Иван Медведев

Петр I. Добрый или злой гений России

Глава I

Детство и юность царевича

Как только первые лучи восходящего солнца позолотили купола кремлевских соборов, православный благовест известил народ российский о рождении царевича, которому астрологи предсказали великое будущее. На дворе занималось утро 30 мая 1672 года[1].

Особенно радовался рождению сына его отец – самодержец всея Руси Алексей Михайлович Романов по прозвищу Тишайший. Женатый вторым браком на Наталье Кирилловне Нарышкиной, он надеялся на более здоровое потомство: его сыновья от первого брака – Федор и Иван – имели явные признаки вырождения династии. При крещении младший царевич получил имя Петр и оправдал надежды счастливых родителей: рос здоровым, сильным, красивым, подвижным и жизнерадостным ребенком, впрочем, вполне обычным, не проявляя никаких особенных дарований. Как тысячи других мальчиков того времени его в первую очередь интересовали военные забавы, для которых юный царевич располагал полным игрушечным арсеналом – саблями, пиками, бердышами, луками, стрелами, пищалями, лошадками, барабанами, знаменами… По традиции товарищами его игр становились сверстники из самых знатных боярских родов.

Петру не исполнилось и четырех лет, когда скоропостижно скончался его отец Алексей Тишайший. На московский престол взошел старший сын почившего царя – Федор, мальчик 14 лет, страдающий тяжелой формой заболевания ног. У трона юного царя началась борьба за власть между его родственниками по материнской линии Милославскими и влиятельным министром двора Артамоном Матвеевым, воспитателем и благодетелем матери Петра, за которым стоял клан Нарышкиных. Противостояние закончилось падением Матвеева и удалением Нарышкиных от двора. Наталья Кирилловна поселилась с сыном в подмосковном селе Преображенское.

Болезнь Федора прогрессировала. Ноги молодого царя распухли так, что он почти потерял способность двигаться. Незадолго до своей смерти Федор простил Артамона Матвеева, повелел вернуть его и братьев Нарышкиных из ссылки. Федор процарствовал шесть лет, успел жениться два раза, но потомства не оставил.

Перед Боярской Думой встал вопрос: кому быть царем – Ивану или Петру? Первому на тот момент было пятнадцать лет, второму – десять. Федор не оставил четких указаний, кто из его братьев наследует московский трон. Слабоумный и полуслепой Иван не то что государством, собой был управлять не в состоянии. Петр еще слишком юный. Несмотря на малолетство младшего царевича, большинство бояр и патриарх Иоаким держали его сторону. Некоторые указывали на первородство Ивана. Чтобы окончательно решить вопрос, бояре с патриархом вышли на Красную площадь и спросили глас народа. Слабоумие Ивана было широко известно. Следуя здравому смыслу, народ прокричал за Петра. По традиции регентшей юного царя стала его мать Наталья Кирилловна. Нарышкины снова оказались у власти. Поскольку Наталья Кирилловна была далека от политики и ничего не понимала в управлении государством, она срочно вызвала в Москву своего покровителя Артамона Матвеева. Над Милославскими нависла угроза. «Кипятить заговор» они начали немедленно – в день похорон Федора.

Вопреки обычаям московского кремля на траурную церемонию явилась царевна Софья, единоутробная сестра покойного, которая неотлучно находилась при Федоре последние годы его жизни. Статус не позволял ей присутствовать на похоронах царя. Но умная, ловкая, энергичная и очень честолюбивая Софья решила выступить не только против старых обрядов. Причитая при большом скоплении народа, она голосила о «зложелательных» врагах, отравивших царя Федора, намекала на незаконность избрания царем Петра в ущерб старшему брату Ивану, жаловалась на тяжкую сиротскую долю, просила отпустить ее живую в чужие земли христианские, если в чем провинилась… Разыгранный Софьей политический спектакль произвел на толпу сильное впечатление – русский народ всегда сочувствует обиженным властью.

Восшествие на престол Петра совпало с волнениями в стрелецком войске. Созданное еще при Иване Грозном, оно превратилось в особую воинскую касту. В мирное время стрельцы несли полицейскую и караульную службу, сопровождали царских особ, тушили пожары. Жили они в специальных слободах с семьями, в свободное от необременительной службы время занимались привилегированной беспошлинной торговлей, ремеслами, промыслами, регулярно получали от казны щедрые подарки деньгами и продовольствием. Стрельцов легко было отличить на улицах по ярким кафтанам, красным поясам, сафьяновым сапогам и бархатным высоким шапкам с собольими опушками.

Но еще при Федоре жизнь стрельцов начала меняться в худшую сторону: они лишились не только части своих привилегий, но и столкнулись с произволом и алчностью своих начальников. Пользуясь слабостью царской власти, стрелецкие полковники присваивали жалованье своих подчиненных, использовали их на работах в собственных поместьях, вымогали взятки, подвергали жестоким наказаниям.

Пострадавшие стрельцы подали Наталье Кирилловне челобитную с требованием наказать своих командиров. В противном случае они грозили расправиться с ними собственноручно. Нуждаясь в поддержке стрелецкого войска, мать Петра распорядилась взять под арест шестнадцать полковников и вывела из правительства неугодных стрельцам бояр. Но эта уступка только еще более разожгла стрелецкие страсти. Осознав свою силу, они не пожелали дожидаться расследования и официального суда над арестованными, угрожая восстанием, потребовали выдать им полковников на немедленную расправу. Патриарх Иоаким безуспешно пытался уговорить стрельцов дождаться царского суда, справедливо полагая, что стрелецкий самосуд послужит дурным примером и поводом всеобщего неуважения к власти. Наталья Кирилловна пребывала в полной растерянности. Как никогда в это неспокойное время она нуждалась в поддержке Артамона Матвеева, который задерживался на пути в Москву. Неспособная усмирить волнующихся стрельцов, она последовала малодушному и неразумному совету Боярской Думы: выдала арестованных на самочинную расправу.

Обвиняемых в злоупотреблениях полковников публично бросали на землю, били батогами (палками) и секли плетьми до тех пор, пока стрельцы не посчитают наказание достаточным. К особенно ненавистным начальникам жестокая процедура применялась несколько раз. Под крики и стоны истязаемых стрельцы оглашали явно завышенные суммы денег, которые задолжали им бывшие командиры. Экзекуция продолжалась до тех пор, пока стрельцы не получили с них все, что требовали.

Почувствовав свои силу, стрельцы совсем распоясались: пьяными толпами бродили по Москве, притесняли горожан, грабили купеческие лавки, грозили расправой ненавистным боярам, пытавшихся призвать их к дисциплине начальников сбросили с каланчи. Страсти в Москве накалялись.

Милославские быстро сообразили, как воспользоваться горючим материалом в своих интересах. В стрелецких слободах появились слухи, что Нарышкины не только отравили царя Федора, но и задумали извести царевича Ивана, что Петр вовсе не сын Алексея Тишайшего, а плод блуда царицы, ее брат Иван Нарышкин намеревается стать царем, одевал царские одежды, садился на трон и примеривал венец; новая власть намерена в ближайшее время усмирить стрельцов самыми крутыми мерами, окончательно лишить привилегий, покончить с их самоуправством и вольностями, перевести стрелецкие полки подальше от столицы… Слухи подкреплялись раздачей денег и щедрыми обещаниями.

Как манны небесной ждала Наталья Кирилловна Артамона Матвеева. Приготовились к встрече и Милославские. Чтобы усыпить бдительность Матвеева, делегация стрельцов встретила его хлебом-солью. Влиятельные бояре с самых разных сторон оказывали ему знаки уважения и признания, как будущему фактического правителю государства российского.

Артамон Сергеевич Матвеев – личность удивительная, один из первых русских людей, кто живо интересовался достижениями западного мира в то время, когда все заграничное воспринималось в московском государстве как крайне враждебное и вредное влияние погрязших в ереси католиков и протестантов. Одно то, что он был женат на шотландке, не укладывалось ни в какие русские средневековые рамки. Обставленный по-европейски дом Матвеева, вероятно, был первым русским светским салоном, где собирались самые просвещенные люди того времени. Широко образованный, владеющий несколькими иностранными языками, в том числе греческим и латинским, он собрал обширную библиотеку и немало положил трудов в деле распространения в средневековой Московии европейской культуры и науки, уделяя особое внимание медицине, истории, книгоизданию, театру. Искусный дипломат, царедворец и воин, Матвеев в свое время командовал стрелецким войском, потому хорошо знал забродившую среду. Нарышкины и их сторонники надеялись, что он укротит стрельцов, а потом станет наставником и руководителем юного Петра. Однако, партия Милославских не дремала. К перевороту все было готово, осталось только поднести запал к пороху.

15 мая 1682 года по стрелецким кварталам проскакали всадники, на ходу выкрикивая страшную весть: «Нарышкины задушили царевича Ивана!». Стрельцы ударили в набат и со всех сторон, в полном вооружении, побежали в Кремль, чтобы покарать ненавистных бояр. Приказ запереть кремлевские ворота запоздал. Опрокинув караульные посты, убивая по пути боярских холопов, толпа разъяренных стрельцов ворвалась в Кремль. Повсюду раздавались их вопли: «Царевич Иван убит! Смерть Нарышкинам! Требуем выдачи душегубов, иначе всех предадим смерти!».

В Грановитой палате только что закончилось заседание Думы. Заслышав бушевание толпы, большая часть думских бояр в ужасе заметалась, попряталась по самым отдаленным углам дворца. Чтобы развеять ложный слух и успокоить беснующихся стрельцов, Матвеев, сохраняя полное самообладание, посоветовал Наталье Кирилловне вывести обоих царевичей на Красное крыльцо.

Появление живого и невредимого Ивана охладило пыл стрельцов. Самые проворные из них подставили к крыльцу лестницу, вскарабкались прямо к царевичу. Убедившись, что здесь нет подмены, и Иван ни на кого не имеет злобы и ни на что не жалуется, взбунтовавшееся войско окончательно притихло. За царевичами и царицей стояли патриарх Иоаким, Артамон Матвеев, начальник Стрелецкого приказа Михаил Долгорукий и несколько других знатных бояр. Матвеев сошел с крыльца и обратился к стрельцам с дружеской речью, напомнил им одержанные вместе с ними славные победы на поле брани, напомнил о данной всенародно выбранному царю Петру присяге. Казалось, инцидент исчерпан и можно было ожидать, что стрельцы разойдутся по домам, но тут в толпе раздались крики: «Пусть младший брат отдаст корону старшему, не дадим в обиду Ивана! Нарышкины и Матвеев отравили царя Федора, смерть им! Царицу Наталью – в монастырь!» Стрельцов вновь охватила ярость, многие из них напились водки для храбрости, доводы рассудка уже никого не могли вразумить, толпа жаждала крови.

Патриарх Иоаким стал уговаривать бунтовщиков утихомириться и разойтись по домам, но его мало кто слушал: среди стрельцов было много раскольников[2]. Видя, что уговоры бесполезны, Михаил Долгорукий пригрозил им виселицей и колом за неповиновение. Эта угроза оказалась последней каплей, переполнившей чашу стрелецкой ненависти.

Охваченные бешенством, несколько человек взбежали на крыльцо, схватили Долгорукого и под вопли толпы «любо! любо!» сбросили его на подставленные стрелецкие копья. Изрубив бердышами тело Долгорукого на куски, стрельцы вцепились в Матвеева. Тщетно Наталья Кирилловна и князь Черкасский пытались защитить его. Царицу бесцеремонно отпихнули, князя избили, после чего Матвеева сбросили на пики вслед за Долгоруким и также раскромсали тело. Под ликующие вопли мятежников Наталья Кирилловна в ужасе увлекла царевичей во внутренние покои Кремля. Во время этой жуткой сцены юный Петр не издал ни единого звука, лицо его оставалось бесстрастным, тело неподвижным. Вероятно, потрясение было настолько большим, что десятилетний мальчик находился в полной прострации.

Стрельцы ворвались во дворец, и началась резня согласно заранее составленному списку, в котором значилось более сорока имен. Беготню, треск взломанных дверей, вопли, брань, стоны, причитания и мольбы о пощаде заглушал доносящийся с улицы бой стрелецких барабанов. Стрельцы обыскивали каждый угол, заглядывали в сундуки, вспарывали перины, тыкали копья под кровати… Даже храмы не могли защитить обреченных… Обнаружив очередную жертву, мятежники убивали ее с изощренной жестокостью, некоторых перед смертью жестоко истязали, цинично глумились над трупами. Море ярости и крови выплеснулось на городские улицы. Начались погромы правительственных учреждений, убийства и грабежи богатых горожан, чиновников, случайного люда…

К вечеру на Москву обрушилась буря, казалось, наступает конец света… Оцепив плотным кольцом караулов Кремль и прилегающие к нему районы, стрельцы, чувствуя себя полными хозяевами города, отправились по домам праздновать гибель своих врагов. Но это был еще не конец кровавой драмы… Оставался в живых Иван Нарышкин, брат Натальи Кирилловны, которого стрельцы особенно ненавидели за надменность, заносчивость и любовь к власти.

Явившись в Кремль на следующий день, бунтовщики предъявили ультиматум: или им выдадут братца царицы, или они вырежут всех бояр, которые избежали смерти накануне. Это не было пустой угрозой, все понимали, что после вчерашней резни стрельцам терять нечего. Уцелевшие бояре на коленях умоляли Наталью Кирилловну принести брата в жертву ради спасения многих других жизней, возможно, в том числе ее собственной и юного Петра.

Все это время Иван Нарышкин прятался под грудой матрасов в комнате младшей сестры Петра Натальи. Приняв тяжелое вынужденное решение, царица распорядилась привести брата, который мужественно выслушал решение своей судьбы. Исповедовавшись и причастившись, он спокойно вышел к своим палачам.

Торжествующие стрельцы схватили Нарышкина за волосы, потащили волоком пытать в застенок, требовали признания, что он покушался на жизнь царевича Ивана. Брата царицы подвесили на дыбу, секли кнутом, жгли каленым железом, ломали ребра и суставы, но он так и не признал свою вину. Истерзанного и переломанного его публично подняли на копья, разрубили на куски, вывалили их в грязи и накололи на колья для всеобщего обозрения. Ивану Нарышкину было всего 23 года.

Террор продолжался еще несколько дней. Наталя Кирилловна ухаживала за свалившимся в горячке Петром и трепетала от страха за свое и будущее сына. Уничтожив шестьдесят бояр, бунтовщики взяли паузу и, угрожая дальнейшими расправами, потребовали, чтобы царствовали оба брата, причем Иван, как старший, стал первым царем, а Петр – вторым. Дума и патриарх безропотно подчинились и даже привели положительные примеры двоевластия из истории Спарты, Египта, Византии. Но кто реально будет править страной? Иван слабоумен, Петр – еще ребенок. Стрельцы пожелали, чтобы регентшей стала принцесса Софья. Все ключевые посты в государстве заняли ее сторонники. Наталью Кирилловну с Петром вновь удалили в Преображенское. Оставшихся в живых Нарышкиных и их сторонников сослали, другие бежали из Москвы сами. Победа Милославских была полная. Стрельцы пировали в Кремле, Софья собственноручно обносила их вином из кремлевских погребов.

Кровавые сцены стрелецкого бунта не могли не сказаться на психике юного Петра. Жуткая гибель близких ему людей преследовала его всю жизнь, сказалась на формировании личности – юный царь рос нервным, невыдержанным, беспокойным, впечатлительным мальчиком, склонным к проявлению безудержной ярости и жестокости. Его преследовали ночные кошмары, в минуты гнева лицо сводила гримаса судорог, участились приступы эпилепсии, которой он страдал, вероятно, от рождения.

В Преображенском Петр оказался предоставленным самому себе, не связанный дворцовым церемониалом, мог позволить следовать своим природным наклонностям, что впоследствии составило его яркую индивидуальность. Военные забавы продолжали поглощать все его внимание, появились новые товарищи для игр – худородные сыновья дворовой челяди. Большинство мальчиков любят играть в войну, а маленький царь имеет возможность играть в почти настоящую войну. Очень скоро деревянные сабли и пищали потешная гвардия Петра поменяла на боевое оружие, вплоть до пушек.

Рослый, сильный и выносливый, юный царь интересовался ремеслами, целыми днями пропадал в кузнице. Вид раскаленного железа, россыпь искр завораживали его. Народ дивился чудачествам Петра – не царское это дело махать молотом да палить из пушек в компании с конюхами и холопами.

Петра опекали его дядьки (воспитатели) Борис Голицын и Тихон Стрешнев. Последнего он почитал за отца. Молодому царю симпатизировали, старались быть ему полезными пострадавшие от стрельцов представители знатных фамилий – в первую очередь Долгорукие и Ромодановские. Когда Петру было четырнадцать лет, Яков Долгорукий, заметив его новую страсть к заморским техническим диковинам, рассказал ему о приборе, с помощью которого «можно измерять расстояния, не сходя с места». Петр загорелся, попросил достать ему такой инструмент. Долгорукий, побывавший с дипломатической миссией во Франции, привез царю обещанный подарок – астролябию. Петр тут же попросил показать, как пользоваться столь удивительным прибором. Ни Долгорукий, ни никто другой из окружения молодого царя не имел об этом ни малейшего представления. Положение спас личный врач Петра, немец, который обещал поспрашивать знающих людей в Немецкой слободе, где проживали иностранцы. В следующий свой визит доктор привел с собой голландца Франца Тиммермана, плотника и купца, обладавшего некоторыми знаниями по инженерной части, но Петр ничего не понял из объяснений голландца – он не знал ни арифметики, ни геометрии. До сих пор серьезным образованием Петра никто не занимался, читал он с трудом, писал и того хуже. Со дня знакомства с Тиммерманом в нем пробудилась еще одна могучая страсть на всю жизнь – к знаниям. Голландец не только стал его учителем, но и товарищем, хотя был старше своего ученика почти на тридцать лет. В учебе Петр проявил усердие и блестящие способности. Тиммерман не обладал обширными познаниями, преподавание сводилось к простому изложению основных правил арифметики и геометрии, но его ученик все схватывал на лету, до многих премудростей науки доходил собственным умом. С особенным интересом он выслушал курс по фортификации и строительству крепостей; полученные знания немедленно принялся применять на практике.

В окрестностях Преображенского села вырос целый военный городок – казармы, арсеналы, фортификационные сооружения. На берегу Яузы была возведена крепость Пресбург. Военные игры Петра приобретали все более серьезный характер, росло число потешных солдат, шла закупка оружия. В службу к молодому царю принимались все желающие из окрестных сел Семеновское, Измайлово, Воробьево, не взирая на «породу», лишь бы новобранцы имели охоту к военной науке, были старательны в учении, сообразительны, шустры и исполнительны. Наряду с конюхами и холопами тактику боевых действий постигали отпрыски знатных московских родов – будущий фельдмаршал Михаил Голицын начал военную карьеру барабанщиком, впрочем, как и сам Петр. Командирами «потешных робят» в ратном деле стали преимущественно иностранные офицеры, которые привлекались через Бориса Голицына, имевшего в Немецкой слободе обширные связи. В 1987 году из солдат, обученных по западным образцам, Петр сформировал два батальона, из которых позже выросла русская гвардия – Преображенский и Семеновский полки.

Естественно, все это не могло не беспокоить Софью и находящихся у власти Милославских, хотя внешне они не проявляли особой озабоченности, представляли стрельбу в Преображенском сумасбродным дурачеством. Умная и весьма амбициозная Софья, мечты которой простирались до самого царского венца, не могла не понимать, что батальоны сводного братца могут помешать ее головокружительным планам. Но при всем желании она не могла запретить «потехи» Петра. Он являлся царем, все распоряжения по закупке оружия, обмундирования, комплектованию новобранцев проводились официальными грамотами через Думу и Приказы. Не выполнить требование царя – равносильно смертному приговору. Также Петр пополнял свои арсеналы через посредников в Немецкой слободе в форме подарков от иноземцев, которые вообще не подлежали контролю со стороны правительства.

Решить проблему Петра, на которого работало время, Софья могла только одним способом – устранить подрастающего соперника и самой стать полновластной самодержицей. Брата Ивана, первого царя, власть совершенно не интересовала, больше всего он желал жить частной жизнью в загородной усадьбе. Снова опереться на стрельцов в полной мере регентша уже не могла: многие из них были недовольны ее правлением, другим новый переворот казался слишком рискованным. Попытки осторожно прощупать почву на предмет восшествия на престол оказались удручающими: патриарх Иоаким ответил категорическим отказом, бояре и в кошмарном сне не могли себе представить женщину на московском троне – это совершенно не укладывалось в русские монархические традиции конца XVII века. Но Софье, вкусившей сладость власти, теперь очень трудно было от нее отказаться.

Осматривая Измайловские амбары на предмет всяких ему интересных и полезных вещей, Петр наткнулся на старый подгнивший морской бот, принадлежавший его деду Никите Ивановичу Романову, использовавшийся когда-то для прогулок по Москве-реке. Эта встреча оказалась судьбоносной не только для Петра, но и для всей страны. Он заворожено рассматривал острый киль, изящные обводы бортов, вздернутый нос. Ничего подобного раньше молодой царь не видел. Тиммерман объяснил, что подобные суда используются в военном флоте при больших кораблях для связи, перевозки грузов, разведки берегов, высадке десанта, спасении экипажа при кораблекрушении. Особенно Петра поразило то, что в отличие от поморской ладьи бот способен плавать как по ветру, так и против него. Сильно удивленный, он воспламенился идеей отремонтировать судно, оснастить и лично опробовать все его возможности. Но есть ли сведущие в этом деле люди? Тиммерман знал таких. В Немецкой слободе проживал промышлявший столярным ремеслом голландец Карстен Бранд, который еще при Алексее Тишайшем принимал участие в строительстве первого и единственного русского военного корабля «Орел», сожженного Степаном Разиным на Оке прямо у пирса. Бранд быстро привел бот в порядок, который опробовали на Яузе. Узкая река мало подходила для морских маневров – бот то и дело упирался в ее берега. Местный Просяной пруд тоже оказался недостаточно просторным для нового увлечения молодого царя, охватившее его властно и стремительно, на всю жизнь. Он приказал доставить бот на Переславское (Плещеево) озеро, находящееся в ста двадцати верстах от Москвы. Здесь под руководством Бранда он постиг науку управления парусами и решил построить еще несколько судов.

Наталья Кирилловна тревожилась за своего обожаемого Петрушу: ему шел семнадцатый год, сынуля вымахал ростом без малого в три аршина[3], а все не угомонится, балуется потехами, словно дитя малое. Надо бы его женить. Остепенится, за ум возьмется. Сыскала и невесту – Евдокию Лопухину, девицу пригожую, ладную, воспитанную по канонам «Домостроя»[4], рода небогатого, но древнего и весьма многочисленного. Последнее обстоятельство было особенно важным – изрядно порубленный стрельцами клан Нарышкиных нуждался в новых союзниках. Петр входил в зрелые лета, и если Софья добровольно не уступит младшим братьям власть, начнется новая борьба за московский трон.

Петр не стал противиться воле матери, которую очень любил. Свадьба состоялась в конце января 1689 года. Но как только весной сошел снег, он, оставив молодую жену в Преображенском, вновь уехал на Переславское озеро. Корабли интересовали его много больше женщин.

Время от времени Петр обязан был присутствовать на заседаниях Боярской Думы, православных праздниках, принимать участие в торжественных дворцовых церемониях. Он с воодушевлением пел на клиросе в храмах, но терпеть не мог бесконечные и утомительные кремлевские ритуалы, которые по мере возможности старался избегать.

Работы по строительству судов на Переславском озере шли полным ходом. Петр работал с увлечением и азартом, но в середине лета по настоятельной просьбе матери ему пришлось вернуться в Москву для участия в празднике иконы Казанской Божьей Матери. После службы в Успенском соборе полагался крестный ход, в котором принимали участие обычно мужчины. Раньше для Софьи, как соправительницы, делалось исключение. Но на этот раз Петр сказал сестре, чтобы она удалилась. Это был прозрачный намек на то, что молодой царь готов взять управление государством в свои руки. Софья молча проигнорировала слова оперившегося брата, взяла в руки икону Божьей Матери и возглавила торжественное шествие. Петр в бешенстве покинул Кремль.

В еще большей степени его возмутили торжества по случаю возвращения из похода на Крым Василия Голицына[5], фаворита Софьи. Несмотря на провал военной компании, правительство, сохраняя лицо, объявило ее победой и не скупилось на щедрые награды за сомнительные подвиги. Петр демонстративно отказался участвовать в дешевом фарсе. Когда фаворит в сопровождении соратников прибыл в Преображенское за выражением царской благодарности, молодой царь даже не принял их. Теперь Софья вспыхнула гневом.

Провоцируя конфликт, Петр следовал советам Бориса Голицына и вернувшегося из ссылки Льва Нарышкина, которые решили заявить о правах молодого царя. Самого Петра в это время интересовали только работы на верфи. Будь его воля, он немедленно бы вернулся на Переславское озеро, но теперь было не до строительства кораблей. Обстановка накалялась с каждым днем. Борис Голицын полагал, что жаждущая единоличной власти Софья задумала погубить Петра. Софья опасалась внезапного нападения на Кремль преображенских батальонов. Два враждующих лагеря внимательно следили друг за другом.

Вечером 7 августа в кремлевских палатах находят подметное[6] письмо. В нем сообщалось, что ночью Петр готовится напасть на Кремль, чтобы расправиться с Софьей и царем Иваном. Софья немедленно приняла меры: приказала запереть все ворота, стянула для защиты правительства семьсот стрельцов. Среди них находились и тайные сторонники Петра, которые решили, что Софья решила атаковать Преображенское. Они немедленно поспешили известить царя о смертельной опасности.

Петра разбудили глубокой ночью. Вероятно, в его памяти пронеслись жуткие картины стрелецкого бунта семилетней давности. Молодого царя охватил животный ужас, лицо перекосил нервный тик. В панике он сорвался с кровати, бросился в конюшню, в одной рубашке вскочил на лошадь и скрылся в ближайшем лесу. Гавриил Головкин, постельничий[7] Петра и будущий канцлер империи, нашел своего господина зарывшимся в зарослях кустарника в крайне растерянном и подавленном состоянии. Лихорадочно облачившись в принесенную одежду и сапоги, Петр поскакал в Троице-Сергиев монастырь. Совершенно без сил он добрался туда рано утром. Монахи сняли его с коня, подхватили под руки, уложили в постель. Но спать Петр не мог, то и дело вскакивал, метался из угла в угол. Когда явился настоятель монастыря архимандрит Викентий, он разрыдался, трепещущим голосом попросил о защите и покровительстве. Архимандрит ласково успокоил царя, заверил, что за стенами Троицы он находится в полной безопасности.

Вечером того же дня в монастырь прибыл Борис Голицын. Он сообщил Петру, что к Троице следуют преображенские батальоны, на сторону царя перешел Сухаревский стрелецкий полк, что предвидел подобное развитие событий, располагает планом действий и уверен в благополучном исходе дела. Хладнокровие и уверенность дядьки помогло Петру вернуть самообладание. Нервному, излишне впечатлительному царю, подверженному резкой смене настроения, в будущем пришлось прилагать колоссальные усилия, чтобы воспитать в себе мужество, решительность и отвагу.

Соотношение враждующих сторон на тот момент было семь к трем в пользу Софьи, но Борис Голицын считал, что половину стрельцов и полки иноземного строя[8] можно перетянуть на сторону Петра. Из Троицы в Москву помчались гонцы с царскими грамотами. Царь приказывал всем стрелецким полковникам и выборным стрельцам по десять человек от каждого полка немедленно явиться к нему для решения важного государственного дела. Софья объявила царские грамоты подметными и под страхом смертной казни запретила стрельцам трогаться с места; держала перед ними сильную речь, призывала к верности.

Софья предприняла несколько попыток уговорить брата вернуться в Москву, объяснила, что вызвала стрельцов под стены Кремля для собственного сопровождения на богомолье, предлагала кончить дело миром. Петр не реагировал. Тогда она отправила в Троицу самого авторитетного переговорщика – патриарха Иоакима. Это решение оказалось для нее политической ошибкой: патриарх остался у Петра, выразив ему поддержку.

Стрелецкие полки пребывали в нерешительности и сомнениях – ставкой в распрях царской семьи были их головы. В таком рискованном положении правильный выбор надо делать быстро. В конце августа пять стрелецких полков перешло на сторону Петра, их полковники дали показания, что глава Стрелецкого приказа Федор Шакловитый подбивал их учинить дворцовый переворот с целью посадить Софью на трон. Петр потребовал выдачи Шакловитого для розыска дела о государственном преступлении. Софья ответила категорическим отказом.

Вслед за стрельцами повеление царя явиться под его очи получили и командиры полков иноземного строя. Полковник Патрик Гордон показал царскую грамоту Василию Голицыну, своему непосредственному начальнику, просил его совета, но фаворит Софьи не сказал ничего определенного, был растерян и бездеятелен. Иностранные командиры решили, что будущее за Петром и уже на следующий день целовали руку царя, который каждому поднес чарку водки, в том числе и представленному ему полковнику Францу Лефорту, который в скором времени стал его ближайшим другом и наставником.

Чаша весов политического противостояния стала явно склоняться в сторону Петра. Оставшиеся в Москве стрельцы явились в Кремль и, угрожая Софье бунтом, потребовали выдать царю Федора Шакловитого – он должен был стать их искупительной жертвой, которая утолит гнев царя за невыполнения приказа. Окружавшие Софью бояре упали ей в ноги, заголосили, что все они пропадут, если она не уступит. Горожане, опасаясь новой резни, укрылись за крепкими засовами. Софья в безвыходном отчаянии уступила мятежным стрельцам. Шакловитого доставили в Троицу, где под пытками он признал, что замышлял поджечь Преображенское и в суматохе, под шумок, убить царицу Наталью Кирилловну, но обвинения в подготовке покушения на жизнь царя отрицал. После пяти дней допросов и истязаний его публично казнили с двумя сообщниками, трех других высекли кнутами, подрезали им языки и выслали в Сибирь.

События принимали необратимый характер, спасая свои жизни, сподвижники правительницы покинули ее. Стрельцы в массовом порядке перешли на сторону Петра. Василий Голицын явился в Троицу с повинной. Жизнь фаворита Софьи висела на волоске – Шакловитый дал показания и против него. Благодаря хлопотам двоюродного брата Бориса низложенный фаворит отделался ссылкой. Софья по приказанию царя удалилась в Новодевичий монастырь.

Два месяца спустя после панического бегства из Преображенского Петр торжественно вступил в Москву. Остававшиеся до последнего часа верными Софьи стрельцы в знак покорности и уповая на милость государя, легли вдоль дороги на плахи с воткнутыми топорами. Петр великодушно простил их.

В Кремле его встречал брат Иван, который все это время сохранял нейтралитет. Два царя обнялись. Толпа ликовала и плакала от умиления. Петр всегда очень тепло относился к больному старшему брату.

Глава 2

Молодость царя

Петр стал полновластным царем, но власть его не интересовала. Всеми государственными делами он предоставил заниматься ближнему окружению своей матери – Льву Нарышкину, Борису Голицыну, Тихону Стрешневу, а сам вернулся к прежним увлечениям, к которым добавилась страсть к фейерверкам. Ее вдохновителем стал полковник Патрик Гордон, хорошо знакомый с пиротехникой.

Гордон был старше Петра на тридцать восемь лет, что не помешало его близкому сближению с молодым царем сразу после падения Софьи. Шотландский наемник, он юношей покинул свою родину, многие годы продавал свои услуги немцам, шведам, полякам, пока тридцать лет назад не осел в России. Такой опытный воин заинтересовал Петра, царь нуждался в подобном наставнике – его потехи выходили на новый, более высокий, уровень. Специально для Петра Гордон устроил маневры своего Бутырского полка, вымуштрованного по передовым канонам западной военной науки. Особенно царь восхитился действиями гренадерской роты[9], впервые созданной Гордоном в русской армии.

Шотландец занялся военным образованием царя. Петр брал у него книги по артиллерии, фортификации, истории и географии, занимался с шотландцем опытами по созданию гранат[10], совершенствовался в стрельбе из пушек. Гордон обладал не только глубокими познаниями в военном деле, это был многосторонне образованный человек европейского типа. Он вел обширную переписку с зарубежными корреспондентами и был в курсе всех важных политических новостей Западной Европы, выписывал из Англии газеты, книги, карты, инструменты, оружие, научные издания Королевского Общества[11].

18 февраля 1690 года царица Евдокия родила сына Алексея. На радостях Петр приказал палить из пушек, что было совершенно новым проявлением торжеств, переполошил всю Москву.

По случаю всенародного праздника царь пригласил Гордона в Кремль к торжественному столу. Патриарх Иоаким решительно воспротивился этому, выговорил царю, что негоже иностранцам-еретикам присутствовать при дворе в подобных случаях. Авторитет патриарха был настолько высоким, что Петр не осмелился ослушаться, но на следующий день нанес визит оскорбленному Гордону, обедал с ним за городом и дружески беседовал на обратном пути.

Столицу захлестнули нескончаемые праздники. Застолья и гулянки сопровождались самыми крайними проявлениями ликования русской души – дебошами, драками, насилием, погромами лавок и поголовным бездельем. Пир горой продолжался целый месяц – вплоть до смерти патриарха.

Иоаким завещал русским царям не сближаться с иноверцами, не назначать их на высшие должности, запретить строительство католических и протестантских церквей в Немецкой слободе, снести уже возведенные, ввести смертную казнь для тех, кто склоняет православных христиан к другой вере. Однако Петр был уже достаточно взрослым, чтобы слепо следовать призывам покойного патриарха, его властно влекло к знаниям, которые он мог получить только от иностранцев.

Молодой царь предложил выбрать новым патриархом псковского митрополита Маркелла, отличавшегося либерализмом и широтой взглядов, который много путешествовал, знал латынь, французский и итальянский языки. Наталья Кирилловна и большинство сановников церкви высказались в пользу казанского митрополита Адриана, аргументируя свой выбор тем, что Маркелл владел «варварскими» наречиями, имел бороду недостаточной длины, его кучер сидел на козлах, а не на лошади, как полагается. Петр уступил. Ему хотелось как можно быстрее покончить с избранием нового патриарха и вернуться к прежнему образу жизни.

Полученные от Гордона передовые военные знания он жаждал отработать на практике. Начались регулярные учения максимально приближенные к боевым действиям, с применением всех видов оружия. Сражения проходили настолько ожесточенно, что не обходились без раненых и убитых. Самому Петру однажды сильно обожгло лицо порохом, Гордон был ранен в ногу.

Марсовые «потехи» сменялись нептуновыми. 1 мая 1691 года царь спустил на воду Переславского озера первый построенный корабль – небольшую яхту. Потом со стапелей сошло еще несколько малых судов. С этой флотилии началась морская слава России.

Отдыхать от трудов Петр предпочитал в Немецкой слободе. Это был совершенно отличный от патриархальной Москвы мир, в который ввел молодого царя Патрик Гордон.

Располагавшаяся на реке Яузе, всего в двух верстах от Преображенского, Немецкая слобода представляла собой небольшой западноевропейский городок с прямыми улицами, опрятными, увитыми плющом, кирпичными домами, зелеными аллеями, цветочными клумбами и даже фонтанами – невиданная роскошь по тем временам. Везде царили чистота и образцовый порядок. Контраст с хаотично застроенной деревянной Москвой, пыльной и захламленной, со смердящими сточными канавами, домашними животными, разгуливающими по улицам, – был разительный. Уютные жилища иностранцы обставляли красивой удобной мебелью – штофными креслами, изящными стульями, круглыми столиками на одной ножке, стены украшали зеркала, картины и гравюры, когда как в домах московских обывателей царила убогая простота – скамьи вдоль длинных грубых столов, массивные сундуки по углам и древние закопченные образа.

В Немецкой слободе обитали люди самые разные – от авантюристов и искателей приключений до изгнанных с родины политических эмигрантов и жертв религиозной нетерпимости. Все они приехали в Россию искать лучшей доли. Немцы, голландцы, ливонцы, шведы, швейцарцы, англичане, испанцы, французы, итальянцы… Разные по рождению, языку и вере, они проявляли удивительную лояльность к друг другу, были в Москве лучшими врачами, инженерами, художниками, учителями, негоциантами, ювелирами, офицерами… В слободе иностранцы возвели свои церкви и школы, ставили спектакли, читали романы, музицировали на клавесинах, проводили балы и маскарады, для которых дамы выписывали изысканные туалеты из Лондона, Берлина и Амстердама. В России же общественная жизнь ограничивалась посещением православных храмов и кулачными боями стенка на стенку, общеобразовательных школ вообще не существовало. Связь иностранцев с Европой никогда не прерывалась, они внимательно следили за событиями на родине, большинство из них надеялось рано или поздно вернуться домой.

Но не чистые улицы и цветочные клумбы главным образом влекли сюда Петра – здесь проживало много блестяще образованных людей, доброжелательных, обходительных, легких и интересных в общении. Через Патрика Гордона царь близко познакомился со швейцарцем Францем Лефортом, который стал его самым близким и задушевным другом.

Лефорт оставил отчий дом, когда ему было пятнадцать лет. Учился коммерции во Франции, но мечтал о военной службе, которую начал в Голландии под знаменами Вильгельма III Оранского, отличился в сражениях с французами, не раз рисковал жизнью. Когда война закончилась, Лефорт решил продолжить карьеру в далекой Московии.

Высокий, сильный и красивый, прекрасный наездник, фехтовальщик и стрелок, в том числе из лука, швейцарец привлек внимание Петра не столько знаниями и образованностью, сколько своей личностью. Живой, остроумный, находчивый, открытый, добродушный и жизнерадостный, Лефорт отличался редким обаянием. Замечательный рассказчик и страстный поклонник слабого пола, он более всего ценил в жизни удовольствия, был душою компании, говорил на шести языках, щеголял изысканными манерами и французскими нарядами. Под влиянием нового друга царь заказал себе иноземное платье, парик и шпагу на шитой золотом перевязи, но осмеливался облачаться в «басурманскую» одежду только в Немецкой слободе.

Бывая в доме Лефорта, Петр обратил внимание на слугу швейцарца – Алексашку. Шустрый, исполнительный и сметливый, предугадывающий все желания высокого гостя, он так понравился царю, что Петр взял его к себе на службу денщиком, из которого впоследствии вырос Светлейший князь, герцог, адмирал и фельдмаршал империи Александр Данилович Меншиков.

Лефорт обладал большим талантом устраивать веселые застолья, научил молодого царя пить и курить. Иногда пирушки длились по несколько дней без перерыва, многочисленные гости напивались до упаду, но сам Лефорт всегда оставался на ногах, сохранял здравый рассудок вне зависимости от объема употребленного вина, чем приводил Петра в полное восхищение. На праздники с музыкой, танцами и играми приглашались местные дамы. В отличие от русских женщин, обреченных жить затворницами в теремах за прялкой, скромных, стыдливых, забитых и набожных, иностранки пользовались в достаточной степени независимостью, широтой взглядов, были неплохо образованы, читали романы, музицировали, танцевали с кавалерами, умели вести легкую и непринужденную беседу. Некоторые из них славились небывалой для Москвы свободой нравов, что придавало процессу особую интригу. Русский царь выучился очень понравившемуся ему старинному немецкому танцу «Гросфатер».

На одном из таких праздников Лефорт познакомил Петра с Анной Монс, дочерью виноторговца. Обворожительная немка, веселая, обходительная и желанная, пленила царя. Опыт царя по женской части ограничивался дворовыми девками и женой, к которым он никогда не испытывал ничего, кроме юношеского сексуального любопытства и в области высоких отношений оставался сущим младенцем. Натура страстная и увлекающаяся, Петр влюбился сразу, на полном скаку.

Как всякий настоящий мужчина, он не позволял себе увлекаться женщинами настолько, чтобы забыть о делах. Оставив возлюбленную, Петр начал готовиться к «морскому» походу. Он настолько был поглощен маневрами на Переславском озере, что откровенно пренебрегал своими представительскими функциями в Кремле. В Москве дожидался царской аудиенции персидский посол. Во избежание дипломатического скандала Лев Нарышкин и Борис Голицын лично прибыли на верфь уговаривать царя уважить высокого гостя своим вниманием. Узнав, что посол привез ему в подарок льва и львицу, Петр согласился – он всегда интересовался всем новым и необычным.

У молодого царя начал пробуждаться интерес к международным делам. Он стал внимательно следить за претензиями французского короля Людовика XIV на континентальное господство, против которого объединилась чуть ли не вся Европа. Когда английский флот одержал блестящую победу над французами у мыса Ла-Хог, русский царь праздновал это событие на Переславском озере залпом из пушек своей маленькой флотилии и в порыве воодушевления даже выразил желание принять участие в войне против Людовика на стороне англичан. Через голландского посла Келлера Петр начал переписку с бургомистром Амстердама Николасом Витсеном, в которой обсуждались перспективы развития торговли с Персией и Китаем. Рассказы Лефорта и Якова Долгорукого о богатой и процветающей Голландии производили глубокое впечатление на молодого царя, он очаровался этой удивительной страной, корабли которой бороздили все известные моря и океаны.

Петру становилось тесно на Переславском озере, юношеские забавы отходили в прошлое, ему неудержимо захотелось увидеть настоящее море и большие морские корабли, заглянуть за край горизонта…

Единственный российский морской порт того времени находился на берегу Белого моря – Архангельск. Путь от Москвы далекий и небезопасный. Молодой царь отправился просить у матери дозволения на поездку. Наталья Кирилловна долго упорствовала, но не смогла противостоять настойчивости ее ненаглядного Петруши, благословила в путь поневоле, но взяла с него слово, что не будет ходить по морю, а только посмотрит корабли.

Проводы царя продолжались в Немецкой слободе три дня и три ночи, завершились пушечной пальбой с красочным фейерверком, к которым Москва начала уже привыкать. 4 июля 1693 года царь в сопровождении ближайших друзей и отряда стрельцов отправился в свое первое далекое путешествие. Оно оказалось настоящим приключением и крупным событием в его жизни. До Вологды добрались на лошадях, далее двинулись на баркасах водным путем – по рекам Сухона и Северная Двина. 30 июля государя всея Руси Архангельск встретил пушечным салютом, чем весьма порадовал царя.

Хмурое Белое море потрясло Петра. Земля никогда не казалась ему такой огромной и мощной. Уходящая в неведомые дали необъятная водная стихия наполнила душу царя таким восторгом, какого он еще никогда не испытывал.

Петр с головой окунулся в суету портовой жизнь. С интересом осмотрел стоявшие на рейде английские, немецкие, голландские корабли, наблюдал за их разгрузкой и погрузкой, посетил конторы иностранных купцов, склады, таможню, расспрашивал о торговле. В Европе высоко ценились русские меха, икра, мачтовый лес, пенька, кожи, моржовая кость, мед, воск… Среди иноземных товаров ввозились ткани, металлы и металлические изделия, оружие, стеклянная утварь, краски, бумага, вино, фрукты, соль… Государь с удовольствием принимал приглашения иностранных капитанов отобедать на борту судна, играл с ними в кегли, подолгу беседовал о морских дорогах в Европу. Захаживал и в портовые кабаки, запросто подсаживался к матросам, чтобы отведать в веселой компании заморского вина. Огорчало одно: в единственном русском порту не было ни одного большого русского торгового корабля. В сравнении с иностранными судами поморские лодьи казались детской забавой.

Петр назначил своего друга Федора Апраксина воеводой Архангельска и поручил ему заложить на местной верфи торговый корабль. Еще одно судно царь заказал амстердамскому бургомистру Витсену – фрегат в полном боевом вооружении.

Когда нагруженные товарами купеческие корабли готовились выбирать якоря, Петр, невзирая на данное обещание матери, решил выйти в море с Тиммерманом на небольшой яхте, чтобы проводить их в далекий путь. Царь радовался качке и вольному ветру как ребенок. У границ Двинской губы пошла высокая волна, яхту крепко тряхнуло, стоявшего у штурвала царя окатило фонтаном холодной воды. С трудом Тиммерман убедил Петра повернуть обратно – дальше идти на таком малом судне было слишком опасно. Первое морское плавание, продолжавшееся шесть дней, произвело на царя неизгладимое впечатление – оно даже близко не могло сравниться с его потешными маневрами на Переславском озере. Море и флот стали его главной любовью и судьбой на всю жизнь. Осенью он прибыл в Москву с твердым намерением вернуться в Архангельск следующим летом.

В конце января 1694 года умерла Наталья Кирилловна. Царица угасла быстро, в течение пяти дней. Убитый горем Петр удалился в Преображенское и переживал свою боль в одиночестве, как будет делать всегда, чтобы окружающие не видели его слабость. Сын не присутствовал ни на отпевании, ни на похоронах матери, чем вызвал пересуды, непонимание и осуждение. На могилу Петр пришел спустя несколько дней, один оплакал нежно любимую матушку, после чего отправился в Немецкую слободу, где в кругу друзей быстро оправился от скорби. По своей природе царь не был способен долго предаваться бездействию, отчаянию и печали, что во многом повлияло в будущем как на его жизнь, так и на судьбу страны в целом.

В мае месяце Петр снова отправился в Архангельск, где на стапелях его дожидался построенный Апраксиным корабль «Святой Павел». Царь собственноручно подрубил опоры и под гром пушек спустил его на воду. Петру не терпелось снова выйти в море. На яхте, которую опробовал в прошлом году с Тиммерманом, он отплыл к Соловецким островам.

В пути налетел шторм. Небо распарывали гром и молнии, ливень лил сплошной стеной. Яхта трещала по всем швам, зарывалась носом в бушующее море по самую макушку. Высокие свинцовые волны грозили раздавить кораблик. Крушение казалось неизбежным, мужественно готовясь к смерти, царь и его спутники причастились святых тайн из рук сопровождавшего экспедицию двинского архиепископа Афанасия. Положение спас находившийся на борту поморский кормчий Антип Тимофеев, который умело и хладнокровно довел яхту до Летнего берега и укрыл ее в Унской бухте. По случаю счастливого избавления от гибели Петр собственноручно изготовил деревянный крест и водрузил его на том месте, где ступил на спасительный берег. Вернувшись в Архангельск, царь щедро наградил Антипа Тимофеева.

21 июля на горизонте показались долгожданные паруса заказанного в Голландии фрегата «Святое пророчество». В порту грянули салютом орудия, ударили колокола по всему городу. Петр ликовал, никогда еще он так не радовался ни одному событию в своей жизни. Настоящий военный корабль! Сорок четыре пушки с полным боевым комплектом, прекрасно меблированные каюты, серебряная посуда в офицерской столовой, запас первоклассного продовольствия и бочки французского вина в трюмах. Словно мальчишка царь детально исследовал корабль, дотошно расспрашивал голландских моряков о назначении всех составных частей такелажа, учился лазить по вантам и мачтам, часами просиживал в капитанской каюте над картами и лоциями… На грот-мачте фрегата был впервые поднят русский трехцветный флаг (вариация флага Голландии), который до сих пор является государственным символом России.

Отметив знаменательное событие грандиозным пиром, Петр совершил на новых кораблях еще одно путешествие – до мыса Святой нос на Кольском полуострове, разделяющим моря Белое и Баренцево. В плавании суда садились на мель, теряли ориентировку – команда царя была еще слишком неопытна, но все закончилось благополучно. Насладившись в полной мере опасными приключениями в настоящем морском походе, Петр вернулся в Москву, где приступил к подготовке масштабных маневров на суше.

В конце сентября 1694 года в районе деревни Кожухово начались военные учения, в которых приняли участие двадцать тысяч человек, разделенных на две «армии». Одна штурмовала крепость, другая ее защищала. Использовались все приемы войны – форсирование реки, подкопы, минирование, возведение редутов, преодоление рва, вылазка осажденных, отработка слаженных взаимодействий различных подразделений в бою. Под развернутыми знаменами, грохот пушечных орудий, разрывы гранат, залповые выстрелы, звуки труб и барабанов царь со шпагой наперевес первым бросался в атаку. Осада крепости продолжалась три недели. Когда она пала, потери с обеих сторон составили двадцать четыре человек убитыми и пятьдесят тяжело раненными. Полученные в рукопашных схватках колотые раны никто и не считал. Взятых в плен защитников крепости продержали связанными всю ночь, после чего освободили и пригласили к накрытому столу, за которым царь праздновал викторию.

Крепла дружба Петра с Лефортом, принимавшего самое активное участие во всех делах царя. Государь выделил немалые средства на расширение и отделку его дома в Немецкой слободе, который превратился в роскошный дворец. Особенным великолепием отличался огромный зал с дорогой мебелью, скульптурами, зеркалами и картинами, украшенный персидскими коврами и китайским шелком. Здесь в непринужденной обстановке устраивались шикарные приемы, пиры и танцы до утра. Дом окружал парк со зверинцем, у ворот круглосуточно дежурила охрана.

Петру шел двадцать второй год, потехи уходили в прошлое. Молодой царь мечтал о создании флота и развитии морской торговли. Архангельск мало подходил для этой цели: семь месяцев в году Белое море было сковано льдами, порт находился слишком далеко от экономических центров страны, долгий путь от него в Западную Европу пролегал через суровые северные моря. Каспийское море не имеет выхода в мировой океан. Балтийское контролировалась Швецией, а Черное море являлось внутренним бассейном Османской империи. Чтобы получить к ним доступ, существовал только один способ – война.

По Кардисскому договору Россия находилась со Швецией в состоянии «вечного мира» с 1661 года. На южном направлении была более удобная ситуация для осуществления амбициозных планов царя: в 1686 году Москва присоединилась к Священной лиге[12], направленной против Османской империи. Союзники России ожидали от Москвы возобновления боевых действий, которые прекратились с падением правительства Софьи. Петр начал готовиться к войне с Турцией за выход к южным морям – Азовскому и Черному.

Летом 1695 года русский полки с донскими и запорожскими казаками атаковали турецкие укрепления в низовьях Дона и Днепра. Главной целью была крепость Азов, располагавшаяся в пятнадцати верстах от Азовского моря на левом берегу Дона. В случае захвата крепости царь планировал сделать ее опорным пунктом для создания флота и поставить под удар Крымское ханство – вассала Турции и давнего врага России.

Турецкая четырехугольная каменная крепость, окруженная высоким земляным валом и рвом с палисадами, имела восьмитысячный гарнизон, численность русской армии составляла тридцать тысяч человек. Петр находился в приподнятом боевом настроении, был самонадеян и не сомневался в успехе военной компании.

Осада Азова началась огнем батарей, которыми командовал сам царь. В крепости возникли пожары, но мощные каменные стены устояли. Петр созвал на военный совет своих генералов – Гордона, Лефорта и Автонома Головина. Каждый из них командовал отдельным корпусом, решения о ходе военной операции принимались коллегиально. Лефорт предложил взять крепость общим решительным штурмом. Гордон возражал: для этого сначала необходимо проломить стены, обеспечить войска штурмовыми лестницами. Царь, которому не терпелось одержать свою первую викторию, поддержал Лефорта. К тому же, не имея боевого опыта, он руководствовался личными симпатиями, а швейцарец был для него самым близким человеком.

Первым на штурм крепости пошел корпус Гордона. Решительным натиском ему удалось захватить вал, но Лефорт и Головин вовремя не поддержали этот успех. Быстрой ответной атакой турки отбросили Гордона, который понес большие потери.

Петр убедился, что без разрушения крепостных стен азовскую твердыню не взять. Военный совет принял решение прорыть подкоп и заложить под них мощные заряды пороха, что было выполнено крайне неудачно: пороховые камеры устроили недостаточно близко к стене, мощный взрыв не только не принес вреда крепости, но и унес десятки жизней русских солдат. Накануне Гордон убеждал царя, что подрыв окажется бесполезным, но тот опять принял сторону Лефорта, который обвинял шотландца в недостаточном желании овладеть крепостью. Соперничество, разногласия и возрастающая неприязнь между генералами вредили общему делу.

Осажденные совершали дерзкие вылазки, в одной из них янычары вырезали более сотни спавших в траншеях после обеда стрельцов, захватили и испортили много пушек. Стрельцы оказались плохими воинами: при контратаках противника не один раз спасались бегством, чем вызвали гнев государя. Похоже, что они годились только для дворцовых переворотов.

Измором взять Азов было невозможно: морем крепость получала для обороны все необходимое. Не имея флота, Петр не мог перерезать морские коммуникации турок и блокировать крепость со всех сторон. В сентябре начались затяжные дожди, траншеи превратились в трясину, русское воинство испытывало недостаток в продовольствии, особенно в соли – тыловая администрация по снабжению войск оказалась совершенно недееспособна, многие поставщики, получив деньги, пустились в бега.

Еще один подкоп принес те же плачевные результаты. Наконец, путем проб и ошибок в одном месте все же удалось обрушить стену. В пролом устремились преображенские батальоны и донские казаки, в крепости завязалась жестокая рукопашная схватка. Но и на этот раз не удалось развить успех: активность одних подразделений сочеталась с нерешительностью и пассивностью других. Штурм захлебнулся в крови. Крепкий турецкий орешек оказался не по зубам молодому царю.

Петр находился в самом мрачном расположении духа. После трехмесячной осады, он отдал приказ отступать к Черкасску. На марше через пустынные степи пришлось отбиваться от внезапных атак крымской кавалерии. Неожиданно наступила ранняя зима, пошел снег, ударили морозы. Солдаты страдали от голода и холода, гибли сотнями. Дорога от Черкасска до Москвы была усеяна трупами погибших в пути людей и лошадей на протяжении восьми сотен верст.

Неудачу под Азовом отчасти компенсировал успех войск под командованием боярина Бориса Петровича Шереметева, который вместе с запорожскими казаками гетмана Мазепы без особого труда захватил слабо защищенное устье Днепра на Черном море. Действия Шереметева и Мазепы носили отвлекающий характер от главной цели в войне с турками – Азова.

В эти тяжелые дни молодой царь впервые проявил удивительную стойкость духа, упорство и целеустремленность в достижении поставленной цели. Поход на Азов он воспринял не как поражение, а как урок, из которого надо сделать выводы о причинах неудачи, устранить их и снова взяться за дело с удвоенной энергией. Уже на пути в Москву Петр жил не прошлым, а будущим.

Хладнокровный анализ провала военной компании показал: крепость надо блокировать не только с суши, но и с моря; для продолжения войны необходимы грамотные военные инженеры, подрывники. И Петр немедленно развивает кипучую деятельность.

Двинский воевода Апраксин получает приказ царя доставить в Москву корабельных плотников, в том числе и иностранных, добром или силою. Дипломатам в Австрии и Бранденбурге (Пруссии) поручено востребовать специалистов по организации взрывных осадных работ; в Англии, Голландии и Венеции – моряков и мастеров по строительству кораблей. Во все уезды страны помчались гонцы с царским указом о мобилизации не только дворян, но и всех желающих, в том числе и холопов, которые, вступив в армию, получали свободу. В дремучих воронежских лесах тысячи местных крестьян начали валить строевой лес.

В конце января 1696 года умер царь Иван. Похоронив брата, Петр выехал в Воронеж, где на созданной в кратчайшие сроки верфи закипела работа по строительству флота. Сам царь с топором в руках трудился рядом со своими подданными в поте лица, не покладая рук. Основную часть флота строили по образцу заказанной в Голландии боевой галеры, которую волоком по льду рек и заснеженным дорогам доставили из Архангельска. Стояла лютая зима. От плохого питания, ужасных условий и непосильного труда согнанные на государеву стройку крестьяне умирали сотнями, на их место пригоняли других. Ради достижения поставленной цели Петр готов был к каким угодно жертвам, не жалел ни себя, ни людей.

Результаты кипучей деятельности молодого царя поразили современников: весной со стапелей верфи в воды Воронежа[13] сошли два фрегата, двадцать две галеры, четыре брандера и тысяча триста стругов[14]. Страна, которая никогда не имела флота, обрела его за одну зиму.

Все это время из Москвы в Воронеж прибывали пополненные старые и вновь сформированные полки. Численность нового войска составила сорок тысяч человек, к которому позже должны были присоединиться двадцать тысяч казаков и три тысячи калмыцкой кавалерии. Учитывая неудачный опыт коллегиального командования прошлой компании, все сухопутные силы Петр подчинил воеводе Алексею Семеновичу Шеину, Гордона назначил его помощником. Лефорт получил должность командующего флотом. О морском деле швейцарец имел весьма смутное представление, но других людей, преданных и хорошо подготовленных, у царя просто не было.

В мае 1696 года русские войска вновь подошли к Азову. Турки настолько были уверены, что надолго отбили у них охоту штурмовать крепость, что даже не засыпали окопы, вырытые ими в прошлом году. Татарская кавалерия пыталась помешать войскам занять прежние позиции, но была отброшена конным дворянским ополчением.

Вечером 19 мая под командой Петра и Лефорта девять галер в сопровождении сорока казачьих чаек[15] вышли в море на рекогносцировку. В виду стоявшей на рейде турецкой эскадры галеры сели на мель. Стащив суда на большую воду, Петр распорядился вернуться в устье Дона. При плохо укомплектованных и необученных командах своих кораблей Петр не решился на рискованное морское сражение с турками в совершенно незнакомых ему водах. Царь был мрачен и подавлен. Блокировать крепость с моря оказалось не так просто, как он себе это представлял.

Проблему решили запорожские казаки: ночью по собственной инициативе на своих легких судах они преодолели мели и внезапно атаковали турецкую эскадру. Один корабль сожгли, два захватили, остальные обратили в бегство. Петр воспрянул духом, немедленно приступил к полной блокаде Азова. Исследовав прибрежные воды, вывел флот в море, приказал построить два форта на обоих берегах устья реки.

Осталось взять крепость с суши. Необходимо было выработать стратегию осады, которая приведет к успеху. На военном совете стрельцы предложили легендарный способ, который киевский князь Владимир Великий применил в X веке при взятии Херсона: возвести земляной вал вровень с крепостью и, подсыпая его в ее сторону, довести до неприступных стен. Возможно, при отсутствии пушек в седые времена подобная идея была новаторской и эффективной, но с тех пор прошло семьсот лет… Тем не менее, военный совет план утвердил. Пятнадцать тысяч солдат с энтузиазмом принялись за работу. Их пыл даже не охладил прицельный огонь турецких крепостных пушек. Несмотря на потери, работы шли успешно.

Через три дня под Азов прибыли австрийские артиллеристы, минеры и военные инженеры во главе с бароном Эрнстом фон Боргсдорфом – крупным специалистом по взятию крепостей. Иноземцы подивились на развернувшиеся масштабные работы, грамотно установили на возведенной возвышенности батареи и ураганным сосредоточенным огнем разрушили угловой бастион крепости. Под прикрытием пушек на штурм бросились запорожские и донские казаки, действовавшие одинаково отважно как на море, так и на суше. Им удалось захватить часть вражеских укреплений и закрепиться на них.

14 июня на горизонте появился спешивший на помощь Азову турецкий флот в составе двадцати трех кораблей. Петр отдал приказ на галеры приготовиться к бою. На этот раз турки уклонились от сражения и ушли обратно в море. Надеясь, что они вернутся, гарнизон крепости продержался еще месяц – до тех пор, пока не закончились боеприпасы и продовольствие. Накануне назначенного на 22 июля штурма, комендант Азова начал переговоры о почетной капитуляции – сохранение жизни солдатам гарнизона, свободный выход из крепости с личным оружием и вещами. Петр принял условия. В качестве трофеев победителям достались сто тридцать шесть пушек.

С размахом отпраздновав свою первую военную победу, царь привлек иноземных инженеров к восстановлению и реконструкции Азова согласно новейшим достижениям фортификационной науки. Сам же занялся поиском более удобной гавани для базирования флота. Таковая оказалась у мыса Таган-Рог. Здесь царь задумал заложить крепость и город, надежно закрепиться на берегу моря, развивать флот и начать дальнейшую борьбу с Османской империей за выход в ближние и дальние моря. Для России конца XVII века – это были невиданные и грандиозные решения.

На пути в Москву Петр посетил Тулу. Согласно легенде, накануне второго азовского похода царь попросил тульского оружейного мастера Никиту Демидова починить немецкий пистолет, который ему очень нравился. Демидов не только выполнил просьбу государя, но и изготовил точную копию того пистолета. Восхищенный искусством мастера, Петр сделала ему государственный заказ на триста ружей по западному образцу. Даже если это исторический анекдот, то весьма типичный, ярко характеризующий методы царя привлечения к делу всех встречающихся на его пути талантливых людей, невзирая на их самое «подлое» происхождение. Как бы там ни было, но в Туле царь действительно посетил оружейные мастерские Демидова и велел выделить ему из казны пять тысяч рублей на развитие отечественного оружейного производства.

30 сентября 1696 года в Москве состоялось триумфальное шествие победоносных войск в духе античных традиций. Растянувшиеся на несколько верст полки входили в столицу через огромную арку, свод которой поддерживали статуи Геркулеса и Марса. Ее фронтон украшали барельеф с изображением сцен военной компании и картина на холсте с посаженным на цепь турецким султаном. Воевода Шеин, Гордон и Лефорт восседали при полном параде в роскошных экипажах, а сам Петр, держа в руках копье, скромно следовал за своими генералами в черном немецком платье и шляпе с белым пером. В честь героев Азова декламировались стихи и гремели пушечные залпы. Солдаты волокли по земле турецкие знамена. Колокольный звон смешивался с боем барабанов, гудели трубы и играли литавры. Москвичи наблюдала процессию молча и озадаченно – впервые военную победу московский царь отмечал не молебнами во главе с патриархом, а совершенно необычным светским праздником. Особенно толпу поражало то, что процессию возглавлял вальяжно расположившийся в царской карете Никита Зотов, пьяница и первый учитель малолетнего Петра. Царь сделал его патриархом шутовского собора, состоящего из наиболее доверенных и близких государю лиц, с которыми Петр обожал эпатировать публику и развлекаться совершенно непотребным и вызывающим для того времени образом. Праздник завершился в Немецкой слободе, где артиллерийским салютом были выбиты все окна.

Необычный образ царя настораживал народ. Многое в его поведении расценивалось как кощунство – возлюбил иноземцев, которые ели траву, называемую салатом, как скотина, бывая на их свадьбах, крестинах и похоронах государь посещал католические храмы и протестантские церкви – немыслимый поступок для православного царя. Все это в глазах набожного народа расценивалось как ересь. Государь отказался играть роль полубога на престоле, уклонялся от участия в православных праздниках, завел крепкую дружбу с Ивашкой Хмельницким[16], открыто блудил с немкой при законной жене, пародировал и высмеивал религиозные обряды. Вероятно, Петр отдавал себе отчет, что бросает вызов патриархальному обществу, но он привык с раннего детства следовать своей сущности и полагал, что неограниченная власть монарха дает ему на это полное право.

Пассивный ропот народа царя беспокоил меньше всего. Предстояли куда более важные задачи. Взятие Азова – только полдела, турки непременно попытаются вернуть крепость. Следовало не только отстоять завоеванные территории, но и начать борьбу за Керченский пролив, соединяющий Азовское море и Черное.

Сразу после триумфа Петр поставил в известность Боярскую думу в том, что намерен с османами «воевать морем», а поскольку казна не располагает для этого достаточными средствами, государь повелевает создать кумпанства – компании, которые будут заниматься строительством флота. В них объединялись помещики, церковь, горожане – в основном купцы. За уклонение от государева дела вотчина землевладельца отписывалась в казну. Кумпанства обязывались как финансировать царский проект, так и самостоятельно заниматься непосредственно строительством судов – нанимать работных людей, мастеров, валить и доставлять лес. Через полтора года на воду должно быть спущено пятьдесят два корабля. Царская семья бралась построить десять судов.

Но кто будет управлять флотом? Следующий указом Петр посылает в Европу для обучения морскому делу шестьдесят стольников[17], треть из которых носила княжеские титулы. Молодым отпрыскам самых знатных семей страны предстояло не только научиться «владеть судном» и по возвращении предъявить царю свидетельство о пригодности к службе, но и в обязательном порядке побывать в морском бою. Особая царская милость ждала тех, кто дополнительно освоит кораблестроение. За ослушание монаршей воли предусматривалось лишение всех прав, земель и имущества. Элита была в шоке. Поездка за границу рассматривалась в русском обществе чуть ли не как измена родине, считалось, что православный христианин, наделенный богом истинной верой, обладает для праведной и полноценной жизни всем необходимым, ему нет нужды общаться с иноверцами, тем более учиться у них бесовским знаниям, которые могут поколебать чистоту веры. Но противиться воле царя никто не посмел. Среди «студентов» оказался единственный доброволец – Петр Андреевич Толстой, будущий граф империи, которому на тот момент исполнилось пятьдесят два года. Бывший сторонник Милославских, пребывавший в опале, он горел желанием завоевать расположение государя.

Петру шел двадцать пятый год. В молодом царе проснулся энергичный государственный деятель. Указ следует за указом. Оперативно принимается решение о содержании в Азове постоянного пятитысячного гарнизона. На завоеванный берег с волжских городов переселяются три тысячи семей, двадцать тысяч солдат приступают к строительству нового порта – Таганрога. Молодой царь отчетливо сознавал: для продолжения успешной войны с Турцией, стране необходимы эффективные коммуникации для переброски, обеспечения флота и сухопутных войск. Такими дорогами могла стать сеть рек, если их соединить каналами. Тридцать пять тысяч крестьян были брошены на строительство Волго-Донского канала в районе наибольшего сближения двух рек – между притоком Волги Камышинкой и притоком Дона Иловлей[18]. Среди народа православного ходили толки: нельзя обращать потоки в одну сторону, если Бог уже обратил их в другую. Публичная критика царской воли пресекались кнутом и ссылкой.

Но все это было преамбулой к развернувшейся кипучей деятельности государя: истинное потрясение Боярская дума получила тогда, когда Петр объявил, что сам отправится в путешествие за границу дабы подать личный пример подданным в ученье и заручиться дополнительной поддержкой союзников в борьбе с «басурманскими ордами». Никогда еще московский православный государь не покидал пределов страны. Решение царя было настолько необычным, что не укладывалось в головах современников.

Глава 3

Свидание с Европой

Идея Великого посольства сложилась у Петра не только по официально заявленным причинам и под воздействием смутного понимания давно назревших в стране преобразований. Царем в немалой степени двигало острое любопытство. Он так много слышал о процветании западных стран, их разумном государственном устройстве и диковинных технических изобретениях, что непременно хотел все увидеть собственными глазами, особенно Голландию, в которую влюбился заочно по рассказам иностранцев. Готовилась не просто дипломатическая поездка с познавательной программой, а широкомасштабная акция по изучению зарубежного опыта и обретению передовых знаний, массовая вербовка на русскую службу морских офицеров, сделавших карьеру благодаря собственным талантам, «а не по иным причинам», корабельных мастеров, разных других специалистов, как военных так и гражданских, закупка оружия, материалов для производства вооружений, инструментов, навигационных приборов, судового оборудования, книг, карт, добротного сукна… Вместе с государем готовилось отправиться в путешествие двести пятьдесят человек.

Сборы за границу подходили к концу. Лефорт давал прощальный обед, когда к нему в дом явились два стрельца Стремянного полка и попросили о срочной встрече с царем по делу государственной важности. Петр безотлагательно принял их. Стрельцы сообщили государю, что полковник Иван Циклер плетет среди стрельцов против него заговор. Взбешенный Петр вызвал охрану, приказал немедленно арестовать злоумышленника, пытать и учинить следствие, в котором сам принял участие.

Циклер признал, что вел разговоры о покушении на царя с окольничим[19] Алексеем Соковниным и его зятем Федором Пушкиным, которые были крайне недовольны вводимыми государем новыми порядками, отправкой двух сыновей Соковнина на учебу за границу. Алексей Соковнин, старовер, родной брат знаменитой боярыни Морозовой, воспринял участь своих отпрысков на чужбине как явную погибель. Сам Циклер, переметнувшийся в лагерь Петра во время его противостояния с Софьей в 1689, больше руководствовался личными мотивами: рассчитывая на стремительную карьеру за измену Софье, полковник жестоко обманулся в своих ожиданиях, затаил злобу и обиду. Надеясь избежать смерти, он рассказал и о делах давно минувших дней. Во время правления Софьи Иван Милославский и сама царевна подбивали его и Федора Шакловитого «учинить над государем убийство». Всплыла тень умершего одиннадцать лет назад Ивана Милославского – самого ненавистного врага царя. В гневе Петр был страшен. Он лично разработал процедуру жуткой казни злоумышленников.

Царь приказал вырыть труп Ивана Милославского, доставить на запряженных свиньями санях в Преображенское и установить в открытом гробу под платформой возведенного эшафота. Циклера и Соковнина четвертовали, Пушкину и двум стрельцам-соучастникам просто отрубили головы. Кровь казненных стекала в гроб на истлевшее тело Милославского, объединяя врагов государя в бесчестии. Даже смерть не избавляла их от лютой ненависти и жестокой мести грозного царя. Отсеченные головы развесили на кольях, укрепленных в каменном столбе, порубленные тела сложили у его подножия. Источая тошнотворный запах, они пролежали там несколько месяцев. Подобные ужасающие картины служили красноречивым предупреждением всем противникам воли государя, а таковых было немало.

Потенциальную угрозу царю представляли занимающие влиятельные государственные посты многочисленные родственники его жены – Евдокии Лопухиной. Петр если и имел к ней какие-то чувства как к матери своего сына, всерьез увлекшись Анной Монс, окончательно растерял их. И без того редкие встречи царя и царицы давно прекратились. Евдокия, образцовый продукт затхлого русского терема, бесцветная, инертная и невежественная, была не в состоянии понять интересы и стремления супруга, совершенно не подходила ему – энергичному, порывистому, чувственному, страстному и увлекающимся всем новым. Ее обывательский кругозор и потребности ограничивались толкованием снов, бесконечными молитвами, душеспасительными беседами с блаженными, квашением капусты, выпечкой домашних пирогов, кашами, киселями… Между супругами не было ничего общего. Петр считал Евдокию невыносимо скучной и глупой, от общения с ней он не испытывал ничего, кроме раздражения.

Вероятно, еще перед отъездом за границу царь принял решение расстаться с женой и поручил Тихону Стрешневу склонить ее на добровольное пострижение в монахини – обычная практика того времени для разрыва неудачных браков. Чтобы обезопасить свой трон от возможных враждебных происков плодовитого клана Лопухиных и многих других недовольных его правлением, Петр удалил от двора родственников опостылевшей жены, сосредоточив на время своего отсутствия всю полноту власти в руках ближайших сподвижников, не раз доказавших ему абсолютную преданность – Льва Нарышкина, Тихона Стрешнева, Бориса Голицына, князя Петра Прозоровского и князя Федора Ромодановского, прямого потомка Рюрика. Ромодановский облекался небывалым титулом князя-кесаря и оставался в Кремле за самого царя. Как глава Преображенского приказа он исполнял функции службы безопасности и был весьма колоритной фигурой. «Собою видом как монстра, нравом злой тиран и пьян во все дни» Федор Ромодановский жил роскошным укладом византийского вельможи, его свита состояла их пятисот человек. Князь-кесарь почитал древние нравы и обычаи, слыл радушным и гостеприимным хозяином дома, содержал во дворе ручных медведей, один из которых подносил прибывшим гостям чарку крепкой перцовки. Того, кто отказывался от выпивки, медведь наотмашь бил лапой. Потомок Рюрика отличался крайней честностью, неподкупностью и беспощадностью к врагам государя. Сам Петр не раз упрекал своего злобного цепного пса в излишней жестокости.

В начале марта 1697 года Великое посольство отправилось в путь. Тысяча саней растянулась на две версты. Великими и Полномочными послами царь назначил Лефорта и двух опытных дипломатов – Федора Головина и Прокофия Возницына, сам же государь пожелал сохранять в путешествии инкогнито под именем урядника Петра Михайлова. Такое скромное положение позволяло царю избегать нелюбимые им официальные церемонии, предоставляло время и возможность для учебы, бόльшую свободу передвижения. В состав посольства входили 35 волонтеров, которые, как и царь, ехали в Европу постигать науку. В отличие от ранее отправленных за границу стольников, они имели более скромное происхождение, но превосходили их желанием учиться. Обоз состоял из богатой казны и солидных запасов продовольствия – муки, семги, икры, меда, водки… Несколько десятков саней было нагружено собольими мехами, предназначенными как для подарков, так и для продажи. Посольство сопровождали переводчики, священники, камергеры, врачи, ювелиры, повара, музыканты, пажи, шуты… Для охраны отобрали семьдесят самых высоких и статных солдат Преображенского полка.

Через месяц внушительный посольский кортеж достиг Риги, столицы шведской провинции Лифляндии[20]. Русским гостям оказали прием торжественный, но сдержанный. Шведский губернатор сказался больным и отказался встретиться с высокими послами. На Двине начался ледоход, Петру поневоле пришлось задержаться в городе. Чтобы не пребывать в безделье, он решил осмотреть Ригу. Особенно царя заинтересовала крепость и гавань порта. Петр бесцеремонно осматривал корабли, расспрашивал о численности гарнизона, пытался измерить городской вал и даже набросать чертеж крепости. Такое неприкрытое любопытство показалось шведским часовым весьма подозрительным, угрожая оружием, они принудили долговязого русского урядника удалиться. Царь расценил демарш караула как личное оскорбление. Хотя инкогнито государя внешне соблюдалось, однако с самого начала путешествия ни для кого не было секретом, кто скрывается под именем Петра Михайлова. Когда растаял снег и посольству пришлось менять сани на колесный транспорт, московитов «обидели» и рижские торговцы, ушлые и респектабельные. Воспользовавшись выгодной для себя ситуацией, они навязали совершенно грабительские условия коммерческой сделки.

Неприятные впечатления от Риги рассеялись в Курляндии[21]. Герцог Фридрих Казимир Кеттлер, приятель Лефорта по службе в Голландии, встретил московскую делегацию с распростертыми объятиями. В порту Либава (Лиепая) Петр впервые увидел Балтийское море. Выдавая себя за московского капера, царь обошел все кабаки, познакомился со шкиперами, щедро угощал вином шумные компании моряков. С одним из капитанов Петр Михайлов сошелся настолько близко, что отправился с волонтерами в Пруссию на его корабле, предоставив посольству догонять своего государя сухим путем.

Царь прибыл в Кенигсберг, опередив свое посольство на десять дней, и использовал выигранное время для прохождения артиллерийского курса под руководством главного инженера прусских крепостей подполковника фон Штернфельда, о чем тот засвидетельствовал в официальном документе: «Петр Михайлов в непродолжительное время, как в теории, так и в практике, поразительно для всех оказал такие успехи и приобрел такие знания, что везде за исправного, осторожного, благоискусного, мужественного и бесстрашного огнестрельного мастера и художника признаваем и почитаем быть может». Петр очень гордился полученным аттестатом и впредь считал артиллерию своей воинской специальностью.

Курфюрст герцогства Бранденбург Фридрих III принял русскую миссию с блеском. Кульминацией торжественной встречи стал полуторачасовой фейерверк, создавший в темном небе огнестрельным художеством двуглавого орла с тремя коронами и надпись: «Виват царь и великий князь Петр Алексеевич!».

На официальных приемах великие послы щеголяли в парчовых кафтанах, украшенных жемчугом и драгоценными камнями, пуговицами служили бриллианты. Рядом с ними пропахший порохом государь Московии в форме прусского артиллериста выглядел весьма экстравагантно, что не мешало герцогу оказывать ему царские знаки внимания и не замечать дикие выходки перебравшего венгерского вина высокого гостя. Однажды Петр с показавшегося ему не слишком расторопным церемониймейстера прусского двора сорвал парик и бросил его в угол. В другой раз чуть не довел до обморока придворную даму. Остановив ее громовым окриком: «Хальт!», небрежным движением руки подхватил на ладонь висевшие у нее на корсаже часы, глянул, который час и невозмутимо прошел мимо. Своеобразием и московским колоритом отличался и юмор русского царя. Когда ему рассказали о распространенной в Европе казни посредством колесования, Петр пожелал увидеть этот способ в действии. Однако, в Бранденбурге не оказалось на тот момент преступника, заслуживающего столь страшную кару. Царь удивился такой щепетильности и самым невинным образом предложил казнить кого-нибудь из своей свиты. Озадаченные и шокированные немцы так и не поняли, шутить изволил московский государь или говорил всерьез. Впрочем, биографы Петра I тоже не пришли к единому мнению. Слухи о неадекватном московском царе далекой варварской страны быстро распространялись по городу. Опасаясь за свою безопасность, обыватели в панике разбегались, когда он появлялся на улицах.

Терпимость Фридриха III по отношению к чудаковатому и сумасбродному гостю объяснялась политическими мотивами: курфюрст разрабатывал планы расширения своего герцогства за счет Швеции и Польши, в которых Москве отводилась роль главного союзника. Петр вел с Фридрихом пространные беседы на политические темы, но уклонялся от ответов на вопросы, интересовавшие курфюрста в первую очередь. И тому были причины.

С самого начала путешествия царь бдительно отслеживал ситуацию в Речи Посполитой[22], которая после смерти Яна Собеского готовилась выбрать нового короля. Претендентов на вакантную корону оказалось около десяти. Разгорелись нешуточные польские страсти, сторонники разных политических партий рубились в сейме на саблях. В итоге яростных дебатов осталось два кандидата – принц Конти, креатура французского короля Людовика XIV, и саксонский курфюрст Август Сильный, за которым стоял Император Священной Римской империи[23] Леопольд I. С приходом к власти в Польше ставленника Версаля Речь Посполитая могла выйти из Священной лиги – Франция в своей борьбе за европейскую гегемонию опиралась на Турцию. Выборы польского короля стали ареной, где пересеклись интересы многих стран. Петр решительно поддержал Августа Сильного, который обещал выполнять прежние обязательства Речи Посполитой. В письме к временному правителю Польши кардиналу Радзиевскому московский царь грозился «повредить вечный мир» с Польшей в случае избрания принца Конти и для подкрепления своих слов приказал сосредоточить на польской границе шестидесятитысячную русскую армию.

Поэтому, пока решался очень важный для Москвы польский вопрос, Петр не считал нужным связывать себя новыми военными союзами, которые в будущем могли оказаться не в интересах его страны, тем более портить отношения с могущественной Швецией из-за Бранденбурга. Но и отказываться от навязываемой Фридрихом III дружбы он тоже не мог: Россия крайне нуждалась в прусских специалистах, свободном проезде и обучении своих людей за рубежом. Несмотря на эксцентричность и отсутствие опыта в международных делах, царь нашел разумный и неординарный выход из сложной ситуации: соглашение о дружбе и торговле заключить на бумаге, а о военной помощи договориться на словах. Свое предложение Петр аргументировал тем, что единственной гарантией соблюдения международных соглашений, как устных, так и письменных, все равно служит лишь совесть государей, и только бог может судить их за нарушение договоров. Курфюрст понял, что большего не добьется и согласился. Как показало время, Петр поступил мудро: в скором времени на польский престол был избран Август Сильный.

Подарив Фридриху III на прощание крупный рубин, царь отбыл в порт Пиллау, чтобы отправиться в Голландию – страну своей мечты. Однако, увлекательное для Петра плавание пришлось прервать из-за появления в водах Балтики французских корсаров. Ему пришлось пристать к берегу и продолжить путешествие посуху. Несомненно, этот неприятный случай дал повод царю поразмышлять в пути о развитии российского военного флота.

Путешествие царя инкогнито не мешало распространяться слухам по всей Европе, кто на самом деле скрывается под именем Петра Михайлова. Проезжая герцогство Брауншвейг-Люнебург (Ганновер), Петр сделал остановку в деревне Коппенбрюгге. Царь расположился в простом крестьянском доме, куда к нему явился камергер ганноверского двора с приглашением на ужин в замок местного курфюрста. Петр, спешивший в Голландию, сначала наотрез отказался, но настойчивый и ловкий камергер сумел уговорить русского царя принять приглашение, пообещав, что ужин пройдет в узком семейном кругу сиятельных особ.

Инициатором встречи с московским царем была София-Шарлотта, дочь ганноверского курфюрста. Наслышанная о диких повадках московского государя, она умирала от любопытства и жаждала познакомиться с ним. Далекую и загадочную Россию немцы воспринимали все равно что Сиам или Абиссинию, варварскую страну за тридевять земель на краю света. София-Шарлотта имела репутацию весьма образованной дамы, покровительницы наук и искусства, была ученицей самого Лейбница[24]. На великосветском ужине присутствовала ее престарелая мать София Ганноверская – внучка английского короля Якова I и три ее сына, старший из которых через семнадцать лет станет английским королем Георгом I, основоположником ганноверской династии британских монархов. Встреча Петра с семьей ганноверского курфюрста могла остаться вне поля зрения историков, если б София-Шарлотта и ее мать не оставили в частных письмах беспристрастные впечатления о его внешности, манерах и интеллекте.

В сопровождении небольшой свиты, не привлекая внимания собравшейся у замка толпы зевак, царь прошел в замок через черный ход и был представлен хозяевам дома со всей учтивостью, полагавшейся его царскому сану. В первые минуты знакомства Петр показался им застенчивым, прикрывал лицо руками, вероятно, стесняясь своего тика на лице, но быстро освоился. «Царь высок ростом, статен, величав и хорош лицом, глаза полны огня и находятся в постоянном движении, как и все его члены; у него редкие волосы, маленькие усы, одет в костюм матроса из красного сукна, украшенного золотыми галунами, на ногах белые чулки и черные башмаки». Петра усадили за стол между женой и дочерью курфюрста. Завязалась беседа. «Царь отвечал всегда умно, к месту и с живостью, был догадлив, весел и остроумен. Мы скоро подружились и сидели за столом очень долго без всякой скуки и все не могли наговориться. Оказав нам честь своим присутствием, Его Величество сделало нам великое удовольствие, он совсем необыкновенный человек, добродушен и благороден сердцем, чувствителен к прелестям красоты при полном отсутствии малейшего желания специально нам понравиться».

Все присутствующие за столом пили превосходное рейнское вино по московскому обычаю – из больших бокалов, стоя и до дна. Когда в обеденный зал вошли придворные, чтобы убрать грязную посуду и сменить блюда, Петр каждого из них собственноручно угостил вином, как и итальянских музыкантов, услаждавших его слух во время приема. На вопрос нравится ли ему музыка, царь ответил утвердительно, но признался, что не питает к ней особенной любви, с самого детства имеет только одну страсть к мореплаванию, сам умеет строить корабли и с гордостью дал потрогать мозоли на своих руках. От пристального внимания Софии-Шарлотты не ускользнуло, что у московского государя грязные ногти, он не слишком опрятно ест, неуверенно пользуется вилкой и не имеет представления о назначении салфеток. «Жаль только, что он не получил хорошего воспитания, оно бы сделало его человеком совершенным, природа ни в чем не отказала ему», – заметила в конце отчета своему корреспонденту ганноверская мальвина.

Светский вечер продолжился танцами. Русские кавалеры приняли дамские корсеты из китового уса за ребра своих партнерш и громко обменивались удивленными замечаниями о жестких костях у немецких дам. София-Шарлотта просила царя показать ей русские танцы. Петр послал за своими музыкантами и во главе великих послов исполнил в танцевальном зале все, на что был способен. «Московские пляски» очень понравились дочери курфюрста, она нашла их лучше польских. «Русские очень подгуляли, но в веселье не забывали учтивости и строгой пристойности. Бал наш продолжался до четырех утра». На прощание царь подарил Софии-Шарлотте четыре соболиные шкуры и три отреза китайского шелка. Гости и хозяева расстались весьма довольные друг другом.

Добравшись до Рейна, Петр снова оставил Великое посольство, нанял несколько лодок и в сопровождении небольшой свиты спустился по реке и каналам до голландского городка Саардам (Заандам). Здесь располагалась судостроительная верфь корабельного мастера Линста Рогге, о ней царь слышал от голландцев еще в России. Прогуливаясь по набережной сразу после своего прибытия, Петр встретил старого знакомого – кузнеца Геррита Киста, трудившегося бок о бок с царем на воронежской верфи. Голландец был поражен невероятной встречей с русским царем в своем родном городе при столь необычных обстоятельствах. Они обнялись словно родные. Петр поселился в небольшом доме Киста, сняв каморку в спартанском духе. И предупредил кузнеца, чтобы никому не раскрывал его истинное лицо.

Купив на следующий день инструменты, царь нанялся работать на верфь мастера Рогге. Одетый в традиционную одежду голландского плотника – красная бархатная куртка, широкие парусиновые штаны и фетровая шляпа – он надеялся остаться неузнанным и научиться всему, чему хотел. Знание голландского языка в пределах морской терминологии избавляло его от постоянного присутствия переводчика на работе. Но не только корабли интересовали царя. В свободное от работы время он посещал местные производства – ветряные мельницы, маслобойни, ткацкие, канатные и парусиновые мануфактуры, лесопилки, кузницы, мастерские по изготовлению часов и навигационных приборов… На бумажной фабрике государь всея Руси взял в руки форму, зачерпнул из чана готовую массу сырья и с первого раза отлил совершенно образцовый лист бумаги. Везде он задавал самые разнообразные вопросы. Его редкая любознательность не уступала тонкой наблюдательности, феноменальной памяти и особому дару схватывать суть вещей на лету. Часто Петр спрашивал о том, что значительно превышало познания специалистов своего дела.

Не осталась в стороне его любопытства и частная жизнь граждан Саардама. Навещая родственников работающих в России голландцев, заглядывая с улицы в окна домов шокированных такой бесцеремонностью обывателей, Петр не мог не заметить насколько их бытовая культура выше, разнообразнее и богаче убогой российской жизни.

Царское инкогнито оставалось тайной недолго. Старый саардамский плотник получил письмо от сына из России, который сообщал, что в Голландию едет большое русское посольство во главе с самим государем, который намерен посетить Саардам. Поделиться любопытными новостями плотник отправился в пивную, где по вечерам встречался с друзьями. В письме содержались и характерные приметы московского царя: высокого роста, трясет головой, размахивает рукой, бородавка на правой щеке. Когда публичное чтение письма было закончено, отворилась дверь и в пивную ввалилась компания плотников с верфи господина Рогга, среди которых находился человек именно с такой внешностью. Завсегдатаи пивной замерли в немой сцене.

Сенсационный слух мгновенно распространился по городу, толпы людей собирались у верфи, чтобы посмотреть, как машет топором русский царь, не давали ему прохода на улицах. Однажды в раздражении от назойливого внимания Петр дал пощечину наиболее близко приблизившемуся к нему обывателю. Какой-то остряк выкрикнул из толпы: «Браво! Марцен пожалован в рыцари!». Кличка «рыцарь» приклеилась к битому царем Марцену пожизненно.

Положение царя в Саардаме стало невыносимым. Купив по случаю ялик, он собрал свои вещи и отбыл по реке Заан в Амстердам, до которого дошел под парусом за три часа. Развитая водная транспортная сеть Голландии восхищала Петра. Его прежние представления об этой стране значительно уступали тому, что он здесь узнал и увидел наяву.

В конце XVII века Голландия[25] находилась в зените своего расцвета. Золотой век страны обеспечила обширная мировая торговля и передовая промышленность. Громадный торговый флот Нидерландов насчитывал пятнадцать тысяч кораблей, превышал английский и французский вместе взятые в два раза. Амстердам стал центром делового мира, здесь возникли первые банки, страховые компании, фондовые биржи современного типа. В его порту одновременно находилось до двух тысяч кораблей, прибывших со всего света – от Америки до Японии. Богатство голландской купеческой элиты равнялось самым громким состояниям всей остальной Европы. В великой колониальной и промышленной империи процветали науки, искусство и республиканское правление.

В Амстердам Петр влюбился сразу и на всю жизнь. Архитектурная гармония устремленного в небо готического города покоилась на многочисленных каналах, прорезавших его совершенными линиями во всех направлениях. Многочисленные памятники и мосты, изящные арки, колоннады фасадов и скульптурный декор фронтонов роскошных особняков отражались в зеркальной водной глади, кратно усиливая визуальную красоту Северной Венеции.

Следом за царем в Амстердам прибыло и Великое посольство. Состоялось очное знакомство Петра и бургомистра Витсена, большого друга России, с которым царь уже давно состоял в переписке. Будучи одним из директоров голландской Ост-Индской компании Витсен оказал содействие в обучении корабельному делу русской бригады плотников. Чтобы познакомить ее со всем процессом строительства и оснастки корабля, руководство компании распорядилось заложить на своей верфи фрегат. Под руководством корабельного мастера Класа Поля царь и десять волонтеров немедленно приступили к работе на верфи.

Для жадного до наук Петра Голландия представляла собой обильную ниву знаний. Его интересовали самые разнообразные области. Но не отвлеченные научные теории, а те знания, которые можно применить с пользой в реальной жизни. Витсен, сам не чуждый науке человек, активно содействовал жажде познания царственного друга, познакомил его с местными учеными, исследователями, мастерами промышленных ремесел.

Петр изучал китобойный промысел, прошел мастер класс по архитектуре, математике, астрономии, рисованию, гравировке, механике, инженерному и типографскому делу. Под руководством Левенгука заглянул в тайны микробиологии с помощью изобретенного великим ученым микроскопа, прослушал курс лекций по медицине профессора Рёйса, знаменитый анатом Бургаве дал царю несколько уроков особо заинтересовавшей его хирургии – необычный «студент» хотел знать, как устроен человеческий организм, приникнуть в тайну назначения внутренних органов. Потому он пожелал принять участие во вскрытии трупов, что для русского человека было делом немыслимым, в России оно запрещалось под страхом смертной казни. Однажды присутствующим при этой сцене двум сопровождавшим Петра боярам стала дурно. Раздраженный слабостью духа своих спутников, царь заставил их кусать мертвое тело. Царь освоил несложные операции, особенную склонность проявил к удалению зубов. Он купил набор хирургических инструментов, которые всегда носил с собой. Считая себя превосходным практикующим врачом, с удовольствием применял полученные навыки при каждом удобном случае. С тех пор никто не мог противиться воле государя вылечить подданного, желает больной того или нет.

Посещал Петр музеи и театры. Он с интересом рассматривал древние монеты, оружие, скульптуры, живопись, редкие археологические находки. Только к сценическим постановкам царь отнесся прохладно: его не слишком интересовали развлечения, в которых он не мог принять самое активное участие.

Уже в то время, в возрасте двадцати пяти лет, Петр отличался удивительной работоспособностью и умением одновременно успешно решать комплекс самых разноплановых задач – характерная черта многих гениальных людей. Он не только интенсивно работал на верфи и осваивал «нанотехнологии», но, оставаясь в тени, полностью руководил деятельностью Великого посольства, работой по найму многочисленных специалистов на русскую службу, закупкой оружия, пристально следил за событиями в Европе и делами в России. Как раз в это время под Гаагой, в Рисвике, проходил конгресс, завершившийся мирным договором между Францией и Аугсбургской лигой[26]. Рисвикский мир свел на нет все усилия Великого посольства добиться военной помощи христианских стран в борьбе против Османской империи – союзницы Франции. Странам Аугсбургской лиги не имело никакого смысла снова ссориться с Людовиком XIV и его друзьями из-за России, которая находилась на периферии большой европейской политики.

Впрочем, провал дипломатической миссии Великого посольства не повлиял на дальнейшие развитие дружественных отношений между Россией и многими странами Европы. Вильгельм III Оранский, штатгальтер[27] Нидерландов и одновременно король Англии, подарил русскому царю великолепную яхту новейшей конструкции, сочетавшей изящество, скорость и комфорт, вооруженную двадцатью пушками. Петр был в восторге как от подарка, так и от короля, пылким поклонником которого являлся еще со времен морских потех на Переславском озере.

Радовали вести и из России: работы по строительству флота, гавани и крепостей на новых южных границах страны шли полным ходом, все попытки турок вернуть утраченные территории были успешно отбиты, юный шведский король Карл XII подарил триста пушек для вооружения будущих кораблей. Разъехавшиеся по всей Европе агенты Великого посольства завербовали на русскую службу семьсот иностранцев, в основном моряков. Среди нанятых капитанов и офицеров преобладали голландцы, низших чинов – датчане и шведы. Наиболее ценным приобретением оказался норвежец Корнелиус Крюйс – будущий первый командующий Балтийским флотом. Для перевооружения армии, оснащения и отделки кораблей было закуплено пятнадцать тысяч ружей новейшего типа со штыками, сотни пистолетов, пушки, картузная[28] бумага, морские навигационные приборы и оборудование, инструменты, парусина, якоря, ценные породы древесины, мрамор… Петр тщательно вникал во все детали сделок, особенно внимательно отслеживая цены и качество товаров.

В 1697 году случилась ранняя зима, морозы сковали каналы Амстердама, по которым голландцы с удовольствием катались на коньках. Царю понравилась эта забава, сочетавшая отдых, развлечение и физические нагрузки на свежем воздухе. Он сам встал на коньки, быстро освоил диковинную потеху и позже ввел ее в российский обиход с рационализаторской идеей – крепить полозья к подошвам, а не привязывать веревками к обуви.

В середине ноября на воду торжественно спустили фрегат, над которым более двух месяцев трудились царь и волонтеры. Среди них особенное усердие, сноровку и сообразительность проявил Александр Меншиков, чем заслужил похвалу Петра. Царь получил диплом и звание мастера искусства кораблестроения. Денщик государя приобретал все большее его доверие и расположение, становился наиболее ему близким человеком после Лефорта. Еще в процессе работы на верфи Петр понял, что голландские судостроители больше опираются в своей работе на традиции и практический опыт, строят корабли на глазок, без подробных чертежей и теоретических обоснований. С их помощью царю удалось стать хорошим корабельным плотником, но не инженером. Такой подход к делу его не устраивал: Россия не располагала большим количеством мастеров, как Голландия, чтобы за короткий срок построить большой флот подобным способом, требовался более совершенный и универсальный алгоритм решения насущной задачи.

Ключи к решению возникшей проблемы можно было приобрести в Англии: британская школа судостроения еще четверть века назад разработала самые передовые технологии с использованием математических расчетов в проектировании, детальных чертежей, строго регламентированных инструкций. Вильгельм III с готовностью откликнулся на просьбу царя продолжить образование в Англии, прислал за ним королевскую яхту в сопровождении трех линейных кораблей.

К берегам Туманного Альбиона Петр отправился в сопровождении двадцати семи человек. Великое посольство осталось в Голландии, в том числе и Лефорт, с которым царь трогательно простился на причале со слезами на глазах. Впрочем, в Англии фаворита государя с успехом заменил лорд Кармартен, приставленный к Петру Вильгельмом III, человек общительный и веселый, любитель джина и бренди, кутила и конструктор подаренной царю яхты.

Всю дорогу Петр провел на палубе, вконец утомив адмирала Митчелла бесконечными вопросами об устройстве линейного корабля – вершины инженерной мысли того времени. Охваченный восхищением, не в силах устоять на месте, царь полез на мачту, призывая адмирала последовать за ним. Митчелл, ссылаясь на свою дородную комплекцию, вежливо уклонился от столь высокой чести. Этот случай, как и многие другие причуды московского государя стали предметом шуток при английском дворе, породили ряд анекдотов, которые казались сдержанным и чопорным англичанам весьма забавными.

Лондон конца XVII века – бурно развивающийся крупнейший город мира, с населением в семьсот тысяч человек. Как и Амстердам – порт мирового значения. Не уступая Голландии в мировой торговле, Англия значительно превосходила ее в промышленном производстве. Знакомство с Британией Петр начал с осмотра роскошных дворцов и великолепных замков столицы, богатейших музеев, театров и библиотек, поразивших его количеством книг. Бегло ознакомившись с произведениями искусства, царь уделил более пристальное внимание предметам практическим и насущным – изучал работу Монетного двора, которым в то время заведовал великий Исаак Ньютон, и производство пушек в Вулвиче (Вулидже), королевском Арсенале. Несколько раз посетил обсерваторию в Гринвиче, Королевское общество и Оксфордский университет, где познакомился с выдающимися английскими учеными. Математика Эндрю Фарварсона государь лично завербовал на русскую службу, который впоследствии преподавал в Навигацкой школе и Морской академии. В мастерской Картье Петр так увлекся тайнами часовых механизмов, что несколько дней посвятил сборке и разборке часов. Британский парламент позабавил царя тем, что поданные короля во время заседаний говорили правду своему монарху, не опасаясь за свои головы, что соответствовало склонностям самого Петра: оставаясь полновластным самодержцем, он требовал того же от собственного окружения.

Большой интерес царь проявил к вопросам идеологии и устройству англиканской церкви, главой которой являлся сам король. Петр уже сталкивался с противодействием православной церкви своим замыслам. Английский опыт полного подчинения церкви государству в лице монарха казался ему привлекательной, здравой и полезной идеей. Царь неоднократно встречался и подолгу беседовал с епископом Солсберийским Бёрнетом, который так охарактеризовал русского царя: «Это человек весьма горячего нрава, склонный к вспышкам гнева, страстный, жестокий и грубый. Он еще более возбуждает свою горячность пристрастием к водке, которую сам приготовляет с необычайным знанием дела. В нем нет недостатка в способностях; он даже обладает более обширными сведениями, нежели можно ожидать при его недостаточном воспитании и варварском образовании. Особую наклонность он имеет к механическим работам; природа скорее создала его для деятельности корабельного плотника, чем для управления великим государством. Главным его развлечением было строительство собственными руками и составление корабельных моделей. Я не мог не удивляться глубине Божественного промысла, который вверил такому свирепому и неуравновешенному человеку неограниченную власть над весьма значительной частью мира. Он или погибнет или станет великим человеком». Этот образ настолько не укладывался в традиционные английские представления о сущности и назначении разумного человека, что епископ считал русского царя почти сумасшедшим.

В вопросах религии Петр больше всего ценил основополагающие нравственные принципы христианства. Оставаясь искренне верующим человеком, он не мог не видеть, как учение Христа цинично попирается церковными институтами, будь то православная, католическая или англиканская церковь. Критично настроенный к бросающейся в глаза демонстрации церковного богатства, пышных, но бессмысленных, на его взгляд, обрядов, Петр явно испытывал симпатии к немецкому протестантизму, отвергающей при богослужении излишнюю роскошь, пропагандирующей простоту и доступность общения с богом, сводящего роль священника к статисту. В этом отношении царя заинтересовала возникшая в Англии в середине XVII века христианская секта квакеров, отвергавшая церковность и обряды, проповедовавшая веротерпимость, миролюбие, всеобщее братство и нравственное совершенство человека. Петр посещал их молитвенные собрания и встречался с одним из крупных идеологов и организаторов движения – Уильямом Пенном, основателем квакерских поселений в Северной Америке[29].

Царь везде успевал – учился, познавал, наносил визиты, бражничал, посещал боксерские поединки, предавался блуду, дивился на показанную ему гигантскую женщину, под горизонтально вытянутой рукой которой он прошел не сгибаясь, позировал известному художнику Готфриду Кнеллеру, ученику великого Рембрандта. По многочисленным свидетельствам современников портрет Петра работы Кнеллера является наиболее достоверным, который полностью совпадает с описанием внешности царя, сделанным в тоже время оперным певцом Филиппо Балатри: «Царь Петр Алексеевич был высокого роста, скорее худощавый, чем полный; волосы густые, короткие, темно-каштанового цвета, глаза большие, черные, с длинными ресницами, рот хорошей формы, но нижняя губа немного испорченная; выражение лица прекрасное, с первого взгляда внушающее уважение. При его большом росте ноги казались очень тонкими…».

После месячного пребывания в Лондоне, царь отправился в Дептфорт – крупнейший центр британского кораблестроения, где приступил к изучению научной теории морской архитектуры под руководством инспектора королевского флота Энтони Дина, который еще в 1666 году первым рассчитал осадку будущего корабля, чем вызвал немалое удивление современников. В Портсмуте Вильгельм III устроил для высокого гостя показательные военно-морские маневры самых мощных и крупных в то время линейных кораблей, вооруженных 80-100 пушками. Петр настолько восхитился слаженными действиями английских эскадр, что по легенде воскликнул: «Если б я не был русским царем, то хотел бы быть английским адмиралом!».

К концу английского вояжа казна Великого посольства оказалась на грани истощения, а впереди было еще запланировано путешествие в Вену и Венецию. Чтобы решить финансовый вопрос, лорд Кармартен, оказавшийся в дополнение к своим многочисленным достоинствам еще и оборотистым дельцом, предложил Петру продать ему монопольное право ввоза табака в Россию. Для царя это было не совсем простое щекотливое дело: курение на родине официально преследовалось не только законом, но и православной церковью. Незадолго до отъезда Великого посольства патриарх Адриан предал анафеме за торговлю «дьявольским зельем» купца, его детей и внуков. И все же Петр, взяв на себя договорные обязательства отменить все ограничения на торговлю табаком в России, заключил выгодную коммерческую сделку и получил двенадцать тысяч фунтов аванса. Полученные деньги позволили царю нанять еще сорок специалистов, в основном мастеров рудных дел, известного кораблестроителя Осипа Ная и инженера Джона Перри, возглавившего по прибытии в Россию строительство Волго-Донского канала. На карманные расходы Петр заработал пятьсот гиней[30], заключив пари с герцогом Лидсом на боксерский поединок между сильнейшим английским бойцом и рослым солдатом Семеновского полка, имевшим за широкими плечами богатый опыт традиционных в России кулачных побоищ стенка на стенку. В течение нескольких минут гвардеец порвал англичанина, как тузик грелку.

Петр был очень доволен своим пребыванием в Англии, считал, что, если б не выучился у англичан научной теории кораблестроения, навсегда остался бы только плотником. Во время прощального визита он преподнес английскому королю необработанный алмаз невиданных размеров[31].

Приятное впечатление от подарка испортил иск от владельца дома в Дептфорде к английскому правительству, арендовавшему жилище для проживания русского царя и его свиты. Разгромленный особняк словно пережил нашествие гуннов: дверь и окна были выбиты или сожжены, обои ободраны, картины изрешечены пулями, зеркала разбиты, паркетные доски выломаны, мебель изуродована, в полную негодность приведены ковры и постельные принадлежности, прилегающий сад вытоптан. Ущерб составил 350 фунтов. Хозяин дома полностью получил компенсацию, а русские гости репутацию варваров на многие годы. Вопрос принимал ли участие в «нашествии гуннов» сам русский царь история корректно умалчивает.

На пути в Вену Петр получил сведения, не оставляющие никаких сомнений в том, что Священная Римская империя и Венецианская Республика, его союзники в войне с Турцией, ведут с ней сепаратные переговоры о заключении мира. Политическая ситуация в Европе кардинально менялась: здоровье не имевшего наследников короля Испании Карла II стремительно ухудшалось. Одна его сестра была замужем за французским королем Людовиком XIV, другая – за австрийским императором Леопольдом I, и обе имели сыновей, которые могли претендовать на корону Испании. Некогда могущественная пиренейская держава находилась в упадке, но оставаясь крупнейшей колониальной империей, представляла собой лакомый кусок мирового пирога. По Европе бродил призрак войны за испанское наследство. Австрия стремилась как можно быстрее заключить мир с Османской империей, чтобы принять самое активное участие в судьбе испанской короны.

Все попытки Петра призвать союзника к выполнению прежних обязательств ни к чему не привели. Будучи наслышаны о неуравновешенном характере и экстравагантных манерах русского царя австрийцы опасались публичного скандала, но в Вене Петр проявил удивительную для себя выдержку и благоразумие, что, вероятно, стоило ему немалых душевных сил. Рушились его планы выхода в мировой океан через Черное море, перечеркивались Азовская победа и уже потраченные огромные ресурсы в подготовке к большой войне с Турцией. Справиться без сильных союзников с могущественной Османской империей, поддерживаемой Францией, Россия не имела шансов. В этой непростой ситуации, впервые столкнувшись с цинизмом и прагматизмом в политике, Петр, человек прямой и бескомпромиссный, сумел обуздать свое возмущение, демонстрировал на официальных венских приемах любезность и учтивость. Разум подсказывал ему, что ради будущего России следует смирить свою гордость и сохранить хорошие отношения с бывшими союзниками. Австрийцы в свою очередь постарались сделать пребывание в Вене русского царя как можно более приятным, специально для него устроили бал-маскарад в императорском дворце, на который Петр явился в костюме фрисландского[32] крестьянина.

После Вены Великое посольство намеревалось посетить Венецию, Рим и Париж, но полученное письмо от Ромодановского, в котором князь-кесарь сообщал о движущихся на Москву взбунтовавшихся стрелецких полках, заставила царя кардинально изменить планы. Депеша Ромодановского шла до Вены целый месяц, и Петр не знал, что произошло в России за это время. В плену самых дурных предчувствий он поспешил домой.

Налегке, в сопровождении десяти человек, Петр мчался в Москву днем и ночью, почти без отдыха, останавливался только для смены лошадей. На пятые сутки бешеной гонки уже в Польше под Краковом кортеж государя догнал курьер, доставивший новое послание из Москвы. В нем Ромодановский извещал о разгроме стрелецких полков и казни главных мятежников. Опасность миновала. Царь подумывал о возобновлении путешествия в Венецию, но все же принял окончательное решение возвращаться домой.

В местечке Рава[33] состоялась встреча и знакомство Петра с Августом II, во многом обязанного польской короной русскому царю. Примерно одного возраста, оба высокие и полные энергии, они сразу понравились друг другу и быстро нашли общий язык. Как личность Август Сильный в избытке обладал тем, чего лишен был Петр, но стремился это приобрести: совершенными светскими манерами, виртуозным обворожительным обхождением, искусством увлекательной беседы, богатой фантазией на изобретения удовольствий. Курфюрст саксонский и король польский имел репутацию повесы европейского масштаба, неистощимого в любовных интригах и утехах, по преданию стал отцом более трехсот внебрачных детей. Но как показало время, русский царь превосходил своего нового друга в куда более достойных качествах мужчины и государя.

Сближению двух монархов способствовали и политические цели, стоявшие перед их странами, как никогда еще в истории они совпадали по многим направлениям. Россия и Речь Посполитая стремились обезопасить свои границы на юге от набегов крымского хана и вернуть отторгнутые Швецией территории на севере, ранее им принадлежавшие. Много времени Петр и Август провели в конфиденциальных беседах, вероятно, обсуждая создание нового военного блока, направленного против Швеции. Окончательное решение смены политического вектора внешней политики двух стран во многом зависело от того, как будут развиваться события в западной Европе в связи с вопросом наследования испанской короны. Поэтому никаких скоропалительных официальных соглашений монархи подписывать не стали, скрепили заверения в дружбе устной клятвой и побратались, поменявшись платьем и шпагами.

Глава 4

Революция сверху

Свидание Петра с Европой окончательно убедило его в необходимости решительных и эффективных преобразований в России, которая отстала в своем развитии от передовых западных стран на несколько столетий.

Незадолго до того времени, когда в Европе началась эпоха Возрождения, над Русью пронесся смерч монгольского нашествия, надолго погрузив ее в сумрак варварской восточной деспотии. Расцвет науки, литературы и искусства совершенно не коснулся русской земли. Первые ростки новых веяний духовного развития на ней взошли только через двести лет, когда на обломках монгольской империи образовалось Московское царство. Однако, унаследованный от монголов деспотический характер государственного устройства мало способствовал культурному и научному прогрессу, а последовавшее после смерти Ивана Грозного Смутное время ввергло страну в хаос и анархию. Мощное патриотическое движение народа и воцарение династии Романовых спасло Московию от полного распада и расчленения между соседними государствами. Но уцелевшая в исторических катаклизмах и возродившаяся Россия слишком долго приходила в себя, замкнулась на самосозерцании. Этому способствовали как впитанный от монголов восточный менталитет, так и византийское влияние православной церкви, семьсот лет придерживающейся неизменных средневековых канонов в области веры, нравственности, духовного и интеллектуального развития, отвергая более успешный западный опыт из-за крайней враждебности к иным религиозным концессиям. За все время полного господства православия над душами восточных славян на Руси не появился ни один ученый, полностью отсутствовала считавшаяся греховным система светского образования, искусство замерло в рамках средневековой иконографии, литература за редким исключением ограничивалась жанрами летописи и жития святых. Огромная страна пребывала в глубокой религиозной спячке в то время, когда в западных странах жили и творили Кеплер, Декарт, Галилей, Паскаль, Ньютон, Мольер, Шекспир, Сервантес, Рубенс, Рембрандт, Веласкес, Эль Греко и многие другие великие ученые, мыслители, художники и писатели, чьи имена вписаны золотыми буквами в историю цивилизации.

Необходимость преобразований затхлых форм жизни ощущалась задолго до Петра I. Государи Борис Годунов, Алексей Тишайший и его сын Федор, глава правительства Софьи Василий Голицын пытались делать робкие попытки сближения с западным миром, но всем им не хватало последовательности и решительности. А западный мир двигался по пути прогресса все более ускоренными темпами. Россия рисковала безнадежно отстать от него в своем развитии, дойти до полного упадка и гибели по византийскому сценарию, утратить обширные территории подобно закостеневшей в религиозном фанатизме Испании, оказаться на века под колониальным давлением, как Китай и Индия или вовсе превратиться в Монголию на краю цивилизованного мира. Спасти и сохранить страну могла только ускоренная силовая модернизация, революция сверху.

Вечером 25 августа 1798 года Петр прибыл в Москву. Минуя Кремль, он первым делом направился в Немецкую слободу к Анне Монс. Вероятно, за полтора года разлуки царь очень соскучился по любимой женщине.

На следующий день в Преображенском Петр принимал приближенных бояр. Во время аудиенции он взял в руки ножницы, ухватил воеводу Шеина за бороду и обрезал ее под самый подбородок. Той же процедуре подверглись почти все присутствующие, включая князя-кесаря Ромодановского. Бояре испытали шок. С давних времен наличию бороды у православных христиан придавался глубокий религиозный смысл: если господь создал человека по образу и подобию своему, то изменение его является смертным грехом; как всевышний узнает своих любимых чад в день Страшного суда? Но никто не осмелился открыто противиться воле государя. Та же сцена повторилась через несколько дней на пиру у воеводы Шеина. Только на этот раз ножницами орудовал шут царя Яков Тургенев, под общий хохот государя и уже ранее лишившихся бород бояр. Данная акция стала первым решительным шагом Петра против многочисленных религиозных предрассудков и суеверий, стоявших на пути прогресса. Не имея физической возможности собственноручно остричь весь народ, царь обнародовал указ, запрещающий носить бороды всем, кроме духовенства. Те, кто не пожелал бриться, облагались налогом.

Другой безотлагательной мерой Петр считал развод с женой. Все попытки Тихона Стрешнева уговорить Евдокию добровольно принять монашество потерпели неудачу, царица отвечала решительным отказом, проявляя упорство, которое никто от нее не ожидал. Ничто не действовало на царицу – ни посулы, ни угрозы. Через три дня после приезда царь лично навестил супругу и беседовал с ней четыре часа. Евдокия осталась непреклонна. Как и Петр в своем решении избавиться от нее. Даже заступничество за царицу патриарха Адриана не помогло. Месяц спустя Евдокию доставили в суздальский Покровский монастырь, который принял под свои своды новую монашку под именем Елены. Сына Алексея Петр отдал на воспитание своей родной сестре Наталье.

Но делом первостепенной важности царь считал мятеж стрелецких полков, подавленный в его отсутствие. Он затребовал следственные документы по нему и тщательно изучил все детали бунта.

С приходом к власти Петра привольная и сытая жизнь стрельцов закончилась. После победы под Азовом их не отправили как обычно обратно в Москву по домам, к промыслам и торговым лавкам, а заставили нести нелегкую, полную лишений, гарнизонную службу на границах страны. Глухой ропот стрельцов подогревался слухами о гибели царя за границей, о боярских планах расправиться с царевичем Алексеем и Софьей, о намерениях иностранцев захватить власть и продать Россию еретикам. В расположенных на литовской границе четырех стрелецких полках зачинщики мятежа зачитывали письма[34] Софьи, в которых она призывала стрельцов идти на Москву, встать под стенами Новодевичьего монастыря и бить ей челом, просить взойти на царство.

Взбунтовавшиеся стрельцы в количестве более двух тысяч человек двинулись от литовской границы на Москву. Мятежники рассчитывали, что их поддержат другие стрелецкие полки, донские казаки и народ, в подавляющей своей массе недовольный своим царем. Весть о новом стрелецком бунте вызвала в столице панику, особенно среди зажиточной части ее жителей. Богатые люди в спешном порядке разъезжались со своим добром по деревням.

Навстречу мятежникам выступили войска под командованием воеводы Шеина и Патрика Гордона в количестве около четырех тысяч солдат, в составе которых находились Преображенский и Семеновский полки. Стрельцы и правительственные силы встретились на реке Истра. На предложение Гордона выдать зачинщиков, вернуться к месту службы и кончить дело миром бунтовщики ответили категоричным отказом. Началось сражение. После трех удачных пушечных залпов артиллеристов Гордона стрельцы разбежались, но в скором времени почти все были переловлены и взяты под стражу. Пятьдесят шесть наиболее активных мятежников повесили.

Петр оказался крайне недовольным поверхностным и небрежным розыском по делу бунтовщиков. Он полагал, что оно не выявило до конца целей мятежа и его истинных вдохновителей. На допросах никто из стрельцов не произнес имя Софьи, но царь не сомневался, что за очередным стрелецким бунтом стояли Милославские и опальная царевна. Главной ошибкой Шеина и Ромодановского Петр считал казнь на скорую руку зачинщиков мятежа, навсегда унесших тайные пружины восстания с собой в могилу. Кто теперь поручится, что корни очередной смуты не остались в земле и не дадут новые всходы? Может, выступление четырех стрелецких полков – это только начало масштабного восстания, которое может произойти в любой момент. Царь был очень взволнован. Он приказал немедленно доставить всех оставшихся в живых бунтовщиков в Преображенское и провести следствие заново, руководство которым возглавил лично.

Нередко в эти дни раздражение и взвинченность Петра выплескивались в необузданную ярость. На пиру во дворце Лефорта, в присутствии всей московской элиты и иностранных послов, царь, узнав, что воевода Шеин за взятки производил солдат в офицеры, выхватил шпагу и со всего маху ударил ею по столу прямо перед носом боярина. Все больше распаляясь, осыпая Шеина отборной бранью, государь размахивал шпагой и грозился истребить весь его полк и оторопевшего воеводу в первую очередь. Ромодановский, Зотов и Лефорт бросились успокаивать царя, но их вмешательство привело его в еще большую ярость. Зотов получил удар шпагой по голове, Лефорт по спине, Ромодановский чуть не лишился пальцев. Только Александру Меншикову удалось погасить ярость царя. Благо, Петр также быстро успокаивался, как и приходил в бешенство. Однако, подобные случаи взрывов царского гнева повторялись довольно часто. В другой раз под горячую руку попал сам Лефорт, которого царь могучим ударом уложил на пол и избил ногами, а Меншикову разбил в кровь нос за то, что танцуя, тот нарушил вводимый этикет – не снял шпагу.

Повторный «розыск» по делу стрельцов продолжался пять месяцев. Преображенское превратилось в огромную пыточную камеру, куда мятежников свозили, допрашивали и истязали партиями по несколько сот человек. Петр, не взирая на собственный царский сан, всегда принимал во всех своих начинаниях самое активное участие и не считал себя вправе устраняться от грязной работы. Как в этот раз, так и в будущем царь не оставался сторонним наблюдателем: не только проводил допросы, но и, добиваясь желаемых признаний обвиняемых в измене, пытал их самым жестоким образом – сек кнутом, жег каленым железом, медленно поджаривал на тлеющих углях. В ходе пристрастного следствия стрельцы сознались в умысле убить государя и его сподвижников, царевича Алексея, всех иностранцев, солдат гвардейских полков. Но о прямом соучастии Софьи в мятеже никто не произнес ни слова даже под самыми изуверскими пытками, что еще больше распаляло разбушевавшегося государя. Петр лично допросил Софью в Новодевичьем монастыре. К сестре, царской дочери, он не посмел применить пытки. Опальная царевна отвергла все обвинения брата в подстрекательстве стрельцов к бунту. На вопрос о письмах, которые зачитывались в мятежных полках от ее имени, она заявила, что впервые о них слышит, никаких посланий не писала и ничего о них не знает. Найти воззвания Софьи к стрельцам царским следователям не удалось. Серьезными уликами против нее розыск не располагал, поэтому она отделалась сравнительно легким наказанием: пострижением в монахини под именем Сусанны.

При вынесении приговоров Петр руководствовался правовыми нормами действовавшего на тот момент Соборного уложения, принятого его отцом в 1649 году. Закон предусматривал одинаковую меру наказания, как за умысел, так и за совершенное преступление; за намерение лишить жизни государя полагалась смертная казнь не только самим заговорщикам, но и всем лицам знавшим, но не сообщившим властям о подобных злых умыслах.

Москва готовилась к массовым казням. Патриарх Адриан, следуя древнему обычаю, явился в Преображенское с иконой Богородицы просить царя проявить милосердие к осужденным на смерть. Петр в раздражении велел главе православной церкви убираться восвояси и поставить икону Пресвятой Матери на место, которую он почитает не меньше патриарха; заявил ему, что, карая злодеев, совершает богоугодное дело, защищая от них свой народ.

30 сентября 1698 года вереница из сотни телег, в каждой из которых сидели по два обреченных на смерть стрельца с зажженными свечами в руках, двинулась из Преображенского в Москву. Дети, матери, жены осужденных бежали за жуткой процессией на всем пути с душераздирающим воем. Москва превратилась в огромный эшафот. В течение пяти месяцев бунтовщиков отправляли на убой партиями по несколько сот человек. В дополнение к установленным на площадях виселицам укрепили бревна в бойницах стен Белого города. Мятежников вешали, обезглавливали, четвертовали, колесовали[35]. Около двухсот из них повесили в саду Новодевичьего монастыря напротив окон Софьи. Петр собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам и заставил последовать своему примеру соратников. Сидя на лошади, он внимательно наблюдал процедуру казни, выражая неудовольствие, когда бояре орудовали топором без должной сноровки, увеличивая тем самым страдания жертв. В этом деле более остальных отличился Меншиков, казнивший двадцать человек с большим мастерством. Отказались от роли палача только Лефорт и полковник Преображенского полка Блюмберг, сославшись на то, что подобный метод не в обычаях их страны, подданными которой они являются. Всего было казнено более тысячи бунтовщиков. Пощадил Петр только несовершеннолетних стрельцов, которых высекли кнутом и отправили в ссылку. Груды трупов на площадях столицы оставались неубранными до весны, часть из них развезли по провинциальным городам в назидании всем противникам власти. Потом мятежников захоронили в общих могилах, увенчанных каменными столбами с перечнем преступлений казненных и их головами, насаженными на колья.

Петр решил окончательно покончить со стрельцами – рассадниками смуты, угрожавшей его власти и жизни на протяжении многих лет. Царь приказал расформировать шестнадцать московских полков, та же участь ожидала все остальные стрелецкие войска, но начавшаяся Северная война остановила процесс их полной ликвидации.

Распространенное представление о небывалой жестокости Петра I в отношении стрельцов относится к легенде, созданной в век просвещения и гуманизма. Беспристрастная и объективная оценка исторической личности требует анализа в контексте сопутствующего ей исторического времени. Примерять сложившуюся много позже систему гуманистических воззрений к людям далекого прошлого, живших при совершенно иных представлениях о морали и ценности человеческой жизни – путь заведомо ложный, искажающий историческую действительность. Обвинять Петра в пристрастии к изощренной жестокости равносильно тому, что предъявлять претензии к католикам в отсутствии толерантности по отношению к гугенотам в Варфоломеевскую ночь. Методы пыток, применявшиеся к стрельцам, существенно не отличались от тех, которые применялись в то же самое время в других европейских странах.

Придя к власти, Петр не стал преследовать стрельцов за мятеж 1682 года и простил за неповиновение царской воли во время борьбы с Софьей в 1689 году, что свидетельствует об отсутствии у царя чувства мести и особой ненависти к ним; как и чувства меры в массовых казнях: Алексей Тишайший, отец Петра, после подавления Медного бунта в 1663 году отправил на казнь семь тысяч человек. Масштабные репрессии против покушавшихся на устои государства были скорее нормой, нежели исключением.

На этот раз Петр проявил крутой нрав, исходя из государственных интересов: стрельцы стали угрозой не только царской власти, но и его планам по модернизации страны. Он не мог допустить противодействия пятой колонны крайне необходимым для страны кардинальным реформам. Массовая казнь стрельцов была не только справедливым наказанием опасных преступников в рамках закона XVII века, но и масштабной политической акцией, продемонстрировавшей твердую руку государя. Жестокость ради прогресса. В переломные моменты истории не бывает идеальных решений, революции не делаются в белых перчатках. Что касается непосредственного участия царя и его окружения в казнях, то, вероятно, Петр придавал этому тоже особенный смысл. Накануне реформ он как никогда нуждался в полной преданности своих сподвижников. Повязав их кровью, царь отрезал им путь к измене. Не в характере Петра было оставаться чистеньким, замарав кровью товарищей. С самого детства царь делил с ними все поровну – труды и забавы, тяготы и опасности войны. А теперь и пролитую кровь казненных мятежников. В этом отношении он не рассматривал свой царский сан как нечто особенное, ставящий его выше соратников, с которыми разделил свою жизнь.

Покончив со стрельцами, Петр продолжил преображать облик русского человека на европейский лад. Вслед за атакой на бороды царь произвел революцию в моде. На пиру у Лефорта он вновь вооружился ножницами и стал укорачивать на гостях длинные полы кафтанов и широкие рукава, объясняя свои действия тем, что подобная одежда неудобна, сковывает движения, препятствует активному образу жизни. Особенно нелепым и уродливым царь считал одеяние крестьянина – мешковатое и бесформенное. За отсутствием карманов, мужики носили бумаги в сапогах, а деньги во рту. Не меняющийся столетиями византийско-татарский стиль одежды олицетворял созерцательный, степенный, склонный к роскоши, неге и лени восток. Разворачивая страну лицом к западу, следовало заимствовать новые образцы платья, более пригодного к жизни деятельной и практичной. Царь полагал, что изменив свою наружность, русские быстрее преодолеют психологический барьер, веками разделявший их от европейцев. Одежда формирует не только внешний образ человека, но и влияет на внутренний мир – мысли, дух, чувства, взгляды, мотивацию и стремления, формирует стиль жизни, систему ценностей и эстетических представлений.

В первую очередь новая мода касалась городов, как мужчин, так и женщин. Разнообразные образцы немецких, французских, саксонских и венгерских костюмов были выставлены для ознакомления на всеобщее обозрение. Вместо дорогой материи – бархата, парчи и шелка – настоятельно рекомендовалось использовать более дешевое сукно. Для приобретения нового гардероба отводился определенный срок, после которого за ношение упраздненных азиатских кафтанов в общественных местах полагался штраф. В народе поползли слухи, что настоящий русский царь умер в странствиях за границей, а вернувшийся – подмененный, немец, антихрист. В сознании подавляющего большинства просто не укладывалось в голове, что православный государь мог так ненавидеть традиции русской старины. Но Петр меньше всего обращал внимание на глухой ропот снизу. Он тесно общался с представителями низших сословий с самого раннего детства и как никто другой из русской элиты хорошо знал простой русский народ, воспринимал его как ребенка, который не в состоянии понять смысл и значение предъявляемых ему требований, потому следует его научить всему необходимому даже против его воли.

Россия преображалась не только ликом людей, но и внутренним пульсом жизни. Одна за другой начались реформы, которые продолжались четверть века. Петр погрузился в кипучую, полную тяжких трудов и великих замыслов, деятельность. Властно вторгаясь во все сферы жизни страны, царь решительно сметал старые, не отвечающие вызовам времени порядки, вводил новые, ошибался, учился на ходу, терпел поражения, побеждал, но неустанно двигался вперед и тащил железной рукой за собой в будущее застоявшуюся в прошлом огромную неповоротливую страну.

Осенью 1698 года Петр посетил милые его сердцу воронежские верфи, где строился первый российский флот. Вооруженный полученными за границей глубокими знаниями, он не слишком высоко оценил качество строящихся кораблей: лес не просушен, из-за нехватки железного крепежа использовался деревянный; построенные на глазок, многие суда имели недостаточную остойчивость. Исправить все просчеты, которые возможно, царь поручил прибывшему в Россию Корнелиусу Крюйсу, совместно с ним спроектировал и заложил двухпалубный линейный корабль «Божье предвидение», рассчитанный на пятьдесят восемь пушек. В целом Петр остался доволен инспекцией, понимая, что новое дело не всегда сразу хорошо складывается.

Важной задачей государь считал сближение спесивых бояр и иностранцев, преодоление у русских людей предрассудков, считавших иноземцев невысокого происхождения людьми второго сорта, «окаянными и проклятыми». С этой целью по возвращении в Москву он устроил во дворце Лефорта бал, на который пригласил бояр и иностранцев вместе с женами. Петр, демонстрируя приобретенную в Европе некоторую галантность, встречал прибывающих боярынь на крыльце, усаживал всех гостей за один стол, делая вид, что не замечает смущение знатных особ, оказавшихся в сомнительном для них «басурманском» соседстве. После обеда начались обязательные для всех танцы. Подавая пример, царь пригласил на менуэт супругу одного из иностранных послов. Праздник затянулся до поздней ночи. Когда гости решили отправиться по домам, они пали жертвой своеобразного царского чувства юмора. Выход из дворца заблокировала охрана. Извещенный об этом Петр изобразил удивление, пошел справиться у стоявших на часах солдат. Те твердо отвечали, что у них приказ полковника никого не выпускать, даже царя. Петр пожал плечами, сказал, что ничего не может сделать – он всего лишь капитан артиллерии[36] и посоветовал всем подчиниться. Бал продолжался до утра. По задумке царя принудительно-продолжительные контакты русских и иностранцев – самое эффективное средство разрушить стену между ними.

Наряду с бытовыми реформами Петр запускает административные – введение гербовой бумаги, создание органов городского самоуправления (Ратуша), реорганизует Приказы, ограничивает сферу влияния Боярской думы. Отныне по всем важным вопросам царь принимает решения единолично и правит страной указами и распоряжениями, которых за время правления написал собственной рукой более шести тысяч. Суть неограниченной монаршей власти Петр сформулировал в свойственной ему остроумной и афористичной манере: «Царю закон не писан, он сам их пишет». И определил четкую форму законодательных актов: «Законы и указы надлежит писать явно, чтобы их не перетолковывать. Правды в людях мало, а коварства много. Под законы такие же подкопы чинят, как и под фортецию».

Первые его реформы были призваны повысить эффективность управления, ограничить власть воевод в городах, стимулировать развитие торговли и ремесел, повысить поступление налогов в казну. Заботы о делах государственных масштабов не мешали Петру решать и менее прозаические вопросы: чтобы уменьшить людские потери в ссорах и пьяных драках, под страхом кнута или ссылки царь запретил своим подданным носить при себе острые ножи. Другое новшество касалось похорон: покойника следовало хоронить на третий день, а не держать его в церкви неделю и более, как это нередко случалось в зимнее время; при погребении налагался запрет на плач, причитания и вопли, которые расценивались как отсутствие веры в бессмертие души.

В начале марта 1699 года царя постигло горе: умер Франц Лефорт. Несмотря на то, что Петр, взвинченный стрелецким делом, в последнее время поколачивал своего лучшего друга, швейцарец оставался для него самым дорогим человеком. Несмотря на свою легкомысленность, поверхностность и скромные таланты, именно Лефорт близко познакомил царя с миром прогресса и скорее всего был инициатором Великого посольства. Узнав о его смерти, царь в слезах воскликнул: «Нет больше моего друга! Он единственный был предан мне! На кого мне теперь положиться?». Лефорт расстроил свое здоровье пагубным пристрастием к горячительным напиткам. Современники поражались его выдающимся способностям в этом деле: употребив немалые объемы спиртного, он никогда не выглядел пьяным и не мучился похмельем, оставался веселым, разумным, энергичным и обаятельным. Выпив накануне кончины больше обыкновенного, швейцарец всю ночь катался на санях по ночной морозной Москве, сильно простудился и на следующий день слег. Силы быстро покидали его. Когда к умирающему Лефорту пришел пастырь с последним напутствием, тот бесцеремонно выпроводил его, велел слугам принести вина, позвать оркестр и тихо отошел в мир иной под звуки чарующей музыки.

Глубоко скорбящий царь организовал пышные похороны и сам возглавил траурную процессию. За ним ехал одетый во все черное всадник, с обнаженной шпагой в руке, направленной вниз. Сменяя друг друга, гроб несли двадцать восемь полковников. Далее, опустив головы, шли бояре, высокие сановники, послы, генералы. Военный оркестр играл траурную музыку. Шествие замыкали три полка. Над могилой Лефорта дали залповый салют сорок пушек. На поминках подвыпивший Петр, наблюдая безучастные и равнодушные его несчастью лица, вскипел: «Никто из вас не любил Лефорта! Кажется, вы довольны, что его больше нет!».

В конце осени царь понес новую утрату: ушел из жизни Патрик Гордон. Но долго печалиться потерей близких друзей и сподвижников было не в характере Петра. Жизнь продолжалась, многочисленные дела требовали пристального его внимания и усердия. Полным ходом шла работа по созданию союза между Данией, Пруссией, Саксонией и Россией против Швеции. Петр, не располагая достаточно мощными силами, чтобы в одиночку бороться с Османской империей за выход в Черное и Средиземное моря, окончательно решил перенести вектор экспансии на север с целью отвоевать у Швеции некогда принадлежавшие России берега Балтики. Но чтобы избежать войны на два фронта, сначала следовало заключить мир с Турцией.

К этому времени в Воронеже были завершены работы по созданию первого русского флота. В августе 1699 года его самые лучшие и мощные корабли вышли в Азовское море. Царь командовал сорокапушечным фрегатом. Все остальные капитанские должности занимали иностранцы. Адмиралом эскадры Петр назначил первого кавалера недавно учрежденного ордена Святого Андрея Первозванного Федора Головина, но фактическое руководство плаванием находилось в руках Крюйса и самого царя.

Русская эскадра подошла к турецкой крепости Керчь, известив о своем прибытии серией раскатистых приветственных залпов из всех орудий. Турки со смешанным чувством удивления и страха поинтересовались о цели визита военных кораблей. Головин объяснил, что эскадра под его командованием сопровождает русского полномочного посла в Константинополь для переговоров о заключении мира. Комендант крепости Гассан-паша категорически отказался пропустить русский флот в Черное море, предложил посольству добираться до турецкой столицы сушей. Начались долгие переговоры, пререкания сторон, завуалированные и явные угрозы. В конце концов, под глубоким впечатлением от наглядной демонстрации готового к сражению русского флота Гассан-паша согласился пропустить один корабль с послом на борту в сопровождении турецкого конвоя.

Вести переговоры в Царьграде Петр поручил главе Посольского приказа Емельяну Украинцеву, человеку рода незнатного, но ума завидного. Полномочный посол отбыл выполнять важную дипломатическую миссию на линейном корабле «Крепость» под командованием опытного голландского капитана Питера Памбурга.

В пути, поставив все паруса, «Крепость» оторвалась от сопровождавших ее турецких судов и вошла в гавань Константинополя в гордом одиночестве, с пушечной пальбою, вызвав своим неожиданным появлением еще большее изумление, чем вся эскадра под Керчью. Турки не могли поверить, что это русский корабль. Как он попал в Черное море? На его борт пожаловал сам султан. Украинцева засыпали вопросами много ли таких кораблей у царя Петра, каким образом он так быстро обзавелся флотом, какова цель визита полномочного посла… Начались официальные переговоры. Изнуренный длительной войной с европейскими странами, султан соглашался на мир с Россией при условии возвращения Османской империи всех отторгнутых у нее территорий. Но Украинцев получил четкие инструкции Петра отстаивать добытые с таким трудом результаты побед; более того, надлежало добиваться возвращения под контроль православной церкви Святых мест в Иерусалиме, предоставления русским кораблям свободы плавания по Черному морю, прекращения набегов на русские земли крымского хана и выплаты ему ежегодной дани – позорного атавизма монгольского владычества. Напрасно русский посол наделся на поддержку в отстаивании российских интересов со стороны дипломатических миссий христианских дружественных стран, в первую очередь Англии и Голландии: все они в преддверии войны за испанское наследство были заинтересованы втравить Османскую империю в затяжной военный конфликт с Россией, чтобы без помех со стороны Турции заняться пиренейским вопросом. В политике не существует друзей – только государственные интересы. Дипломатическая дуэль затягивалась…

В Константинополе ходили слухи, что русская эскадра прорвалась в Черное море через Керченский пролив, затаилась где-то под Синопом или Трапезундом и в случае провала переговоров намерена атаковать Царьград. Капитан Памбург, встретив в порту знакомых французских и голландских офицеров, пригласил их на борт «Крепости», устроил пирушку до утра. На рассвете разгулявшаяся компания начала палить из всех орудий. Город и дворец султана охватила паника: турки вообразили, что началось вторжение русского флота. Эта выходка едва не стоила Памбургу капитанской должности.

Проводив Емельяна Украинцева в Константинополь, Петр вернулся в Москву, где занялся формированием новых полков, развитием металлургии на Урале, созданием мануфактур и фабрик по производству пороха, сукна, парусов, канатов, кожи… Особенно остро стоял вопрос о немедленном создании собственного производства чугуна и железа, которые Россия до сих пор закупала в Швеции. Если с нею начнется война, то источник поступления металла для производства оружия в страну прекратится. В Амстердаме по заказу царя начали печататься русские книги светского содержания – по истории, арифметике, астрономии, навигации, военному искусству… Шла работа по устройству типографии в Москве.

В ноябре 1699 года окончательно оформился Северный союз против Швеции, объединивший внешнеполитические интересы Дании, Саксонии[37] и России. Дания стремилась вернуть себе утраченное влияние на Балтийском море и над пограничным со Швецией немецким герцогством Голштейн-Готторп (Голштиния), попавшее под полный контроль шведов. Захватом Саксонией шведской Лифляндии Август Сильный рассчитывал превратить ее в ленное владение и укрепить свои королевские позиции в Речи Посполитой. Цель России – вернуть утраченные в начале XVII века Карелию и Ижору[38], закрепиться на берегах Балтики. Осторожная Пруссия заняла позицию сочувствующего наблюдателя, всегда готового присоединиться к Северному союзу в случае его побед на поле брани. Петр обязался начать боевые действия против Швеции как только заключит мирный договор с Турцией. Дания и Саксония невысоко расценивали возможности России в предстоящей войне, отводили ей второстепенную роль. Поэтому, не дожидаясь пока слабый союзник решит свои проблемы с Османской империей, они начали войну, полагаясь на собственные силы.

В конце декабря царь издал указ, отменявший действующее в России византийское летоисчисление от сотворения мира. Вводился принятый во многих протестантских и православных странах Европы юлианский календарь, берущий свое начало от Рождества Христова. Текущий в стране 7208 год заменялся на 1700, новый год следовало отмечать строго 1 января, а не 1 сентября и не 1 марта[39]. «Поскольку в России считают Новый год по-разному, с сего числа перестать дурить головы людям и считать Новый год повсеместно с первого января. А в знак доброго начинания и веселья поздравить друг друга с Новым годом, желая в делах благополучия и в семье благоденствия. В честь Нового года учинять украшения из елей, детей забавлять, на санках катать с гор. А взрослым людям пьянства и мордобоя не учинять – на то других дней хватает». Всем подданным государя предписывалось присутствовать по этому случаю на торжествах, жечь на улицах костры, веселиться, боярам и знатным купцам «каждому на своем дворе из небольших пушечек, буде у кого есть, и из нескольких мушкетов или иного мелкого ружья учинить трижды стрельбу и выпустить несколько ракетов, сколько у кого случится».

Сам Петр принял в новом празднике самое активное участие – устроил красочный фейерверк и иллюминацию, велел свезти на Красную площадь двести орудий и палить из них в полдень на протяжении шести дней. Народ неохотно и с непониманием отнесся к очередным новшествам царя, шептался по углам: не мог Господь сотворить землю зимой; в Библии говорится, что придет Антихрист и поменяет время. Так страна вступала в Новый год и новый, восемнадцатый век.

В начале 1700 года заботами царя в Москве открылись первые аптеки, новые законы запрещали частную практику всяческих шарлатанов от медицины. Лекарь, уморивший больного, сам подлежал смерти. Указы деспотического характера чередовались либеральными: Петр запретил падать на колени при появлении государя и снимать зимой шапку с головы при проходе мимо Кремля; с Нового года всем желающим разрешалось ездить за границу для обучения по собственному почину, причем жажда знаний царем всячески поощрялась; отменялись древние дикие обычаи совершать браки без согласия жениха и невесты; женщины освобождались от затворнической жизни в теремах, получали право присутствовать на общественных праздниках вместе с мужчинами. Проверяя соблюдение введенных им бытовых норм, царь охотно посещал многочисленные свадьбы, непременным атрибутом которых теперь стали музыка и танцы, обучал гостей почерпнутыми в Европе веселым играм, способствующих непринужденному общению полов. Женщины охотнее мужчин поддавались преобразованиям, с удовольствием переодевались в иностранные платья, находя их куда красивее и изящнее русских сарафанов.

Но главной заботой государя в эти дни оставались мирные переговоры в Константинополе. Ходили дипломатические слухи об их провале, что Турция считает предложения России неприемлемыми и готовится к войне. Царь отправился в Воронеж готовить флот для противодействия возможному османскому вторжению.

В феврале войска Дании осадили голштинскую крепость Ренебург, а армия Саксонии – Ригу. Боевые действия велись вяло, датчане завязли в позиционных боях. Главнокомандующий саксонскими войсками генерал Флеминг в самый разгар наступления решил жениться, оставил армию и уехал в Саксонию, где вместе с Августом Сильным окунулся в пленительный круговорот балов, маскарадов и спектаклей, служивших декоративным фоном для знаменитых любовных похождений короля, которые были для него всегда первым делом.

Петру как воздух нужен был мир с Турцией: опасаясь ввязываться с нею в непредсказуемую войну один на один, он опасался опоздать к разделу шкуры шведского льва, силу и ловкость которого лидеры Северного союза явно недооценивали. Царь срочно послал курьера в Константинополь с новой инструкцией Украинцеву: уступить туркам устье Днепра. Предложенный компромисс, наконец, сдвинул переговоры с мертвой точки. Стороны заключили мирный договор на тридцать лет, оставляющий за Россией Азов и устье Дона, предусматривающий отмену дани крымскому хану и прекращение набегов его орды. В свободном плавании русских кораблей по Черному морю турки категорически отказали: «Оттоманская Порта бережет Черное море, как чистую и непорочную девицу, к которой никто прикасаться не смеет». При сложившихся планах и внешнеполитической ситуации Петр положительно оценил миссию Украинцева, пожаловал дипломату вотчину в Каширском уезде.

Как только царь получил известие о заключении долгожданного мира, на следующий день он объявил войну Швеции.

Глава 5

От Нарвы до Полтавы

На исходе XVII века Швеция представляла собой региональную державу, которая в результате многочисленных войн на протяжении ста лет присоединила к себе территории современных Финляндии, Латвии, Эстонии, восточной Померании (Германия), восточной Норвегии, Карелии и Ленинградской области. При населении в три миллиона человек[40] Швеция могла выставить армию в сто тысяч солдат, ее флот насчитывал тридцать восемь линейных кораблей и восемь фрегатов. В отличие от многих европейских преимущественно наемных армий, шведская была в основном регулярная и национальная, полки формировались по принципу землячества, что придавало ей сплоченность и стойкость. При поступлении на службу шведский солдат получал землю, дом, инвентарь – ему было за что сражаться. В середине XVII века шведская армия считалась одной из лучшей в Европе. Но после ее громких побед прошло сорок лет, в течение которых Швеция, удовлетворившись завоеваниями, придерживалась мирной внешней политики и не вела войн. Ее армия была хорошо обучена и вооружена, но не имела боевого опыта.

Правил скандинавской державой король Карл XII, вступивший на престол в возрасте 15 лет три года назад. Юный шведский государь отличался высоким ростом, благородной внешностью, силой, безрассудной отвагой, дерзостью и крайними сумасбродствами. Рискуя жизнью, он не раз устраивал на охоте поединки с диким медведем; в начале царствования прославился своими дикими выходками: загонял выпущенных в зале Сейма зайцев, оглашая воплями спящую столицу, разъезжал по Стокгольму в одной ночной рубашке с саблей наголо, бил стекла в домах обывателей, срывал с подданных шляпы и парики, выбивал из рук пажей подносимые ему блюда, крушил мебель в своих покоях, отсекал головы баранам и телятам, пригнанным во дворец ради потехи короля. Все попытки привлечь молодого Карла к государственным делам терпели крах – он бесцеремонно выталкивал министров за дверь. Ходили слухи, что шведский король не совсем в своем уме. Вероятно, Петр и его союзники невысоко оценивали его возможности к отражению агрессии Северного союза. И крупно просчитались.

Как только Карл получил известие, что датские войска вторглись в Голштинию, герцог которого был его лучшим другом и мужем старшей сестры, шведский король неожиданно для всех вмиг преобразился. До сих пор его удаль и бешеная энергия за неимением настоящего дела растрачивались впустую. Ощутив угрозу родине, все свои помыслы Карл направил на сокрушение врагов, война стала его единственной страстью, молодой король воспламенился свершением ратных подвигов и мечтой о славе великого полководца.

Совершенно неожиданно шведский флот появился у Копенгагена и высадил десант под его стены под командованием самого Карла. Отправив армию в Голштинию, король Дании Фредерик IV не располагал достаточными силами защищать свою столицу. Под угрозой шведов подвергнуть город жестокой бомбардировке он, признав независимость Голштинии, запросил мира. Фредерик отделался легким испугом и контрибуцией, поскольку за него вступились Англия и Голландия, заинтересованные в боеспособности датской армии накануне войны за испанское наследство, которую ни рассчитывали использовать в собственных интересах. Молниеносно выведя Данию из войны, Карл поспешил в Лифляндию.

Петр узнал о капитуляции Дании во время наступления русской армии на Нарву[41]. Не особенно смутившись потерей союзника, в октябре 1700 года царь сосредоточил у стен неприятельского города тридцать тысяч солдат, полагая, что немногочисленный гарнизон нарвской крепости долго не продержится и капитулирует до подхода шведской армии.

Но осада крепости затягивалась: русские пушки оказались недостаточно мощными, чтобы пробить стены крепости, а порох некачественным, что снижало убойную силу ядер. Через две недели боезапас подошел к концу, из-за осенней распутицы подвоз военных припасов и продовольствия прекратился. Боевой дух войска падал. В русской армии почти все генералы и офицеры являлись иностранными наемниками, обращавшиеся с русскими солдатами надменно, с презрением. Те в свою очередь не доверяли своим начальникам, тихо ненавидели их. Тем не менее Петр продолжал осаду, рассчитывая принудить шведского коменданта к капитуляции измором.

В это время энергичный и решительный шведский король высадился в Лифляндии. Как только Август Смелый узнал об этом, он, опасаясь, что шведы двинутся на Саксонию и ее постигнет участь Дании, тут же снял осаду с Риги и в спешном порядке отступил в Курляндию. Карл форсированным маршем устремился к Нарве.

Посланный на разведку Шереметев доложил царю, что шведская армия численностью в тридцать тысяч человек находится в тридцати милях от Нарвы. Петр запаниковал: он рассчитывал путем осады легко овладеть Нарвой и не предполагал, что столкнется при этом с крупными силами шведской армии. На этот случай он не располагал никаким планом действий. Русская армия совершенно не имела опыта в открытых полевых сражениях, наполовину состояла из новобранцев. Царь, охваченный предчувствием неминуемого поражения, был очень взволнован. Совершенно потерявшись в новой и неожиданной для себя ситуации, он возложил общее командование на герцога де Круа и оставил свою армию.

На самом деле к Нарве двигалась шведская армия численностью всего в восемь тысяч солдат. Располагая более точными сведениями на этот счет, Петр, вероятно, сохранил бы присутствие боевого духа. Неустойчивая психика царя толкнула его совершить весьма сомнительный поступок. Только с возрастом, усилием могучей воли, царю удалось научиться справляться с эмоциями в стрессовых ситуациях.

На военном совете Шереметев, указав на предназначенную для осады растянутую полукольцом цепь русской армии, предложил перегруппировать войска: оставить необходимую часть войск для удержания блокады крепости, а остальную армию вывести в поле и дать сражение на более выгодных позициях. Но по инициативе де Круа было принято решение оставаться на месте.

Шведскому королю не терпелось как можно скорее разгромить осмелившегося бросить ему вызов русского царя, слишком много о себе возомнившего. Оставив обременительный обоз в порту, налегке, без отдыха, Карл с поразительной скоростью преодолел около двухсот верст и появился у Нарвы утром 19 ноября. Шведы были изнурены маршем, скудные солдатские пайки они съели сутки назад, лошади оставались без корма два дня. Но вдохновляемая рвущимся в бой королем, наравне с солдатами делившим все тяготы похода, небольшая шведская армия нацелилась только на победу. Русские солдаты тоже не ели целый день. Однако их боевой пыл оставлял желать лучшего.

В полдень на Нарву обрушился густой снегопад, ветер дул в сторону крепости. Видимость – двадцать шагов. Немедля Карл решил использовать благоприятные для себя погодные условия – снег слепит глаза русским, при атаке плохая видимость поможет его войскам оставаться незамеченными вплоть до русских позиций.

Почти в буквальном смысле шведы свалились на противника как снег на голову. Русскую армию охватила паника. Мгновенно разнесся слух: «Немцы нам изменили!». Конница во главе с Шереметевым первой бросилась наутек через реку Нарову в то время, когда Карл больше всего опасался ее удара в свой тыл. Вслед за ней побежала пехота, под которой обрушился понтонный мост. Более тысячи людей утонуло. Шведы стреляли их в реке, как уток на охоте. В полной неразберихе русские солдаты начали избивать «изменников» офицеров. Спасаясь от народного гнева, герцог де Круи со всей иноземной генеральской свитой сдался в плен. Через полчаса после начала битвы продолжали сопротивляться только преображенцы, семеновцы и Лефортов полк под командованием русского генерала Адама Вейде. Они прикрыли сбившуюся у реки бежавшую с поля брани армию и спасли ее от полного истребления. С наступлением темноты шведские трубачи просигналили «отбой». Карл сражался вместе со своими отважными солдатами, не раз подвергался смертельной опасности. Расположившись обсушиться и отдохнуть возле костра, король пошутил: «Если б на реке был лед, нам бы вообще никого не удалось убить».

Потерявшая управление деморализованная русская армия уже ни на что не была способна. Оставшиеся в строю генералы приняли решение начать с Карлом переговоры. Шведский король одержал победу, но не уничтожил армию неприятеля, он опасался, что к утру она придет в себя и продолжение битвы может оказаться непредсказуемым – его солдаты свалились с ног от усталости и голода. Поэтому Карл охотно согласился на почетную капитуляцию противника при условии, что вся его артиллерия останется на позициях. Взамен русские войска получали право беспрепятственно покинуть поле боя с оружием в руках, со знаменами и имуществом. Желая, чтобы они как можно быстрее покинули Нарву, шведы даже помогли им навести понтонный мост через реку. Но как только боеспособные гвардейские полки ушли, шведы нарушили договор: обезоружили оставшиеся войска и взяли в плен всех генералов и старших офицеров. Вероятно, Карл не счел для себя обязательным держать королевское слово, поскольку и Петр нарушил существовавший между Швецией и Россией мирный договор, до самого начала войны заверял шведского короля в своей полной лояльности.

В сражении под Нарвой русская армия потеряла убитыми семь тысяч солдат, лишилась двадцати тысяч ружей, ста пятидесяти пушек и почти всего командного состава. Шведов погибло семьсот человек. Петр и русская армия стали посмешищем для всей Европы, а Карл XII прославленным на все лады новым героем, истребителем московских варваров, рыцарем без страха и упрека. Шведские генералы советовали своему королю заключить мир с Августом Сильным, вторгнуться в Россию и дожать Петра, чтобы навсегда отбить у него охоту воевать со Швецией. Но Карл не считал русских серьезными противниками – с ними он всегда успеет разобраться позже так, как пожелает. Шведского короля больше беспокоил польский вопрос. Если Петра Карл презирал, то Августа ненавидел, считал его организатором создания Северного союза, который подлежал самой суровой каре. Да и добыча в Польше и Саксонии в отличие от бедной России обещала быть более богатой. После некоторых размышлений шведский король решил перезимовать в Лифляндии, дождаться подкреплений, на следующий год сокрушить саксонскую армию, а потом окончательно расправиться с Россией, армию которой он ни во что не ставил: «Нет никого удовольствия биться с русскими – они не сопротивляются, как другие, а бегут».

Некоторое время после поражения под Нарвой Петр пребывал в полном смятении. Он униженно просил европейских монархов о посредничестве в мирных переговорах со Швецией, отказывался от всех претензий на Прибалтику, но в ответ слышал только сарказм и насмешки. Шведский посол в Австрии заявил, что его король не желает иметь с русским царем ни договора, ни мира. И без того невысокий международный статус России упал ниже плинтуса, страну вообще перестали воспринимать как игрока в большой европейской политике.

В это тяжелейшее для страны время, находясь на грани катастрофы, когда рушилось не только задуманное царем великое дело и сама судьба страны висела на волоске, Петр нашел в себе силы мужественно побороть отчаяние, за считанные дни он вырос могучим несгибаемым духом, от неудачи еще более закалил характер и волю к победе.

Проиграть одно сражение – совершенно не значит проиграть войну. Если Карл XII считал, что война с Россией закончена, то Петр только начал ее. Как и после первого Азовского похода царь развил бурную деятельность, не зная ни покоя, ни усталости, ни слабости, заражал извергающей вулканом энергией всех, кто находился рядом.

Спустя две недели после поражения под Нарвой, князь Репнин получил приказ царя немедленно привести в порядок капитулировавшие войска. Борис Голицын занялся формированием новых драгунских полков. На случай вторжения шведов принимались срочные меры по укреплению Пскова и Новгорода. Работами по возведению валов и палисадов руководил сам Петр. Под неусыпным оком государя трудились не только солдаты, но и горожане, крестьяне, женщины и даже священники. Нерадивых начальников царь приказывал нещадно сечь кнутом, наживающихся от общего дела взяточников – вешать. Андрею Андреевичу Виниусу, своему сподвижнику, Петр поручил важнейшее дело восстановления утраченной артиллерии в самые короткие сроки. На литье пушек не хватало металла. Царь распорядился снять с церквей четверть колоколов и пустить их на переплавку, что произвело огромное впечатление на православный народ, еще больше убедило его в дьявольской сущности царя. Виниус блестяще справился с поставленной задачей: через год изготовил триста превосходных орудий[42]. В Голландии стараниями посланника Андрея Артамоновича Матвеева[43] закуплено пятнадцать тысяч ружей. Пошито десять тысяч комплектов теплого обмундирования. На восточном (русском) берегу Ладожского озера началось строительство легких галер. В Москве открылась многопрофильная Школа математических и навигационных наук (Навигацкая школа), в которой начали учиться будущие русские моряки, военные инженеры, артиллеристы, саперы, минеры…

Трезво проанализировав причины «нарвской конфузии», Петр понял, что ошибался, полагаясь во всех делах на помощь иностранцев. Если в приобретении знаний, развитии кораблестроения, промышленности и торговли на них вполне можно было опереться, то на войне, требующей патриотизма, самопожертвования и героизма рассчитывать на ратную доблесть наемников не имело смысла. За редким исключением никто из них не собирался особенно напрягаться и погибать за чуждую им страну. Необходимо воспитать собственных офицеров. При Преображенском и Семеновском полках организуются школы для обучения командного состава. И, наконец, царь принимает решение о создании профессиональной армии на рекрутской основе. Прежняя модель собирания войска на время войны из служивых людей от сохи никуда не годилась. В бою они думали «не о том, чтобы неприятеля убить, а как бы за кустом притулиться до исхода баталии или рану легкую получить, чтоб гораздо не болеть, а от государя награду за нее получить и до дому скорее быть». Среди дворян ходила популярная шутка, наглядно характеризующая их отношение к военной службе: «Дай бог великому государю служить, а саблю из ножен не вынимать». Многие из поместных дворян «и пищали зарядить не умели, а не то, что стрелить по цели хорошенько». Такое войско не могло противостоять первоклассной шведской армии. Солдат должен всю жизнь посвятить армии, постоянно совершенствовать воинское искусство, не щадить живота своего во имя высших интересов страны. Создавая новую Россию, Петр проявил редкостный организаторский талант, поспевал везде и всюду, вникая в дела до мелочей, тщательно контролировал весь сложный и многообразный процесс преобразований, ради победы перенапрягал силы свои и всего народа.

Еще во время осады Нарвы Петр получил известие о кончине патриарха Адриана. По традиции царь должен был предложить церковному собору новую кандидатуру на патриарший престол. Издавна православная церковь в России находилась на положении государства в государстве: являлась крупным земельным собственником, обладала девятьсот тысячами крепостных крестьян, не платила налоги, имела собственное правосудие. Служители церкви погрязли в праздности, а высокие сановники в немыслимой роскоши: архимандриты – настоятели монастырей – щеголяли в башмаках с бриллиантовыми пряжками. Патриарх, второе по сану лицо в государстве, напрямую царю не подчинялся, располагая всей полнотой власти над душами и образом мыслей паствы, представлял собой влиятельнейший политический институт, который в периоды слабой светской власти не раз претендовал на роль могущественной римской церкви в католическом мире.

После смерти Адриана Петр не пожелал мириться с подобным двоевластием и решил покончить с исключительным положением церкви. При запущенных им коренных преобразованиях царь нуждался в абсолютной власти и в доходах от церковных земель. В православной церкви он видел такое же государственное учреждение, как и все другие, которое должно жить по общим для всех законам и служить одной цели.

Петр упразднил традиционное патриаршество, вместо которого учредил сан блюстителя патриаршего престола – временно исполняющего обязанности патриарха, в ведении которого оставил только духовные дела. Местоблюстителем царь назначил Стефана Яворского, митрополита Рязанского и Муромского. Как многие воспитанники малороссийской православной церкви он отличался умом, красноречием и блестящим образованием. Контроль над хозяйственной деятельностью церкви вменялся учрежденному царем Монастырскому приказу, главой которого стал Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, снискавший расположение Петра рвением в сборе налогов.

В первую очередь церковная реформа коснулась монастырей. Отныне проживать в них могли только лица, официально принявшие постриг, все остальные пристроившиеся к даровым монастырским хлебам – родственники, нищие, бродяги, убогие, бездельники – разгонялись по домам или определялись в богадельни. Оказавшиеся при монастырях светские девицы подлежали замужеству, пострижение женщин в монахини до сорока лет запрещалось законом. Монахи лишались права владеть землей и должны были кормить себя своим трудом по примеру древних христиан. Предвидя их негативную реакцию, царь запретил монахам писать в кельях, держать при себе чернила и бумагу. Заниматься сочинительством и перепиской рукописей теперь монахам дозволялось только в трапезных с разрешения и под присмотром начальства. Чистке подверглись и богадельни, в которых остались только больные и немощные. С продолжением Северной войны многие монастыри превратились в госпитали и инвалидные дома.

Ряд указов Петра ограничил преследование раскольников и разрешал свободное вероисповедание всех религиозных концессий. «Господь дал царям власть над народами, но над совестью людей властен один Христос». Архиереям рекомендовалось быть осторожными в признании «неведомых гробов» за святые мощи. Запрещалось выдумывать чудеса, создавать чудотворные иконы. Позже царь объявил борьбу с попрошайничеством и подаяниями – традиционным атрибутам древнерусского благочестия под сенью православной церкви. Нищие в глазах царя воплощали народную лень и никчемность, от попрошаек государству нет никакой пользы. Попавшихся убогих охотников за милостыней отправляли в богадельни, здоровых людей на первый раз били батогами, а если они оказывались крепостными крестьянами, доставляли к помещику со строгим наказом приставить бездельников к работе, чтобы не ели даром хлеб. Если первичное внушение не помогало, нищих секли кнутом, после чего мужчин ссылали на каторгу, женщин и детей приписывали к фабрикам и мануфактурам. Подающие милостыню сердобольные граждане подлежали денежному штрафу.

Между тем умер испанский король Карл II и, как следовало ожидать, в Европе началась большая война за испанское наследство. Против притязаний Франции на осиротевшую Испанскую империю выступили Австрия, Англия и Голландия. Швеция, состоявшая в союзнических отношениях с англичанами и голландцами, осталась наедине со своими проблемами – теперь шведские союзники в первую очередь озаботились собственными кровными интересами и по большому счету их больше не интересовала локальная война на далеком севере за передел ничтожных территорий, когда на кону стояли обширные колониальные владения Испании.

Чтобы выработать новую стратегию войны со Швецией и подтвердить прежние союзнические соглашения, Петр встретился с Августом Сильным в курляндском городке Биржи. Государи прокутили три дня и три ночи, соревновались в прицельной стрельбе из пушек, попутно обсуждая свои и европейские дела. Петр стремился втянуть в войну со Швецией и Речь Посполитую, представители которой присутствовали на встрече. Поляки соглашались обсуждать предложение русского царя только в связи с уступкой Польше Киева, что для России заведомо было неприемлемо. В итоге Петр и Август договорились продолжать войну собственными силами и не заключать мира со Швецией без взаимного согласия. Чтобы сохранить союз с саксонцами царю пришлось заплатить немалую цену: он обязался предоставить в распоряжение курфюрста Саксонии двадцатитысячную армию и выплачивать ему денежную субсидию в течение двух лет по сто тысяч рублей ежегодно; Петр отказывался от притязаний на Лифляндию в пользу Саксонии, сфера интересов России ограничивалась Ингрией и Карелией; Август в свою очередь обещал вновь осадить Ригу, а после ее захвата помочь русским войскам овладеть Нарвой; особо секретная статья соглашения предусматривала передачу царем курфюрсту двадцати тысяч рублей на подкуп польских сенаторов с целью «привести в постановленные союзы и Речь Посполитую».

Первая часть субсидии подлежала выплате через месяц. Царская казна оказалась не в состоянии поднять столь значительную сумму. Деньги пришлось собирать всем миром, брать в долг у частных лиц. Северная война легла тяжелым бременем на финансы страны, расходы на нее значительно превышали государственные доходы. Возникшую проблему Петр решил радикальным способом – приказал повысить производительность монетного двора, чем вдвое обесценил рубль.

В начале июля 1701 года Карл XII нанес внезапный сокрушительный удар по саксонской армии, вновь осадившей Ригу. Август Сильный отступил в Польшу. Очередная блестящая победа так вскружила голову шведскому королю, что он свято уверовал в собственную непобедимость и полководческий гений. Очистив Прибалтику от неприятеля, король оставил для ее защиты пятнадцать тысяч солдат, а сам с основными силами вторгся в Польшу, чтобы окончательно добить саксонцев.

Страсть к войне разгорелась в Карле с новой силой и стала главной целью в жизни. Короля интересовала только слава великого полководца и восхищение толпы его подвигами. Кроме ратных дел он не имел никаких других привязанностей и был абсолютно равнодушен к свойственным молодости соблазнам. Король не употреблял вина, не признавал развлечений, никогда не был женат, не заводил любовниц, вел строго спартанский образ жизни. «Я повенчан со своей армией в радостные и печальные дни, в жизни и смерти». Солдаты обожали своего короля. В походах он ел с ними с одного котла, спал у костра под открытым небом. Отвага и презрение Карла к смерти граничили с безумием. Он не щадил ни свою, ни чужую жизнь. Его гордость и самомнение не знали границ, нередко перехлестывали за пределы здравого смысла. Сильный, выносливый, энергичный и решительный, король отличался чрезмерным самолюбием и излишней самоуверенностью, его не интересовало ничье мнение, кроме собственного. Блестящий тактик от природы, он явно недооценивал стратегию. В Польше Карлу не удалась молниеносная победоносная война, ему пришлось гоняться за Августом и загонять его в угол несколько лет в то время, когда Петр наращивал мускулы и учился воевать.

Первая российская победа прогремела на берегах Белого моря. Летом 1701 года семь шведских кораблей появились у устья Северной Двины, чтобы разорить и сжечь Архангельск. В пути в качестве лоцманов шведские моряки взяли на борт двух поморских рыбаков – Ивана Рябова и Дмитрия Борисова. Поморы направили эскадру на мели у Новодвинской крепости, о которой шведы ничего не знали. Диверсия удалась – два фрегата сели на мель. Гарнизон крепости открыл по ним огонь. Спасаясь от расправы, поморы забаррикадировались в каюте. Ружейным огнем шведы разнесли запертую дверь в щепки. Борисов был убит. Рябов упал на окровавленный труп товарища и притворился мертвым. Ворвавшиеся в каюту шведы приняли картину к сведению и поспешили обратно на палубу, где велась отчаянная артиллерийская дуэль с береговой батареей. Ночью Рябов бежал, добрался вплавь до берега. Завязшие на песчаной отмели корабли отстреливались тринадцать часов, после чего их команды на шлюпках покинули разбитые ядрами суда. Взяв на борт уцелевших своих моряков, шведская эскадра скрылась за горизонтом.

За ослушание указа не выходить в море вследствие ожидания нападения шведской эскадры двинский воевода Алексей Прозоровский, сменивший на этом посту Апраксина, посадил Рябова в тюрьму, в которой тот просидел целый год, до приезда в Архангельск Петра. Узнав о геройском поступке помора, царь сделал выговор воеводе, велел ему немедленно освободить узника, щедро одарил Ивана Рябова деньгами, одеждой с собственного плеча и освободил от всех повинностей. В ожидании повторного нападения шведов Петр провел на Белом море все лето, спустил на воду два фрегата, занимался укреплением береговой линии обороны и как обычно развлекался присущим ему образом: «Всех грязных матросов пригласил на обед, где так их напоил, что многие не стояли на ногах, иные плясали, а другие дрались – и среди них царь. Потом загнал тридцать-сорок человек из знати в озеро, в которое запустил двух моржей, и сам присоединился к напуганной компании. Никто не посмел жаловаться на его проказы, так как он сам принимал в них деятельное участие». Где бы Петр не находился он оставался в курсе всех дел, продолжал руководить, наставлять, требовать, отслеживать выполнение приказов, наказывать, поощрять…

К зиме против оставленных Карлом войск в Лифляндии и Ингрии Петр собрал сорокатысячную армию, через год увеличив ее еще на двадцать тысяч человек. Общее командование над войсками царь поручил Борису Петровичу Шереметеву, воеводе осторожному и медлительному, первому бежавшему с поля боя под Нарвой. Но другими полководцами Петр не располагал. Как солдатам, так и их начальникам предстояло учиться мужеству и стойкости, постигать науку современной войны непосредственно на полях сражений. Царь строго наказал Шереметеву вести на первых порах малую войну, избегать столкновений с крупными силами противника, атаковать его только при подавляющем превосходстве собственных сил; главная задача – выучить войска побеждать шведов. Петр решительно отказался от присущей русской армии оборонительной, сковывающей инициативу, тактики ведения боевых действий, которая и привела к поражению под Нарвой. Царь вводит новые тактические приемы – искать неприятеля в открытом поле и громить его, создавая на определенных участках значительный перевес в живой силе и вооружении. Сто лет спустя этот же прием с успехом использовал знаменитый французский полководец Лазар Гош, а потом и Наполеон Бонапарт.

В конце декабря 1701 года лазутчики донесли Шереметеву, что в местечке Эрестфере под Дерптом расположился восьмитысячный шведский корпус под командованием генерала Вольмара Шлиппенбаха. Приближалось рождество. Шведы готовились к празднику. Надеясь застать противника врасплох, Шереметев двинул против него тридцатитысячную армию.

Преодолев заснеженные поля Лифляндии, первой к шведскому лагерю подошла кавалерия. Командующий не стал дожидаться отставших на марше войск, бросил в атаку драгун. Однако, шведы были начеку. Залповым огнем картечи они рассеяли их натиск. Но тут подоспела русская пехота и артиллерия, наступление возобновилось с новой силой. После пятичасового боя шведы отступили, оставив на поле боя три тысячи убитых солдат. Потери Шереметева составили тысячу человек.

Узнав о первом успехе русских войск в Лифляндии, Петр пришел в полный восторг. Виктория при Эрестфере была важна не столько в военном плане, сколько в моральном – она развеяла миф о непобедимости шведов. Царь произвел Шереметева в фельдмаршалы, наградил орденом Андрея Первозванного и подарил ему осыпанный бриллиантами свой портрет. Каждый солдат получил по серебряному рублю. Впервые с начала Северной войны в Москве служили благодарственные молебны, звонили колокола, гремели пушки, в небе полыхали фейерверки. На башнях и стенах Кремля развивались захваченные у шведов знамена. На Красной площади «сделаны государевы деревянные хоромы и сени для банкета, а против тех хором устроены разные потехи» – первый в России общедоступный театр. Все новогодние праздники народ дивился на незатейливые комедии и угощался вином, пивом, медом. Сто пятьдесят пленных шведов продавались с аукциона по три-четыре гульдена за голову[44]. Товар настолько пользовался спросом, что вскоре цена возросла до тридцати серебряных монет.

Летом следующего года при Гуммельсгофе Шереметев нанес Шлиппенбаху еще более сокрушительное поражение – шведы потеряли убитыми пять тысяч человек, русская войска – четыреста. Лишая врага продовольственной базы, фельдмаршал опустошил всю южную Лифляндию – сжег посевы, сотни деревень, разорил ряд городов, угнал скот и двенадцать тысяч мирных жителей. Поход закончился взятиям крепости Мариенбург, судьбоносным в плане личной жизни Петра. Среди пленных горожан оказалась Марта Скавронская, сирота, которую приютил и воспитал в своем доме местный протестантский священник. Незадолго до штурма Мариенбурга она вышла замуж за шведского драгуна, который сразу после свадьбы ушел на войну и пропал без вести. Привлекательная молодая женщина приглянулась Шереметеву. Фельдмаршал распорядился оставить ее при себе прачкой. Через год, прибыв в штаб Шереметева по делам службы, на нее обратил внимание Меншиков. Особо не церемонясь с фельдмаршалом, царский фаворит увез чернобровую красавицу с собой, взял под свое покровительство. А в начале 1704 года, прислужившей за столом в доме Меншикова пленницей, отличавшейся живым умом, бойкостью и легким нравом, заинтересовался сам Петр. Фаворит с готовностью уступил любовницу царю, которая приняла в России имя Екатерина, со временем стала женой Петра и императрицей.

Вынашивая планы новых наступательных операций, Петр не спускал глаз со шведской армии в Польше. Убедившись, что она явно нацелилась на Варшаву, уходит все дальше и все больше увязает в войне с саксонцами, царь решил действовать еще более решительно: при всем желании Карл уже не мог достаточно быстро придти на помощь оставленным в Прибалтике войскам.

Известие о второй крупной победе Шереметева Петр получил будучи в Архангельске. Обескровленный Шлиппенбах больше не представлял серьезной угрозы. Успех фельдмаршала на суше поддержали русские моряки на Ладожском и Чудском озерах, очистившие их воды от шведских кораблей. Наступил следующий этап войны за выход к Балтийскому морю. Стараниями царя в армии стали внедряться штыки, насаживаемые на стволы ружей – по тем временам передовая европейская технология, которая значительно повышала боеспособность пехоты, обеспечивала быстрый переход от стрельбы к рукопашной, от обороны к наступлению, не используя обременительное дополнительное холодное оружие как копья или бердыши.

Царь решил овладеть Ингрией и руслом Невы, на котором располагались две шведские крепости – Нотебург и Ниеншанц. Чтобы обеспечить поддержку сухопутных войск действиями речной флотилии Петр приказал вырубить сквозь дремучие леса просеку длиною в сто семьдесят верст – от западных берегов Белого моря до Онежского озера. Поразивший современников масштабный проект был исполнен за один месяц. По мощенной через болота гатями «Государевой дороге» солдаты и согнанные из окрестных сел крестьяне волоком протащили тринадцать небольших морских судов, в том числе две яхты. Спущенные на воду, они свои ходом вошли в Ладожское озеро через связывающую два водоема реку Свирь.

Крепость Нотебург[45] располагалась на острове у истока Невы из Ладожского озера. Ее мощные стены защищали сто пятьдесят орудий. Чтобы расколоть этот «крепкий орешек» Петр блокировал его со всех сторон – по обоим берегам реки расположились четырнадцать полков Шереметева и Репнина, исток Невы заперла доставленная флотилия из Архангельска, а выше по течению Невы, минуя зону обстрела крепостных пушек, царь приказал перетащить волоком ранее построенные на Ладожском озере пятьдесят небольших галер.

Петр, командуя бомбардирской ротой, находился при войске. Шереметев предложил шведам почетную сдачу. Они отказались. 1 октября 1702 года батареи Петра Михайлова открыли ураганный огонь. Крепость охватили пожары. Через два дня жена шведского коменданта прислала в русский лагерь парламентера с просьбой выпустить из крепости офицерских жен. Царь галантно ответил, что не может себе позволить огорчить женщин разлукою с мужьями, поэтому предлагает любезным дамам захватить с собой и супругов. Артобстрел продолжался десять дней, толстые крепостные стены устояли, только в нескольких местах удалось пробить небольшие проломы. Защитники крепости надеялись на помощь извне, но спешивший к Нотебургу шведский отряд был разгромлен на марше корпусом Апраксина.

На приступ крепости пошел Семеновский полк под командованием князя Михаила Голицына. Приставленные к крутым стенам лестницы оказались недостаточно длинными, чтобы солдаты могли взобраться до пробитых брешей. Шведы расстреливали атакующих картечью, закидывали гранатами, поливали кипятком и горящей смолой. Семеновцы несли огромные потери, штурм грозил закончиться большой кровью. Петр отправил на остров посыльного с приказом отступить, но в суматохе сражения тот не нашел Голицына, который приказал оттолкнуть от берега галеры, чем пресек попытки к бегству. Отчаянное положение спас проявивший инициативу и отвагу Александр Меншиков: взяв под команду оказавшийся под рукой свежий батальон, он посадил солдат на собранные галеры и пришел на помощь штурмующим. Сражение продолжалось двенадцать часов. Устрашенные ожесточенным бескомпромиссным штурмом, непоколебимой решимостью русских овладеть крепостью любой ценой, утомленные и павшие духом шведы прекратили огонь, барабаны забили «сдачу». Петр принял почетную капитуляцию, позволил противнику покинуть крепость под музыку, с оружием в руках и личным имуществом. Спустя девяносто лет основанная новгородцами крепость была навсегда возвращена. Несмотря на большие потери – более пятисот убитых и около тысячи раненных – царь был в восторге от одержанной победы, считал ее чуть ли не чудом. Радовали и трофеи – сто сорок пушек, одиннадцать тысяч ядер, тысяча сто ружей, солидный запас гранат, пороха, холодного оружия… Отличившиеся в штурме офицеры получили очередные звания, деревни, солдаты – золотые монеты. Своего фаворита, во многом решившего счастливый исход сражения, Петр назначил губернатором крепости, поручив ему разыскать подходящее место для основания верфи. Остававшийся всю жизнь неграмотным, Меншиков, обладая феноменальной памятью, проявил себя не только бесстрашным и умелым военачальником, но и выдающимся администратором. На реке Свирь у восточного берега Ладожского озера он основал Олонецкую верфь, с которой менее чем через год сошел на воду фрегат «Штандарт» – первенец Балтийского флота. Для местного производства корабельных пушек неутомимый и инициативный фаворит организовал поиск руд, заложил два завода. Царь очень хорошо разбирался в людях, все его ближайшие сотрудники отличались многообразными талантами и достоинствами. Петру достаточно было поговорить с человеком несколько минут, чтобы определить его сущность и приставить к той работе, на которой он способен принести наибольшую пользу общему делу.

Нотебург играл ключевую роль в системе шведской обороны Ингрии и Карелии. Пристрастный к иностранным названиям, царь не стал возвращать крепости прежнее название, переименовал в Шлиссельбург – Ключ-город, открывающий путь к Балтийскому морю.

Добыв ключ, следовало отомкнуть замок – крепость Ниешанц в устье Невы. Последние засовы Балтики оказались, однако, хлипкими: Ниешанц не имел внушительных каменных стен, был укреплен только земляными валами. Штурм крепости едва начался, как шведы сдались. Царь Петр отомкнул ворота моря.

Спустя несколько дней на помощь Ниешанцу прибыла шведская эскадра под командованием вице-адмирала Нуммерса. Ничего не зная о капитуляции крепости, вечером в устье Невы вошли два шведских корабля. Ночью Петр разработал дерзкий план их захвата. В предрассветном тумане от берега отчалили тридцать галер с гвардейцами. Разделившись на две равные группы – под командованием самого царя и Меншикова – они отрезали вражеские суда от моря и бесстрашно, под огнем шведских пушек, бросились на абордаж, продемонстрировав лучшие образцы пиратского искусства. Быстро преодолев зону обстрела, гвардейцы закидали корабли гранатами, с обезьяньей ловкостью взобрались на корабли и устроили жуткую резню. «Поскольку неприятели слишком поздно закричали пардон, солдат унять трудно было, которые едва не всех перекололи». Из семидесяти семи шведских моряков в живых осталось тринадцать. Первой победе на море царь радовался как ребенок. Номинальный адмирал русского флота Федор Головин пожаловал капитану Петру Михайлову и поручику Меншикову ордена Андрея Первозванного, все остальные участники абордажа получили специально отлитые по этому случаю золотые медали.

Ступив на берег Балтийского моря, Петр нисколько не сомневался, что противник в самое ближайшее время предпримет решительные меры, чтобы вернуть под власть шведской короны важнейшую коммуникацию по обеспечению войск в Лифляндии и Ингрии, каковой являлась водная артерия Невы. Крепость Ниешанц была удалена от моря, не имела надежных естественных оборонительных рубежей – «место не гораздо крепко от натуры». Потому на военном совете царь принял решение строить новую крепость Санкт-Петербург непосредственно у выхода в Балтийское море на острове Люст-Эйланд (Веселая земля)[46]. Закладка крепости произошла 16 мая 1703 года, вокруг которой впоследствии вырос одноименный город. Крепость была названа в честь Апостола Петра[47], небесного покровителя государя, ключника у ворот рая по христианской версии. В топоним царь вкладывал символический смысл: Санкт-Петербург (Город Святого Петра) – это ворота Балтики в Европу. Позже Петр придал своему названию более широкий смысл – сам город должен был стать раем на земле – Парадизом. Губернатором Петербурга и всего прилегающего к городу завоеванного края государь назначил Меншикова.

Петр лично набросал план крепости в виде шестиконечной звезды, математические расчеты выполнил французский инженер Ламбер де Герен. Над ее возведением в авральном режиме трудилось двадцать тысяч человек – солдаты, пленные, подневольные работные люди. Крепость построили в рекордные сроки: уже через четыре месяца на ее земляных валах и деревянных бастионах установили сто тридцать пушек, преградивших путь вражеским кораблям в Неву.

Всю летнюю навигацию в море маячили шведские корабли из эскадры Нуммерса. Как только они ушли на зимовку в Выборг, Петр на яхте вышел в Финский залив подобрать место для морского форпоста, чтобы еще надежнее защитить подступы к Неве. Промерив глубины залива в радиусе двадцати миль от устья реки, царь остановил свой выбор на акватории острова Котлин. К северу от него находилась непроходимая для больших кораблей песчаная банка, фарватер пролегал с южной стороны острова, за ним до материкового берега также простирались мели. На них Петр повелел возвести рукотворный остров под мощную, простреливающую фарватер, артиллерийскую батарею. Выдвинутый в залив форпост вырос на воде к весне следующего года, получил название Кроншлот (Коронный замок) – предшественник Кронштадта. Установили пушки и на самом острове Котлин. Царь настолько удачно выбрал место, что за всю бурную военную российскую историю простреливаемым с двух сторон фарватером к Петербургу не прорвался ни один вражеский корабль.

Как и следовало ожидать, шведы не смирились с потерей контроля над Невой. Из Выборга, чтобы сбросить русских в море, двинулся четырехтысячный корпус под командой генерала Абрахама Крониорта. Навстречу ему выступили шесть русских полков во главе с самим Петром. Бой произошел на реке Сестра. Царь оттеснил Кронихорта в открытое поле, где смог воспользоваться своими превосходящими силами в полной мере. Шведы побежали. Преследуя противника, драгуны порубили тысячу человек, но «подлинно знать невозможно, потому что многие с тяжелыми ранами, разбежався по лесам, мерли…Солдаты брать живьем никого не хотели». Потери Петра – тридцать два убитых и столько же раненных. С каждым новым сражением русская армия набиралась опыта и мощи, повышала эффективность побед. С Олонецкой верфи прибыли защищать Петербург шесть новеньких фрегатов Балтийского флота.

В Европе быстро распространился слух, что русские основали в устье Невы новый город, и Его Царское Величество Московское обещал капитанам иноземных торговых кораблей щедрые награды, если они окажутся в числе первых трех, кто отдаст якорь в строящемся порту Санкт-Петербурга. Самым расторопным оказался голландский капитан Ян Хиллбрант, доставивший на берега Невы груз вина и соли. Петр в это время находился в Москве, но слово государя исполнил Александр Меншиков. Голландец получил пятьсот дукатов[48], а каждый матрос по тридцать талеров[49].

Полным ходом шли работы по строительству кораблей и на юге. За год Азовский флот пополнился четырьмя линейными кораблями и десятью фрегатами. Работе воронежской верфи царь уделял пристальное внимание и придавал большое значение – возрастающая мощь Азовского флота удерживала Турцию от соблазна нарушить мир в тяжелое для России время. Форсированными темпами увеличившаяся втрое армия и бурно развивающийся флот – «крылья державы российской» – все больше и больше нуждались в металле. Казенные железные заводы не справлялись со все возрастающими потребностями страны, сражающейся за место под солнцем. С 1702 года Петр начал передавать уральские металлургические заводы в собственность «славного кузнеца Никиты Демидова», который имел не только золотые руки, но и обладал немалой энергией, большим умом, талантом выдающегося организатора и предпринимателя. В качестве рабочей силы к заводам Демидова прикреплялись крестьяне целых волостей. Царь не ошибся в своем протеже: бывший кузнец в разы повысил производительность отданных ему предприятий, продавал государству продукцию высочайшего качества в два раза дешевле, чем другие поставщики, расчистил судоходный путь по реке Чусовой, основал на Урале города Невьянск, Златоуст, Нижний Тагил, построил дороги, сплавные суда, пристани, склады… К концу царствования Петра Демидов давал две трети всего производящегося металла в России, стал единственным поставщиком железа, якорей и пушек для русского флота, экспортировал железо за рубеж.

В сложное для страны время интересы и заботы деятельного царя не ограничивались делами военными, промышленными, торговыми… Одной из приоритетных областей преобразований Петр считал просвещение. С января 1703 года в Москве начала выходить первая печатная русская газета – «Ведомости». Ее первым редактором и ведущим журналистом стал сам царь. Помимо информационных материалов о ходе Северной войны, развитии экономики, культурных событиях, газета публиковала новости о научных и технических достижениях в странах Европы, разнообразные сведения географического и просветительского характера – «Мадрид – столица Испании, находится в Европе», «Версаль – резиденция короля Франции в окрестностях Парижа», «Лорд – английский боярин», «Янычар – злющий гвардеец турецкого султана»…

В то время, когда Петр неустанно трудился в тылу и одерживал победы на полях сражений, судьба приготовила ему весьма неприятный сюрприз там, где он ожидал его меньше всего.

Отношения царя с Анной Монс продолжались десять лет. Несмотря на свои беспорядочные и многочисленные связи с женщинами, сердцем темпераментный Петр продолжал любить только Анну и даже подумывал жениться на ней. Для своей фаворитки царь выстроил в Немецкой слободе двухэтажный каменный дом, назначил ежегодный пансион в семьсот рублей, подарил украшенный алмазами свой портрет и вотчину на триста дворов. Последний год он жил с нею под одной крышей, открыто появлялся на официальных приемах и торжествах.

Гром грянул осенью 1703 года, когда в Неве обнаружили труп саксонского посланника Фридриха фон Кенигсена, утонувшего в результате несчастного случая полгода назад у Шлиссельбурга. Найденные на теле личные вещи и подмоченные бумаги покойного доставили царю. Среди них оказались любовные письма Анны к посланнику, медальон с ее портретом, локоном волос и надписью «Любовь и преданность», который Кенигсен носил на груди. Письма, не оставляющие никаких сомнений в самой близкой связи фаворитки и Кенигсена, датированные 1698 годом, потрясли Петра. Пока царь разъезжал по заграницам в составе Великого посольства, его любимая женщина увлеклась послом Августа Сильного. Петр приказал подвергнуть свою любовницу домашнему аресту, лишить всех привилегий и провести тщательное дознание.

Анна Монс никогда не любила царя. Петр был из тех мужчин, которых патологически тянет к привлекательным легкомысленным женщинам, по своей сути не способных плениться лучшими мужскими качествами, их трепет сердца вызывает не личность потенциального избранника в полном ее объеме, а оболочка – внешний лоск, манеры, внимание, обхождение… Стандартного набора из арсенала галантного и искушенного дамского угодника вполне хватило, чтобы пленить сердце недалекой мещанки. А царь впервые убедился, что его царская власть не беспредельна, абсолютно бессильна перед легкомысленным женским сердцем. Через три года царь приказал прекратить следствие по делу своей бывшей любовницы, освободил ее из-под ареста. Учитывая крутой нрав Петра, Анна Монс отделалась сравнительно легким наказанием. Вероятно, любовь к ней царя была настолько сильной, что заглушила его оскорбленное чувство мужского достоинства, не позволила поддаться искушению сурово покарать неверную подругу. Впоследствии она вышла замуж за прусского посла, быстро овдовела и скоропостижно скончалась от туберкулеза в 1714 году. После болезненного разрыва с Анной Монс интрижка Петра с пленной лифляндкой начала приобретать для него все более особое значение. Екатерине удалось не только привязать к себе царя своими чисто женскими достоинствами, но и стать ему близким другом, опорой в тяжких трудах на благо отечества.

Никакие неудачи и личные драмы не могли надолго лишить царя присутствия духа, настойчивости и энергии в решении поставленных задач. «Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, нежели пленником на войне; у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременные». С наступлением весны 1704 года русские войска продолжили очищать Лифляндию от шведов. Шереметев штурмовал Дерпт[50], но осада города затягивалась – фельдмаршал действовал недостаточно грамотно, сосредоточил силы на более мощных южных укреплениях, так как на подступах с северной стороны города, менее защищенной, располагались болота. Вместо того, чтобы возвести на топкой местности насыпи, установить на них пушки и быстро решить проблему, Шереметев целый месяц бомбардировал неприступные стены, впустую израсходовал две тысячи ядер. Раздраженный медлительностью фельдмаршала, под Дерпт прибыл сам Петр. Царь немедленно произвел передислокацию войск и устроил шведам «огненный пир». Через десять дней город капитулировал. В качестве трофеев победителям досталось сто тридцать пушек.

Наскоро отпраздновав очередную викторию, Петр поспешил к осажденной в то же время Нарве. Царь предложил коменданту крепости генералу Рудольфу Горну почетную сдачу на самых выгодных условиях. Тот ответил отказом, язвительно напомнил о позорном поражении русских войск под Нарвой четыре года назад. Горн располагал основанием для оптимизма: укрывшийся за надежными стенами крепости шведский гарнизон насчитывал четыре с половиной тысячи солдат, четыреста тридцать орудий обеспечивали достаточную огневую мощь, чтобы охладить боевой пыл противника. Кроме того, Горн рассчитывал на помощь Шлиппенбаха, корпус которого спешил ему на выручку из Риги. Шведы планировали разгромить Петра под Нарвой так же, как они уже сделали это в 1700 году. Но они не учли, что за это время русская армия стала уже совершенно другой.

Против Шлиппенбаха выступила русская кавалерия под командованием генерала Карла Ренне, вынудившая его отступить и укрыться в Ревеле (Таллине). Похороненные надежды Горна на помощь извне натолкнули Меншикова на военную хитрость. Фаворит предложил царю разыграть под стенами Нарвы бутафорское сражение с мнимым корпусом Шлиппенбаха, тем самым выманив шведский гарнизон из крепости. Петр пришел в восторг от этой идеи[51]. Ночью четыре полка отошли от Нарвы, переоделись в синие шведские мундиры и на следующий день под командованием царя «ударили в тыл» русской армии. Пальба из пушек и ружей холостыми выстрелами создавала полную иллюзию ожесточенного боя, Петр в полной мере использовал свой богатый опыт потешных сражений. Маскарад удался. Чтобы поддержать атаку «Шлиппенбаха» тысяча шведских солдат ринулась из крепости и напоролась на устроенную Меншиковым засаду. Участие в «спектакле» обошлось шведам в триста убитых, десятки попали в плен. Успех устроенного для шведов представления не стал решающим в судьбе Нарвы, но доставил немало радости царю: настал его черед под ее стенами потешаться над врагом.

Ураганный огонь русских пушек не прекращался ни днем, ни ночью на протяжении десяти дней. Когда рухнула стена одного из бастионов, а в другой была пробита брешь, Петр, указывая на бессмысленность дальнейшего сопротивления, во избежание излишнего кровопролития вновь предложил Горну почетную капитуляцию, но и на этот раз шведский генерал не пошел на переговоры. Ранее капитулировавших комендантов Нотебурга и Ниешанца он объявил предателями, арестовал их и содержал в казематах крепости. Генерал Рудольф Горн решил сражаться до последней возможности, преждевременную капитуляцию он расценивал как позорную для шведского солдата.

Военный совет царя вынес решение о штурме Нарвы. Около часа понадобилось русским солдатам, чтобы под плотным огнем неприятеля ворваться в крепость. Взорвав у пролома в стене заложенную мину, при котором много полегло воинов с обеих сторон, шведы продолжали отчаянно биться. Взбешенные упорством врага и собственными потерями, штурмующие устроили жуткую кровавую баню. Горн лично бил в барабан сигнал сдачи крепости, но русские не унимались, в ярости убивали всех подряд, в том числе женщин и детей. Только вмешательство самого Петра спасло гарнизон Нарвы от полного истребления. Царю пришлось заколоть несколько своих солдат, чтобы вразумить остальных и остановить ужасную расправу. Показав окровавленную шпагу несговорчивому коменданту крепости, царь в сердцах сказал: «Смотри, это кровь русская, а не шведская. Вот к чему привело твое упрямство». Придерживаясь обычно рыцарского отношения к побежденным врагам, на этот раз Петр не сдержался и отвесил генералу крепкую оплеуху.

Месяцем ранее комендант петербургской крепости Роман Брюс[52] ураганным артиллерийским огнем отбросил попытавшегося вернуть устье Невы восьмитысячный корпус барона Георга фон Майделя. Потерпев очередную неудачу с суши, шведы дважды безуспешно атаковали Петербург с моря. В 1705 году ему угрожала мощная эскадра в составе двадцати двух вымпелов под командованием адмирала Анкерштейна, который получил приказ Карла XII сравнять Петербург с землей. Умелыми действиями адмирал Крюйс остановил шведские корабли у острова Котлин и пресек высадку десанта. В дополнение к Олонецой верфи в Петербурге государь основал Адмиралтейскую, которая со временем стала основной площадкой для строительства российского флота.

Во время боевых действий под Нарвой к Петру прибыл полномочный посол Речи Посполитой Томаш Дзялинский, чтобы решить насущный для царя польский вопрос. За три года, как Карл вторгся в Польшу, он занял Краков, Варшаву, одержал над Августом Сильным ряд побед, но так и не уничтожил умело уклонявшуюся от генерального сражения саксонскую армию. Под давлением шведских штыков Сейм лишил Августа польской короны, возвел на трон Станислава Лещинского. Несмотря на то, что Речь Посполитая не находилась в состоянии войны со Швецией, Карл вел себя в Польше как завоеватель – накладывал на города контрибуции, грабил население, унижал национальное достоинство поляков. Если в начале Северной войны польская шляхта считала шведов меньшим злом нежели русских, то теперь ситуация кардинально изменилась. Король-солдат оказался не только неважным военным стратегом, но и плохим политиком: он своими руками толкнул Польшу в объятия России, совершил то, чего так долго и безуспешно добивался Петр – вовлечь Речь Посполитую в войну против Швеции, чтобы Карл как можно глубже «увяз в польских болотах», растратил свои силы в то время, когда Россия наращивала их и закреплялась на берегах Балтийского моря. Ради этого царь согласился на все предложенные польским послом условия союза.

Заключенный Петром в августе 1704 года союзный договор с Речью Посполитой предусматривал усиление армии Августа Сильного двенадцатитысячным русским корпусом, ежегодную субсидию в двести тысяч рублей, уступку Польше всех завоеванных городов в Лифляндии. В свою очередь Речь Посполитая навсегда отказывалась от своих притязаний на Киев, обязалась выставить против шведов армию в сорок восемь тысяч штыков.

Чтобы добыть денежные средства на поддержку нового союзника, царь обложил своих подданных дополнительными налогами – на дубовые гробы, бани, погреба, топоры, хомуты, печные трубы, мельницы, пчелиные улья, рыбную ловлю, торговлю, варку пива, с найма извозчиков, с деревянных построек, налог за раскольничий образ мыслей… Бесчисленные новые подати и повинности легли тяжким бременем на простой народ. Недоимки взимались самыми жесткими методами, обрекали крестьян на голод и нищету. Не выдержав поборов по изъятию наличности, многие крестьяне снимались с насиженных мест и целыми деревнями пускались в бега на Дон, за Урал, становились разбойниками. Беглых жестоко преследовали – клеймили каленым железом, секли кнутом, вырывали ноздри, ссылали на каторгу, казнили. Ради высших государственных интересов, призванных обеспечить стране достойное будущее, Петр без малейших колебаний бросал в топку революционно-исторического процесса сотни тысяч подданных. Государь совершенно искренне полагал, что облеченный властью самим Богом, он вправе распоряжаться судьбой собственного народа так, как ему угодно. Народ, обязанный покорно исполнять волю царя в силу божьего промысла, рассматривались им как материал, средство для достижения поставленных задач.

Осенью 1704 года русские войска перешли границу Речи Посполитой. Расположившись на линии Полоцк – Гродно, они получали возможность действовать сразу на двух направлениях: оказывать поддержку союзникам и продолжать войну в Прибалтике.

В Полоцке Петр, интересовавшийся различными религиями, посетил Софийский собор, находящийся под юрисдикцией униатской церкви[53]. Со дня вступления русских войск в город униатские священники проявляли к ним открытую враждебность, призывали единоверцев к нападению на солдат, поносили царя и саксонского курфюрста. Петр, скрывая раздражение, игнорировал провокации фанатиков до тех пор, пока не столкнулся с ними лицом к лицу. Сначала монахи не допустили его к алтарю, как противника их веры. Наливавшийся гневом царь указал на отличающуюся особенно богатым убранством икону, спросил, кто изображен на ней. Один из монахов дерзко ответил: «Это святой Иосафат, принявший мученическую смерть от рук еретиков, твоих единоверцев». Царя прорвало, он приказал свите схватить монахов. Те стали отбиваться, звать на помощь. На крики сбежались вооруженные послушники, завязалась схватка. Несколько приближенных царя получили ранения, четыре монаха погибли. Самого агрессивного униата Петр приказал повесить. Этот случай породил в католическом мире легенду о крайней религиозной нетерпимости, кровожадности и жестокости русского царя.

В июне 1705 года Петр принял решение окружить и уничтожить в Курляндии девятитысячный шведский корпус под командованием генерала Адама Левенгаупта. Шереметев получил приказ, не ввязываясь в большое сражение, отрезать его от Риги, сам же царь намеревался перекрыть шведам путь из Курляндии в Польшу.

Узнав о приближении русских войск, Левенгаупт занял позиции у селения Гемауертгоф. Окрыленный предыдущими победами, Шереметев, не дожидаясь подхода артиллерии и пехоты, решил атаковать противника силами одних драгун, как это он уже сделал однажды и одержал победу при Эрестфере. Но сражение сражению – рознь, любая мелочь может повлиять на его исход. План фельдмаршала предусматривал военную хитрость: ударить одним полком по правому флангу противника, потом сымитировать отступление, выманить шведов с укрепленных позиций и разбить основными силами кавалерии, спрятанной в лесу. Аналогичный план применил и Левенгаупт. Обнаружив «отход» неприятеля, один из полковников Шереметева без ведома командующего бросил свой полк в атаку, его примеру стихийно последовали остальные полки. Стремительным натиском русские драгуны смяли первую линию шведской обороны, но вместо того, чтобы развивать успех, они принялись грабить неприятельский обоз. Шведы получили передышку, перестроили свои порядки и перешли в ожесточенное контрнаступление, погнали драгун на подошедшую к полю боя пехоту. С наступлением темноты сражение прекратилось. Обе стороны понесли большие потери. Шереметев отступил, Левенгаупт не стал его преследовать, отошел к Риге. Сражение под Гемауертгофом показало, что русская армия еще далека от совершенства, проявляя завидную храбрость на поле брани, она нуждалась в укреплении дисциплины. Шереметев остро переживал свое первое проигранное сражение. Весьма недовольный действиями фельдмаршала еще с осады Дерпта, царь нашел в себе силы подавить гнев, удержаться от упреков, поддержать в трудную минуту верного соратника: «Не извольте о бывшем несчастии печальным быть, всегдашняя удача много людей ввела в пагубу, но забывать и паче людей ободрять». Промах Шереметева Петр компенсировал взятием Митавы[54]. За три года войны русская армия добыла в шведских крепостях богатейшие военные трофеи – более тысячи пушек.

Не успел царь насладиться очередной победой, как пришло известие о восстании сосланных в Астрахань стрельцов, которые возмутили горожан и готовились идти на Москву. Не на шутку встревоженный Петр немедленно распорядился тайно вывезти из столицы казну и закопать ее в укромном месте. На подавление мятежа отправились регулярные войска под командованием Шереметева.

Очередной стрелецкий бунт спровоцировали астраханские власти во главе с воеводой Тимофеем Ржевским. Под грузом налогов и повинностей стонала вся страна, но в Астрахани, помноженные на полный произвол местных властей, они делали жизнь особенно невыносимой. Жалованье стрельцов, выдаваемое хлебом и уменьшенное почти вдвое, сводилось на нет спекуляцией зерном, в которой принимал участие сам воевода. Ради личной корысти власти незаконно вводили дополнительные местные налоги, использовали служивых людей для собственных нужд, словно крепостных крестьян. Не отставали от воеводы офицеры и стрелецкие полковники. Поскольку город жил торговлей и рыбным промыслом, новые пошлины ударили по интересам посадского населения: налоговые сборы нередко превышали стоимость проданных товаров, добыча рыбы на Каспии не приносила доходов, потеряла всякий смысл. Страсти накалялись рвением властей в исполнении царских указов о брадобритии и ношении иноземного платья. Специальные наряды ловили на улицах города бородачей, насильно отрезали у них бороды, кромсали длиннополую одежду под иноземные стандарты. Роль катализатора восстания сыграл слух, что «подмененный царь-иноземец» хочет выдать всех девок замуж за иностранцев. Чтобы избежать подобной участи, горожане ежедневно справляли до сотни свадеб в день. В хмельном угаре толковали, что настоящий государь умер, бояре изменили вере христианской, переметнулись к Антихристу и потому изгаляются над народом православным, пьют его кровь окаянные… Перепившиеся обозленные стрельцы ударили в набат, к ним примкнула взбудораженная городская беднота. Доведенные до отчаяния люди истребили городское начальство, стрелецких командиров, иностранцев – три сотни человек. Долго искали ненавистного воеводу Ржевского, нашли в курятнике, приволокли на площадь и казнили. Чтобы расширить регион восстания, астраханцы послали своих представителей к донским казакам и в Царицын[55].

Петр понимал, насколько опасна внутренняя смута во время войны с внешними врагами. Чтобы потушить разгоравшийся пожар мятежа, на этот раз он обуздал эмоции, проявил мягкость и гибкость по отношению к мятежникам – в специальной грамоте обещал им полное прощение, если они раскаются и сложат оружие. Однако, восставшие не смогли договориться между собой, как реагировать на мирные предложения царя, а проблему следовало решать быстро, пока мятеж не охватил весь юг страны. Хотя ни Царицын, ни Дон не поддержали мятежников, ситуация могла измениться в любой момент. Не мешкая, без особого труда Шереметев взял Астрахань штурмом. Наиболее активные бунтовщики были казнены – более трехсот человек, полтораста сослали в Сибирь, четыре тысячи «поверстали в службу», распределив по полкам на западных границах. Под впечатлением мятежа Петр велел временно прекратить взимание недоимок и отменить часть налогов во взрывоопасных уездах. Отдельный царский указ приостанавливал запрещение носить русское платье и бороду. С возрастом Петр научился руководствоваться больше здравым смыслом, нежели безудержными эмоциями вопреки объективным обстоятельствам.

Война со Швецией шла уже пять лет, конца ей было не видно, а исход оставался непредсказуем. Успехи в Прибалтике радовали, но царь трезво отдавал себе отчет в том, что в сущности его победы превосходящими силами над гарнизонами крепостей и отдельными корпусами противника мало что значат, пока не уничтожена находящаяся в Польше основная шведская армия под командованием самого Карла. А ресурсы страны находились на грани истощения, народ в своей основной массе не понимал и не разделял ни целей войны, ни смысла внутренних преобразований, покорялся воле государя, но как долго он будет терпеть тяготы и лишения ради недоступных ему высших истин? Призрак явившегося в Астрахани масштабного народного бунта беспокоил Петра. Риск столкнуться на поле брани непосредственно с Карлом мог кончиться полной катастрофой – царь в один миг мог потерять все то, что доставалось годами тяжким трудом и немалыми жертвами всей страны. Изнуренный бешеным темпом жизни, грузом неотложных забот, чередой стрессов, колоссальным напряжением душевных и физических сил Петр подорвал свое здоровье, часто болел, опасался надолго утратить управление страной в самый критический для нее момент. В отличие от шведского короля русский царь не вел войну ради войны, подвигов и славы. Петр достиг своей цели – получил выход в Балтийское море – и готов был заключить мир со Швецией, вернуть ей все захваченные территории, кроме Петербурга, взамен которого отдать Псков или заплатить контрибуцию. Стремясь закончить войну, царь не раз предлагал Карлу начать переговоры на этих условиях, но тот и слышать не хотел о мире до тех пор, пока не разгромит русскую армию и не лишит Петра престола. Король не желал вкладывать шпагу в ножны до тех пор, пока не сведет все соседние страны до положения покорных вассалов шведской короны.

Царю ничего не оставалось, как продолжать затянувшуюся разорительную войну на пределе сил и возможностей. Осенью 1705 года отборные русские войска расположились на зимние квартиры в Гродно, куда на встречу с Петром прибыл Август Сильный. Вероятно, союзники обсуждали план военной компании на следующий год, театром боевых действий которого должна была стать Польша. Зима наступила ранняя и очень холодная. Полагая, что до весны расположенные под Варшавой шведские войска не двинутся с места, царь отбыл в Москву, вручив номинальное командование армией Августу. Реальная власть в Гродно находилась в руках вступившего на русскую службу австрийского фельдмаршала Георга Огильви[56]. Кавалерией командовал Меншиков, произведенный государем за боевые заслуги из поручиков сразу в генералы. Для фаворита царь выхлопотал у австрийского императора два титула – графа и светлейшего князя Священной Римской империи.

Когда позволяла ситуация, Петр, воспитывая в своих генералах инициативу и ответственность, предоставлял им тактическую свободу действий. Сам же брал на себя менее заметную техническую сторону войны – формировал и обучал новые полки, запасал продовольствие, запускал заводы, строил флот, укреплял города, разрабатывал как стратегию войны, так и тактические детальные планы локальных боевых действий, вел сложную дипломатическую игру с Турцией, Австрией, Англией, Францией, Голландией, Пруссией… Контролируя выполнение приказов, царь постоянно находился в движении, скакал из одного конца страны в другой, поощрял, наказывал, ободрял, торопил, грозил, исправлял просчеты, наставлял, миловал, казнил… Оставаясь за кулисами войны, Петр был в курсе всех важных дел, довольствуясь скромным военным чином, ни на минуту не выпускал из рук нити верховного командования войсками и управления поднятой на дыбы страны.

Карл спокойно реагировал на поражение своих войск в Лифляндии и Ингрии, считал, что легко вернет утраченные территории, когда поставит на колени Августа. «Пусть Петр захватывает крепости и основывает города, он все равно не в состоянии утащить их с собой в Московию. Они снова станут шведскими, когда придет время». Самоуверенный шведский король отличался крайней скрытностью, он вообще мало говорил и не любил болтунов. Порою даже его генералы ничего не знали о планах своего повелителя до последнего момента. Одной из причин многочисленных побед Карла была полная тайна готовящихся им походов и внезапный удар там, где враг ожидает его меньше всего.

Верный своей обкатанной тактике, шведский король в канун нового года отдал приказ о выступлении двадцатитысячной армии, во главе которой совершил в лютый мороз бросок от Варшавы до Гродно, стремительно покрыв за две недели триста шестьдесят верст. Прямо с марша, расположив войска под открытым небом, подавая пример выносливости, Карл провел всю студеную ночь в седле, рекогносцируя позиции русской армии. Не обнаружив в них уязвимые места, король отказался от своих излюбленных тактических приемов – атаки и штурма, принял необычное для себя решение блокировать город, уморить противника голодом и вынудить к сдаче.

Появление шведской армии под стенами Гродно оказалось для русской армии полной неожиданностью. Петр немедленно покинул Москву и выехал в Смоленск. Август, взяв с собой четыре полка драгун, успел выскользнуть из города до его полного окружения, чтобы привести на помощь русской армии польско-саксонские войска. Имея в Гродно двойное превосходство сил, Петр даже мысли не допускал дать шведам генеральное сражение, которое могло решить исход войны. Со времен разгрома под Нарвой царь избавился от всех своих иллюзий, смотрел на вещи настолько трезво, что в полной мере отдавал должное полководческому дарованию Карла XII и возможностям его превосходной армии, способной сокрушить многократно превосходящие силы противника. Риск был слишком велик, чтобы Петр мог решиться на сражение, слишком многое поставлено на карту, чтобы довериться изменчивой военной фортуне, проиграть ставку и похоронить судьбу страны, потерять трон, свободу, возможно, саму жизнь. Всю энергию, помыслы и заботы царь направил на спасение армии.

Положение осложнялось тем, что Петр находился вне армии и не мог принимать оперативные решения. Курьеры с письмами задерживались в пути или пропадали бесследно, чтобы проскользнуть сквозь шведские посты им приходилось переодеваться в платье местных крестьян. Приказ царя немедленно оставить Гродно запоздал – шведские войска уже взяли город в клещи. Огильви настоятельно советовал царю не отводить армию, дождаться подхода саксонских войск и совместно с ними деблокировать Гродно, разглагольствовал о потере воинской чести и утрате стратегических позиций в случае вывода войск за пределы Речи Посполитой. Амбициозный австрийский фельдмаршал, надменный и самонадеянный, был весьма невысокого мнения о русских генералах, относился к ним пренебрежительно, непоколебимо верил в непогрешимость собственных решений. На этой почве отношения между Огильви и Меншиковым не сложились, в критический момент достигли крайнего накала, негативно отражались и на без того сложном положении армии.

Ситуация стала и вовсе драматичной, когда испарилась надежда на помощь Августа Сильного: спешившую к Гродно двадцатитысячную саксонскую армию наголову разбил при Фрауштадте[57]девятитысячный шведский корпус под командованием генерала Карла Реншильда. Не прошло и часа после начала сражения, как саксонцы обратились в бегство, не дрогнули только русские драгунские полки, взятые курфюрстом с собой из Гродно. Четыре часа они сдерживали натиск шведской лавины. Пленных русских солдат шведы связывали, укладывали штабелями и протыкали штыками. Вероятно, это была месть за резню в Нарве, но в отличие от русского царя шведский генерал не остановил расправу над безоружными людьми. Последние отголоски рыцарских времен канули в прошлое, война принимала все более ожесточенный характер.

Петр клокотал от гнева: бежав с поля брани, саксонцы обрекли на гибель четыре тысячи русских драгун, потраченные на союзников огромные суммы денег превратились в пыль, голодающая армия в Гродно оказалась на краю гибели. «Бог весть, какую нам печаль сия ведомость принесла и только дачею денег беду себе купили», – горько иронизировал царь в собственный адрес. Огильви, продолжавшему упорствовать в своем нежелании отступать, он пригрозил обвинением в измене, потерял к нему всякое доверие и фактически передал главное командование Меншикову, наказав всем генералам повиноваться светлейшему князю «так, как мне самому».

Петр детально разработал операцию спасения армии: «поставить такой крепкий караул, чтоб из жителей (Гродно) никто не токмо выйти, выполсть не мог»; в строжайшей тайне оставить город сразу после вскрытия Немана по заранее сооруженному мосту, что даст фору русским войскам, так как ледоход помешает шведам быстро навести свою переправу; выступать следовало вечером, «чтоб ночи осталось больше времени» для перехода, двигаться удаленными друг от друга колоннами «для избежания неприятельского нападения всею силою»; избавиться от всего обременительного на марше, тяжелые пушки утопить в Немане; войскам держать направление не на юго-восток к своим границам, где их ждал Карл, а на юго-запад.

План царя блестяще удался. Прежде, чем броситься в погоню за русской армией, Карл потерял десять дней на строительство моста. Началось половодье, шведская армия безнадежно застряла в болотах, в конце концов выбилась из сил и королю пришлось отказаться от преследования. В середине мая 1706 года Меншиков привел войска в Киев. Фельдмаршал Огильви был уволен с русской службы. Петр так радовался благополучному исходу из шведской мышеловки, словно одержал крупную победу. В некотором роде так оно и было.

На случай вторжения Карла в Россию царь принялся укреплять Киев, Смоленск, возводить оборонительную линию на западной границе. Но, опасаясь нападения с тыла, где Август вновь собрал саксонские войска, шведский король не решился на столкновение с Петром, ушел обратно в Польшу. В помощь союзнику царь отправил кавалерийский корпус под командованием Меншикова, а сам отправился в Петербург, который, несмотря на суровый климат и наводнения, царь полюбил всей душой, задумал превратить его в новую столицу. Вокруг Петропавловской крепости и Адмиралтейской верфи уже выросло несколько десятков домов, рынки, лавки, трактиры, бани. Между Невой и притоком Волги Тверцой строился Вышневолоцкой канал – водный путь в центральную Россию.

Война не позволяла царю всецело заняться воплощением своей мечты о чудесном балтийском городе. Пока следовало ликвидировать шведскую крепость Выборг, угрожавшую Парадизу. В октябре 1706 года Петр двинул к ней двадцать тысяч солдат. Оказалось, что это настоящий средневековый замок, располагавшийся на острове в Финском заливе. Овладеть им без содействия флота невозможно. Петр совершил промах, выступив в поход без достаточной информации о крепости, досадовал на коменданта Петербурга Романа Брюса и его офицеров, «которые в соседях живут без отлучки, а того не ведали». Приближалась зима, навигация заканчивалась, готовить корабли к походу не имело смысла. Ошибки и просчеты совершают все, но только глупые наступают на грабли дважды. Опасаясь готового придти на помощь Выборгу расположенного в Риге корпуса Левенгаупта и повтора памятного сценария разгрома под Нарвой в начале войны, царь отступил от крепости, отложил операцию по ее захвату на ближайшее будущее.

К тому времени Меншиков прошел половину Речи Посполитой, соединился в Люблине с польско-саксонским корпусом, возглавляемым самим курфюрстом. Встреча сопровождалась пальбой, пиршествами и всеобщим весельем. В том момент Август Сильный, потерявший польскую корону, еще не знал, что Карл XII близок к тому, чтобы лишить его и саксонского венца.

В очередной раз шведской король совершил один из своих блистательных маневров: оставив для прикрытия тыла корпус генерала Арвида Мардефельда, он ринулся на запад, игнорируя протесты австрийского императора Иосифа I, вихрем промчался по принадлежащей ему Силезии и ворвался в Саксонию с той стороны, где его никто не ждал. Войска, прикрывавшие вотчину Августа Сильного, ретировались во Франконию[58]. В Лейпциге и Дрездене началась паника. Королевская семья, двор, вельможи искали спасения во владениях императора Священной римской империи, под крылом Иосифа I.

Объединенное союзное войско под общим командованием Меншикова шло по следам Карла XII, преследуя корпус Мардефельда. В пути Август получил донесение из Дрездена о захвате Саксонии шведским королем. Надо полагать, оно повергло его в шок, но курфюрст, хороший актер, сохранил самообладание и ничем не выдал свое состояние. В тайне от Меншикова Август дал знать своим министрам немедленно начать со шведами секретные переговоры, заключить перемирие на условиях равного раздела Польши между ним и Станиславом Лещинским. Карл даже обсуждать не стал это нелепое предложение, а продиктовал ультиматум: Август полностью и безоговорочно отказывается от польской короны в пользу Лещинского, разрывает направленные против Швеции все союзы – в первую очередь с Россией, освобождает пленных, выдает шведам находящиеся в Саксонии русские войска, выплачивает ежемесячную контрибуцию в размере шестьсот двадцать пять тысяч рейхсталеров[59] и обеспечивает шведскую армию всем необходимым на все время ее пребывания на территории курфюршества. В противном случае Карл угрожал лишить Августа саксонской короны и разорить страну. Чтобы сохранить за собой Саксонию, курфюрст принял все условия предъявленной ему капитуляции, выпросив обещание содержать их в тайне, объявить о перемирии до тех пор, пока он не окажется вне досягаемости от Меншикова, который мог арестовать его как предателя и отправить в Москву.

Договор между Швецией и Саксонией был подписан представителями курфюрста и шведского короля в замке Альтранштадт под Лейпцигом 13 октября 1607 года, за несколько дней до того, как Меншиков в погоне за корпусом Мардефельда прошел всю Польшу и настиг его у города Калиш. До светлейшего князя дошли слухи, что «у Саксонии учинено перемирие на десять недель», но он не поверил им – настолько безупречно играл свою роль Август. Курфюрст даже решил напоследок разжиться от преданных им друзей, пока они не узнали о его измене. «Королевское величество скучает о деньгах, со слезами наедине у меня просил, поскольку так обнищал, что есть нечего», – доносил Меншиков Петру. Растроганный светлейший князь дал ушлому саксонцу десять тысяч талеров.

Меншиков решил атаковать Мардефельда. Санкционировав мирный договор, Август поставил себя в сложное положение: участие саксонских войск в предстоящем столкновении со шведами вызовет гнев Карла с непредсказуемыми последствиями, открыто уклониться от сражения – значило вызвать подозрения у светлейшего князя с перспективой возмездия за измену. Волею обстоятельств возник интригующий сюжет, достойный лучших образцов авантюрного романа. Курфюрсту предстояло сыграть в трагикомедии рискованную роль слуги двух господ, всецело положившись на милость судьбы.

Сначала Август пытался отговорить Меншикова от нападения на шведов, ссылался на инструкции Петра избегать «генеральную баталию без случая полезного». На что светлейший князь реагировал словами настоящего солдата: «Совершив такой дальний поход и подойдя к неприятелю на милю расстояния, я решил не возвращаться, не посмотрев на него поближе». Силы противостоящих сторон были примерно равными – Меншиков имел тридцать две тысячи союзных войск, Мардефельд – двадцать восемь, из них двадцать тысяч поляков – сторонников Станислава Лещинского.

Потерпев неудачу, курфюрст отправил в укрепленный лагерь шведов парламентера с предупреждением Мардефельду о скором наступлении Меншикова, сообщил ему, что теперь находится с его королем в наилучших отношениях и советовал вывести свои войска из-под удара. Этим хитроумным маневром Август рассчитывал заслужить признательность Карла, избежать участия саксонских войск в сражении, сохранив при этом полное доверие светлейшего князя.

Толково продуманный план курфюрста спасения собственной шкуры без особого для нее ущерба неожиданно спутал сам шведский генерал: Мардефельд ничего не знал о заключенном мире в Альтранштадте, расценил сообщение Августа как провокацию с целью выманить его из укрепленных позиций и разбить на марше. «Я не нуждаюсь в советах врагов», – ответил он парламентеру.

Ухищрения курфюрста избежать сражения ни к чему не привели. Оно состоялось 18 октября 1607 года. Первыми натиск Меншикова не выдержали польские полки Мардефельда – рассыпались в разные стороны, бросив своих союзников на произвол судьбы. Построившись в каре, стойкие шведы умело отразили все атаки русских драгун, смешали их ряды и перешли в наступление. В решающий момент битвы Меншиков бросился в гущу сражения, спешил драгунов, остановил продвижение неприятельской пехоты и перешел в контрнаступление. Шведские солдаты бились отчаянно, но, оказавшись в меньшинстве после бегства союзников, не смогли противостоять превосходящим силам противника. Через три часа светлейший князь одержал полную победу. На поле боя полегло пять тысяч шведских солдат; около двух тысяч попали в плен, в том числе Мардефельд. Потери Меншикова оказались ничтожными – около ста убитых и порядка трехсот раненых. Битва при Калише стала первым крупным сражением Северной войны, которое выиграли русские войска. Испытав «неописанную радость о победе, какой еще никогда не бывало», Петр закатил в Петербурге пир на три дня и три ночи. Всех офицеров, добывших славную викторию, царь наградил золотыми медалями, солдат трех особо отличившихся полков – серебряными, для фаворита заказал трость, отделанную золотом и драгоценными камнями.

Разгром Мардефельда вновь поставил судьбу Августа на грань катастрофы: Карл XII мог аннулировать мирный договор между Швецией и Саксонией, привести все свои угрозы в исполнение. Но курфюрст обладал поразительным талантом находить спасительное решение в безнадежной ситуации, при которой все средства хороши. На следующий день после сражения он попросил Меншикова передать ему пленных шведов. Светлейший князь отказал – решающую роль на поле битвы сыграли русские драгуны, добыча принадлежит России. Август настаивал, грозился «разорвать» уже похороненный им союз с Петром, умаслил светлейшего князя, пожаловав ему поместья в Польше и Литве, обещал обменять отданных ему шведов на русских солдат, плененных Карлом XII еще под Нарвой шесть лет назад. В конце концов Меншиков уступил, взяв с курфюрста письменное обязательство совершить равноценный обмен пленными. Подобную расписку дал и генерал Мардефельд, поклялся честью офицера вернуться в русский плен, если обмен не состоится.

Разумеется, ни о каком освобождении русских солдат Август всерьез и не помышлял, просто вернул шведских солдат Карлу, чтобы умерить его гнев участием саксонцев в Калишском сражении и сохранить мир со Швецией. Нарушил свое слово и Мардефельд. Когда через полгода Меншиков отправил ему письмо с напоминанием о заключенном между ними «кавалерском пароле», генерал оценил вою свободу выше чести офицера и не стал отвечать светлейшему князю. Если б не было известно, что Меншиков не знал грамоты, то можно было бы подумать, что он подобно Дон Кихоту начитался рыцарских романов.

Только в Варшаве, когда русская армия удалилась подо Львов на зимние квартиры, Август раскрыл карты послу Василию Долгорукому; объяснил мир со Швецией желанием уберечь родину от разорения, просил заверить Петра в своей нерушимой дружбе; вынужденное соглашение с Карлом – для отвода глаз; как только шведы покинут Саксонию, курфюрст обещал собрать войско и снова придти в Польшу отстаивать общие с русским царем интересы. Напуская дипломатический туман, Август играл политическую комедию.

Сепаратный мир между Швецией и Саксонией ошеломил Петра, оказался для него полной неожиданностью. Царь метал в адрес бывшего союзника громы и молнии, обвинял его в том, на что сам готов был пойти куда в менее тяжелой для себя ситуации. Совладав с эмоциями, царь энергично принялся за поиски новых союзников, параллельно зондируя почву на предмет заключения мира со Швецией. Но никто из великих держав Европы не пожелал иметь с ним серьезные дела: несмотря на Калишскую победу, политические акции России оставались на невысоком уровне; поглощенные войной за испанское наследство, страны запада опасались альянсом с Москвой настроить против себя находящегося в зените славы Карла XII, армия которого могла склонить силы противоборствующих сторон в ту или иную сторону и решить исход войны. Сам шведский король думал только о продолжении войны с Россией до полной победы, после которой русское государство подлежало расчленению на княжества во главе со шведскими губернаторами и угодными его величеству воеводами. На предложенный в который раз Петром мир на условиях сохранения за Москвой устья Невы он ответил: «Я скорее пожертвую последним шведом, чем оставлю Петербург в руках царских». Единственное, что удалось царю – удержать в союзе поляков, противников Станислава Лещинского. Хотя боеспособность польских полков была весьма относительная, но ее вполне хватало, чтобы сохранить в Речи Посполитой двоевластие и заставить шведского короля держать в Польше часть своих сил, подпирать штыками трон, на котором сидел его ставленник. Не увенчались успехом и царские поиски нового польского короля – в противовес Лещинскому. Кандидатов было много, но одни слишком боялись Карла, чтобы водрузить на свою голову сомнительную корону, другие не подходили по политическим соображениям – Петр опасался проблемной креатурой настроить против России западные державы, что еще больше ухудшило бы ее и без того тяжелое международное положение. Потому пришлось ограничиться тем, что противники Лещинского объявили отказ Августа Сильного от польской короны незаконным, совершенным по принуждению, под давлением силы.

Петр не сомневался, что, устранив Августа, Карл всей своей мощью обрушится на Россию. В перспективе событий генеральное сражение с противником становилось очевидным. В круто изменившейся ситуации царь выработал и согласовал со своими полководцами новую стратегию войны: на чужой территории неприятелю «баталию не давать, поскольку если б какое несчастье учинилось, то бы трудно иметь ретираду»; «в Польше томить на переправах», наносить урон налетами кавалерии, срывать поставки продовольствия и фуража, ослабить неприятеля беспрерывными маршами и маневрами; «дать сражение при своих границах» в момент верного шанса на победу.

Царь готовился к решительной схватке. На случай возможной осады укреплялись Москва и Киев. В Смоленске и Могилеве накапливались запасы продовольствия. На лесных дорогах устраивались засеки, возводились крепости, палисады, минировались мосты. От Пскова до Киева шириной двести верст от границы создавалась полоса отчуждения – всем местным жителям приказано спрятать съестные припасы, в случае прихода врага уходить и уводить с собой скот в леса, на болота. «Сказать везде, ежели кто повезет неприятелю, что ни есть, хотя за деньги, тот будет повешен, також равно и тот, который ведает, а не скажет».

Армия пополнялась рекрутами, формировались и обучались новые полки. Опыт прошедших сражений подвинул Петра на создание конной артиллерии и мобильной пехоты на повозках. Верный своему стилю управления, царь всегда находился в пути, появлялся там, где того требовали самые важные и неотложные дела. Обладая прекрасной памятью, царь не упускал из вида сотни мелочей, из которых складывалась многогранная и колоссальная работа по подготовке к отражению неприятельской агрессии.

Карл выступил из Саксонии в конце лета 1707 года. Отдохнувшая, окрепшая, пополненная рекрутами и наемниками армия короля была в отличном состоянии. Шведы, как и вся Европа, не сомневались, что покончат с Россией в самое ближайшее время. После захвата Москвы Карл намеревался посадить на русский трон сына знаменитого польского короля Яна Собеского – Якова, присоединить к Швеции северные территории России, Смоленск и Украину передать Станиславу Лещинскому, южные земли обещал туркам и крымским татарам, если они помогут разделаться с Петром. Обширная единая Россия должна была исчезнуть с политической карты как самостоятельное государство, вернуться в прежнее патриархальное состояние и больше никогда не поднимать голову к солнцу, которое светит цивилизованным европейским народам.

Непосредственно перед походом в Россию Карл располагал под своим началом армией в пятьдесят тысяч человек. Еще тридцать тысяч шведских солдат располагались в Лифляндии и Финляндии. Против этих сил Петр смог выставить сто тридцать пять тысяч штыков. Но поскольку он не знал, где именно Карл нанесет удар, оказался вынужденным разделить войска по трем возможным направлениям – киевскому, московскому, петербургскому. Общее командование пехотой царь поручил Шереметеву, кавалерией – Меншикову. Петр понимал, что приближается час истины, который решит вопрос о жизни или смерти страны.

Простояв все лето и осень в Польше, зимой шведская армия устремилась на Литву. Карл повторил свой маневр двухлетней давности и чуть не захватил в Гродно самого царя – Петр покинул город за два часа до подхода неприятельского авангарда. Согласно ранее разработанному плану русские войска начали отступать, применять тактику выжженной земли. Продвижение шведов на восток затрудняла суровая зима и развернувшая против них партизанская война литовских и белорусских крестьян, а весеннее половодье 1708 года вынудило и вовсе прекратить его на два месяца.

Во время возникшей паузы Петр заболел «лихорадкой», вероятно, гриппом, нередко приводившего в то время к летальному исходу. Царь отдавал себе отчет, что его внезапная смерть перечеркнет все реформы, труды и жертвы, отбросит страну во мрак прошлого. Еще больше усилили его тревогу вести о восстании казаков на Дону, где укрылась масса беглых крестьян, дезертиров, преступников.

Издавна донская земля пользовалась привилегиями на самоуправление, внешние сношения, правом не выдавать беглых. Необходимая государству сторожевая служба казаков долгое время вынуждала московских царей мириться с их вольностями. Петр решил положить этому конец: самовольные набеги казаков на Крым или владения Османской империи могли разрушить все его дипломатические конструкции по выстраиванию международных отношений, спровоцировать войну с Турцией. Поводом к восстанию послужили царский запрет казакам добывать соль и категоричное требование выдать всех беглых. Чтобы отстоять вольности, за оружие взялось более тридцати тысяч казаков во главе с Кондратием Булавином. В начале мая 1708 года они захватил Черкасск – столицу Войска Донского. Ради сохранения казацких привилегий Булавин готов был служить турецкому султану, в перспективе добиться независимости донской земли. Петр расценил мятеж донских казаков, как удар в спину русской армии в момент, когда она вступила в решающую схватку с внешним врагом, когда решалась судьба страны. На подавление мятежа царь отправил двадцать тысяч регулярных войск и дворянское ополчение во главе с князем Василием Долгоруким с инструкцией поголовно истребить бунтовщиков самым жестоким образом – «жечь без остатку», людей рубить без разбора, зачинщиков колесовать, четвертовать, сажать на колья.

При первых поражениях от правительственных войск часть казаков изменила Булавину. Надеясь на царскую милость, они составили заговор против атамана, который погиб в перестрелке со своими бывшими товарищами[60]. Восстание пошло на убыль. Через полгода, уничтожив более двадцати тысяч мятежников, князь Долгорукий привел донские степи к повиновению. В целях устрашения вольного края бунтовщиков вешали вдоль дорог и на плотах, спускаемых вниз по Дону и его притокам. Князь настолько усердствовал в лютости, что даже царь, не отличавшийся особым милосердием, посчитал необходимым умерить его жажду крови, которая отчасти объяснялась тем, что казаки в начале восстания расправились с его братом, прибывшим на Дон переписать беглых «людишек».

Одновременно с казачьим бунтом вспыхнула смута в Башкирии, вызванная самоуправством, жестокостью и злоупотреблениями уфимского воеводы полковника Сергеева, а также увеличением выплаты ясака[61] и поставок лошадей для армии. Как и на Дону, движение на Южном Урале носило сепаратистский характер. Башкиры желали перейти под власть турецкого султана или крымского хана, строили планы возрождения Казанского ханства. Восстание охватило значительную территорию, вовлекло до сорока тысяч человек, приняло антирусскую направленность. По рекам Каме, Белой и Самаре башкиры выжгли триста русских селений, население угнали в рабство, не представлявших товарной ценности младенцев и дряхлых стариков посадили на колья, удавили между бревнами разобранных заборов.

Тушить «пожар» на Урале Петр отправил десять тысяч солдат во главе с князем Петром Хованским, наказав ему прежде начать мирные переговоры, а потом уже применять силу, если они потерпят неудачу. При условии выдачи зачинщиков бунта князь обещал башкирам простить всех остальных, рассмотреть жалобы на притеснения местных властей, отменить повышенный налог на пушнину. Часть мятежников сложила оружие. Воеводу Сергеева по приказу царя казнили в Казани. Однако, волнения в Башкирии не улеглись – восставшие не имели единого руководства, действовали подобно разбушевавшейся стихии. Ничего не оставалось, как усмирить ее подобным же варварским методом. Поскольку Хованский не располагал для этого достаточными силами, Петр обратился за помощью к отличавшимся верностью России калмыкам, предоставив им карт-бланш на добычу. Двадцать тысяч вольных сыновей степи с готовностью явились на зов царя и справились с поставленной задачей с немалой выгодой для себя. Чтобы залитые кровью тлеющие угли мятежа не вспыхнули вновь, Петр распорядился понизить размер ясака, особо пострадавшие районы от нашествия калмыков вообще освободил от него, подтвердил право на вотчины перешедшей на сторону царя башкирской родовой знати.

Оправившись от болезни, Петр поспешил присоединиться к армии.

Шведский король возобновил наступление в начале июня 1708, переправился через Березину, нацелился на Могилев. Прикрывая город, русские войска заняли позицию по линии реки Вабич, растянувшись на десять верст. Карл решил нанести удар в самый центр русской армии у села Головчино. Ведомые самим королем, шведы скрытно форсировали реку ночью, под покровом тумана и проливным дождем, по грудь в воде, подняв ружья и порох над головой, в той заболоченной части реки, которая считалась русским командованием непроходимой и потому не была защищена пушками. Лошадь Карла увязла в болоте настолько, что солдаты с трудом вытащили из трясины тонущего короля.

На рассвете шведы атаковали дивизию Репнина. После трехчасового боя «многие полки пришли в конфузию», что повлекло общее отступление русской армии до Днепра. Петр приказал расследовать причины поражения. «Разбор полетов» установил, что Репнин выбрал неудачную позицию для обороны, недостаточно ее подготовил в инженерном плане, не отреагировал на сообщение перебежчика о готовящейся атаке, несмотря на личную отвагу, растерялся как командир, солдаты князя не проявили в бою должной стойкости и дисциплины. Военный суд разжаловал генерала Репнина в солдаты[62], обязал его выплатить в казну стоимость потерянных в сражении пушек.

Суровый приговор князю, любимцу царя, носил воспитательный характер. Ранее при подобных неудачах Петр всегда находил для своих полководцев слова поддержки, но теперь ясно давал им понять, что время учиться на поражениях прошло, каждому из них пора нести личную ответственность за исход сражений – позади Россия. По итогам тщательного анализа «конфузии» на реке Вабич царь составил «Правила сражения», в которых разработал эффективную тактику взаимодействия пехоты и кавалерии, завершив их угрозой суровой кары за невыполнении воинского долга: «Также кто место свое оставит или друг друга выдаст и бесчестный бег учинит, то оной будет лишен живота и чести».

Под Головчином звезда Карла взошла в последний раз. В шведской армии заканчивалось продовольствие, восполнить его в полной мере она не могла. Применяемая русскими войсками тактика выжженной земли увенчалась полным успехом.

Отправив приказ генералу Левенгаупту выступать из Риги с заготовленным большим запасом продовольствия и идти на соединение с основной армией, король занял опустошенный Могилев, где остановился в ожидании провианта. Прошел месяц. Рыскавшие повсюду отряды шведских фуражиров нередко пропадали без вести – истреблялись русской кавалерией. «Голод растет с каждым днем; о хлебе больше уже не имеют понятия, войска кормятся только кашей, вина нет ни в погребах, ни за столом короля». Впервые за всю войну шведская армия не могла прокормиться на чужой территории, несла ощутимые небоевые потери – солдаты теряли силы, начали болеть, появились даже дезертиры – невиданное дело в армии короля.

Левенгаупт задерживался в пути. Карл не располагал сведениями о его передвижении – шведские курьеры нередко попадали в плен. Оставаться в Могилеве в полной неизвестности больше не имело смысла. Король отдал приказ выступать на Смоленск в обход главных сил русской армии – теперь он избегал генерального сражения, которое решил не давать до соединения с корпусом Левенгаупта. В сложившейся ситуации исход войны во многом зависел от умелого маневрирования русской армии, в задачи которой входило не допустить слияние шведских сил, ослабить врага чувствительными ударами в локальных боях, подвести к генеральному сражению в момент его полного истощения и деморализации.

Карлу не удалось обойти русскую армию. Перекрывая ему путь, Петр успел сдвинуть свои войска, расположил их вдоль реки Белая Натопа. Впоследствии царь неоднократно говорил, что учился тактике боя у шведского короля. В ночь на 30 августа 1708 года силами пяти полков под командованием князя Михаила Голицына он атаковал противника в точности так, как это сделал Карл на реке Вабич. Под покровом темноты русские переправились на другой берег Белой Натопы в районе села Доброе, ворвались в передовой лагерь неприятеля и за два часа боя уничтожили три тысячи шведских солдат. Узнав о нападении, Карл ринулся с большими силами на помощь своему авангарду, но к тому времени полки Голицына в полном порядке отошли на исходные рубежи с минимальными потерями.

Шведы продолжали наступать, пересекли русскую границу, вторглись на Смоленщину. Напрасно Карл надеялся, что противник откажется от тактики опустошения земли на собственной территории – ничего не изменилось. Все также горели деревни и стоявшие на корню хлеба, крестьяне разбегались по лесам… В представлении европейцев это был совершенно варварский способ ведения войны, который не укладывался в головах шведов: уничтожая дома и выращенный урожай в преддверии зимы, царь обрекал своих подданных на голод, холод, вероятную гибель…

Отступив, русская армия расположилась на укрепленных позициях за реками Вихра и Городня. При попытке Карла занять опорный пункт у деревни Раевка в завязавшемся бое с русскими драгунами шведский авангард потерял еще тысячу человек. Король нес невосполнимые потери. Его армию методично уничтожали по частям. Голод усиливался, солдаты ели кашу один раз в день. Хлынули затяжные дожди, от которых им негде было укрыться, все больше становилось больных. Впереди шведов ждали опустошенный край и готовые к ожесточенному сопротивлению русские войска. Как опытный полководец, король понимал, что фронтальная атака на укрепленные позиции противника чревата большими потерями. Шведская армия продвинется вперед на несколько десятков верст, где вновь ее вынудят принять бой. И так до самой Москвы. На пути к ней придется брать еще Смоленск, который русские вне всяких сомнений будут упорно защищать. В сложившихся условиях Карл рисковал настолько измотать и ослабить свою оголодавшую армию, что она окажется не в состоянии дать отпор противнику, если он обрушится на нее всеми силами в благоприятный для себя момент.

В это время шведский король, наконец, получил известие от Левенгаупта, который находился на Днепре – в нескольких днях пути от основной армии. Карл быстро принял новый стратегический план: идти маршем на юг, соединиться с корпусом Левенгаупта, прорваться к Брянску, оставив русскую армию в тылу, выйти на Калужскую дорогу и совершить бросок на Москву. Увенчавшись успехом, такой маневр покрыл бы полководческий талант шведского короля немеркнущей славой.

Но Петр зорко следил за своим противником. В значительной мере царю помогли проводники, нанятые шведами из местных крестьян, которые сбегали при первом удобном случае и сообщали русскому командованию ценные сведения о передвижении неприятельской армии. Петр вовремя и грамотно блокировал все южные направления, ведущие в центральные, не разоренные районы, России.

Не в меньшей степени, чем шведского короля, царя интересовал вопрос, где находится корпус Левенгаупта. Его ликвидация поставила бы армию противника в совершенно отчаянное положение. Для выполнения этой задачи Петр сформировал и возглавил корволант[63].

Чтобы ввести в заблуждение русское командование, Левенгаупт через подкупленных агентов из лояльных местных жителей распространил ложную информацию о своем местонахождении. В поисках шведского корпуса Петр метался по ложному следу между Днепром и рекой Сож, пока отряд разведчиков Меншикова не обнаружил Левенгаупта у деревни Лесная. Шведский корпус насчитывал шестнадцать тысяч солдат, а не восемь, как ошибочно предполагалось царем ранее. Корволант – десять тысяч. Петр отправил приказ генералу Родиону Бауэру срочно вести свой кавалерийский корпус к Лесной.

Но сражение началось до подхода подкреплений – царь боялся упустить Левенгаупта, если промедлит с атакой. Битва разгорелась на небольшом поле в одну квадратную версту, что в некоторой степени уравновешивало силы сторон: шведы из-за ограниченного пространства не имели возможности воспользоваться численным преимуществом. Сражение приняло невероятно ожесточенный характер. «Обе стороны вели такой силы огонь, что нельзя было уловить отдельных выстрелов, все сливалось в сплошной грохот». Шведы выдержали десять атак русских, не раз переходили в контрнаступление. С переменным успехом битва продолжалась пять часов, не затихая ни на минуту. В конце концов «солдаты так устали, что более не могли биться, и тогда неприятель у своего обоза, а наши на боевом месте сели и довольное время отдыхали на расстоянии половины пушечного выстрела или ближе. Сей случай дивно было видеть, будто бы неприятели между собою были так кротки…». Отдых на пропитанной кровью земле продолжался около двух часов. На помощь корволанту подошел корпус Бауэра, и Петр вновь бросил полки в «великой бой, где такая была запальчивость, что пехота уже палашами рубилась… неприятеля совсем с поля сбили, пушки и обоз взяли…». С наступлением сумерек неожиданно для конца сентября повалил снег, поднялся ветер, началась метель. «…И потом тотчас ночь наступила, неприятель случай к уходу получил, а наши, где та вьюга застала, тут и ночевали…».

Левенгаупт понес огромные потери, возобновление сражение на следующий день грозило его корпусу полным уничтожением. Ночью, создавая иллюзию бивака, шведы подожгли телеги, а сами поспешно ушли к реке Сож, надеясь быстро переправиться через нее и скрыться от неизбежного преследования русской конницы. Ночь была настолько темной, что «нельзя было разглядеть протянутой руки». Не зная местности, шведы блуждали «по этим страшным и непролазным лесам, вязли в болотах», пятьсот человек отстали от своих боевых товарищей и в последующие дни были истреблены калмыцкой конницей.

На рассвете русские войска в полной боевой готовности заняли позиции, чтобы продолжить битву. Их взору предстало усеянное трупами поле, неприятель исчез. Пересчитали погибших – своих и чужих. Петр «получил совершенную викторию». Шведов полегло восемь тысяч, одна тысяча попала в плен. Левенгаупт потерял всю артиллерию, казну и обоз, состоявший из трех тысяч телег с продовольствием. Потери царя – тысяча сто убитых и около трех тысяч раненых. Петр велел похоронить всех павших. Особую заботу государь проявил по отношению к раненым, которые «ангельское, а не человеческое дело делали», лично проводил их до Смоленска, велел печь для них свежий хлеб, давать вино и пиво, распределил на лечение по монастырям.

Крупная победа под Лесной существенно подняла дух русских войск, показала, что они научились бить шведов в равном бою. Петр полагал, что оставшись без продовольствия и потеряв почти десять тысяч солдат, Карл будет вынужден пойти на мирные переговоры.

О разгроме Левенгаупта Карл узнал от солдата, который первым добрался до ставки короля через три дня после сражения. Карл счел его рассказ бредом сумасшедшего, потерявшего разум от страха. Даже в самом кошмарном сне король не мог представить, что его свежие отборные войска при полном вооружении и довольствии, могли потерпеть поражение от русских в открытом бою, при равенстве сил. Но когда объявился сам Левенгаупт с остатками корпуса, без обоза, страшный сон стал явью. Не успел Карл придти в себя от одного потрясения, как пришли плохие новости от генерала Георга Любекера, командующего корпусом в Финляндии. Он не смог противостоять войскам Федора Апраксина и взять Петербург, потеряв при этом три тысячи солдат.

Однако, ни о каком мире король не помышлял. В его колоде оставался козырь, о котором Петр даже не догадывался. Гетман Украины Иван Степанович Мазепа, верой и правдой служивший московскому царю двадцать лет, в самый ответственный момент изменил ему в пользу шведов, пообещав Карлу продовольствие, зимние квартиры, казачье войско и содействие в переговорах о военном союзе с крымским ханом.

Хрестоматийное воссоединение Украины и России в 1654 году на деле представляло собой временный союз между сюзереном и вассалом, который украинские гетманы регулярно нарушали в силу изменчивых политических интересов, направленных на обретение независимости. Оказавшись волею исторической судьбы между противоборствующими крупными державами – Речью Посполитой, Османской империей и Россией – Украина поочередно бросалась в объятия каждой из них против той страны, от которой возрастала угроза ее полного поглощения. Общие корни и вектор православной веры неуклонно толкал Украину в сторону России. Однако, деспотический характер правления московских царей, введенные Петром тяжелые повинности и неизбежное установление крепостнических порядков в обозримом будущем, противоречили традиционному демократическому устройству страны, основанному на казачьих вольностях. В разрез с интересами украинского народа шел и договор царя с поляками передать Правобережную Украину Речи Посполитой после окончания победоносной войны со шведами – одно из условий, на которое пришлось согласиться Петру, чтобы не потерять последних союзников. Полное воссоединение Украины с Россией растянулось на сто двадцать лет и произошло только при Екатерине Великой, ликвидировавшей Запорожскую Сечь.

Иван Мазепа получил блестящее европейское образование, владел восемью языками, имел прекрасную библиотеку, много читал, отдавая предпочтение политическим трактатам, вершиной которых считал книгу «Государь» Никколо Макиавелли. В молодости он обучился хорошим манерам при дворе польского короля.

Мазепа был умным, опытным и ловким политиком в духе Жозефа Фуше. Обладая хорошо развитым чутьем и не обремененный излишней нравственностью, он вовремя предавал своих бывших хозяев на излете их политической карьеры и переходил на сторону нового более сильного перспективного сюзерена. Обязанный Петру гетманской булавой, он пользовался его полным доверием, за доблестные заслуги был пожалован орденом Андрея Первозванного. Но втянутый царем в войну со Швецией, гетман держал нос по ветру, опасался разделить судьбу лишенного польской короны Августа. Уже несколько лет он прощупывал почву на предмет смены хозяина, если звезда Петра закатится за горизонт. Царю поступала информация о сношениях Мазепы со Станиславом Лещинским и Карлом XII. Многолетняя борьба за выживание слабого в окружении сильных закалила ум гетмана иезуитский хитростью. Он настолько ловко парировал все обвинения, что Петр расценивал доносы как клевету недоброжелателей Мазепы, следствие постоянных раздоров среди казачьей элиты и отправлял доносчиков самому гетману на расправу. Мазепа очень хорошо усвоил циничные уроки своего кумира Макиавелли и умело ими пользовался.

Решение сохранить верность царю или переметнуться к шведскому королю Мазепа мудро отложил на тот момент, когда исход войны не будет вызывать никаких сомнений. Но сражение у Лесной спутало все его карты: Карл остался без продовольствия и двинул голодную армию в истекающую молоком и медом Украину. Петр велел гетману срочно явиться к нему на военный совет обсудить совместные действия против шведских войск. Ослушаться царя и не вызвать у него подозрений – невозможно. Час выбора грянул раньше срока: предугадать победителя на данном этапе затянувшейся войны – суперигра, ставкой в которой была не только гетманская булава, но возможно и сама жизнь гетмана. Пытаясь выиграть время, Мазепа прикинулся тяжело больным, долго колебался, чью сторону поддержать. Однако, излишнее промедление в сложившейся ситуации так же опасно, как и сделать неверный ход в сложной политической игре. Вероятно, решив, что русская армия, несмотря на некоторые успехи, все же отступает и не решается на большое сражение, он счел ее более слабой. Послав гонца с письмом к Карлу, в котором выражал радость по случаю приближения шведской армии и давал обещание подготовить переправы на реке Десна, Мазепа не спешил открыто переходить на сторону шведского короля, сохранял пространство для маневра до тех пор пока не узнал, что Меншиков во главе кавалерийского корпуса намерен проведать «больного». Осведомитель гетмана слышал брошенную офицером из окружения светлейшего князя фразу: «Помилуй, господи, этих людей. Завтра они будут в кандалах». Она не имела никакого отношения к гетману – сработал метод глухого телефона. Когда эти слова дошли до Мазепы, он моментально выздоровел. Взяв с собой оказавшихся под рукой несколько тысяч казаков, гетман «порвался как вихор» в объятия шведского короля.

Измена Мазепы потрясла Петра – настолько она оказалась для него невероятной. Очень немногим людям удавалось обманывать проницательного царя. Сомневаться в коварном предательстве гетмана Украины не приходилось: о нем Петру сообщил Меншиков, которому царь верил, как самому себе.

Сложилась чрезвычайно опасная ситуация: если украинский народ пойдет за Мазепой, Карл для продолжения войны получит все, в чем так остро нуждался – базу вблизи российских границ, значительные продовольственные, финансовые и военные ресурсы. Чтобы удержать Украину на российской политической орбите, Петр оперативно и грамотно принял ряд мер, проявил в критический для него момент непреклонную волю, целеустремленность и собранность.

В первую очередь царь поручил Меншикову немедля захватить Батурин – резиденцию Мазепы, в которой тот сосредоточил большие запасы провианта, оружия, военного снаряжения. Переправившись через Десну, шведская армия тоже двигалась по направлению к гетманской столице. Время шло не на дни, а на часы. Но Петр знал, на кого возложить очень ответственную и рискованную операцию. Как никто другой светлейший князь отличался непоколебимой решимостью и стремительностью в исполнении царской воли.

На ультиматум Меншикова о сдаче Батурина укрывшиеся в крепости сподвижники гетмана ответили отказом, тянули время в переговорах, надеялись под защитой семидесяти пушек дождаться подхода шведов. Светлейший князь разгадал эту нехитрую уловку, не мешкая, пошел на штурм. Овладев городом за два часа, истребил гарнизон, разорил его, предал огню и вовремя ретировался, оставив шведам дымящееся пепелище. Эта акция произвела сильное впечатление на всю Украину – Петр дал понять, что жестоко покарает всех, кто последует за изменником. Одновременно с крутыми мерами царь обнародовал указ, в которых отменил якобы самовольно введенные Мазепой налоги и повинности, объявил, что гетман увел казаков к шведам обманом, обещал им прощение и заверял в своей милости, если они в течение месяца возвратятся от неприятеля. Половина казаков воспользовалась царской амнистией. Петр распорядился размножить и широко распространить перехваченное письмо Мазепы к Станиславу Лещинскому, в котором гетман именовал себя подданным польского короля. Если украинцы не испытывали особой симпатии к русским, то поляков, не раз заливавших Украину кровью, они ненавидели. Петр объявил, что гетман намеревался отдать отчизну «в польское несносное ярмо», «церкви Божии и монастыри передать униатам», обвинил его в предательстве православной веры[64]. Со всех амвонов церквей духовенство предало гетмана анафеме. В Глухове на глазах собравшейся толпы казнили через повешение взятых в плен ближайших сподвижников Мазепы и чучело гетмана. На следующий день лояльные царю представители казацкой старши́ны[65]по его рекомендации выбрали нового гетмана – Ивана Ильича Скоропадского.

Чтобы местному населению «обид не чинили», Петр ввел в армии смертную казнь для мародеров, призвал украинский народ «с войском русским стать против общего неприятеля». Стимулируя процесс, царь установил для крестьян расценки на пленных шведов: за захват генерала – две тысячи рублей, полковника – тысяча, иных офицеров согласно чину, за рядового – пять рублей, убитого солдата – три рубля[66].

Мазепа, рассылая «прелестные» письма, вел контрпропаганду, но особого успеха она не имела – гетман не пользовался большой популярностью среди простых людей. Они «уши затыкали и не внимали».

Шведы вели себя на Украине как завоеватели: установили тяжелые поборы, грабили население, применяли телесные наказания, при активном сопротивлении вырезали целые деревни и города; оскорбляя религиозные чувства православных, ставили лошадей в храмах. Многие украинцы взялись за оружие, объединялись в партизанские отряды, служили русским проводниками, ловили шведских шпионов, собирали сведения о неприятеле. «Мы неожиданно очутились в необходимости драться как с противником, так и с жителями того края, куда вошли», – сообщал камергер Карла XII. На сторону низложенного гетмана перешли только десять тысяч казаков, в основном запорожцев. Весной следующего года Петр жестоко покарал Запорожскую Сечь.

Через два месяца Мазепа пребывал «в великой скорби», вероятно, с ужасом осознал, что переоценил мощь шведской армии и собственные возможности, просчитался в оценке настроений собственного народа, недооценил энергию, решимость и таланты Петра. Пытаясь вновь перейти на сторону царя, бывший гетман через посредников начал с ним переговоры, предлагал авантюрный план захвата в плен Карла XII и его генералов. Поклонник Макиавелли плел новую интригу с целью обеспечить свою безопасность на случай разгрома шведов. Петр не мог доверять изменнику в полной мере, но, следуя правилу извлекать пользу при любых обстоятельствах, пошел на контакт с ним – компрометирующая Мазепу переписка могла оказаться действенным оружием. Однако, хитрый лис был достаточно опытен, чтобы оставлять подобные следы. Связь с ним прервалась.

В преддверии холодов шведская армия дислоцировалась севернее Полтавы между притоками Днепра Псел и Сула – здесь находились склады провианта, приготовленные Мазепой. Ограничивая продовольственную базу противника, Петр блокировал его войска с трех сторон. Зима 1708–1709 гг. выдалась на Украине необычайно суровая, какая еще никогда не случалась. Мороз раскалывал землю и деревья, «птицы на воздухе мерли», «степи пронзительно продувал яростный и леденящий скифский ветер». Несколько холодных зим подряд ознаменовали начало «малого ледникового периода», который продолжался до конца XVIII века.

В сложных зимних условиях обе армии решали малой войной тактические задачи, причем шведы, недостаточно экипированные теплой одеждой, несли бόльшие потери. Даже при небольших переходах в пути замерзало насмерть по несколько сот человек. Наиболее значительным событием малой войны стал штурм шведов крепости Веприк, обороняемой двухтысячным русским гарнизоном. Осажденные облили водой земляной вал, превратив его в труднопреодолимую глыбу льда, успешно отразили три атаки, положив убитыми более тысячи солдат неприятеля. Когда вышел весь запас пороха, комендант крепости согласился на предложенную Карлом капитуляцию. Узнав об этом, Петр распространил по войскам жесткий указ удерживать крепости до последнего солдата, отныне сдача укреплений врагу влекла за собой смертную казнь.

В конце концов, адский холод и понесенные потери остудили военный пыл шведского короля до самой весны, что дало возможность царю заняться государственные делами – запуском губернской реформы. Поделив страну на губернии, Петр передал всю полноту власти на местах губернаторам – административную, судебную, финансовую, военную. Петр выстраивал вертикаль власти, которая усиливала контроль над обширными территориями, повышала эффективность сбора налогов и мобилизацию подданных к исполнению повинностей, позволяла оперативно реагировать на бунты и мятежи. На должности губернаторов царь назначил самых близких ему и надежные людей – Александра Меншикова, Федора Апраксина, Тихона Стрешнева…

Дела государственного устройства страны сменялись вопросами книгопечатания. Царь активно принимал участие в разработке гражданского шрифта. Отслеживая качество новых книг, он давал вполне профессиональные издательские советы по улучшению переплета и переводу иностранных текстов. Петр добивался простоты изложения, особенно в книгах прикладного назначения, его интересовала не близость перевода к оригиналу, а суть дела, выраженная доступно и лаконично. Царь рекомендовал переводчикам сначала уяснить смысл текста, а затем «на своем уже языке так писать, как внятнее может быть… для вразумления и наставления». В качестве образца Петр лично отредактировал книгу о передовых методах выращивании хлеба, вычеркнув из нее всю «праздную красоту», что «у чтущих только время отъемлет». Деятельный и трудолюбивый царь нашел время написать сочинение под названием «Правила битвы, или регулы[67], которые обязательны при ведении баталий», в котором изложил собственный опыт полководца. Даже такие мелочи, как устройство фонтанов и доставка семян цветов для Летнего сада в Петербурге не ускользали от его внимания в это лихое время, когда само будущее страны оставалось под вопросом.

Передав фактическое командование армией в руки Меншикова, в начале февраля 1709 года Петр отбыл на юг с инспекционной поездкой. Появление царя в Азове вызвало переполох в Константинополе – турки решили, что он приехал готовить флот к прорыву в Черное море. Русскому послу Петру Толстому стоило немалых трудов убедить султана в беспочвенности его опасений и нейтрализовать рвущегося в бой крымского хана. Петр не только не имел подобных намерений, но и возможностей: построенный наспех из непросушенного дерева Азовский флот большей своей частью сгнил и уже не представлял грозной военной силы. Но затраченные на его создание труды и материальные ресурсы не пошли прахом: страна приобрела бесценный опыт в «морской архитектуре», в свое время флот сыграл роль мощного фактора в мирных переговорах с Османской империей и вследствие полной неосведомленности турецкой стороны о его плачевном положении оставался таковым.

В Азове царь снова захворал, принимал лекарство, от которого «как ребенок, без силы стал». Петра все чаще одолевали многочисленные болезни, развитию которых способствовал его бурный образ жизни. Почувствовав к началу лета себя намного лучше, царь отбыл к войскам.

К весне 1709 года поредевшая шведская армия насчитывала на Украине тридцать пять тысяч штыков, испытывала нужду в порохе и ядрах. Надежды Карла получить подкрепления из Польши оказались напрасными – Станислав Лещинский ничем не мог ему помочь без риска слететь с шатающегося под ним трона[68]. Продолжение затяжной войны с Россией без восстановления живой силы и военных ресурсов ставило перед шведами ряд серьезных проблем. Генералы Карла советовали ему увести войска в Польшу, что в глазах короля означало бежать от противника и стать посмешищем для всей Европы. Полководец, мечтавший о лаврах Александра Македонского, не мог позволить себе столь позорного отступления. На доводы генералов, что только чудо может спасти армию от гибели, Карл ответил: «Мы и должны совершить это чудо. Наградой станем нам честь и слава». Не изменил король своего решения закончить войну в Москве и тогда, когда у него появилась возможность сохранить лицо в непростой для себя ситуации – Петр в очередной раз сделал попытку заключить мир на условиях сохранения за Россией Ингрии с Петербургом и Нарвы за денежную компенсацию. Карл счел такое предложение «способным еще больше разжечь пожар войны, нежели способствовать ее погашению».

В апреле шведские войска осадили Полтаву – важный опорный пункт русской армии на реке Ворскла, по которой проходила линия ее обороны. В случае захвата города для Карла открывался путь на Харьков и Белгород, в стратегическом направлении – на Москву. Полтаву защищал четырехтысячный гарнизон при тридцати пушках. Меншиков поддерживал оборону города извне эффективными действиями мобильных отрядов, «чинил диверсии неприятелю», отвлекая его от стен крепости. Шведы несли крупные потери[69], стягивали к городу все новые полки, с каждым днем упорно усиливали натиск. Полтава стойко держалась почти три месяца, когда в ней подошли к концу боеприпасы и продовольствие, гарнизон оборонялся на пределе возможностей. Удержать город Петр мог только ценою большой битвы. «Потому как очень он нужен», царь пришел к мысли «главное дело…иметь». Вполне вероятно, король намеренно, не считаясь с потерями, настойчиво штурмовал Полтаву, чтобы спровоцировать царя на генеральное сражение здесь и сейчас, которое было последним шансом Карла одержать победу в войне.

16 июня 1709 года военный совет во главе с царем принял решение дать шведам «генеральную баталию».

В тот же день Карл, совершая рекогносцировку, наткнулся на казачий пикет. В сопровождении нескольких драбантов[70] король напал на него, обратил в бегство и гнал до реки Ворскла. Когда Карл повернул уже обратно, пуля, пущенная с другого берега, попала ему в ногу. Король только поморщился и еще более двух часов, отдавая приказания, разъезжал по армии. Когда он подъехал к своей палатке и слез с лошади, неожиданно потерял сознание и упал навзничь. Ранение оказалось серьезным, Карл потерял много крови. Его прооперировали, прописали постельный режим.

Карл регулярно ввязывался в подобные мелкие стычки, демонстрируя удаль, отвагу и стойкость. Личный пример короля, который наравне с солдатами не только переносил все тяготы и лишения похода, но и рисковал жизнью как они, оказывал мощное воздействие на подъем морального духа шведской армии.

20 августа Петр во главе сорокатысячной армии переправился на правый берег Ворсклы, оставив в резерве еще столько же за рекой Псел. Царь очень волновался. Обладая численным превосходством над противником, он вовсе не был уверен в успехе. Шведы нередко побеждали своих врагов при подобных обстоятельствах, их возглавлял полководец, не проигравший ни одного сражения.

Русские войска встали лагерем у места переправы – деревни Петровка, в восьми верстах севернее Полтавы. Следуя древней рыцарской традиции, номинальный главнокомандующий русской армией фельдмаршал Шереметев и исполняющий обязанности главнокомандующего шведской армии (по случаю ранения Карла) фельдмаршал Реншильд договорились о дате генерального сражения – 29 июня, а «до оного сроку никаких поисков через партию и объезды и незаметными набегами от обеих армий не быть».

Осмотрев местность, Петр нашел ее слишком открытой, в позиционном отношении более выгодной шведским войскам, отличавшимся высокой маневренностью и умением быстро перестраивать боевые порядки в ходе сражения. Используя полученный успешный опыт битвы у Лесной, царь повелел сдвинуть русскую армию на четыре версты ближе к Полтаве, где у деревни Яковцы дал войскам диспозицию на нешироком, стиснутым с двух сторон лесом, поле. С тыла оно упиралось в крутой берег Ворсклы, а фронтом тянулось до самой Полтавы.

Петр немедленно приказал приступить к наведению мостов через реку на случай отступления или переброски резервов (в зависимости от того, как будет складываться сражение) и строительству выдвинутых далеко в поле шести фронтальных редутов на расстоянии ружейного выстрела друг от друга. Перпендикулярно к ним возвели еще четыре фланговых редута. По мысли царя воздвигнутые укрепления должны были лишить шведскую армию преимущества в маневрировании, рассечь ее линию сплошного атакующего фронта. Редуты предназначались не только для того, чтобы ослабить наступательный натиск шведов еще до столкновения с основными силами русской армии, но и позволяли обороняющейся стороне быстро и активно переходить в наступление – тогда вынесенные перед армией укрепления становились опорными пунктами для атаки.

Петр очень хорошо продумал готовящуюся битву, впервые применил на практике данную систему редутов. Несмотря на волнение – царь отчетливо сознавал громадное значение приближающейся развязки – он действовал решительно, грамотно и прагматично.

Вероятно, передислокацию русской армии вблизи осажденной Нарвы Карл расценил как нарушение ранее заключенного джентльменского соглашения. Петр, заняв удобную позицию, мог неожиданно атаковать. Карл не мог позволить противнику сделать первый шаг и завладеть инициативой, наступательная война – это фирменный стиль шведского короля, который всегда приносил ему успех. Оставив у стен Полтавы полторы тысячи солдат для продолжения осады, Карл вывел свою армию в поле, построил в боевой порядок.

Джентльменское соглашение о «военном пароле» между Шереметевым и Реншильдом имело больше символический характер, нежели являлось обязательным к исполнению. Уходящие в прошлое средневековые правила рыцарской чести уступали место национальным идеям. Менялась сама идеология войны. На поле брани кровь лилась не ради славы, призрачной чести и демонстрации доблести кучки феодалов, а за отечество, где не до соблюдения рыцарских этикетов, когда на карту поставлена судьба всего народа. Для того, кто защищает свою страну, ее право на будущее – все способы хороши.

В отличие от Петра Карл был совершенно спокоен, уверен в себе. Он долго добивался генерального сражения и вот, наконец, получил такую возможность. Ему не терпелось вступить в бой – чем быстрее он начнется, тем раньше взойдет солнце его победы. Полулежа на носилках, король сделал смотр войскам, сказал небольшую речь, вспомнил о блистательных былых победах, призвал солдат идти туда, куда ведет их слава. Вследствие своего ранения Карл поручил командовать сражением фельдмаршалу Реншильду. «Нет нужды заботиться о продовольствии для солдат, – сказал король генералам. – В московском обозе всего предостаточно. Приглашаю вас на обед в шатер московского царя».

Петр тоже держал речь перед войсками. Но говорил он не о славе, а о защите отечества, призывал солдат к выполнению патриотического долга. «Воины, России! Пришел час, который судьбу Отечества положил в руки ваши: или совсем пропасть ему или в лучший вид возродиться. Не помышляйте, что сражаетесь за Петра, но за государство Петру врученное, за род свой, за народ всероссийский, за православную веру нашу и церковь. Не должна вас также смущать слава неприятеля, будто бы непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ним неоднократно доказали. Имейте в сражении перед очами вашими правду… А о Петре ведайте, что ему жизнь его недорога, только бы жила Россия в благочестии, славе и благосостоянии». На просьбу генералов лично не участвовать в сражении, государь ответил «чтоб о том ему более не говорили».

В царском воззвании к солдатам накануне битвы, которая определит будущее страны, прозвучала новая для того времени идеология войны. Патриотизма в современном понимании этого слова тогда еще не существовало. Прежде русский человек воевал не за Россию, а за православную веру, за царя. Отечество для него ограничивалось локальным местом проживания, крестьянина абсолютно не интересовало, что происходит за пределами его родного уезда. Петр вложил в сознание масс соответствующий духу времени новый идеологический маркер – понятие общей родины и национальных интересов, которые превыше всего, даже самого царя. Государь позиционировал себя как слугу Отечества. Первый слуга, но один из многих. Царь на службе государства – совершенно революционный взгляд на природу царской власти. Политический институт абсолютной монархии того времени естественным образом подразумевал, что подданные государя существуют для него лично, они обязаны сражаться и умирать во славу короля, благо которого является высшей целью и смыслом существования народа. Суть подобной идеологии характерно выразил французский король Людовик XIV: «Государство – это я».

Шли последние приготовления к сражению. Командование пехотой Петр поручил Шереметеву, кавалерией – Меншикову, артиллерией – Якову Брюсу. Сам царь, находясь в воинском звании полковника, согласно чину взял на себя командование полком, что не мешало ему осуществлять общее руководство войсками.

Карл решил атаковать русскую армию ночью 27 июня 1709 г. Король планировал внезапным мощным ударом опрокинуть войска противника и разгромить их в скоротечной схватке. Главная роль в ней отводилась кавалерии и пехоте: из-за недостатка пороха и ядер шведская армия могла задействовать в предстоящем сражении только четыре пушки, что вовсе не беспокоило Карла – он всегда больше полагался на холодное оружие и рукопашный бой. Петр располагал ста пушками.

В два часа ночи двадцать тысяч шведов двинулись на русскую армию. Неожиданного нападения не случилось: русские дозоры у Полтавы вовремя предупредили Меншикова. Кавалерия светлейшего князя ввязалась в стычку со шведским авангардом, чтобы дать время Петру привести войска в боевую готовность. Теснимый превосходящими силами, Меншиков просил царя оказать ему поддержку пехотой. Петр не спешил форсировать события, действовал строго по ранее разработанному плану.

Шведы медленно продвигались вперед и когда дошли до редутов, то в темноте сначала приняли их за основные позиции русской армии. Ценою больших потерь им удалось взять два первых из них. Но за ними открылась целая система подобных укреплений, на каждом из которых засело по два батальона пехоты с артиллерией. Ряд последующих ожесточенных шведских атак захлебнулись в крови. Русские редуты оказались для Карла полной неожиданностью. С самого начала сражение пошло не так, как он его себе представлял.

Раненый король находился со своей сражающейся армией, внимательно наблюдал за битвой, полулежа на носилках, притороченных к седлам двух лошадей. Реншильду приходилось считаться с его мнением при отдаче приказов. Убедившись, что штурм укреплений сопряжен с большим количеством жертв, шведское командование отвело войска немного назад, и бросило в атаку по флангам кавалерию. Свободное пространство между лесом и редутами было настолько малым, что оно не могло вместить всю ширину боевого порядка конницы, которая попала под ураганный огонь русских пушек и встречной атаки Меншикова. Одновременно с кавалерией вновь ринулась на редуты колонна шведской пехоты. Рассеянная артиллерийским и ружейным огнем, она оказалась отрезанной от главных сил армии, как и часть кавалерии на флангах. Спасаясь от губительного огня, шесть шведских батальонов и несколько эскадронов укрылись в лесу. Петр приказал Меншикову уничтожить эти силы неприятеля, выделив ему пять батальонов пехоты и столько же полков кавалерии. Светлейший князь блестяще справился с задачей, «перебив одних и пощадив немногих остальных». В сражении под Меншиковым было убито две лошади.

Над полем брани взошло солнце. Царь подтянул оставшуюся у него кавалерию к основным позициям русской армии. Отход русской конницы Реншильд принял за отступление и вновь пошел на штурм. На этот раз шведы прорвались между редутами. Поднятая пехотой и кавалерией пыль, облака дыма от непрерывной пушечной пальбы создали такую плотную завесу, что атакующие не сразу разглядели главные силы русской армии. Продолжая движение вперед, шведы оказались на расстоянии шестидесяти метров от них, когда по приказу Брюса артиллерия почти в упор открыла ураганный огонь картечью из всех стволов, начисто смела одну фланговую колонну, остальные, смешавшись, в панике отступили.

В сражении возникла пауза: Реншильд перестраивал и приводил в порядок свои войска. Петр допускал, что потерпев неудачу на первом этапе сражения при значительных потерях, Карл может уклониться от его продолжения. Царь немедленно вывел армию из лагеря, построил в две линии на расстоянии ружейного выстрела одна от другой, разослал по войскам приказ о готовности немедленно атаковать неприятеля в случае его отхода с занятых позиций, равно и как если шведы будут медлить с очередным наступлением.

Карл и не думал отступать. В восемь часов утра шведы в очередной раз ринулись в атаку под огнем русских орудий. Двумя сомкнутыми колонами они вломились в самый центр русской армии, опрокинули штыками целый полк. Возникла угроза прорыва и расчленение русской армии. В этот решающей момент Петр взял батальон из второй линии, во главе которого сам бросился в контратаку. В ожесточенной схватке одна пуля пробила шляпу царя, другая застряла в седле, третья, попав в грудь, расплющилась о нательный крест. Если он и проявил слабодушие под Нарвой в 1700 году, то в Полтавском сражении искупил его безудержной отвагой в полной мере. Воодушевленные отвагой государя, солдаты стремительным напором ударили в штыки, не только «залатали» брешь в своем войске, но и стали теснить шведов.

Петр дал сигнал к общему наступлению по всему фронту. Наступила кульминация сражения, которая продолжалась полтора часа. Две армии столкнулись, жаркий рукопашный бой кипел по всему фронту. Десятки тысяч людей рубили, кололи, резали друг друга каждый за свою правду. Пушечное ядро разбило носилки Карла, король упал на землю, лишился чувств. Разнесся слух, что он убит. Шведы дрогнули, попятились… Придя в сознание, Карл приказал поднять себя на скрещенных пиках, чтобы солдаты видели своего короля. Но уже ничто не могло воодушевить их. Расположенная на флангах русская кавалерия охватывала шведскую армию с двух сторон. Избегая полного окружения, «господа шведы хребет показали… не единожды потом не остановились… без остановки от наших шпагами, багинетами[71] и пиками колоты…». Случилось невероятное: стойкая и дисциплинированная шведская армия не отступила, сохраняя боевые порядки, а в панике бежала неуправляемой толпой. Такого Европа еще не видела…

К одиннадцати часам дня сражение закончилось полной победой русской армии. Объезжая полки, Петр отдал должное простым солдатам, истинным героям Полтавы: «Сыны отечества, чада мои возлюбленные! Храбрые дела ваши никогда не будут забвены у потомства».

Бессонная ночь и колоссальное нервное напряжение битвы сменились смертельной усталостью войск, сделавшей невозможным глубокое преследование шведской армии. Вместо погони царь устроил пир победителей, на который пригласил попавших в плен шведских генералов во главе с Реншильдом. За отсутствием столов выкопали траншеи, чтобы, сидя на земле, можно было опустить в них ноги, на набросанный и утрамбованный грунт постелили скатерти. Петр лично разливал водку, первый тост великодушно произнес с долей присущего ему юмора за поверженных врагов – своих учителей в ратном деле. В знак уважения царь подарил Реншильду свою шпагу. К вечеру подсчитали потери. Под Полтавой полегло девять тысяч шведов и около трех тысяч попали в плен. Русских солдат погибло тысяча триста сорок пять и более трех тысяч ранено. Победа оказалась настолько блестящей, тотальной, что даже Петр, готовивший ее долго и тщательно неустанными трудами, воспринял битву под Полтавой как «нечаянную викторию», она ошеломила царя, вызвала такой восторг и подъем духа, какой трудно себе представить.

Среди убитых, раненых и пленных шведов Карла XII не оказалось. Царю принесли только разбитые ядром носилки короля. Подвыпивший Петр продолжал шутить с его генералами: «Вчера брат мой Карл просил вас в шатры мои на обед. Вижу, что вы, оказав мне честь, прибыли, а его величество своего пароля не сдержал, чем меня очень расстроил, так как я его весьма ожидал и сердечно желал в гости».

«Пригласить» короля к царю отправился на следующий день Меншиков во главе девятитысячного корпуса. 30 июня он настиг отступающую в Крым шведскую армию у Днепра. Карл с Мазепой успели переправиться на другой берег за три часа до появления светлейшего князя и во весь опор мчались уже через степь к границе Османской империи. Догнать короля не удалось. Командование армией он передал Левенгаупту, под началом которого еще оставалось шестнадцать тысяч штыков. Лишившись обоза и пороха, шведские солдаты три дня ничего не ели и не отдыхали, располагали только холодным оружием, полностью деморализованные, они не были способны сражаться. Чтобы окончательно сломить дух превосходящего числом неприятеля, светлейший князь растянул корпус в длинную линию, создавая видимость, что к Днепру прибыла вся русская армия. Избегая бессмысленной резни, Левенгаупт капитулировал.

Поход в Россию обошелся Карлу в сорок тысяч солдат. Его грозная армия, заставлявшая дрожать от страха многие страны, потеряла свое значение мощной военной силы. Швеция перестала быть великой северной державой, а Россия стала ее. Гром литавр под Полтавой разнесся по всей Европе. На ее изумленных глазах вчера еще захолустная Московия, которую знали только по названию, вынула скрипку из футляра и присоединилась к большому европейскому оркестру, чтобы исполнить свое партию, а Швеция «покинула подмостки мировой истории и заняла место в зрительном зале». В Европе не могли поверить, что этот странный, эксцентричный и неуравновешенный московский царь с нервным тиком, лазивший по мачтам и махавший топором, водивший дружбу с портовым сбродом, пьяница и дебошир гонял шведского короля по степям Украины как зайца.

Петр щедро наградил всех участников «преславной виктории». Князь Репнин, Яков Брюс и другие наиболее отличившиеся в сражении генералы получили ордена Андрея Первозванного, многие офицеры были повышены в чинах, пожалованы вотчинами, награждены золотыми медалями, все солдаты без исключения – серебряными наградами и двухмесячными жалованьем. Не забыл царь и о крестьянах, оплативших победу непомерными налогами, – издал указ о списании недоимок за все прошедшие годы, кроме двух последних. Самой щедрую милость Петр проявил к Меншикову – произвел его в фельдмаршалы и подарил два города. Безродный светлейший князь стал вторым после государя крупнейшим душевладельцем страны. Сам царь по представлению Шереметева князю-кесарю Ромодановскому был произведен в чины генерал-лейтенанта сухопутных войск и контр-адмирала флота. Принимая награду, Петр скромно благодарил: «И хотя я еще столько не заслужил, только ради единого Вашего милосердия сие мне даровано, в чем молю Господа дать силы, дабы мог Вашу такую милость заслужить». Шутовской титул князя-кесаря Ромодановского Петр использовал в воспитательных целях: государь получает чины не потому, что он божий помазанник, а за собственные боевые заслуги на службе Отечества, что должно служить примером для всех подданных.

Славную победу праздновали по всей стране, многие плакали от радости. В Москве сын царя Алексей дал пир для послов и двора. Комендант столицы князь Матвей Гагарин выставил у своего дома для народа ломившиеся от снеди столы, бочки с водкой, вином, пивом и медом. Целую неделю гудели с утра до вечера церковные колокола, со стен Кремля гремели орудийные салюты, горела иллюминация и полыхали в небе фейерверки.

Дату 27 июня Петр сделал государственным праздником, который широко отмечался каждый год на протяжении многих лет. Полтавское сражение при небольших потерях русской армии и нанесением врагу наибольшего урона с последующим переломом в ходе войны и исторического значения в ракурсе дальнейшего развития страны ставит его на самое достойное место в почетном ряду блистательных побед русского воинства за всю историю России.

Глава 6

От Полтавы до Гангута

Сразу после Полтавы Петр попытался начать с Карлом мирные переговоры с условием сохранения за Россией Ингрии, Карелии и Нарвы. Царь надеялся, что теперь, после разгрома, он окажется сговорчивей, но шведский король не смирился с поражением, энергично готовился к реваншу. У него оставался еще сильный флот, войска в Польше, Финляндии, Норвегии, Прибалтике и в самой Швеции общей численностью сорок тысяч солдат, на иностранные займы он рассчитывал увеличить свою армию вдвое.

Не получив от Карла никакого ответа, Петр принялся за восстановление Северного союза. Прикладывать к этому особенных усилий ему не пришлось – Дания и Саксония бросились в его объятия с великим счастьем. Речь Посполитая подтвердила союзнические договоренности под Нарвой 1704 года. Пруссия и Ганновер заключили с Россией оборонительный альянс.

Царь двинул войска на Варшаву. Шведский корпус Крассау и Лещинский со своими сторонниками поспешно ушли в Померанию. Одновременно с русской армией в Польшу вступил саксонский корпус во главе с Августом Сильным, который снова водрузил на свою голову польскую корону. При встрече с ним Петр не стал укорять курфюрста за измену, сказал, что понимает те тяжелые обстоятельства, которые заставили Августа пойти на сепаратный мир с Карлом. Но это уже не была встреча старых друзей после долгой разлуки. Если раньше они общались как равные государи, то теперь курфюрст раболепствовал перед царем, словно его подданный. На прощание Петр не удержался от символического укола: преподнес Августу трофейную шпагу, захваченную под Полтавой среди личных вещей шведского короля. Эту самую шпагу царь уже дарил курфюрсту несколько лет назад, которую он в свою очередь презентовал Карлу при капитуляции в замке Альтранштадт.

В 1710 году русская армия активизировала свои действия в Лифляндии и Эстляндии[72], захватила Выборг, Ригу, Ревель (Таллин) и все другие остававшиеся под шведской короной города, крепости и порты, полностью очистив восточную Прибалтику от неприятеля. Согласно последним договоренностям с Августом Эстляндия вошла в состав России. Лифляндию Петр обещал курфюрсту в ленное владение, но царь не собирался отдавать то, за что проливали кровь русские солдаты, пока союзник развлекался на балах и изощрялся в любовных интригах. Курляндию царь получил в свои руки, выдав замуж за курляндского герцога Фридриха Вильгельма Кеттлера свою племянницу Анну, дочь покойного брата Ивана. Овдовев через несколько месяцев, она наследовала герцогство, а в 1730 году взошла на российский престол.

Надежно обосновавшись в Прибалтике, Петр приступил к бурному строительству Петербурга, которому теперь ничего не угрожало. В то время будущая столица империи насчитывала восемь тысяч жителей. Парадиз возводился всем миром. Каждый год на берегах Невы вахтовым методом по два-три месяца с апреля по сентябрь отбывали трудовую повинность до сорока тысяч человек, согнанных со всей России. Только поморы, жители Сибири и южных областей страны не участвовали в грандиозном строительстве. Рабочие жили в землянках, шалашах, просто под навесами, трудились от восхода до заката солнца. За нехваткой тачек «землю… носили… в полах своей одежды или на плечах в небольших рогожных мешках». Работали среди болот, стоя по пояс в воде. Оплата изнурительного труда составляла один рубль в месяц – средний заработок по стране. Но из-за высоких цен на продукты питания в Петербурге его не хватало, чтобы есть досыта. Недоедание, непривычный климат, сырость, антисанитария, каторжные условия жизни порождали эпидемии, как следствие – высокую смертность. Статистику умерших работников никто не вел. По примерным подсчетам при строительстве Парадиза погибло порядка ста тысяч[73] человек. Если государь считал его раем, то народ – адом, расценивал мобилизацию на стройку века как верную гибель, уклонялся от тяжкой повинности всеми доступными средствами, вплоть до массовых побегов. Беглых преследовали и жестоко наказывали – били батогами, секли кнутом, заковывали в кандалы, вырывали ноздри, клеймили, бросали в тюрьмы их семьи. Наряду с приневоленными крестьянами и горожанами Петербург строили пленные шведы, солдаты-дезертиры, каторжане. Квалифицированные специалисты – плотники, столяры, кирпичники, каменщики, кузнецы, гончары, садовники – переселялись в Парадиз на постоянное место жительства в приказном порядке, как и тысячи дворян. Мастерам выделялись избы и ссуды, платилось жалованье десять-двенадцать рублей в год, выдавалась мука, крупа и соль на всех членов семьи.

Поначалу Петербург застраивался стихийно и хаотично, пока в голове Петра не созрела идея превратить его в новую столицу, в образцовую модель обновленного государства. И ничто уже не могло сбить его на пути к цели. Градостроительство в экстремальных условиях царь считал сродни войне: как невозможно выиграть сражение без потерь, так и построить город без жертв, оправданных великими замыслами, которые в конечном итоге приведут к благоденствию всего российского народа. Почти никто из современников не разделял рвение, энтузиазм и вдохновение Петра по строительству города его мечты, даже ближайшие сподвижники царя, в том числе и Меншиков. Но все безропотно исполняли железную волю грозного государя.

С 1710 года начинается планомерное строительство Петербурга. На должность главного архитектора Петр пригласил итальянца швейцарского происхождения Доменико Андреа Трезини, получившего образование в Венеции, ставшего в России Андреем Якимовичем Трезиным. При непосредственном участии царя он разработал первую архитектурную концепцию, составил чертежи будущей северной Пальмиры – первого европейского города России с прямыми улицами, каменными домами, роскошными дворцами и соборами, обширными парками, фонтанами, скульптурами, широкими площадями и бульварами. Важной частью города являлись прорезающие его во все стороны многочисленные каналы – им отводилась роль основных путей сообщения и дренажной системы. Образ любимого царем Амстердама никогда не покидал его, воплотился в проекте Санкт-Петербурга.

После полтавской битвы, когда миновала серьезная внешняя угроза благополучию и дальнейшему развитию страны, Петр приступил к масштабному переустройству государства совершенно нового для России типа, призванным изменить уклад жизни и сознание подданных, вывести его на дорогу просвещения и экономического процветания, поставить в один ряд самых могущественных держав мира.

Для решения грандиозной задачи в феврале 1711 года царь создал Правительствующий Сенат – высший орган управления с самыми широкими полномочиями во всех сферах власти, «которому всяк и их указам да будет послушен, как нам самому, под жестоким наказанием или и смертью, смотря по вине». Для эффективной работы царь предоставил новому учреждению такие же безграничные права, какими обладал сам – издавать законы, контролировать их исполнение, вершить высший суд. «Суд иметь нелицемерный и неправедных судей наказывать отнятием чести и всего имения». Особо пристально Сенату надлежало заниматься финансами страны, развивать торговлю и промышленность, комплектовать офицерами и снабжать всем необходимым армию и флот. Также в его компетенции находилось множество иных дел – строительство дорог и каналов, борьба с пожарами и повальными болезнями, очистка улиц Петербурга, защита границ, внешние сношения…

На должности сенаторов Петр назначил девять человек, исходя не из «породы», а пригодности к делу, ввел новый принцип коллегиальности и формы ответственности за принятые решения. Указ подписывался всеми сенаторами и вступал в силу только при их общем согласии. Если кто из них оспаривал решение, должен был письменно изложить свои доводы. Впервые в государственном учреждении вводилась присяга государю и государству, как в армии. Сенатор обязывался «честно и чисто, неленостно, но паче ревностно исполнять звание свое», клялся в верности, обещал блюсти правду и справедливый суд «как в деле между народом, так и в деле государственном; все то истинно исполнять до последней своей издания силы». Ответственность сенаторы несли только перед государем – «…ежели оный чрез свое перед богом принесенное обещание неправедно поступит… виноватый жестоко будет наказан».

Для связи с губернаторами в Сенате постоянно находились по два комиссара от каждой губернии, которые принимали и отправляли указы нарочной почтой, отслеживали их реализацию, принимали ответы по текущим делам, исполняли на местах поручения, предоставляли сенаторам затребованную информацию. Создавая Сенат, Петр в первую очередь добивался оперативности принятия и эффективного претворения в жизнь насущных решений, «понеже пропущение времени смерти невозвратной подобно». Царь физически не мог один решить все проблемы огромной страны, требовал от сенаторов проявлять инициативу в самостоятельной деятельности, чтобы «вершили дела, как им дать ответ в день судный», а не обращаться к нему за разъяснениями по каждому поводу. «Ныне уже у вас вся власть в руках». Особенно сердила государя медлительность и нерадивость губернаторов, привыкших работать не спеша, по старинке, по принципу как бы чего плохого не вышло, дожидаясь повторных указов, дополнительных разъяснений, инструкций… «Доныне… в печали пребываю, ибо губернаторы следуют раку в происхождении своих дел», – сетовал Петр Меншикову, грозился, если в положенный срок не исполнят веленное «потом буду не словом, но руками с оными поступать». Для свершения революционных преобразований государь не располагал необходимым количеством сотрудников себе под стать, но других у него не было. Царю предстояло самому воспитать их, создать отвечающий времени отлаженный и мобильный государственный аппарат так же, как сильную армию, обеспечившую безопасность страны и возможность для ее развития.

Петр строго наставлял и регламентировал работу Сената, вплоть до мелочей, от грозных предупреждений о недопустимости опозданий на заседания до формы проведения их. «Указую господам сенаторам, чтобы речь держать не по писаному, а своими словами, чтобы дурь каждого видна была». «Никому в Сенате не позволяется разговоры иметь о посторонних делах, которые не касаются службы нашей, тем менее заниматься бездельными разговорами или шутками, понеже Сенат собирается вместо присутствия его величества собственной персоны».

Вероятно, первоначально Сенат задумывался царем, как орган временно исполняющий обязанности государя во время его отсутствия, но в том или ином виде он просуществовал более двухсот лет, вплоть до Октябрьской революции 1917.

При Сенате Петр учредил службу фискалов с правом «проведывать тайно и явно» исполнение закона, выявление злоупотреблений чиновников, преступлений против государства и общества. В первую очередь фискалам надлежало обличать взятки, кражу казны, неправый суд. Обо всех противозаконных действиях они доносили в Сенат вне зависимости от степени положения нарушителя, вплоть до губернатора. Жалованья фискалам не полагалось. Если в ходе следствия вина обвиняемого устанавливалась, они получали весомую долю имущества или денег, конфискованных у виновного. В противном случае фискал не нес никакой ответственности на том основании, что «невозможно о всем оному аккуратно ведать». Пользуясь своим исключительным положением, нередко фискалы действовали в собственных меркантильных интересах, занимались шантажом, ложными доносами. Через три года царь ограничил их безнаказанность: за заведомо неправый донос со злым умыслом фискал подлежал такому же наказанию, какому должен был подвергнуться обвиняемый; за донос по ошибке, «ни для какой корысти», облагался штрафом. Выстраивая новую страну, Петр не раз ошибался, но ему хватало мужества признавать свои промахи и здравого смысла не настаивать на исходящей от самого бога царской непогрешимости, подчиняться обстоятельствам и действовать исходя из реального положения вещей.

Наступили перемены и в личной жизни государя. С годами его отношения с Екатериной, пленницей-лифляндкой, становились все ближе и сердечнее. Поначалу она была одной из многочисленных метресс охочего до женского пола царя, но обладая незаурядным житейским умом, досконально изучив характер и нрав своего венценосного любовника, сумела стать ему незаменимым, преданным, надежным и душевным другом в юбке, в котором Петр всегда нуждался как мужчина. Она разделяла его интересы, желания, взгляды и вкусы, любила все то, что нравилось ему, ненавидела то, что приводило его в ярость, старалась думать и рассуждать так, как он. Екатерина полностью растворилась в личности царя, словно никогда и не имела собственного внутреннего облика. Вероятно, это было свойством ее натуры – чеховской душечки, чем в первую очередь она и расположила к себе Петра, который по складу своего вспыльчивого и нетерпимого характера хронически не выносил тех, кто перечил ему или выражал неодобрение его поступков. Ни одна другая женщина не смогла бы ужиться с таким властным, своенравным, тяжелым и неуравновешенным человеком, а покладистая и кроткая лифляндка терпеливо сносила все его грубые и дикие выходки. Она всегда находилась в хорошем настроении, была веселая, храбрая, чувственная, остроумная, хорошо танцевала, охотно принимала участие во всех развлечениях царя, любила, как и он, выпить, хотя и следила, тактично и ненавязчиво, чтобы государь не слишком злоупотреблял вредными для его слабого здоровья излишествами. Все это импонировало Петру – он терпеть не мог скучных и нудных людей. Она как никто другой умела угодить ему, разделяла его радость и печаль, внимательно выслушивала все грандиозные планы и сумасбродные затеи, восхищалась ими, давала разумные советы, которые Петр находил весьма толковыми. В этом отношении он считал ее редкой женщиной, исключением из правил, так как очень низко оценивал интеллектуальные возможности женского ума в целом, полагал, что женщины созданы для кухни и любовных утех. И, наконец, она единственная обладала способностью гасить безудержные взрывы государева гнева, порождавшие припадки и нестерпимые головные боли, когда царя охватывало чуть ли не безумие. В эти жуткие минуты все в ужасе разбегались от него в разные стороны. Одна Екатерина бесстрашно подходила к нему, прижимала его голову к груди, нежно поглаживая волосы, заговаривала ласково, но твердо. Ее голос действовал на Петра гипнотически. Он успокаивался и засыпал. Очнувшись, бодрый и свежий, царь едва мог вспомнить, что вызвало его ярость.

В отличие от Анны Монс Екатерина не отличалась особенной красотой, хотя и не была лишена некоторой миловидности. Склонная к полноте брюнетка с горячим взглядом, роскошными волосами и пышной грудью, она привлекала откровенной чувственностью, обладала крепким здоровьем и большой физической силой, приятными манерами при совершенном отсутствии вкуса к нарядам – с первого взгляда в ней угадывался облик трактирной служанки. Впрочем, Екатерина никогда не комплексовала по поводу своего низкого происхождения, всегда знала свое место, имея влияние на царя, не вмешивалась в государственные дела.

Она родила ему двух дочерей – Анну и Елизавету, к которым Петр питал искреннюю привязанность и нежность. Его заботила как их судьба, так и самой Екатерины, ставшей ему необходимой как воздух. Случись с ним несчастье, они останутся без всяких прав и средств к существованию. 6 марта 1711 года царь всея Руси, пренебрегая иностранными принцессами и невестами боярского рода, под именем контр-адмирала Петра Михайлова тайно обвенчался с безвестной пленницей темного происхождения и сомнительной репутации, обеспечив Екатерине и своим дочерям достойное положение, чтобы не произошло с ним в будущем. Брак царя, как и вся его жизнь, был вызовом обществу, отказом от вековых традиций. Даже в личной жизни Петр был экстравагантен, как никакой другой государь. Через год тайное венчание стало явным, а пока Петра волновали более важные дела, чем официальные свадебные торжества.

Стремительно начали ухудшаться отношения с Османской империей. Укрывшийся в ее пределах Карл XII (Мазепа умер в Бендерах в сентябре 1709 года) активно склонял Турцию к войне с Россией, предрекал ей участь Швеции, если Блистательная Порта вовремя не обуздает «честолюбие и властолюбие» московского царя. Получив иностранные займы, король обещал султану в ближайшее время восстановить мощь шведской армии и начать с ним совместные боевые действия против России. Призывы Карла совпали с воинственными настроениями в Константинополе. Десять лет Турция внимательно следила за ходом Северной войны в надежде, что Петр потерпит поражение или настолько истощит свои силы, что можно будет легко, малой кровью, вернуть Азов и продиктовать царю новые условия мира, которые пожелает Османская империя. В свою очередь Петр и сам провоцировал султана, ставил условием сохранения мира выдачу шведского короля, что противоречило изложенным в Коране исламским законам, обязывающих правоверных давать убежище всем гонимым. Турки также выдвигали неприемлемые для царя требования: вернуть Швеции Лифляндию и Ингрию, признать польским королем Станислава Лещинского. Так или иначе, Диван[74] Османской империи счел усиление России слишком опасным и принял решение о разрыве мира с ней. Дом русского посла в Константинополе Петра Толстого был разграблен, а его самого с позором провезли через весь город на старой кляче и посадили в тюрьму.

Готовясь к войне, Петр рассчитывал на содействие Молдавии, Валахии[75], Болгарии, Сербии и Черногории. Все они находились под властью турецкого султана, исповедовали православие, надеялись с помощью России избавиться от исламского гнета, присылали в Москву своих эмиссаров, заверяли царя, что народы этих стран восстанут, как только русская армия пересечет границу Османской империи. С господарями Молдавии и Валахии Петр заключил договор, по которому они обязались обеспечить войска царя продовольствием и предоставить в его распоряжение по тридцать тысяч солдат каждый. На этом фоне исход войны с Турцией представлялся Петру весьма оптимистичным, хотя временами его и посещали мрачные предчувствия. Перспектива закрепиться не только на Черном море, но и на Средиземном вскружила ему голову настолько, что он явно утратил присущие ему после поражения под Нарвой взвешенность, осторожность и предусмотрительность в проведении военных компаний. Победа под Полтавой придала царю излишнюю самоуверенность с изрядной долей эйфории. В борьбе с Турцией, которая объявив войну России, воздерживалась от начала боевых действий, он избрал рискованную наступательную стратегию упреждающего удара, войну на чужой территории.

В начале 1711 года семидесятитысячная русская армия тронулась в дальний поход на Балканы. Как верная боевая подруга, Екатерина отправилась на войну вместе с царем. Накануне отъезда Петра к армии произошла его первая размолвка с Меншиковым, который оставался в Петербурге охранять завоеванные территории. Раздражение царя вызвала безмерная алчность светлейшего князя, его неутолимая жажда к богатству. Одаренный как многочисленными талантами, так и вне меньшей степени пороками, Меншиков прибирал к рукам все, что плохо лежало. Воспользовавшись финансовыми затруднениями литовского гетмана Огинского, верного союзника Петра, светлейший князь купил у него по бросовой цене староство[76]. Обирать друзей противоречило внешней политике царя. Когда к нему от имени вдовы скончавшегося гетмана обратился с жалобой на ушлого князя литовский посол, Петр немедленно велел Меншикову вернуть староство вдове, сделал ему внушение, «чтобы такими прибытками не потерял свою славу» и царское расположение, предупредил, что если не умерит свою корысть, то «в плутовстве скончает живот свой», «ибо… не буду жалеть никого».

Царь спешил, непрестанно подгонял главнокомандующего армией Шереметева. Залог успеха войны он видел в том, чтобы перейти Дунай раньше турок и получить поддержку православных балканских народов. Русским войскам предстояло преодолеть полторы тысячи верст – совершенно уникальный поход того времени, не имеющий аналогов в Европе. Армия выступила в путь, имея провиант всего на восемь дней. Пополнять его Петр рассчитывал на Украине, в Молдавии и Валахии. Однако с этим возникли проблемы: предшествующий неурожайный год и падеж скота сильно ограничили ресурсы пополнения продовольствия на длительном марше. На этот раз царь вообще не располагал детальным планом военной компании. Противник не представлялся ему, победителю самих шведов, настолько грозным, чтобы тщательно обдумать поход со всех сторон и предусмотреть всевозможные варианты его развития. Со всех сторон до Петра доходили слухи, что турки пребывают «от войска царского величества в великом страхе». Вероятно, ему казалось, что стоит появиться русской армии на Дунае, как султан запросит мира на самых тяжелых для него условиях.

Наступила ранняя весна, уже в феврале начал таять снег, а через месяц бурное половодье превратило степи Украины с бескрайний край сплошных мелководных озер. При всем желании русская армия не могла двигаться быстрее, чем позволяла ей природа. Само участие царя в походе оказалось под вопросом – в пути он настолько серьезно занемог и ослаб, что при выздоровлении вновь учился ходить.

В мае наступила небывалая жара, выжгла траву, оставив без корма лошадей. Остатки растительности и посевы уничтожила саранча. Войска не только голодали, но и испытывали мучительную жажду. Вода в источниках была «самая худая: не токмо, что людям пить, но и лошадям немочно, ибо многий скот и собаки, пив, померли тут». Русские солдаты, не привыкшие к жаркому климату, тяжело переносили зной. Из носа, горла, глаз и ушей у них шла кровь. Некоторые, «томясь жаждою и голодом, лишали себя жизни», другие, добравшись до воды, упивались ею до смерти. В июне, когда пекло достигло апогея, армия больными и погибшими теряла по несколько сот человек в день. Положение становилось все более тяжелым.

На реке Днестр, у молдавской границы, Петр созвал военный совет. Турецкая армия успела переправиться через Дунай до подхода русских войск. При таком раскладе событий господарь Валахии не решился выступить на стороне России. Молдавский господарь Кантемир не изменил своему слову, но вследствие своих ограниченных возможностей смог предоставить союзникам в качестве провианта только скот и пятитысячный конный отряд, вооруженный луками и пиками. При отсутствии в армии хлеба, без которого русский солдат не чувствовал себя достаточно сытым и сильным, чтобы сражаться в полную силу, командование решало вопрос о дальнейшей стратегии похода.

Впереди, между Днестром и Дунаем, простиралась пустынная степь, по которой двигалась навстречу турецкая армия. Шереметев и иностранные генералы предложили разбить укрепленный лагерь и ждать подхода неприятеля на Днестре. Петр и большинство русских военачальников видели успех компании в продолжение похода. На решение царя перейти Днестр – границу Османской империи – повлиял пущенный валахским господарем слух, что командующий турецкой армией визирь Балтаджи Мехмед-паша имеет предписание султана вступить с русскими в переговоры, что расценивалось Петром как очевидная слабость неприятеля. Оставаться на месте при ограниченных запасах продовольствия и фуража означало продолжать терять без всякой пользы солдат и лошадей, уж лучше бросить их в огонь сражения с надеждой на победу и захват турецкого обоза. Не мог царь не принимать в расчет и надежды южных православных славян, которые как манны небесной ждали прихода русской армии. Петр отдал приказ форсировать Днестр, заложив на многие века русскую традицию защищать братьев по крови и вере на Балканах ценою жизни собственных подданных, нередко в ущерб национальным интересам России. «Братушки» же в свою очередь по большей части заботились исключительно о собственной судьбе, что ярко продемонстрировала новейшая история повальным вступлением балканских стран в НАТО.

Поход в жарком аду продолжался. В начале июля армия форсировала приток Дуная Прут, направилась по течению вдоль реки и почти сразу же, прямо на марше, напоролась на огромную турецкую армию в сто двадцать тысяч человек, которую поддерживала двадцатитысячная крымская конница. На момент столкновения с противником Петр располагал войском в тридцать восемь тысяч солдат: отряд молдаван и конницу генерала Рене царь отправил на захват турецкого провианта в порту Браила на Дунае, один корпус оставил в тылу для охраны коммуникаций, еще пятнадцать тысяч человек дезертировали, погибли или заболели в экстремальных условий дальнего похода.

Петр не ожидал встретить столь многочисленную армию неприятеля, приказал отступать в поисках удобного места для создания укрепленной линии обороны. Но противник не дал ему такой возможности, пользуясь своим почти четырехкратным превосходством, наседал со всех сторон, после трехдневных боев прижал русскую армию к берегам Прута, окружив ее со всех сторон. Петр попал в ситуацию, в которой пребывал Карл XII под Полтавой, за исключением того, что против русских молдаване не вели партизанскую войну, и войска царя располагали достаточно мощной артиллерией. Поддавшись панике, Петр на некоторое время потерял самообладание, «как полоумный бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова. Большинство окружавших его думало, что с ним удар». Но отчаяние царя длилось недолго, обуздав эмоции, он сумел взять себя в руки, мужественно принял решение «или выиграть или умереть».

9 июля 1711 года за три часа до захода солнца лавина янычар[77], испуская дикие вопли, обрушилась на русскую армию. Встречный ураганный артиллерийский и ружейный огонь, почти в упор, охладил их воинственный пыл, «привел в замешательство и принудил к поспешному отступлению». Турецкие командиры «рубили саблями беглецов, старались остановить их и привести в порядок». Повторная атака янычар также не принесла им успеха. Дисциплинированные, хорошо обученные русские полки стояли насмерть – отступать им было некуда. В сражении Мехмед-паша потерял восемь тысяч солдат. Стойкость и воинское мастерство русских солдат ошеломили турок. Когда следующим утром визирь приказал возобновить наступление, янычары отказались идти в бой, заявили, что они «против огня московского стоять не могут», потребовали от командующего, чтобы он выполнил приказ султана – заключил с русскими мир, а не посылал их на убой. Янычары играли большую роль в политических интригах при константинопольском дворе, Мехмед-паше приходилось с ними считаться, чтобы не лишиться головы в обозримом будущем. Визирь приказал установить на господствующих высотах триста пушек и принялся методично расстреливать русскую армию без особого ущерба для себя.

Петр нес потери, находился в критической ситуации: скудное продовольствие на исходе, вода Прута недоступна – пушки противника простреливали берег реки. Окружение грозило гибелью от жажды. Царь опять упал духом, охваченный отчаянием удалился в палатку и никого к себе не допускал. Это был самый драматичный момент в жизни царя. Шереметев попросил Екатерину повлиять на государя, вывести его из состояния полной апатии, попытаться начать с турками переговоры о мире. Ей удалось привести Петра в чувство, вселить надежду, что не все еще потеряно.

К Мехмед-паше отправился парламентер. В отличие от царя визирь вовсе не считал положение русской армии критическим, расценил предложение о перемирии как некую военную хитрость противника, потому проигнорировал его. Шереметев послал второго парламентера с предупреждением, если «сия война не прекратиться возобновлением прежнего покоя… то мы готовы и к другому, и Бог взыщет то кровопролитие на том, кто тому причина…». Фельдмаршал дал понять, что русская армия готова идти на решительный прорыв…

Мехмед-паша медлил с ответом, обсуждал предложение русского командующего с приближенными. Воинственный крымский хан заклинал визиря не начинать никаких переговоров, а спустить на неверных его доблестную конницу. Напряжение в русском лагере достигло предела. Солдаты уже двое суток не спали, испытывали жажду и почти ничего не ели. Но они готовы были дорого продать свою жизнь. Петр отдал приказ приготовиться к генеральному сражению «никого не милуя и ни у кого не прося пощады». Заметив в русском лагере построение войск к атаке, Мехмед-паша понял, что Шереметев не блефует, поспешил известить его, что готов заключить перемирие на сорок восемь часов.

Вести переговоры с визирем царь поручил опытному дипломату Петру Павловичу Шафирову, сделавшему головокружительную карьеру. Умный, ловкий, он владел шестью языками, дослужился от рядового переводчика Посольского приказа до вице-канцлера, получил от австрийского императора титул барона. Царь предоставил ему самые широкие полномочия, составил инструкцию, в которой указывал «ежели подлинно будут говорить о мире, то ставь с ними на все, кроме шклафства» (рабства). Петр полагал, что Мехмед-паша будет отстаивать не только интересы Османской империи, но и Швеции, потому был готов вернуть как все завоеванное на юге, так и на севере, кроме Петербурга, взамен которого отдать Псков и иные русские владения, заведомо соглашался возложить польскую корону на Станислава Лещинского. Фактически царь шел на мир любой ценой.

Шафиров грамотно разыграл дипломатическую партию, не раскрывая своих карт, дождался, когда Мехмет-паша первым озвучит условия прекращения войны. Оказалось, что визирь вовсе и не собирался по большому счету отстаивать интересы Швеции. В ходе переговоров вице-канцлер добился со стороны России минимальных уступок: возвратить Османской империи все побережье Азовского моря, разрушить крепость на Днепре Каменный затон и передать ее пушки Турции, вывести войска из Польши и больше не вмешиваться в ее дела, не препятствовать возвращению шведского короля на родину. Для обеспечения гарантий условий выполнения договора в качестве аманатов[78] в Константинополь отправлялись сам Шафиров и сын фельдмаршала Шереметева.

12 июля 1711 года вице-канцлер России и визирь Османской империи подписали договор, в тот же день Петр ратифицировал его. «Итак, тот смертный пир сим кончился». Царь полагал, что сравнительно легко отделался: «Мое счастье в том, что я должен был получить сто палочных ударов, а получил только пятьдесят». Русская армия пустилась в обратный путь, все также страдая от голода и жажды. Истощенные почерневшие солдаты «лежали во множестве по дороге, и никто не мог помочь ближнему, так как у всех было поровну, то есть ничего…». В Прутском походе Петр лишился двадцати семи тысяч солдат, из них в бою погибли только пять тысяч, остальные – небоевые потери. Урок оказался суровым. Огромными жертвами, но царь добился главного – мира с Османской империей, развязал себе руки, чтобы завершить Северную войну.

Как только между Шафировым и Мехмет-пашой начались переговоры, представители Карла XII при ставке визиря известили о них короля, находившегося в Бендерах. Тот немедля вскочил в седло, после бешеной семнадцатичасовой скачки прибыл на Прут в турецкий лагерь, успев застать зрелище, как последние русские полки с развернутыми знаменами под барабанный бой уходили вверх по реке. В бешенстве Карл ворвался в шатер визиря, осыпал его упреками в том, что он заключил мир с Петром без его ведома, выпустил из клещей русскую армию, когда она находилась в полной его власти, следовало только удержать ее в блокаде еще несколько дней, чтобы добиться полной капитуляции царя с возвращением Швеции всех территорий в Прибалтике. Мехмет-паша резонно ответил, что поскольку Османская империя и Швеция не связаны союзным договором, он не обязан соблюдать шведские интересы, является слугою только благословенного султана, который уполномочил его заключить мир с Россией на приемлемых для Турции условиях, что и исполнено. Своим долгом Блистательная Порта считает только обеспечение безопасности короля как гостя в пределах империи и при возвращении домой, что отражено в договоре о мире, который русские не нарушат. Карл не унимался, потребовал у визиря тридцать тысяч воинов ислама, чтобы привести в османский лагерь русского царя на аркане. На что Мехмет-паша съязвил: шведский король уже использовал подобную возможность под Полтавой; если он желает, пусть атакует русских своими людьми, христианин не может командовать правоверными. В ярости Карл выбежал из палатки визиря, кинулся с уговорами к крымскому хану бросить в погоню за русскими татарскую конницу, но тот не осмелился ослушаться визиря.

Прутский мир праздновался в Константинополе шесть дней, возвращение Азова и восстановление полного контроля над акваторией Черного и Азовского морей Османская империя восприняла как большое и нежданное счастье.

Шведский король еще полтора года продолжал интриговать и втягивать Турцию в войну против России, пока султан не счел его пребывание на своей территории слишком обременительным и крайне нежелательным. Бендерский паша «по варварскому обычаю сурово» потребовал от Карла покинуть пределы Османской империи, в театральной форме пригрозил ему отсечением головы в случае неповиновения. Соблюдение условных восточных традиций Карл воспринял буквально, «по своей солдатской голове удалой» оскорбился, «вынул шпагу и сказал, что султанскому указу не слушает и готов… биться, если станут делать ему насилие».

В Бендерах развернулось «потешное» сражение ста шведов против двенадцати тысяч турок. Король, «храбрый и первый в мире солдат», сражался вполне серьезно, положил шестьсот турок, пока не попал в плен, лишившись в бою четырех пальцев, части уха и кончика носа. Высланный из Османской империи, Карл через Венгрию, Австрию и Германию прибыл в восточную Померанию, захват которой Россия, Дания и Саксония начали в 1712 году. Позже Петр привлек на свою сторону набиравшую силу Пруссию и курфюршество Ганновер, соблазнив их территориальными приобретениями.

Материальные и людские ресурсы Швеции находились на грани истощения. Царю казалось достаточным нанести ей решающий мощный удар, чтобы принудить Карла к миру. Война за испанское наследство подходила к концу. Решив свои проблемы, главные европейские державы могли вмешаться в конфликт между Швецией и Северным союзом, помочь Карлу избежать полного поражения, свести на нет многолетние усилия и достигнутые успехи России. Следовало спешить, как можно скорее поставить Карла в такое положение, при котором мир с условием сохранения исторических границ Швеции будет казаться ему даром небес. Однако, союзники действовали в Померании не слишком удачно из-за противоречий, тактических разногласий, ревности к славе, подозрительности в измене общим интересам. Война затягивалась…

Паузы на полях сражений Петр использовал для поправки здоровья. По пути на лечебные воды Карлсбада[79] он посетил в Виттенберге дом Мартина Лютера, именем которого названо одно из направлений протестантизма – лютеранство. На стене комнаты, где знаменитый реформатор церкви трудился над переводом Библии на немецкий язык, царю показали чернильные пятна и поведали историю их происхождения: перед сидевшим за письменным столом Лютером внезапно предстал сам дьявол! Богослов не растерялся и запустил в исчадие ада чернильницей. Петр внимательно рассмотрел пятна, послюнявив палец, потер их и объявил, что «чернила новые, и совершенно сие неправда». Царь весьма скептически относился ко всем чудесам и необыкновенным явлениям, считал их выдумкой, ловким манипулированием с вполне определенными целями влияния на сознание верующих людей, зачастую с корыстными целями. Широко известна легенда о мироточении икон, когда после поражения под Нарвой Петр приказал переплавить церковные колокола на пушки. Православные заволновались. Одну из таких икон царь приказал доставить ему и наблюдал за ней в течение нескольких дней, пока слезы на глазах святого лика не высохли. После этого он объявил всем священникам, что если не перестанут баламутить народ, то мироточить кровью будут их спины под кнутом. Массовые «чудеса» тут же прекратились…

Недовольный вялым ходом войны в Померании, Петр решил усилить натиск на Швецию с другой стороны – приступил к вторжению в Финляндию собственными силами, которыми мог управлять более эффективно, нежели действовать совместно с союзниками на севере Германии. Финляндия являлась важной продовольственной базой Швеции, царь не планировал присоединять ее к России, рассматривал завоевание шведской провинции как разменную монету при торге на будущих мирных переговорах с Карлом – «шведская шея мягче гнуться станет».

Для выполнения поставленной задачи Петр разработал тактику тесного взаимодействия возмужавшего Балтийского флота и сухопутных сил, сделав ставку на галеры и иные небольшие суда, способные без особого труда преодолеть финские шхеры[80], чтобы обеспечить высадку десанта и бесперебойную доставку продовольствия на новый театр боевых действий. Весной 1713 года русский флот в составе двухсот судов высадил на берега южной Финляндии шестнадцатитысячную армию, которая принялась успешно зачищать ее от немногочисленных шведских войск, заняла прибрежные города Гельсингфорс (Хельсинки), Борго и Або (Турку). Через год почти вся южная Финляндия оказалась в руках царя. Действуя подобным образом, теперь он мог высадить десант в самой Швеции и нанести ей смертельный удар.

В следующем году, доставив провиант для армии в Гельсингфорс, русский флот направился в Або с дальнейшим курсом развития операционного наступления на Аландские острова, находившиеся в самом центре Балтийского моря, в восьмидесяти милях от Стокгольма. Карл XII приказал своему флоту похоронить надежды Петра высадить десант на берега Швеции.

Летом 1714 года шестнадцать шведских линейных кораблей, пять фрегатов и девять галер под командованием вице-адмирала Густава Ватранга блокировали русский флот в составе почти ста галер в бухте Тверминне на восточном побережье финского полуострова Гангут[81]. В поисках выхода из западни разведчики Петра обнаружили у самого основания полуострова узкий перешеек шириной не более двух верст. У царя возникла мысль перетащить легкие галеры по настилу из бревен на другой берег «и тем привести неприятеля в конфузию».

Замысел русских не остался тайной для шведского адмирала. Чтобы воспрепятствовать переброске судов, Ватранг послал к западному берегу Гангута фрегат и все гребные суда под командованием контр-адмирала Нильса Эреншильда. Петр тоже внимательно отслеживал действия противника. Утром следующего дня выдался полный штиль. Оставшиеся у бухты Тверминне и мыса полуострова большие шведские парусные корабли оказались обездвижены. И тогда царь на ходу изменил план. Отряд из двадцати галер пошел на прорыв морем, загребая мористее – далеко от берега, в обход неприятельского флота, вне досягаемости его пушек. Попытки шведов отбуксировать в море свои тяжелые корабли шлюпками и потопить огнем орудий русские гребные суда оказались безуспешными. За первым отрядом вырвались из ловушки еще пятнадцать галер. Только ночью, когда подул ветер, шведскому адмиралу удалось поставить флот мористее. И снова он просчитался в тактике маневра – оставил неприкрытым фарватер под самым берегом, чем Петр и воспользовался. В предрассветном тумане при полном штиле остававшиеся в бухте шестьдесят галер устремились в свободный проход между шведским флотом и берегом. Ватрангу пришлось вновь спускать шлюпки и буксировать корабли обратно. Достаточно близко к фарватеру, но уже слишком поздно ему удалось подтянуть только три корабля, которые так и не смогли предотвратить прорыв основных сил русского гребного флота. Только одна галера села на мель и попала в руки шведов.

Вырвавшись из ловушки, флот царя в свою очередь заблокировал в шхерах на западном берегу Гангута эскадру Эреншильда. Ватранг, оставив под своим командованием только парусные суда, при полном штиле ничем не мог помочь своему контр-адмиралу. 27 июля 1714 года Петр атаковал запертую в Рилакс-фьорде эскадру противника. Несмотря на численное превосходство, флот царя значительно уступал кораблям Эреншильда в артиллерии – сто шестнадцать шведских пушек против двадцати трех русских. Ни о какой классической артиллерийской дуэли не могло идти и речи. Петр сделал ставку на абордаж, лично возглавив авангард флота.

Надеясь на появление ветра и подход Ватранга, Эреншильд оказал упорное сопротивление. Под плотным артиллерийским огнем противника русские галеры дважды отходили на исходные позиции. Только с третьего раза им удалось преодолеть зону обстрела и в дыме, огне и грохоте канонады свалиться в абордаж. После часа ожесточенной рукопашной схватки была захвачена вся шведская эскадра, контр-адмирал Эреншильд попал в плен. При штурме русские моряки и солдаты проявил исключительную отвагу. Они с таким бесстрашием бросались на орудия, «что от неприятельских пушек несколько солдат не ядрами и картечами, но духом пороховым разорваны».

Сражение у Гангута Петр воспринял как морскую Полтаву. И хотя оно не имело такого большого значения в военном отношении – шведский флот еще оставался достаточно сильным, чтобы доминировать в Балтийском море – это была первая крупная победа на море, позволившая Петру высадить войска на Аландские острова, что вызвало панику в Стокгольме.

Все участники Гангутского сражения получили выбитые в честь славной баталии медали, сам царь – чин вице-адмирала и повышение жалованья, за которое аккуратно расписывался в ведомости.

К этому времени в Западной Европе закончилась война за испанское наследство, в результате которой произошло ослаблении Франции, доминирующей силой на континенте стала Священная Римская империя, возросло морское и колониальное могущество Англии. Бывшие враги и союзники создавали новые альянсы и политические комбинации, в которых Россия приняла активное участие теперь уже на правах равного партнера влиятельных европейских стран, которым приходилось считаться с интересами возникшей всего за десять лет новой мощной северной державы.

Вся сделанное до сих пор Петр рассматривал как основательную подготовку к еще более грандиозным свершениям. В его голове зрели планы создания устроенного строго по науке совершенного государства в виде часового механизма, в котором люди подобно винтикам и колесикам идеально подогнаны друг к другу и выполняют строго определенную им функцию, где все подчинено разуму, логике и порядку. Прагматик и рационалист, царь не обладал философским складом ума, но его привлекали популярные в протестантских странах того времени методы познания окружающего мира, природы человека и социальные идеи построения идеального государства Френсиса Бэкона, Бенедикта Спиноза, Джона Локка, Пьера Гассенди, Томаса Гоббса, Самуэля Пуфендорфа, Гуго Гроция и Готфрида Лейбница. Сомнительно, что Петр основательно изучал все труды этих ученых и мыслителей, но их идеи владели умами многих образованных людей на западе, с которыми царь в силу своего редкого любопытства и жажды знаний постоянно общался на протяжении всей своей жизни. Помимо того, что царь усвоил от них в популярной форме, он проявлял пристальный интерес к работам Гроция и Пуфендорфа, высоко ценил книгу последнего «О должности человека и гражданина», которую велел перевести на русский язык, широко пропагандировал среди сподвижников. С Лейбницем Петр был знаком лично и состоял в переписке.

Ключ к созданию совершенного общества мыслители видели в установлении правильных законов и воспитания сознательных добропорядочных подданных, которые следуя им, достигают всеобщего процветания и счастья, заботясь в первую очередь не о личных, а об общественных интересах. Государство вправе применять над ними насилие во имя общего блага. Подданные обязаны подчиняться власти, монарх, в свою очередь, должен заботиться об их пользе и безопасности. Самые просвещенные люди той эпохи верили в разумное начало человеческой природы, им казалось, что достаточно ее скорректировать, грамотно организовать на началах опытного знания и направить по верному пути, чтобы воплотить давнюю мечту людей о золотом веке. Если человек с помощью разума способен познать законы природы и воздействовать на нее, значит он в состоянии менять и социальную действительность, создать идеальное государство. Дело оставалось за «малым» – сформулировать и применить на практике те самые неуловимые правильные законы, ключи от рая.

Трудно сказать насколько глубоко Петр проникся этими идеями, но вся его набирающая обороты дальнейшая реформаторская деятельность проникнута их духом. Считая себя большим специалистом по всем вопросам, царь ставил перед собой самые высокие цели.

Держа в одной руке шпагу, в другой – перо, царь энергично принялся за дело. Началась интенсивная работа по замене приказов на коллегии с четким профильным разделением по областям деятельности, штат которых формировался профессиональными специалистами. Переводились на русский язык иностранные регламенты современных гражданских учреждений, нормативные акты, инструкции, воинские и морские Уставы; тексты редактировались, составлялись с учетом российских особенностей, накопленного реформаторского опыта и по разумению государя. Петр выступал не только в качестве главного двигателя процесса, но и его контролером, вдохновителем и редактором. При составлении основных государственных документов следовало «за штилем не гнаться, чтобы дела не проронить». Царь составил подробную инструкцию по благоустройству и развитию Петербурга, запретил чиновникам вступать в подряды, готовил к открытию Морскую академию. Среди множества иных законодательных актов он обнародовал Указ о единонаследии, обязавший класс дворян служить государству. Петр запретил делить недвижимую собственность между сыновьями, право ее наследования получал только один из них, все остальные, лишенные постоянных источников доходов, принуждены государем «хлеб свой искать службою, учением, торгами и прочим. И то все, что они сделают для своего пропитания, государственная польза есть». Служивые дворяне могли купить себе имение только на собственные деньги после определенного срока службы. Ради процветания государства царь жертвовал интересами многих сословий, в том числе и привилегированных, которые оставались таковыми до тех пор, пока исправно исполняли свой долг. Новый закон поставил крест на относительно вольной жизни дворянина, который «имея свой даровой хлеб, хотя и малой» ищет всякой возможности «жить в праздности, которая (по святому писанию) материю есть всех злых дел». Уклонение от службы наказывалось конфискацией всего имущества. В интенсивной работе по созданию новой страны Петр проявлял удивительную способность охватывать сразу множество самых разных, не связанных между собой, дел, проявляя при этом поразительную основательность, дотошность, умение доводить их до конца и добиваться впечатляющих результатов, ставить масштабные насущные задачи и приводить в действие четкий план их реализации. Кажется просто немыслимым, как у него хватало времени управлять столь мощным потоком государственных дел.

Глава 7

Дело царевича Алексея и второе путешествие в Европу

В конце 1715 года тяжелый недуг приковал царя к постели на целый месяц. Ему было сорок три года. Он все чаще и продолжительнее болел. Петр не мог не задумываться, кому в случае своей смерти оставит трон и дело всей своей жизни. Сын Алексей не годился в наследники по многим причинам. Занятый войной и реформами царь не имел возможности уделять достаточно много времени его воспитанию. До девяти лет царевичем занималась мать – Евдокия Лопухина, после ее пострига он оказался под опекой сестры царя Натальи, наставников и учителей.

Когда Алексею исполнилось четырнадцать лет, Петр начал привлекать его к делам и сделал для себя неприятное открытие: сын совершенно не разделял взгляды, стремления и планы отца, оказался человеком совершенно иной породы. Мало того, что его не интересовали ни война, ни преобразования в стране, он был ленив от природы, склонен к жизни созерцательной, не без ума и способностей, но проявлял склонность к наукам отвлеченным – истории религии, богословию, риторике… Особенно его занимали вопросы догматики и схоластики, сравнительный анализ толкования греха и поста в различных христианских концессиях. Царевич знал немецкий и французский языки, но арифметику осилил только к восемнадцати годам. Слабый духом, обладая характером мягким, вялым и инертным, он панически боялся властного отца, подчинялся ему безропотно, выполнял поручения без всякого рвения, нередко спустя рукава, считал их тяжкой обузой. При их исполнении Петр всегда приставлял к сыну опытных и надежных людей, чтобы они контролировали его действия и не дали загубить дело. Царь всячески пытался исправить и наставить сына, привить ему любовь к военному делу и созидательному труду – ничего не помогало, ни отцовские побои, ни угрозы лишить наследования престола. В конце концов, царевич, притворяясь больным, стал уклоняться от службы. Однажды, чтобы не держать перед отцом экзамен с выполнением чертежа по фортификации за пройденный курс обучения в Дрездене, Алексей пытался прострелить себе ладонь, но только обжег руку порохом. После этого граничащего с дезертирством недостойного поступка сын уже не вызывал у отца ничего кроме презрения.

Несмотря на кроткий нрав и фанатичную религиозность, царевич не имел ничего общего с образом божьего одуванчика – с ранней юности он пристрастился к алкоголю, в буйстве таскал своего духовника за бороду, избивал слуг, желал смерти отцу, в пьяном угаре грозился поднять бунт, посадить всех недругов на кол, флота не держать, Петербург утопить в болотах, вернуться к старым порядкам и патриархальному укладу жизни. С Алексеем связывали свои надежды многие противники реформ – духовенство, стонущий под бременем налогов народ, повязанная службой значительная часть дворянства и родовитая аристократия. Доброжелатели нашептывали наследнику, что в народе молятся на него как на спасителя, кликуши и всякого рода «ясновидящие», которых он всячески привечал и трепетно внимал им, предрекали скорую смерть Петру, перемены к лучшему – к миру и спокойствию. В окружение царевича сбивались люди, обиженные царем, недовольные реформами, с ограниченным кругозором, традиционным духовным взглядом на Русь.

Но все оставалось на уровне туманных разговоров и хмельных намерений, для полноценного заговора Алексею не хватало мужества и ума. Единственное, что ему оставалось – дожидаться кончины отца.

В 1711 году Петр из политических соображений женил сына на Шарлотте Кристине Софии, принцессе немецкого княжества Брауншвейг-Вольфенбюттель, которая доводилась свояченицей императору Священной Римской империи. Отношения между супругами не сложились, Алексей завел себе любовницу – крепостную девку Ефросинью. В 1715 году Шарлотта скончалась после родов сына – будущего императора Петра II. Царь решил, что пришло время определить дальнейшую судьбу Алексея. Он публично вручил сыну официальное письмо, в котором обвинял его в неспособности к военному делу, равнодушии к государственным делам, неповиновении, грозил лишить его престола, если наследник не возьмется за ум и не станет ему помощником в государственных делах. «Я за мое отечество и народ живота своего не жалел и не жалею, то как могу тебя, непотребного, пожалеть?». Петр мог простить что угодно, кроме измены, казнокрадства и уклонения от службы. Тон письма подразумевал конкретный ответ царевича о его планах на будущее.

Через день после похорон Шарлотты жена царя Екатерина тоже родила мальчика. Младенца назвали Петром, как и сына Алексея. За один месяц государь обзавелся внуком и младшим сыном, что вдохнуло в него уверенность за будущее династии – теперь помимо старшего никчемного сына он располагал еще двумя наследниками.

Рождение сводного брата делали перспективы Алексея наследовать российский трон и вовсе туманными. Посоветовавшись с близкими людьми, он решил отречься от престола: «Вижу себя к сему делу неподходящим и неспособным, поскольку памяти лишен, ослаблен духом и телом от различных болезней, потому не подхожу к правлению страны, которой требуется человек не такой гнилой, как я». Царевич клялся именем Бога, что не будет претендовать на российский трон и в будущем.

Петр заподозрил Алексея в лукавстве – не настолько он был лишен ума и здоровья, как писал отцу. Даже если царевич в данное время имел вполне искреннее намерение отказаться от короны, то в будущем его всегда могли поколебать противники дел царя, «которые ради тунеядства своего ныне не в авантаже обретаются, к которому и ты склонен». Простого отречения царю показалось мало, он потребовал, чтобы сын, навсегда отрекшись от мирских дел, постригся в монахи «или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, ибо без сего дух мой спокоен быть не может». Петр потребовал от сына немедленного ответа, в противном случае пригрозил поступить с ним, как со злодеем.

Алексей снова обратился за советом к друзьям, один из которых остроумно заметил: «Постригайся, царевич. Ведь клобук не прибит к голове гвоздем, можно будет, когда понадобиться, его и снять». Только надо письменно уведомить духовенство, что выбор сделан под давлением, чтобы сохранить возможность покинуть монашескую келью, когда настанет его время. Алексей последовал хитроумным советам, известил отца: «Желаю монашеского чина и прошу о сем милостивого позволения».

Но и Петр понимал, что при определенных обстоятельствах сын легко избавится от монашеской рясы и станет со своими приверженцами «разорителем всех его дел». Похоже, царь не знал, как поступить, чтобы обеспечить необратимость реформ после своей кончины.

К началу 1916 года Померания и почти вся Финляндия оказались в руках Северного союза. Оправившись от тяжелой болезни, Петр собрался совершить второе большое путешествие по Европе – продолжить лечение на ее популярных курортах, договориться с союзниками о высадке войск на берега Швеции и принять участие в большой политической игре, начавшейся после окончания войны за испанское наследство.

Перед отъездом он навестил Алексея и дал ему еще полгода срока на размышление – одуматься и стать ему помощником или постричься в монахи. Вероятно, царю было трудно смириться с мыслью, что его родной сын – плоть от плоти – потерян навсегда и представляет угрозу делу всей его жизни. Петр оставлял себе надежду на исправление Алексея, вопрос о наследнике престола оставался открытым.

В конце января 1716 года царь отбыл за границу. В вольном городе Данциге[82] он отпраздновал свадьбу второй своей племянницы Екатерины с герцогом немецкого княжества Макленбург, скрепив этим браком еще один политический союз. Россия получила права разместить на время войны во владениях герцога войска, иметь склады, пристани в портах, церкви, заниматься торговлей. На торжествах бракосочетания присутствовал польский король Август, производивший впечатление вассала, принимавшего у себя ленного владетеля. Со времен Прутского мира Петр всячески уклонялся от вывода русской армии из Польши, мотивируя невыполнение условия договора с Турцией необходимостью защиты своих союзников и переброской войск в Померанию. В Данциге, полном русских солдат, царь чувствовал себя как дома. Озябнув во время проповеди в лютеранской церкви, он молча снял парик с бургомистра и покрыл им свою голову.

По пути на целебные воды графства Пирмонт в Саксонии Петр встречался с новым королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом I, который восхищался русским царем и по своим склонностям немного походил на него – интересовался ремеслами, придерживался строжайшей экономии, провозгласил равенство всех сословий перед законом, имел страсть ко всему военному. Окончательно царь завоевал симпатии короля, обеспечив поставку в прусскую армию нескольких сотен русских солдат великанов, к которым Фридрих питал особенную слабость. Отношения России и Пруссии приобрели прочный и доверительный характер, монархи стали друзьями. С королем Дании Фредериком IV Петр договорился высадить летом союзную армию на берега Швеции «и там силою оружия принудить неприятеля к миру». В Пирмонте «его величество изволил идти к колодцу и кушать воду». Петр настолько серьезно относился к процессу лечения, что отказался от банкета в день своего рождения: доктора запретили ему пить вино при употреблении целебных вод.

Поправив здоровье, царь прибыл в Копенгаген, где сосредотачивались войска и корабли для высадки десанта в Швецию. В операции решили принять участие англичане и голландцы, раздраженные действиями шведских каперов в Балтийском море, блокировавших морскую торговлю. В начале августа датско-русско-англо-голландская армада под командованием Петра в составе восьмидесяти военных кораблей вышла в море для сопровождения четырехсот торговых судов. Кроме как распугать шведский флот, плавание носило характер масштабных совместных маневров союзных и дружественных эскадр. Высадка войск во владениях Карла XII так и не состоялась – датский король не обеспечил своевременную переброску русских войск из Макленбурга. «Генеральный консилиум…учинил отставить десант до следующего лета».

Из Дании Петр отправился в милую его сердцу Голландию, в которой царя в первую очередь влекли те места, где он побывал без малого двадцать лет назад. Он с удовольствием посетил Саардам и судовую верфь в Амстердаме, обласкал своих старых знакомых – кузнеца Геррита Киста, бывшего бургомистра Витсена, вдову корабельного мастера Поля. Голландцы могли заметить, что за прошедшие годы русский царь заметно изменился в манере поведения: он совершенно не стеснялся толпы и не прикрывал лицо руками, но остался верен пристрастиям молодости – все также интересовался торговлей, различными производствами, техникой и механизмами, с удовольствием совершал прогулки на яхте, посещал музеи, библиотеки, школы, академии; находясь в зените славы и могущества, сохранил простоту в одежде и общении, симпатию и тягу к простому мастеровому люду. Правда, за топор на верфях царь больше не брался, но приобрел богатую коллекцию картин голландских художников.

Дипломатические усилия Петра привлечь Англию и Голландию в качестве посредников в мирные переговоры со Швецией не дали положительных результатов. Более того англичане и австрийцы, недовольные активным вмешательством России в дела северной Германии, требовали немедленного вывода русских войск из Макленбурга, не желали чрезмерного усиления России за счет Швеции, особенно Англия, стремившаяся к контролю над Балтийским морем. Тогда царь обратился с подобным предложением к Франции и получил официальное приглашение версальского двора посетить Париж.

Петр давно хотел побывать в этой стране, известной высокими научными, техническими и культурными достижениями. Людовик XIV, неизменно уклонявшийся от сближения с Россией, умер полтора года назад. На трон взошел его малолетний правнук Людовик XV, до совершеннолетия которого французским королевством на правах регента правил герцог Филипп Орлеанский.

В апреле 1617 года царь прибыл в Дюнкерк, где его встретили представители регента, получившие указание проявлять по отношению к высоким русским гостям всяческий почет и предупредительность, выполнять все их прихоти и пожелания, что оказалось делом нелегким. Петр отказался сесть в предоставленную ему карету, напоминавшую петербургские катафалки, потребовал обычную двуколку, на которой привык передвигаться дома. Царю не понравился ни один из продемонстрированных ему экипажей. Тогда он распорядился поставить на телегу разысканный на складе среди старого хлама кузов фаэтона. Напрасно французы уверяли привередливого гостя, что он рискует опрокинуться в пути – Петр отправился в Париж на транспорте собственной конструкции. Увидев из окна фаэтона множество ветряных мельниц, царь пошутил: «Вот где для Дон Кихотов непочатый край работы». В Кале ему так понравилась супруга председателя королевского суда, что дама чуть не лишилась чести, на защиту которой встал сопровождавший царя камергер французского двора. «Воля и планы его величества меняются ежечасно. Нет никакой возможности составить заранее программу или какой-либо распорядок», – сообщал камергер Филиппу Орлеанскому. – «Вся его свита, от трона до конюшни, легко впадает в ярость. В царствующей особе есть зачатки добродетели, но совсем дикой… Встает он рано утром, обедает в десять часов, после легкого ужина ложится в девять, а иногда вообще не ужинает, если сытно пообедал. Но между обедом и ужином поглощает невероятное количество анисовой водки, пива, вина, фруктов и всевозможной еды. Любит соусы с пряностями и черный черствый хлеб. Наше пиво его величество находит отвратительным, жалуется на все… Вельможи его свиты не менее требовательны, любят все хорошее и знают в этом толк. Царь очень велик ростом, несколько сутуловат и имеет привычку держать голову немного вниз. Он смугл, выражение лица суровое. Носит простое суконное платье, широкий пояс с саблей на боку, парик без пудры и рубашку без манжет». В свою очередь Петр находил французских аристократов слишком изнеженными, жеманными и изящными, забавлялся их манерой ежедневно менять костюм.

В Париже для русского царя отвели роскошные апартаменты в Лувре, поставили в спальне «самую дорогую и великолепную вещь в мире» – кровать Людовика XIV, заказанную для него в свое время маркизой де Ментенон, знаменитой фавориткой и морганатической женой[83] короля. В отделанной росписью и позолотой зале накрыли обильный и изысканный стол на шестьдесят персон. Но Петр только мельком взглянул на все это великолепие, продегустировал шесть сортов вина, два пива, закусил черным хлебом с редиской, распорядился потушить смущавшие его склонность к бережливости сотни свечей на огромных люстрах и… предпочел более скромные покои в отеле «Ледигер», в которых приказал поставить свою походную кровать. Надежды французов поразить воображение русского царя немыслимой роскошью оказались напрасными. Равнодушно осматривая королевскую коллекцию драгоценностей стоимостью в тридцать миллионов ливров, он небрежно заметил, что потраченным на них деньгам можно было бы найти лучшее применение. Если Петр чему-то и удивлялся в этом плане, так это резкому контрасту между богатством аристократии и нищетой простого народа, полагал что французское королевство погубит ненасытная страсть правящего класса к роскоши, что и случилось через семьдесят два года[84].

В Париже царь чувствовал себя хозяином, свысока смотрел даже на регента, игнорировал высший свет, балы, оперу, пренебрегал этикетом и галантностью, совершенно не стеснялся своих привычек и манер. При встрече в Тюильри[85] с семилетнем королем он без церемоний взял его на руки, расцеловал, на глазах дворцовой стражи и придворной свиты внес по лестнице во дворец. Не чувствуя себя обязанным поддерживать пустую светскую болтовню, Петр позволял себе без всяких извинений молча покинуть жаждущих познакомиться с ним поближе принцесс королевской крови, что в их глазах выглядело чудовищной неучтивостью и верхом невоспитанности.

Как всегда царя больше привлекали люди дела, прикладные науки и технические достижения. Покончив со светскими формальностями, он с головой окунулся в мир собственных интересов. Петр посетил Арсенал, фабрики по производству зеркала и гобеленов, монетный двор и королевскую типографию, парламент, анатомический институт, крупнейшую парижскую библиотеку, музеи, познакомился с работой французской почты, удостоил своим вниманием парижский Аптекарский огород[86], следуя своей страсти, с интересом наблюдал за работой дантистов, удалявших зубы клиентов прямо на улицах города. В картинной галерее он восхитился портретами Людовика XIV и кардинала Ришелье. Обняв бюст последнего, русский царь с чувством произнес: «Какая была голова! Я отдал бы половину своей страны, чтобы он научил меня управлять другой!». Особенное внимание Петр уделил устройству раздвижных мостов на Сене, архитектуре, фонтанам и паркам Версаля – строительство Петербурга шло полным ходом; осмотрел замки и дворцовые комплексы Фонтенбло, Сен-Клу, Мёдона, Сен-Жермена, Марли… Архитектуру Петр считал важнейшим из всех искусств, мастерство французских мастеров художественных ремесел он оценил очень высоко, нанял на работу в Россию пятьдесят архитекторов, художников, скульпторов, ювелиров, ученых, среди которых оказался Бартоломео Растрелли – отец знаменитого архитектора Петербурга.

В Сен-Сире царь посетил основанный мадам де Ментенон Институт Святого Людовика, в котором обучались и воспитывались дочери небогатых дворян. Эта первая женская светская школа в Европе впоследствии стала образцом для многих подобных учебных заведений, включая Смольный институт в Петербурге. Петр непременно захотел увидеть саму фаворитку короля, доживавшую свой век в стенах пансиона. Ему сказали, что она больна и никого не принимает. Подобные пустяки не могли остановить снедаемого любопытством царя – он бесцеремонно прошел в покои восьмидесятидвухлетней старухи, приподнял полог кровати. «Чем вы больны, мадам?» – спросил наглый посетитель. – «Старостью», – ответила некогда первая красавица королевства.

Но наибольшее удовольствие царь получил от общения со знаменитыми учеными Франции в Академии наук и основанным кардиналом Мазарини Колледже Четырех Наций. Географу Жозефу Делилю он продемонстрировал карты берегов Азовского и Каспийского морей[87], о которых в Европе имели весьма смутное представление. Беседы с Делилем оказали влияние на решение царя заняться подготовкой новых научных экспедиций и составлением подробной географической карты России. Любознательный царь наблюдал химические опыты Этьена Жоффруа, операции по удалению катаракты английским хирургом Уоллесом, подолгу беседовал с математиком Пьером Вариньоном – другом Ньютона. В обсерватории ему так понравилась движущаяся модель солнечной системы, что он сторговал ее за две тысячи ливров. Петр настолько поразил французских ученых своими энциклопедическими знаниями и разносторонними дарованиями, что они избрали его почетным членом Академии Наук. Царь далекой невежественной России оказался самым просвещенным монархом Европы.

Петр нанес визит увечным и старым солдатам в Доме инвалидов, пробовал их суп, называл товарищами, одарил ветеранов ценными медалями, отлитыми в честь его собственных побед на полях сражений. Побывав на смотрах французской армии, он нашел ее слишком театральной: «Я видел нарядных кукол, а не солдат. Они ружьем финтуют, а в марше только танцуют».

Наряду с полезными и возвышенными занятиями царь не отказывал себе и в низменных плотских развлечениях: устроил в Версале со своей свитой и парижскими проститутками такую оргию, что масштабом разгула даже поразил не обремененных строгой нравственностью французов. А после охоты, устроенной в его честь, так злоупотребил горячительными напитками, что, опорожнив желудок, испачкал на обратном пути карету.

В ходе дипломатических переговоров Россия и Франция заключили договор, по которому последняя брала на себя роль посредника в прекращении Северной войны. Как не старался Петр добиться большего – заменить Швецию Россией в традиционных союзных отношениях Франции – все усилия оказались напрасными: ради союза с Россией герцог Орлеанский не стал рисковать установившимися добрыми отношениями с Англией. Визит царя в Париж не имел больших политических последствий, стал первым шагом в сближении двух государств.

На прощание Петр подарил Людовику XV и высокопоставленным придворным украшенные бриллиантами свои миниатюрные портреты, против обыкновения проявил редкую щедрость по отношению к людям, которые заботились о его обслуживании и охране, выдав им восемьдесят тысяч ливров. Еще тридцать тысяч царь распорядился раздать рабочим фабрикам и мануфактурам, которые он посетил. В ответ король вручил ему шпагу с рукоятью, оправленную бриллиантами. Петр уклонился от дорого подарка, попросил взамен очень понравившиеся ему два роскошных гобелена, производство которых задумал начать в России.

По пути на целебные воды Спа в Валонии[88] царь сделал остановку в Реймсе, чтобы осмотреть древний собор Нотр-Дам, в котором, начиная с IX века, короновались французские короли. Среди ритуальных предметов ему показали святую рукописную книгу, объяснив, что никто не знает, на каком языке она написана. Петр взял ее в руки и начал свободно читать потрясенным священникам. Святая таинственная книга оказалась старинным церковно-славянским Требником, привезенной во Францию в XI веке дочерью Ярослава Мудрого Анной, вышедшей замуж за французского короля Генриха I. Вероятно, этот случай показался царю добрым предзнаменованием в его родившихся планах выдать свою дочь Елизавету за Людовика XV, которым не суждено было сбыться.

В Петербург царь возвратился через Берлин. Фридрих Вильгельм I любезно предоставил в распоряжение своего друга и союзника замок «Мон Бижу», принадлежавший супруге прусского короля. Наслышанная о нравах русских гостей, она заранее распорядилась вывезти из дворца все ценные и хрупкие вещи, но это не помогло. Когда Петр отбыл домой, замок представлял собой «иерусалимское опустошение», хозяевам пришлось заниматься восстановлением его внутренней отделки.

Второе путешествие царя по Европе продолжалось двадцать месяцев, оказалось полезным и плодотворным, как и первое. В голове царя окончательно сложился план переустройства российского государства, в котором он использует полученные знания в строительстве Петербурга, направит страну по пути дальнейшего технического прогресса и процветания западной культуры, попытается создать совершенную социальную модель государства. Но первым делом он должен был решить судьбу старшего сына.

Еще будучи в Дании Петр известил Алексея, что данный ему срок на размышление истек и потребовал «резолюцию» на «известное дело» – либо царевич становится ему помощником и опорой в перспективе на наследство и тогда немедленно выезжает в Копенгаген для участия в морском походе, либо указывает точную дату пострижения в монахи и обитель, которую выбрал для проживания. В голове царевича уже давно бродили туманные планы побега за границу, где он мог дождаться лучших времен. Послание отца давало ему право легально выехать из России, не вызвав ни у кого подозрений. Александр Кикин[89], один из близких Алексею людей, посоветовал ему укрыться во владениях императора Священной Римской империи Карла VI, свояка царевича. Прихватив с собой любовницу Ефросинью и несколько слуг, Алексей отправился в путь. Проехав Данциг, он свернул с прямого пути на Копенгаген, меняя имена и обличье, направился в Вену.

Поздним ноябрьским вечером вице-канцлер Австрии граф Шёнборн готовился ко сну, когда в его дом постучался незнакомый человек и на ломанном немецко-французском языке попросил допустить его к сиятельству по срочному и важному делу. Подозрительную личность попытались спровадить с порога, посоветовали придти утром в канцелярию, но незнакомец оказался крайне настойчив. В конце концов граф велел допустить назойливого позднего посетителя до своей персоны, принял его в ночном халате. Оставшись с вице-канцлером наедине, незнакомец сообщил ему, что русский царевич Алексей тайно прибыл в Вену, находится недалеко в трактире и просит немедленно принять его. Весьма удивленный Шёнборн послал в трактир офицера убедиться, что все это не глупый розыгрыш, и если действительно сын царя хочет его видеть – привести его в дом. Не успел граф облачиться по такому случаю в вечерний костюм, как в его покои порывисто вошел царевич собственной персоной в состоянии крайнего возбуждения. По пути он опрокинул кресло, в ужасе озирался по углам, не находя себе места бегал по комнате, нервно жестикулируя не мог связать двух слов. Вице-канцлер просил Алексея успокоиться, заверил, что в его доме ему ничто не угрожает, предложил гостю вина. Выпив залпом стакан мозельского, царевич немного успокоился и изложил цель своего визита: «Отец хочет лишить меня короны, говорит, что я не способен править страной, однако, для этого у меня ума вполне достаточно. Бог дает царства и назначает наследников престола, но он силой хочет постричь меня в монахи и заключить в монастырь, чтобы лишить не только законных прав, но и жизни. Прошу защиты у императора и умоляю не выдавать меня отцу. Он жестокий, кровожадный и мстительный человек. Если я снова окажусь в его руках – погибну».

Карл VI не рискнул открыто предоставить убежище Алексею, что означало вызов Петру I. Император решил тайно спрятать царевича в крепости Эренберг – настоящем орлином гнезде в тирольских горах. Беглый наследник русского престола мог стать разменной монетой в большой политической игре, средством давления на русского царя, который пока и не думал выводить свои войска из Макленбурга – составной части Австрийской империи. Алексей содержался в крепости в полной изоляции, на положении почетного узника, словно Железная Маска: имел меблированную комнату, искусного повара, чистое постельное белье, столовое серебро, книги; ему предоставлялись развлечения, медицинское обслуживание, прогулки разрешались только внутри крепости. Солдатам гарнизона под страхом смертной казни запрещалось выходить за ворота крепости и вести разговоры о личности «арестанта».

Не дождавшись сына под свои очи, обеспокоенный Петр приступил к его поискам по всей Европе. Царь допускал вероятность, что Алексей стал жертвой дорожного происшествия, но больше склонялся к мысли, что тот просто сбежал. Авраам Веселовский – русский резидент при австрийском дворе – проехался по всем трактам, ведущим от Данцига на Вену, навел справки в гостиницах и почтовых станциях, и, наконец, напал на след некоего подполковника Кохановского, который в дороге сменил имя и стал называться польским кавалером Кременецким. Резидент Петра заподозрил в нем скрывающегося царевича и проследил весь его путь. В Вене нить оборвалась…

Получив отчет Веселовского о результатах его поисков, царь обратился к Карлу VI c просьбой вернуть непослушного сына под надежной охраной для отеческого наставления. Император ответил, что ему ничего неизвестно о пребывании царевича в подвластных ему владениях. Располагавшему широкими связями при венском дворе Веселовскому все же удалось узнать тайное местопребывание Алексея в Тироле. Петр послал на разведку в Австрию пять офицеров во главе с гвардии капитаном Александром Румянцевым. Резидент царя полагал, что, действуя с умом, дерзко и стремительно, царевича можно при удобном случае захватить силой – гарнизон крепости Эренберг составлял всего двадцать человек. Но как только русские офицеры были замечены в Тироле, австрийцы срочно увезли Алексея в Неаполь[90], где спрятали в господствовавшем на холме над городом замке Сан-Эльмо под именем мадьярского графа, государственного преступника, полагая, что переезд совершился в полной тайне, и теперь никто не сможет обнаружить беглого русского царевича. Они ошибались: от самой крепости Эренберг до Неаполя по его пятам неотступно следовал капитан Румянцев.

Политический детектив XVIII века набирал сюжет. Петр решил добиваться выдачи сына дипломатическими методами, задействовав «тяжелую артиллерию», – послал в Вену Петра Толстого, человека большого ума, жизненного и дипломатического опыта, без предрассудков, полагавшего, что для достижения цели все средства хороши. В возрасте семидесяти двух лет он не утратил энергии, рвения в службе, ловкости и мертвой хватки.

Толстой шокировал Карла VI и министров венского двора, когда на официальной аудиенции передал императору письмо Петра I и указал точное местонахождение царевича. Русский царь выражал «любезному другу и брату» удивление по поводу содержания своего сына «под крепким караулом», подчеркивал, что никому не дано право выступать судьей между отцом и сыном, который упорно отказывался встать «на путь добродетелей» и решился на неразумный поступок под влиянием дурных людей. Если сын раскается и впредь будет послушен, Петр обещал простить его. В случае отказа императора выдать Алексея, царь уполномочил Толстого заявить, что «примет сие за явный разрыв» добрых отношений и будет мстить за обиду своей чести. Учитывая, что расположенные в Польше и Макленбурге русские войска легко могли вторгнуться в имперские провинции Силезию и Богемию – это были не пустые угрозы.

Посовещавшись с министрами, Карл ответил Толстому, что Алексей находится под стражей по его же просьбе ради избежания угрозы «попасть царевичу в неприятельские руки». Из соображений христианского милосердия император не может лишить царевича покровительства против его воли, но готов содействовать примирению отца и сына, устроить свидание Толстого с Алексеем, чтобы посланник царя уговорил царевича добровольно вернуться домой.

Толстой и Румянцев выехали в Неаполитанское королевство, вице-король которого получил из Вены инструкцию оказать посланцам русского царя всяческое содействие, но все устроить так, чтобы они не убили царевича, ибо «московиты люди отчаянные и на все способные».

Первое свидание Толстого и Алексея вице-король Неаполя граф Даун организовал в своем доме. Не ожидавший подобной встречи царевич пришел в ужас. Особенно он испугался Румянцева, уверенный, что тот прибыл лишить его жизни. Толстой вручил онемевшему от страха Алексею выразительное и эмоциональное письмо отца: «Мой сын! Понеже всем известно, какое ты непослушание и презрение моей воли делал и ни от слов, ни от наказания не последовал наставлению моему; но наконец, обманув меня и заклинаясь Богом при прощании со мною, потом что учинил? Ушел и отдался, как изменник, под чужую протекцию, что не слыхано не только между детьми царскими, но даже между подданными, чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил! …Обещаюсь Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, если воли моей послушаешь и возвратишься. Если же сего не учинишь, то, как отец, данной мне от Бога властью, проклинаю тебя вечно. А как государь твой за изменника объявляю и не оставлю всех способов тебе, как изменнику и ругателю отцову, учинить, в чем Бог мне поможет в моей истине».

Алексей сказал «надобно об этом мыслить гораздо», и через несколько дней объявил, что наотрез отказывается возвращаться в Россию, запил, рыдая, падал на колени, умолял вице-короля не отдавать его в руки отца. Граф Даун успокоил царевича: «Если вы не считаете безопасным для себя ваше возвращение, то извольте оставаться. Его императорское величество настолько могуществен, что может охранить тех, которые отдаются под его протекцию».

Тогда Толстой пустил в ход более эффективные методы воздействия на Алексея – заявил ему, что царь не успокоится до тех пор, пока не получит сына живым или мертвым, даже ценою войны с Австрией. Сам он, Толстой, будет следовать за царевичем повсюду, пока не выполнит свою миссию. Царский посланник подкупил секретаря графа Дауна, чтобы он как бы невзначай, от себя лично, сказал Алексею по секрету: «При нынешних обстоятельствах протекция императора не совсем надежна – он ведет войну с турками и испанцами, ему не нужен еще один вооруженный конфликт, потому в безвыходном положении выдаст царевича». Вице-король довел до сведения Алексея, что австрийские власти намерены соблюдать нормы приличия и разлучить его с Ефросиньей, которая тоже оказалась задействована в многоходовой комбинации угроз, дезинформации и шантажа – советовала любовнику покориться воле отца. Обложенный со всех сторон слабохарактерный царевич мучился сомнениями, впадал в отчаяние, метался по замку Сан-Эльмо, как загнанный зверь. Наконец, Толстой нанес ему решающий удар – объявил, что государь лично собирается приехать в Италию, чтобы повидать сына. «Кто ему запретит?». Обессиленный Алексей был окончательно сломлен. Он согласился вернуться в Россию при двух условиях: если отец разрешит ему жениться на Ефросиньи и позволит «жить в своих деревнях». Петр обещал – между ним и Толстым велась оживленная переписка.

В начале февраля 1718 года Алексей предстал в Кремле перед грозным отцом и высшими сановниками страны. Петр произнес в адрес сына гневную, полную упреков, речь. Ошеломленный царевич упал на колени, просил о помиловании и даровании ему жизни. Царь подтвердил свое прежнее обещание оказать сыну милость, если он официально отречется от прав на престол в пользу своего младшего сводного брата и назовет всех сообщников, имевших отношение к его побегу за границу. Склонный к маниакальной подозрительности к заговорам, не раз угрожавшим его жизни и трону, Петр решил тщательно расследовать все обстоятельства этого неординарного дела.

В Успенском соборе, перед крестом и Евангелием, Алексей публично подписал отречение от российской короны и присягнул новому официальному наследнику престола – малолетнему сыну Петра и Екатерины. На другой день царь прислал ему список вопросов: «С кем о побеге своем думал, кто ведал, что ты обманом делал? …Хотя чего здесь и не написано, то объяви и очисти себя, как на сущей исповеди. А если что укроешь, а потом явно будет, – на меня не пеняй…». Отец недвусмысленно давал понять, что прощение Алексей получит только в том случае, если проявит абсолютную искренность, ничего не утаит из истории своего преступного деяния.

Настрочив показания, царевич в полной мере проявил свою слабую, эгоистичную и подленькую натуру: изобразил себя плывущей по течению жертвой, исполнителем чужой воли, переложив всю ответственность на свое окружение. Вероятно, этого Алексею показалось недостаточным для чистосердечного признания, и он привел десятки имен людей, которых считал своими потенциальными сторонниками, когда они просто к нему хорошо относились, проявляли сочувствие.

В результате начатого розыска в застенки Преображенского приказа попали пятьдесят человек. Для особо тщательного расследования дела царевича Петр учредил Тайную канцелярию во главе с Толстым – специальную службу политического сыска. Главным следователем выступал сам царь, нередко он лично проводил допросы и присутствовал на пытках. Заговора в полном смысле этого слова не существовало. Арестованные признавались, что вели крамольные разговоры, надеялись на народное восстание, гибель царя, восшествие на престол Алексея и возвращение к старым порядкам. Однако, проявление недовольства существующим режимом и преступных намерений по отношению к нему по законодательству того времени было вполне достаточно для вынесения смертных приговоров.

Александра Кикина за непосредственное содействие побегу царевича колесовали с особой жестокостью: чтобы продлить мучения, ему отрубили руки и ноги с большими промежутками во времени. Взошел на эшафот ростовский эпископ Досифей, хуливший царя, пророчивший его скорую кончину и поминавший царицей его бывшую жену Евдокию. Заподозривший ее в соучастии в деле сына Петр приказал провести розыск в Суздальском монастыре, где она содержалась. В кельи монашки Елены обнаружили любовные письма к майору Степану Глебову, с которым она имела греховную плотскую связь. За прелюбодеяние с остриженной царицей Глебова посадили на кол. Лишились жизни еще несколько человек, другим отрезали язык, вырвали ноздри, секли кнутом, били батогами, конфисковали имущество, сослали в ссылку.

Петр заставил Алексея присутствовать на казнях и истязаниях оговоренных им людей. Вина многих из них заключалась лишь в том, что они знали о планах царевича сбежать за границу и не донесли на него. Сам же он утешался мыслью, что чистосердечным признанием обеспечил себе тихую счастливую жизнь с любимой Ефросиньей. Но это был только первый – московский акт трагедии.

Второй разыгрался в Петербурге, когда Петр допросил любовницу Алексея. «Кто писал царевичу во время его пребывания за границей, кого он хвалил, кого бранил, что о ком говорил?». Вероятно, царь поставил перед ней те же условия прощения, что и сыну – полное чистосердечное признание. Ефросинья не стала играть с огнем, выложила, что Алексей жаловался австрийскому императору на отца «и как мог искал его живот прекратить, прилежно желал наследства и постричься отнюдь не хотел», радовался болезни своего малолетнего брата, слухам о народных бунтах и смутах в армии. На очной ставке с любовницей царевич отчасти подтвердил ее показания. Петр пришел в ярость: он готов был простить Алексея, но сын, утаив от отца часть своих преступных замыслов, продолжал с ним лукавить. Маховик следствия закрутился с новой силой. Загнанный в угол Алексей признавал один пункт обвинения за другим, сознался, что не отказался бы придти к власти в результате бунта, возглавить мятежные войска или принять вооруженную помощь иностранных государств. До этого момента царевич находился на свободе и не подвергался систематическим жестоким пыткам. Теперь разгневанный царь приказал заточить его в Петропавловскую крепость и отдать в руки мастеров заплечных дел, чтобы до конца вырвать из него все, что он пытался утаить. Отец лично присутствовал при истязаниях сына.

Петр полагал, что, не сказав всей правды с самого начала следствия, Алексей далек от полного раскаяния, и это обстоятельство избавляет отца от обещания сыну оказать милость и прощение. В ходе следствия царь понял, что не сам царевич с его эфемерными планами представляет угрозу делу всей его жизни, а стоявшие за ним противные преобразованиям силы, в первую очередь не понимавший смысла реформ темный простой народ, относившийся к Алексею с сочувствием и любовью, видевший в нем избавителя от грозного деспотичного царя, тяжких податей и повинностей. Никто не мог гарантировать Петру, что в случае его смерти, Алексей, несмотря на отречение от короны, не придет к власти и не сведет на нет все то, «что чрез помощь Божию отец получил, ниспровергнет славу и честь народа российского, для которого отец здоровье истратил, не жалея живота своего»; зачеркнет колоссальные усилия и жертвы страны, которые вывели ее на «театр славы и могущества». Сохранить жизнь царевичу – значило пойти на риск похоронить в будущем все то, что составляло смыл жизни царя. Петру предстояло сделать сложный выбор: что ему дороже – жизнь собственного сына или судьба врученного ему Богом государства и русского народа. Великий государь в первую очередь всегда думает о будущем всех своих подданных, за которых в ответе перед Создателем.

Хотя царь «по божественным и гражданским делам» имел «довольно власти», чтобы самому вынести приговор любому из своих подданных, он подобно «врачу, который, не доверяя себе в лечении собственной болезни», вручил решение судьбы сына высшему суду в составе духовных и светских лиц. Петр призвал судей вынести справедливый и беспристрастный приговор «несмотря на лицо, сделайте правду и не погубите душ своих и моей, чтобы совести наши остались чисты в день страшного испытания и отечество наше безбедно».

Духовенство, уклоняясь от ответственности, огласило образчик словоблудия, составленный из противоречащих и взаимоисключающих друг друга выписок из Священного писания, где в одном случае отец наказывал сына, а в другом прощал, предоставив царю выбрать ту из них, к которой его «рука Божия преклоняет». Светские судьи в составе ста двадцати семи человек однозначно вынесли смертный приговор. Спустя двое суток, 26 июня 1718 года, «будучи под караулом» в камере Петропавловской крепости «царевич Алексей Петрович преставился». По официальной версии, выслушав решение суда, он пришел в ужас и умер от апоплексического удара. Возможно, Петр распорядился привести приговор в исполнение тайно, чтобы избежать публичной казни сына. На другой день праздновалась годовщина Полтавской победы. Гости «прибыли в сад его царского величества, где довольно веселились», но никто не знает, что творилось в душе государя, пославшего родного сына на плаху ради процветания и великого будущего страны.

Глава 8

Император – отец отечества

Петр продолжал искать пути завершения войны Северной войны. В 1718 году представилась к этому неожиданная возможность: Карл XII, отвергавший до сих пор все русские предложения о мире, сам проявил инициативу.

Швеция находилась в таком экономическом упадке, что не могла продолжать войну со своими многочисленными врагами. У короля появился новый влиятельный министр – барон Георг фон Гёрц, который предложил ему оригинальный способ возрождения великой Швеции – заключить с Россией мир ценою признания за нею восточной Прибалтики, компенсируя эти потери за счет Дании, Ганновера и Макленбурга путем совместных действий с победоносной русской армией. Грандиозный проект увлек короля, Карл II поручил Гёрцу действовать. Переговоры проходили на Аландских островах. Царя на них представляли Яков Брюс и Андрей Остерман, будущий граф и всесильный канцлер императрицы Анны Иоанновны.

Хотя Северный союз уже почти развалился, Петр не спешил предавать союзников и ради мира со Швецией втягиваться в новую войну с могущественными державами – за Ганновер и Макленбург непременно вступились бы Англия и Австрия. Петр использовал сближение с Карлом как запасной козырь в сложной европейской дипломатии – средство давления на Англию, проявлявшей при новом короле Георге I враждебность к России и Швеции[91], и одновременно на союзников: либо они реально помогают России принудить Карла XII к миру, либо им придется вступить в еще более тяжелую войну за сохранение приобретенных за его счет территорий. Пока барон Гёрц, Брюс и Остерман аргументировали свои требования и вырабатывали мирное соглашение, пришла сенсационная новость: в Норвегии при осаде датской крепости Фридрихсхаль убит шведский король. Карл осматривал выкопанные солдатами траншеи. Демонстрируя в очередной раз отвагу и презрение к смерти, он поднялся в окопе в полный рост и был сражен наповал пулей из штуцера. В связи со смертью короля переговоры на Аландских островах прервались.

Так или иначе, Петр не сомневался, что война со Швецией подходит к концу, победу в которой обеспечила созданная им эффективная регулярная армия. Опираясь на блестящий результат военный реформы, царь приступил к новому этапу гражданских преобразований – строительству рационального унифицированного регулярного государства, в котором, как в армии, все определенно и подчинено единым строгим правилам, изложенным в Генеральном регламенте – уставе гражданской службы. Царь свято верил, что искоренив «неправду» в обществе, установив для него справедливые законы, которые каждый подданный, следуя чувству долга и ответственности, исполняет не за страх и личный интерес, а за совесть и стремление к общему благу, он создаст идеальное устройство процветающего государства образца «золотого» века.

Важной вехой на этом пути Петр считал учреждение девяти коллегий[92]– предшественников современных министерств – вместо громоздких архаичных сорока четырех приказов. Штат которых набирался исключительно из специалистов. Поскольку их в России не хватало, на работу приглашались иностранные профессионалы самых различных областей. Одновременно царь продолжал отправлять за границу молодых людей на учебу, по их возращению принимал экзамены, запрещал жениться тем, кто так и не набрался ни ума, ни знаний. Проявляя заботу о воспитании собственных кадров, государь впервые за всю историю России открывает в стране профессиональные и общеобразовательные школы.

В отличие от руководителя приказов президент коллегии принимал коллективное решение в ходе обсуждения, что, по мнению Петра, резко сокращало возможности для злоупотреблений и давало возможность легче установить «истину», потому, как «что один не постигнет, то постигнет другой». Нередко государь сам принимал участие в заседании коллегий, наставлял, порицал, учил брать на себя ответственность, жить и работать по-новому. Царь четко разграничил влияние коллегий по профессиональным сферам, каждая из них занималась строго определенной областью – военными делами, дипломатией, юстицией, торговлей, сбором налогов, государственными расходами, промышленностью… На коллегии Петр возлагал большие надежды в повышении эффективности управления, впервые ввел в стране систему делопроизводства, архивы.

Вместо Монастырского приказа царь учредил Духовную коллегию – Святейший Правительствующий Синод, уравненный в правах с Сенатом. Создание Синода завершило кардинальную реформу православной церкви, ликвидировало ее самостоятельность, поставило в ряд государственных учреждений. Институт патриаршества упразднялся, члены Синода назначались царем, церкви запрещалось вмешиваться в мирские дела, в интересах безопасности государства священники обязывались нарушать тайну исповеди. Синод возглавлял обер-прокурор – лицо светское. Его первым руководителем стал драгунский полковник Иван Болтин, но фактически всеми церковными делами заправлял сторонник и идеолог петровский реформ псковский архиепископ Феофан Прокопович, один из самых ярких сподвижников царя.

Параллельно с созданием нового государственного аппарата проводилась перепись населения и податная реформа, в корне изменившая старый порядок налогообложения. Вместо многочисленных налогов, которые собирались с каждого крестьянского двора, вводился один – подушная подать в семьдесят четыре копейки с крестьянина и рубль четырнадцать копеек с горожанина мужского пола. Под новую систему налогообложения попала значительная часть населения ранее вообще не платившая никаких податей – помещичья дворня, холопы, мелкое духовенство, многие посадские люди… В результате Петру удалось увеличить государственные доходы в три раза. Одновременно с налоговой реформой в стране устанавливался паспортный режим, ужесточивший борьбу с беглыми подданными, число которых превышало двести тысяч человек.

В числе многочисленных забот царя оставалось в сфере его внимания внедрение европейских нравов, манер и культурного досуга. В конце 1718 года он издает указ о введении Ассамблей, в котором разъяснял подданным, что слово это французское, которое означает компанию людей, собравшихся «не только для забавы, но и для дела, ибо тут можно друг друга видеть и о всякой нужде переговорить, слышать, где что делается, а также для рассуждения и разговоров дружеских». Петр обязал посещать ассамблеи не только высших сановников и вельмож, но и старших офицеров, богатых купцов, корабельных мастеров, иностранных ученых, архитекторов, дипломатов, непременно с женами и взрослыми детьми.

Царь лично разработал правила их проведения. Ассамблеи устраивались три раза в неделю в больших частных домах, хозяева которых оповещали гостей о светском событии вывеской над крыльцом, приготавливали помещения для танцев, игр, курения табака и бесед, сервировали столы закусками, сладостями и напитками. Специальные столики выставлялись для игры в шашки и шахматы. Последние в царствование Петра получили в России широкое распространение. Сам царь очень любил эту игру и был сильным шахматистом, как и Меншиков.

Каждый волен был являться на ассамблеи, когда захочет и делать, что желает, но в строго определенные часы – с пяти до десяти часов вечера. Но прибыв, обязан был присутствовать на них до самого конца. На ассамблеях высшие слои общества проходили школу непринужденного общения и светского воспитания – совершенно революционное, не имеющего аналогов, явление в России, открывшее новую форму общения русских людей. Гвоздем программы считались танцы, а поскольку они мало кому были еще знакомы, Петр в роли первого кавалера сам обучал общество всем пируэтам и менуэтам, как и непринужденной светской беседе и правилам этикета, разработанным им с таким же усердием, как воинский Устав. Если гость пожелал остаться ночевать в доме хозяина, ему следовала ложиться спать в ту кровать, номер которой указан на выданной ему карте, свое ложе не переносить, не уступать его никому и «от другой постели ничего не брать»; «не разувся, с сапогами или башмаками» на кровать не ложиться.

Особенное значение государь уделял воспитанию молодого поколения, написав пользовавшееся в Петербурге большой популярностью наставление «Юности честное зерцало», в котором изложил правила поведения отроков в семье, обществе и на службе: «Отца и матерь в великой чести содержать. У родителей речей перебивать не надлежит и ниже прекословить. Ничего себя сам много не хвали и не срами. Не будь празден, от лени разум затмится, а тело становится дряхлым и тучным. Младые отроки должны всегда между собою говорить иностранные языки, дабы тем навыкнуть могли… и чтоб можно их от других не знающих болванов распознать. Никто не имеет, повеся голову и потупя глаза вниз по улице ходить, или на людей косо взглядывать, но прямо и не согнувшись ступать». За столом предписывалось не держать долго руки над тарелкой, «ногами везде не мотай, когда тебе пить, не утирай губ рукой, но полотенцем, и не пей, пока еще пищи не проглотил. Не облизывай перстов и не грызи костей, но обрежь ножом. Зубов ножом не чисти, но зубочисткой, и одной рукой прикрой рот, когда зубы чистишь. Хлеб, приложа к груди, не режь. Ешь, что пред тобою лежит, а в другом месте не хватай. Над едой не чавкай как свинья и головы не чеши. Не проглоти куска, не говори, ибо так делают крестьяне. Часто чихать, сморкать и кашлять не пригоже», как и плевать на пол. Если достоинства юноши определялись тремя основными добродетелями – «смирен, приветлив и учтив», то девицам надлежало иметь их значительно больше: смирение, трудолюбие, милосердие, стыдливость, бережливость, верность, чистоплотность… Особенно ценилась способность девушек краснеть, что считалось признаком нравственной чистоты. Удивительно, как при решении глобальных государственных задач царь находил время для подобных трудов.

Широкий спектр его деятельности просветителя воплощал в жизнь самые удивительные проекты. Стараниями Петра в Петербурге открылась Кунсткамера – первый в России музей. Царь всю жизнь интересовался природными редкостями и аномалиями, которые собирал со времен своего первого путешествия за границу. Государю советовали установить плату по рублю за вход, он же, напротив, распорядился подносить каждому посетителю музея чарку водки. Нередко Петр лично проводил экскурсии, считался лучшим гидом. На втором этаже здания Кунсткамеры разместилась первая в стране общественная библиотека. К концу жизни царя ее фонд составил одиннадцать тысяч томов.

В конце апреля 1719 года Петр перенес жестокий удар судьбы – умер объявленный наследником российского престола его четырехлетний сын. Царь обожал его, видел в нем продолжателя своих великих дел. Убитый горем, Петр заперся в покоях и провел в одиночестве три дня. Пришел он в себя и снова занялся неотложной работой, когда после вскрытия тела хирург сказал ему, что мальчик «страдал такой болезнью, от которой никогда не мог бы излечиться».

Политический климат Европы изменился не в пользу России. В начале 1719 года Австрия, Англия и Саксония заключили Венский союз, направленный на выдавливание русских войск из Польши и Макленбурга, отторжение Киева и Смоленска к Речи Посполитой. Годом раньше Англия, Австрия, Франция и Голландия создали Четвертной союз против Испании, которая вторглась в Италию, чтобы вернуть утраченные территории в войне за испанское наследство. По мере того как Испания терпела очередное поражение, союз четырех могущественных стран Европы все более приобретал и антироссийский характер.

После гибели Карла XII на шведский престол взошла его сестра Ульрика Элеонора, которая развернула внешнюю политику своей страны на 180 градусов – пошла на сближение с Англией, надеясь на ее поддержку, отдавала предпочтение заключению мира с союзниками Петра в ущерб России.

Когда возобновились переговоры между Швецией и Россией, шведы отвергли притязания царя на Лифляндию, Эстляндию и Выборг, соглашались уступить только Ингрию с Петербургом. Король Пруссии Фридрих Вильгельм советовал царю уступить этим требованием, удовлетвориться малым и не рисковать всем: как только Четвертной союз решит свои проблемы с Испанией, он обрушится всей своей мощью на Россию. Избегая открытой конфронтации с Австрией и Англией, Петр вывел свои войска из Польши и Макленбурга, но не собирался отдавать то, что завоевал ценою больших жертв и колоссальных усилий как собственных, так и своих подданных, тем более Киев и Смоленск. Готовая к отражению агрессии стотысячная русская армия расположилась у польской границы, но царь полагал, что ни Австрия, ни Франция не станут всерьез воевать за Швецию – интересы австрийцев и французов никак не затронуты его завоеваниями. Оставалась Англия, которая могла угрожать России только на Балтийском море. Петр ответил Фридриху Вильгельму: «Если б я позволял себя одними угрозами устрашить, то не достиг бы того, что ныне через божью помощь явно».

Обдумав сложную ситуацию, царь пришел к выводу, что он не добьется мира со Швецией на приемлемых для него условиях, «если оружие при пере употреблено и присовокуплено не будет».

В мае 1719 года русская эскадра капитана Наума Сенявина атаковала и захватила в открытом Балтийском море три шведских корабля. Это была только прелюдия. Через два месяца флот под командованием Федора Апраксина высадил двадцатишеститысячный десант под самим Стокгольмом. Шведы не оказали ему упорного сопротивления, после нескольких стычек обратились в бегство. Петр не собирался захватывать Швецию – операция имела цель подорвать экономику противника, носила сугубо назидательно-демонстративный характер. Русские войска разорили десять городов, богатые замки, более тысячи сел и деревень, двадцать заводов, рудники, склады… В манифесте Петр объявил, что совершенное нападение является воздаянием за бесчинства шведских войск на русской земле. Однако, царь строго наказал не убивать мирных жителей и оставить в неприкосновенности церкви – он надеялся вызвать недовольство шведского народа своей королевой, не желавшей с Россией мира. На спасение Швеции английский король послал мощную эскадру под командованием адмирала Джона Норриса с приказом «нанести московитскому флоту всяческий ущерб», но когда она прибыла в Балтийское море, Апраксин, захватив трофеев на миллион талеров, уже отчалил от шведских берегов и укрыл свои корабли в российских гаванях под надежной защитой береговых батарей.

Уповая на Англию, шведы не стали уступчивее, заявляли, что готовы «питаться корой, одеваться в бересту и сражаться до последней капли крови». В начале 1720 года Англия и Швеция подписали союзный договор, однако, британские обязательства в нем были сформулирован весьма туманно: помощь английского флота Швеции не означала объявление войны России. Следом шведы заключили мир с Ганновером, Пруссией и Данией, уступив им все свои владения в северной Германии. Король Польши Август Сильный продемонстрировал свою враждебность русскому царю еще годом раньше, вступив в Венский союз. Россия потеряла всех своих бывших союзников, оказалась в политической изоляции, казалось, над ней сгущаются громовые тучи.

Швеция и Англия разработали грандиозную международную операцию вторжения в Россию, в которой предложили принять участие Австрии, Франции, Дании, Пруссии, Польше и ряду немецких княжеств. Англия предоставляла свой могучий флот для высадки союзной семидесятитысячной армии в восточной Прибалтике. Планировалось, что Турция нанесет удар по России с юга. Но когда дело дошло до практических действий все страны кроме Англии под различными предлогами отказались воевать за шведские интересы против сильной русской армии. Петр, хотя и привел свои войска в полную боевую готовность, не верил, что и Англия пойдет на большие жертвы ради Швеции, считал, что она ограничится демонстрацией сил британского флота.

В мае 1720 года шведско-английский флот под командованием адмирала Норриса появился на рейде Ревеля, высадил десант на небольшой остров Нарген, сжег одну избу и баню. Не обнаружив на нем ничего более достойного для карательной экспедиции, Норрис увел корабли обратно в море согласно рекомендации Апраксина держаться от русских бастионов и флота «в пристойном отдалении». С изрядной долей юмора резиденты царя опубликовали в европейских газетах информацию о «крупном» успехе англичан и шведов на богом забытом пустынном острове.

Несмотря на присутствие британского флота в Балтийском море, Петр не стал отказываться от наступательных операций – решил наглядно показать шведам тщетность их надежд на английскую защиту от разорительных русских рейдов. Царь приказал командующему русскими войсками в Финляндии князю Михаилу Голицыну, не ввязываясь с английским флотом в большое сражение, атаковать северную Швецию в районе города Умео. Князь не только блестяще справился с поставленной задачей, но и дал ожесточенное сражение сильной шведской эскадре у острова Гренгам, пленив четыре неприятельских фрегата. Морской бой произошел на глазах Норриса, однако английский адмирал и пальцем не пошевелил, чтобы вмешаться. Всей Европе стало ясно, что русский царь не откажется от своих прибалтийских завоеваний ни при каких условиях. Швеция, понадеявшись на помощь британцев, отказавшись от территорий в Германии, осталась у разбитого имперского корыта.

Под давлением риксдага[93] Ульрика Элеонора отреклась от короны в пользу своего мужа принца Гессен-Кассельского, взошедшего на шведский престо под именем Фредрика I. Нового короля погибающей державы Георг I известил, что продолжение войны с русским царем приведет только к его дальнейшему усилению и полному истощению Швеции, рекомендовал возобновить мирные переговоры с Россией. Но Фредрик питал надежды, что его противник также изнурен войной, что позволит Швеции заключить мир на приемлемых для нее условиях – возвращение Лифляндии и Эстляндии. Его иллюзии развеял французский посол в Стокгольме Жак де Кампредон, побывавший в Петербурге с посредническими дипломатическими услугами. Одетый в матросскую куртку Петр принял его на Адмиралтейской верфи, где занимался подготовкой к спуску на воду очередного корабля. Француз пытался внушить царю, что его слава только возрастет, если он проявит великодушие по отношению к Швеции, если вернет ей Выборг и Лифляндию с Эстляндией, получив взамен Нарву и Ингрию с Петербургом. Речи посла развеселили Петра. Царь сказал, что он никак не может разменивать Петербург на что-либо, так как он никогда не принадлежал шведской короне, добавив, что ради славы он охотно последовал бы совету посла, если б не боялся прогневить бога, отдав то, что стоило его народу столько трудов, денег, крови и пота. По возвращении в Стокгольм де Кампредон проинформировал Фредрика I о том, что нет никаких шансов добиться от русского царя уступок, его могущество возрастает такими темпами, что в будущем он сможет потребовать еще больше, пока не поздно надо проявить благоразумие и соглашаться на все его предложения. «Если этот государь проживет еще лет десять, он сделается опасным даже для самых отдаленных держав». Соображения о мощи русского царя Кампредон дополнил в сообщении правительству Франции: «При малейшей демонстрации его флота, при первом движении его войск ни шведская, ни датская, ни прусская, ни польская корона не осмелятся сделать враждебного ему движения, ни шевельнуть с места свои войска… Он один из всех северных государей в состоянии заставить уважать свой флаг».

Мирные переговоры между Швецией и России возобновились в финском городе Ништадт в конце апреля 1721 года. Камнем преткновения на них стал Выборг. Шведские переговорщики настаивали на его возвращении, Брюс и Остерман, выполняя строжайший наказ царя, категорично отказывались отдавать крепость, которая могла угрожать Петербургу. Переговоры затягивались…

Чтобы усилить давление на несговорчивую Швецию, Петр успешно сочетал силовые акции с политическими: пригласил в гости герцога Голштинии Карла Фридриха – племянника Карла XII, который претендовал на шведский престол и имел в Швеции своих сторонников. Герцог давно уже искал поддержки русского царя и сватался к его старшей дочери Анне[94]. Петр радушно принял будущего зятя и публично оказывал ему всяческое расположение. Фредрик I встревожился, понял, что, продолжая упорствовать, может лишиться не только Выборга и всей Прибалтики, но и самой короны. Сломленный король сдался. 30 августа 1721 года между Швецией и Россией был подписан Ништадтский мир, по которому Фредрик I уступал русскому царю и его преемникам в вечное владение Ингрию, Лифляндию[95], Эстляндию и часть Карелии с Выборгом.

Известие о долгожданном мире достигло Петра на его пути в Выборг через четыре дня. Царь приказал немедленно возвращаться в Петербург, вошел в Неву на бригантине при громе выстрелов. В паузах между залпами Петр громким голосом извещал собравшийся на берегу народ о долгожданной счастливой виктории. Петербург захлестнула небывалая череда празднеств на целый месяц – пиры, маскарады, танцы, фейерверки, салюты… Народ угощался даровым вином и пивом. Царь ликовал, находился на вершине счастья – достигнута главная цель, ради которой он жил. «Сия радость превышает всякую радость для меня на земле». Никогда еще «наша Россия такого полезного мира не получала». Одетый на маскараде в костюм голландского матроса государь лихо бил в барабан, пел, пил, танцевал на столах; объявил всеобщую амнистию и прощение недоимок.

Северная война продолжалась двадцать один год. Ее результат трудно переоценить: завоевав Прибалтику и получив выход к морю, Петр решил задачу, которую страна безуспешно пыталась выполнить почти два столетия. Но это была не только внешняя победа над Швецией, война стала для России средством внутренних ускоренных преобразований, победой над своей отсталостью, что придает ей уникальный характер в мировой истории. В честь огромных личных заслуг царя на этом пути Сенат обратился к государю принять звание адмирала и титул «Отца Отечества, Петра Великого, Императора Всероссийского». Россия стала империей. Эпохальное событие в истории страны ознаменовалось залпом сотен пушек Адмиралтейства, Петропавловской крепости и Балтийского флота. «Все, казалось, объято пламенем, и можно было подумать, что земля и небо готовы обрушиться».

Отметив победу как душа просила, Петр Великий вновь погрузился в труды. Основу могущества государства и благосостояния подданных император видел в развитии торговли и промышленности. Окончание Северной войны и выход к морю открывал в этом направлении совершенно новые горизонты. «Милосердствуя к купечеству Российского государства», Петр объявил свободу негоцианства, проявляя заботу о сохранности лесов, оставил за казной торговую монополию только на поташ[96] и смольчугу[97]. Коммерц-коллегии надлежало заботиться, чтобы «никому из подданных никакой обиды в купечестве не было, и всяк бы свободно своим именем торги умножал без опасения». В области промышленного предпринимательства государь дозволял отыскивать полезные ископаемые и основывать заводы всем жителям страны независимо от их социального статуса и собственности на землю. «Ежели владелец не имеет охоты сам строить и с другими в товарищество вступать не похочет, или от недостатка своего не возможет, то принужден будет терпеть, что другие в его землях руду и минералы искать, и копать, и переделывать будут, дабы божие благословение под землею втуне не осталось». В этом случае предприниматель обязывался выплачивать владельцу земли компенсацию. Новая экономическая политика царя предусматривала массовую передачу убыточных государственных предприятий в частную собственность при своеобразном сочетании экономических свобод и насилия – кто из назначенных собственников уклонялся участвовать в приватизации, его заставляли, нерадивых фабрикантов штрафовали и сажали в тюрьму. Своеобразный петровский «нэп» сохранял полный контроль государства над экономикой страны. Кровно заинтересованный в выполнении государственных заказов оборонного значения, царь и мысли не допускал пустить ее в свободное плавание. Собственники оставались владельцами компании «покамест они оной завод содержать будут в добром состоянии». В противном случае предприятие конфисковалось. По причине нехватки в стране наемной рабочей силы Петр разрешил мануфактуристам покупать к своим заводам крепостных крестьян. В то время, когда в западных странах крепостное право уходило в прошлое, в России оно набирало новую силу. Государь полагал, что излишние вольности народа принесут империи только вред – темные крестьяне неразумны, не в состоянии понять насущных преобразований, противятся всему новому делу и «без принуждения его не сделают». Каждый царский указ заканчивался угрозой применения жестоких репрессий за его невыполнение. Свободы и демократические начала в обществе подразумевают наличие как достаточно состоятельного и образованного населения, так и его гражданскую ответственность. В этом плане в силу своих исторических особенностей развития Россия еще сильно отставала от передовых стран Европы. Петр не мог ждать, пока маховик истории провернется в сторону прогресса естественным путем и создаст для его реформ в экономике благоприятный социальный фон. Чтобы обеспечить безопасность и дальнейшее развитие страны царь нуждался в мощной индустрии здесь и сейчас. Неординарные царские решения и их жесткая форсированная реализация привели к созданию в империи двухсот больших и малых промышленных предприятий в самый короткий срок.

В области сельского хозяйства общегосударственный размах приобрела замена серпов на косы – более современное и производительное орудие труда. Петр распорядился набрать в Лифляндии и Курляндии инструкторов и направить их во все губернии для обучения крестьян новым приемам уборки зерновых культур и заготовки кормов для скота.

В начале 1722 года из-под его пера выходит Указ о создании прокуратуры – ока государева – с надзорными функциями за всеми государственными структурами. Генерал-прокурор – глава нового ведомства – не подчинялся никому, кроме самого царя. На эту должность Петр назначил Павла Ивановича Ягужинского, бывшего органиста лютеранской церкви и своего денщика, не замеченного в злоупотреблениях, талантливого, ловкого, деятельного и умного. Он «мысли свои выражал без лести перед самыми высшими сановниками, порицал их смело и свободно».

Установив главные опоры здания регулярного государства, царь приступил к возведению стен. 24 января 1722 года он ввел новую систему прохождения государственной службы – «Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных» – иерархию служебной лестницы, по которой можно было подняться до самых верхних ступенек не в силу своего знатного происхождения, а только благодаря личным качествам, дающую возможность сделать карьеру подданным всех сословий, в том числе и «подлым». «Дабы тем охоту подать к службе и оным честь, а не нахалам и тунеядцам получать». Государственная служба разделялась на три категории – военную, гражданскую и придворную. «Табель о рангах» предусматривала[98] четырнадцать классов (чинов) от коллежского регистратора до канцлера в гражданской службе и от фендрика[99] до фельдмаршала на военной. Чины восьмого класса коллежского асессора в штатской службе или капитана III ранга на флоте давали право на потомственное дворянство. Знатные дворяне обязывались начинать службу с самых низших чинов наряду со всеми остальными сословиями и подниматься по социальной лестнице в зависимости от способностей, знаний и усердия. Для многих подданных российской империи «Табель о рангах» стала мощным стимулом в жизни, социальным лифтом, открывала недоступные до сих пор перспективы, сформировала новую касту управляющих страной людей. В том или ином виде «Табель» просуществовала до 1917 года.

Отныне подданные царя становились кирпичиками в стенах государственной машины, получали строго отведенное им место, на котором призывались служить российской империи верой и правдой, не щадя живота своего. При условии безукоризненного выполнения каждым своего долга, данная социальная модель регулярного государства, где весь народ во главе с царем находятся на службе у Отечества, по замыслу Петра Великого должна была привести страну к небывалому расцвету и благоденствию.

Воспитать радеющего об общем деле идеального добросовестного работника с грандиозной лучезарной идеей в голове должна была полиция – «душа гражданства и всех добрых порядков». Помимо тотального контроля за частной жизнью людей на полицию возлагался самый широкий круг обязанностей: «… оная способствует в правах и в правосудии, рождает добрые порядки и нравоучения, всем безопасность подает от разбойников, воров, насильников и обманщиков и сим подобных, непорядочное и непотребное житие отгоняет и принуждает каждого к трудам и к честному промыслу… препятствует дороговизне и приносит довольство во всем потребном к жизни человеческой, предостерегает все приключившиеся болезни, производит чистоту по улицам и в домах, запрещает излишество в домовых расходах и все явные прегрешения, призирает нищих, бедных, больных, увечных и прочих неимущих, защищает вдов и сирот… воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках…». Помимо обеспечения безопасности и воспитательных функций полиция занималась тушением пожаров, благоустройством городов, следила за соблюдением правильности застройки, искореняла азартные игры, но главной ее обязанностью было наблюдать за подданными государя и исправлять их нравы согласно царской идеи общего блага. Петр понимал, что немногочисленный штат полиции не в состоянии справиться с поставленной перед ним столь масштабной задачей – исправить сознание людей и навести образцовый порядок в огромной стране. Такими возможностями располагала только двухсоттысячная армия, расселявшаяся после окончания Северной войны по всем губерниям, на которую император и возложил исполнение полицейских функций в мирное время.

Царь не мог достаточно точно предполагать, сколько времени займет создание регулярного государства, процесс мог затянутся на долгие годы, а жизнь человеческая коротка, Петру уже без малого пятьдесят лет… Чтобы обеспечить преемственность самодержавной власти в русле запущенной социальной идеи и гарантировать ее претворение в жизнь после своей смерти, Петр издал новый закон наследования трона российской империи. Традиция, по которой царем становился старший сын государя, зачастую неспособный к правлению, отменялась. Отныне император сам назначал своего преемника, причем в любое время он мог изменить свое решение, если кандидат на корону не оправдал надежд. Новому порядку наследования трона царь придавал огромное значение, обязал всех высших сановников империи свято его соблюдать клятвенным обещанием, неисполнение закона о престолонаследии приравнивалось к измене и наказывалось смертной казнью. Теперь русский государь имел право завещать корону любому умному, талантливому, ответственному и деятельному единомышленнику, который продолжит его дело в будущем, соблюдая пользу отечества и благо народное. Оставалось решить, кто будет его преемником…

В Петербурге не утихал строительный бум. Трудами Доменико Трезини и нового главного архитектора Жан-Батиста Леблона Парадиз принимал облик красивого европейского города, который достиг своего расцвета при Екатерине Великой, но уже при Петре он поражал известным великолепием и благоустроенностью. Царь вникал во все детали подготовленного Леблоном нового проекта города, часами просиживал с архитектором над чертежами, вносил поправки и предложения. Почти все улицы новой столицы были вымощены камнем, с наступлением сумерек она освещалась фонарями. Дома возводились из камня строго типовой застройки, определявшаяся социальным статусом владельца – чем выше было его положение в обществе, тем солиднее недвижимость ему полагалась. Сам царь довольствовался весьма скромным Зимним дворцом[100], ничем особенным не отличавшимся от рядом стоявших зданий. Но от своих вельмож государь требовал, чтобы они строили для себя самые роскошные дворцы, в чем превзошли всех остальных царских сановников светлейший князь Меншиков и адмирал Апраксин. В городе царили образцовая чистота и порядок. Особенное восхищение современников вызывали Невский проспект и Летний сад, устроенный по лучшим образцам европейского паркового искусства. По расставленным в саду скульптурам государь во время прогулок проверял у подданных знание античной мифологии.

Многие годы Петр вынашивал планы расширения и укрепления южных границ страны, ему не давала покоя богатейшая торговля Англии с Индией, на которой как на дрожжах поднялась могучая Британская империя. Император мечтал добраться до сказочно богатых стран востока и завязать с ними прямую торговлю, направить Великий шелковый путь через Россию. С 1714 года царь отправлял одну экспедицию за другой на поиски пути в Индию, но дальше Бухары проникнуть им не удалось. Тогда Петр начал разрабатывать планы проникновения в сокровищницу востока через Персию (Иран).

В 1718 году ко двору персидского шаха с разведывательными целями отправилось посольство Артемия Петровича Волынского, которому надлежало изыскать водные пути на восток по рекам и Каспийскому морю, выяснить состояние Персидской державы, обстоятельства ее торговли с Индией, убедить шаха, «что турки – главные неприятели Персидскому государству и самые опасные соседи всем», склонить шаха к транзитной доставке шелка и других ценных восточных товаров в Европу через Петербург.

Персия находилась в глубоком политическом и экономическом кризисе. Бездарный и слабовольный персидский шах Хусейн Сефи, исповедуя шиизм[101], жестоко преследовал всех иноверцев в многонациональной и разнообразной по религиозному характеру стране, в том числе и мусульман-суннитов. В ответ по всему Ирану вспыхнули народные восстания – лезгин, курдов, белуджей, армян, афганских племен…Страну охватил хаос. Волынский сообщал в Петербург: «Бог ведет к падению сию корону». На троне сидит «редкий дурачок, какого трудно сыскать. Дела в государстве идут у них беспутно – как попалось на ум, так и делают без всякого рассуждения. Они не знают, что такое дела и как их делать, притом ленивы, о деле же ни одного часа не хотят говорить». Русский дипломат советовал царю воспользоваться слабостью Персии, чтобы «присовокупить к России» западное побережье Каспийского моря, пока этого не сделали властвовавшие в западном Закавказье турки и не расширили свое присутствие на южных русских границах. Стонущие под персидско-османским игом армяне и грузины обещали русскому царю содействие в деле собственного освобождения, желали «отдаться под его протекцию». Для вторжения в Иран Петру оставалось найти только повод. И он скоро представился.

Восставший против власти иранского шаха лезгинский князь Хаджи-Дауд захватил и разграбил в восточном Закавказье город Шемаха. Нападению подверглись и русские купцы. Ведущие освободительную войну сунниты северного Кавказа стремились к созданию собственного государства под протекторатом единоверцев турок. Петр отдал приказ стягивать к Астрахани войска, объявил, что начинает войну не против Персии, а для защиты российской торговли от разбойных нападений, восстановления порядка на южных границах и спасения христиан востока от мусульманского засилья.

В июле 1722 года пехотные полки во главе с императором отплыли на транспортных судах из Астрахани к западным берегам Каспийского моря. Кавалерия двинулась в поход сушей. Общая численность русских войск составляла восемьдесят тысяч человек. Высадившись в Персии, Петр почти беспрепятственно вошел в Дербент – иранская армия, ранее разбитая гильзаями[102], оказалась бессильна перед русским вторжением, с трудом обороняла от афганцев столицу страны Исфахан. Местные жители, страдающие от разбойничьих набегов лезгин и лакцев[103], встретили русскую армию вполне дружелюбно, видели в ней защитника от грабежей и погромов. «Сии люди нас нелицемерно любовью приняли и так нам рады, как бы своих из осады выручили», – сообщал царь Сенату.

Далее Петр намеревался идти на соединение с грузинскими войсками Вахтанга VI, наместника и царя Картли[104], но случилась беда: суда, доставившие в Дербент продовольствие, попали в шторм, дали течь. Находившаяся на них мука подмокла, пришла в негодность. Армии грозил голод. Установилась невыносимая жара, выжгла траву, обрекла лошадей на бескормицу. Царь хорошо усвоил горький урок на Пруте, в сложившихся неблагоприятных условиях он не рискнул продолжать поход. Оставив в Дагестане несколько гарнизонов, Петр с основными силами вернулся в Астрахань, где получил известие, что правитель персидской провинции Гилян просит русского царя прислать войска для защиты своих владений от набегов лезгин и афганцев. Месяц спустя корпус полковника Шилова занял Решт – административный центр Гиляна. В следующем году генерал Матюшкин овладел Баку. В руках Петра оказалось все западное побережье Каспия.

Активность России в Закавказье сильно встревожила Османскую империю. Турки тоже желали получить лакомый кусок иранского пирога. Пока русские не овладели всем Закавказьем, османы поспешили вторгнуться в восточные области Армении и Грузии, угрожая России войной, потребовали вывода русских войск из Персии на том основании, что мусульманские народы находятся под покровительством Османской империи, на что получили ответ: «Вера не служит определением границ, иначе тогда на каком основании под властью Турции находятся многие христианские народы?». Россия оказалась на грани новой большой войны с Блистательной Портой, но все закончилось дипломатическими баталиями. Новый молодой шах Персии Тахмасп II, решая в первую очередь проблемы собственной власти в охваченной смутой стране, в обмен на обещанную помощь русского царя поддержать династию Сефи уступил ему не только все оккупированные им прикаспийские территории, но и южные, включая провинцию Мазандаран. Турция признала эти приобретения, как и Россия османский протекторат над восточными Арменией и Грузией. Использовав междоусобицу в Персии, Россия и Турция поделили ее кавказские владения между собой.

Петр, весьма довольный результатами Персидского похода, рассчитывал заселить «новый лоскуток» империи не только христианскими народами Кавказа, но и переселить туда русских из центральных областей страны, рассматривал Гилян и Мазандаран как плацдарм для дальнейшего продвижения к Индии и Китаю, овладению богатейшей восточной торговлей[105].

Рассматривались государем и другие пути в Индию. Принятый после Ништадского мира на русский флот вице-адмирал Даниэль Вильстер, ранее подвизавшийся на шведской службе, сообщил царю о любопытном секретном проекте своих бывших хозяев.

После войны за испанское наследство Англия и Франция решили покончить с пиратскими республиками в Карибском море. Спасаясь от преследования, флибустьеры, отказавшиеся бросить прибыльное ремесло, перебрались в Индийский океан, основали базу на Мадагаскаре и искали протекцию у ряда европейских стран. Более тысячи пиратов располагали небольшим флотом, в обмен на защиту какого-либо европейского государя обещали передать ему накопленные богатства и служить его интересам. Предложение гонимых разбойников заинтересовало шведов, пославших экспедицию к далекому острову, но дальше Испании она не доплыла.

Петр загорелся идеей заручиться поддержкой мадагаскарских пиратов, чтобы добраться до Индии морским путем. Об их неудержимой отваге и высоком морском искусстве в Европе ходили легенды. «Это были отчаянные люди, известные подвигами, которым не хватало только честности для того, чтобы считаться героическими», – восхищался флибустьерами Вольтер. Вильстер не знал, отказались ли шведы от своего проекта после неудачной экспедиции, поэтому следовало поторопиться с отправкой русских кораблей в Индийский океан. В строжайшей тайне в эстляндском порту Рогервик началось снаряжение в далекое плавание двух фрегатов Балтийского флота.

В конце декабря корабли под командованием вице-адмирала Вильсена покинули берега империи. Государевы инструкции предписывали ему предложить «королю мадагаскарскому» русскую протекцию, после чего плыть в Индию, чтобы склонить Великого Могола[106] «производить с Россиею коммерцию». Но первая попытка русского флота вырваться на океанские просторы с головокружительным и амбициозным проектом закончилась, едва начавшись: в спешке суда были плохо подготовлены к плаванию. Еще в Балтийском море они попали в жестокий шторм, дали большую течь, едва державшись на плаву, вернулись обратно. Петр не отчаивался, приказал снарядить к плаванию другие корабли. Русский флот не имел опыта дальних заморских плаваний, подготовка экспедиции затягивалась, а потом была отложена до лучших времен – царь получил сведения, что пиратов на Мадагаскаре больше не существует и переключился на проект плавания «через Ледовитое море в Китай и Индию». Его результатом стала знаменитая экспедиция под командованием капитана Витуса Беринга, датчанина на русской службе, которая состоялась уже после смерти императора.

Еще во времена Великого посольства у Петра зародилась идея создать в России Академию Наук, к которой он возвращался на протяжении всей жизни, как только позволяли более насущные дела. Государь желал, чтобы ее членами стали не просто профессора разных областей знаний, а самые лучшие ученые Европы. Наконец, в начале 1724 года, после долгой подготовительной работы, царь утвердил проект учреждении в Петербурге Академии наук и художеств. В отличие от подобных заведений западной Европы российская Академия наук имела ряд отличий: при отсутствии широкой сети образовательных институтов она совмещала в себе как саму академию – научное общество, так и университет и гимназию – образовательные учреждения; финансировалась государством, когда западные академии самостоятельно изыскивали средства на свое содержание, существовали в основном на доходы от издательской деятельности. В это время из-за плохого урожая в стране свирепствовал голод, что не мешало царю тратить государственные средства на распространение просвещения – он полагал, что достижения в науках составят славу России, возможно, даже при его жизни.

Реформы первого русского императора оказались настолько грандиозны и масштабны по охвату, что повлияли на все стороны жизни каждого подданного и государства в целом, если не сразу, то впоследствии. По сути это была революция сверху.

Проблема наследования короны российской империи оставалась открытой, но все говорило в пользу того, что Петр склонялся к мысли оставить ее своей жене Екатерине. При иных вариантах к власти могла придти старая боярская знать, лишить высоких постов худородных сподвижников царя и свести на нет все его преобразования. Большими способностями государственного деятеля неграмотная супруга императора не обладала, но опираясь на присущий ей здравый смысл и ближайшее окружение Петра, которое, как и Екатерина, было кровно заинтересовано в сохранении новых порядков, составившие их счастливую судьбу, она вполне могла удержать заданный курс государственного корабля. Большое значение имела ее популярность в армии – опоре трона. Екатерина сопровождала царя в военных компаниях, стойко переносила все тяготы и лишения, лично разливала водку солдатам.

Петр решил короновать супругу. Это еще не означало, что он объявлял ее своей преемницей, но титул императрицы давал Екатерине определенные права на российскую корону и косвенно свидетельствовал о намерениях государя оставить ей трон. Императора не смущало отсутствие в России устоявшейся традиции помазания божьего на царство жен государей[107]. В манифесте он объявил, что следует обычаю православных императоров Византийской империи, наследниками которой считали себя русские великие князья и цари.

Коронация состоялась в мае 1724 года в Успенском соборе московского Кремля. По красоте и величественности она превзошла все прежние торжества. Царь сменил военный мундир на шитый серебром голубой кафтан, заказал в Париже позолоченную карету и роскошный наряд для супруги – расшитое золотом пурпурное платье со шлейфом и мантию с бриллиантовыми застежками. Во время церемонии Петр собственноручно возложил специально изготовленную корону на голову безродной лифляндской золушки. Усыпанная драгоценными камнями стоимостью в полтора миллиона рублей, она стала гвоздем программы. После коронации в Гранавитой палате Кремля состоялся обед. Народ угощался жареным быком, выставленном «среди площади на высоком, обитым красным холстом помосте», у которого красным и белым вином били фонтаны, проведенные через трубы с колокольни Ивана Великого.

Петру Великому, как мало кому из государей за всю мировую историю удалось сделать так много для собственной страны, воплотить кардинальные преобразования и добиться впечатляющих результатов, но в деле воспитания подданных, внедрения в их сознание идеи безупречного служения государству на благо его процветания он потерпел неудачу. Казалось, выстроена совершенная, по мнению царя, система управления, однако она давала сбои, в первую очередь потому, что армия чиновников меньше всего думала о призрачных социальных идеях общего блага. Куда больше их интересовали собственные интересы – несмотря на жестокие репрессии, коррупция и казнокрадство в стране не прекращались. Для идеальной работы совершенной системе не хватало совершенных людей. Образцы бережливости и умеренности в тратах царь подавал личным примером: покупал себе новые сапоги на жалованье вице-адмирала и генерал-лейтенанта – деньги, заработанные на службе; Екатерина штопала ему носки – это при том, что Петр, крупнейший помещик, был самым богатым человеком в стране и мог позволить себе многое, но тратил свои основные личные доходы на дело развития отечества. Даже ближайшие сподвижники царя, наблюдавшие его вблизи на протяжении многих лет, оставались чужды принципам и морально-гражданскому кодексу императора. Рано или поздно почти все они побывали под судом за злоупотребления по службе, в том числе и светлейший князь Меншиков, наиболее отличившийся из всего окружения государя масштабами на ниве воровства и лихоимства. Учитывая прошлые блистательные заслуги князя, Петр не раз прощал ему грехи, пытался воздействовать на любимца всеми доступными средствами – вплоть до избиения тростью, но ничто не могло искоренить страсть Меншикова к наживе, как и многих прочих сановников империи. В результате отношения между фаворитом и государем стали весьма холодными, от былой дружбы не осталось и следа. Призыв Петра трудиться на благо и во славу Отечества прозвучал гласом вопиющего в пустыне. Он не мог изменить породу человека, для которого личный интерес перевешивает все остальные даже перед угрозой самого тяжкого наказания. Вероятно, Петр не терял надежду исправить подобное положение, возможно, он надеялся воспитать в своем духе новое поколение соратников, которые дело государственное будут почитать, как икону и среди них выбрать преемника на трон. Для этого требовалось достаточно продолжительное время, а жизнь имеет свои пределы… Отчужденность былых сподвижников, их равнодушие к идеям, в которые царь свято верил и беззаветно служил им, не могло не вызывать у него чувство одиночества, разочарования и тревоги за судьбу дела, составлявшего смысл его жизни.

Самый болезненный удар Петр получил с той стороны, откуда менее всего ожидал – от обожаемой супруги, являвшейся на тот момент чуть ли не единственным ему близким человеком. В начале ноября 1724 года в руки государя попал анонимный донос на камергера императрицы Виллима Монса – брата Анны Монс, первой любви царя. В письме говорилось об особом расположении Екатерины к своему приближенному, которое он использует в корыстных целях – за взятки хлопотал перед ней о милостях в интересах многочисленных просителей. Виллим Монс считался первым красавцем петербургского двора, в которого были влюблены все фрейлины. Бывший адъютант Петра, он отличился в битве при Лесной и Полтаве. Несмотря на связанные с Анной Монс горькие воспоминания, царь обласкал ее брата и обеспечил ему блистательную карьеру. Чем же платит Виллим Монс за заботу и доброту государя?

Петр приказал арестовать камергера. Поскольку дело касалось не только его, но и императрицы, царь допрашивал Монса лично в своем кабинете. Камергер сознался во всех должностных злоупотреблениях. В ходе следствия выяснилось, что в его махинациях принимала непосредственное участие и Екатерина. Петр пришел в ярость. Он настолько был страшен, что во время дознания Монс упал в обморок. Следом последовали бурные сцены объяснения царя с женой. В гневе Петр совершенно потерял самообладание: «Он имел вид такой ужасный, такой угрожающий, такой вне себя, что все, увидев его, были охвачены страхом. Он был бледен, как смерть. Блуждающие глаза его сверкали. Его лицо и все тело, казалось, было в конвульсиях. Он раз двадцать вынул и спрятал свой охотничий нож, который обычно носил у пояса… Эта немая сцена длилась около получаса, и все это время он лишь тяжело дышал, стучал ногами и кулаками, бросал на пол свою шляпу и все, что попадалось под руку. Наконец, уходя, он хлопнул дверью с такой силой, что разбил ее». Екатерина, напротив, сохраняла полное внешнее спокойствие, хотя ее судьба висела на волоске.

Через неделю после ареста по приговору суда палач отсек Виллиму Монсу голову. Жену Петр не тронул, хотя многие считали, что она последует на эшафот за своим фаворитом: ходили слухи, что она была любовницей Монса, а измену царь никогда не прощал – предательство он считал самым тяжким и отвратительным преступлением. Однако, расправившись с Екатериной, Петр не только прослыл бы рогоносцем, нанес удар по собственному престижу, но и поставил бы под сомнение законнорожденность своих дочерей, которых любил и заботился об их будущем. Царь внял доводам здравого смысла. Через некоторое время он остыл, смягчился под мольбами о прощении раскаявшейся супруги, но былая теплота и доверие в отношениях между ними остались в прошлом. Вероятно, государь чувствовал себя так горько и одиноко, как никогда в жизни. Рядом с ним не осталось ни одного близкого человека, которому он мог доверить свою душевную боль. Возможно, после случая с Монсом Петр передумал оставлять наследие жене – он не мог не понимать, что, легкомысленная и подверженная страстям, она вполне может оказаться в руках какого-нибудь ловкого проходимца, которому нет дела до судьбы страны. Тогда кому доверить будущее России? Оказавшись перед непростым выбором, император не мог окончательно определиться в судьбоносном решении вопроса о преемнике.

На протяжении последних лет Петр все чаще хворал, испытывал проблемы с мочеиспусканием, вероятно, страдал заболеванием предстательной железы или мочевого пузыря, или мочекаменной болезнью – установить более точный диагноз лишь по известным симптомам невозможно. В самом начале 1725 года здоровье царя резко ухудшилось, череда приступов приковала его к постели. В часы облегчения он продолжал работать, весной планировал посетить Ригу, а потом отправиться в свои новые прикаспийские владения. Никому и в голову не приходило, что над государем нависла тень смерти – он нередко тяжело болел, но всякий раз выздоравливал. Казалось, так будет и на этот раз: Петр оправился, начал вести активный образ жизни, с головой окунулся в текущие дела, принимал участие в праздниках и пирушках.

Но 16 января приступы возобновились, еще более сильные и продолжительные. Скрученный невыносимой болью, царь уже не мог встать с постели, раздирающие душу крики больного разносились по всему Зимнему дворцу. В редкие минуты облегчения он глухо стонал и кусал подушку. Через десять дней Петр совсем обессилил, терял сознание, метался в лихорадке, бредил… Всем стало ясно, что дни его сочтены.

У трона умирающего государя началась борьба за власть. Ради собственной безопасности Меншиков и Екатерина не могли допустить, чтобы на престоле воцарился Петр II, сын покойного царевича Алексея. В сознании народных масс он был единственным законным наследником мужского пола, его поддерживало именитое боярство – Долгорукие, Голицыны, Репнины… Меншиков, Апраксин, Ягужинский, Толстой и другие выдвиженцы Петра, достигшие при нем высокого положения, держали сторону Екатерины. Поначалу враждующие дворцовые партии достигли компромисса: корону российской империи наследует девятилетний внук Петра I, Екатерина вместе с Сенатом становится регентшей. У дверей недееспособного царя предусмотрительный Меншиков выставил бессменный караул, к умирающему царю допускался только избранный круг лиц. Вся элита была заинтересованы в том, чтобы он не давал никаких распоряжений и не подписывал бумаг, касающихся наследства империи – они могли спутать карты в начавшейся большой политической игре. Некогда могущественный государь, перед которым еще недавно трепетала вся Россия и половина Европы, оказался изолирован и совершенно бессилен что-либо предпринять в последние часы жизни.

Петр Великий скончался в страшных мучениях ранним утром 28 января 1725 года. Сразу после его кончины в Зимнем дворце собрался весь цвет империи, чтобы окончательно решить вопрос о престолонаследии. Во время жарких дебатов под грохот полковых барабанов в окруженный солдатами дворец ворвались гвардейские офицеры с выкриками во славу императрицы Екатерины и угрозами расколоть головы всем, кто имеет иное мнение на этот счет. Сторонники внука почившего в бозе царя ретировались. В тот же день под диктовку Меншикова был написан и обнародован правительственный манифест о восшествии на российский престол Екатерины I.

Во многих странах известие о смерти Петра вызвало не только вздох облегчения, но и не скрываемую радость. Европа и Турция опасались дальнейшего усиления Российской империи, надеялись, что, лишившись энергичного, волевого, решительного, умного и талантливого царя, ее дальнейшее бурное внутреннее развитие и возрастающее внешние влияние на мировую политику «придут в замешательство и все дела ниспровергнутся». Только король Пруссии Фридрих Вильгельм I опечалился горестной вестью о кончине своего друга, объявил при дворе траур по усопшему великому русскому царю.

Эпилог

История наука во многом политическая, и ряд ее значительных неординарных героев вызывают не только интерес, но и самые противоречивые точки зрения, нередко пристрастные, конъюнктурные, в большой степени построенные на идеологическом фундаменте. В этом плане исполинская фигура Петра I наиболее характерна: споры о нем и результатах его царствования продолжаются триста лет. Иначе и не могло быть: применяя крутые меры, он как никакой другой русский государь оказал самое большое влияние на историческую судьбу России.

В мировой истории мало найдется гениальных персонажей, которых можно однозначно охарактеризовать примитивной формулой добрый или злой гений, тем более такую яркую, сложную и противоречивую фигуру, как Петр Великий. При анализе неоднозначных итогов правления самого известного русского царя можно только сопоставить его положительные и отрицательные стороны и сделать выводы, чего было больше.

Не вызывает сомнений, что на пороге XVIII века Россия находилась в системном государственном кризисе и ради дальнейшего успешного развития нуждалась в коренных, немедленных и эффективных преобразованиях. Обратной их стороной оказалось установление в стране абсолютной монархической власти, уничтожение остававшихся немногих свобод, многочисленные жертвы, обнищание народа и окончательное закрепощение крестьян. Иными способами быстро достичь поставленной цели на тот момент царь не располагал, кроме как рекрутировать всю нацию на службу государственным целям и смести с намеченного пути все противные силы. Это была плата за технический и культурный прорыв, без которой он не состоялся бы: Россия всегда добивалась больших успехов только при сильной авторитарной государственной власти, контролирующей все сферы жизни и процессы в стране, подчиненные одной идее. Это был как раз тот случай, когда цель и ее достижение оправдывают средства. Петр оставил после себя не только тяжелую память, но и выстроенную за тридцать лет мощную державу, способную решать стоявшие перед страной геополитические, экономические, научные и культурные задачи.

Не совсем правильно судить о прошлом с позиции современных взглядов и моральных принципов. Многое из того, что сегодня нам представляется, как насилие и жестокость людьми начала XVIII века воспринималось как естественное положение вещей. Всякие реформы меняют привычный уклад жизни, влекут за собой потери для многих людей, среди которых всегда бывают пострадавшие, настроенные к переменам весьма негативно. При эпохальных реформах таких подавляющее большинство, с которым в тех условиях без принуждения ничего нельзя было сделать. Без насилия преобразования затянулись бы на долгие годы, Россия могла безнадежно отстать от развитых европейских стран, что создало бы угрозу национальной безопасности. Рано или поздно болезненные реформы все равно пришлось бы проводить: оставаясь патриархальной средневековой страной в грядущую эпоху больших европейских войн, Россия рисковала потерять государственную независимость. Отпущенный стране на тот момент лимит исторического времени мог уже оказаться недостаточным, чтобы выстоять в лихие времена. Страны, которые продолжали идти «своим» путем, в стороне от дорог технического прогресса, попали под европейский прессинг, даже такие древние и некогда могущественные державы, как Китай и Индия. А известная шляхетскими вольностями Польша три раза подвергалась разделу между Австрией, Россией и Пруссией.

Заряд петровских реформ оказался настолько мощным, что созданная им государственная модель почти без изменений устояла два столетия. После смерти Петра I она стала давать сбои, пробуксовывать, оказалась тормозом для насущных последующих государственных реформ, в которых нуждалась страна в изменившихся условиях – в западной Европе набирали обороты демократические процессы и новые передовые экономические модели, а Россия, долго не решаясь поднять руку на архаичное крепостное право, вновь топталась у переправы смены эпох, фанатично цеплялась за абсолютную монархию до тех пор, пока в начале XX века котел российского паровоза не разорвали три революции снизу и не поставили его на рельсы масштабной утопии по воплощению идей коммунизма. Но Петр никогда не говорил, что созданная им государственная система должна оставаться неизменной, напротив, полагал, что стране необходимо меняться согласно вызовам времени. Он создал ту модель, которая оказалась достаточно эффективна на определенный исторический момент и не несет ответственности за то, что последующее поколение русских царей оказалось настолько инертным и консервативным, что держалось за наследие Петра, как за священную корову, когда западная Европа, пробуя более современные экономические и социальные модели, продолжала успешно развиваться. Отставание России от развитых государств ощущается и сегодня.

Великий государь умер, не передав трон достойному продолжателю его дела, не обеспечил эффективную преемственность власти, в результате чего Россию захлестнули последующие дворцовые перевороты, но кто в состоянии предугадать собственную смерть в пятьдесят два года? Преждевременная кончина императора и бездарность большинства последующих царей из дома Романовых не позволили России догнать страны западной Европы по уровню экономического, технического и культурного развития, но проведенные великим реформатором преобразования все же обеспечили достаточно мощный потенциал плавучести российского государственного корабля, чтобы продолжить свое успешное историческое плавание в мировом океане, стать полноправным участником международных процессов.

Петр – личность уникальная. До него в мировой истории не было подобных примеров, когда на протяжении одной жизни какому-либо реформатору удалось изменить облик огромной страны, заставить ее совершить столь мощный модернизационный рывок, переломившим могучей волей и впечатляющими трудами сам ход истории. И никакой другой народ не совершал такого подвига, хотел он этого или нет, какой совершил русский народ вместе со своим царем. Несомненно, Петр I гениальный стратег и блестящий тактик, выдающийся полководец, политик и государственный деятель. Но называться великим в первую очередь ему дала право безмерная и безудержная любовь к родине, которую он обрушил на Россию, как торнадо, поднял страну на дыбы, вырвал ее из болота средневековья, укротил кнутом и, вонзая шпоры, погнал в науку, к прогрессу и могуществу.

Примечания

1

Все даты по тексту даны по Юлианскому календарю (старому стилю).

2

Раскольники – старообрядцы (староверы), не принявшие церковною реформу, проведенную жесткими методами патриархом Никоном в 1650–1660 гг.

3

Аршин – старинная русская мера длины. 1 аршин = 0,7112 м.

4

«Домострой» – памятник русской литературы XVI века, своеобразная энциклопедия патриархального домашнего быта, мировоззрения, сложившихся под влиянием Православной церкви.

5

Двоюродный брат Бориса Голицына.

6

Подметное письмо – подкинутое, анонимный донос, угроза, листовка, средство политической борьбы.

7

Постельничий – придворный, который следил за чистотой, убранством и сохранностью царской постели.

8

Воинские части, сформированные по образцу западноевропейских армий, старший командный состав которых в основном состоял из иностранных офицеров.

9

Гренадеры – первоначально солдаты особого вида войск, вооруженные гранатами (гренадами), предназначенные для штурма вражеских укреплений.

10

Гранаты конца XVII века представляли собой начиненные порохом глиняные горшки с выводом для фитиля.

11

Королевское Общество – Академия Наук.

12

Священная лига – военно-политический союз, заключенный в 1684 году между Священной Римской империей, Речью Посполитой и Венецианской республикой.

13

Здесь: река, приток Дона.

14

Струг – небольшое плоскодонное парусно-гребное судно.

15

Чайка – беспалубный плоскодонный челн запорожских казаков. Отличался быстроходностью и маневренностью, за что и получил свое название.

16

Символ пьянства.

17

Стольник – древнерусский чин, должность придворного, назначавшегося из представителей знатных родов, обязанностью которого было прислуживать за царским столом. Так же стольники исполняли функции царской охраны, гонцов, кучеров, дворецких…

18

Через три года Петру I пришлось свернуть работы по строительству Волго-Донского канала из-за начавшейся Северной войны, которая потребовала мобилизации всех ресурсов страны. Канал длиною 101 км был построен только через 255 лет.

19

Окольничий – высокий придворный чин, должность.

20

Лифляндия – историческая область, располагавшаяся на территориях современной северной Латвии и южной Эстонии.

21

Курляндия – герцогство, историческая область, располагавшаяся на территории современной западной Латвии.

22

Речь Посполитая – федерация Королевства Польского и Великого княжества Литовского, в которую помимо Польши и Литвы входили современные территории Белоруссии, значительная часть правобережной Украины и западная часть России вплоть до Смоленска.

23

Священная Римская империя – государство в центральной части западной Европы. В конце XVII века объединяло немецкоязычные страны (Австрию, значительную часть Германии) и Чехию – на правах вассала.

24

Готфрид Вильгельм Лейбниц – немецкий философ, математик, физик, историк, логик, лингвист, изобретатель… Параллельно с Ньютоном разработал математический метод дифференциального исчисления. Основатель Берлинской Академии наук.

25

Голландия – Республика Соединенных Провинций Нидерландов или сокращенно – Нидерланды. Голландия – одна из провинций, название которой закрепилось за всей страной.

26

Аугсбургская лига – военный союз Священной Римской империи, Англии, Голландии, Швеции, Испании и ряда других государств против Франции.

27

Штатгальтер – глава правительства страны, провинции.

28

Картузная бумага – грубая, толстая, оберточная бумага, использовавшаяся для изготовления пороховых зарядов.

29

Именем Уильяма Пенна назван штат США Пенсильвания.

30

Гинея – английская золотая монета весом 8,5 граммов.

31

Полулегендарная история, в другом ее варианте фигурирует рубин.

32

Фрисландия – провинция Нидерландов.

33

Ныне Рава-Русская, город в западной Украине.

34

Вопрос о подлинности этих писем Софьи остается открытым.

35

Колесование – способ казни, заимствованный Петром в Европе. В России применялся с некоторыми «новациями»: преступника распинали на кресте в горизонтальном положении, ломали железным ломом суставы и позвоночник, затем тело складывали, привязывая ступни к голове. Жертва умирала долго и мучительно, страдания которой увеличивали клевавшие ее птицы. Колесованием царь приказал казнить двух священников, отслуживших молебен накануне сражения на реке Истра.

36

В присвоении себе воинских званий Петр I отличался скромностью, очередное повышение позволял только по конкретным заслугам.

37

Курфюрст Саксонии Август Сильный хоть и являлся королем польским, но вопросы войны и мира в Польше находились в компетенции Сейма – высшего государственного органа Речи Посполитой, принявшего решение присоединиться к Северному союзу в 1704 году.

38

Ижора – Ингерманландия (швед.), Ингрия (рус.), Ижорская земля. Историческая область, включающая в себя современные территории Санкт-Петербурга и Ленинградской области. С XII века принадлежала Великому Новгороду под названием Водская Пятина.

39

1 сентября – византийская традиция, 1 марта – дохристианская.

40

В России население составляло 13 миллионов человек.

41

Древнерусское название Ругодив.

42

До 1709 года было отлито более тысячи пушек.

43

Сын Артамона Матвеева, убитого во время стрелецкого мятежа в 1682 году.

44

Древний обычай продавать военнопленных просуществовал в России до середины XVIII века. Гульден – крупная серебряная монета, чеканилась во многих государствах Европы, ее вес варьировался в зависимости от страны, примерно 26 граммов.

45

Русское название – Орешек. Крепость основал в 1323 году новгородский князь Юрий Данилович, внук Александра Невского. Название получила от изобилия произраставших на острове лесных орехов. Неоднократно переходила из рук в руки. В 1613 году была захвачена шведами.

46

Финское название Яни-Саари (Jänis-saari) – Заячий остров.

47

Позже стала называться Петропавловская крепость.

48

Дукат – золотая монета весом 3,5 граммов высокой пробы – 986, чеканилась во многих странах Европы. В 1701 году московский монетный двор выпустил аналог дуката – червонец, который использовался в торговле с иностранцами.

49

Талер – серебряная монета, чеканившаяся рядом государств Европы, вес которой варьировался в зависимости от страны, примерно 27 граммов.

50

Дерпт – ныне город Тарту в Эстонии, русское название Юрьев.

51

Возможно, ее автором был сам Петр.

52

Старший брат Якова Брюса – знаменитого сподвижника Петра I.

53

Униатская церковь – грекокатолическая церковь, созданная в XV веке на основе унии между католической и православной церковью с подчинением папе римскому с целью примирить две религиозные концессии во многих европейских странах.

54

Столица Курляндии, ныне г. Елага в Латвии

55

Ныне г. Волгоград

56

Шереметев в это время находился в Астрахани.

57

Ныне г. Всхова в Польше.

58

Франкония – историческая область, герцогство, входившее в состав Священной Римской империи.

59

Рейхсталер – имперский талер, чеканивший в Священной Римской империи весом 29, 23 граммов, серебро 889 пробы.

60

По другой версии Булавин застрелился.

61

Ясак – натуральный налог мехом.

62

Через два месяца за проявленные доблесть и самоотверженность Петр вернул Репнину генеральское звание.

63

Корволант (Corps volant) фр. – летучий корпус, предназначенный для действий в тылу противника.

64

Вероотступничества Мазепа не совершал. В развернувшейся политической пропаганде обе стороны использовали черный пиар в полной мере. В манифестах Карл утверждал, что Петр давно ведет переговоры с римским папой о переходе в католическую веру. Сами шведы исповедовали лютеранство.

65

Казацкая старши́на – военно-административный орган.

66

В начале XVIII века на три рубля можно было купить рабочую лошадь и корову.

67

Здесь: регламент, порядок.

68

Войска Лещинского, как и оставленный Карлом в Польше шведский корпус генерала Крассау сковывали польско-литовские союзники Петра и русский корпус генерала Генриха Гольца.

69

За все время осады Полтавы шведы потеряли убитыми и ранеными шесть тысяч человек.

70

Драбант – солдат личной охраны командующего, правителя государства.

71

Багинет (байонет) – штык.

72

Эстляндия – историческая область, северная часть современной Эстонии.

73

Поскольку строгий учет умерших не велся, установить точное их количество не представляется возможным. Некоторые исследователи – идейные противники петровских преобразований – полагают, что при строительстве Петербурга погибло до трехсот тысяч человек.

74

Диван – Государственный Совет.

75

Валахия – историческая область на юге современной Румынии.

76

Староство – территориальная единица в Литве уровня волости.

77

Янычары – привилегированная турецкая пехота, часть которой составляла личную гвардию султана.

78

Аманат – заложник.

79

Ныне г. Карловы Вары (Чехия).

80

Шхеры – пояс скалистых островов вдоль побережья.

81

Ныне полуостров Ханко – самая южная часть материковой Финляндии.

82

Ныне г. Гданьск в Польше

83

Морганатический брак – неравный брак между королевской особой или членами королевской семьи с представителями более низкого происхождения, которым не предоставляется прав законных супругов, а детям прав на наследство и престол.

84

В 1789 году началась Великая французская революция.

85

Тюильри – дворец в центре Париже, основная резиденция французских королей. Сожжен во время Парижской коммуны в 1871 году, на его месте расположен одноименный парк.

86

Сад лекарственных растений.

87

Географические карты Азовского и Каспийского морей были составлены экспедицией под руководством капитана Преображенского полка Александра Бековича-Черкасского в 1715–1717 гг, вероломно убитого в Хиве.

88

Валония – историческая область, ныне входит в состав Бельгии.

89

Кикин Александр Васильевич – бывший денщик Петра, руководитель интендантской службы Адмиралтейства, пользовался дружбой и доверием царя до тех пор, пока не был уличен в казнокрадстве, чего царь, наряду с изменой, никому не прощал. Кикин настолько испугался наказания, что его разбил паралич. Благодаря хлопотам Екатерины и ввиду вероятной смерти лихоимца, Петр помиловал Кикина, который оправился от болезни, затаил злобу на царя и прибился к окружению Алексея, связав с ним свои надежды поправить оборвавшуюся карьеру.

90

Протекторат над Неаполитанским королевством Священная Римская империя получила после войны за испанское наследство.

91

Карл XII был сторонником свергнутой в Англии династии Стюартов – противников Георга I.

92

Впоследствии число коллегий выросло до двенадцати.

93

Риксдаг – парламент Швеции, высший представительный и законодательный орган.

94

Бракосочетание Анны и Карла Фридриха состоялось в 1725 г. Их сын под именем Петр III стал русским императором в 1761 году.

95

За Лифляндию предусматривалась денежная компенсация в два миллиона талеров.

96

Поташ – карбонат калия, который получали из растительной золы; использовался во многих отраслях промышленности, в сельском хозяйстве в качестве удобрения почвы.

97

Смольчуга – деготь.

98

В данном случае слово «табель» употреблялось в женском роде, как «таблица».

99

Фендрик – знаменосец, в 1730 году заменен на чин прапорщика.

100

От Зимнего дворца времен Петра I сохранился только первый этаж, в настоящее время – подвал Эрмитажа.

101

Шиизм – направление в исламе, последователи – шииты, признающие имамами (духовными лидерами) и законными наследниками пророка Мухаммеда только его двоюродного брата Али ибн Абу Талиба и его потомков. Другая ветвь ислама – сунниты – придерживаются взглядов, что духовная и светская власть должна принадлежать выборным правителям. Суннизм – доминирующая ветвь ислама, его исповедуют более 90 % всех мусульман.

102

Гильзаи – афганские пуштунские племена.

103

Лакцы – один из народов Дагестана.

104

Картли – историческая область в Грузии.

105

После смерти Петра I Россия не смогла удержать за собой завоеванные прикаспийские территории, при императрице Анне Иоанновне вновь вернула их окрепнувшему Ирану ради союза с ним, направленного против Османской империи.

106

Великий Могол – титул, которым в Европе именовали правителя индийской империи, основанной Бабуром, потомком Тамерлана. Сами Бабуриды называли себя падишахами, титулом, заимствованным у персов.

107

До Екатерины на русское царство короновалась только Марина Мнишек в 1606 году, жена Лжедмитрия I и Лжедмитрия II.

Content

Иван Медведев
Петр I. Добрый или злой гений России

Глава I Детство и юность царевича

Глава 2 Молодость царя

Глава 3 Свидание с Европой

Глава 4 Революция сверху

Глава 5 От Нарвы до Полтавы

Глава 6 От Полтавы до Гангута

Глава 7 Дело царевича Алексея и второе путешествие в Европу

Глава 8 Император – отец отечества

Эпилог

Примечания