусть плавают на здоровье, когда подрастут, – объяснял он жене.

Пелагея Васильевна согласилась с мужем и быстро устроила гнездо своей любимице.

Через десять минут индюшка, счастливая и успокоенная, сидела в углу сеней, прикрыв восемь голубовато-белых очень крупных яиц. Время от времени она приподнималась, наклоняла голову и долго не отрываясь смотрела на яйца, потом осторожно опускалась на гнездо. В выпуклых, удивленных глазах ее было теперь выражение покоя и счастья.

Фаина почти не сходила с гнезда, и Пелагея Васильевна снимала ее и выносила на двор кормить.

– Тьфу, скаженная, – сердилась старуха. – Я ей добра хочу, а она клюется.

Индюшка торопливо проглатывала несколько кусков размоченного в воде хлеба и мчалась на гнездо.

Петр Петрович, когда бывал дома, подолгу наблюдал за индюшкой, сам как индюк вытягивал худую сморщенную шею, кивал головой и, вздыхая, говорил:

– Мы, люди, так любить не умеем, пороху не хватает. Да…

– Тоже скажешь, просто глупая птица, – сердилась старуха. – Любить тоже надо с понятием. А то если я не сниму ее с гнезда, она и сама околеет, и детей в яйцах заморит.

– Что ни говори, но науке известно, что индюшки самые лучшие матери, так и написано. Да…

Пелагея Васильевна краснела, делала какие-то неопределенные быстрые движения руками, как будто искала подходящий предмет, чтобы бросить им в мужа, поднималась и, уходя, говорила:

– Ну что же, слава богу, что не все люди похожи на индюков, а то вот так бы все твердили без конца одно и то же, одно и то же.

Петр Петрович смотрел ей вслед и улыбался.

Через двадцать дней из яиц вылупилось шестеро неуклюжих гусят. Пелагея Васильевна почти не отходила от них. Индюшка, похудевшая, взъерошенная, отрывала теперь опьяненные счастьем глаза от своего коротколапого потомства только затем, чтобы накричать на непрерывно вмешивающуюся в ее материнские дела хозяйку.

Первые дни гусята были очень беспомощны, особенно один – серый, с желто-белыми шеей и головой. Он казался крупнее остального выводка, но был очень неуклюж, часто переворачивался на спину и не мог подняться. Но Пелагея Васильевна была начеку и немедленно спешила на помощь встревоженно кричащей матери.

Недели через две гусята окрепли и уже деловито щипали во дворе траву. Пелагея Васильевна по нескольку раз в день меняла им воду, давала корм и реже сидела у окошка.

Петр Петрович удил рыбу. Ему трудно было подниматься по высокому, крутому обрыву, отправляясь на заре, он брал с собой завтрак и возвращался домой только к обеду. После обеда старик спал, а к вечеру опять спешил на ловлю.

Почтальон по-прежнему обходил их домик, но за обедом старики не сидели молча. Пелагея Васильевна рассказывала мужу, как прошел день, вернее, как его прожили гусенята. Муж внимательно слушал, кивая головою и часто без всякой видимой связи с разговором прерывал рассказ жены:

– Увидишь, Поля, я верю, что все будет хорошо, а твою Фаину мы еще повезем показать детям.

Скрюченными, узловатыми пальцами он дотрагивался до плеча жены.

Пелагея Васильевна пыталась улыбнуться, но у нее подозрительно краснели глаза и нос, мелко вздрагивала верхняя, покрытая темным пушком губа, она украдкой вытирала глаза и вздыхала.

Гусенята росли быстро, через два месяца они уже сравнялись с индюшкой, а тот серый, что когда-то падал на спину, даже перерос ее. Они уже не требовали ухода и присмотра матери, и теперь трудно было понять, кто водит стаю.

Дни становились короче, ночи холодней, на деревьях почти не было желтых листьев, но на соседних дворах уже хрипло кричали молодые петухи, предвестники осени. Гуси выщипали почти всю траву на двориках, и старики выпустили их на улицу.

Увидев открытое пространство, крутой обрыв и бурную широкую реку, индюшка предостерегающе закричала и повернула к дому, но дети щипали свежую траву и не обратили на ее крик ни малейшего внимания. Индюшка покричала и пошла следом за табунком. Дети ее больше не слушались.

Первое время гуси были заняты только травой. Внизу текла широкая и быстрая река, она по нескольку раз в день меняла окраску, но гуси мало ею интересовались.

Петр Петрович, сидя на облюбованном месте, мог всегда видеть табунок. Виден он был и Пелагее Васильевне. Она снова устроилась под окном, но, погруженная в думы, позабывала о своих питомцах. Только редкие прохожие, попадающие сюда, на край города, на короткое время выводили ее из задумчивости. Но каждый раз, убедившись, что прохожий не почтальон, она вздыхала, привычным движением поворачивала голову в сторону, откуда доносился негромкий гусиный разговор, и снова погружалась в задумчивость.

А еще через месяц или полтора, когда на деревьях листьев осталось меньше, чем их лежало на дворе, наступил холодный ветреный день. Утром на червяка у Петра Петровича бойко брались первые налимы. Он сидел на пне, расположив по обеим сторонам полдесятка удочек, и, забыв о ревматизме, помолодевшим взглядом следил за поплавками.

Река казалась мутной и неспокойной, ветер то совсем стихал, то налетал шквалами, пенил воду, а чья-то невидимая рука большими горстями срывала последние желтые листья и бросала их в реку. Листья падали не сразу, они долго трепетали над неспокойной поверхностью, словно заранее содрогаясь от предстоящего холодного купанья, но, не в силах долго удержаться в воздухе, погружались в реку.

Табунок гогочущих и переговаривающихся гусей, ставших совсем взрослыми, приблизился к обрыву. Впереди шел серый белоголовый гусь, позади молча шагала индюшка. Ветер ерошил на ней неуспевшие до конца вылинять перья, выцветшие за лето. Индюшка недовольно вертела головой со сморщенной посиневшей шишкой на носу.

Гуси остановились неподалеку от того места, где сидел Петр Петрович, и долго смотрели вниз. Со стороны казалось, что они наблюдают за полетом листьев. Последнее время они часто так смотрели на реку. Теперь она с каждым днем притягивала их сильнее и сильнее. Но глинистый берег, кое-где поросший колючками и репейником, обрывался крутой стеной и не позволял табунку спуститься вниз.

Гуси стояли шеренгой и с жадным интересом смотрели вниз. Чуть-чуть позади них стояла индюшка. Она тоже смотрела вниз, но ее глаза были испуганными и недоумевающими.

Гуси все больше и больше вытягивали шеи и один за другим умолкали. Скоро наступила полная тишина, нарушавшаяся только негромким и тревожным бормотанием индюшки, тихо пятившейся назад под напором ветра. Отступив, она поманила к себе детей, но никто из них не обернулся на ее зов.

Так прошла минута, другая.

Петр Петрович оторвался от удочек и посмотрел вверх. Гуси шеренгой стояли на самом краю обрыва. Потом самый крупный белоголовый гусак отступил назад, за ним попятились другие и вдруг все разом громко закричали, раскрыв крылья понеслись над рекой и плавно опустились на воду.

И Петр Петрович, и Пелагея Васильевна слышали, как закричала и потом разом умолкла, как будто чем-то захлебнулась, индюшка. Она сжалась и стала вдруг меньше. Несколько секунд дикими, вытаращенными и еще более удивленными глазами смотрела она на летящих над вспененной рекой детей. Но когда лапы первого из них коснулись воды, индюшка взмахнула куцыми крыльями и, преодолевая ветер, бросилась к гусям. Она только несколько шагов не долетела до детей и как-то боком упала в воду. Волна с белым гребнем накрыла ее. Индюшка еще раз взмахнула уже мокрыми крыльями и исчезла.

Петр Петрович выронил удочку, закричал тонко, пронзительно, как птица, и неизвестно зачем сорвал с головы свою фетровую, с поднятыми полями шапку.

Когда Пелагея Васильевна прибежала к берегу, старик сидел на своем обычном месте, ветер шевелил его длинные редкие седые волосы, спина была согнута горбом и худые лопатки торчали особенно остро. Старик напряженно смотрел на то место, где исчезла индюшка, и на оклик жены не обернулся.

Впервые за все время жизни здесь Пелагея Васильевна спустилась по крутому обрыву вниз и тронула мужа за плечо.

Старик повернул к ней лицо с мутным остановившимся взглядом и с трудом, как заика, долго выговаривал слова:

– Вот она какая, Фаина… Себя не пожалела… А ты… А мы… Глупая птица…

И вдруг, оборвав речь, уткнув лицо в шапку, зарыдал хрипло и глухо, весь сотрясаясь от рыданий.

Старуха схватила его за плечи, трясла изо всей силы и кричала:

– Не надо! Не надо! Не надо!

Внезапно ослабев, она умолкла и опустилась с ним рядом. Так они сидели оба, прижавшись друг к другу, глядели на реку и плакали навзрыд.

Несколько случайных прохожих остановились неподалеку. Белобрысый парень удил рядом рыбу, глядел на стариков и улыбался.

– Отчего они плачут? – спросил кто-то.

Парень еще больше оскалил редкие белые зубы и ответил:

– Несчастье у них случилось, индюшка в реке утопла, вот и горюют.

И махнул рукой.

Белый турман

Я мало жил, и жил в плену.

Таких две жизни за одну,

Но только полную тревог,

Я променял бы, если б мог.

Лермонтов

1

В стороне от города, у самой реки, на обрыве, торчали два высоких здания. Одно из них не имело окон с наружной стороны. Гладкие серые стены полукругом тянулись вверх и заканчивались острой крышей такого же серого, безрадостного тона. Края здания повисли над обрывом. Глубоко внизу широкая и быстрая река шумела, резала берег, крутилась в водоворотах и вырыла яму. Сюда редко заглядывало солнце, и вода казалась густой и черной. Большие, головастые сомы водились в этой яме, но ловить их не разрешалось.

С другого берега был виден двор и внутренняя сторона полукруглого здания, изрешеченного множеством маленьких, тесно прижатых друг к другу окошек.

Это был известный на всю Россию острог.

Очень давно местные купцы выстроили рядом с ним громоздкую, неуклюжую церковь, похожую на тюрьму.

Лет десять назад острог стал только политическим. Его обнесли высокой стеной, и церковь лишилась своих прихожан.

Неприметный рыжий тюремный попик оказался на редкость упорным. Он долго еще служил длинные обедни и вечерни, а церковный сторож, за пономаря, отзванивал «Верую» и «Херувимы». По нескольку недель в церковь не заглядывала посторонняя душа, а батюшка аккуратно отрабатывал казенное жалованье, не пропуская ни одной службы.

Первым не выдержал сторож. С тоски он запил, допился до белой горячки и умер в больнице. Священник подал прошение о переводе, но шли месяцы, а ответ не приходил.

Зимой в пустой церкви было тоскливо до ужаса. Церковь стояла на юру, и холодные ветры продували ее насквозь.

Попик ежедневно ходил исполнять службы, но, когда в разбитое в самом верху окно врывался ветер, стучал на темных хорах и плакал под куполом, попик вздрагивал, пугливо оглядывался и торопливо, невпопад, крестился.

Однажды весной случайные богомольцы, зайдя в церковь, увидели, как одичавший, с давно нечесанной бородой и всклокоченными волосами батюшка стоял в полном облачении перед алтарем и читал «Чуден Днепр при тихой погоде». Попика отправили в больницу, на церковные двери навесили замок.

Теперь только раз или два в году служил в ней городской священник и приходили откуда-то богомольные старушки. Остальное время церковь пустовала.

На стенах потрескалась штукатурка, а большой зеленый купол, усеянный аляповатыми бронзовыми звездами, выцвел и облупился.

Только стаи диких голубей гнездились в куполе и нарушали безмолвие.

Посредине, между острогом и церковью, приютился маленький деревянный домик-сторожка. Он казался совсем крохотным и незаметным. В нем жила овдовевшая сторожиха с двумя рыжими детьми.

Берег по другую сторону реки был низкий, болотистый. Вдоль тянулись длинные, вросшие в землю красные кирпичные строения, похожие на сараи. От них круглый год шла удушливая вонь. Здесь стояли знаменитые кожевенные заводы. Летом вонь усиливалась, становилась невыносимой и отравляла окрестности.

Сразу же за красными кирпичными корпусами заводов начинались узкие, путаные улочки Заречья. Маленькие, деревянные домики лепились к самым стенам заводов.

Обитатели Заречья давно принюхались и притерпелись к непрерывной вони и почти ее не замечали. Большинство из них в Заречье родилось и выросло, они с детства работали на этих заводах и насквозь пропитались вонью. Горожане узнавали зареченцев по запаху.

Поздней осенью иногда бывают такие дни, когда после томительно долгой непогоды и слякоти вдруг с утра по-весеннему ярко засветит солнце. Чистое, словно выскобленное небо высоко висит над землей, а в садах, среди голых деревьев, красуются на солнце желто-зеленые тополя и оранжево-красные клены. Кажется, вот-вот набухнут почки на ольхах и липах и голые ветви их снова покроются зелеными, клейкими листьями.

В такой солнечный осенний день худой арестант, небольшого роста, широкоплечий, ходил по камере. Мешки под глазами, отросшая черная бородка яснее слов говорили, что в остроге он уже не первый день, а по легким следам загара на скулах можно было догадаться, что ему удалось захватить немного весеннего солнца.

Старческой, расслабленной походкой он сновал от окна к двери. Шесть шагов вперед, шесть назад, и так десятки, сотни, тысячи раз в день. На черном асфальте пола он протоптал белесую дорожку.

По временам арестант подходил к окошку и подолгу, не отрываясь смотрел в него.

Кусок пустынного неба – все, что он видел. Но там – за решеткой – воля. Здесь – грязная камера с железной койкой, привинченный к стене железный столик, облупленные стены и гладкая дверь с глазком посредине.

От яркой голубизны неба рябило в глазах; он тряс головой и снова начинал бродить по камере.

«Топ… топ… топ…» – однообразно и глухо стучали по асфальту его подошвы. Стены душили звук. Горела голова, стучало в висках, лихорадило. Арестант сжал холодными ладонями голову и застонал.

В тюрьме он сидел не первый раз, и ему знакомы были эти приступы временной слабости. Прежде арестант умел бороться с ними, но сегодня не находил в себе сил. Ему ни на минуту не удавалось забыться и даже мыслью уйти за пределы камеры.

В коридорах, за стеной, вверху, внизу, нигде не было слышно ни малейшего звука. Ничто не отвлекало внимания. Только изредка слышался еле уловимый шорох. Это тюремный надзиратель в мягких туфлях подкрадывался по мягкой дорожке к двери и заглядывал в глазок.

И толстая, литая железная дверь с минуту пристально смотрела на арестанта живым человеческим глазом.

Хотелось упасть на пол, биться головой о стены, кричать, кричать, сколько есть силы, чтобы оглохнуть от собственного голоса…

– Раз, два, три, четыре… десять… двадцать… сто… – арестант считал шаги. Только бы отвлечься, не думать, не чувствовать, не мучиться, не сдаться! – Две тысячи пятьсот… – механически отсчитывал он и думал о другом.

От беспрерывной ходьбы одеревенели ноги, ныли колени, кружилась голова и горло давили спазмы.

Пошатываясь, добрел он до табурета и упал головой на привинченный наглухо к стене железный столик. На миг стало легче от прикосновения к холодному металлу. Он устало закрыл глаза и… услышал шаги.

Медленные и торопливые, громкие и едва слышные, справа и слева, вверху и внизу – везде слышались шаги.

Тонкая металлическая крышка стола улавливала звуки, бережно хранила их и теперь случайно выдала тайну.

Арестант слушал не отрываясь, как слушают музыку.

Кругом были люди!

Знакомые лица товарищей, сидящих здесь бок о бок с ним, встали перед глазами.

Он больше не чувствовал себя одиноким. Даже мысль о судьбе сына мучила меньше. Поживет у Воробушкина. Не оставят товарищи.

Воробушкина – человека огромного роста с изуродованным лицом – знал весь город. Родился Воробушкин на Кавказе. Мальчиком он попал на нефтяные промыслы в Баку и очень рано сдружился с революционерами. В те годы это был красивый, веселый, немного простоватый, всегда улыбающийся юноша. Но этот юноша лучше всех умел выполнять самые опасные поручения. С тех пор много пережил и перенес этот человек. Он потерял жену, детей и даже фамилию.

Давно еще, за непомерно длинный рост, его прозвали «Дядя, достань воробушка». Кочуя по тюрьмам, он утратил свою трудную армянскую фамилию, состоящую почти из одних согласных букв, и превратился в Воробушкина.

Воробушкин появился в этом городе три года назад. Летним жарким утром он вместе с другими пассажирами сошел с парохода на берег.

Он долго стоял в толпе спешивших, толкающихся людей и казался праздным наблюдателем. Ростом он был выше всех. Люди торопливо проходили мимо одинокого человека во всем черном, с изуродованным лицом, на несколько мгновений задерживали на нем взгляд и шли мимо.

Казалось, из всей этой толпы никому не было дела до этого человека.

Но это только казалось. Человек с изуродованным лицом знал, что это не так.

Невысокий мужчина, лет тридцати пяти, нес полную корзину яблок, на ходу все время оборачивался и разговаривал с десятилетним мальчиком. Случайно он так сильно толкнул Воробушкина, что просыпал почти все яблоки. Послышался смех.

Мужчина рассердился, покраснел и, сказав сердито и громко: «Стоит истукан и посторониться не может…» – бросился подбирать яблоки.

Несколько человек забыли о своих делах и остановились, наблюдая.

«Истукан» не двинулся с места; он спокойно наблюдал за сердитым человеком, ползающим у его ног.

А тот, сидя на корточках, поднял смуглое лицо с серыми, веселыми глазами, посмотрел на Воробушкина и сказал все еще сердито:

– Помоги, чего стоишь!

Воробушкин нехотя присел на корточки.

– Я Цыганок, – сказал тот чуть слышно, не глядя на Воробушкина.

Воробушкин лениво и неторопливо положил несколько яблок в корзину и выпрямился.

Когда уже почти все яблоки были собраны, на помощь кинулся пожилой человечек, низенький, плотный, с круглым, в складках, лицом и какими-то удивительного, мышиного цвета глазами. Он начал ползать вокруг Воробушкина, словно собирался наверстать потерянное время, но наверстывать было нечего, – все яблоки лежали уже в корзине.

Цыганок взял мальчика за руку и пошел к пристани.

На мгновение по лицу Воробушкина как будто скользнула тень улыбки, он повернулся и зашагал в город. Шел он не торопясь, легко поднимался в гору. Только спина сутулилась, как у очень усталого или несущего тяжесть человека.

Поравнявшись с первыми домами, Воробушкин оглянулся и вдруг круто свернул в ближайшую подворотню.

Он извлек из кармана крохотный пакетик и торопливо развернул его. Пакетик состоял из клочка бумажки и двух десятирублевок.

На клочке бумажки карандашом было написано несколько слов. Воробушкин прочитал их, опустил деньги назад в карман, а бумажку сунул в рот и принялся жевать так, словно давно ничего не ел.

В ту же минуту на него с разбегу налетел коротконогий человечек и забормотал извинения.

Воробушкин взял его за лацкан серого, в мелкую клетку, порыжевшего пиджака, притянул к себе, как будто собирался сообщить человечку что-то по секрету, но ничего не говорил, а только молча жевал, задумчиво оглядывая его, тщетно вырывающегося из рук, потом выплюнул разжеванную массу прямо в лицо человечку и зашагал дальше.

Коротконогий не обиделся. Он несколько секунд потоптался на месте, потом пошел следом за Воробушкиным, сильно размахивая короткими ручками на ходу, стараясь не отстать от Воробушкина ни на шаг.

Воробушкин ходил очень легко, на носках, слегка наклонив корпус вперед, и почти не касался каблуками панели. Он шел все быстрее. Минут через пятнадцать он оглянулся.

Шагах в пятидесяти от себя он увидел спутника. Тот бежал вприпрыжку, широко открыв рот; на губах у него, как у собаки, лежал кончик языка. Крупные капли пота со лба падали на глаза и катились дальше по толстым щекам, как слезы. Мышиного цвета глазки посмотрели на Воробушкина жалобно и умоляюще.

Воробушкин пошел еще быстрее. Он сам начал размахивать руками и старался шагать как можно шире.

Прошло еще минут десять. Воробушкин дышал шумно, но все ускорял шаги. Он собирался оглянуться, как вдруг услышал совсем близко от себя порывистое, хриплое дыхание.

Спутник его еще больше высунул язык. Потрепанная соломенная панамка сползла набок, лицо стало бурым, и казалось, он вот-вот упадет от усталости. Между ним и Воробушкиным теперь было не больше двадцати шагов.

Воробушкин даже потерял темп, когда услышал знакомые шаги так близко от себя. Он с удивлением посмотрел через плечо на этого коротконогого человечка, потом тряхнул головой, как человек что-то твердо решивший, и продолжал свой путь.

Улица сменялась улицей, Воробушкин так уже устал, что не замечал ни людей, ни домов, ни улиц, по которым шагал, а в десяти шагах, как привязанный, волочился за ним задыхающийся человечек.

Больше так бежать Воробушкин не мог. Они находились уже на краю города.

«Стукнуть его, что ли…» – раздумывал Воробушкин и приготовился остановиться, даже сжал кулаки и оглянулся.

Спутник его сидел на панели, бессильно прислонясь головой к забору. Глаза его были закрыты, лицо землисто-серого цвета, и на нем странно выделялись побелевшие нос и губы.

Кулаки Воробушкина разжались. Он сделал несколько шагов в сторону своего назойливого спутника, и на лице у него появилось непривычное выражение растерянности.

Возможно, он и помог бы человечку, но ему не дали. Потрепанная извозчичья пролетка выкатилась из-за угла и остановилась рядом.

И прежде чем Воробушкин успел опомниться, из пролетки выскочил Цыганок, схватил его за руку, втащил к себе в пролетку и, откинувшись на спинку, захохотал на всю улицу.

Извозчик хлестнул лошадь, и пролетка тронулась.

Цыганок держал Воробушкина за рукав, словно боялся, что тот вырвется и убежит, пытался что-то сказать, но каждый раз задыхался от смеха.

Воробушкин недовольно сопел, глядел в спину кучера и ждал.

Цыганок тыкал рукой в сторону лошади и что-то мычал.

– Лошадь заморил, – наконец выговорил он. – Два часа ездим за вами от самого сквера, – объяснил Цыганок и опять захохотал.

Извозчик, седой и бородатый, повернулся на козлах, с уважением посмотрел на Воробушкина и сказал:

– Конем бы тебе родиться, цены б не было!

Воробушкин подумал и вдруг рассердился.

«Конем, конем! – мысленно передразнил он. – Конем я б уже сто раз сдох бы, и кости сгнили, а человеком живу и живу». И, повернув голову к Цыганку, спросил:

– Куда ты меня везешь?

– В баню, – ответил Цыганок и сразу стал серьезным. – Гони, Матвей, – попросил он возницу.

Цыганок взял билеты в отдельный номер. В предбаннике – маленькой комнате с большим клеенчатым диваном – он быстро начал раздеваться.

Воробушкин сидел на диване и молчал.

– Раздевайся скорее, – торопил его Цыганок, – тебе сейчас в самый раз в ванну, сразу посвежеешь.

– Ты меня затем и привез сюда?

– И затем, – улыбнулся Цыганок. – Ты же, верно, насквозь пропотел. Не вымоешься – от тебя козлом нести будет.

– Спасибо, – мрачно поблагодарил Воробушкин и не торопясь принялся снимать сапоги.

Цыганок уже разделся и стоял перед Воробушкиным, мускулистый, крепкий, с ровным, красивым загаром на теле.

Воробушкин посмотрел на него, потом сказал нерешительно:

– Ты иди мойся, я приду.

Оставшись один, Воробушкин еще посидел немного. Он слышал, как за дверью шумела вода, сначала очень громко, потом тише, и наконец все стихло.

Воробушкин разделся и вошел в баню. Цыганок лежал уже в воде, закрыв глаза от удовольствия. Воробушкин неловко, боком, словно боясь поскользнуться, прошел мимо него и начал наполнять вторую ванну.

– Самое подходящее помещение для серьезных разговоров, – не открывая глаз, заговорил Цыганок. – Никто не помешает. Заодно и выкупаемся, не пропадать же деньгам даром… Нравится тебе баня? – спросил он через минуту.

Номер считался дорогим. Был он небольшой, но с двумя ваннами и душем; стены и низкий потолок выкрашены желтой масляной краской.

Воробушкин не ответил, попробовал рукой воду и закрутил кран.

– Теплее наливай, а то простудишься, – посоветовал Цыганок.

– Не нравится, – грустно сказал Воробушкин.

– Что? – не понял Цыганок.

– Баня не нравится, на одиночку похожа. Вот на Кавказе бани!.. – И, не договорив, он вздохнул и полез в ванну.

Несколько минут оба молча лежали в воде, потом Цыганок приподнялся и посмотрел на Воробушкина. Воробушкин тоже сел.

– Говорили мы о тебе с товарищами, – сказал Цыганок медленно, – как бы тебе работу найти. Что ты делать можешь? Специальность какая у тебя?

– Моя специальность делать то, что мне поручат. Только бы скорее начать что-нибудь.

– Я не о том спрашиваю, – ласково сказал Цыганок. – Я о профессии спрашиваю. Есть у тебя профессия?

Воробушкин подался вперед, ближе к собеседнику, и, глядя ему в лицо, сказал, отделяя каждое слово:

– У меня есть профессия, ты же ее знаешь. Я революционер.

– Ну, а еще?

– Разве тебе этого мало? – голос у Воробушкина дрогнул.

– Мало, Воробушкин, – еще ласковее ответил Цыганок и начал объяснять, словно маленькому: – Тебе надо подыскать работу, чтобы жить ты мог, понимаешь?

– Ну, а другое?

– С другим придется подождать, Воробушкин, – ты про другое лучше пока забудь.

Воробушкин наклонился через край ванны, стараясь как можно ближе заглянуть в глаза собеседнику.

– А ты знаешь, сколько лет я жду?

– Так товарищи решили, Воробушкин. По-другому нельзя теперь.

– А они знают, сколько я лет жду?

– Знают, Воробушкин.

– Ничего они не знают, и ты ничего не знаешь. Молодой ты еще, и все вы молодые.

– А ты не молодой? Не молодой, а хочешь всех посадить. За тобой шпионы хвостом бегают, – подался к нему Цыганок.

– Я к шпикам привык, я их не боюсь.

– Не боишься? А дело провалить не боишься? Ты всегда таким смелым был или только недавно стал? Тебя сюда, может быть, нарочно, как приманку, прислали, – ты об этом думал? Или ты и этого не боишься? – жестким шепотом говорил Цыганок, бросая каждое слово прямо в лицо.

Они теперь сидели в одинаковых позах. На лице Цыганка не было ни обычной веселости, ни добродушия, глаза удлинились и потемнели.

Слова кончились, и они молча смотрели друг на друга, и казалось, сейчас оба вскочат и схватят один другого за горло. Потом лицо Воробушкина изменило выражение. Он повернулся и заговорил уже другим, покорным голосом:

– В сорок восемь лет уже очень трудно ждать.

– Может, лучше тебе уехать куда-нибудь, перейти в нелегальное… Паспорт мы тебе устроим, – неуверенно, как только что пришедшую и еще не продуманную мысль, сказал Цыганок.

– Ты мне нос другой достань, нос, понимаешь? Да еще рост. А с таким носом и с таким ростом меня и слепой с любым паспортом узнает. Ты думаешь… – Он не договорил, поднялся, вылез из ванны и, тяжело ступая, пошел к выходу, но, как слепой, вместо двери наткнулся на стену и, прижавшись к ней лицом, повернул к Цыганку спину.

И Цыганок увидел, как на покрасневшей от горячей воды спине Воробушкина, от лопаток до поясницы и ниже, шли белые рубцы. Тонкие и толстые, едва заметные и видные издали, короткие и длинные, они делали спину Воробушкина похожей на карту местности, вдоль и поперек изрезанную дорогами.

Цыганок выскочил из ванны, подбежал к Воробушкину и обнял за плечи.

– Успокойся, успокойся, Воробушкин, обожди, мы еще придумаем что-нибудь. Я еще раз поговорю с товарищами. Пойдем отсюда.

Воробушкин стоял молча, уткнувшись лицом в угол, он вздрагивал всем телом и не то смеялся, не то стонал тяжело и глухо.

Цыганок с трудом оторвал его от стены и вывел в предбанник. Воробушкин шел рядом послушный, обмякший, едва держась на ослабевших ногах.

В предбаннике он схватил Цыганка за руку, сжал, умоляюще и пытливо смотря в глаза, и начал говорить быстро, словно боялся, что его прервут и не позволят договорить:

– Скажи им, я никого не подведу. Скажи, что я хитрее шпиков. Скажи, что без революции, без партии – зачем жить? Скажи все это. Непременно скажи!

– Скажу, верь мне, скажу, – успокаивал товарища Цыганок.

– Скажи, пожалуйста, – вдруг беспомощно, по-детски, улыбнулся Воробушкин.

И Цыганок засмеялся.

– Где это тебя так? – он показал на спину.

Воробушкин снова помрачнел, отступил к стене, пряча спину, и сказал нехотя, в сторону:

– В Иркутске… – Помолчал и, уже опять глядя прямо в лицо: – А ты говоришь – жди! Разве можно тут ждать?

Быстро и молча они оделись, и, когда собирались уходить, Цыганок протянул Воробушкину несколько кредиток.

– Возьми, браток.

– Не надо, обойдусь, – отстранил руку Воробушкин и покраснел.

– Это товарищи тебе прислали, не мои это…

– Все равно, у меня есть пока.

– Возьми, мало ли что. Не пригодится – вернешь. Разбогатеешь – отдашь.

Цыганок совал ему в карман кредитки. Воробушкин уступил.

– Вот еще. Летом в баню часто ходить не стоит. Я на реке иногда бываю. Рыбку ловлю, купаюсь с ребятами. Там это, на зареченском берегу. Если повяжу голову полотенцем и хвоста за тобою не будет – подходи поближе.

У Воробушкина просветлело лицо. Глядя ласково на Цыганка, он спросил:

– На Кавказе ты был?

– Нет, не пришлось, – сознался Цыганок.

– Там все вот такие. Там бы тебе работа нашлась. Там бы и мне нашлась, – вздохнул он.

Он обнял товарища так, что у того хрустнули кости и потемнело в глазах.

– Спасибо тебе, – почти нежно сказал Воробушкин.

– Выйдем по очереди, – с трудом переводя дух, сказал Цыганок. – Сначала я, потом ты. Прощай.

– Прощай пока.

После ухода Цыганка Воробушкин подождал минут десять и тоже вышел.

Первым, кого встретил Воробушкин на улице, был тот коротконогий человек в сером пиджачке, которого меньше часа назад он оставил чуть не без признаков жизни далеко от этого места.

Человечек сидел на тумбе у ворот и спокойно курил папиросу.

Воробушкин даже замигал, увидев его. Коротконогий встал и ровной походкой гуляющего для поддержания здоровья человека отошел в сторону.

Если бы не клетчатый пиджак на нем, насквозь промокший от пота и потемневший на спине, Воробушкин решил бы, что все это обман зрения.

С минуту оба разглядывали друг друга, потом коротконогий улыбнулся и поправил на голове панамку.

Воробушкин сошел с тротуара, присел на корточки и вытащил из мостовой камень. Человечек втянул голову в плечи и мгновенно исчез в подворотне, и сразу же вместо него оттуда появился плотный, красномордый городовой. Медленной, плывущей походкой он начал подвигаться к Воробушкину.

Воробушкин отвернулся, присел на тумбочку и застучал камнем по каблуку. Городовой подошел и стал рядом. Воробушкин сделал вид, что увлекся работой и не заметил его. Городовой по-начальнически крякнул. Воробушкин не торопясь повернул к нему голову, потом быстро вскочил, широко улыбнулся и, показав на ногу, объяснил:

– Приколотил кое-что.

И, не дождавшись ответа, он торопливо отнес камень на место, сунул в гнездо, даже постукал по нему каблуком, обернулся к полицейскому, снова улыбнулся и снова объяснил:

– На место положил. Пусть лежит, может, еще пригодится.

И, подойдя вплотную к городовому, вежливо приподнял фуражку.

Городовой козырнул и отвернулся.

__

После свидания с Цыганком в бане, каждый раз, когда Воробушкину удавалось скрыться от шпиков, он приходил к реке в ожидании встречи.

На противоположном от тюрьмы берегу лежала опрокинутая старая лодка.

Воробушкин забирался под нее и лежал там до вечера. Из-под лодки далеко видна была река, оба берега, тюрьма и церковь на той стороне.

Прошла неделя, потом еще неделя и еще… Цыганок ни разу не появился. Воробушкин снова начал слоняться по улицам. Теперь он сутулился еще больше, перестал бриться и оброс до глаз торчащей во все стороны сивой щетиной. Целые дни он проводил на улицах, ни с кем не заговаривал, но пытливо, как глухонемой, вглядывался в лица. Его тоже ни разу никто не остановил и не заговорил с ним. Воробушкин одичал.

Не раз он уже слышал за своей спиной шепот:

– Сумасшедший…

Няньки уже пугали им детей. Теперь уже все реже увязывались за ним шпики, но зато по его пятам ходила целая ватага ребят. Сначала они издали со страхом наблюдали за этим неизвестно откуда появившимся высоким человеком. Потом осмелели, начали задевать его. Он удирал от них, но они с криками толпой гнались сзади и бросали в него грязью.

2

Один – лет десяти – изводил его больше других. Казалось, травля Воробушкина была единственным делом и заботой этого мальчика. Воробушкин терпел и редко оборачивался, даже если в него летели комья грязи и камни, но, когда он видел этого подростка, у него сжимались кулаки.

Он стал реже показываться на улицах, старался незаметно забираться под лодку на берегу и не вылезал оттуда до темноты.

Лежа под лодкой, он подолгу блестящими глазами оглядывал крохотные окна тюрьмы.

Кончились деньги, и не было надежды найти работу. Опрокинутая лодка стала его домом.

Однажды его убежище было открыто, и по дну лодки загрохотали камни.

Воробушкин решил притаиться и переждать.

Мальчишки долго издали обстреливали камнями лодку, потом, осмелев, подошли ближе. Они окружили лодку и гикали, как заправские охотники, выкуривающие крупного зверя.

Воробушкин лежал, уткнувшись лицом в солому, сжав зубы, ждал, пока ребятам надоест его травить и они оставят его в покое.

Не получив отпора, мальчишки осмелели. Кто-то придумал новую игру, подкрался к лодке, вскочил на нее, изо всей силы затопал ногами над головой Воробушкина и, соскочив, удрал. За первым прыгнул второй, потом третий. Скоро уже двое или трое без остановки танцевали на днище.

На Воробушкина сыпался песок, валились куски присохшей ко дну грязи, но он лежал неподвижно.

Тогда черномазый притащил шест и, подкравшись, ткнул им под лодку.

Лодка дрогнула, и мальчишки бросились врассыпную. Кто-то крикнул:

– Митька, беги!

Но прежде чем Митька успел бросить шест и отбежать десять шагов, его догнал Воробушкин и сбил с ног, потом схватил за ворот, поднял одной рукой и начал трясти. У Митьки во все стороны болталась голова, он открыл рот и, выкатив темные остановившиеся глаза, не мигая смотрел на Воробушкина.

– Что я тебе сделал, что я тебе сделал, подлец? – кричал Воробушкин.

Митька шевелил губами, пытался что-то сказать, но не мог.

– Ну что, говори? Говори, что я тебе сделал?

Воробушкин перестал трясти мальчика, но все еще держал его за ворот, приподняв над землей.

– Я… я не буду больше, – икая и давясь, сказал Митька и заплакал.

Воробушкин поставил его на землю. Сердито посмотрел на него и сказал спокойно:

– Пойдем к отцу. Где твой отец?

– Там… – И Митька ткнул пальцем в сторону реки.

– Где «там»?

– В остроге, – тихо сказал мальчик.

Воробушкин наклонился, недоверчиво поглядел ему в лицо, потом сморщил лоб.

– Давно он сидит?

– Давно, – вздохнул Митя, – месяц уже! – И лицо его сделалось обиженным и грустным.

– Эх ты, глупый! – Воробушкин положил руку на голову мальчика и взъерошил волосы. – Давай дружить будем.

Когда мальчики, не дождавшись Митьки, вернулись на берег, они увидели на опрокинутой лодке сидящих рядом и мирно разговаривающих Митьку и Воробушкина.

– Подходите, не бойтесь, он не тронет, – позвал товарищей Митька.

Мальчишки один за другим осторожно подходили к лодке.

Один спросил шепотом:

– Он сумасшедший?

– Совсем немножко, – так же шепотом ответил за Митьку Воробушкин.

Воробушкин соскучился по людям. После долгих дней молчания он охотно разговаривал с детьми.

Теперь жители Заречья встречали его на улицах постоянно в обществе подростков.

За короткий срок Воробушкин изменился – повеселел, перестал чувствовать себя чужим и ненужным в этом городе, уже не слонялся без толку. Он снял сарайчик, оборудовал в нем мастерскую, завел голубей, удочки, переметы, сдружился со всей зареченской детворой.

В Заречье к нему скоро привыкли, считали шалым, немного свихнувшимся, но безобидным человеком и охотно несли к нему чинить различную домашнюю рухлядь.

Воробушкин бегал с мальчишками по улицам, гонял голубей, обучал мальчиков слесарному ремеслу, ловил с ними рыбу, учил грамоте и рассказывал длинные интересные истории.

3

Арестант встал и снова подошел к окну.

За окном – над тюрьмой, над рекой, над деревьями – голубело бездонное небо.

Вдруг он вытянул шею и начал всматриваться. Там, высоко над Заречьем, плыла в воздухе стайка птиц. Из окна тюрьмы они казались не больше бабочек.

Птицы кругами плавали в воздухе, круто забирали вверх, на мгновение замирали на месте и вдруг, сложив крылья, кубарем летели к земле.

– Турманы! Турманы!.. – шептал арестант. Он поднялся на носки и прильнул к окошку. – Наверно, это Воробушкин, – решил он. Улыбка впервые за несколько месяцев пошевелила губы арестанта.

А голуби всё кружились над Заречьем, появляясь и исчезая.

И каждый раз, когда казалось, что они больше не вернутся, они появлялись снова, и снова высоко поднимались вверх и, кружась и кувыркаясь, наслаждались редким солнечным днем.

Один – белый – выделялся особенно: он круто набирал высоту и почти исчезал из глаз, потом, наткнувшись на невидимое препятствие, замирал на месте, трепеща крыльями, и вдруг разом ронял их и, широко распустив белый хвост, вертясь через голову, камнем падал вниз. И только у самой земли, когда казалась уже неминуемой гибель, он расправлял крылья и снова летел вверх.

Другие голуби давно утомились и только плавно чертили круги в воздухе, а этот все еще кувыркался. Внезапно вся стая, словно запутавшись в паутине, заметалась из стороны в сторону, потом разом бросилась врассыпную.

Арестант увидел, что высоко над тем местом, где только что кружились голуби, появилась неподвижная точка.

Только белый турман, ничего не замечая, все еще крутился в воздухе. Но вот и он, метнувшись, ринулся вниз. И в то же мгновение неподвижная темная точка сорвалась с места, понеслась следом, начала расти и увеличиваться; догнав голубя, почти задела его и, очутившись под ним, превратилась в птицу.

Это большой, темный коршун, расправив крылья, перерезал белому турману путь.

Голубь, как слепой, заметался по сторонам, а вокруг него коршун величаво и плавно чертил спирали, преграждая путь жертве, пока не очутился над голубем, и снова ударил его сверху вниз, но промахнулся.

Коршун, матерый, опытный хищник, хорошо знал свое ремесло. Все лето и осень объедался коршун выводками уток, тетеревов и куропаток. Он разжирел, обленился. Теперь, когда выросли и улетели утки и куропатки, тетерева сделались пугливы и осторожны, голод выгнал его из леса и заставил искать пищу в черте города.

Еще несколько раз бросался хищник на жертву, но молодой, легкий турман каждый раз ускользал от его когтей.

Тогда коршун изменил тактику.

Он спустился ниже, отрезал голубю путь к земле и погнал за город, туда, где нельзя спрятаться под крышу. На открытом месте ему будет нетрудно расправиться с усталым, обессилевшим голубем.

Уцепившись за железную раму, арестант почти повис на руках и не отрываясь следил за погоней.

Белый турман больше не пытался вернуться в голубятню. Он давно потерял направление и теперь, напрягая последние силы, летел, стараясь уйти от смерти.

А ниже его, как большая темная тень, ни на шаг не отставая, бесшумно скользил хищник.

Еще два десятка взмахов крыльев, и останутся позади последние домишки Заречья.

Впереди сырой, болотистый пустырь, усеянный редкими кочками.

Коршун уже приготовился к взлету, когда голубь заметил два огромных здания по ту сторону реки и, круто изменив направление, свернул к ним. В ту же минуту повернул и коршун.

Хищник догнал его на середине реки и, прицелившись, ринулся на голубя сверху вниз быстрее камня. Две птицы – белая и темная – сцепились в клубок. Арестант закрыл глаза, а через секунду увидал, как, отряхиваясь на лету, поднялся и полетел прочь от реки темный, мокрый хищник.

Голубь исчез, только течение уносило вниз по реке белые перья.

4

На этот раз коршун не промахнулся. Когти одной лапы впились в мясо, другая обхватила длинный и широкий хвост турмана.

Отяжелевший, он не сумел сразу расправить крылья и, потеряв равновесие, полетел вниз, не выпуская добычи. Но на метр от воды дрогнули и ослабели когти. Голубь рванулся, выскользнул из когтей, судорожно сжатые лапы хищника разжались совсем, только окунувшись в холодную воду. Два десятка белых перьев – весь роскошный хвост турмана – поплыли по реке.

Бесхвостый, куцый голубь наткнулся на маленький домик, упал на крышу и скрылся в слуховом окне.

Он забился в самый дальний угол чердака, спрятался за грудой хлама и прилег на песок. С закрытыми глазами, как в обмороке, он пролежал, не шевелясь, до вечера.

Вечером на чердак пришли люди: худая, костлявая женщина и рыженькая, веснушчатая девочка. Они принесли большую корзину мокрого белья и развешивали его на веревках.

Голубь приподнялся, открыл круглые, как горошинки, черные глаза, испуганно завертел головой и бесшумно забился в глубь разбитого ящика.

Там он просидел ночь и почти весь следующий день. Только во второй половине дня голод выгнал его из убежища.

Жалкий, взъерошенный, со следами крови на перьях, он вылез на свет. Ковыляя по чердаку, он пытался отыскать между опилками и мусором корм.

На другой день, когда рыжеволосая девочка снова открыла дверь чердака, с пола вспорхнул и сел на перекладину белый бесхвостый голубь. Девочка бросила на пол пустую корзину, забыв все на свете, замерла, боясь шелохнуться, и зашептала:

– Гуля… гуля…

Голубь нахохлившись сидел на перекладине и не шевелился.

Девочка осторожно придвинулась ближе и протянула руку.

Турман шарахнулся и выскочил через окно на крышу. Очутившись под открытым небом, он задрожал и начал осматриваться по сторонам.

Но небо было пустынно, только холодный, северный ветер гнал тяжелые, горбатые тучи, да от тюрьмы, не обращая внимания на бесхвостого белого турмана, в одиночку и стаями летели дикие голуби.

5

Белый турман родился этим летом и знал только свою голубятню и стаю.

Прежде он не раз видел этих не похожих на него сизых голубей, но обращал на них так же мало внимания, как на галок, скворцов, воробьев и других безобидных птиц.

Стаи нарядных домашних голубей никогда не смешивались с неуклюжими дикими голубями.

Турманы, аристократы голубятен, высоко паря в воздухе, не замечали этих некрасивых, низко летающих родственников.

Но теперь, отбившись от своих, турман тосковал по голубятне, по стае и все внимательней и напряженней провожал глазами каждого пролетавшего голубя.

Надвигалась ночь, инстинкт гнал его в стаю.

И когда низко над ним, шумя крыльями, пролетело несколько голубей, он сорвался и полетел следом.

Лететь без хвоста было очень трудно: ветер сбивал с пути и приходилось сильно загребать крыльями. Он догнал стаю, когда она уже опустилась на крышу церкви.

Десятка три сизых, пепельных и серых голубей разместились на крыше с подветренной стороны. Целый день они рыскали по дворам, разыскивая корм, и теперь, сытые, чистили перья, отряхивались, приводя себя в порядок перед сном. Когда турман опустился на крышу, толстый сизый голубь коротко и резко затрубил носом. Голуби прервали свои занятия и, вытянув шею, рассматривали гостя.

Гость, усевшись поодаль, робко глядел на хозяев. Крылья не сходились у сизого на спине, и в разрезе виднелись белые, короткие перья рубашки. Круглые, темные глаза его, окаймленные янтарного цвета ободком, глядели сердито и недовольно.

Он еще раз затрубил, словно прочищал нос, но теперь уже тише и спокойней. Стая перестала интересоваться гостем.

Прилетали всё новые и новые голуби. Вновь прибывшие мельком косились на пришельца и спешили заняться своим делом.

Куцый, бесхвостый голубь с крохотным клювом и взъерошенными перьями казался птенцом и не интересовал уже никого. Только маленький серый голубенок с черным, длинным клювом заинтересовался гостем.

Робко, словно боясь оступиться, он подошел к белому вплотную. Они стояли рядом, внимательно смотрели друг на друга и не знали, что предпринять дальше. Первым догадался серый голубенок. Он ударил острым, как шило, клювом турмана в плечо.

Турман был очень молод, но, однако, у себя в голубятне он знал более серьезных противников и никогда им не уступал. Теперь он только еще глубже втянул голову и закрыл глаза.

Голубенок, казалось, не мог поверить, что ему удалось нарваться на существо более слабое, чем он сам, и ударил еще раз.

И, в первый раз за свою короткую жизнь не получив сдачи, отошел со скучающим видом к стае.

Скоро голуби, один за другим, начали забираться через небольшую квадратную лазейку внутрь купола. Последним влез серый голубенок.

Турман остался один…

Он сидел на прежнем месте и, как завороженный, глядел не отрываясь на темную квадратную дыру.

Только когда совсем стемнело и начал накрапывать дождь, он поднялся с крыши и уселся на пороге лазейки.

В куполе шумно ворковали голуби. Громко, с треском бились крыльями.

Турман тихонько пробрался внутрь и забился в уголок под балку.

На этом месте еще недавно было гнездо, и теперь из-под слоя сухого помета торчали солома и прутья.

Турман сидел, плотно прижавшись к балке, и дремал. Уже совсем стемнело, а голуби все еще не могли успокоиться. Они ссорились из-за мест.

Еще во время весенних боев старые матерые голуби разделили всю площадь купола на участки. Каждый участок был завоеван в тяжелых боях и зорко охранялся владельцем.

Только к ночи страсти немного стихли, и стая успокоилась. Но время от времени в разных местах снова начиналась возня и слышался жалобный писк.

Это перегоняли с места на место серого голубенка. Среди ночи сброшенный со всех удобных мест, он заковылял знакомой дорогой к родному гнезду.

На рассвете, открыв глаза, турман увидел рядом с собой вчерашнего обидчика. Они сидели бок о бок.

Серый повернул голову и потянулся к соседу. Турман сжался, закрыл глаза и ждал удара. Серый голубенок своим длинным, острым клювом пощекотал турману шею. Турман ответил тем же.

Так началась дружба.

6

Медленно вставал день. Ветер, окрепший за ночь, с налету бил в железную обшивку купола. Купол вздрагивал, сухо потрескивал стропилами и сердито гудел. Мокрые хлопья снега, вперемежку с дождем, врывались внутрь.

Голуби сидели нахохлившись, не решаясь высунуть нос на волю. Больше половины из них впервые увидели снег и испуганно жались друг к другу. Но скоро страх пришлось преодолеть.

Старые, более сильные голуби всегда оказывались удачливее их на промысле. Они захватывали лучшие места, отвоевывали лучшие куски и возвращались домой с туго набитыми зобами.

Молодым приходилось труднее. Им не часто удавалось наесться досыта, и теперь их мучил голод. Преодолевая страх перед незнакомыми и холодными белыми хлопьями, они двинулись на кормежку.

Старые не спеша полетели следом.

В куполе остались только турман и серый голубенок.

Турман не ел двое суток и теперь изнывал от голода. Такой голод он испытывал впервые. До этого времени он всегда находил зерна в кормушках. Ему ни разу не приходилось заботиться о пище. Если изредка кормушки оказывались пустыми, то на полу среди песка и опилок всегда валялось немало зерен.

Теперь он уныло бродил по дну купола, но, кроме груды сухого помета и перьев, найти ничего не мог.

Серый голубенок сидел у входа и, недоумевая, поглядывая на нового друга, терпеливо ждал.

Ничего не найдя, турман подошел к нему и уселся рядом. Но голубенок отодвинулся, расправил крылья и, оглянувшись, словно приглашая турмана следовать за собой, вылетел на волю.

Сотни голубей рассыпались по тюремному двору, рыскали под окнами, месили холодную, жидкую грязь, гонялись один за другим, стараясь урвать лишнюю крошку, ожесточенно дрались за каждый крохотный кусочек.

Несколько старых крупных голубей сновали взад и вперед, наблюдая за стаей.

Если кому-нибудь попадался кусок покрупнее и он не успевал быстро его проглотить, они коршунами налетали на счастливца, оглушали ударом крыла и отнимали корм.

Сизый толстый голубь свирепствовал сильнее других.

Серый голубенок сразу опустился в самую гущу стаи. Со всех сторон на него градом посыпались удары. Он вывелся позднее других и был самым слабым в стае, привык к побоям и, осатанев от постоянного недоедания, теперь, казалось, уже не чувствовал боли. Турман держался в стороне, робко поглядывая на дерущихся голубей и не решаясь подойти ближе.

Он осторожно сделал несколько шагов и наткнулся на кусок хлеба. И хотя рядом с ним не было никого, он широко расставил крылья, жадно схватил хлеб и принялся долбить его.

Хлеб не успел еще размокнуть и подавался туго.

Сизый голубь не спускал глаз со стаи. Находку турмана он заметил сразу и, подскочив, изо всей силы ударил турмана клювом в голову. Голод оказался сильнее боли. Турман не выпустил хлеба. Увертываясь от ударов, он попытался проглотить хлеб целиком. Но кусок застрял в горле и не шел ни взад, ни вперед.

Тогда сизый ударил его наотмашь крылом. Лишенный опоры хвоста, турман не удержался на ногах и свалился на бок в жидкую, черную грязь. Сизый голубь продолжал осыпать его ударами. Застрявший кусок вдруг выскочил из горла турмана. Избитый и грязный, турман поспешил убраться прочь от стаи.

В ненастные дни в камере становилось особенно тоскливо. Маленькое окошечко с тусклыми, давно не мытыми стеклами почти не пропускало света. Арестант бесцельно бродил по камере, потом опустился на жесткий табурет. Прислушался и быстро положил на столик голову. Шорох. Арестант быстро поднял голову. Прямо на него, не мигая, смотрел большой, темный глаз.

Арестант равнодушно зевнул, отвернулся и стал пристально рассматривать стену, потом, не выдержав, покосился на дверь и снова встретился с немигающим глазом.

Арестант сдвинул брови, всем телом повернулся к двери и сам в упор начал смотреть в глазок.

Поединок продолжался с минуту, затем дверь мигнула и бесшумно опустила большое металлическое веко.

Арестант улыбнулся, встал и тихо подошел к окну.

За окном – дождь и редкие хлопья снега.

Там, за окном, в ясные дни видны крыши зареченских построек, но сегодня не разглядеть даже заводских корпусов.

Ничего, кроме тумана, дождя и снега.

Разве изредка промелькнет запоздалый, спешащий к стае голубь и исчезнет в тумане.

Вон там, за стеной тюрьмы, за заводскими корпусами, знакомые улочки, знакомые дома, знакомые лица.

У пустыря деревянный покосившийся домик. Старая, дуплистая верба пытается поддержать его, обхватив длинными ветками.

Крохотный кирпичный сарайчик приютился за домом. Внутри сарайчик завален железным хламом – проржавленные кастрюли, связки ключей, велосипедный насос, примуса и в углу станок – это слесарная мастерская.

В мастерской тесно и полно народу. Здесь же чинит разную рухлядь сам хозяин мастерской – Воробушкин. Он худой, непомерно длинный. Голова у него седая, коротко остриженная. Глубокие продольные морщины на неподвижном лице. Большой, хрящеватый нос и часть лица, обезображенные шрамом, и черные, навыкате, блестящие глаза делают лицо необычайно свирепым. Кажется, что такое лицо придумано нарочно, чтобы пугать детей, но дети со всего Заречья возятся здесь и распоряжаются, как у себя дома.

Арестант знает, что среди этих мальчишек находится и Митька. Он хочет увидеть сына, закрывает глаза и видит только смутные, расплывчатые контуры и – отдельно, порознь – нос, улыбку, волосы, но всего вместе, живого увидеть не удается.

Арестант жмурится, напрягает память и опять видит мастерскую с голубятней на крыше.

Огорченный, он открывает глаза. За окном плотнее туман, и гуще падают хлопья снега, и темно так, что расположенный в двух шагах от него выступ стены едва виден.

Там на карнизе примостилась и жмется к стене небольшая птица непонятной породы и цвета.

Птица сидит, спрятав голову и сжавшись в комок. Только хорошо присмотревшись, арестант различает голубя.

«Но отчего он такой короткий?» – недоумевает арестант. Вот еще один голубенок опустился рядом на выступ. Первый поворачивается к нему, арестант видит, что у голубя нет хвоста, и вспоминает длинные белые перья, плывшие по течению. Арестант торопливо достает кусок черствого тюремного хлеба, крошит его и, приоткрыв, форточку, бросает крошки на подоконник. Дикий голубенок первый увидел руку и отлетел на самый дальний конец карниза.

Турман привык получать корм из рук человека. Он вытянул шею и внимательно следил за рукой.

Еще не успела захлопнуться форточка, как турман уже торопливо глотал хлеб, выбирая самые большие куски. Серый голубенок долго крепился. Он сидел на выступе карниза и, подражая взрослому голубю, предостерегающе трубил носом. Но потом не выдержал, перелетел на подоконник, сел на самый край и, не отрывая от хлеба взгляда, замер на месте.

Когда турман съел весь хлеб, арестант снова открыл форточку и подбросил еще крошек. Турман не улетал. Он только немного отошел в сторону и принялся глотать крошки, уже не дожидаясь, когда захлопнется форточка.

Но теперь он уже не торопился и ел спокойно. Серый голубенок сидел с краю на прежнем месте, и голод в нем боролся со страхом. Когда побеждал голод, он срывался с места, воровато хватал кусок и, пятясь, спешил назад. Арестанту еще несколько раз пришлось подбрасывать корм, пока гости не насытились.

Первым поднялся и улетел турман.

Арестанту не спалось; он ворочался на узкой койке, стараясь заснуть, и не мог.

Любая несбыточная надежда – все же надежда. Она занимает мысли, заставляет сильнее биться сердце и уводит хоть на самое короткое время за пределы тюрьмы.

Судьба голубя занимала арестанта. Он успел убедить себя, что это турман Воробушкина, и воображение набрасывало заманчивую картину: голубь через открытую форточку попадет в камеру.

Арестант скрывает его в углу под кроватью и откармливает хлебом. Потом, в первый солнечный день, выпускает голубя на волю.

Турман, блестя на солнце белыми крыльями, взлетает все выше и выше.

Досужие голубятники видят одинокого голубя и поднимают свои стаи.

Но белый турман летит прямо к своей голубятне и, сложив крылья, падает на крышу мастерской. Под крылом у него крохотная записка. Только несколько слов и фамилия предателя.

Разыгравшуюся фантазию трудно остановить. Арестант уже видит, как между тюрьмой и волей устанавливается связь и тюрьма начинает жить одной жизнью с волей.

Белая небольшая птица каждый день прилетает на подоконник и каждый день возвращается в голубятню.

И толстые стены, огромные замки, крепкие решетки теряют смысл.

Арестанту трудно лежать спокойно. Он оглядывается на дверь и садится на кровати.

Лицо у него совсем молодое, серые глаза блестят, и курчавая, темная бородка выглядит чужой, прицепленной нарочно.

Он смотрит на желтую, облупленную стену, кивает головой, улыбается и не замечает, что, прильнув к двери, внимательный и хмурый глаз уже следит за каждым его движением. Потом на гладкой двери появляется щель, похожая на беззубый рот, и глухой, словно разучившийся говорить голос приказывает: «Спать!» – и щель исчезает.

Арестант вздрагивает, резко поворачивается к двери. Лицо у него стареет и делается злым и неприятным. Одну минуту кажется, что он соскочит с кровати и бросится с кулаками на железную дверь…

Но за дверью не слышно ни малейшего шороха, ни признака жизни, только глаз не мигая смотрит на арестанта.

Стеклышко отражает свет, и глаз тюремщика блестит, как у кошки.

Арестант отворачивается и медленно, нехотя ложится на койку.

Заснул он только перед самым сигналом к подъему. Поднимали задолго до рассвета. От бессонной ночи болела голова, и, как нарочно, в соседней камере что-то приколачивали и громко стучали молотком.

Удары молотка больно отдавались в висках, и арестант морщился.

Когда стало рассветать, повели на прогулку. Получасовая прогулка в тесном закоулке двора проходила всегда удивительно быстро. Но сегодня арестант с нетерпением ждал конца.

На тюремный двор уже начали пачками спускаться голуби.

Турман мог каждую минуту появиться и снова улететь, не дождавшись его возвращения.

Войдя в камеру, арестант одно мгновение не мог сообразить, что в ней изменилось. Ему показалось, что он бредит. Потом вспомнил удары молотка и понял все. Пока он гулял, вставили вторую раму. В первой раме сняли форточку и на ее место наглухо привинтили зимний душничок-вентилятор.

Арестант в шапке и халате стоял у двери, уставившись на вентилятор. Опять громко застучали молотком, но уже в камере с другой стороны.

Арестант сжал кулаки и, чтобы не закричать, до крови закусил губу.

Стук прекратился, потом начался снова, но уж дальше и тише. Во всех камерах вставляли рамы.

Широкая тень, мелькнувшая на стене, привлекла внимание. Он обвел глазами камеру и увидел: с той стороны на подоконнике сидел грязный бесхвостый голубь и черным, немигающим глазом наблюдал за человеком. Арестант посмотрел по сторонам, ничего не найдя, сорвал с головы круглую арестантскую шапку и изо всей силы ударил ею по стеклу. После долго стоял у окна, сгорбившись, с посеревшим лицом, и тупо смотрел на то место, где только что сидел голубь. Потом глухо закашлялся и закрыл лицо руками.

Турман шумно вспорхнул с окна, перелетел в самый дальний конец двора и уселся на карнизе.

Внизу во дворе под окнами сновали голуби. После вчерашней потасовки турман не решился спуститься к стае. Свесив голову, он долго наблюдал за шумной возней и жестокими боями. Потом, отделившись от карниза, он полетел прочь и уселся на верхушке креста.

Дождь уже не шел, но небо все еще от края до края было плотно закрыто тучами.

С Заречья дул и крепчал с каждым часом ветер. Он словно задался целью сорвать и бросить на землю эту куцую, бесхвостую птицу.

Ветер несколько раз сворачивал голубя набок, но он взмахивал крыльями, выравнивался и снова застывал на месте.

К сумеркам поредели и поднялись выше тучи. На минуту вырвалось побледневшее, как будто не успевшее опомниться солнце. Оно скользнуло тусклыми, косыми лучами по голым верхушкам деревьев, по низким крышам зареченских домиков и спряталось снова.

Турман заволновался. Он беспокойно ерзал и топтался на месте, словно холодный металл жег ему ноги, потом, решившись, толчком отделился от креста и ринулся вперед.

Несколькими взмахами крыльев он достиг реки и сразу же, подхваченный ветром, отлетел назад. Сильный встречный ветер подхватывал его, швырял из стороны в сторону, но турман не сдавался и медленно продвигался вперед.

Но чем ближе был берег, тем торопливее становились взмахи крыльев и короче толчки. Турман устал и начал сдавать.

Теперь, казалось, ветер мстил ему за упорство и сопротивление. Он налетал на него, выворачивал крылья, грозил утопить.

Без хвоста, с посеревшими от грязи крыльями, голубь похож был на речную чайку.

Он даже летел, как чайка, ныряя сверху вниз. Новая волна воздуха налетела на него сбоку, сбила с направления и погнала назад.

Турман сдался и уже не пытался бороться. Он мчался по ветру, напрягая последние силы, чтобы не упасть в воду.

Ветер закрутил его так, что крылья голубя коснулись воды, затем поднял вверх, швырнул на берег и прижал к высокому глинистому обрыву.

Турман долго отдыхал, уцепившись за толстый корень, потом по уступам взобрался на берег, вприпрыжку добежал до церкви и только у самого здания рискнул подняться с земли.

Мокрый, измученный, перемазанный в глине, он очутился наконец снова в куполе.

На следующий день, подойдя к окну, арестант увидел голубя. Он сидел на карнизе и казался еще более жалким и потрепанным.

Кроме старых темных пятен грязи, виднелись еще новые, желто-красные пятна глины.

Крошки, приготовленные вчера для голубя, все еще лежали на окне. Арестант открыл во второй раме форточку и через щели в вентиляторе начал выталкивать их наружу.

Турман, увидев корм, перелетел на подоконник.

Арестант, искупая свою вину перед голубем, до отвала накормил его хлебом.

С этого раза ежедневно утром и вечером турман прилетал на подоконник.

Через узкую щель в вентиляторе хлеб приходилось выбрасывать по одному кусочку.

Скоро голубь так осмелел, что, не дожидаясь, пока арестант протолкнет хлеб наружу, сам просовывал клюв внутрь и выхватывал куски из рук. Даже когда арестант ловил его пальцами за клюв, он не пугался, только недовольно дергал головой.

Еще в начале осени, во время одной из прогулок арестанта, за стеной тюрьмы чей-то звонкий голос пел уличную песенку:

Трансвааль! Трансвааль! Страна моя,

Ты вся горишь в огне.

Судя по голосу, пела девочка.

Детский голос еще сильнее напомнил о воле, о собственном ребенке, и арестант, давно не видевший ни одного ребенка и не слышавший ни детского голоса, ни пения, зашагал медленнее, стараясь не стучать каблуками и прислушиваться к песне.

Неожиданно вступил еще один исполнитель. Кто-то свистом вторил певице.

Арестант сразу забыл о строгом запрещении не останавливаться во время прогулки и замер как вкопанный.

Такого свиста он не слышал ни разу.

Трудно было поверить, что это свистит человек. Казалось, высоко в небе кружится какая-то мудреная птица и, подхватив на лету мелодию уличной песенки, людям на удивление, разукрашивает ее таким богатством оттенков и такой чистотой звуков, что хотелось слушать и слушать, затаив дыхание.

Мой старший сын, старик седой,

Убит давно в бою,

А младший сын в тринадцать лет

Просился на войну, —

плакал детский голос и тянул, сливаясь со свистом. И в этой песне звучали большое человеческое горе и подлинная страсть.

Арестант заметил, что остановился он, только когда кончилась песня, и торопливо посмотрел на надзирателя.

Тюремщик, у которого за долгую службу в остроге давно исчезли с лица все следы человеческих чувств, сидел открыв рот, задумчиво улыбался и глядел в одну точку, забыв об арестанте и о службе.

С тех пор эта песня привязалась к узнику. Слов он не знал и, шагая из угла в угол по камере, не переставая насвистывал мелодию.

Прошло несколько дней, а песня все еще звучала в его ушах и преследовала неотвязно.

Свистеть в камере запрещалось.

Тюремные надзиратели не раз грозили ему за это карцером, но он не мог перестать. Скоро насвистывать эту мелодию вошло у него в привычку, он научился свистеть едва слышно, и тюремщики оставили его в покое.

Однажды, когда он насвистывал и кормил голубя, ему показалось, что птица слушает пение. Арестанту пришло в голову приучить голубя брать корм только под звук этой песенки.

С тех пор арестант, кормя голубя, неизменно насвистывал «Трансвааль».

Если голубь просовывал клюв, не дождавшись свиста, арестант наказывал его. Он ловил за клюв и заставлял турмана стоять по ту сторону рамы неподвижно, с вытянутой шеей. Турман скоро стал осторожен и зря носа не совал.

Теперь арестант был уверен, что если даже его переведут в другую камеру, он сумеет приманить туда голубя.

Турман быстро начал поправляться. Прилетая на окно, он уже не сидел нахохлившись, как прежде, а подолгу охорашивался, чистил перья и весело смотрел по сторонам.

Почти ежедневно вместе с ним прилетал серый голубенок.

Арестанта занимала и трогала эта птичья дружба. Он понемногу подкармливал и второго голубенка, но того приручить было труднее, – близко к вентилятору он не подходил, и только после того, как турман наедался, ему доставалось несколько кусочков.

Турман жил в куполе. Он привык к своему месту в углу, но все еще не мог освоиться в стае и держался особняком.

В ясные дни, когда стая перед сном собиралась на крыше, он сидел в стороне от других. Наевшись, он никогда не улетал с подоконника прямо в купол, а летел к стае и ждал, пока голуби полетят на ночлег, и летел за ними.

Летал он теперь так же, как дикие голуби, низко над крышами и выбирая самые кратчайшие пути. И хотя у него начал отрастать хвост и летать ему стало легче, он высоко не поднялся ни разу. Казалось, что после неудачного полета через реку голубь разуверился в своих силах и навсегда забыл, что он турман.

Зима выдалась суровая, с метелями и снежными заносами. Стае приходилось плохо. Даже старые, матерые голуби редко были сыты. Молодые и слабые голодали постоянно. Стая начала редеть.

Лишения проходили мимо турмана. Свежий корм был обеспечен ему каждый день.

Серый голубенок тоже жил лучше других. Голод заставил его ближе подойти к вентилятору, теперь он уже меньше боялся шорохов по ту сторону рамы.

Голубенок окреп, вырос и превратился в голубя. Серые перья приобрели блеск, а на шее и на крыльях появились яркие, малахитового цвета перышки.

То время, когда его каждый мог безнаказанно обижать, ушло навсегда.

Один раз он даже отважился дать сдачу первому драчуну в стае – молодому белокрылому голубю.

Раннего выводка, окрепший за лето, этот голубь не имел соперника среди однолеток. Его побаивались даже некоторые матерые голуби.

Прошло месяца полтора. Турман сидел на подоконнике и ждал корма. В вентиляторе уже показался кусочек хлеба, но турман не шелохнулся, пока из камеры не донесся тихий и чуть слышный свист.

При первых звуках песенки турман сунул клюв в вентилятор и схватил хлеб. Рядом с ним сидел серый. Он напряженно следил за турманом, ожидая своей доли. Когда турману доставались куски большие, чем он мог сразу проглотить, турман дробил их, ударяя о подоконник. Хлеб разлетался, и серый помогал подбирать кусочки.

В самый разгар пиршества на подоконник опустился сизый голубь и сразу бросился в драку.

Не дожидаясь расправы, турман и серый оставили подоконник без боя. Сизый на лету выхватил у турмана крупный кусок и проглотил, не дробя. Арестант замахал на него руками, но этот голубь не первый год жил на свете и давно перестал бояться людей по ту сторону решетки. Он нагло, не мигая смотрел на человека. Серый, подождав немного, улетел к стае.

Турман остался сидеть на карнизе. Он хотел есть и ждал, пока сизый освободит подоконник. Но тот не собирался улетать – он тоже ждал.

Когда арестант убедился, что прогнать непрошеного гостя ему не удастся, он решил откупиться. Приготовленный для турмана хлеб лежал на окне. Арестант начал выбрасывать его наружу.

Сизый голубь долго просить себя не заставил, он хватал хлеб и глотал кусок за куском без передышки. У него скоро раздулся зоб, а с подоконника исчез весь приготовленный корм.

Сизый стоял у вентилятора и требовал прибавки. Арестант приготовил новую порцию. Чтобы ускорить насыщение, он накрошил хлеб крупнее.

Голубь глотал куски без особых усилий и с таким азартом, словно не ел год. Вторая порция стала подходить к концу. В открытый вентилятор валил холод, у арестанта окоченели руки, а гость все еще не соглашался считать себя сытым. Куски уже не скользили по горлу с прежней легкостью, а шли медленно, с остановками, застревая на пути. Голубь так напрягал мускулы, что на шее становились дыбом перья; с огромным усилием проталкивал он кусок и тянулся за следующим.

Он мучился, но сдаваться не хотел до тех пор, пока один кусок безнадежно не застрял в горле. Тогда голубь легко выбросил хлеб назад, переваливаясь отошел от вентилятора и уселся на край подоконника.

Арестант зарычал от ярости. Он стучал в окошко, махал руками, шапкой, но голубь сидел, расставив крылья, переваривая корм, не обращая внимания на человека.

Сизый голубь так пировал, может быть, впервые за всю свою жизнь и теперь точно старался показать, что он очень доволен всем и ему очень нравится этот гостеприимный подоконник.

А с карниза напротив глядел на арестанта голодный турман.

Арестант злился, ходил по камере и старался не смотреть на голубей. Через час, когда арестанту удалось отвлечь себя и забыть о голубе, кто-то стукнул в окно. Узник вздрогнул и обернулся. Перед вентилятором стоял сизый голубь, недоуменно смотря на то место, где недавно было отверстие, и время от времени, словно не веря глазам, стучал клювом по железу.

С этого дня сизый голубь начал считать окно своей собственностью.

И хотя с тех пор ему ничем не удалось здесь поживиться, он все не мог забыть недавнего пира и несколько раз в день наведывался на подоконник. Рыская по двору среди стаи, он не упускал из виду окно. И стоило турману сесть на подоконник, как рядом с ним появлялся разгневанный хозяин.

Арестант ненавидел этого голубя, словно он был его давнишним врагом, но сделать ничего не мог. Турману пришлось туго. Он начал голодать. Те крохи, которые урывками ему удавалось получить от арестанта, не могли его насытить.

Голод заставил его присоединиться к стае. Постепенно он научился не хуже других выхватывать корм из-под носа соседа. Белый турман был самым маленьким голубем в стае, но у него были самые длинные крылья, и силу их ударов успели испробовать многие. Постепенно он усвоил все повадки диких голубей и стал своим в стае.

Кончилась зима, редкий день не заглядывало в окно солнце. В высоком, почти синем небе стояли белые пушистые облака. Все чаще мимо окна мелькали птицы.

Неизвестно откуда появившаяся в камере муха билась с утра до вечера о стекло.

За окном надрывно и протяжно стонал, как тяжело-больной человек, сизый голубь. К нему прилетела голубка, такая же толстая и сизая, как он. Сизый оживал, высоко задирал кверху голову, раздувал грудь и ходил по пятам за голубкой.

В куполе теперь круглые сутки не замирала шумная возня. Звучали удары крыльев и злое, короткое воркование.

Голуби, мирно прожившие вместе зиму, казалось, разом сошли с ума. Они набрасывались друг на друга, бились крыльями и рвали перья. С новой силой загорелся старый, затихший на зиму спор из-за мест.

Купол стал тесен и делился заново. Каждый уголок, пригодный для гнезда, брался с бою и по нескольку раз в день переходил от одной пары к другой. И хотя стая за зиму сильно поредела, все же для половины стаи в куполе не нашлось мест.

Турман и серый вдвоем дружно отстаивали свой угол и отбивали его от всех посягателей.

Ночью арестант проснулся от шума. Казалось, что в самом основании трещит и рушится тюрьма.

Утром, приподнявшись на носки, он увидел реку. Река, словно огромное пресмыкающееся, застряла между берегами и теперь старалась выбраться из глубокой расселины. Шурша чешуей, чудовище медленно, толчками двигалось вперед.

Пока арестант смотрел вниз, на подоконник прилетел турман.

За зиму он сильно изменился. Перья, вымытые снегом, сами блестели, как снег. Шея отливала серебром. Длинные крылья не умещались на спине, и концы их небрежно свисали книзу и прятались под отросшим широким хвостом.

Пока не появился сизый, арестант торопился скорее накормить турмана.

Турман тоже спешил и выхватывал куски из рук. И хозяин, и гость так увлеклись, что не заметили, как враг опустился на подоконник. Едва успев спуститься, сизый бросился на турмана. Турман попытался защищаться, но сизый не давал ему опомниться, колотил его длинным и крепким, как гвоздь, клювом, рвал перья, потом вцепился в шею и поволок по подоконнику.

Арестант махал руками, стучал, но помочь любимцу не мог.

Сизый дотянул турмана до края подоконника и швырнул вниз, вырвав еще напоследок большой клок перьев. С полным клювом белых перьев сизый гоголем прошелся мимо окна, косясь на арестанта злым, самоуверенным глазом.

Вдруг на подоконнике опять появился турман. Он сердито ворковал, вызывая на бой. Сизый, все еще с перьями в клюве, бросился на врага. Но на этот раз турман не дал ему подойти вплотную. Подпустив противника ближе, он наотмашь ударил его крылом по голове. Такого удара сизый, как видно, не ожидал. Он замотал головой и попятился назад, но потом быстро пришел в себя и, повернувшись боком, тоже пустил в ход крыло. Два крыла, белое и сизое, сошлись в ударе. Но теперь преимущество перешло на сторону турмана. Крылья турмана были длиннее и крепче крыльев дикого голубя. Он колотил крылом не переставая. Длинный, широкий хвост служил надежным упором и действовал как рычаг. Сизый начал медленно отступать от окна. Скоро бойцы очутились на краю, но теперь они уже поменялись местами. Когда отступать стало некуда, сизый переменил тактику. Он снова бросился на турмана, норовя пустить в дело клюв.

Турман не переменил оружия, он хлестал крылом по врагу.

Сизый лез напролом. При каждом ударе он только тряс головой. Желтые, янтарного цвета глаза его покраснели от ярости. Наступая шаг за шагом, он оттеснил турмана на противоположный край подоконника. Теперь в лучшем положении оказался сизый. Турман больше не мог защищаться, а отступать ему было некуда.

Сизый бросился на турмана, но тот легко поднялся и, облетев противника, спустился рядом, но с другой стороны. Сизый разом потерял преимущество, завоеванное с таким трудом.

Турман опять мог отступать вдоль всего окна. И снова начался бой.

Турман, отступая, колотил противника, но уже другим, еще не уставшим крылом.

У сизого заплыл один глаз. Но он все еще лез напролом.

И, снова отступив до края, турман повторил маневр, облетел врага и сменил крыло. Сизый продолжал нападать, но двигался медленно, почти не защищаясь от ударов. На середине пути он вдруг сильно завертел головой и попятился назад, потом остановился и беспомощно начал топтаться на одном месте.

Арестант увидел, что у голубя затекли оба глаза и он ослеп.

Турман подскочил к врагу и вцепился в его шею.

Маленький белый голубь дотянул в полтора раза большего врага до края подоконника и сбросил вниз. Потом, распустив хвост и надув шею, громко воркуя, он долго вертелся на подоконнике.

Арестант тоже готов был вертеться по камере. На радостях он чем мог потчевал победителя. Но турман не мог успокоиться и ел мало. Схватив кусок, он забывал его проглотить, снова принимался вертеться и громко ворковать.

Арестант напрасно насвистывал знакомый мотив. Голубь не слушал. Он толчком высоко подбрасывал кверху голову, выпячивал грудь, как будто ухаживал за голубкой. И вдруг, вытянув шею, насторожился и задрожал.

Над Заречьем плыла стая голубей. Желтые, белые, пестрые, они широкими кругами, легко играя, рассекали воздух.

Турман сорвался с места, громко захлопал крыльями и исчез.

Весна в этом году пришла рано. Солнце в неделю согнало снег и подсушило дороги. Несколько дней подряд дул с юга ветер. Он разломал на реке лед, угнал на север тучи.

Утром поднялось солнце и, словно забыв, что еще только середина апреля, пекло, как в июне. Березы, ивы, вербы стояли внизу с набухшими почками и, казалось, прислушивались, как под корой у них бурлят и переливаются соки.

На ивах, растущих по низкому зареченскому берегу, появились цветы, похожие на толстых, мохнатых гусениц, и обильно покрылись желтой, пачкающей пыльцой. На крышах домов кричали воробьи. По не просохшим еще улицам Заречья бродили куры и петухи. Петухи слонялись, голосили не переставая, как завороженные смотрели вверх на голубое небо и подолгу не могли оторвать от него стеклянных, остановившихся глаз. Равнодушные куры рылись вокруг них в мокром навозе, выбирая разопревшие зерна.

После зимы Воробушкин впервые открыл голубятню. Один за другим вылезли на крышу турманы. Голуби всю зиму просидели в полутемной, тесной голубятне и теперь щурили глаза, жмурясь от яркого света, как будто в первый раз увидели солнце.

Черноглазый, курчавый Митька, ближайший друг и помощник Воробушкина, спугнул голубей с крыши.

Голуби поднялись, описали круг и сразу же пошли на посадку.

От сытой, неподвижной жизни они разжирели, отяжелели и теперь боялись высоты и все время кружились над самой голубятней. Митька прыгал на крыше, махал на них тряпкой, свистел, засунув пальцы в рот. Десяток приятелей дружно помогали ему, стоя внизу. Но стая лениво вертелась над головой мальчика, ожидая разрешения спуститься. Митька уже собирался покинуть свой пост, как внизу несколько голосов разом закричали:

– Прячься скорее. Наводный!

Митька присел на корточки и огляделся.

Высоко над стаей кружился белый голубь.

– Турман, турман, слазь скорее, – подгоняли мальчишки.

Митька сам видел, что так высоко мог летать только турман. Снизу он был едва виден. Мальчишки поспешно прятались под навес. Митька быстро исчез с крыши.

Белый турман все кружился над стаей и не хотел снижаться. Следуя за голубями, он удивительно легко и быстро передвигался в воздухе и менял направление.

Стая, заметив незнакомого голубя, сразу оживилась. Незнакомый турман долго еще белым ястребом носился над голубями, потом сложил крылья, косо разрезая воздух, разом очутился в самой середине стаи, громко, как в ладоши, захлопал крыльями и вынесся вперед. Стая дружно потянулась следом.

Мальчишки наблюдали, почти не дыша.

По неписаным законам каждый пойманный чужой голубь считался взятым в плен и без выкупа не отдавался. Но этот голубь прилетел из-за реки. Зареченские голубятники никогда не возвращали пойманных голубей городским владельцам. Между голубятниками города и Заречья велась давнишняя война. Те и другие носили старых, хорошо знающих свой дом голубей к чужим стаям.

Часто такому голубю удавалось увести за собой молодых или плохо прирученных голубей. Их ловили, и они переходили в полную собственность поймавшего. Особой честью считалось поймать подпущенного «наводного» голубя.

Мальчики жадно следили за чужим турманом. Каждый из них уже видел его запертым в клетку.

Даже Воробушкин бросил работу и показался в дверях мастерской, но на него так дружно зашикали и замахали руками, что он поспешил скорее убраться и выглядывал в приоткрытую дверь. Стая уже не хотела садиться. Голуби, казалось, задались целью обогнать залетного турмана и соревновались с ним в быстроте и ловкости.

– Уведет, ей-богу, всю стаю уведет, – волновался Митька.

Белый турман пока никуда не вел, он только кружился вместе со стаей, поднимаясь выше и выше. Стая послушно тянулась за ним.

– Это городские подпустили. Из ружья бы в него. Закружит стаю и уведет! – наперебой загалдели мальчишки, высыпав из-под навеса.

Воробушкин тоже не утерпел и снова вылез на двор. Но теперь даже он не мог запугать залетного голубя. Стая кружилась так высоко, что Воробушкин оттуда казался, верно, небольшой черной тумбой, вкопанной в землю. Черномазый Митька прибегнул к последнему средству. Он выбросил на крышу голубку, предварительно крепко связав ей крыло. Голубка была недавно поймана, не имела пары, и ее не решились выпустить вместе с другими, боясь, что она улетит.

Теперь, перевязав крыло, ее пустили гулять по крыше, надеясь, что стая, увидев нового голубя, спустится к нему. Но голуби плавали высоко вверху и не замечали тоскливо смотревшей на них голубки. Вдруг белый залетный турман на лету бессильно уронил крылья и упал вниз, вертясь через голову.

И, как будто только теперь вспомнив, что и они турманы, следом за ним вертелись другие голуби. Даже самые жирные и неповоротливые старались не отстать и хоть несколько раз перевернуться через голову.

Белый турман с каждым разом поднимался выше, почти скрывался из глаз, вдруг замирал на одном месте и камнем летел к земле.

– Раз, два, три… четыре… – считали, замирая от восторга, мальчики и умолкали, сбившись со счета. Не было возможности даже самому острому глазу уследить и сосчитать повороты.

И когда казалось, что уже нет спасения и голубь вот-вот ударится о землю, он каждый раз у самой земли ловко расправлял крылья и почти вертикально, ракетой, уходил в небо.

Мальчишки, как окаменевшие, стояли на пустыре. У них затекли и отяжелели шеи, но они не могли оторвать глаз от этого голубя.

Сжав кулаки и собрав, как для прыжка, мускулы, рядом с ними застыл Воробушкин. Пот выступил у него на черном, закопченном сажей лбу. Всегда плотно сжатые и опущенные книзу губы приоткрылись, и от этого разгладились морщины, обильно залегшие вокруг рта.

– Какая птица! Какая птица! Рубашку последнюю за такого красавца отдать не жалко, – каким-то стонущим голосом заговорил Воробушкин и вдруг заулыбался и показал два ряда белых зубов.

Мальчики на минуту забыли даже о турмане: до того необычным был в этот миг Воробушкин. Все они в первый раз видели его улыбающимся. Он стоял рядом с ними, очень прямой, помолодевший, с блестящими глазами, и казался совсем непохожим на хорошо знакомого Воробушкина. Мальчики глядели на него почти со страхом.

Увидев изумленные лица, великан как бы очнулся и пришел в себя. Сразу исчезла улыбка. Опустились книзу концы губ, вокруг рта опять залегли глубокие морщины, и привычно согнулась спина. Только глаза еще лишнюю секунду горели под косматыми бровями.

– Хороший голубь, – сказал он уже своим обычным голосом.

– Только все равно такой разобьется. Такие всегда разбиваются, – сказал кто-то из мальчиков.

Наконец голуби по одному начали садиться на крышу. Белый турман опустился последним. Он устал, но дышал ровнее других. Сев на крышу, он начал ворковать и подзывать голубей. Пестрая, с перевязанным крылом голубка павой заходила вокруг турмана.

Белый турман, распушив хвост, громко воркуя, пошел за ней по пятам.

– Не парный он, – заключили знатоки под навесом.

Голуби начали забираться в голубятню. На крыше остались только залетный голубь и пестрая голубка.

Турман ни на шаг не отставал от голубки. Ходил за ней, почти наступая на хвост, ворковал и мел своим хвостом крышу.

Пестрая, с широкими красными пятнами голубка кокетливо убегала от него и манила за собой в голубятню.

Белый турман останавливался у входа, ложился грудью на крышу и громко, призывно стонал до тех пор, пока снова не появлялась голубка.

Даже самым терпеливым надоело ждать.

– Не зайдет он, – убеждали мальчишки друг друга.

– Это суковский турман.

В Заречье ходила слава о знаменитых турманах купчихи Суковой. Ее турманы не заходили в чужие голубятни. Воробушкин, долго из-под нависших бровей наблюдавший за турманом, сказал:

– Совсем не видно, что этот голубь только что в руках был. На таких белых перьях всегда пятна от пальцев остаются.

Турман просидел на голубятне весь день, но внутрь не зашел. Вечером он улетел в сторону города.

На следующий день, еще до того как открыли голубятню, он сидел уже на крыше мастерской.

Потом целый день вертелся на крыше, гонялся за голубками и только вечером решился заглянуть в голубятню. Дверка клетки захлопнулась за ним, едва только он успел переступить порог.

Голубь рванулся назад, ударился о стальную сетку и повис, отчаянно колотя по ней крыльями.

Митька, целый день подстерегавший турмана, быстрее кошки забрался на голубятню и схватил голубя руками. Его окружила ватага подростков. Десятки рук тянулись к пленнику. Голубя разбирали по статьям, мерили длину клюва и крыльев, рассматривали лапы и считали перья в хвосте.

Митька пересчитал несколько раз и объявил, что у турмана двадцать два больших пера в хвосте. Такого широкого хвоста не было ни у одного голубя в их голубятне.

Пленника засадили в большую клетку, туда же впустили и пеструю голубку.

Первые дни турман сидел надувшись, тосковал по воле и не обращал внимания на голубку. Пестрая голубка соскучилась без пары и теперь сама увивалась вокруг мрачного сожителя и таскала для гнезда в угол солому. Вскоре голубь повеселел, ворковал не переставая и строил гнездо.

Недели через две в гнезде появилось белое с голубоватым отливом яйцо. Турман важно ходил вокруг гнезда и с гордостью смотрел на яйцо.

Мальчики решили не выпускать турмана, пока не выведутся птенцы, но Воробушкин, давно уже устранившийся от управления голубятней, стал требовать, чтобы открыли клетку.

– Нельзя, стыдно такую птицу в тюрьме держать. Надо выпустить вечером, он на ночь от гнезда не улетит…

Клетку открыли. Турман с голубкой вылезли на крышу. Забрались на самый верх, уселись рядком, чистили перья и, казалось, любовались закатом.

Многочисленные хозяева голубятни, следившие за ними из-под навеса, успокоились. Турман не собирался улетать.

Вдруг, точно сговорившись, голубь и голубка разом поднялись кверху, и тотчас вдогонку им швырнули старых прирученных голубей. Их приготовили заранее и держали в руках.

Голуби соединились, и маленькая стайка закружилась в воздухе. Снизу казалось, что голуби соединены невидимой ниткой и тянут в разные стороны, по очереди перетягивая друг друга.

Старые обитатели голубятни тянули к дому. У каждого из них было там гнездо, и в этот час на гнездах высиживали птенцов их пары. Голуби старались не отрываться далеко от гнезд и летали, кружась, над самой голубятней. Белый турман тянул к реке, в город. Хлопая крыльями, он вырывался вперед и увлекал за собой голубку и остальных голубей. Голуби, пролетев с ним немного, поворачивали к дому. Наконец, словно не выдержав, лопнула невидимая нитка, и стая разделилась надвое.

Подброшенные вслед беглецам голуби вернулись домой.

Турман забрал в сторону реки, прямо к большому облупившемуся куполу. Пестрая голубка полетела следом за ним. Напрасно до позднего вечера поднимали голубей мальчики.

Беглецы не вернулись.

– К гнезду должны вернуться, – успокаивал своих огорченных друзей Воробушкин.

Турман вел свою спутницу прямо к куполу. Голубка покорно летела за ним. Только у самого входа в купол она нерешительно остановилась. Из темного отверстия доносились гул, злобное воркование и удары крыльев.

Но когда турман уверенно забрался внутрь, прыгнула и она. Очутившись в куполе, она испугалась и начала дрожать. Здесь дрались и ворковали сотни больших темных голубей.

Между этими большими, злыми птицами турман чувствовал себя дома.

Он уже добрался до знакомого угла, когда к нему навстречу бросился серый голубь, его приятель. Прежде чем турман успел опомниться, серый ударил его крылом и угрожающе заворковал. Рядом с серым стояла сизая незнакомая голубка и, словно подбадривая, кивала головой. В следующее мгновение уже два крыла с треском ударились одно о другое. Бывшие друзья бились теперь с той яростью, с которой дерутся весной самцы, защищая гнезда или оспаривая подругу.

Турману удалось наконец оглушить противника. Только совершенно избитый, серый голубь покинул поле сражения. Сизая голубка удалилась вместе с ним.

Турман, сам потрепанный в драке, не чувствовал боли. Он ворковал и кружился без конца. Пестрая голубка сидела рядом и испуганно таращила круглые черные глаза на диких голубей.

Турман не спал всю ночь. Казалось, он не мог опомниться от радости, что наконец снова вернулся в купол. Даже в темноте он чинил и переделывал по-своему построенное серым и пострадавшее в драке гнездо. Голубка тоже не спала. Она забилась в самый дальний угол, на то самое место, где провел первую ночь в куполе турман, и, вздрагивая, прислушивалась к шумной возне. Даже отдаленного родства с этими злыми темными птицами она не чувствовала.

После двадцатидневного перерыва белый турман снова появился на подоконнике.

Зимнюю раму недавно убрали, и душничок-вентилятор опять заменили форточкой.

За зиму арестант успел привязаться к голубю и в первые дни, когда турман исчез, сильно скучал. Потом пришли новые тревоги, и ему пришлось забыть о белом турмане.

В тюрьму каждый день приводили новых людей. Большинство из них зареченские – рабочие заводов, давнишние соратники и друзья арестанта. Ночью он слышал тихие, едва уловимые стуки. По стенам, как по телефонным проводам, заключенные передавали последние новости.

Так он узнал о массовых арестах, неудавшейся забастовке и о предательстве.

Установили и личность предателя. Это был коренной зареченец, не раз сидевший в тюрьме за революцию, но всегда выходивший сухим из воды. Его считали конспиратором и надежным товарищем. Теперь, когда верхушка организации сидела в остроге, предатель силой событий выдвигался в руководители.

Последние уцелевшие от разгрома люди и остатки организации целиком попадали в руки жандармов.

Каждый из сидящих в тюрьме с радостью бы пожертвовал жизнью за возможность сообщить на волю имя предателя, но такой возможности не было. И люди мучились, не спали, отказывались от пищи, нервничали на допросах и скандалили с надзирателями.

В другое время арестант больше бы обрадовался возвращению голубя, но теперь, занятый мыслью о последних событиях, он рассеянно посмотрел на гостя и привычным движением крошил хлеб.

За зиму арестант очень изменился: худое лицо его потолстело, утратило прежнюю резкость очертаний и остатки румянца, под глазами заметнее нависли мешки, и от этого все лицо сделалось сонным и неподвижным. Борода теперь уже не казалась прицепленной нарочно. Он постарел.

Подойдя к окну, арестант заметил рядом с белым турманом еще одного голубя. У арестанта вдруг задрожали руки, а на бледных, одутловатых щеках обозначились яркие пятна. Эту пеструю голубку-турманку он видел впервые, прежде здесь она не появлялась; значит, белый турман привел ее с чьей-то голубятни и, возможно, вернется опять туда. Дрожащие пальцы не сразу открыли задвижку форточки.

Голуби не боялись людей и вертелись у самого лица арестанта. Арестант заметил темные, продолговатые пятна на белых крыльях турмана. Это наводило на мысль, что голубь не раз побывал в чьих-то руках. Арестант постарался заманить голубей в камеру. Он насыпал крошек у самой форточки и сделал из них дорожку внутрь. Съев крошки с наружной стороны подоконника, голубь нерешительно остановился у входа и повернул набок голову, посматривая то на хлеб за окном, то на голубку. Пестрая голубка стояла рядом и спокойно наблюдала за турманом. Потом, решившись, турман осторожно поставил лапу на переплет рамы и заглянул в камеру. Это движение послужило сигналом для голубки. Она сорвалась с места и улетела прочь. И прямо с форточки, задев крыльями раму, турман бросился за ней. Несколько минут арестант наблюдал, как пара кружилась над тюрьмой, затем голубка потянула за реку, и голуби исчезли из виду.

Голубка спешила домой. Едва успев спуститься, она вскочила на голубятню. Турман остался на крыше. Он подходил к дверке, робко заглядывал, звал голубку, но перешагнуть порог не решался.

Голубка не вышла назад. Через несколько минут после того, как она очутилась в голубятне, рядом с первым появилось второе яйцо. Она осталась сидеть на гнезде. На зов голубя она откликалась тоненьким голоском, но гнезда не оставляла.

Голубь просидел на крыше до вечера и улетел на ночь в купол, во вновь завоеванный угол.

На следующий день в обычное время турман прилетел на подоконник.

Арестант набросал крошек с внутренней стороны подоконника и открыл форточку. Как и вчера, голубь взобрался на переплет рамы, но перешагнуть порог сразу не решился. Но вот в камере послышался тихий свист знакомой мелодии. Голубь спрыгнул с переплета и очутился в камере.

У арестанта от нетерпения дрожали руки и колени, но он не спешил ловить голубя, а тихонько подходил к нему ближе и ближе, не переставая насвистывать. Скоро голубь спокойно клевал под тихий свист корм из его рук. Дав голубю освоиться, арестант придержал его рукой за спину. Голубь только недовольно затрубил носом, но не выказывал ни малейшего испуга и почти не вырывался из рук.

Через полчаса сытый турман уже опускался на крышу голубятни Воробушкина. Записка, свернутая трубочкой, покоилась у него под крылом. Вскоре он разгуливал на крыше, а из-под крыла у него, у самого плеча, торчал кусочек тряпочки, завязанной бантиком.

Митька хищно следил за турманом. Шнурок от двери голубятни дрожал в его пальцах. Воробушкин с кастрюлей вышел из мастерской. Он взглянул на голубя и пожал плечами.

– Очень хороший голубь, а хозяин у него совсем дурак! Что голубь – кошка или собака, зачем ему бантик?

Голубь долго бродил по крыше, потом уселся против входа в голубятню у самой дверки и замер. Казалось, он решил просидеть здесь хоть до вечера, но во что бы то ни стало подкараулить исчезнувшую подругу. Митька снял с гнезда пеструю голубку и, связав ей крыло, вытолкнул на крышу. Турман волчком завертелся по крыше. Голубка ходила вокруг него павой и на его громкое, непрерывное воркование отвечала отрывисто тоненьким голоском.

Когда улеглась радость встречи, пара уселась на самом гребне крыши. Они ласкали друг друга клювами и все время кивали головами. Снизу казалось, что они ведут неслышную, затяжную беседу, тщетно пытаясь убедить друг друга. Иногда голубь срывался с крыши, летал низко над самой голубятней, почти задевая крыльями голубку. Она приподнималась, вытягивала шею, расправляла крылья и… оставалась на месте.

Налетавшись, голубь садился с ней рядом. Она кивала ему головой, гладила шею, перебирала перышки, тихо, едва слышно, ласково ворковала и, переваливаясь с ноги на ногу, шла к дверям, на каждом шагу оборачиваясь и снова кивая ему головой. Голубь провожал ее до дверки, не отставая ни на шаг, и каждый раз замирал у входа. Потом разом они начинали звать друг друга.

Митька приседал на корточки, старался громко не дышать и ждал, чтобы этот голубь еще раз переступил порог голубятни. Теперь он его уже не выпустит, пока у турмана не выведутся дети.

Белый турман гудел протяжно, вытягивал шею, заглядывал внутрь, часто вздрагивал, косился на стальную сетку и оставался на месте. Не дождавшись голубя, голубка вылезала снова на крышу.

Этот спор продолжался весь день. Десятки раз голубь поднимался на воздух, и десятки раз уходила с крыши голубка. Мальчики несколько раз сменялись на посту у шнурка от дверки. Из мастерской выходил Воробушкин и, сердито ворча, уговаривал турмана.

– Ну, чего сидишь? Чего здесь не видел? Иди в гнездо. Зачем зря летать? Детей выводить надо.

Но уговоры не действовали на голубя, и недовольный Воробушкин возвращался в мастерскую. Уже стемнело, когда голубка последний раз ушла на чердак и осталась там на ночь. И в сумерках, едва различая предметы, белый турман улетел домой в купол. В следующие дни повторялись те же сцены, только голубка с каждым днем все больше и больше времени проводила в голубятне и реже выходила на зов голубя.

Другие голуби были заняты устройством гнезд, высиживанием птенцов, и турман сиротливо целыми днями сидел один на крыше. Мальчикам наскучило стоять на часах, и они уговаривали Воробушкина разрешить им поставить силки.

– Зачем силки, начнет рваться, искалечится… – не соглашался Воробушкин.

Ему очень нравился голубь, и он часто за ним наблюдал.

Этот турман вел себя очень непонятно. Он одинаково оживлялся как при виде летящих мимо домашних, так и диких голубей. Один раз Воробушкин увидел, как турман, соскучившись сидеть в одиночестве на крыше, присоединился к дикой стае и вместе с ней долго бродил по улице, разыскивая корм. После неволи его ничем нельзя было заманить в голубятню. Если бы не бантик, все еще торчавший из-под крыла турмана, Воробушкин давно решил бы, что это отбившийся от рук, одичавший голубь.

Но за это время чья-то рука несколько раз заботливо поправляла развязавшуюся тряпочку, и вместе с тем этот хозяин совсем не дорожил таким замечательным, голубем, беззаботно отпуская его на целые дни летать по чужим крышам.

Воробушкин знал толк в голубях. В его голубятне летуна, равного этому турману, не было. Воробушкин мечтал приручить этого голубя, но с каждым днем все больше и больше сомневался в успехе и наконец, совсем отчаявшись, приказал гнать его прочь.

– Не надо нам этого разбойника! Турман, если он нашел дорогу к диким, уже не турман и для голубятни не годится.

Теперь, когда турман опускался на крышу, мальчики по приказанию Воробушкина встречали его комьями земли и палками и гнали прочь, а он упорно возвращался назад. Согнанный с голубятни, он садился на крышу одного из соседних домишек. Уже давно не откликалась на его зов и не появлялась запертая в клетку голубка, но каждый день, хоть на несколько минут, белый турман прилетал на голубятню. В голубятне подрастали молодые голуби, и Воробушкин начал беспокоиться, чтобы этот бродячий турман не увел их за собой из дома. Не находя иного способа избавиться от белого турмана, он разрешил мальчикам пустить в ход силки.

В этот день, прилетев на голубятню, турман наконец увидел пеструю голубку. Рядом с ней сидел большой черно-пегий голубь. Турман громко, призывно загудел, но голубка приглаживала перышки на голове черно-пегого голубя и даже не посмотрела на белого турмана. Тогда турман, надув грудь, стал грозно приближаться к этой паре. Но голубка поспешно скрылась в голубятне, а вместе с ней скрылся и черно-пегий. Воробушкин видел, как белый турман поднялся высоко в воздух, долго медленно плавал и кружился над мастерской. Потом догнал пролетавшую мимо дикую стаю и скрылся с ней. С этого дня он больше на голубятне не появлялся.

Катю и Самсона знал весь город, на улицах встретить их можно было в любое время. Все их считали братом и сестрой, хотя в их внешности ничего общего, кроме рыжего цвета волос, нельзя было найти.

Очень высокий для своих тринадцати лет, с бесцветным лицом, Самсон ходил как слепой, неуверенно передвигая ноги, а из-под белых бровей и ресниц куда-то поверх головы напряженно смотрели блестящие глаза.

Небольшого роста, плотная, золотоволосая девочка выгодно отличалась от своего нескладного спутника. Была она веселой и крепкой. Бойкие карие глаза ее не пропускали ни одного самого незначительного уличного происшествия.

Лет десять назад у священника тюремной церкви умерла жена. Вдовец не знал, что ему делать с трехлетним болезненным мальчиком. Выручила его жена церковного сторожа Василиса, взявшая мальчика временно к себе. Ее дочке Кате тогда только недавно исполнился год. Вскоре после этого спился и погиб церковный сторож, а затем угодил в сумасшедший дом священник, – дети остались на руках у Василисы.

Привязалась ли Василиса к мальчику или испугалась долгих хлопот, но все советы отдать мальчика в приют она отвергла.

Дети росли вместе. Чтобы прокормить семью, Василиса стирала дома и в людях, не разгибая спины.

Самсона до семи лет все считали немым. Его несвязное, судорожное бормотание понимала одна маленькая Катя. Со временем его лепет стал более ясным, и тогда выяснилось, что мальчик – заика. При посторонних Самсон заикался сильнее, и тогда Катя служила ему толмачом. Когда требовалось защитить Самсона от насмешек уличных мальчишек, Катя сходилась с ними врукопашную и дралась в кровь. Она была испытанным вожаком, знала все закоулки города, все ее интересовало, и свой крохотный веснушчатый нос она совала куда надо и не надо. Самсон ходил за ней и повиновался ей беспрекословно. Но бывали случаи, когда Катя теряла над ним всякую власть.

Услышав музыку, Самсон оживлялся, размахивал в такт руками, гримасничал, а на лице появлялся румянец. За оркестром он ходил как одержимый. Любой бродячий музыкант мог легко увести его следом за собой. Но и по этому поводу детям ссориться не приходилось. Катя сама любила музыку и охотно вместе с мальчиком подолгу стояла у окон или пробиралась через щели забора в городской сад слушать духовой оркестр.

В это время город жил бурно. В садах, ресторанах, на улицах появлялись оркестры, исполнявшие патриотические марши и песни. Катя и Самсон пропадали на улицах с утра до поздней ночи. Василиса ругала их, сердилась, но справиться не могла. Жизнь дорожала, и она все больше и больше времени проводила на работе.

Любой услышанный мотив Самсон запоминал мгновенно. Свистел он замечательно. Свистом ему удавалось передавать тончайшие оттенки мелодии.

Как-то раз в городском саду Самсон насвистывал Кате только что услышанную им песню. Вокруг них собралось несколько слушателей. Катя начала тормошить его за рукав, но мальчик свистел и ничего не замечал. Когда он кончил, дети уже были окружены плотным кольцом любопытных. Самсон смутился, покраснел и начал пятиться назад. В это время кто-то бросил к его ногам медную монету. За первой полетело еще несколько медяков и один беленький гривенник.

Дети, недоумевая, переглянулись, потом девочка, сообразив, быстро подобрала деньги.

С этого дня началась их карьера. У Кати оказался звонкий и чистый голос, и в несколько дней дети разучили десяток хоровых песен и начали бойко исполнять их на улицах.

Прохожие, случайные слушатели, охотно наделяли исполнителей медяками.

Артисты скоро заметили, что в городе особым успехом пользуются песни про храбрых русских солдат и офицеров. Таких песен появилось в то время очень много, и дети выучили их наизусть.

Василиса, услыхав, чем занимаются Катя и Самсон, грозилась избить их, выгнать из дому, запереть на замок, но скоро вынуждена была уступить. Дети за один день приносили домой больше, чем она зарабатывала в неделю. Особым успехом пользовалась ходовая песня «Трансвааль».

Самим артистам эта песня была понятней и ближе других песен, и они исполняли ее чаще и охотней.

Однажды подвыпивший купец, услышав их на улице, умилился, наделил каждого золотой пятеркой, потом усадил на извозчика, долго катал по городу и кончил тем, что завез в лучший ресторан и заставил петь с эстрады.

Дети исполнили весь свой репертуар по нескольку раз, вернулись домой поздно и принесли встревоженной Василисе столько денег, что та долго отказывалась верить, что деньги не краденые.

С этого дня дети начали быстро завоевывать известность. После выступлений в лучшем ресторане владельцы мелких увеселительных заведений наперебой приглашали их к себе. Даже в городской сад, куда прежде можно было прошмыгнуть только через узкую щель в заборе, они теперь ходили с главного входа. Василиса давно перестала наниматься на стирку и сама ежедневно выпроваживала детей на работу.

Больше года продолжалось это благополучие, но потом дела артистов пошли на убыль.

Песни, еще недавно собиравшие толпу слушателей, теперь перестали останавливать прохожих. Даже в самые мелкие рестораны и пивные их больше не пускали. Снова пришлось вспомнить старую дорогу в городской сад.

Часто публика не давала им докончить начатую песню и требовала других, новых песен. Только коронный номер «Трансвааль» еще давал несколько медяков. Новых песен дети не знали. Василиса сердилась, ругала их дармоедами и лодырями, наконец достала старый песенник и сама принялась обучать их. Но и эти песни успеха не имели. Самсон и Катя сунулись даже в Заречье, куда прежде ни разу не ходили. В Заречье эти песни имели еще меньший успех. Взрослые зареченцы, привлеченные мастерским исполнением Самсона, останавливались на минутку, но, вслушавшись в слова песен, сердито плевались и уходили дальше.

Артисты обошли все Заречье, прием был везде один и тот же. Под конец их окружила ватага подростков и с гиком и свистом проводила до самого моста, наказав певцам под угрозой кулачной расправы в Заречье носа не показывать.

Василисе снова пришлось взяться за стирку. В отместку она засадила артистов караулить на чердаке белье от воров и запирала их на целые дни на замок. Дети скучали, сидели без дела и развлекались тем, что повторяли без конца им самим давно надоевший репертуар. Скоро появилось еще одно развлечение. На крышу сторожки часто садились голуби, и дети бросали им хлеб. Постепенно голубей стало прилетать больше. По утрам целые стаи вылетали из купола и опускались на крышу сторожки. По праздникам и воскресеньям Василиса отпускала пленников на волю. Дети ходили по дворам и рынкам и к вечеру приносили, кроме десятка медяков, корзину кусков хлеба и засохшей каши. Из этих запасов в течение недели устраивалось угощение голубям.

Все голуби были дикими и казались с первого взгляда похожими друг на друга, но Катя скоро научилась их различать. Она давно заметила и белого голубя, жившего в куполе церкви. Этот голубь летал выше других, часто кружился один над церковью и падал кубарем вниз.

Самсона голуби занимали меньше. Запертый на замок, он скучал, сидел в углу и, уставившись в одну точку, насвистывал по очереди все известные ему мелодии.

Белый голубь несколько раз в день пролетал над сторожкой, но летал всегда высоко и ни разу не сел на крышу. Катя была уверена, что это тот самый голубь, которого она застала осенью на этом чердаке. Когда он наконец появился на крыше сторожки, девочка боялась шевельнуться, чтобы не испугать долгожданного гостя.

С этого раза голубь начал прилетать каждый день, но и в то время, когда остальные дикие голуби привыкли к девочке и без страха забирались на чердак кормиться, белый домашний голубь держался настороженно и ни разу не рискнул войти внутрь. Если прежде Катя была уверена, что это тот самый голубь, которого она осенью видела на чердаке, то с тех пор, как голубь появился на крыше, эта уверенность сильно поколебалась. Красивый, упитанный, с белоснежным оперением, пышным, длинным хвостом, турман даже отдаленно не напоминал общипанного бесхвостого голубенка.

Катя сделала еще одно, огорчившее ее открытие; этот голубь имел хозяина, на крыле у него торчал кусок тряпочки, завязанный бантом. Но все же он оставался ее любимцем, и в его сторону всегда летели лучшие куски.

Когда девочка привыкла к мысли, что белый турман никогда не станет ручным и не зайдет на чердак, он сам дался ей в руки.

Катя выбросила последнюю порцию дневного пайка, и сытые голуби не спеша выбрались с чердака на волю. Самсон сидел в углу, тихо насвистывал «Трансвааль». Неожиданно белый турман без всякого зова очутился на чердаке и сам подошел к рукам девочки.

Первую минуту Катя не хотела верить глазам, даже Самсон очнулся от забытья и онемел от изумления. Но как только прекратился свист, голубь насторожился и попятился к выходу. Самсон засвистел, и голубь сразу успокоился. Через полчаса он спокойно клевал крошки на коленях у девочки.

Катя не знала обычая голубятников считать каждого пойманного голубя своим и запирать в клетку, но ей было обидно, что на крыле ее любимца завязан бантик из грязного лоскутка. Она выплела из косички розовую ленточку и развязала лоскуток.

Вместе с тряпкой ей на колени упал свернутый в трубочку кусок бумажки.

7

На пустыре, около мастерской Воробушкина, каждый вечер собирались подростки со всего Заречья. Последнее время на двух деревянных скамейках не хватало места.

Дети устраивались на земле, положив кирпичи или дощечки, а самые малые облюбовали нижние сучья старой вербы и облепляли их плотно, как грачи.

Все вместе сидели полукругом, плечо к плечу, голова к голове, и смотрели в центр полукруга, где сидел спиной к стене единственный взрослый среди этой детворы – Воробушкин.

Завтра начиналась очередная многодневная игра в «Камо», а сегодня дети еще раз слушают рассказ Воробушкина о Семене Аршаковиче Петросяне, известном под кличкой Камо. Митька слушает рассеянно: с завтрашнего дня он сам станет Камо – руководителем боевой дружины. Час тому назад его единодушно выбрали в предводители, и от счастья ему трудно спокойно сидеть на месте и слушать знакомый рассказ. Митька старается сосредоточиться и смотрит в лицо рассказчику. Это лицо, вот уже три года, он видит ежедневно. Прежде он считал его уродливым, потом привык и перестал замечать уродство. Но сегодня лицо Воробушкина вдруг показалось ему красивым и почти молодым. Митька не слушает, о чем говорит Воробушкин. Он начинает изучать лицо, словно собирается писать с Воробушкина портрет.

Лицо у Воробушкина сухое, плотно стянутое кожей, разделено на части резкими, глубокими морщинами. Крупный нос, когда-то давно рассеченный надвое, сросся криво, толстый белый рубец захватил, кроме носа, всю левую щеку.

Митька старается найти, что же изменило сейчас это лицо, и не может. Оно совсем такое, как обычно. Только легкий румянец выступил на скулах, да и тот слабо виден под копотью, да глаза… Глаза у Воробушкина большие, слегка выпуклые.

Сегодня они не кажутся строгими и очень сильно блестят. Митька вспоминает, что он уже раз видел такие глаза и такое лицо у своего друга.

Это было в начале весны, когда первый раз прилетел чужой белый турман и кувыркался над голубятней.

Но вот рассказчик потерял слово, откинулся немного назад и прикрыл глаза.

У него длинные, сухие веки, как у птицы.

И голова Воробушкина сразу становится похожей на голову какой-то незнакомой птицы. Переломленный нос изогнулся, как толстый клюв.

И все же эта птица сегодня кажется Митьке красивой. Он вспоминает начало их дружбы и улыбается в самом неподходящем месте рассказа.

Воробушкин кончил говорить, задумался и смотрел в одну точку.

Слушатели молчали – не то переживали услышанное, не то ждали, что Воробушкин еще что-нибудь прибавит. Но Воробушкин ничего не прибавил, он прислонился к стене и закрыл глаза.

Тогда самый малый, слушавший первый раз, спросил:

– Он красивый был… Камо?

Воробушкин поднял веки, внимательно посмотрел на всех, словно разыскивая спросившего, и сказал очень серьезно:

– Такие люди всегда красивые, и самые красивые те люди, что других заставляют быть красивыми.

– Как это? – заинтересовался Митька.

– Белого турмана помнишь, что прилетел?

Митька кивнул.

– На голубятне сидит голубь как голубь, а летать начнет – и от самого глаз не отведешь, и вся стая с ним по-другому летает. Такой и он, Камо, как турман этот.

– Он теперь жив? – спросил тот же голос.

Воробушкин посмотрел на сук, где сидел малыш, и сказал зло, словно обвиняя во всем его, малыша.

– Живет. В каторжной тюрьме живет.

И Митька увидел, как мгновенно исчезла вся красота Воробушкина. Лицо стало злым, неприятным, и даже шрам резче и уродливее.

Воробушкин пошарил у себя в карманах и, не найдя табака, поднялся и ушел в мастерскую.

Тихо переговариваясь, дети остались сидеть.

Возглас одного из мальчиков прервал беседу:

– Ребята, смотри, кто пришел!

На пустыре, недалеко от мальчиков, стояли Катя и Самсон.

Мальчики переглянулись, они недоумевали, как после таких проводов, какие они еще совсем недавно устроили этим рыжим артистам, те опять решились появиться в Заречье, да еще на их пустыре.

– Ну, в третий раз им сюда идти не захочется. Надо отучить.

Митька сказал это серьезно, как взрослый, и не торопясь встал.

Появление Самсона и Кати после строгого наказа не попадаться на глаза ребята считали вызовом, требующим немедленного возмездия.

Гости, робко поглядывая на мальчиков, стали пробираться по краю пустыря к мастерской. Успевший загореть до черноты Митька первый загородил им дорогу. Он придвинулся ближе к остановившемуся Самсону и проговорил угрожающе:

– Ну?

У Самсона побелели губы и нервно задергалась бровь. Он оглянулся по сторонам, не то ища защиты, не то собираясь бежать, но только переступил с ноги на ногу и остался стоять на месте.

– Ну? – еще более грозно спросил Митька и уцепился пальцами за медную солдатскую пуговицу на курточке свистуна.

Катя шагнула вперед и, отстранив его руку, загородила собой Самсона. Рыжеволосая, веснушчатая девочка и черный, как цыганенок, мальчик столкнулись нос к носу.

За спиной Мити стояли его испытанные друзья, готовые в случае нужды вступиться за друга. Он, гордый недавним избранием, чувствовал, что обязан не уронить себя в их глазах, но решительно не знал, как вести себя с этой девочкой.

Она стояла перед ним, как кулачный боец, слегка расставив ноги, а правая рука ее была крепко зажата в кулак.

Видно было, что она готова драться и защищать грудью укрывшегося за ее спиной слабого и беззащитного друга.

– Забыли, что вам сказано? – решил продолжать наступление Митька.

– Чего лезешь? Пусти, не трогают тебя!.. – И Катя попыталась столкнуть его с дороги.

– А, ты кулаком? – Митя толкнул ее в ответ.

Несколько минут они ожесточенно молча толкали друг друга. Каждый старался толкнуть сильнее, и ни один не хотел уступить дорогу.

Девочка оказалась крепче, чем можно было ожидать, и Митя не мог сдвинуть ее с места. На каждый свой толчок он получал ответный, не меньшей силы.

Борьба затягивалась. Один раз девочка так его толкнула, что он едва устоял на ногах. За спиной у себя Митя услышал смешок, и понял, что попал в нелепое положение. В его намерения совсем не входило связываться с этой рыжей девчонкой. Он хотел проучить ее более рослого спутника, главного свистуна.

Если бы теперь перед ним стоял мальчик, он знал бы, как ему поступить.

Драться всерьез с девчонкой ему казалось всегда зазорным, а сегодня особенно.

Но еще унизительней теперь отступить. Если бы она заплакала, тогда другое дело. Но противница не обнаружила ни малейшей склонности ни к слезам, ни к просьбе о пощаде. От волнения и злости у нее побелели обычно пунцовые щеки и сильнее выступили на лице редкие, крупные веснушки.

Она вошла в азарт и крепко сжатым кулаком норовила раз от разу толкнуть сильнее. Митя не оглядывался назад. Он и так знал, что теперь на лицах друзей ничего, кроме насмешки, не увидит.

Сдерживая раздражение, он решил перевести все это в шутку и отступить с честью. На крепкий тумак девочки Митя ответил щелчком в нос. Он уже слышал одобрительный смех друзей, как сильная затрещина прервала его торжество.

Девочка развернулась и сплеча огрела его по лицу.

На этот раз зрители захохотали, уже не стесняясь. Митька побелел от обиды, решил проучить девочку и показать ей, как дерутся в Заречье. Больше он не считал себя обязанным сдерживаться. Эта девочка дралась не хуже мальчишки и напала на него первая.

Он откинулся назад и хотел изо всей силы хватить кулаком. Но ударить ему не удалось – толстые, почерневшие от копоти и масла пальцы схватили на лету его руку повыше кисти.

– Зачем с девчонкой дерешься? Зачем обижаешь? – загудел над его ухом сердитый голос Воробушкина. – Тоже герой – с девчонкой драться…

– Она сама первая полезла… – оправдывался Митька.

– Зачем дерешься? А еще девчонка, – корил Катю Воробушкин.

– Я его не трогала, он сам первый полез.

Воробушкин перевел сердитый взгляд с Кати на Митю и заметил, что левая щека его любимца значительно краснее правой и из угла губ показалась капелька крови.

Девочка все еще стояла, крепко сжав кулак, и казалась готовой опять броситься в драку.

– Ты зачем сюда ходишь? – набросился на нее Воробушкин. – Зачем, спрашиваю, ходишь? Песни петь ходишь?

Самсон взял Катю за рукав и пытался оттащить ее от страшного, сердитого человека. Катя побледнела еще больше, но не двинулась с места. Воробушкин увидел, что у нее задрожали губы, и сразу изменил тон.

– Не надо драться, – уже мягко сказал он. – Мальчишка дерется – плохо. Девочка дерется – совсем скверно. Не надо тебе сюда ходить и не надо драться. Здесь твоих песен не любят. Поняла? Ну, а теперь говори по совести, есть хочешь? – вдруг спросил он ласково.

Он больше не казался страшным, даже Самсон успокоился и отпустил Катину руку.

Катя шагнула к Воробушкину, протянула к его носу кулак и разжала пальцы. Маленький клочок бумажки, свернутый трубочкой, лежал на ладони.

– Берите, это вам, – торопила она медлившего Воробушкина.

Он концами пальцев взял бумажку, медленно развернул ее, пробежал глазами и тупо, словно подавившись чем-то, уставился на девочку. Потом, не говоря ни слова, схватил ее за руку и потащил к мастерской.

Со стороны казалось, что огромный, черный людоед волочит в свое логово пойманную добычу.

Катя едва поспевала за ним, но на лице ее не было и тени страха.

Следом бежал, дрожа и волнуясь, Самсон.

Все трое они скрылись в мастерской, оставив на пустыре изумленных мальчишек.

Уже стемнело, когда Самсон и Катя вышли из мастерской. Шли они не одни. Черномазый Митька провожал их до места. Дети разговаривали так, словно от самого рождения были наилучшими друзьями. Прощались, как взрослые, – за руку. Девочка протянула левую руку и улыбнулась. Правая опять была зажата в кулак, но теперь этот кулак не вызывал у черномазого мальчика враждебного чувства. Он поглядывал на него даже с нежностью.

На следующий день боевая дружина чуть свет собралась в роще, в конце Заречья.

Мальчики прождали около часа, но их предводитель Митька не явился. Когда «полиция» оцепила рощу, дружинники подняли руки и попросили отсрочки.

«Жандармы» посоветовались с «городовыми» и дали отсрочку на час.

Дружина в полном составе помчалась искать предводителя.

На двери мастерской висел замок.

Дружинники обежали ближайшие улицы и нигде не нашли ни предводителя, ни Воробушкина. Тогда они вернулись в рощу и объяснили, что сбежал предводитель.

Борьбу отложили, и все пошли искать беглеца. Предводитель в это время был уже за рекой. Он вертелся вокруг запертой тюремной церкви и, казалось, собирался охотиться за дикими голубями. С паперти ему видна была стоящая на якоре против тюрьмы лодка.

Воробушкин с удочкой просидел в ней до вечера. Рыба обходила крючок, но рыбак не прекращал лова, и смотрел он не на поплавок, а на летающих над тюрьмой голубей.

Когда он сматывал удочки, оказалось, что на крючках не было наживки.

Такая оплошность ничуть не смутила рыбака и не испортила его настроения.

Привязывая лодку, он насвистывал марш, что с ним случалось не часто.

Здесь боевая дружина, с утра искавшая своего предводителя, наткнулась на Воробушкина.

– Камо сбежал! – сразу крикнули за его спиной несколько взволнованных голосов.

Воробушкин уронил цепь и повернулся, как на шарнирах.

– Откуда знаешь?! – спросил он каким-то чужим голосом.

– С утра ищем, нигде нет. Понимаешь, Воробушкин, мы его в роще ждали, а он не пришел. Пришли в мастерскую – там замок висит…

Воробушкин не дослушал, повернулся к лодке, поднял цепь и стал продевать в кольца замок. Замок проделся не сразу, и ключ тоже долго не попадал в скважину.

Наконец примкнув лодку, он выпрямился и спросил:

– Обманул, значит? Что же вы решили?

– Мы решили, выбрать другого. Камо не обманывает своих.

– Может, он забыл?

– Камо никогда не забывал.

– Правильно решили, – одобрил Воробушкин.

По дороге к дому они столкнулись с Митькой.

Он возвращался с охоты с пустыми руками. Незадачливый рыбак и такой же охотник обменялись быстрым, веселым взглядом.

Боевая дружина в полном составе шла рядом.

Никто не обмолвился словом со своим предводителем, и даже казалось, что никто не заметил его появления.

Недалеко от мастерской Воробушкин попрощался с ребятами.

– Сегодня уже поздно, приходите завтра – и сделаем, как решили.

Митька посмотрел на Воробушкина, потом на дружину, но Воробушкин ничего не сказал, а дружина повернулась и ушла, даже не взглянув на своего главаря.

– Мы сменить тебя решили… как беглеца, – объяснил Воробушкин, когда ребята отошли.

Митька сорвался с места и бросился следом за ушедшими, Воробушкин не остановил его.

Митька пробежал десяток шагов и остановился. Он постоял немного, смотря товарищам вслед, а потом повернулся и медленно пошел назад. Подойдя к Воробушкину, он достал из кармана такую же трубочку, как та, что вчера принесла Катя, протянул ее другу и улыбнулся, как взрослый.

Воробушкин бережно взял трубочку и впервые за все время их дружбы обнял мальчика за плечи. Митька поднял голову и опять увидел, что у Воробушкина помолодевшее, красивое лицо.

На другой день к вечеру у мастерской собрались почти все ребята Заречья выбирать нового предводителя боевой дружины.

Старый предводитель сидел здесь же и не принимал участия в разговоре.

Дружина его не замечала. Не вспомнили о нем и тогда, когда, выбрав предводителя, заново распределили роли на завтра.

Митька, вспыльчивый и самолюбивый, переносил это очень спокойно, Воробушкин несколько раз посматривал в его сторону и не мог заметить на его лице ни обиды, ни огорчения.

Митька внимательно слушал все, что говорили другие, иногда даже в знак согласия кивал головой и держался как взрослый, для которого все, что здесь происходит, еще очень интересно, но уже не очень важно.

Большой игре не суждено было состояться. Утром, придя в рощу, ребята наткнулись на висельника. Это был известный всему Заречью человек, рабочий с завода, прежде не раз сидевший в тюрьме за политику. Теперь он висел, вытянув руки по швам, наклонив голову и высунув язык. Стеклянными, побелевшими глазами он словно старался что-то разглядеть у себя под ногами.

На спине у него было написано: «Иуда».

Полицейские осмотрели рощу и увезли труп, и в тот же день начались новые аресты.

А на следующее утро, когда на рассвете протяжно, на разные голоса загудели гудки, как всегда, начали стекаться к заводам рабочие. Но сегодня они не бежали с узелками под мышкой, а шли медленно, разодетые, как в праздник.

У заводских ворот люди сгрудились, образовали пробку и стали.

По рядам пошли разговоры и выкрики:

– Забастовка! Не начнем работать, пока не освободят арестованных.

Хозяева заводов в тот же день посетили жандармского полковника.

Бледный, болезненного вида полковник, приглашая заводчиков садиться, спросил, улыбаясь:

– Забастовочкой встревожены?

Заводчиков было трое. Самый толстый и самый нетерпеливый покраснел, как будто его тяжело оскорбили этим вопросом, и неожиданно тонким для его большого тела голосом крикнул:

– Мы работаем на армию! На оборону! У нас срочные заказы, а вы устраиваете аресты, вызываете забастовки и мешаете нам.

– Не волнуйтесь, господа, не волнуйтесь, – вкрадчиво проговорил полковник. – Поверьте, я тоже на оборону тружусь. – И посмотрел на каждого по очереди.

– Поймите, мы не можем допустить продолжительной забастовки. За невыполнение заказов в срок мы платим неустойку, полковник, – уже спокойней объяснил толстяк.

Полковник наклонил голову и широко развел руками.

– Я не коммерсант, господа, но все же знаю: где прибыль – там и убытки. – Полковник снова поднял голову и снова осмотрел всех по очереди. – Конечно, господа, если вы найдете способ прекратить забастовку, мы будем вам благодарны.

– Но, дорогой полковник, Петр Владиславович, – жалобно застонал толстяк. – Они требуют освобождения арестованных, что же мы можем? Тюрьма ведь не в нашем ведении.

– А вы предложите им плату повысить, может быть, они и согласятся, – посоветовал полковник.

– Вы все шутите, полковник, – снова побагровел толстяк и встал.

Двое других встали тоже.

– А нам не до шуток. Мы в армию поставки срываем. Мы в военное министерство сейчас телеграфировать будем.

– Не будем ссориться, господа, – примиряюще заговорил жандарм. – Я защищаю и ваши интересы. А эта забастовка долго не продлится. Поверьте уж мне. У них нет главарей. Все они там… в тюрьме. Вот если бы мы уступили и выпустили хотя бы часть, тогда я не мог бы ручаться. А теперь это вопрос двух-трех дней… Садитесь, господа, что же вы стоите?

Еще несколько минут поговорили о войне, о местных и столичных новостях и расстались друзьями.

8

Прошли обещанные два-три, а затем и четыре дня. Забастовка не прекращалась. Заводчики подождали еще день и снова отправились к полковнику. Их принял ротмистр. Полковник болен. Ротмистр смущенно объяснил гостям, что у забастовщиков все-таки отыскались, как видно, вожаки; теперь их надо выявить, что, конечно, в ближайшие дни будет сделано, и тогда забастовка немедленно кончится.

Но все старания полиции открыть и арестовать главарей не имели успеха. Эти люди ничем себя не выдавали.

Опытные сыщики не могли найти концы. С такой хорошо спрятанной организацией им еще не приходилось иметь дела. Каждый шаг бастующих обнаруживал хорошо обдуманный план, и не было ни малейшей возможности нащупать центр. Казалось, что несколько тысяч забастовщиков, не сговариваясь, поступают как один человек. Зареченцы с утра, как на работу, приходили к заводам, стояли стеной и отгоняли штрейкбрехеров.

Только шалый Воробушкин держался в стороне. С ватагой подростков появлялся он на улицах, гонял вместе с мальчишками голубей, а чаще всего сидел целые дни на реке с удочкой.

Рыжий заика-мальчик и рыжеволосая девочка прижились в Заречье.

Катя теперь хозяйничала в общей голубятне наравне с Митькой, и заносчивый, ревнивый мальчик это спокойно переносил. Взрослые зареченцы относились к пришельцам с той стороны недружелюбно.

Заречье в эти дни сторонилось каждого чужого человека, и даже к этим рыжим, всюду шнырявшим детям с того берега были подозрительны.

Однажды, когда у ворот завода собрались забастовщики, Самсон и Катя решили выступить. Только артисты начали, в толпе раздались голоса:

– Гони их! Чего тут! Без них тошно!

Но те, кто стоял ближе к детям, не торопились.

Трансвааль! Трансвааль! Страна моя, —

звонко, с чувством пела девочка. Самсон свистел замечательно, как птица.

Шум начал быстро стихать.

Мой старший сын, старик седой,

Убит давно в бою,

А младший сын в тринадцать лет

Просился на войну.

Эта чужая песня затрагивала какие-то самые важные теперь чувства и думы, гасила сомнения и приобретала иной, чем прежде, смысл.

Стало так тихо, что каждое слово и каждый звук слышали даже стоящие в самом конце. Только иногда тишина прерывалась протяжным вздохом.

Дети пропели песню и остановились. Люди глядели на них молча и ждали. Но других песен эти артисты петь не стали. Тогда многие принялись рыться в карманах. Каждая копейка уже была на счету.

Когда упал на землю первый пятак, девочка быстро подняла монету и вернула ее хозяину.

– Ты что? Мало?

Девочка отрицательно покачала головой и деловито, как взрослая, проговорила:

– Кончится забастовка, тогда… А пока без денег.

С этих пор дети были признаны своими, и за ними установилась любовная кличка «рыжаки».

Шло время, а полиции и сыщикам все еще не удавалось обнаружить главарей.

Зареченцы голодали, но забастовки не прекращали.

Жандармы нервничали, начальство в столице выражало неудовольствие.

Один начальник тюрьмы чувствовал себя превосходно.

Арестанты вели себя как никогда прежде и будто бы не подозревали о событиях на воле.

В последнее время даже самые сварливые сделались кроткими и послушными. Совсем прекратились скандалы и буйства.

Казалось, что арестанты все разом обжились, привыкли к тюрьме, совсем забыли о воле и покорились судьбе.

Начальника тюрьмы вызвали к полковнику. Он, задыхаясь в тесном мундире от жары, докладывал начальству об этом благополучии. Толстый, лысый, с большой головой и узенькими, заплывшими жиром глазами на скуластом лице, он похож был на Будду.

Сидел он в кресле и разговаривал с начальством почтительно, но без подобострастия, как человек, знающий себе цену.

Начальство – жандармский полковник, сухонький, неопределенного возраста человек, с серым, бесцветным, болезненным лицом и серыми, ежиком остриженными волосами сидел по другую сторону широкого письменного стола.

Казалось, что его тонкая, с большим кадыком шея сама не в силах удержать голову прямо, и полковник придерживал ее двумя руками, устремив на начальника тюрьмы круглые, коричневые глаза.

Когда начальник окончил и замолк, полковник встал и долго ходил по кабинету, не глядя на подчиненного, потом он круто повернулся и, подойдя вплотную к начальнику, принялся его рассматривать, словно увидел впервые.

Независимость и благодушие, бывшие в позе начальника тюрьмы, пропали мгновенно.

Он побагровел до синевы, надул щеки и сидя старался придать своей фигуре забытую военную выправку.

Коричневые, близко посаженные глазки полковника сверлили подчиненного.

– Значит, по-вашему, в тюрьме обстоит все благополучно? – тихо и бесстрастно, отчеканивая каждый слог, спросил полковник.

– Точно так! – в голосе начальника тюрьмы уже не было прежней уверенности.

– Значит, вам неизвестно, что арестанты ваши связаны с волей?

Узкие, прищуренные глазки тюремщика начали увеличиваться, и через мгновение на полковника смотрели круглые, оловянные, застывшие от испуга и изумления глаза.

Начальник ничего не ответил, только толстые, румяные щеки его задрожали мелкой дрожью.

– Я имею сведения, что между тюрьмой и волей существует постоянная связь. Постоянная связь. Понятно? – переспросил жандарм.

– Не должно этого быть, – наконец глухо, как чревовещатель, выжал из себя начальник тюрьмы и разом обмяк и вспотел.

– Согласен с вами вполне, что не должно быть, и тем неприятнее, что такая связь существует.

Полковник говорил все так же монотонно, словно то, о чем он говорил, его самого ни капельки не интересовало.

Начальник тюрьмы, как автомат, поднялся с кресла. Грузный, сырой, он стоял перед маленьким, сухоньким жандармом, дрожал как в лихорадке и лязгал зубами. Почти плача, он бормотал:

– Отказываюсь верить, за всю мою долголетнюю службу такого не случалось. Не вкралась ли ошибка?

– Успокойтесь, – уже мягче сказал полковник. – К сожалению, есть все основания предполагать, что я не ошибаюсь. Надо выяснить немедленно, через кого осуществляется связь! Не подозреваете ли вы кого из персонала?

– Господин полковник, у нас каждый человек сто раз проверен! У нас все старые служаки! Не могу допустить мысли… – Голос начальника тюрьмы дрожал от обиды.

– Вы слишком доверчивы. В нашем деле это величайший грех, – строго прервал его полковник и вновь зашагал по кабинету.

С этого дня начальник тюрьмы не знал ни минуты покоя. Каждый день его вызывали к полковнику. И каждый день приносил все новые и новые доказательства, что тюрьма связана с волей.

В тюрьме шныряли сыщики. Обнаружившему связь обещана была награда.

Надзиратели теперь следили больше друг за другом, чем за арестантами. Старых, матерых надзирателей-тюремщиков обыскивали перед дежурством и при выходе из тюрьмы. Их раздевали донага и ощупывали платье, как у арестантов.

Пошли внезапные проверки и обыски у арестованных.

Полковник самолично приезжал в тюрьму, неслышной походкой бродил по коридорам, выглядывал, расспрашивал. Он даже получил у надзирателей кличку Хорек.

По ночам, когда замирала всякая жизнь в тюрьме и арестанты лежали на кроватях, становилось так тихо, что даже в мягких туфлях тюремщикам не всегда удавалось незаметно подкрасться к глазку.

Надзиратели, устав от дневных тревог, отдыхали в своих постелях, а по стенам ползли тихие, едва слышные стуки.

Это работал «тюремный телеграф».

Стуки ползли от камеры к камере. Арестанты обменивались новостями.

А утром и вечером, в часы, когда разносили кипяток и ужин и дежурный надзиратель бывал занят, невысокий худой арестант с длинной, отросшей в тюрьме бородой открывал форточку и под тихий свист знакомой песенки кормил белого голубя.

Белый турман ел теперь втрое больше, чем прежде. Там, в куполе, в углу за балкой, в гнезде из соломы и прутьев, лежали два голых птенца с длинными, широкими клювами.

Турман и пепельного цвета с небольшим хохолком голубка кормили их не переставая. Голубята быстро росли, еще быстрее переваривали корм и беспрестанно хотели есть.

И хотя турману не приходилось искать корм на дворе вместе с другими голубями – он всегда находил вволю пищи на окне камеры и на чердаке маленького домика, – все же он с трудом успевал накормить свое прожорливое потомство и чаще, чем прежде, появлялся на чердаке и у окна камеры.

Свернутая в трубочку и привязанная к крылу записка ему не мешала.

Эти трубочки менялись иногда по нескольку раз в день, но вес и размер их был всегда одинаков.

Начальник тюрьмы пешком возвращался домой из жандармского управления.

Сегодня полковник был резок и топал ногами.

За сорок лет службы впервые так с ним разговаривало начальство. Отчаяние сделало его мужественным, и он резко заявил полковнику, что за своих людей он ручается.

– Мои люди здесь неповинны. Весь штат тюрьмы подбирал я сам. Я проверял людей годами и отвечаю за них головой! Революционеров у меня нет, господин полковник, и передавать некому.

– Значит, сорока на хвосте носит и передает, так получается?

Полковник разозлился, кричал и топал ногами.

– Боюсь, что вы устарели для такого поста, – услышал старик, выходя из кабинета.

Теперь, отпустив извозчика, он шел, вспоминая недавнюю сцену. За эти недели он сильно постарел. Кожа, еще недавно плотно обтягивавшая щеки и жирный подбородок, повисла дряблыми складками. Даже от заученной молодцеватой военной походки не осталось и следа. Он сгорбился, стал меньше ростом и передвигался медленными, короткими шажками, волоча ноги.

На дворе тюрьмы он остановился и внимательно осмотрел знакомое до мелочей здание, словно прощаясь с ним навсегда. Угроза начальника ошеломила его, и он уже чувствовал себя уволенным.

С этой тюрьмой была связана большая часть его жизни. Отставным унтер-офицером он попал сюда сорок лет назад. За это время уже несколько раз сменились все сослуживцы.

Через его руки прошли тысячи арестантов. Он видел таких, что приходили сюда с первым пушком на губе и уходили через много лет дряхлыми стариками.

Три раза за его службу перестраивали тюрьму, меняли устройство, распорядок, людей. Но он оставался неизменно здесь.

За сорок лет службы он не получил ни одного замечания, не сделал ни одного не предусмотренного инструкцией проступка, не допустил ни одной поблажки.

Начальство скоро оценило его, и за двадцать лет он дослужился от младшего надзирателя до начальника первоклассного острога.

К нему приезжали учиться другие. Он в полиции всегда был на самом лучшем счету, а теперь вдруг он оказался устаревшим и ненужным.

Правда, он мог рассчитывать на пенсию, но какая пенсия могла ему заменить счастье той почти безграничной власти, какой он столько лет обладал и к которой привык.

За сорок лет он сросся с этой тюрьмой, каждый угол двора был ему знаком, дорог и связан с воспоминаниями. Жизни до тюрьмы он не вспоминал никогда, и вот, может быть, пройдет всего несколько дней, и доступ ему сюда будет закрыт.

Он уже не увидит ни этого двора, ни этих знакомых до мелочей стен с решетчатыми оконцами, ни даже этих голубей, снующих по окнам и карнизам.

У него защекотало в носу, и на щеку выползла слеза. Он торопливо достал из кармана большой клетчатый платок и, отряхнув его, вытер щеку.

Голуби бросились со всех концов двора к нему, ожидая подачки.

Старик пошарил в карманах, достал несколько крошек, бросил их голубям и задумался.

Он вспомнил своего предшественника, который сам ежедневно кормил голубей. Сколько поколений этих голубей уже сменилось с тех пор! Ему тоже всегда нравились эти занятные птицы.

Голуби вертелись у самых его ног. Один из них, толстый и сизый, чем-то похожий на него самого, широко расправил хвост и мел им асфальт, гоняясь за голубкой.

Старик засмотрелся на голубя.

«Сорока на хвосте носит», – вспомнил он упрек начальника. Вдруг он заморгал глазами, стараясь уловить мелькавшую мысль, и уже по-новому, заинтересованно стал присматриваться к голубям. Голуби стаями кружились над острогом, лазили на подоконники и бегали по двору.

Старик тряхнул головой, как уставшая лошадь перед тем, как снова двинуть с места тяжелый воз, и зашагал к себе.

Утром следующего дня старый тюремщик опять появился во дворе.

Было еще очень рано. За рекой только всходило солнце, и косые лучи желтыми пятнами скользили по стенам.

Черный асфальт блестел от росы; со двора и с крыш поднималось легкое облачко пара.

Старик выбрал место у стены, уже нагретое солнцем, и, жмурясь как кот, снял шапку, подставив лучам круглую, лысую голову.

Служитель в жандармской форме вынес большой черный горшок и поставил его на табуретку рядом со стариком.

Вскоре над тюрьмой появились первые голуби. Проголодавшись за ночь, они прямо с купола падали стрелой на тюремный двор.

У многих из них в гнездах пищали птенцы, и родители спешили запастись кормом. Они не вертелись и не гонялись, как всегда, а суетливо носились по двору, подбирая крошки.

Старик снял с горшка крышку, зачерпнул полную деревянную ложку круто сваренной пшенной каши и, бросив кашу на асфальт, поманил голубей.

Старый, большой сизый голубь, тот самый, что вертелся вчера у его ног, подскочил первым. Он из-под носа соседа выхватил большой кусок, сразу проглотил его и потянулся за другим. И вдруг, словно испугавшись чего-то, резко подпрыгнул кверху и взмахнул крыльями, но не поднялся, а упал на кашу и замер, широко расставив крылья. Еще полдесятка голубей забилось в судорогах и застыло рядом с ним.

Старик не спеша черпал кашу, ложка за ложкой, и разбрасывал ее по двору. Через четверть часа двор был густо усыпан мертвыми голубями.

Каша, обильно сдобренная мышьяком, убивала на месте. К вечеру купол опустел совершенно.

Ни гула, ни хлопанья крыльев, ни вечных боев из-за мест, только монотонно пищали во всех углах некормленные со вчерашнего дня голубята да тихо отряхивался одиноко сидевший на балке белый турман.

Пепельная с хохолком голубка одной из первых упала посредине двора, рядом с сизым старым голубем.

В церковной сторожке на чердаке лежал нетронутый корм.

Самсон и Катя ждали весь день голубей, но голуби не прилетели.

Утром дети видели, как они, стая за стаей, летели в тюрьму, а назад не вернулся ни один. Только турман прилетел дважды и перед темнотой скрылся в куполе.

Других голубей не было видно ни над тюрьмой, ни над церковью.

Когда об этом сказали Воробушкину, он очень встревожился. Еще до восхода солнца, на следующий день, он выехал на рыбную ловлю и остановил лодку на старом месте, против тюрьмы.

На этот раз Воробушкин удил недолго. Не успело взойти солнце, как он уже торопливо греб к берегу. Огромная стая голубей, обычно сновавшая от тюрьмы к церкви, исчезла. Только одинокий белый голубь мелькнул над тюрьмой и скрылся в окошке.

Выскочив из лодки, Воробушкин бегом помчался к дому, словно за ним гнались.

Дома он достал еще с вечера заготовленную трубочку тонкой бумаги, развернул ее и торопливо приписал несколько строк.

Через минуту Митька рысью мчался к церковной сторожке.

Днем, сидя в кабинете, начальник тюрьмы увидел через окно белого голубя. Голубь покружился над двором и сел на карниз. Старик, захватив каши, вышел во двор.

Голубь с карниза исчез без следа.

Тюремщик вернулся к себе и снова занялся своими делами.

Немного спустя, подняв голову, он опять увидел этого голубя.

Турман сидел на прежнем месте, отряхивался и чистил перья. Старик моргнул глазами, чтобы убедиться, что это не обман зрения, но когда он снова вернулся во двор, голубь опять исчез.

Этот таинственно появляющийся и исчезающий голубь заинтересовал тюремщика, мысль о нем уже не оставляла его весь день.

Он сел у окна и терпеливо ждал появления голубя. Турман появился только перед самым вечером.

Старик снова схватил кашу и торопливо выбежал во двор.

Голубь сидел на подоконнике одной из крайних камер.

Каша, щедро предлагаемая голубю, не заставляла его переменить положение. Он сидел на подоконнике скучный, нахохлившийся и не двигался с места.

Услышав призывное «гуль-гуль», он только лениво посмотрел вниз, потом зевнул, потянулся и расправил крылья.

Записка, свернутая в трубочку и привязанная к внутренней стороне крыла, мелькнула только на секунду, но для кошачьих глаз старика этой секунды было достаточно.

Он подпрыгнул, словно по нему пропустили электрический ток, и, бросив кашу, мгновенно скрылся в дверях здания.

Через несколько минут он уже сидел на крыше с ружьем в руках и, притаившись, ждал появления голубя.

Турмана ждал не один старик.

В двухстах метрах от тюрьмы на крыше низенькой сторожки ожидали голубя Катя и Самсон.

Воробушкин еще вчера приказал детям следить за турманом и не спускать с него глаз.

Черномазый Митька вертелся недалеко от церкви и тоже наблюдал за голубем.

Дети видели, как турман вылетел из купола, и, волнуясь, ждали его возвращения.

Человека с ружьем на крыше тюрьмы они заметили одновременно; он сидел, притаившись за трубой дымохода.

Голубь не торопился. Птенцов он накормил, а в опустевший купол его не тянуло. Наевшись, турман долго сидел на подоконнике, чистил перья, отряхивался и переваривал корм. Потом взмахнул крыльями, медленно поднялся в воздух и сразу же, заметив на крыше длинную шевелящуюся тень, взял круто вверх.

Дети видели, как человек на крыше вскинул к плечу ружье.

Турман тоже увидел человека и еще круче пошел кверху.

Человек целился долго. Дети уже стали надеяться, что ружье не выстрелит. Вдруг турман подпрыгнул в воздухе, как от толчка, и сразу же прозвучал двойной выстрел.

Голубь не изменил направления, он только чаще замахал крыльями и продолжал набирать высоту.

Самсон схватил Катю за руку и, от волнения не в силах произнести ни одного слова, тыкал в сторону голубя пальцем.

Голубь, сверкая на заходившем солнце белоснежными крыльями, казалось, нарочно дразнил тюремщиков и летел не вперед, а свечкой уходил кверху, становясь все меньше и меньше, грозя совсем исчезнуть из виду.

Четыре пары глаз не отрываясь следили за этим полетом.

Высоко на крыше сжимал ружье в руках старый тюремщик. Теперь уже ружье не могло достать голубя. Самсон и Катя, не дыша и не шевелясь, стояли на низенькой крыше. Митька застыл на паперти церкви.

Вдруг турман замер и, словно наткнувшись на невидимое препятствие, затрепетал крыльями на одном месте, как жаворонок, потом бессильно уронил их и начал падать, вертясь через голову. Сначала медленно, потом быстрее и быстрее он камнем летел к земле.

Краска сбежала со щек девочки. Самсон застонал и закрыл руками лицо.

Ниже и ниже летел, кувыркаясь, турман, но дети все еще надеялись, что он широким взмахом расправит крылья и штопором взовьется к небу.

Но вот он мелькнул на уровне их глаз, зашуршал в кустах и с глухим стуком ударился о землю.

В то же мгновение опустели обе крыши и паперть. Самсон и Катя прибежали первыми.

Раскинув длинные белые крылья, на земле лежал убитый турман.

Черные, круглые, как горошины, еще живые глаза удивленно смотрели на детей.

Катя успела схватить голубя прежде, чем загремели засовы, открылись со скрипом ворота тюрьмы и послышался топот бегущих людей.

Начальник тюрьмы прибежал последним. Его опередили два рослых жандарма.

От быстрого бега старик запыхался и едва дышал.

На том месте, где только что упала подстреленная птица, была видна только слегка примятая трава да валялось одинокое белое перышко. Жандармы обыскали весь двор и садик, заглянули даже в окно запертой на тяжелый висячий замок сторожки, но не нашли ни малейших следов голубя.

Сторожка, двор и садик были совершенно безлюдны, только на низеньком крылечке сидел худой рыжий мальчик и блестящими, лихорадочными глазами следил за тюремщиками.

– Где голубь? – еще не успев отдышаться, накинулся на него начальник тюрьмы!

Мальчик испуганно хлопал глазами и молчал.

– Где голубь? Он сюда упал, я сам видел, – задыхался и от волнения, и от быстрого бега тюремщик.

Он уже не мог сдерживаться, и толстая, волосатая рука сама потянулась к горлу мальчика.

– Куда ты девал голубя, говори сейчас же, гадина, а то я тебя придушу, как слепого щенка.

Мальчик быстро отпрянул в сторону, но короткие, толстые пальцы уже крепко вцепились в его плечо.

Самсон вдруг подался назад и, припав лицом к волосатой руке тюремщика, впился зубами в большой палец. Зубы вошли в мясо почти до кости. Каждый другой человек на месте тюремщика неминуемо взвизгнул бы. Но тюремщик только тихо крякнул, вырвал руку и, ударив кулаком в лицо мальчика, сбил его с ног.

Самсон упал на землю и сразу же поднялся. Но, чтобы не упасть, он уцепился двумя руками за крыльцо и потемневшими от боли и обиды глазами в упор смотрел на тюремщика, мычал и плевался кровью.

Старик не спеша ударил еще раз. Мальчик опустился на землю и замер, зарывшись в землю лицом и прикрыв руками голову. Но ему не позволили долго лежать. Боль в пальце и вид крови привели старика в бешенство. Накопившиеся за две последние недели обиды превратились в ярость и искали выхода.

Он схватил мальчика за шею и приподнял с земли.

– Задушу мерзавца, – шипел он и тряс полуживое, обвисшее в его руках тело.

У мальчика из разбитого рта пузырями шла пена с кровью.

Жандарм, стоявший рядом, не утерпел и робко тронул начальника за рукав:

– Не стоит беспокоиться, ваше благородие. Немой он, вроде дурачок. Бесполезно себя затрудняете.

Начальник тюрьмы разжал пальцы, и Самсон, как мешок с песком, шлепнулся на землю.

Жандармы обыскали еще раз кругом и ушли с пустыми руками.

Митька наблюдал издали всю эту сцену.

Как только захлопнулись ворота тюрьмы, он помчался к приятелю. Самсон стоял по-собачьи на четвереньках и судорожно шарил рукой по траве. Митька хотел помочь ему подняться, но Самсон вырвал руку и принялся снова шарить вокруг, пока не достал из травы ключ.

Он поднял к Митьке окровавленное, распухшее лицо и, что-то несвязно пробормотав, протянул ключ и, указав на дверь, опять лег на землю. Митька отпер дверь.

В сенях, за дровами, сидела, сжавшись в комок, Катя и беззвучно шевелила губами. Она прижимала к груди мертвую птицу. Недавно живые глаза голубя уже подернулись белой пленкой.

Митька, приподняв осторожно еще не застывшее крыло, отвязал записку. Бумажка развернулась.

На крохотном клочке рукой его отца было написано: «Сегодня объявим общую голодовку, мы боремся вместе с вами. Они нашли след. Переписку временно прекратите».

Катя стояла рядом и, прижимая к себе голубя, смотрела на него остановившимися глазами.

На груди у нее, в том месте, где лежал прижатый голубь, обозначилось круглое красное пятно.

Узкая дорожка змейкой виляла по краю обрыва. По одну сторону лежал большой, заросший травой луг, по другую, внизу под обрывом, текла широкая и быстрая река.

Два десятка детей шли по тропинке.

Ночью пронеслась короткая, сильная гроза.

Утреннее солнце успело только слегка подсушить землю, но уже все обитатели луга славили жизнь. Сотни невидимых жаворонков заливались где-то вверху. Птицы пели в воздухе, в траве, в кустах, на деревьях… Тысячи пчел, не заглушая птичьего хора и не сливаясь с ним, тянули одну высокую и звенящую ноту.

Всюду мелькали бабочки. Даже пестрые паучки и козявки, копошащиеся где-то там внизу, теперь вылезли сушиться на высокие стебли. Земля просыхала и пахла травой, цветами, сыростью, медом. Густые испарения поднимались и клубились на солнце. А в небе высоко, неподвижными бурыми точками, повисли ястребы.

Внизу, по реке вверх, плыла небольшая лодка с одним человеком.

Дети шли молча, приноравливая шаги к движению идущей против течения лодки.

Верстах в трех от города, в конце луга, маленькая речушка впадала в большую. Берег здесь горой поднимался кверху, выступая мысом, и кончался крутым, высоким обрывом.

Дети гуськом спустились к воде. Воробушкин повернул лодку и пристал к берегу.

Из глубины лодки он достал четырехугольный металлический ящик и осторожно протянул его Кате. Девочка бережно приняла его и начала взбираться по тропинке наверх.

Следом за ней, один за другим, поднимались остальные ребята. Воробушкин с лопатой в руках замыкал шествие.

На макушке холма десяток толстых, корявых дубов. Осенние ветры здесь начисто выметали землю, сдували листву и ветки, и земля под дубами, как лоснящейся шерстью, поросла короткой, жесткой травой.

На круглой поляне девочка опустила ношу на землю.

Митька молча взял у Воробушкина лопату и принялся рыть землю. Лопата легко входила в рыхлую песчаную почву, и желтый бугорок быстро поднимался рядом с ямой.

Девочка стала на колени и открыла ящик.

Внутри, на подстилке из свежей травы, лежал белый турман.

Он лежал с закрытыми глазами, неестественно согнув шею и сложив застывшие, мертвые крылья.

Митька рыл быстро, без передышки, и вырыл четырехугольную яму в аршин глубиной.

Девочка осторожно поправила голову птицы.

Митя приподнял ящик и бережно опустил на дно ямы.

Дети сдвинулись кольцом, окружили могилу плотно, голова к голове, и молча смотрели вниз.

Солнце поднималось выше, палило сильнее. Одна за другой умолкали птицы и прятались в тень.

Одинаковое, не детски печальное выражение лежало на лицах детей.

Они стояли не шевелясь, сжав губы, все похожие друг на друга, и было слышно неровное дыхание детей, да где-то далеко за рекой, не умолкая, трещал коростель.

Прошло полчаса, никто не шелохнулся, пока тихий шепот не заставил всех разом поднять головы и, как по команде, повернуть их к Кате.

Самсон мял и теребил полу старой курточки, он не мигая смотрел прямо в рот Кате, и в глазах его появился испуг.

Девочка ничего не замечала. Сухими глазами смотрела она на белого турмана. И медленно шевелила губами.

– Попадья! – не выдержал Митька и отвернулся.

У Самсона вдруг заблестели глаза. Он оставил в покое курточку и радостно закивал головой.

По движению губ Самсон угадал слова, и к шепоту девочки присоединился тихий, чуть слышный свист знакомого мотива. Шепот девочки, получив подкрепление, начал расти и усиливаться, и теперь уже можно было разобрать слова:

Мой старший сын, старик седой,

Убит давно в бою,

А младший сын в тринадцать лет

Просился на войну.

И уже полным голосом:

Отец, не будешь ты краснеть

За мальчика в бою,

С тобой сумею умереть

За родину свою.

Песня крепла и росла. Сначала робко, а затем все сильнее и смелее вступали новые голоса.

Воробушкин, все время державшийся в стороне, услышав песню, подошел ближе. Долго сдерживаемые слезы наконец полились из глаз девочки. Мальчики всё еще крепились.

Высокий, чистый, как серебряный колокольчик, звенел дискант Кати.

Одним за другим вступали голоса мальчиков, и у всех уже слезы катились из глаз.

Только Самсон ничего не видел. Откинув назад и подняв кверху изуродованное тюремщиком лицо, он свистел, вкладывая в исполнение все свое искусство. Но разбитые губы слушались неохотно, и звук слетал с них неровный и дрожащий:

Да, час настал – тяжелый час

Для родины моей.

Молитесь, женщины, за нас,

За ваших сыновей.

Катя наклонилась, подняла крышку с земли и прикрыла ею белого турмана. Потом взяла желтый комок земли и бросила его в могилу.

За ней начали бросать другие. Теперь уже плакали все и не стеснялись.

Когда могилка сровнялась с землей, Воробушкин сказал речь:

– Не надо плакать, дети. Он погиб за революцию. Он погиб за жизнь. Не надо плакать, дети. – И, помолчав, добавил: – Есть люди, что завидуют этой птице.

Воробушкин казался спокойным, но голос его звучал сдавленно и часто вздрагивал.

Черномазый Митька подошел к Кате, взял за руку и сказал, успокаивая:

– Слышишь, не надо плакать. Он погиб… – И, не докончив, отошел в сторону.

Солнце палило вовсю. Стало еще тише. Даже коростель умолк и спрятался в тени. Только над лугом, над рекой, безмолвные и неподвижные, все еще висели высоко в небе ястребы да внизу, насыпая над могилкой холмик, всхлипывали дети.

Пират

Свет, яркий режущий свет увидел Пират, когда на двенадцатый день жизни у него впервые открылись глаза. До этого мир существовал для него только в виде вкуса молока, запаха псины и сосны и ощущения тепла, исходившего от тела большой, похожей на немецкую овчарку суки.

Рядом с ним копошилось еще шесть комков из мяса, хрящей и шерсти, но Пират их еще не видел, хотя и смотрел на мир уже открытыми, раскосыми глазами.

Пират жил мало дней на свете, и у него не было еще воспоминаний. Он не знал, что большая серая сука, дающая ему свое молоко, тепло и любовь, приходилась мачехой.

Его мать, ржаво-желтая поджарая волчица, лежала в это время в дальнем логу, забившись в заросли высокой травы, прижималась израненным боком к холодной, сырой глине.

От худобы волчица казалась высохшим на солнце трупом. Она лежала не двигаясь, не шевелясь, уткнув нос в кочку и закрыв глаза. Только уши жили самостоятельной жизнью на остромордой, воспаленной голове. Они чутко стояли на страже и вздрагивали от малейшего шороха.

Временами волчица медленно поднимала голову, с трудом открывала желтые, раскосые глаза, мутно глядела по сторонам, потом, жадно и долго фыркая и давясь, лакала воду из ближайшей лужи. На короткое время у нее прояснялись глаза, она поворачивала голову на непослушной шее и зализывала рану на левой лопатке. Ребра тогда так выпирали наружу, что, казалось, неминуемо должны были прорвать присохшую к ним кожу.

Одиннадцать дней назад окровавленная, с зарядом дроби в лопатке и в боку, приползла волчица в этот лог, и с тех пор ни разу никто ее здесь не побеспокоил. Только изредка бесшумно раздвигались кусты и на краю лога появлялся большой, лобастый волк с мощной, пышной шеей и необычайно темной для волка окраской.

Появлялся он совершенно бесшумно, но острые, толстокожие уши волчицы недаром казались единственной частью тела, не утратившей жизни. Волчица открывала глаза, потом морщила нос и показывала гостю крепкие зубы.

Волк останавливался и темно-коричневыми глазами подолгу не мигая смотрел на волчицу. Во взглядах волка и волчицы не было ничего похожего на ласку.

Постояв несколько минут, волк исчезал так же бесшумно, как и появлялся. Волчица еще некоторое время смотрела ему вслед, потом бессильно роняла голову на сырой, холодный мох.

В тот день, когда Пират впервые открыл глаза, волк явился к волчице не один. Он держал в зубах крупного зайца. Волчица подняла голову и насторожилась. Волк долго стоял на своем обычном месте, не выпуская добычи, затем шагнул вперед. Волчица молча подняла губу и оскалила зубы. Но взгляд ее уже казался не таким настороженным, и от этого оскал более походил на улыбку, чем на угрозу.

Волк сделал несколько осторожных шагов, уронил зайца и исчез в кустах.

И сразу же над местом, где лежал мертвый заяц, закружились вороны. Волчица зарычала и снова оскалила зубы, отчего стала еще более раскосой, потом впервые поднялась на ноги и, проковыляв несколько шагов на трех ногах, легла рядом с зайцем.

Вороны до позднего вечера кружились над логом, но опуститься не смели. После захода солнца в темноте раздалось сопение, чавканье и хруст костей.

Около полуночи, когда взошла луна, кусты раздвинулись и на небольшой прогалине показалась волчица.

Кости выпирали у ней из-под кожи, шерсть свалялась лохмами, а под худым животом болтались два ряда отвислых сосков. Несколько минут она стояла на месте, прислушиваясь и озираясь вокруг, затем медленно двинулась к логову.

Логово ее было устроено на болоте, неподалеку от человеческого жилья. Несколько лет назад буря вырвала с корнями большую ель и с размаху бросила ее на землю. Дерево, обломав тонкие ветки, уперлось толстыми сучьями в землю, и казалось, что оно изо всех сил еще пытается подняться. Но с годами сучья всё глубже и глубже входили в мягкую, болотную почву и толстый ствол медленно и неуклонно приближался к земле. Вокруг поваленного дерева поднялась густая болотная поросль, оплела ствол и образовала глубокую галерею, защищенную от солнца, дождя и ветра.

Рыжая волчица давно присмотрела это место и нередко там отдыхала. Неподалеку от поваленной ели протекал ручей. Близость поселка, людей и собак не пугала волчицу. Собак было много, и по ночам волчица близко подкрадывалась к поселку и долго прислушивалась к их голосам. Большой, черноспинный волк следовал за нею как тень.

К весне, когда у волчицы сильно раздулся живот и набухли соски, она стала злее, часто беспричинно огрызалась на своего спутника и белые зубы волчицы не раз лязгали у самого носа волка.

Он терпеливо сносил обиды и никогда не огрызался.

В конце апреля волчица забралась под дерево и долго не показывалась. Волк улегся неподалеку, положив тяжелую голову на лапы, и терпеливо ждал. Он слышал, как волчица долго возилась под деревом, разгребая лапами торф, и наконец затихла. Волк закрыл глаза и остался лежать.

Через час волчица снова завозилась под деревом, волк открыл глаза и прислушался.

Казалось, что волчица пытается сдвинуть с места дерево и кряхтит от усилия, потом она затихла, а через минуту принялась что-то жадно лакать и одновременно послышался слабый, едва слышный писк.

Услышав этот новый голос, волк задрожал и осторожно, на животе, словно сам только что родился на свет и еще не умел ходить, подполз к норе и просунул морду в отверстие.

Волчица перестала облизывать первенца и, зарычав, щелкнула зубами. Волк быстро подался назад и лег на прежнее место. Скоро опять завозилась волчица, послышался новый писк и, облизывая второго детеныша, захлюпала языком мать.

Эти звуки повторялись еще много раз, причем промежутки между ними всё удлинялись.

Но волк терпеливо лежал рядом как окаменелый, только уши каждый раз напряженно вздрагивали на тяжелой голове. Глаза его были открыты, глядели куда-то в одну точку, и казалось, что они видят там что-то такое, отчего стали они задумчивыми и перестали косить.

Когда затихли все звуки под деревом, волк полежал еще немного, затем поднялся и двинулся на промысел.

Он ушел совершенно бесшумно, но волчица, лежа в глубине норы, слышала его удаляющиеся шаги.

Она лежала на боку, вытянувшись во всю длину. Восемь живых комков копошились у ее живота. Вначале они беспомощно тыкали холодными, влажными носиками ей в живот, потом ловили сосок и, фыркая и давясь, сосали молоко. В глазах волчицы застыли покой и счастье.

Так прошло несколько минут, затем волчица резко вздрогнула и рывком подняла голову. Кто-то, осторожно ступая, подходил к логову едва слышной, звериной поступью, но это был не волк. Волчица освободилась от детей, подползла к выходу и легла на живот, припав к земле.

Шаги приближались; вдруг волчица взъерошила шерсть и глухо зарычала. Черная, с белой отметиной вдоль лба, собачья морда на миг сунулась в отверстие и с визгом отлетела прочь. Два ряда зубов волчицы с металлическим звуком щелкнули у горла собаки. Большая черно-пегая лайка метнулась назад, кубарем откатилась от логова и, вскочив на ноги, сразу же залилась пронзительным лаем.

Она часто взвизгивала, как будто от боли, и ни секунды не стояла на месте. А из темного отверстия прямо на собаку глядели два светящихся желто-зеленых глаза и белая, ровная полоска оскаленных зубов волчицы.

По временам, когда лайка подходила ближе, белая полоска делилась надвое и из глубины логова слышалось глухое рычание и лязг зубов зверя.

Этот звук каждый раз отбрасывал на несколько шагов собаку; она взвизгивала пронзительно, как от удара, поджимала хвост, потом остервенело наседала снова, прижав к затылку короткие, стоячие уши. Подбадривая себя, собака рыла задними лапами землю.

Это был крупный, очень крупный черно-пегий пес, с острой, сухой мордой, прямой, крепкой спиной, мускулистыми ногами и широкой грудью. В открытом рту eго не было ни одного порченого зуба; ровные, крепкие, они блестели на солнце и по длине клыков едва уступали волчьим.

И всё же волчица была сильнее его, и пес хорошо понимал это. При малейшем движении волчицы он стремительно откатывался назад и поджимал хвост, но волчица не вступала в борьбу. Зелеными немигающими глазами следила она за врагом и медлила.

Возможно, она еще не собралась с силами после недавних родов или впервые испытанное материнское чувство не позволяло ей оторваться от детей, а скорее всего, она ждала возвращения не успевшего далеко отойти волка.

Но вместо бесшумных звериных шагов тяжело захрустел валежник, и не надо было обладать волчьим слухом, чтобы различить тяжелый человеческий шаг.

Звук этих шагов и хруст валежника подействовали на зверей различно. Чем ближе подходил человек, тем яростней напирал пес и плотнее подходил к логову, а волчица всё дальше и дальше уползала вглубь и ниже припадала к земле.

Минуты через две-три человек лет пятидесяти, с большой, бурой бородой, в ватнике, высоких охотничьих сапогах и зимней шапке-ушанке очутился около дерева.

У пояса у него болтались подстреленные тетерева.

Увидев человека, пес залаял еще яростней, захлебываясь от злобы, снова просунул морду в отверстие.

В логове было темно, только у самой земли в глубине светились два немигающих кружочка и блестел ровный оскал зубов.

На собаку пахнуло псиной, еще чем-то; от этого запаха пес фыркнул и, словно подавившись собственным лаем, на секунду смущенно замолк, но затем, оправившись, еще яростней бросился вперед. И в то же мгновение мигнули и исчезли фосфорические кружки, а из-под другого конца дерева стремительно выскочила волчица и, прошмыгнув у самых ног охотника, бросилась в густой ельник.

Все это произошло в одно мгновение. Охотник не успел перезарядить ружье и послал вдогонку зверю заряд тетеревиной дроби.

Волчица подпрыгнула, потом словно споткнулась, клюнула мордой землю и юркнула в густой ельник.

Пес бросился за ней следом, но быстро вернулся и снова закружился вокруг поваленного дерева; он глубоко просовывал голову в отверстие, но дальше влезть не смел.

Человек, дойдя до места, где споткнулась волчица, заметил кровь на желтых прошлогодних листьях и, постояв немного в раздумье, повернул назад.

Подойдя к логову, он отогнал пса и, найдя длинный загнутый в конце сук, принялся шарить им в глубине; затем он расчистил кусты, засохшие листья, траву и открыл вход как раз против того места, где лежали волчата.

Пес, послушный воле хозяина, увидев серые копошащиеся существа, бросился, оскалив зубы, к волчатам.

Он схватил первого подвернувшегося волчонка зубами, сжал челюсти и, не встретив ни малейшего сопротивления, тряхнул головой. Мертвый волчонок упал на бок. Охотник оттолкнул собаку; волчата лежали, сбившись в один плотный комок. Охотник снял с плеча ружье, зарядил его и разом, в упор, выстрелил из двух стволов и, даже не взглянув на кровавое месиво, повернулся и пошел прочь.

Человек уже сделал несколько шагов, как яростный и в то же время смущенный лай пса заставил его вернуться.

Пес лежал на животе, просунув морду в то самое отверстие, через которое ускользнула волчица, рычал и лаял захлебываясь. Человек отогнал пса и заглянул под дерево.

Неподалеку от выхода барахтался маленький, слепой волчонок, беспомощно перебирая мягкими лапами.

Охотник концом ствола подгреб его к себе. Волчонок несколько раз пискнул и стал тыкаться слепой мордочкой в холодный ствол. Ружье было разряжено. Охотник оглянулся, ища, чем бы прикончить волчонка, потом заинтересовался окраской.

Шерсть на волчонке была необычной расцветки. Очень темная, почти черная на спине, она сразу переходила на боках в очень светлый желтый тон. Волчонок выглядел черно-пегим, и его легко было принять за щенка. Только голова была великовата для щенячьей.

Охотник разглядывал волчонка, держа его на большой, заскорузлой ладони. Почувствовав тепло, звереныш затих и, только чуть-чуть попискивая, тыкал мягким, влажным носом в руку человека.

Охотник выпустил задние лапы волчонка и той самой рукой, которой только что собирался прикончить его, осторожно пощекотал у загривка. Волчонок перестал пищать и заснул на ладони, едва слышно посапывая носом.

Охотник постоял некоторое время с протянутой рукой, затем оглянулся по сторонам, словно искал советчика.

Черно-пегий пес вертелся вокруг, рычал от нетерпения и злости и, казалось, возмущался нерешительностью хозяина. В глазах пса было столько первобытной, звериной ненависти, что человек невольно подался назад и ближе к себе притянул руку с волчонком.

Даже глаза собаки изменили свой цвет. Обычно светло-коричневые, почти желтые, они потемнели и перекосились, как от боли.

Вытянутая вперед морда с оскаленными зубами казалась длиннее и уже. Во всем теле собаки чувствовалась жестокая борьба между первобытным зверем и вековой покорностью человеку. Пес стоял на напряженных, прямых ногах и чуть заметно покачивался назад и вперед, готовый прыгнуть каждое мгновение и вцепиться в руку человека, взявшего под свою защиту самого страшного его, пса, врага.

Охотник с минуту пристально рассматривал собаку, потом пнул ее носком сапога и крикнул сердито: «Тубо!» Собака обмякла и, поджав хвост, торопливо отскочила в сторону; она даже вильнула хвостом, выражая покорность, только глаза продолжали косить и оттянутые губы сомкнулись не сразу, отчего собачья морда на миг казалась искривленной презрительной улыбкой.

Человек не глядя сунул волчонка за пазуху, под ватник, и, вскинув ружье, зашагал к дому.

* * *

На пригорке, у слияния двух больших рек, расположился поселок. Состоял он из нескольких десятков новых домов, бараков и небольшого лесопильного завода.

Лет десять – двенадцать назад на том месте, где теперь жили люди, росли деревья и в зимние лунные ночи происходили волчьи свадьбы. А в апреле и марте в густых приречных зарослях появлялись волчата.

Первые люди пришли в эти глухие леса северной Карелии лет двенадцать назад. Они принесли с собой свои привычки, свой язык, обычаи и привели животных, главным образом собак. Большинство из переселенцев, впервые отправляясь в незнакомый край, расставались с привычной обстановкой, с родными и знакомыми; люди с опаской думали о будущей жизни на необжитой земле и поэтому вместе со скарбом с прежнего места везли собак и кошек.

Скоро в новом поселке собак оказалось больше, чем людей. Здесь встретились представители различных собачьих пород. Северяне привезли лаек – разномастных широкогрудых, мускулистых собак, с темными, немного косящими глазами и длинными, пушистыми хвостами. Лайки долго недоверчиво присматривались и принюхивались к новому месту и, сбившись стаей, сразу же объявили войну всем другим собакам. Они многим уступали в росте и силе, но умели разом набрасываться на врага, и, прежде чем люди успевали вмешаться в эту драку, жертва разрывалась на куски.

С запада, с востока и с юга привезли овчарок – немецких, похожих на волка по внешности, кавказских, похожих на волков по характеру; выходцев из Англии, эрдельтерьеров, покрытых густой, щетинистой шерстью, – собак храбрых, сильных, с благородным характером. Было несколько доберманов – умных, красивых собак, с коротко обрезанными ушами и хвостом; был даже далматский дог – самая высокая собака в поселке, пятнистой масти и очень доброго нрава. Он разгуливал среди суетящихся людей и собак с высоко поднятой головой, шагал широко и уверенно. Собаки чувствовали его силу, не трогали его, и даже злобные лайки держались в стороне.

Охотники привезли десятки гончих, несколько сеттеров и пойнтеров, был даже пудель, короткий, курчавый пес, всем без разбора вилявший хвостом.

На новом месте людям пришлось много работать, и у них не оставалось времени для возни с собаками. И хотя немало собак погибло в драках, но, оставшиеся без присмотра, они перемешались и начали быстро размножаться. Постепенно народилось шумное, разномастное племя дворняг.

Скоро в поселке оказалось так много собак, что люди уже не знали, что делать с ними. Собаки ватагами сновали между постройками, тащили всё съестное, устраивали набеги в леса, далеко оттеснив прежних хозяев этих мест – волков.

Волкам теперь жилось туго, собаки переловили и разогнали зайцев, разорили птичьи гнезда, и волкам приходилось голодать.

Но страх волков перед пришельцами продолжался недолго. Не в меру ретивые охотничьи собаки, забиравшиеся слишком далеко от поселка, первые попали в зубы волкам. Волки быстро оценили нежный вкус мяса своих сородичей и принялись за ними охотиться.

Неосторожные, в большинстве случаев городские, собаки были нетрудной добычей. Волки быстро отъелись, стали крупнее. Шерсть уже не торчала на них, как прежде, на худой спине – легла гладкой, волнистой линией. Волки начали жить даже лучше, чем прежде, а собачье племя стало убывать.

Кроме волков, у собак оказался еще один враг. Началась суровая карельская зима. Пойнтерам, легавым, доберманам и другим породам собак без теплого подшерстка пришлось плохо.

Пятнистый красавец дог, самый сильный зверь в окрестности, сдал первым. Он уже не выступал медленно и важно, а, поджав к животу хвост, дрожал от холода. Он отказывался от еды и жалобно, словно спрашивая, что с ним сделали, смотрел на людей, а в уголках больших темных глаз его стояли слезы. Он часто кашлял, содрогаясь от боли, и наконец погиб от простуды.

К весне выжили только те из собак, у кого был теплый мех, густой подшерсток, тонкий нюх, мускулистые ноги и крепкие челюсти.

Так незаметно и постепенно народился в новом поселке новый тип собак. Внешне они были похожи на сибирскую лайку, но крупнее и благороднее ее. Эти собаки, казалось, собрали в себе все лучшие качества своих предков. Они были годны для самой разнообразной охоты, оставаясь в то же время преданными сторожами и упряжными собаками. Они были менее дикими, чем лайки, и легче привязывались к людям. Кровь многочисленных культурных пород оставила свой след в их характерах. Рослые, мускулистые, покрытые длинной шерстью, они легко мирились с тяжелой зимой.

Теперь волкам уже не так легко давалась добыча. Но и волки за эти годы стали хитрее и предприимчивее. Они привыкли к вкусу собачьего мяса, не хотели с ним расставаться и охотились на собак не в одиночку, а стаями.

Война, начатая пятнадцать лет назад, продолжалась и до сего дня.

Давно уже кончились те времена, когда собаки одни, без людей, могли безнаказанно охотиться в лесу.

Собаки неминуемо перевелись бы в поселке, если бы им не помогли люди.

Охотник Фаддей Петрович Радыгин был один из самых ярых волчьих врагов. Охранял ли он склад или шел на охоту – на плече у него неизменно висело ружье. Широкая рыжевато-бурая борода и длинные, в кружок стриженные волосы делали охотника старше его пятидесяти лет.

Жил он бобылем в домике на лесном складе с двумя рослыми собаками, его постоянными спутниками. Это были самые сильные и злые собаки поселка. Они могли драться в одиночку с волком и никогда не уступали врагу, даже если тот превосходил их силой.

Черно-пегого Полкана боялись в поселке все собаки. Волчьей масти сука Альма не уступала ему ни силой, ни ростом, ни храбростью.

Лесной склад расположился в устье двух рек; весной по ним плыли бесчисленные плоты и бревна, часть их здесь задерживалась и, уже разрезанная на доски и брусья, продолжала путь дальше. За высоким забором, окружавшим склад, скапливались сотни штабелей из бревен и досок, а между этими штабелями, как в лесу, бегали Полкан и Альма, охраняя склад.

Зимой почти каждую ночь волки подходили к складу. Они долго и терпеливо подкарауливали собак, но собаки слышали их издали и отсиживались за высоким забором, как в крепости.

Если волки приближались слишком близко, собачий лай переходил в вой и на крыльце сторожки появлялся Радыгин с ружьем в руках.

Волки откладывали расчеты с этой собачьей парой и, обходя далеко склад, проникали в самый поселок, где охотились на неосторожных, зазевавшихся псов.

* * *

Несколько дней назад Альма забралась под штабель сосновых досок и долго рыла яму в сухих, плотно слежавшихся опилках.

До вчерашнего дня эта нора пустовала, а вчера в ней появилось шестеро разномастных щенков.

Сегодня Альма видела, как ушел на охоту хозяин, слышала его призывный свист, но не тронулась с места. Шестеро щенят, похожих на нее и на Полкана, лежали у ее живота. Хозяин подошел к штабелю, заглянул в нору и сказал:

– С приплодом. Не пойдешь теперь, значит.

Альма не вышла навстречу, она только поглядела на Радыгина влажными, округлившимися глазами и лениво шевельнула несколько раз хвостом.

Радыгин усмехнулся, достал из сумки кусок хлеба и, отломив половину, бросил Альме. Полкан сунулся следом, но Альма заворчала и оскалила зубы.

– Пойдем, Полкан, ей теперь и без нас не скучно, – улыбаясь, сказал хозяин.

Вернувшись с охоты, Радыгин не вошел в дом, а прямо подошел к жилью Альмы и поманил ее. Она приподняла голову, шевельнула хвостом и осталась лежать. В подобравшихся и округлившихся в последние дни глазах ее было недоумение. Но человек был настойчив, он стоял у штабеля и звал до тех пор, пока Альма не поднялась и неохотно вылезла из логова.

Привычным движением потянулась она, чтобы лизнуть руку хозяина, но сразу же насторожилась, заворчала. Рука пахла псиной, но запах этот был слишком крепким, чтобы он мог быть запахом собаки. Альма ощетинилась и еще раз осторожно обнюхала руку. От хозяина пахло волком.

Собака отступила на шаг, прикрыв собою детей. Она стояла с взъерошенной шерстью и в то же время виляла хвостом и пристально смотрела на хозяина, словно спрашивала, что это значит.

Радыгин подошел к ней ближе, несколько раз провел рукой по спине, пригладил шерсть, затем взял за ошейник и потянул следом за собою в сторожку. Через минуту туда же был водворен Полкан.

Закрыв собак, Радыгин вернулся к щенкам, достал из-за пазухи волчонка и сунул его в кучу щенят.

Альма и Полкан просидели в сторожке больше часу. Полкан молча сидел в углу. Альма беспокойно сновала по каморке и время от времени отрывисто взвизгивала. Но чем дальше, тем промежутки между взвизгиваниями становились короче и возгласы продолжительнее, пока не вылились в жалобный вой.

Большая, волчьей масти собака сидела посредине крохотного, низкого чуланчика и, подняв кверху голову, выла протяжно и жалобно.

Наконец послышались знакомые шаги. Радыгин открыл дверь и выпустил собак. Полкан радостно прыгал вокруг хозяина, вилял хвостом, Альма даже не взглянула на Радыгина, со всех ног бросилась к щенкам.

Щенята лежали, сбившись в плотную кучу. Мать торопливо обнюхала их и скорее легла.

Альму еще долго преследовал запах волка, она беспокойно принюхивалась и волновалась, но постепенно запах исчез.

Щенки соскучились по теплому молоку и быстро прильнули к соскам, но вели они себя странно: барахтались и толкали друг друга, как будто забыли свои обычные места.

Наконец все успокоились и принялись сосать; лежа на боку, Альма тщательно одного за другим облизала их.

Они, верно, казались ей самыми красивыми на свете, и даже этот, самый беспомощный и самый головастый, который долго не мог найти себе соска и толкал других большой головой, с трудом державшейся на крохотном туловище. И он тоже, верно, казался ей красавцем, иначе она не стала бы так долго его облизывать. Она лизала его до тех пор, пока совсем не пропал волчий, враждебный ей запах.

Уродливый, головастый щенок, по масти больше всего похожий на нее из всего помета, заснул у Альмы под животом, в той самой позе, в которой еще несколько часов назад лежал в животе у волчицы.

* * *

Двенадцать дней болезни сильно истощили волчицу, она с трудом ковыляла на трех ногах и, высунув язык, хрипло дышала; только раз она остановилась, спрятавшись за куст, навострив уши, потянула воздух. Но через полминуты она уже двинулась дальше, а из-за другого куста отделился большой, лобастый волк и потрусил с ней рядом, приноравливая свой шаг к медленному ходу волчицы.

Чем ближе оставалось до логова, тем торопливее двигалась волчица. Но когда показались высоко задранные корневища опрокинутой ели, волчица резко замедлила шаг и осторожно несколько раз обошла вокруг поваленного дерева. Большой, лобастый волк теперь шел следом за ней. Волчица прокралась к логову и заглянула внутрь; она вздрагивала, словно ожидала встретить засаду.

Но засады не было, не было ни логова, ни детей. На месте логова лежал развороченный мох, и неподалеку от него виднелось темное пятно.

Лесные звери и птицы начисто уничтожили остатки волчат, и теперь только жучки-могильщики, заканчивая их работу, рылись в земле, медленно шевеля прошлогодние, потемневшие листья.

Даже запаха детей не обнаружила волчица. В логове пахло сыростью, прелыми листьями; к этим запахам примешивался легкий, едва уловимый запах падали.

Но кроме этих запахов, волчица обнаружила еще один, чужой и враждебный. Это следы опаленных порохом листьев и куча серой табачной золы.

Волчица взъерошила шерсть и так быстро отпрянула назад, что едва не сшибла с ног своего спутника.

Волчица еще несколько раз обошла вокруг логова, обнюхивая каждую пядь земли, пока не остановилась среди поляны, не зная, что делать дальше. Затем, опустив голову, заковыляла в ту сторону, откуда слышался собачий лай и откуда ветер приносил сложные, всегда враждебные запахи.

Большой, лобастый волк сначала отстал и недоверчиво наблюдал за подругой, но та, ни разу не оглянувшись, ковыляла на трех ногах туда, откуда ветер приносил те самые запахи, которые оставил после себя человек, разоривший ее логово. Когда волчица скрылась за ближайшими деревьями, волк поднялся и пошел за ней следом. Волчица остановилась у самого поселка – дальше идти было некуда. Сбоку плескалась и стонала по-весеннему неспокойная река, а впереди виднелся высокий забор лесного склада.

Худая, костлявая волчица, с торчащими ребрами и шерстью, повисшей патлами, забралась на пригорок и, присев, замерла.

В поселке еще кое-где светились огни, изредка слышались человеческие голоса и беспокойно лаяли собаки.

Худая, лохматая волчица, держа на весу переднюю лапу, сидела на пригорке. Позади нее замер неподвижный, как изваяние, лобастый, черноспинный волк. Прищуренными, узкими, раскосыми глазами волки смотрели на огоньки поселка, прислушиваясь к собачьему лаю, и, казалось, считали врагов.

Потом волчица медленно задрала голову и, вытянув худую, лохматую шею, завыла.

Выла она, то опуская, то поднимая голос, и в двух-трех нотах этой звериной песни была огромная тоска, боль, жалоба и угроза.

И сразу же в ответ волчице откликнулся разноголосый собачий хор. Собаки, услышав так близко врага, лаяли яростно, остервенело, до спазмы в горле. Отрывисто и хрипло брехали старые псы. Молодые начинали горячо, подбадривая себя, но от излишнего усердия срывались и переходили на испуганный истерический вой.

Казалось, что собаки изо всех сил старались, но не могли заглушить одинокий, протяжный голос волчицы.

Волчица выла пронзительно, громко и перекрывала остервенелый собачий хор. Трудно было понять, как в этом иссохшем, полуживом теле могла удержаться еще такая сила звука.

Но вот, помогая волчице, поднял лобастую голову волк и, глядя на звезды, протяжно и грозно затянул одну басовую ноту. И совсем близко и дружно, на разные лады, залаяли и завыли переярки, а немного погодя, в соседнем лесу, отозвалась еще одна волчья пара.

Два хора состязались в ночи – не могли осилить друг друга. Чем больше волков подавало голос, тем яростней им отвечали собаки. Казалось, собаки стараются нарочно, чтобы показать, что их больше. Но всё же в этом собачьем хоре недоставало одного привычного голоса.

Самая свирепая в поселке собака, Альма из лесного склада, лежала молча, сжавшись в комок, под штабелем досок.

Не один раз за свою жизнь она сталкивалась с волками и всегда умела постоять за себя и уйти невредимой. Но сегодня, услышав у самого логова завывание волчицы, она забилась под доски и боялась подать голос.

Она лежала, прислушиваясь к волчьим голосам, и от страха за свое потомство дрожала сильно и непрерывно.

Дети прижались к ее животу. Они смотрели в темноту широко открытыми глазами, но не понимали, что там происходит. Дрожь матери передалась им, и, не понимая причины, они тоже дрожали.

Даже самый запоздалый, головастый, который только сегодня открыл глаза, как можно теснее прижался к животу Альмы и дрожал мелко и непрерывно.

А на пригорке выла и выла волчица, и казалось, этому вою не будет конца. От собачьего лая проснулись люди, и почти во всех домиках зажглись огоньки. Только в лесной сторожке окно оставалось темным. Радыгин встал с постели и, не зажигая света, подошел к окну, долго прислушивался и, различив среди других голосов протяжную песню матерой волчицы, покачал головой и огорченно сказал:

– Выжила.

Затем снял ружье со стены и тихонько вышел на крыльцо. Услышав шаги хозяина, Альма выскочила из-под досок и яростно бросилась вперед. Наугад в темноте грянуло два выстрела, и волчий хор оборвал свою песню.

Волки исчезли так же бесследно, как и появились. Люди вернулись в постели. Только собаки долго еще не могли успокоиться; они лаяли и выли до самого утра.

* * *

Нашествие волков обеспокоило людей. На следующий день в поселке много говорили о волках. Старались понять, что заставило их устроить концерт в такое время года, когда обычно, разбившись на пары, волки прячутся в глубине леса.

Радыгин догадывался о причине, заставившей волчицу подойти к поселку, но по обыкновению молчал. Никому не сказал он и о волчонке, принесенном из леса. Когда ему предложили участвовать в облаве, он согласился.

Облава получилась многолюдной и хорошо слаженной. Охотники обшарили большой участок леса и не нашли ни одного волка.

Волки исчезли и больше не появлялись.

За все лето в поселке не было зарезано ни одного домашнего животного, не была унесена ни одна собака.

Казалось, что волки, дав прощальный концерт, покинули эти места навсегда.

Собаки, прежде только в самых крайних случаях решавшиеся без людей выйти за пределы поселка, постепенно утратили осторожность и стали совершать набеги на окрестные леса. Особенно отличались молодые, неопытные псы.

На лесном складе Радыгина, кроме Альмы и Полкана, жили теперь еще две молодые собаки. Одна из них, серый Пират, была, верно, единственной собакой поселка, не принимавшей участия в этих набегах.

Внешне Пират мало отличался от обычного типа местных собак и особенно от Альмы. Только присмотревшись к нему, можно было заметить необычно большую для собаки голову с толстокожими, стоячими ушами, приподнятый перед, низко опущенный, малоподвижный хвост и осторожную, совершенно бесшумную волчью поступь.

В сентябре, когда Пирату исполнилось семь месяцев, он перерос свою приемную мать.

Кроме Пирата, Радыгин оставил еще одного щенка – черного, белогрудого, белолапого кобелька – и назвал его Щеголем.

Щеголь был самый крупный щенок в помете, но к семи месяцам он сильно отстал от своего худого, некрасивого молочного брата. Он целыми днями без устали тормошил Пирата, приставал к Альме и даже к Полкану, хотя тот не раз устраивал ему жестокие потасовки.

Радыгин рано роздал остальных щенков, и в шестинедельном возрасте под Альмой осталось только двое.

Один – толстый, с черной блестящей шерстью, толстыми белыми лапами, белой грудью и белым кончиком хвоста, другой – серый, худой, несмотря на обилие у матери молока и могучий аппетит.

Вначале разница была только внешней; по характеру щенки не отличались – они одинаково любили таскать друг друга за хвост и уши или, схватившись лапами, бороться на мягких опилках.

Но с возрастом начала обозначаться и разность характеров. Подрастая, Щеголь делался сильнее, но не серьезнее. Он еще больше изводил остальных собак, и даже хмурый Радыгин не мог удержаться от улыбки, наблюдая, как носится по двору этот пес.

Пират тоже не прочь был поиграть, но сам редко начинал игру первым.

Щеголь, догоняя или удирая, всегда выбирал самые длинные пути и описывал самые длинные дуги. Пират не гнался по пятам за Щеголем, как тому хотелось, а всегда срезал по прямой и, притаившись за бревном, поджидал мчавшегося на него пса и вдруг, преградив дорогу, грудью сбивал с ног и хватал за горло. Разыгравшись, он иногда так сжимал челюсти, что Щеголь, вырвавшись из них, хрипя, кашляя и пошатываясь на ходу, с визгом мчался прочь.

Осенью Щеголь уже носился с десятком других молодых собак по окрестностям поселка; они забегали далеко в лес, ловили зайцев, и к восьми месяцам Щеголь стал самостоятельным псом.

Пират с возрастом делался сдержаннее, играл он редко и как будто хотел опровергнуть поговорку, что «волка в лес тянет». За семь месяцев он ни разу не покидал лесного склада.

В отличие от Щеголя, он отличался памятью на обиды; трехмесячным щенком его слегка потрепал Полкан, и с тех пор Пират ни разу не подошел к нему. К Альме он редко приставал с играми, но, верно, был самым привязанным детенышем, какого имела эта уже немолодая, много раз щенившаяся собака. Он старался держаться как можно ближе к матери, ходил за ней следом, и только когда Альма удалялась за пределы склада, он ложился у входа, головой в ту сторону, куда ушла Альма, и терпеливо ждал.

Но иногда, казалось, на него нападала тоска, он одиноко бродил по огромному двору, неуклюжий, большеголовый и худой, он заглядывал во все уголки и закоулки, словно разыскивая что-то ранее им утерянное, разыскивал терпеливо и настойчиво. Чем ближе к осени, тем чаще и продолжительнее делались такие прогулки.

* * *

В конце сентября вечером Альма отправилась на охоту. От своих многочисленных предков она наследовала охотничьи инстинкты, за годы своей жизни приобрела опыт и теперь была самой искусной и осторожной собакой-охотником в поселке.

С тех пор, как из окрестностей исчезли волки, она предпочитала охотиться в одиночку.

Выбежав за пределы поселка, она пошла медленным шагом, осторожно ступая по мягкой земле, часто останавливаясь, нюхая воздух и прислушиваясь. Несколько раз она натыкалась на следы зайцев и куропаток, но следы были несвежие, и она шла дальше.

Только через полчаса Альма наткнулась на свежий след. Ветер принес к ней запах рябчика. Осенью отяжелевшие птицы были самой легкой добычей.

Альма осторожно, высоко поднимая лапы, медленно двинулась к добыче. Слух, зрение и обоняние были напряжены до крайности; чем ближе была добыча, тем медленнее двигалась охотница. Она почти припала к земле и в осеннем густом сумраке даже острому глазу могла показаться едва заметной тенью.

Еще несколько мгновений – и зубы собаки вопьются в жирное тело беспечно и низко заночевавшей птицы.

Но, вместо броска вперед, собака вдруг, словно наколовшись, вздрогнула и испуганно взвизгнула, прыгнула в сторону и, поджав хвост, бросилась удирать что было силы.

В самый последний момент перед прыжком она услышала позади себя осторожный, крадущийся волчий шаг.

Альма не раз слышала такие шаги прежде, но так близко, как сегодня, – только однажды. Тогда она была совсем молодой и неосторожной собакой.

Быстрые ноги и вмешательство человека спасли ей тогда жизнь. С тех пор навсегда она запомнила эту поступь и, даже став взрослой и очень сильной собакой, никогда не забывала о ней и до этого дня ни разу не попадала впросак.

Не разбирая дороги, Альма описала крутую дугу и помчалась к дому. На скаку она оглянулась и увидела совсем близко от себя неясный в темноте силуэт зверя и зеленоватые волчьи глаза.

Тогда, мгновенно забыв, что она самая сильная и большая собака в поселке, Альма завизжала истерически, тонко, как восемь лет назад, когда она так же спасалась от смерти.

Но тогда враг не мчался за ней следом, а старался перерезать ей дорогу. Этот волк скакал за ней по пятам и ни разу не попытался обойти ее.

Альма прожила уже немалый собачий век, сильно отяжелела и теперь чувствовала, что ей трудно уйти от погони. Волк мчался уже у самого ее хвоста, но все еще не решался напасть на нее.

На визг Альмы в поселке откликнулись собаки. И тогда, ободренная лаем или задохнувшись от быстрого бега, Альма умолкла и, круто повернув на скаку, встретила врага грудью и клыками.

Волк с разбегу почти сбил ее с ног, но сразу отлетел в сторону, взвизгнул от боли и остановился, недоумевающе глядя на нее и тряся большой головой со свежей царапиной на морде.

Словно не веря глазам, Альма потянула носом и почуяла знакомый запах – от этого волка пахло собакой.

Волк стоял в двух шагах, тряс головой и неумело вилял хвостом. Альма узнала сына, но, все еще не в силах преодолеть страх, несколько раз обошла его кругом, вздрагивая, пока не очутилась рядом, и, уже обнюхав, ласково лизнула его в нос.

С этого дня Пират начал сопровождать Альму на охоту. Первое время, слыша за собой его крадущиеся шаги, Альма нервничала, останавливалась и, оскалив зубы, злобно ворчала на приемного сына. Пират отходил в сторону, смотрел на нее жалобно и недоумевающе и медленно вилял низко опущенным, неповоротливым хвостом.

Постепенно Альма привыкла к нему и к волчьей, мягкой поступи позади.

Пират оказался не только самым преданным детенышем из всех выкормленных ею, но и самым искусным охотником.

Он лучше Альмы подкрадывался к дичи, а вспугнув дичь, предоставлял погоню Альме, а сам забегал наперерез, притаивался и, подпустив к себе близко добычу, как из-под земли вырастал на пути и одним ударом челюстей приканчивал ее.

Эта пара опустошала лес больше, чем вся остальная свора, но Альме приходилось спешить к месту расправы. Пират был ненасытен. Он в несколько минут мог сожрать матерого зайца. И часто отставшая во время погони собака находила только мятую траву и клочки шерсти на том месте, где две-три минуты назад Пират прикончил зайца.

Однажды во время охоты Альма и Пират столкнулись с остальной стаей.

Собаки поселка хорошо знали Альму, но Пират только недавно стал появляться за пределами склада, и к нему отнеслись враждебно.

Взъерошив на спинах и загривках шерсть, собаки кольцом окружили незнакомца, но эта худая, серая, с темной спиной собака еще больше поджала хвост и показала такого размера клыки, что им мог позавидовать любой матерый пес.

Молодые, задиристые псы, первые лезшие в драку, попятились, но скоро оправились, и собачье кольцо сомкнулось еще больше вокруг одиноко стоявшего пришельца.

Он не рычал, стоял молча и только тяжело дышал, да глаза стали раскосыми, сузились, и в них замелькали желто-зеленые кошачьи огоньки.

Пришелец, казалось, понимал, что ему не справиться с целой стаей, но всем своим видом показывал, что защищаться он будет до последнего дыхания. Но и собаки с каждой минутой становились настойчивей, – их было много. Оправившись от первого смущения, они снова двинулись в наступление, подбадривая себя рычанием и медленно сжимая кольцо.

Пират слегка попятился и, прижавшись задом к толстому пню, ждал. Он молча переводил глаза с одной собаки на другую, как будто желая заранее узнать, какая из них первая бросится на него и подаст сигнал к расправе.

Было в этой большеголовой, худой и еще не сформировавшейся собаке что-то такое, что заставляло врагов медлить.

Альма, вначале стоявшая в стороне, была притиснута наступающими к будущей жертве. Собаки, сжимая кольцо, подвигали ее всё ближе и ближе, пока она не очутилась рядом с Пиратом.

Тогда она так же, как и он, оскалила свои желтоватые, но еще крепкие клыки и заворчала на стаю.

Альма была сильной и свирепой; в поселке жило немало собак, на шкурах которых навсегда остались глубокие рубцы – следы ее клыков.

Кольцо собак остановилось, но не разжалось. Каждая из собак ждала, что кто-либо первый подаст сигнал к нападению, но сигнала не было. Не оказалось среди них вожака. Черно-пегий Полкан молча и равнодушно стоял в стороне и наблюдал за ссорой.

Так прошло несколько мгновений. Ни та ни другая сторона не двигалась. Потом кольцо дало трещину, из него выскочил молодой черный, белогрудый, белолапый пес, подбежал сначала к Альме, потом к Пирату и по очереди лизнул их в нос, Альма и Пират в ответ молча завиляли хвостами.

Это послужило сигналом. Собаки одна за другой подходили сначала к Альме, потом к Пирату, обнюхивали их со всех сторон, царапали лапами землю и отходили в сторону.

Когда этот ритуал проделал последний в стае пес, собаки перестали обращать на Пирата внимание и он вместе с другими побежал в стае.

От своих предков Пират наследовал не только способности охотника, но и могучий, волчий аппетит. Сколько бы пищи в день ни перепадало ему, он всегда был голоден.

Часто, если Альма не хотела идти в лес на охоту, Пират присоединялся к собачьей стае.

Собаки привыкли к нему и относились дружелюбно, только Полкан не замечал его, и Пират старался держаться дальше от него. Так продолжалось до тех пор, пока они однажды не столкнулись на охоте.

Стая подняла крупного зайца и погнала его. Заяц попался матерый, бывший уже в переделках. Он умело петлял по лесу, описывая замысловатые фигуры. Собаки неслись за ним следом и многоголосо и пронзительно взлаивали.

Они уже несколько раз пробежали по одним и тем же местам, сильно запыхались, но заяц не собирался уставать, и расстояние между ними не сокращалось. Вылинявший, белый, он то появлялся, то исчезал, мелькая между кустов, и ярко выделялся на уже почерневшей, но еще бесснежной земле.

Каждый раз, когда он бывал виден, собаки заливались особенно тонко и пронзительно. И тогда, казалось, заяц нарочно потешался над ними. Он бросался в сторону и исчезал в кустах.

Но вот один из стаи, самый худой, до этого молча бежавший впереди, начал отставать и оказался в хвосте, юркнул в кусты и лег на том месте, где только что, петляя, свернул заяц.

Желтовато-серый, с темной, почти черной спиной, он сливался с осенней, обнаженной землей и желтой травой. Можно было подойти на два шага и не заметить его.

Стая с визгом и лаем помчалась дальше, а Пират остался один. Он лежал, прижавшись к земле и положив тяжелую голову на толстые, еще неуклюжие лапы. Если бы не собранные мускулы и напряженные, вздрагивающие уши, можно было бы подумать, что он спит.

Но Пират не спал, он слушал. Среди других голосов выделялся низкий, хрипловатый голос Полкана, громкий голос Щеголя и знакомые голоса других собак.

С каждой минутой голоса уходили всё дальше и дальше, делались тише и тише, потом стая дружно взлаяла и стала приближаться. Это значило, что заяц опять мелькнул на виду и круто повернул назад.

Пират сделал едва заметное движение и еще ниже припал к земле.

Он лежал в углублении, словно окоченев, и только толстокожие, короткие и острые уши слегка вздрагивали да глаза, уместившись на уровне земли, горели зеленоватым пламенем.

Лай приближался; далеко впереди собак, в редком перелеске между молодыми обгорелыми сосенками, мелькнул заяц. Сначала казалось, что кто-то низко над землей машет белым платком, потом стало видно, как, вытянув голову и положив на плечи большие белые уши, мчится заяц.

Он бежал по знакомой дороге уверенно и быстро и с каждым скачком приближался к засаде.

Пират лежал неподвижно. Расстояние между ним и зайцем сокращалось каждую секунду. Уже было видно, что зайцу не спастись, но Пират не двигался. Еще мгновение – и заяц промчится мимо. Вот он сделал скачок над самым Пиратом, и тот, как стальная пружина, подбросил вверх голову, и большой заяц, не успев крикнуть, затрепыхался, сжатый стальными челюстями.

Пират не сделал ни одного лишнего движения. Только опыт, накопленный тысячелетиями и ставший инстинктом, мог создать такого охотника. Каждое движение его было точно, целесообразно и красиво.

Двух секунд не понадобилось волку, чтобы прикончить зайца, но в следующее мгновение Пират повел ухом и быстро, давясь и чавкая, начал расправляться с еще трепещущей добычей.

Если для того, чтобы так быстро прикончить зайца, требовался тысячелетний опыт предков, то такие же тысячелетия тяжелой жизни в волчьей стае, когда не хватает для всех пищи и выживают только самые сильные и ловкие, нужны были, чтобы так быстро разделаться с добычей.

Пират только тряхнул головой и мгновенно, словно разрубил зайца топором пополам, почти без усилия проглотил обе половины, одну за другой.

К тому времени, когда собачья стая, с лаем и визгом, пронеслась мимо, на земле около Пирата осталось несколько клочков шерсти.

Пират стоял сгорбившись. Он не успел разжевать куски, и теперь они с трудом двигались по пищеводу. Пират выгнул дугой костлявую спину.

Полкан опередил свору и первый пролетел мимо Пирата, даже не взглянув на него, но потом, заподозрив обман, резко затормозил и, покрутившись на месте, пружинным, медленным шагом вернулся к Пирату.

Разгоряченная погоней свора умчалась по старому следу. Два зверя – один молодой, худой, косматый и спокойный, другой мускулистый, плотный, с налившимися кровью глазами – очутились друг перед другом.

Пират ощетинился, шире расставил еще щенячьи, не по росту толстые ноги и замер как каменный.

Полкан, разгоряченный погоней, не мог спокойно стоять на месте. Он приближался, дрожа, рыча и роя лапами землю. И когда расстояние между ними сократилось до двух шагов, они, возможно впервые за всю совместную жизнь, встретились на одну секунду глазами.

И мгновенно Полкан, как мячик, отделился от земли и вцепился Пирату в загривок. Пират сделал усилие, проглотил наконец пищу, разогнул спину и, повернув голову кверху, лязгнул зубами. Полкан, испытанный боец, на этот раз вовремя отпрыгнул в сторону. Зубы Пирата только скользнули по его шерсти и почти надвое, как бритвой, разрезали толстый ременный ошейник.

Еще раз бросился Полкан в битву, но зубы Пирата встретили его на пути, и он взвизгнул, отлетев в сторону с окровавленной мордой.

Третий раз он не прыгнул, а только вертелся вокруг и рычал. Пират, ощетинившись, угрюмо и спокойно наблюдал за ним, потом, услышав шум приближающейся стаи, повернул и сначала шагом, а затем неторопливой рысцой скрылся из виду.

После этого случая Пират редко участвовал в охотах стаи. Но иногда, заслышав издали гон, он прятался на пути бегущего зверя и, перехватив добычу, исчезал в кустах, не оставив ни малейшего следа.

Дома, на складе, Полкан и Пират по-прежнему, казалось, не замечали друг друга, только при встречах шерсть на их спинах вставала дыбом.

Радыгин был слишком опытным охотником, чтобы не заметить начала этой войны. На следующий день после драки Радыгин долго разглядывал рану на морде Полкана и его ошейник.

Рана была глубока и еще кровоточила, а ошейник держался на тоненькой дольке. Пират слонялся невдалеке, искоса поглядывая на хозяина.

Радыгин придержал за ошейник Полкана и свистом подозвал Пирата. Обычно тот стремительно кидался на зов хозяина. Но на этот раз он медленно и неохотно начал приближаться к Радыгину.

Радыгин потянул его за загривок и почувствовал запекшуюся кровь на шерсти.

Псы мирно стояли рядом бок о бок, ни разу не взглянув друг на друга, только шерсть дыбом поднялась у обоих, и дышали они часто и шумно, высунув языки.

В тот же день Радыгин надел на Полкана, Пирата и Щеголя новые, из толстого ремня, ошейники.

Полкан даже не заметил обновки. Щеголь несколько минут вертел головой, пробовал сорвать ошейник и, убедившись в своем бессилии, быстро успокоился.

Пират принял ошейник как величайшую обиду. Он яростно скреб по нему лапами, пытался достать зубами, долго вертелся на одном месте и, выбившись из сил, подошел к Альме и начал скулить.

Но Альма лежала спокойно и равнодушно. Она готовилась снова стать матерью и уже охладела к приемному сыну.

Радыгин поманил Пирата и дал ему есть. И тогда, впервые за свое существование, Пират не притронулся к еде и ушел со двора.

Он долго бродил по лесу, сгорбившись, поджав хвост и опустив голову, словно ошейник невыносимо тяжел и давил, как ярмо.

Он не раз натыкался на свежий заячий след, но равнодушно проходил мимо, пока в том самом перелеске, где недавно у него был бой с Полканом, он не встретил незнакомую собаку.

Они нос к носу столкнулись на повороте. Эта собака была ржаво-рыжей окраски, только на спине и морде концы волос были несколько темнее, а вокруг губ шла узкая белая полоска, отчего на морде зверя, казалось, застыла улыбка.

Пират знал всех поселковых собак, но этой не встречал. Она была выше его ростом, но худа и костлява, с низко опущенным хвостом, заметно хромала на левую переднюю ногу и, несмотря на позднее время, не успела еще вылинять. Желтовато-ржавая шерсть клочьями висела у ней на боках.

Столкнувшись неожиданно, Пират и незнакомая собака сделали одно и то же движение. Они, как по команде, прилегли на землю и, лежа на расстоянии десятка шагов, пристально рассматривали друг друга. Потом волчица приподнялась и низкой, крадущейся походкой двинулась к Пирату.

Пират подскочил, но не бросился удирать, а, поджав хвост и оскалив зубы, такой же походкой, отступая, начал ходить вокруг незнакомки. Со стороны это было похоже на игру, и если бы Пират был обыкновенной собакой, эта игра неминуемо окончилась бы для него смертью. Но ему эта худая собака не казалась страшной, и постепенно расстояние между ними начало сокращаться. Чем ближе они подходили, тем спокойнее становилась походка незнакомки; вплотную к себе Пират ее не подпустил. Он оскалил зубы и заворчал. И новая знакомая, казалось, согласилась с ним. Ближе подходить она не пыталась. Они на расстоянии обнюхали друг друга. От Пирата пахло собаками, – на спине у волчицы снова дыбом встала шерсть, но на этот раз ненадолго. Она еще раз медленно обошла его кругом и, как видно убедившись, что перед нею свой, повернулась и заковыляла прочь, ни разу не оглянувшись.

Пирата эта встреча не испугала. Инстинкт, наследованный им от предков и предупреждавший его о малейшей опасности, на этот раз молчал. Эта встреча, казалось, успокоила его. Проводив волчицу глазами, он спокойно потрусил к дому.

Но и на следующий день он еще не мог привыкнуть к ошейнику. От пищи, предложенной Радыгиным, он уже не отказывался, но на охоту вместе с Альмой не пошел.

Альма ушла, она даже несколько раз оглянулась, не слыша за собой уже привычных для ее уха, крадущихся, осторожных шагов приемного сына.

И только час спустя, когда Альма напала на свежий заячий след и начала подкрадываться к жертве, ее ухо уловило осторожную, мягкую поступь позади себя. Занятая охотой, она даже не оглянулась и продолжала красться. И только полминуты спустя ее поразил какой-то непривычный ритм в походке приемного сына, и одновременно ветер принес к ней чужой и враждебный запах.

И снова Альма, охваченная страхом, забыла о дичи, резко повернулась назад и почти рядом с собой увидела худую, лохматую волчицу.

Волчица была немного выше ее ростом, страшно худа и костлява, но Альма даже не попробовала защищаться. Она мгновенно сделала большой прыжок в сторону и бросилась наутек.

Но время было упущено. Слишком близко подошла волчица, – она бросилась наперерез и загородила дорогу.

Альма заворчала растерянно и направилась в другую сторону. И снова на ее пути оказалась волчица. Много раз пыталась уйти Альма от смерти, и каждый раз волчица преграждала ей путь.

Со стороны это напоминало игру, а ставка в этой игре была жизнь. Оба зверя непрерывно меняли места. Но вот у одного, который был ниже, плотнее и выглядел более сильным и упитанным, начали быстро подниматься и опускаться бока и больше, и больше высовывался язык.

Движения второго зверя были так быстры и неуловимы, что, казалось, эта затянувшаяся игра не стоила никаких усилий. Дыхание было ровно, и худые, глубоко запавшие бока почти неподвижны.

И тогда, как видно почувствовав, что ей не уйти от волчицы, собака забыла страх и, вместо очередного скачка в сторону, с разбегу бросилась на врага. Она налетела на волчицу с такой быстротой и яростью, что сбила ее с ног и насела сверху, вцепившись зубами в загривок.

Но рот собаки забила густая, линяющая шерсть, и длинные зубы только слегка прокусили кожу.

Волчица рванулась, выскользнула вьюном и коротким рывком до кости располосовала плечо собаки.

Альма не почувствовала боли, она снова ринулась на врага, но второй раз сбить с ног волчицу не удалось. Несколько минут они так быстро кружились на месте, что их трудно было различить.

Альма превосходила хромую, еще не успевшую оправиться от долгой болезни волчицу силой, но она уступала врагу в ловкости. Нападая, она тратила слишком много энергии, и ей ни разу не удалось нанести тяжелого удара. За все время борьбы волчица не получила ни одной серьезной раны. Она бойко увертывалась от клыков собаки и не упускала случая ответить ударом на удар.

Скоро оба врага оказались покрытыми кровью и пеной. Хрипло дыша, с высунутыми языками, стояли они, глядя друг на друга глазами, полными ненависти и бессилия.

Но где-то в глубине покрасневших от ярости собачьих глаз притаился страх – извечный страх собаки перед волком. И чем ровнее становилось у нее дыхание, тем больше ярость уступала место страху, и тогда, собрав последние силы, Альма еще раз ринулась в сторону и, не встретив преграды, понеслась по лесу.

Волчица бросилась за ней по пятам, но опоздала. Израненная, покрытая кровью собака неслась, подгоняемая страхом, и хромая, измученная борьбой и болезнью волчица уже не могла ее догнать.

Расстояние между ними начало медленно увеличиваться. Тогда коротко завыла волчица. Собака, описав широкую дугу, уже мчалась прямо к дому.

Быстрым галопом она проскочила перелесок и на том самом месте, где недавно Пират прикончил зайца, наскочила на зверя.

Он стоял заслоненный густой молодой пихтой, и, прежде чем Альма успела осознать опасность и броситься в сторону, большой, лобастый волк ударил ее головою, сбил с ног и подхватил на лету.

Собака даже не успела завизжать, а может быть, в последнее мгновение ей показалось, что на ее пути встал Пират – так поразительно похож был этот волк на ее приемного сына.

* * *

Пират лежал свернувшись в клубок и, казалось, не заметил ухода Альмы. Но когда она скрылась за пригорком, он поднялся, поглядел ей вслед и снова лег, головой в ту сторону, куда ушла Альма. Так пролежал он до сумерек, ни разу не шевельнувшись. Потом вдруг вскочил, прислушался и огляделся по сторонам. Недалеко от него лежал белолапый Щеголь; увидев вскочившего брата, он открыл темные глаза и пристально посмотрел на него.

У него был очень тонкий слух, но все же его не хватило для того, чтобы уловить тот звук, который заставил вскочить Пирата.

Он никогда не слышал, как волки зовут на помощь друг друга, когда в одиночку не в силах справиться с добычей. И теперь, впервые услышав этот призыв, прилетевший издалека, Пират высоко поднял голову и сразу стал похож на взрослого волка. Он долго стоял насторожившись, и хотя уши уже не могли больше уловить ничего, Пират, даже не взглянув на Щеголя, направился к лесу, туда, откуда прилетел этот призыв.

Он бежал по прямой, изредка останавливался, прислушивался и снова бежал дальше. Возможно, что Пират, не встретив никого в ближайшем лесу, повернул бы назад, но он наткнулся на след приемной матери и затрусил по нему. След шел в том же направлении, откуда прилетел короткий, смешанный с лаем волчий призыв.

Идя по следу Альмы, Пират скоро наткнулся на небольшую площадку с отпечатками свежих следов.

Полянка была сильно утоптана и исцарапана. На мягкой, рыхлой земле с отпечатками лап валялись клочья шерсти и были видны следы крови.

Пират ощетинился и обнюхал полянку внимательно и добросовестно. Он понял, что здесь только что был бой.

С взъерошенной шерстью и поджатым хвостом, осторожно ступая, словно боясь обжечься, обнюхал он каждый клочок земли.

Два запаха без труда уловил его нос: один – привычный и знакомый запах собаки, другой – чужой и враждебный запах волка.

Долго еще кружился Пират на месте недавней битвы. Он нюхал, фыркал, часто останавливался, словно читал неразборчивый почерк.

После, распутав клубок следов, он двинулся дальше по следу. И опять два следа слились в один. Пират двигался то мелкой спорой рысцой, то осторожным шагом и наконец выбрался в знакомый перелесок.

И там он наткнулся на двух похожих на него зверей.

Хромая волчица лежала на земле и зализывала раны. Бока ее сильно раздулись, и глаза казались сонными. Другой волк, огромного роста, с пышным темным загривком, стоя над ней, помогал зализывать раны.

Своей приемной матери Пират не увидал. От нее не осталось даже следа. Как ни осторожно крался Пират, волки заметили его сразу. Волчица мгновенно вскочила с земли и, разглядев гостя, оскалила зубы, угрожающе заворчала, но с места не двинулась. Переполненный желудок и свежие ноющие раны сделали ее неподвижной, ленивой.

Большой черноспинный волк тоже повернул голову к Пирату, настороженно и недружелюбно посмотрел на него.

Молодой, хотя и очень крупный волчонок, с большой головой, худой шеей и тощим, поджатым к животу хвостом, не внушал ему опасения. Волчица снова оскалила зубы и заворчала, тогда и волк рявкнул глухо. Пират еще больше поджал хвост и помчался к дому. Он несся стремительно, избегая открытых мест, но, несколько раз оглянувшись, скоро убедился, что никто его не преследует.

В густые сумерки Пират появился на лесном складе. Он воровато шмыгнул мимо спящего Полкана и долго ходил по огромному двору, разыскивая Альму, потом вернулся к воротам, лег у входа и замер.

Шел час за часом, а он лежал, не делая ни малейшего движения. Темные глаза его были широко открыты, и в них застыла тревога.

Среди ночи, когда показалась неполная луна, Пират поднял голову, долго смотрел на нее, словно впервые увидел, затем, не отрывая от нее печальных глаз, заскулил сначала тихо, потом громче и громче.

Волчий лай, раздавшийся среди ночи в черте поселка, мгновенно всполошил собак.

Пират не успел дотянуть до конца первую ноту, как к нему, давясь от ярости и возбуждения, бросился Полкан. Пират огрызнулся, щелкнул зубами и, прижавшись задом к забору, затянул снова тоскливо и однообразно.

Услышав под окном у себя вой волка, Радыгин выбежал с ружьем из сторожки. Прижавшись к забору, у ворот сидел Пират и выл, глядя на луну, тоскливо и жалобно. Около него вертелся Полкан, норовя вцепиться певцу в горло. А между ними метался от одного к другому и лаял за двоих Щеголь.

Пират, казалось, не обращал на Полкана внимания, и только когда тот наседал слишком близко, Пират прерывал песню, коротко и глухо огрызался и снова начинал выть.

Радыгин сотни раз слышал волчий вой, и теперь он сразу определил призывный характер этого воя.

Увидев Радыгина, Пират смолк, но зато с большей яростью бросился на него Полкан. Охотник с трудом отогнал Полкана и даже погладил Пирата по спине. Но тот смотрел мимо него и, казалось, не заметил ласки.

И только когда Радыгин принялся звать Альму, Пират оживился, завилял хвостом и побежал впереди хозяина. Они вместе обошли весь склад, но Альмы не было.

Радыгин не успел закрыть дверь сторожки, как снова во дворе раздался тоскливый, похожий на завывание ветра в непогоду, вой молодого волка и осатанелый собачий лай. Еще несколько раз выходил Радыгин, пытаясь унять Пирата и успокоить собак, но только он уходил со двора, как вой начинался снова.

Тогда Радыгин схватил первую попавшуюся под руки палку и огрел волка по спине. До этого случая Пирата ни разу не били. Он поджал хвост и с визгом выскочил за ворота. Хозяин погрозил ему вслед палкой и заложил толстой доской лазейку в заборе. Несколько минут волк молчал, потом снова завыл, тоскливо и однообразно, и снова рычали и бесновались собаки, но уже по ту сторону забора. Пират еще выше задрал голову и завыл еще жалобнее и тоскливей.

На призывный вой осиротевшего волчонка долго отвечали одни собаки, но потом где-то далеко в лесу раздался ответный зов.

Пара волков лежала на том же месте, где они прикончили собаку. Волчица отяжелела от обильного пира и страдала от полученных в недавней драке ран. Она лежала, положив на передние лапы голову, и дремала. Волк, свернувшись в клубок, спал.

Волчица первая услышала вой Пирата. Она не шевельнулась, только слегка приоткрыла глаза и торчком поставила уши. Немного погодя она приподняла голову и долго слушала. Волк тоже на минуту приподнял голову, прислушался к вою и к собачьему лаю и снова заснул, еще плотнее свернувшись в клубок.

Волчица не спала. В былые годы, осенью, ее не раз так звали уже покинувшие логово и отбившиеся на охоте детеныши. И тогда она голосом давала знать о себе, шла навстречу и приводила детеныша к месту ночевки или дневки семьи.

В этом году ее дети, весенний помет, прибылые, оказались уничтоженными, а прошлогодний помет, переярки, за время ее болезни взматерели и разбрелись в разные стороны.

Волчица тосковала по семье, и плач одинокого волчонка, зовущего мать, будил в ней неудовлетворенные материнские чувства.

Волчица осторожно поднялась с земли и вышла на открытое место.

Чем дольше и тоскливее выл молодой волк, тем беспокойнее становилась волчица, и на последний, особенно жалобный призыв выгнанного за ворота Пирата волчица задрала голову и ответила призывно и ласково.

Пират сразу понял смысл этого зова, хотя прежде его никогда так не звала Альма. Он оживился и, уже коротко и радостно взлаяв, помчался на зов.

Через несколько минут они сошлись в лесу. Увидев вместо Альмы хромую волчицу, Пират остановился как вкопанный. Волчица сделала еще шаг, и он сразу ощетинился и оскалил зубы. Волчица по-собачьи завиляла хвостом и тихо, ласково взвизгнула.

Тогда оба они, с величайшей осторожностью, начали приближаться друг к другу. Сойдясь вплотную, они разом остановились и тревожно и настороженно потянули носами воздух.

Пират был вскормлен собачьим молоком, запах волка стал ему чужим. Волчица услышала запах собаки и насторожилась. Но пробудившийся материнский инстинкт был сильнее всех других чувств. Она подалась вперед и лизнула Пирата в нос. Волчонок отскочил в сторону, оскалил зубы, заворчал и огляделся по сторонам.

Альмы не было, только в стороне стоял большой волк и равнодушно наблюдал за встречей волчицы с Пиратом.

Постояв немного, Пират повернулся и, сгорбившись, потрусил назад к дому. Рядом с ним вприпрыжку бежала хромая волчица. Она заглядывала ему в глаза, виляла хвостом, тихо и жалобно скулила, но Пират больше не смотрел на нее.

Проводив до опушки сына, волчица остановилась и, глядя ему вслед, завыла жалобно и одиноко.

* * *

С этой ночи мирная жизнь на дворе лесного склада кончилась. Уже после стычки в лесу Полкан начал враждебно относиться к Пирату. Но тогда это была вражда двух собак, недолюбливающих друг друга. Послушный воле хозяина, Полкан не затевал драки и старался не замечать своего худого, большеголового врага. Но после этой ночи Полкан уже не мог равнодушно видеть Пирата, он не мог ни есть, ни спать спокойно, чувствуя, что рядом с ним, здесь, во дворе, ходит волк. Он похудел, охрип от лая и, как беснующаяся тень, носился вокруг одиноко бродившего волчонка.

Радыгин не раз старался примирить их, но голос вековечной вражды оказался сильнее воли человека. Послушный, хорошо выдрессированный пес больше не повиновался хозяину и ждал удобного момента, чтобы расправиться с врагом.

Непрерывный лай Полкана по волку тревожил других собак, и они целыми стаями рыскали вокруг склада.

Пират тоже изменился. После гибели Альмы и встречи с волками он ни разу не вышел за ворота лесного склада. Чаще всего он лежал в бывшем логове Альмы или бесцельно слонялся по двору, низко опустив голову, а в глазах у него была тоска. Он молча и угрюмо огрызался от наседавшего на него Полкана и звучно щелкал зубами.

Радыгин увидел, что Пират все более и более становится похожим на дикого волка. Пират начал сильнее косить, и в глазах его появился холодный зеленоватый отблеск.

Радыгин не раз пытался приласкать его, но волчонок не подходил к нему близко. И старый охотник понял, что Пират не забыл и не простил ему удара палкой и теперь потребуется много времени, чтобы снова завоевать доверие зверя. А Пират тосковал по ласке, и охотник это видел.

Радыгин слишком хорошо знал животных, чтобы сомневаться в неизбежном конце одного из своих питомцев.

После гибели Альмы Полкан был особенно необходим ему для охоты.

Радыгин понимал, что ему придется пристрелить Пирата, но охотник, отправивший на тот свет сотни зверей, теперь медлил, рискуя потерять последнюю свою взрослую охотничью собаку.

Помог случай. Ранним утром приехал к Радыгину незнакомый человек. Костюм, разговор и манера держаться показывали, что человек этот нездешний, пришлый издалека, горожанин.

Незнакомец оказался разговорчивым и за короткое время успел несколько раз изложить свое дело.

Наконец, еще раз повторив просьбу, гость умолк.

Молчал и хозяин, но в глазах его изредка мелькали веселые искорки; казалось, он видел нечто крайне забавное и старался не рассмеяться.

Перед Радыгиным сидел очень молодой, щуплый человек, во всем новом, с рассеянным взглядом больших серых глаз. Он часто мигал, поднимая и опуская длинные, как у девушки, ресницы, и, если бы не мягкая, явно для солидности отпущенная бородка, его можно было принять за девушку.

Этот человек отправлялся один в глухой, неизвестный край, чуть ли не на тысячу километров дальше на север, изучать там какие-то метеорологические явления и просил Радыгина проводить его до места и помочь построить избушку.

Пока Радыгин молчал, гость успел изложить еще одну просьбу.

– Вот останусь я там один и, чтобы было мне веселее, хочу попросить вас продать мне собаку. Говорят, у вас лучшие охотничьи собаки в поселке. Если захотите, я вам верну ее через год.

– Не надо, мил человек, тебе туда ехать. Глупости все это, – решительно сказал Радыгин.

– То есть как – не надо, почему глупости? – Гость даже привстал.

– А так, что никакого интереса в тех местах нет, я знаю доподлинно, – еще увереннее проговорил Радыгин.

– Нет, нет, – гость, подойдя к Радыгину, дотронулся до его плеча. – Я много лет добивался, чтобы меня туда послали. Это очень интересно для науки, а вы говорите… – Голос незнакомца, высокий, порывистый, вздрагивал от негодования.

Радыгин снова замолчал и еще внимательнее посмотрел на гостя, потом уже без прежней уверенности добавил:

– Что касается институтов и наук, не мне судить, я их даже издали не видал, а вот места те я видел. Гиблое место, и нет в нем ничего ни хорошего, ни любопытного: мелколесье, тундра, ни зверя, ни птицы вволю. Волки и те не живут там. Рябчики да кое-где тетерева. Скучное место.

– Вы там бывали, – еще больше оживился гость, – или вам рассказывали?

– Зачем рассказывали. Сам видел, избушка там есть, у озера. Еще при царизме жил в ней один, пока от цинги не распух, так он и умер.

– Вот чудно! – почему-то обрадовался гость. – Значит, вы меня проводите. А собаку продадите, да? – заглядывая Радыгину в глаза и потирая руки, упрашивал гость.

– Там тебе и с собакой, и без собаки крышка, понимаешь? – закричал вдруг Радыгин и встал. – Там человеку жить невозможно, ты знаешь, какие там морозы! Это тебе не институт, а тундра.

– Знаю, я бывал в местах, где морозы еще больше, и вот, выжил, – улыбнулся гость и показал ровные белые зубы.

– Сколько же тебе лет? – спросил сбитый с толку Радыгин.

– Двадцать пять.

– Ишь ты, а я думал, лет семнадцать-восемнадцать. Да это все равно, года тут значения большого не имеют. Хоть двадцать, хоть сорок, а выжить трудно.

– Значит, отказываетесь?

– Отказываюсь.

– Жаль. Ну, тогда хоть собаку продайте.

– Неужели пойдешь?

– Пойду.

– Так… ладно, насчет собаки подумаю, хотя вряд ли. Одну у меня волки зарезали, другой такой мне не достать. Есть молодой кобелек, хороший пес, но самому нужен.

Потом, вдруг озаренный какой-то новой мыслью, Радыгин подошел вплотную к гостю и сказал:

– Вот что: волк у меня ручной есть. Совсем собака, только с моим старым псом не ладит, а убивать волчонка рука не поднимается. Да еще ударил я его сгоряча и невпопад, так он на всех теперь зверем смотрит. Возьми его, пожалуйста.

* * *

Через неделю, путаясь на узких лесных тропках, по первому снегу пробирался караван – три человека, две лошади и две собаки. Караван с трудом пробирался сквозь чащу, через поваленные на пути деревья, переправлялся через быстрые карельские речушки и держал путь на северо-восток.

Впереди каравана, где на лыжах, где пешком, шел Радыгин, следом – косноязычный, невзрачный человек, известный в поселке под кличкой Лопарь, как и Радыгин, охотник и зверолов. Лопарь и молодой ученый Жилкин вели на поводу лошадей. Щеголь и Пират не имели постоянного места и бежали то впереди каравана, то сзади.

Обычно молчаливый, Радыгин был в пути особенно мрачен. Он почти не разговаривал, словно сердился на всех и вся, и, только расчищая частые завалы, казалось, вымещал недовольство на ни в чем не повинных деревьях. Лопарь, косноязычный от рождения, молчал поневоле. Зато Жилкин разговаривал за троих. Этот щуплый городской человек был на редкость вынослив и, казалось, никогда не уставал.

Если в первые дни Радыгин смотрел на него как на странного и обреченного человека, то через несколько дней пути в хмурых взглядах проводника, изредка бросаемых на Жилкина, появилось удивление и уважение.

Тяжелой работы в пути хватало и лошадям, и людям. Жилкин никогда не отставал в работе от других и находил время потрепать по холке лошадь или приласкать собаку и пошутить с Лопарем. Еще не кончилась первая половина пути, а лошади приподымали головы и ржали, когда он приближался к ним. Щеголь ходил за ним по пятам, и Радыгин перестал хмуриться, когда Жилкин обращался к нему с вопросами, а Лопарь непрерывно улыбался, отчего его широкий рот делался еще шире.

Последним сдался Пират. Он долго крепился, обходил стороной юркого, часто затрагивавшего его человека, казалось, старался не замечать его присутствия.

Жилкин особенно интересовался собакой-волком и всячески старался с ним подружиться, но Пират долго обходил его стороной.

Легкой, скользящей походкой Пират бежал впереди Радыгина, часто сворачивая в сторону, и, описав круг, снова возвращался на свое место.

Вечерами у костра он видел, как вьется вьюном и ластится к Жилкину Щеголь, но сам первое время держался в отдалении. Потом он начал меньше дичиться и скоро на оклик Жилкина стал едва заметно помахивать хвостом. Потом он нехотя позволил себя погладить, и Жилкин долго, осторожно перебирал густую шерсть на загривке, а на следующий день Пират сам подошел к сидевшему у костра Жилкину и положил свою тяжелую, лобастую голову ему на колени. Теперь впереди Радыгина бежал только один Щеголь; Пират, как привязанный, шел рядом с Жилкиным, и Жилкин не забывал приласкать его. Возможно, что приемная мать Пирата передала ему вместе с молоком эту острую потребность в человеческой ласке. Жилкин угадал ее.

Радыгин в этот день оглядывался назад чаще, чем требовали обстоятельства, и что-то бормотал себе под нос. Слова разобрать было трудно, но в интонациях слышалось больше удивления, чем упрека.

Только через месяц караван добрался до места.

В несколько дней Радыгин и Лопарь срубили новую избушку на берегу небольшого озерка. Жилкин, как мог, старался помогать им, но ему не терпелось, и, подвязав лыжи, он уходил осматривать окрестности, и ни разу от него не отстал Пират.

Потом настал час расставания. Жилкин передал Радыгину письма. Все трое сели на свежевыструганную лавку, и в маленькой избушке, пахнувшей смолой, стало очень тихо. Минута молчания затягивалась, и видно было, что уходящим трудно подняться и уйти, оставив здесь, на самом краю земли, этого щуплого, похожего на девушку молодого человека. Молчание в этом краю великого покоя было особенно полным, ни единый звук не нарушал его, только дрова потрескивали и тихо, как ручей, журчал огонь в маленькой чугунной печке.

Наконец Радыгин медленно оторвался от лавки, вразвалку, по-медвежьи подошел к Жилкину и обнял его.

– Ну, счастливо тебе оставаться, Петр Алексеевич. Ты, пожалуй, и вправду не пропадешь здесь. – И двинулся к выходу. За ним молча пошел Лопарь.

Когда Радыгин и Лопарь взяли за поводья лошадей, Щеголь замешкался и, повиляв около Жилкина хвостом, побежал следом за Радыгиным. Пират не двинулся с места, он стоял рядом с Жилкиным и молча смотрел вслед уходящим. Щеголь недоуменно заскулил и заметался между двумя группами. Радыгин оглянулся, потом придержал коня и снова вернулся к Жилкину.

– А ведь ты колдун, Петр Алексеевич, – сказал он, глядя на Пирата. – Я его вырастил, а он и хвостом мне вслед не махнул. Ну да, может, он с тобою свою судьбу нашел, а у меня на него терпения не хватило. Возьми себе и Щеголя, не объест он тебя, все-таки настоящая собака, а тебе веселей с двумя будет. Он забавный пес и для охоты пригодится. Кто тебя знает, может, и выживешь здесь. Колдун ты.

А через несколько дней уже по глубокому снегу, на коротких охотничьих лыжах, ловко бежал небольшой человек, а за ним на поводу две рослые собаки тянули грубо сколоченные нарты с теодолитом. Один пес, черный, блестящий, с белой грудью и белым кончиком круто забранного пушистого хвоста, пыхтел от усердия. Неисчислимое количество предков Щеголя – лаек – не только охотилось вместе с человеком на птицу и зверя, охраняло его жилище, пасло вместе с человеком стада, но так же, как сейчас их потомок, тянуло лямку из века в век, поэтому приучить Щеголя ходить в запряжке оказалось делом нетрудным. Этот шаловливый молодой пес изо всех сил нажимал грудью на лямку-хомут и тянул нарты. Глаза его блестели, а черный, пушистый, с белой кисточкой хвост был закручен особенно лихо.

Рядом с ним шагал в запряжке другой пес. Серый, высокий и худой, с тощим, как будто облезшим хвостом. Он был первым среди бесчисленного ряда предков-родичей, позволившим надеть на себя лямку-хомут. Природа щедро наделила его умом, обонянием, слухом, остротой зрения и, главное, многочисленными инстинктами, в веках накопленными волками. Эти инстинкты сочетались с его личными качествами и всегда почти безошибочно подсказывали ему, как поступить правильно. Для его предков каждая ошибка всегда значила или смерть, или тяжелые испытания, и Пират не ошибался. Он точно знал, как надо держать себя при опасности, во время борьбы с врагом, и ни на один сантиметр не уходили его клыки ни вправо, ни влево, когда он хватал добычу.

Но с тех пор как Пират позволил Жилкину надеть на себя хомут-лямку, он непрерывно стал ошибаться. Пират был умен, но у него был ум зверя, основанный больше на мышечной и нервной реакции и главным образом на инстинктах.

Теперь инстинкты не помогали ему, и Пират делал одну ошибку за другой.

Всё отвлекало его от работы: след мыши, снег, упавший с дерева, тень от куста. Пират останавливался и путал постромки.

Захваченный азартом работы, Щеголь ворчал на него и скалил зубы, чего никогда не делал прежде. Пират виновато смотрел на Жилкина и не обращал внимания на Щеголя.

Жилкин не сердился и не грозил ему. Он терпеливо распутывал постромки, сам тянул за повод, и нарты двигались дальше.

Пират, несмотря на худобу, обладал крепкими мускулами, железными сухожилиями и могучим дыханием. Он был сильнее самой сильной собаки, но как упряжной пес он стоил мало. Он не мог научиться самым простым вещам, которые Щеголь схватывал мгновенно. И каждый раз, когда Пирата запрягали в нарты, у него в глазах было то самое тоскливое выражение, которое впервые появилось, когда Радыгин надел на него ошейник. Только когда Жилкин шел впереди, держа в руках повод, Пират охотно тянул следом тяжелые нарты. Часто случалось, что Жилкин останавливал нарты, распрягал собак и по несколько часов подряд возился с приборами и инструментами. Щеголь почти всегда убегал в лес, рыскал между кустарников, разрывал мышиные снеговые норы или, подняв с лежки мелкого полярного зайца, с отрывистым лаем гонял по лесу. Пират редко отходил от Жилкина, он ложился по возможности ближе к нему и не мигая смотрел на хозяина. Казалось, что он выключал все другие органы чувств, кроме зрения, он становился равнодушным к громкому лаю Щеголя, идущего по горячему следу, к запахам близкой добычи, которые ветер приносил из лесу, и даже к настойчивым требованиям желудка. Неподвижный, окаменелый, он лежал на снегу и широко открытыми глазами смотрел на Жилкина. Иногда, когда особенно громко лаял Щеголь, как будто боясь поддаться соблазну, Пират резко, как от толчка, поднимался и шел не в лес, а к хозяину и молча клал свою тяжелую голову к нему на колени. Занятый работой, Жилкин рассеянно гладил его по голове, и волк смотрел на него полными счастья глазами.

Но не всегда Пират был равнодушен к охоте. Часто, особенно к ночи, он исчезал в лесу. Бесшумно и осторожно скользил он между деревьями, поминутно останавливаясь, нюхал воздух, прислушивался и возвращался только к утру, и всегда с раздувшимися от пищи боками.

Дичи в этих местах водилось мало, но зайцев было множество, и Пирату почти всегда удавалось насытиться. Часто он и Щеголь охотились вместе. Обычно на долю Щеголя выпадала роль загонщика. Пират ловко умел перехватить добычу на полпути и мгновенно прикончить. Но от того ли, что Пират здесь не бывал голоден, или от чего другого, но Щеголь всегда получал свою долю от этой охоты.

И все же, несмотря на всю привязанность волка-собаки к Жилкину, он не любил находиться в избушке. В то время когда Щеголь наслаждался, лежа в растяжку около железной печурки, Пират предпочитал спать в холодных сенях. К горячей печке, к огню, к дверям, которые он сам не мог открыть, Пират питал инстинктивную неприязнь. В холодные ночи, когда от мороза трещали стены, Жилкин пытался оставлять его в избушке, но Пират скулил и просился на волю. Спал он в открытых сенях, сжавшись в комок и согреваясь собственным теплом.

С каждым днем Пират сильнее и сильнее привязывался к Жилкину. Он даже нарты таскал охотнее и реже путал постромки. Но среди зимы, во время сильных морозов, изменился его характер. Он стал скучным, не хотел тащить нарты, путал постромки, злобно огрызался на Щеголя и равнодушно относился к ласке и к укорам хозяина. Глаза у него сделались мутными, и он по целым дням слонялся вокруг избушки, словно потерял и не мог найти что-то крайне ему нужное.

Жилкин опасался, что Пират заболел, и был с ним особенно ласков, но Пират теперь редко подходил к нему сам, без зова. В избушке он теперь не бывал совсем, и Жилкин положил для него в углу сеней теплый и толстый войлок.

Пират покорно улегся на нем, положил свою тяжелую голову между лапами, насторожив уши, и замер. Среди ночи, когда Жилкин давно уже спал, Пират поднялся и бесшумно ушел из сеней. Он долго стоял, неподвижный, облитый серебряным лунным светом, как изваяние, и напряженно слушал. Но даже настороженный волчий слух не мог уловить ни малейшего признака жизни вокруг.

Ели и сосны, скованные морозом, застыли, черные и неподвижные, и только изредка сухо потрескивали, словно простуженно кашляли. На небе холодным, зеленым, волчьим пламенем горели миллиарды мелькающих глаз и смотрели равнодушно на одинокого зверя. Ища в них сочувствия, волк поднял к ним лобастую голову с двумя желтыми, горящими, немигающими звездами и завыл тоскливо и длинно.

В ответ ему испуганно залаял в избе пес, потом открылась дверь и вышли Жилкин и Щеголь. Пират замолк, но не двинулся с места, Щеголь подбежал к нему, лизнул в нос и тихо, ласково взвизгнул. Жилкин наклонился и пощупал у Пирата нос. Нос был холодный и влажный. Жилкин потрепал зверя по загривку и заглянул в глаза.

Пират стоял равнодушный, с опущенным хвостом и, казалось, не заметил ласки хозяина.

И не успела закрыться за Жилкиным дверь, как Пират снова завыл. Он набирал полную грудную клетку воздуха и до изнеможения тянул одну тоскливую, ревущую, бесконечную ноту.

И вдруг разом оборвал пение, приподнялся и замер. Напряженный и неподвижный, он слушал долго, затем сначала медленно, шагом, двинулся вперед к озеру и, перейдя его, прибавил ходу. Пират бежал мелкой спорой рысцой туда, откуда прилетел к нему едва уловимый призывный зов. Он несколько раз останавливался, глухо рявкал и, дождавшись ответа, бежал дальше. Потом на его зов уже никто не откликался, но Пират мчался дальше и дальше, ни на метр не уклоняясь от взятого направления и не меняя аллюра.

И только когда на замерзшем болоте он увидел утоптанный волчьими лапами снег, Пират сменил рысь на шаг и с поднятой головой, широкими и уверенными шагами вышел на открытое место. Худая поджарая волчица, та, на чей зов он прибежал, позабыв обо всем, к чему был привязан, даже не взглянула на него. Два волка опередили Пирата и теперь увивались вокруг волчицы, рыча друг на друга.

Нового соперника волки заметили сразу, но старались показать, что они не обращают на него внимания, и продолжали увиваться вокруг волчицы, искоса наблюдая за пришельцем.

Пират тоже только мельком взглянул на них и, виляя хвостом, начал приближаться к волчице. Тогда оба волка, забыв вражду, глухо зарычали и повернулись к новому сопернику.

Пират остановился, широко расставил ноги, взъерошил шерсть на спине и глухо зарычал.

Только теперь волчица впервые посмотрела на Пирата, вильнула хвостом и, переводя взгляд узких, раскосых глаз с одного на другого, стала ждать результата стычки.

Четыре зверя стояли на крохотной болотистой полянке; три волка со взъерошенной шерстью и напряженными мускулами показывали друг другу, что они готовы к бою. Четвертый зверь, молодая белесая волчица с длинной мордой и светлыми глазами, наблюдала за ссорой, повизгивая от нетерпения.

Пират остановился только на полминуты. Услышав поддразнивающий голос волчицы, он снова медленно двинулся к ней, не спуская глаз с противников. Ближе к Пирату оказался молодой вихрастый волк. Он был очень похож на волчицу, с такой же, как у нее, удлиненной щучьей мордой, узким лбом и близко посаженными ушами. Он первый бросился на Пирата, но сразу отлетел в сторону. Он поднялся с земли с окровавленной головой, разорванным ухом и, сразу признав себя побежденным, отошел в сторону. На пути Пирата к волчице был еще один соперник. Это был взрослый, пятилетний волк, и, хотя принадлежал он к более мелкой породе волков, живущих вдали от человеческого жилья и питающихся только дичью, все же был выше двухлетнего, еще не совсем сформировавшегося Пирата. Новый противник был такой худой, что ребра выпирали наружу, а шерсть на загривке и спине лежала неровно, словно он только что вышел из жестокой драки и еще не успел прилизать себя.

Волк стоял со взъерошенной шерстью, широко расставив ноги, и всем своим видом показывал, что без борьбы он место свое не уступит.

Пират остановился и, казалось, готов был признать первенство худого волка. Но снова подзадоривающе и призывно взвизгнула волчица – и он двинулся напрямик. Худой матерый волк зарычал злобно, угрожающе и отступил. Пират ничего не знал о капканах, но он заметил, что у этого еще молодого волка вместо клыков изо рта торчат обломки, резцы были сравнены с деснами и, отступая, волк сильно припадал на заднюю правую лапу.

Жилкин напрасно на следующий день ждал Пирата. После полудня он привязал лыжи, свистнул Щеголю и направился по следу.

Следы однообразной цепочкой тянулись от избушки на восток. Видно было, что зверь бежал рысцой, все время не меняя аллюра. Жилкин различил несколько мест, где Пират останавливался, перекликаясь с волчицей, а затем снова тем же аллюром бежал дальше. Пройдя полдесятка километров, Жилкин повернул назад. В этот день он впервые пропустил обычные наблюдения, а на следующий день сам занял место Пирата в упряжке.

А Пират в это время, высунув язык, мчался вместе с волками за дикой самкой оленя. Он впервые охотился за такой крупной дичью. Но он поступал так, как поступали миллионы его предков охотников, каждое движение его было целесообразно и необходимо, и он ни в чем не уступал другим волкам.

Волки окружили важенку несколько часов тому назад и гоняли ее по лесу, стараясь довести до изнеможения.

И каждый раз, когда важенка пыталась вырваться из окружения, на пути ее, как из-под земли, вырастал волк. Чаще всего это был черноспинный, лобастый зверь, с широко поставленными острыми ушами и пышным, почти черным загривком, отличавшим его от других волков.

Если бы Жилкин увидел его сейчас, он едва ли узнал в этом умном, расчетливом звере того самого бестолкового Пирата, который никак не мог научиться таскать нарты и все время путал постромки.

Важенка вначале передвигалась легко, ноги ее как будто не касались мягкого снега. Но потом она начала уставать, скачки ее сделались короче, дыхание вырывалось клубами с хрипом, а в больших, почти человеческих глазах застыл ужас. Она металась по небольшому пространству болотца, покрытому глубоким снегом и поросшему редкой болотной порослью, и не могла из него вырваться.

И чем короче делались скачки важенки, тем теснее сжималось кольцо волков.

И в какую сторону ни неслась важенка, она везде встречала лобастого черноспинного зверя или его подругу, белесую длинномордую волчицу. Наконец важенка собрала последние силы и, не разбирая дороги, ринулась напролом и снова натолкнулась на черноспинного волка. Она задохнулась сжатым морозным воздухом и на мгновение остановилась, и в ту же секунду сзади на нее налетела остромордая волчица и с разбегу впилась зубами в круп.

Важенка яростно мотнула головою, чтобы сбить хотя и безрогим, но крепким, как камень, лбом врага, и обнажила горло. Этого движения только и ждал черноспинный волк. Одним прыжком он пролетел несколько метров и на лету, как бритвой, до воловины перерезал шею. Голова оленя не достала волчицу. Из перерезанного горла хлынула кровь, и важенка рухнула на снег. Молодой длинномордый вихрастый волк и хромой беззубый первыми кинулись к жертве; но Пират оскалил длинные клыки и зарычал глухо, предостерегающе, и ни один из участников охоты не посмел подступиться, пока черноспинный волк и волчица насыщались. Только после того, как пара с раздувшимися боками отвалилась, едва дыша, к месту пира бросились хромой и вихрастый волки. Молодой вихрастый волк резал мясо большими кусками и глотал их один за другим. Хромой беззубый волк с трудом отрывал куски и, дрожа от жадности, глотал их не жуя. Он давился, фыркал, разбрасывал слюну, и, хотя у него чуть не до земли отвис переполненный живот, а бока грозились лопнуть, он не отошел от пищи, пока не съел всё до последней крошки. Потом, пошатываясь, как слепой, он сделал несколько нетвердых шагов и лег тут же на снег, не интересуясь уже ничем и не чувствуя ничего, кроме пьянящего и давно забытого ощущения сытости.

Десять дней Жилкин ходил в упряжке в паре со Щеголем, и десять дней Пират бегал рядом с белесой волчицей, отгоняя соперников.

Молодой вихрастый и беззубый волки не смели теперь близко подойти к волчице, но и не отставали. Они бегали следом за парой, помогали ей охотиться и питались остатками от ее трапезы.

На одиннадцатый день, после удачной охоты, волки долго спали, зарывшись в снег. Среди ночи Пират проснулся. Он долго сидел, прислушиваясь, поглядывал на свернувшуюся рядом клубком волчицу и изредка зевал. Потом задрал голову к темному, затянутому тучами небу и завыл. Волчица подняла голову, сонно посмотрела на Пирата и снова заснула. Неподалеку под кустом заворочался в снегу худой беззубый волк. Он приподнялся, выгнул горбом спину и не то с опаской, не то с осуждением уставился на своего молодого счастливого соперника, воющего не вовремя. Пират встретился с тревожным, пристальным взглядом худого волка и смолк. Он посидел еще несколько минут, как будто прислушивался, не откликнется ли еще кто-либо на его зов, но в глазах у него не было напряженного блеска ожидания, а толстокожие уши стояли на голове вяло. Потом он приподнялся и осторожно, словно боясь разбудить подругу, двинулся в ту самую сторону, откуда пришел десять дней назад. Он прошел мимо худого волка, и тот оттянул губы, обнажил беззубый рот в беззвучной угрозе.

Хромой волк долго глядел ему вслед, потом осторожно подкрался к спящей волчице и лег рядом с ней на место Пирата.

Утром, выйдя из избушки, Жилкин увидел Пирата. Он сам подошел к хозяину, начал ласкаться и без сопротивления дал себя запрячь в нарты. Но, неожиданно для Жилкина, вдруг устроил бунт Щеголь. Увидев Пирата, он бросился к нему с радостным лаем, но, подбежав ближе, шарахнулся в сторону, ощетинился и снова залаял, но уже давясь и хрипя от возбуждения, злости и страха. Пират глядел на беснующегося приятеля и приветливо вилял хвостом.

Но Щеголь ни за что не хотел стать рядом с Пиратом. Он рычал, рвался и даже прокусил Жилкину палец. Жилкину снова пришлось тянуть нарты, но на этот раз уже в паре с Пиратом.

Долго еще Щеголь не хотел признать своего молочного брата. Весь день Щеголь ходил вокруг Пирата; обычно веселые глаза пса стали грустными и напряженными. Пес был расстроен. Такого разнобоя чувств Щеголю не приходилось испытывать за два года жизни. Зрение говорило ему, что перед ним его давнишний приятель, знакомый с первых дней жизни, и добродушный, веселый пес тянулся к Пирату, но от того невыносимо разило волком, и Щеголь пугался и с лаем откатывался в сторону. Только к вечеру он наконец успокоился и занял свое место в упряжке.

Дома, когда Жилкин распряг собак, Щеголь с радостным лаем носился вокруг приятеля, хватал его за хвост, трепал за загривок, растормошил, наконец, Пирата, и в густых полярных сумерках они долго носились друг за другом, валялись в снегу и наконец усталые улеглись спать рядом в сенях.

Среди ночи злобный, отрывистый лай разбудил Жилкина. Сначала он не слышал ничего, кроме лая собаки, но потом откуда-то издалека прилетели еще звуки, одновременно похожие на завывание ветра, крик совы и мяуканье кошки. Жилкин без труда узнал смягченные расстоянием звуки волчьего концерта. Выл не один, а несколько волков. Голоса звучали издалека, но понемногу приближались, и скоро уже без труда можно было различить мяукающий голос волчицы, и ей изредка вторили два волка: один низкий, с рокочущими басовыми нотами – голос матерого волка, другой – повыше.

Чем ближе подходили волки, тем беспокойнее лаял и повизгивал Щеголь. Пират молчал.

Жилкин быстро оделся, захватил ружье и вышел. Щеголь метнулся к нему навстречу и чуть не сбил с ног. Жилкин увидел Пирата. Он сидел на снегу неподалеку от избушки и внимательно прислушивался к волчьей песне.

Увидя Жилкина, он подошел к нему, дал потрепать себя по загривку и снова уселся на прежнее место.

Щеголь метался между Жилкиным и Пиратом, как будто призывая их к совместным действиям. Волки приближались. Уже слышна была каждая нота призывной песни волчицы.

Жилкин запер Щеголя в избушке и, притаившись за кустом, ждал. Но волки остановились на том берегу замерзшего озерка и ближе не подходили.

Пират сидел на открытом месте и был виден издалека. Но вот в прибрежных кустах мелькнула едва заметная тень и стала приближаться к Пирату.

Жилкин вскинул ружье, но волчица притаилась в кустах и дальше не шла.

Немного погодя Жилкин различил тихое призывное повизгивание. Пират повернул к кустам голову, несколько раз махнул хвостом, но с места не двинулся. Тогда совсем неподалеку от Жилкина раздался призывный вой.

Белесая волчица притаилась в кустах и, задрав кверху остромордую голову, жалобно выла. На той стороне озера из кустов отделились две тени. Большой худой волк, прихрамывая, быстро замелькал в кустах. Жилкин взвел курки. Но в это время, выскочив из кустов, наперерез хромому прямо по открытому месту галопом к волчице ринулся еще один зверь.

Два выстрела слились в один, и молодой вихрастый волк сделал невиданно большой прыжок, рявкнул впервые, как матерый, старый зверь, и рухнул головою в снег уже мертвым.

Еще несколько дней по ночам выла волчица, но близко не подходила, и каждую ночь бесновался и мешал Жилкину спать Щеголь. Пират выходил на открытое место и внимательно слушал заунывный вой, но сам ни разу не подал голоса и ни разу не отошел от жилья человека.

До весны Пират таскал нарты, играл со Щеголем и охотился на зайцев. К весне он вылинял и окончательно сформировался. Теперь он был даже крупнее своего взрослого родителя. Походка у него стала особенно уверенной и спокойной; на толстой, с пышным темным загривком шее высоко держалась тяжелая, лобастая голова. Передние ноги у него были длиннее задних, отчего и без того широкая грудь казалась еще шире.

За зиму он еще больше привязался к Жилкину и неотступно ходил за ним по пятам.

Когда Жилкин трепал его по загривку, он закрывал глаза от наслаждения, но сам ласкаться не умел. Но чем ближе подходила весна, тем озабоченней становился Жилкин.

Работа Жилкина приближалась к концу, приближался конец и запасам пищи. Изо дня в день ждал он, что за ним пришлют людей, но проходили недели, и никто не являлся.

Всегда подвижный и деятельный, Жилкин сделался вялым и задумчивым. Он подолгу сидел, неподвижно уставившись в одну точку, и старался найти выход, но выхода не было. Одному ему было невозможно утащить отсюда все, что казалось необходимым. Время тоже было упущено. Снег стал рыхлым и прилипал к лыжам, лед на озере вздулся и почернел.

Пират тонким звериным чутьем подметил тоску человека и теперь ни на шаг не отставал от хозяина.

Раз, когда Жилкин особенно долго сидел неподвижно на солнечной стороне около избушки, Пират подошел к нему, положил на колени голову и замер. Жилкин, занятый своими думами, потрепал Пирата по спине; длинные, тонкие пальцы ученого рассеянно перебирали густой мех на загривке и спине. Вдруг пальцы остановились на секунду и снова принялись быстро бегать по спине от загривка до хвоста, но на этот раз уже более сосредоточенно: под густой звериной шерстью Жилкин нащупал необыкновенно мощную силу – выход был найден. Хотя пищи осталось немного, но летом умереть с голоду трудно, а с первыми морозами Жилкин решил тронуться в путь, навьючив на Щеголя и Пирата необходимый груз.

С этого дня Жилкин начал приучать обоих зверей таскать на спине вьюки. Повторилась история с нартами. Щеголь схватывал все, что требовал от него хозяин, на лету и, усвоив, уже больше не забывал. Пират поддавался выучке туго и неохотно. Зато он без труда выдерживал втрое больший груз, чем Щеголь. Казалось, что у Пирата железная спина и стальные ноги.

Жилкин только улыбался, глядя, как его ученик, очень неохотно, но без всякого видимого усилия тащил на спине вьюки, которые не по силам были взрослому мужчине.

Научные наблюдения кончились, живая натура ученого требовала работы, и он часами обучал и дрессировал своих питомцев. Жилкин уже не кормил Пирата и Щеголя. Весной в тайге они без труда добывали себе корм, питались вволю и, несмотря на усиленную работу, не только не похудели, а сильно окрепли. Щеголь шире раздался в плечах, у него изменился характер. Он стал серьезнее, строже и выглядел рослым, красивым и сильным псом.

Пират, и прежде отличавшийся могучим сложением, теперь, взматерев, поражал силою. Любовь к человеку, проснувшаяся в его звериной душе, заставила его покориться человеку и безропотно подставить спину под тяжелые и неудобные вьюки, ловить по-собачьи человеческий взгляд и вилять от счастья хвостом, когда рука хозяина взъерошивала в знак ласки густой волчий мех на загривке. Но счастлив вполне Пират бывал, только когда с него снимали тяжелые вьюки и он мог рядом с хозяином лежать, растянувшись на солнце.

Однажды, когда уже на озере не осталось льда, Жилкин, сидя на бревне, ловил удочкой рыбу. Пират и Щеголь лежали рядом, отдыхая после работы, в одинаковых позах. Щеголь спал, вытянув лапы, откинув голову, и только изредка тихонько взвизгивал во сне; как видно, ему снилась охота за зайцем. Пират был похож на большую немецкую овчарку. Он спал не шевеля ни единым мускулом и казался мертвым. Но все же, хотя он и вырос среди людей, был выкормлен собачьим молоком и сам постепенно превратился в собаку, он не способен был беззаботно развалиться на солнце, как Щеголь. Он лежал закрыв глаза, уткнувшись носом в землю, и внешне его отдых ничем не отличался от отдыха лежавшего рядом Щеголя. Но на большой голове Пирата стояли чутко настороженные уши. Ни малейший звук не пролетал мимо них. Отдыхая, он слышал и весеннюю звонкую песню синицы, и далекое карканье вороны, и пронзительный крик кулика, и легкий взлет удилища, но всё это были знакомые мирные звуки, и они не мешали Пирату спать.

Но вот уши вздрогнули и сильнее насторожились, потом медленно открылись глаза. Какой-то новый, никогда прежде не слышанный звук заставил его приподнять голову. Казалось, где-то очень далеко и высоко жужжит сердитый шмель. Пират задрал голову и ничего не увидел. Тогда он поглядел по очереди на Жилкина и Щеголя, ища в их поведении разгадку. Но Жилкин смотрел на поплавок, а Щеголь спал. Шмель приближался с каждой минутой, его жужжание становилось громче и сердитей, наконец его услышал и Щеголь. Он тряхнул головою, прогоняя сонную одурь, и заспанными, осоловелыми глазами уставился вверх. Только Жилкин ничего не слышал. Он возился с крючком и казался оглохшим. Но вот он выронил удочку, подскочил, задрал кверху голову и замахал руками, как большая бескрылая птица, а другая птица, белая и крылатая, с ревом вынырнула из-за облака, закружилась над озером.

Щеголь залаял испуганно и хрипло и с воем бросился в кусты.

Пират не двинулся с места, он только оскалил зубы и дыбом поставил на спине и загривке шерсть.

Жилкин сорвал с головы шапку, бегал на берегу, размахивал ею, как бубном, и плясал.

Белый одномоторный легкий гидроплан сделал круг над озером и опустился на воду. Человек, не старше Жилкина, вышел из кабины и, спустив на воду небольшую резиновую лодку, поплыл к берегу.

Жилкин подбежал к незнакомому летчику и обнял его, едва тот вступил на берег.

Щеголь выскочил из кустов, бросился к летчику, впился зубами в теплые меховые сапоги и, получив пинок от Жилкина, с лаем откатился прочь, потом снова подошел к летчику и, обнюхав прокушенный им сапог, в знак примирения завилял хвостом.

Пират стоял в тени только что распустившегося куста ракиты и смотрел на летчика и на его машину с таким видом, словно он видел что-то знакомое и малоинтересное.

Когда Жилкин и его гость в сопровождении Щеголя направились к избушке, Пират припал к земле. Его шерсть, темная на спине и желто-серая на боках, сливалась с землей и прошлогодней травой.

Люди прошли в трех шагах от собаки-волка и не заметили его. Щеголь весело посмотрел на молочного брата и повилял ему хвостом. Пират даже не взглянул на него. Он еще плотнее прижался к земле, и теперь уже совсем трудно было заметить его ржаво-серую шерсть среди прошлогодней травы и сухих бурых листьев.

Только глаза, темные и раскосые, горели зеленоватым, фосфорическим огнем. Но когда летчик оказался рядом с ним, Пират прищурил глаза, так что вместо глаз остались только две узкие щелочки. Из-под опущенных век Пират не отрываясь следил за каждым движением незнакомца. Когда люди скрылись за деревьями, он не пошел за ними. Еще несколько минут лежал он, к чему-то прислушиваясь, затем поднялся и от куста к кусту, осторожно крадучись, направился в противоположную сторону, к озеру, к самолету. Увидев самолет, он опять припал к земле и лежал, долго напрягая слух и зрение. Но машина, недавно оглушившая его своим ревом, теперь стояла неподвижная и беззвучная.

Пират еще раз переменил место, и ветер принес ему запах. Пират потянул носом, фыркнул, зарычал и попятился. В носу застрял раздражающий, едкий и необыкновенно противный запах бензина. Он долго фыркал и даже потер лапами нос, но запах бензина преследовал и мучил его. И, словно получив подтверждение самым худшим опасениям, Пират показал клыки и скрылся в лесу.

Еще не успела окончиться короткая весенняя ночь, как Жилкин и летчик опять пришли на берег. Они притащили багаж и переправили его на самолет.

Веселый, возбужденный Щеголь носился по берегу и громко лаял на пролетавших мимо первых весенних бабочек. Жилкин посмотрел на него и вспомнил, что со вчерашнего дня не видел Пирата.

Он свистом поманил Пирата, но тот не появился. Он лежал неподалеку, притаившись в прибрежных кустах, не спуская глаз с хозяина, но на призывный свист даже не шелохнулся.

Жилкин долго еще звал его и, не дозвавшись, пошел к избушке. Он шагал торопливо, опустив голову и размахивая руками.

До избушки осталось несколько десятков шагов, как что-то влажное и холодное коснулось его разгоряченной руки. Жилкин вздрогнул, остановился и увидел рядом с собою Пирата.

Преданными собачьими глазами смотрел на него Пират и, казалось, просил хозяина успокоить его. Обычно, ласкаясь к хозяину, он не любил, когда Жилкин смотрел ему в глаза. Но сегодня, встретившись взглядом, первый отвел глаза в сторону не зверь, а человек.

Жилкин, казалось, забыл, зачем он шел к избушке, он присел на лежащее рядом бревно и обнял Пирата.

Жилкин молча гладил уже успевшей загореть рукой собаку-волка, а тот положил на колени хозяину голову, закрыл глаза и посапывал от удовольствия.

Прошло несколько минут. Вдруг Пират вздрогнул, отступил в сторону и показал клыки. К ним приближался летчик. Жилкин придержал Пирата за ошейник.

– Что ж вы сидите? Надо торопиться, пора улетать, – недовольно сказал летчик.

– Я вот с другом прощаюсь, – виноватым голосом сказал Жилкин. – Вы идите, я сейчас вас догоню.

Летчик посмотрел на Пирата.

– Да, в городе если бы я такого встретил, решил бы, что большая овчарка…

– Жалко мне расставаться с ним, да еще таким образом…

Летчик развел потемневшими от машинного масла руками.

– Двух зверей взять на машину не могу, выбирайте какого хотите.

Жилкин посмотрел сначала на Пирата, потом на Щеголя.

– Этот Щеголь погибнет здесь, да и обещал его вернуть хозяину. Прекрасная охотничья собака…

Верно, желая утешить Жилкина, летчик сделал шаг к нему и отскочил назад. Пират зарычал глухо и обнажил огромные, белые, как молоко, клыки.

– Нет, знаете, – смущенно сказал летчик, – мне таких клыков у овчарок видеть не приводилось. С такими клыками этот зверь здесь не пропадет, а через месяц-другой он вас и знать не захочет.

Пирата раздражал запах бензина, и машинного масла, и металла, пропитавший летчика, и он не переставая рычал и скалил зубы.

– Не бросится он на меня? – с ноткой тревоги спросил летчик.

– Нет, он послушный.

– Возможно, он и послушный, но, знаете, чем больше я на него смотрю, тем меньше мне хочется иметь его пассажиром. Ну, пойдемте, надо торопиться.

Жилкин нехотя поднялся.

* * *

– Ну, прощай, Пират, не поминай лихом, будь здоров и счастлив, не судьба тебе быть собакой. – И Жилкин обнял Пирата за шею.

Пират завилял хвостом и лизнул хозяина в нос. Жилкин торопливо вытер лицо и пошел следом за летчиком.

Скоро на глазах у Пирата произошли непонятные для него события: Жилкин подозвал Щеголя, связал ему ремешком ноги и положил в лодку. Пес тихо повизгивал, испуганно глядел на хозяина, но не сопротивлялся.

Жилкин еще раз подошел к Пирату, погладил его по голове и хотел снять ошейник, но ошейник, сделанный из толстой кожи, был наглухо прошит медной проволокой.

– Нет ли у вас ножа? – попросил Жилкин у летчика.

Летчик пошарил в карманах.

– Нет, оставил в самолете. А зачем вам нож?

– Хочу ошейник с него снять.

– Оставьте ему ошейник. Скоро его по ошейнику только можно будет узнать.

– Прощай, зверь, – сказал летчик и помахал рукой.

Пират ощетинил загривок, сморщил нос и блеснул клыками.

Лодка отчалила от берега. Пират, сидя у воды, молча наблюдал. Когда лодка пристала к самолету, Пират вскочил, заметался по берегу и в глазах у него появилась тоска. Два враждебных друг другу чувства боролись в глубине его темной звериной души. Он сам никогда не пробовал ни капкана, ни картечи, ни яда, но многие тысячи его предков поплатились за знакомство с этими предметами жизнью. Зато другие предки, те, кому это знакомство стоило меньше, чем жизнь, передали своим потомкам и ему непреодолимый страх и отвращение ко всему, что пахло металлом, дымом и едкими запахами.

И все же, когда он увидел, что Жилкин начал взбираться по лесенке на самолет, заговорила другая часть его души. Теперь она толкала Пирата следом за тем, к кому он успел привязаться с такой же силой, с какой привязался когда-то предок его приемной матери к человеку. Альма передала ему вместе с молоком лучшие качества собачьей души: преданность, смелость, умение жертвовать всем за тех, кого любишь.

Несколько мгновений стоял Пират на берегу, потом прыгнул в воду и поплыл к Жилкину.

Он уже видел хозяина, тот махал ему рукой, но вдруг его оглушил рев мотора. Неподвижно застывшая машина вздрогнула и двинулась с места.

Пират не видел, как она оторвалась от воды. Оскалив зубы и выпучив глаза, он изо всех сил плыл к берегу и, выскочив на сушу, скрылся в кустах.

Прошло не менее часа, прежде чем он снова решился приблизиться к озеру. На том самом месте, где недавно стоял самолет, теперь плавали утки. Дрались и оглушительно кричали два селезня. Утренний ветерок легкими шкваликами налетал на озеро, тревожил водную гладь. Темно-зеленое озеро мгновенно, словно рыбьей чешуей, покрывалось крохотными серебристыми волнами.

Пират долго стоял на берегу, смотрел на пустынное озеро, на уток, на отражающиеся в воде белые весенние тучки, и в глазах зверя было столько собачьей тоски и недоумения, как будто он впервые увидел и это озеро, и уток, и тучки и не мог опомниться.

Несколько дней Пират по многу часов просиживал на берегу озера. Казалось, он ждал, что Жилкин неожиданно появится на том самом месте, откуда так таинственно исчез. Ночевал он в сенях. Дверь избушки была плотно прикрыта, Пират ложился рядом и, чутко насторожив уши, слушал. За дверью было тихо, только изредка слышался мышиный шорох и писк, потом снова наступала тишина.

Он почти не охотился и за несколько дней сильно похудел. Вечером он садился напротив единственного окошка. Прежде в эти часы он всегда видел там голову хозяина. Однажды Пират даже встал на задние лапы и заглянул внутрь, чего никогда не делал прежде.

Через неделю прошел большой дождь и смыл следы человека. Пират долго ходил вокруг избушки, обнюхивал каждый кусочек земли. Он ощущал десятки знакомых запахов, но среди них не было одного – запаха человека, его хозяина.

Утром, когда ярко светило солнце и весело чирикали птицы, раздался громкий и жалобный волчий вой. И сразу на минуту стало тихо вокруг. Пират выл густо, призывно, но никто ему не ответил.

Волк вернулся в сени, лег там на свое обычное место и пролежал так до ночи. Ночью он двинулся на охоту.

После этого дня он начал много времени уделять охоте. Не каждый день приходил ночевать домой, но всегда, возвращаясь, он долго и старательно обнюхивал окрестности, надеясь обнаружить запах хозяина. Часто Пират подходил к запертой двери и тихонько, по-собачьи повизгивая, скреб лапой дверь.

Настала пора, когда даже его звериный нос уже не мог уловить ни одного малейшего запаха, оставленного здесь человеком. И тогда вечером, в обычную пору волчьих перекличек, снова завыл Пират и выл долго-долго, и снова на его зов никто не откликнулся.

Кончив выть, он подождал немного, потом, не глядя на избушку, двинулся в ту сторону, откуда пришел сюда с Жилкиным.

Он шел по прямой, не сворачивая, почти не останавливаясь. Только один раз, в полусутках волчьего хода от избушки, Пират остановился и свернул в сторону.

Ветер принес ему густой запах псины и гнилого мяса. Осторожно крадучись, пошел он на эти запахи и скоро увидел вывороченную наполовину старую ель, а под ее корнями в неглубокой яме волчье логово. Трава и мох вокруг были утоптаны и загажены, а на полянке, гоняясь друг за дружкой, шумно грызлись шестеро волчат. Самый низкорослый из них уже казался крупнее самого рослого зайца. Увидев незнакомого зверя, волчата мгновенно юркнули в яму, под корневища ели, сгрудились в кучу, и шесть пар блестящих глаз уставились на гостя.

Пират сделал еще несколько шагов и вильнул хвостом. В ответ раздалось дружное повизгивание и высунулось наружу несколько голов. Затем крупный, головастый волчонок, с темной спиной и большой, лобастой головой на тонкой, худой шее медленно приблизился к гостю и обнюхал его, лизнув в нос, потом упал на спину и поднял кверху, в знак доверия и покорности, четыре толстые, кривоватые лапы.

Пират обнюхал волчонка, приветливо замахал хвостом; казалось, что этого движения ждала остальная ватага. Они разом бросились к гостю и принялись тормошить его, а один, очень белесый, с удлиненной, щучьей мордой, вцепился ему даже в хвост.

Пират не рассердился. Он стоял на крохотной прогалине, окруженный волчатами, и блаженно помахивал хвостом.

Волчата были двух резко отличных друг от друга типов. Одни – более темные, лобастые, с темными загривками, очень похожие на Пирата, другие – белесые, узколобые, с удлиненными мордами, казались другого выводка.

Может быть, у Пирата впервые заговорил родительский инстинкт, сильный у самцов-волков. До этого он знал только одно сильное чувство – собачью привязанность к человеку. Теперь Пират стоял окруженный волчатами, терпеливо сносил их заигрывания, помахивал хвостом и от избытка чувств тихонько повизгивал и не торопился уходить.

Белесая узкомордая волчица, его зимняя подруга, прервала эту мирную сцену. Она внезапно появилась из-за куста с мертвым зайцем в зубах. Уронив зайца, она, лязгая зубами, сразу ринулась в драку. Пират поджал хвост и, прыгнув в сторону, побежал прочь.

Удирая от волчицы, он натолкнулся еще на одного зверя, на своего старого знакомого, беззубого волка. Беззубый волк казался еще более худым, шерсть торчала на нем грязными лохмами, а худая спина выгибалась острым большим горбом.

Беззубый волк, тоже с каким-то маленьким зверьком во рту, спешил к логову. Увидев Пирата, волк, не выпуская добычи, бросился к нему и рыча преградил дорогу.

И снова, как полгода назад, два зверя стояли, оскалив клыки и дыбом подняв шерсть, друг перед другом, готовые к смертельной борьбе.

Пират был теперь намного сильней своего соперника и мог бы без труда прикончить его. Худой беззубый волк забыл об опасности, рыча и царапая лапами землю, наступал на Пирата.

И Пират отступил. Он опустил хвост, попятился, прижал плотнее к голове уши и сначала медленно, а потом быстрее и быстрее побежал прочь.

* * *

В конце лета, когда начали желтеть березы и ярко закраснели рябины, Пират пришел к лесному складу Радыгина.

Здесь каждый кусочек земли, каждый кустик был знаком ему с детства. Но проникнуть в склад он не спешил.

Ночью ярко, как бывает только в августе, мерцали звезды. Пират лежал на том самом пригорке, на котором два с половиной года назад худая и израненная волчица оплакивала своих погибших детей.

Он лежал против ветра, положив голову на лапы, и отдыхал после долгого пути. Но глаза напряженно, не мигая, вглядывались в темноту, а короткие острые уши улавливали каждый звук.

В поселке и на складе не светился ни один огонек, не лаяла ни одна собака, только ветер приносил многочисленные запахи, говорившие, что в поселке есть и люди, и собаки, и лошади, и другие обитатели.

Прошел час и другой; Пират, все такой же неподвижный и окаменелый, лежал с открытыми глазами и чуть-чуть шевелил настороженными, вздрагивающими ушами.

Потом, где-то в противоположном конце поселка закричал петух и тонко залаяла молодая собака, и ей ответила другая. Затем, словно выполняя надоевшие и ненужные обязанности, вторя петушиному хору, начали лениво перекликаться собаки.

Вдруг Пират вздрогнул и приподнял голову. Совсем близко от него, на лесном складе, очень громко залаял пес. Голос был громкий, молодой, веселый; так лаял только Щеголь. И в ответ на лай молочного брата Пират завилял хвостом в темноте и сделал несколько шагов вперед, но в это время залаяла еще одна собака. Залаяла хрипло, злобно, с большими промежутками, и Пират снова припал к земле. Он узнал голос Полкана.

Когда начало светать, Пират приподнялся и ушел в глубь леса.

Весь день он пролежал в тени большого куста на дне оврага, чутко прислушиваясь ко всему, что творилось вокруг. Перед закатом он насторожил уши, встал и осторожно, пружинящей, мягкой походкой выбрался из оврага.

Многоголосый собачий гон звенел по лесу. Несколько минут он напряженно прислушивался. Собак было много. Стая то умолкала, то тонко и многоголосо взлаивала, то удаляясь, то приближаясь к месту, где стоял Пират.

Только заяц мог так кружить и петлять, стараясь сбить со следа собак.

Осторожно, от куста к кусту, от дерева к дереву, пересек Пират густой осинник и наткнулся на свежие следы зайца и собак.

В месте, знакомом по прежним охотам, он припал к земле, распластавшись среди побуревшего от летнего солнца черничника, слился с ним.

Заяц увел собак куда-то в сторону, звуки гона почти затихли, и только изредка взлаивала то одна, то другая собака.

Пират долго лежал неподвижно, потом словно сильный электрический ток прошел с конца в конец по его большому телу. Он не вздрогнул, не сделал ни одного такого движения, которое могло бы его выдать, но в то же время какая-то невидимая сила словно вдавила его в землю и расплющила. Даже уши, настороженно торчавшие на голове, теперь исчезли в густой шерсти, прижатые к самому затылку.

Показался заяц в серой летней одежде. Ему удалось запутать своих преследователей, и теперь он спокойно уходил от них широкими и легкими скачками и мчался прямо на Пирата.

Смерть зайца была так мгновенна, что он не успел издать ни единого звука.

Когда остатки собачьей стаи, потерявшей горячий след, пронеслись мимо, от зайца не осталось и следа.

Пират не прятался. Он не чувствовал вражды к собакам; он поднялся и вышел на открытое место. Собаки, потеряв зайца, разбегались в разные стороны, и только самые упорные и голодные не прекращали поиска.

Одна пестрая молодая собачка, повернув домой, столкнулась нос к носу с большим черноспинным серым зверем и узнала волка. От страха у нее сразу парализовались ноги, она тоненько взвизгнула и осела на землю.

Пират дружелюбно поглядел на нее и даже махнул ей хвостом. Несколько мгновений собака все еще не могла оправиться от испуга, но затем поджала хвост и с пронзительным воем ринулась прочь.

Еще две собаки пробежали мимо, не заметив Пирата. Он равнодушно посмотрел им вслед и не тронулся с места.

Но вот гладкая, блестящая шерсть на его спине поднялась сама дыбом от хвоста до загривка, а уши припали к затылку. Неуловимым движением, неслышно, как тень, отступил он под прикрытие небольшого куста.

Прямо на Пирата бежал большой черно-пегий пес. Он был поглощен распутыванием замысловатых заячьих петель и поздно заметил врага.

Еще секунда – и два зверя очутились друг перед другом.

Они были почти одинакового роста. Ни одна собака в поселке не могла сравняться с Полканом по силе и свирепости. Ошейники, сделанные из одного куска ремня, украшали шеи обоих, но и у одного и у другого теперь они потонули во вздыбленной шерсти.

Пират шагнул навстречу Полкану и сморщил нос, приподняв верхнюю губу, как будто улыбнулся. Но эта улыбка слишком явно обнаружила два ряда острых, как ножи, молочно-белых сверкающих зубов и клыки, похожие на кинжалы.

Полкан тоже приподнял губу в ответной улыбке и сморщил нос. Его зубы и клыки по величине почти не уступали волчьим, но были желтее.

Несколько мгновений они смотрели один другому в глаза, словно гипнотизируя. Даже глаза у них были похожи – темно-карие, они теперь горели зеленоватым холодным пламенем и слегка косили. Казалось, звери хотели заглянуть друг другу в самую глубь зрачков.

Полкан не выдержал первый. Он глухо зарычал и взметнул задними лапами целую кучу хвои и сухих листьев, уклоняясь от боя, попятился назад.

Может быть, старый пес ясно увидел в глубине глаз Пирата зверя, того самого зверя, который десятки тысячелетий копил ненависть к первому волку, добровольно ставшему собакой.

Полкан мягко осел на задние ноги для прыжка, но не прыгнул. Казалось, что внутри этой большой, свирепой собаки вдруг испортился какой-то механизм. Движения Полкана стали нечеткими и растерянными. Он все еще скалил огромные желтоватые клыки, рычал, рыл лапами землю, готовый броситься на врага, вцепиться ему в горло, но не бросался. Глаза у него стали еще более раскосыми, а круто загнутый на спину хвост медленно и бессильно начал клониться книзу.

Вдруг Полкан резким рывком, обманывая противника, бросился в сторону наутек и натолкнулся на Пирата.

Серый, еще более сильный и свирепый зверь преградил ему дорогу. Глаза Пирата совсем сузились, и от того оскал блестящих белых зубов еще более стал походить на застывшую злорадную улыбку.

Еще несколько раз бросался в сторону Полкан, пытаясь уйти, и каждый раз натыкался на молчаливого серого зверя.

Движения Пирата были неуловимо быстры, казалось, не он один, а несколько похожих друг на друга зверей окружили свирепого черного пса.

Густая белая пена показалась на губах у Полкана. Он припал к земле, как будто готовый упасть на спину и отдаться на милость победителя, и вдруг, оттолкнувшись, с огромной силой бросился на врага.

Через мгновение два звериных тела – черное и серое, – рыча и перекатываясь, комком завертелись на земле.

Вначале нельзя было их отличить – одного от другого. Огромный рычащий ком со страшной силой перекатывался по прогалине, ломал кусты и наталкивался на деревья, потом движения зверей стали тише, и комок превратился в одно большое, сопящее, вздрагивающее тело, черное снизу и темно-серое сверху.

Затем серое тело медленно оторвалось от черного, пошатываясь, сделало несколько шагов и скрылось в листве кустарника. Черное осталось лежать на земле.

* * *

Утром Радыгин, как обычно, посвистал собак, но ни Полкан, ни Щеголь не появились. Радыгин удивился. Непоседливый Щеголь часто отлучался из дому, но Полкан никогда не уходил утром из склада без хозяина.

Вскинув за плечи двустволку, Радыгин пошел в лес один.

В редком перелеске, недалеко от поселка, Радыгин увидел Полкана. Большой черный пес, неизменный спутник всех охот Радыгина, лежал мертвый.

Радыгин молча стоял над трупом собаки. За долгую жизнь у него не было пса, равного Полкану по силе, свирепости и охотничьему чутью. Убить его мог только очень сильный, матерый волк или несколько волков. Волчья шерсть забила пасть мертвого пса. Но не мог понять Радыгин, почему волк или волки не воспользовались плодами своей победы.

Охотник знал, что такого сытого волка, который бы не хотел попробовать с таким трудом осиленной им добычи, в природе не могло существовать.

Взрытая вокруг земля, клочья шерсти и пятна крови показывали Радыгину, что убить Полкана удалось не сразу.

Старый охотник еще долго стоял рядом с мертвым псом. Плечи Радыгина были непривычно высоко подняты, а рыжеватая борода, обычно сливавшаяся с обветренным, загорелым лицом, теперь резко выделялась на побледневшем лице охотника.

Радыгин медленно поднял голову, огляделся вокруг, ища ответа на лесную загадку, и увидел ошейник Полкана.

Толстая, крепкая кожа была перерезана, словно бритвой. Охотник поднял ошейник и сложил концы. Края надреза плотно сошлись. Только очень сильный и молодой зверь мог сделать такой тонкий надрез, и в памяти Радыгина всплыл другой ошейник, снятый им ранее с Полкана. На том ошейнике был почти такой же надрез, и держался ошейник тогда только на тоненькой дольке.

Но охотник знал, что Пират остался далеко, за много километров от поселка.

Радыгин не пошел на охоту и повернул к дому. С ошейником в руке побрел он к складу и снова позвал Щеголя. Его беспокоила судьба второго пса. Щеголь тоже не явился сегодня на зов.

Но когда Радыгин поравнялся со штабелем старых, побуревших от времени досок, тем самым штабелем, под которым когда-то выводила своих детей Альма, он увидел черный пушистый хвост Щеголя, торчавший из логова.

Услышав шаги хозяина, черный пушистый хвост задвигался, помахивая белым концом, потом, пятясь задом, вылез Щеголь, а следом за ним из логова вылез волк.

Щеголь подбежал к хозяину и, прыгая, как всегда, вокруг, пытался лизнуть Радыгина в лицо.

Волк стоял рядом, смотрел на человека и махал хвостом.

Пират сильно вырос и возмужал за то время, пока его не видел Радыгин. Бывший хозяин почти со страхом смотрел теперь на стоявшего рядом с ним большого зверя. За свою жизнь Радыгин истребил не одну сотню волков, но зверя таких размеров ему редко приходилось встречать.

Окраска тоже была необычной. Светлые, белесые тона на боках сразу переходили в темные, почти черные на спине, а загривок и шея казались одетыми в пышную черную муфту. Очень темный затылок и лоб резкой линией отделялись от светлой морды.

Пират смотрел на Радыгина с таким видом, как будто бы они не расставались. Он не старался приласкаться, а молча глядел на своего бывшего хозяина. Гладкая, лоснящаяся шерсть собаки-волка была во многих местах смята, ухо разорвано, и глубокий свежий кровавый рубец виднелся на лбу. Правый глаз слегка припух, и от этого взгляд зверя приобрел какую-то особую выразительность.

Радыгин быстрым рывком сдернул с плеч ружье, взвел курки.

Пират с интересом наблюдал за движениями старого охотника и все время помахивал хвостом. Он привык охотиться вместе с Жилкиным и к ружью относился дружелюбно.

Радыгин снова поднял ружье и уже медленнее приложил его к плечу и прищурил глаз.

На миг прищуренный глаз охотника встретился с пристально всматривающимся глазом зверя, и толстый, загорелый указательный палец, лежащий на спуске, вдруг обессилел.

Длинная, длинная прошла минута.

Радыгин стоял с двустволкой у плеча, широко расставив крепкие ноги. Мушка ружья непоколебимо глядела прямо на середину между глаз Пирата. Все тело старого охотника было полно напряжения, силы и решимости, только указательный палец парализованно и вяло лежал на спуске.

Может быть, Радыгин вспомнил теплое прикосновение влажного носа слепого волчонка к его ладони или последнюю встречу с Жилкиным. Этот странный, полюбившийся ему человек привез тогда ему Щеголя и, рассказывая о своей жизни там, в лесотундре, все время жалел об утрате Пирата. Мелкий, чахлый лес, край, знакомый Радыгину с детства, в рассказе Жилкина казался неведомой сказочной страной, полной чудес, неизвестных ранее старому охотнику. Большие, широко открытые глаза ученого блестели еще больше, чем при первой встрече, и только при упоминании о Пирате глаза меркли и становились грустными…

– Мне все время кажется, и, верно, еще долго будет казаться, что я поступил подло, оставляя его там… Но, понимаете, у меня не было выхода. И все же я убежден, что именно вот такой самый волк стал когда-то первой собакой. Но и потом, – уже смущенно улыбнулся Жилкин, – понимаете, Фаддей Петрович, что в наше время, когда очень многие стремятся повернуть жизнь назад, вдвойне приятно сделать из этого волка собаку, потому что тот, кто может сделать из волка собаку, всегда сильнее того, кто стремится сделать из собаки волка.

Теперь широкогрудый, сильный, взматеревший Пират стоял перед своим бывшим хозяином, смотрел ему прямо в лицо и махал хвостом.

Оба ствола ружья были заряжены крупной дробью; и одного заряда хватило бы, чтобы уложить на месте зверя. Но палец вдруг вздрогнул и задержался на спуске.

Пират долго стоял перед Радыгиным, смотрел на него в упор и не двигался с места. И старому охотнику почудилась в глазах этого зверя немая покорность его человеческой воле, и он медленно опустил ружье и ушел в лес.

Труп Полкана был виден издали. Стая ворон уже сидела вокруг на елках. Они медленно и важно поворачивали то в одну, то в другую сторону головы с толстыми, уродливыми клювами и, казалось, совещались о порядке предстоящего пира.

Радыгин постоял немного рядом с псом, потом нашел неподалеку яму, втащил его туда и забросал землей и валежником и, не заходя домой, послал телеграмму Жилкину с просьбой забрать скорее Пирата.

Примечания

1

Пегие лошади раньше выбраковывались с заводов независимо от качества.

2

Лошадь, скачущая галопом рядом с рысаком во время работы, чтобы возбудить инстинкт соревнования в рысаке.

Content

Лев Брандт
Пират (сборник)

Браслет II

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Остров Серафимы

Беркуты

Фаина

Белый турман

1

2

3

4

5

6

7

8

Пират

Примечания