Кристина Аханова

Безумная страсть

1

Егор проснулся рано и не в своей постели. Поперек его живота лежала длинная тяжелая нога его очередной любовницы. Он открыл глаза, но и тут же пожалел об этом. Прямо на него глянуло опухшее небритое лицо. «Какой идиот выдумал зеркальные потолки! — с тоской подумал он. — Ну ладно, во Франции, в шикарном борделе, где клиенты долго не задерживаются… Но в нашей хрущобе… Садизм какой-то».

Вообще-то Егор не был извращенцем. А эту квартиру он купил с таким потолком. Вероника была в восторге. Она, оказывается, всю жизнь мечтала… И чтобы кровать была круглая и большая. Поэтому квартира состояла из кухни и кровати.

Егор снова открыл глаза и увидел Веронику: платиновые кудри на подушке, тонкая загорелая спина, крепкие розовые ягодицы и циркулем разведенные бесконечные ноги (на эти-то ноги он купился. Дорого же они ему обошлись). Собственно, в самом начале, кроме ног, и смотреть было не на что. Меха, бриллианты, квартира, машина — все это Егор бросил к длинным ее ногам, и получилась ослепительная Вероника. Настоящая любовница преуспевающего бизнесмена.

В ногах у Вероники лежал костюм Егора — смятый в гармошку и хорошо утрамбованный. «Боже! — внутренне содрогнулся Егор. — В чем же я поеду на работу? Почему нельзя было вчера все разложить и повесить? К чему эти африканские страсти на третьем году совместной жизни, однообразной, почти семейной… А гладить она не умеет».

Егор вздохнул, выбрался из-под ног Вероники и побрел в ванную. Умылся, побрился, принял душ. Его тысячедолларовый скромный костюм, казалось, переночевал под мостом. Из кухни неслось мурлыканье Вероники. Она честно отрабатывала вложенный в нее капитал.

Егор вошел на кухню и увидел Веронику, совершенно голую, в кружевном передничке и лаковых туфельках на шпильках. Да-а, раньше его это очень возбуждало…

И вдруг его охватил неудержимый смех. Словно бы со стороны, чужими безжалостными глазами он отчетливо увидел себя в мятом костюме (даже ботинки были мятые) и Веронику, чья голая грудь тряслась над бутербродами с икрой, а задница ерзала буквально в миллиметре от кипящей, плюющейся турки с кофе. «Дурдом, — подумал Егор. — Неужели у всех так, кто преуспел в жизни? Если таково мое счастье, каково же будет несчастье?!»

— Завтрак готов! — пропела любовница.

«Завтрак… — тоскливо отозвалось в голове у Егора. — Икра, икра, икра! Ушами вылазит! И авокадо — самый калорийный фрукт в мире! За что?! Всю жизнь завтракал овсянкой или яичницей и не хуже других вырос. Что я, папуас бешеный, завтракать авокадо и маракуей?! С похмелья-то!»

— Омары… — прошептала Вероника.

«Убью! — холодно подумал Егор. — Тебя, сука гладкая, омаров и кота твоего! Рассольчику бы…»

Сиамский кот, любимец Вероники, терся о штанину, оставляя на ней пучки шерсти.

Егор съел омары, бутерброды и авокадо, выпил кофе. Вероника провожала каждый кусок обожающим взглядом.

В дверях она его страстно поцеловала, обжигая своим длинным умелым языком. Егор чуть не задохнулся. «Все у нее длинное», — почему-то злобно подумал он.

Егор пошел вниз по грязной лестнице, а Вероника картинно стояла в дверях и посылала ему воздушные поцелуи.

— Чао, котик! Я жду тебя!

Сверху по лестнице шлепала старушка с гремучей тележкой на колесиках. Она глянула на голую Веронику, перекрестилась, потом сплюнула и, шипя, проскочила мимо Егора, больно стукнув его колесом по ноге.

Егор сам водил машину и не имел телохранителя. Это было частью его имиджа. Демонстрацией его нейтральности, его лояльности и необходимости всем враждующим группировкам города Москвы. Он нашел свою нишу.

Сначала Егор заехал к себе, переоделся. Сделал пару звонков, и день начался. Многотрудный тревожный день простого русского бизнесмена.

В китайском ресторане он позавтракал с сибиряками и вежливо отказался от их заманчивых, но весьма безрассудных предложений.

Потом поехал с финнами в сауну. Там они играли в карты (причем по-крупному) на спине голой девушки, а другие чаровницы подавали им водку и икру. Финнам все это ужасно нравилось, они с удовольствием заключили с Егором взаимовыгодную сделку на поставку оборудования. В очередной раз подписывая контракт на потной спине, Егор поморщился — как это все неудобно, и почему нельзя нормально, по-человечески, в офисе…

Потом он отправился на день рождения приятеля-авторитета. («Крыша» ему сейчас не требовалась, но и ссориться не следовало…)

«Братки» отдыхали как следует. Страшно дорого, помпезно, оглушительно… Егор преподнес свой скромный подарок, выпил шампанского с именинником и отошел в сторонку. Ввезли огромный торт, из недр которого вылезла голая девушка. Под общий одобрительный хохот и рукоплескания именинник стал слизывать кремовые розочки с ее груди. Девушка бессмысленно улыбалась и постанывала, якобы от удовольствия.

«Блин, — подумал Егор, — ну и жизнь! Удавиться от этого голого мяса…»

И тут зазвонил его сотовый телефон. Он зашел за колонну и с важным видом коротко переговорил.

— Да. Да. Понимаю. Уже еду. Срочно.

Подпирающий стену громила-телохранитель цепко изучал Егора прищуренными глазками. Егор развел руками, всем своим видом демонстрируя, что и рад бы остаться с народом, но дела, дела… Охранник понимающе прикрыл глаза, как бы отпуская Егора на волю. Егор поспешно ретировался.

Через пару минут он уже мчался в потоке машин. Звонила мать. И звонила, конечно, из магазина. Егор тоскливо ожидал очередного чудовищного сюрприза. «Когда же началось это безумие?» — пытался он припомнить.

Жили же себе, как нормальные люди, от зарплаты до зарплаты, ничего лишнего, и были счастливы. По-своему. Но вдруг, в какой-то момент Егор заметил, что у матери и сесть некуда — все заставлено, загорожено и забито мебелью, коврами и безделушками. Он купил ей квартиру попросторнее. Через полгода и эта стала мала. Следующую квартиру мать купила себе сама (платил, конечно, Егор) и с азартом набила ее доверху всяким барахлом. Егору даже казалось, что, уходя из дому, мать с трудом закрывает дверь, как это бывает с крышкой переполненного чемодана. Говорить с ней было бесполезно. Быстрые и большие деньги сына ударили ей в голову, словно молодое вино, и буквально свалили с ног пожилого человека. Егор смирился.

Мать ждала у мебельного магазина. Увидев машину сына, она замахала сумкой из крокодиловой кожи, которую использовала как хозяйственную.

— Сюда! Сюда! Жду-жду! Извелась вся! Где тебя носит, мне на полчаса отложили! Беги плати!

Егор вошел в магазин и сразу опознал то, что «отложили на полчаса». Это был шкаф… На львиных лапах, увитый деревянным полированным виноградом и увенчанный ананасами. Размером он был примерно с однокомнатную квартиру и такой же удобный. Сияющие продавцы любовно протирали его бархотками и явно были рады избавиться от этого кошмара, занимающего половину торгового зала.

Мать, с трудом сдерживая восторг, обежала вокруг динозавра мебельной промышленности и нетерпеливо крикнула сыну:

— Плати и выноси на улицу! Я очень спешу, Егор!

— Мама… — прошептал ошеломленный сын. — Куда ты его поставишь?

Екатерина Петровна недоуменно подняла бровки, а потом понимающе покивала аккуратной головкой в крепких лакированных кудряшках.

— А? Ну да, ну да, ты же еще не знаешь! Я купила новую квартиру, вот адрес, туда и вези. — Она сунула Егору помятую бумажку с карандашными каракулями. — Не поцарапай по дороге, а то ты вечно… — И она упорхнула, на мгновение отразившись в глубоком, как колодец, зеркале шкафа.

Насупленные грузчики облепили шкаф, словно муравьи мертвого жука, и, подбадривая друг друга крепкими словечками, сдвинули его с места. Отдохнули и опять сдвинули. Через шесть перекуров шкаф вытащили на улицу. С тротуара его прогнали разъяренные прохожие, и он встал на проезжей части, словно океанский лайнер, добродушно поглядывая на снующие вокруг него крошечные машинки. Движение на улице стало односторонним.

Грузчики злобно потребовали аванс и пошли его пропивать, заверив, что машина вот-вот будет.

Егор обошел вокруг шкафа и обнаружил еще много живописных деталей — даже сзади. Пока он изучал на века сработанные фрукты, овощи, лапы и морды, рядом остановился шустрый мальчонка. Застенчиво улыбаясь и заливаясь нежным румянцем, он достал из-за пазухи пластиковый пакет.

— Купите. Недорого… Сотня.

Егор мельком глянул на него, отвернулся и закурил.

Мальчонка с любопытством уставился в пакет, будто и сам не знал, что в нем находится, потом бережно достал увесистый кирпич. Полюбовался им, вздохнул, покачивая на ладони, и сухо объявил:

— Все равно купишь, куда денешься! — Он посмотрел на себя в зеркало и явно примерился шарахнуть кирпичом в самую середину бесценного венецианского стекла.

Егор уронил сигарету и дернулся к шкафу, но сообразил, что своим телом не прикроет и десятой части зеркальной поверхности. Его прошиб холодный пот. Егор представил себе реакцию матери… и торопливо полез в карман.

— Стой, гнида! Сколько тебе?

— Сто пятьдесят! — без запинки ответил плохой мальчик. — Сегодня скидка.

Егор отсчитал деньги, а юный бизнесмен честно вручил ему тяжелый пакет.

Но это был еще не конец печалей. Как начался день, так и покатился совершенно бестолково. На дороге показалась кавалькада дорогих иномарок. Нехорошее предчувствие кольнуло Егора. Он узнал машины. Мужчина поднял глаза — и увидел на противоположной стороне улицы вывеску «Казино».

Головная машина остановилась, из нее вылез знакомый Егору телохранитель. Обвел окрестности цепким взглядом, обращая особое внимание на крыши — не блеснет ли стеклышко оптического прицела? У Егора обмякли ноги. Взгляд телохранителя ощупывал верхние этажи (Хозяин терпеливо сидел в машине: время — деньги, но жизнь дороже), сейчас он скользнет вниз и… «Ты что же, сука, манкируешь?! Тебя, как человека, позвали к Хозяину, пригласили, можно сказать, а ты сломал компанию, блин, в самый разгар веселья! Ладно бы — по делу, а так…» Егор мысленно услышал эти негромкие, но злые слова Хозяина и вспомнил, как за меньший «проступок» человеку сломали нос — чихнул он не вовремя. Теперь не чихает…

Егор открыл тяжелую дубовую дверь шкафа и вошел внутрь.

Там было тепло, уютно и спокойно: ни грузчиков, ни мамы, ни братвы. Егор сел на корточки, прислушиваясь к звукам большого мира. Судя по крикам, гости начали выгружаться из своих авто.

Наконец все стихло, и Егор уже собирался было покинуть свое убежище, как вдруг услышал разговор двух девушек, остановившихся около зеркала шкафа. Одна болтала не переставая.

— …И он дарит ей крем — для сухой увядающей кожи! Причем страшно дорогой… И что ей теперь делать?! Нет, она, конечно, взяла, набор фирменный, хрусталь с серебряными крышечками… но каково?!

— Я не думаю, что он хотел ее обидеть, — отозвалась другая девушка. — Продавцы дали ему самую дорогую косметику, он и решил, что эта лучшая.

Егор медленно осел. Он даже не понял слов, которые она сказала, но сам голос. Что это был за голос! Напряженные нервы не выдержали, и Егор заплакал. Девушка еще что-то ответила, потом засмеялась. Для Егора это звучало ангельским пением. Чарующий грудной голос обволакивал его измученную душу и уносил в заоблачные выси, где нет ни шкафов, ни банкиров, ни мальчиков с кирпичами, ни длинноногих любовниц. Егор встал на колени и припал к замочной скважине. Но как он ни изгибался, ему не удавалось увидеть лица обладательницы волшебного голоса.

Шкаф дернулся и накренился. Егор упал и отъехал к дальней стенке.

— Эй, посторонись! С дороги! — раздалось снаружи.

Егор вспомнил про маму и грузчиков и понял, что шкаф заволакивают в трейлер. Его крутило и швыряло, как в центрифуге. Он пополз по вздыбившемуся полу к дверце, сорвался и снова начал карабкаться. Наконец толкнул дверцу и выглянул наружу. За телогреечным плечом грузчика Егор увидел двух девушек. Шкаф сам по себе поразил их воображение, но когда из его недр вдруг высунулась взъерошенная мужская голова с вытаращенными глазами, они просто онемели. Одна из незнакомок была изумительно красива, вторая на ее фоне казалась дурнушкой, хотя сама по себе была хорошенькая, с умным, подвижным личиком. Но которая из двух?! Обе молчали.

— Эй, козел! Дверь открылась! — закричали снаружи. — Не пролезет!

Телогреечное плечо развернулось.

— Ща!..

Высунулась корявая лапа с наколкой «Николай» и хряснула по дверце. Егора больно ударило по лбу, и он опять отлетел в угол. Шкаф важно вплывал в трейлер. Егор ударил кулаком по массивной дверце, и она отскочила. Встав на ноги, он увидел, что красавица исчезла, а та, что с умным личиком, садится в машину. Номер автомобиля отпечатался в мозгу Егора, словно выжженный каленым железом. И тут заскрежетали двери трейлера, хлопнул засов, стало темно, и машина тронулась.

Егор лежал на дне шкафа и приходил в себя. Он машинально закурил и, приоткрыв дверцу, выдохнул дым. Вся его бестолковая жизнь вдруг пронеслась перед ним. Он явно осознал, что с прошлым покончено. Все его прежде разбросанные силы как бы сжались в тугой кулак. Он найдет эту женщину. Этот Голос. Она полюбит его. Он женится на ней. И будет говорить с ней… Нет, просто слушать, слушать… И волшебный голос снова отозвался в глубине его души таинственным эхом.

И все же, которая из двух? Егор восстановил в памяти безупречно прекрасные, холодные черты одного лица и выразительно-неправильные — другого. Жизненный опыт и здравый смысл подсказывали, что бомба в одну воронку два раза не падает. «У такой красавицы еще и такой голос — ну, это сказки!.. Да пусть хоть будет уродка, за столь волшебный голос можно все простить. Если бы она работала в рекламе, — подумал Егор, — она продала бы любой товар, в любых количествах! Такому голосу невозможно противиться». — Егор тряхнул головой и отогнал от себя эти слишком низменные и пошлые мысли.

Трейлер остановился. Егор вылез из шкафа и забарабанил по дверцам машины. Загремели засовы, появилась знакомая лапа «Николая». Егор оттолкнул онемевшего грузчика, спрыгнул на землю.

Мать, словно тигр, металась перед подъездом. Рядом с ней порхал маленький человечек в длинном кашемировом пальто и бубнил:

— Общий метраж… джакузи… потолки… евроремонт… паркет…

— Где мой сукин сын?! — вопила Екатерина Петровна. — Где его носит, этого двоечника?

Егор впервые обратил внимание, какой у нее неприятный, визгливый голос. И у агента по недвижимости тоже был отвратительный голос — тонкий, вкрадчивый, ввинчивающийся в ухо. А сзади орали и кряхтели грузчики.

— Вот мой сын! — Екатерина Петровна, наконец, увидела его. — Он сейчас всем заплатит. Не кричите, ребята!

— Мама, я вовсе не двоечник, я всегда был твердым ударником. И всем платить не буду. — Он взглядом пригвоздил порхающего маклера и сухо спросил: — Почему так дешево? — Егор с ходу оценил район, метраж, состояние дома и его историческую ценность.

— Вам просто повезло! — Маклер расплылся в широкой добродушной улыбке.

— Да мне сроду не везло, — иронически усмехнулся Егор. — Я сам себя везу. Ну?!

— Стечение обстоятельств, — неопределенно развел руками маклер. — Фишка так легла. Наследникам срочно нужны деньги…

— Наследникам кого? — нажал Егор.

Маклер дернул шеей, крякнул, попытался поймать взгляд Екатерины Петровны, но она уже бегала вокруг шкафа, не желающего проходить в дверь подъезда.

— Ну, хозяина квартиры… — обреченно выдохнул мужчина.

Екатерина Петровна бежала к Егору за помощью. Он помахал ей и продолжил допрос с невозмутимостью инквизитора:

— Хозяин своей смертью умер или как?

— Да какая разница, Егорушка? — вмешалась запыхавшаяся мать, топая от нетерпения ногой.

— Есть разница, — отрезал Егор и опять зацепил взглядом ускользающий взгляд маклера. — Продолжайте.

Несчастный поежился и выпалил:

— Или как! А что вы хотите за такие деньги?! Смотреть будете?

— Смотреть будем.

Они вошли в гулкий, отделанный мрамором подъезд, поднялись в сверкающем лифте на четвертый этаж. Маклер, гремя ключами, открыл бронированную дверь, замаскированную под безобидную карельскую березу.

Все замерли на пороге: в огромном холле на лоснящемся паркете были обведены мелом четыре силуэта. Два человеческих — один тощий, скорчившийся, другой — огромный, с раскинутыми руками и ногами, как на известном рисунке Леонардо да Винчи. Силуэт собаки. А рядом — кто-то маленький с распростертыми крыльями.

Егор прислонился к косяку и мрачно спросил:

— Теперь уже и ангелов-хранителей убивают?! Беспредел!

Ниже крыльев был очерчен неровный край, будто рваный подол ветхого хитончика…

— И за это душегубство я еще и платить должен?! — запылал праведным гневом потрясенный Егор. — Не-е, сам здесь живи.

Маклер схватил его за рукав.

— Какого ангела? Какого хранителя? Попугай это был. Он-то как раз выжил. В реанимации лежит.

— А как же контрольный выстрел? — удивился Егор. — Который в голову.

Маклер пренебрежительно махнул рукой.

— Какая там, к черту, голова? Одни перья… — Он снял шляпу, достал клетчатый носовой платок и вытер потную лысину. — За попугая десять кусков сброшу. Больше не могу, мамой клянусь!

На лестнице раздался топот грузчиков. Шкаф торжественно вдвинулся в прихожую.

— А почему в реанимации? — озадаченно спросил Егор.

— Как почему? — в свою очередь удивился маклер. — Свидетель. Он же все видел. Лежит в отдельной палате, бредит, а менты его бред записывают. Состояние критическое. Никого к нему не пускают.

Абсурд достиг апогея.

— Да кто его навещать-то будет? — хохотнул Егор. — Дальние родственники из джунглей Амазонки?

Маклер всплеснул руками.

— Ты что! Там такая охрана! Его уже пытались пару раз убрать… Живучий, как кошка! Ты подумай головой — всё же при нем было, все сделки, все сходки, убивали при нем же… Ну, а если он ляпнет чего лишнего… Какие люди могут загреметь!

— Тише! — истошно вскрикнул Егор.

Маклер умолк, грузчики замерли, держа шкаф на весу, Екатерина Петровна окаменела с сотовым телефоном в руках…

Откуда-то сверху прозвучал божественный Голос:

И я на утре дней в сих рощах и полях

Минутной радости вкусила…

Мучительно печальная мелодия наполнила светом злые, измученные завистью и жаждой наживы души, кольнула сердца смертельно горьким сожалением о том, что никогда, никогда… Грузчики уронили шкаф. Голос исчез.

— Боже, я погиб! — прошептал Егор, схватившись за голову.

Егор утряс все формальности, вернулся к мебельному магазину, забрал машину и поехал на работу. Он был владельцем небольшой частной клиники. Егор подъехал к прелестному розовому особнячку в глубине сада, прошел по дорожке, вымощенной красным кирпичом. На здании не было ни вывески, ни даже номера дома. Ничто не выдавало в этом пряничном домике лучшую клинику в Москве, оснащенную современнейшей аппаратурой. Вышколенный охранник вытянулся в струнку.

Егор кивнул ему и направился в свой кабинет. Толстый ковер заглушал его шаги.

Мать Егора всегда мечтала иметь в доме своего врача. Сына она воспитывала одна. Екатерина Петровна была женщина решительная: как только застукала мужа со своей лучшей подругой, то сразу, не раздумывая, выгнала негодяя и больше замуж не выходила, посвятив себя сыну и работе. Бывший муж неделю стоял на коленях на коврике перед дверью с букетом увядших ромашек, потом махнул рукой, грязно выругался и женился на подруге, которая оказалась еврейкой, так что вскоре он уехал с ней в Израиль, наплодил шестерых детишек и стал процветать в каком-то мелком бизнесе. Екатерина Петровна и это пережила.

Егор вырос, закончил школу и поступил в медицинский, потому что так решила мама. Быть врачом престижно, работа чистая, уважаемая. Все соседи стали ей кланяться и льстиво улыбаться. Мало ли как жизнь обернется.

Егор учился хорошо, вовремя сдавал все экзамены, занимался общественной работой, но еще на первом курсе понял — не его это дело. Нет, он не падал в обморок в анатомичке, не отворачивался брезгливо от крысы, распятой на лабораторном столе, больные не вызывали у него омерзения, только ему все это было неинтересно. Не чувствовал он горения, энтузиазма, рвения… Резать, резать, резать! Лечить, лечить, лечить! Стать великим хирургом, спасти человечество — от СПИДа, от рака, от рассеянного склероза!

Его целью было получить диплом и распределиться в районную поликлинику поближе к дому. Выписывать всю жизнь рецепты, даже не трогая больных руками. «Кожные покровы чистые, живот мягкий, дыхание везикулярное…»

Конечно, были на курсе фанатики вроде Вальки Зусмановича, который ночевал в прозекторской, читал по-английски и по-немецки все медицинские журналы, какие удавалось раздобыть, и уже на втором курсе ассистировал светилам отечественной медицины, которые удостаивали его благосклонной беседой. Про него всерьез говорили, что он в четыре года научился читать по книге Войно-Ясеницкого «Очерки гнойной хирургии»… Егор, однако, таким не завидовал: у них свой путь, у него свой.

Но тут случилась перестройка, и в Егоре вдруг проснулся неведомый ему самому талант: коммерческое чутье. Начал он с мелочевки, с грошей. Он стал одним из первых челноков, которые везли в Россию кока-колу, жвачку, часы, трусы, пуховики, видеомагнитофоны, компьютеры… Егор занялся этим промыслом не столько из-за денег, сколько из азарта.

Он первый привез в Россию видеомагнитофоны, первый организовал пиратскую студию записи и первый прикрыл ее, еще до выхода в свет закона об авторских правах. Он торговал компьютерами, лесом, породистыми лошадьми… Он нюхом чуял, что пойдет, а что застрянет на складе. Он удвоил свое состояние на «черном вторнике», и вскоре у него в кармане залег первый миллион долларов. Конечно, не все в наличности, что-то в товаре, в недвижимости, долгах, но миллиончик был… И по наивности Егору казалось, что только он один знал об этом.

Но в один прекрасный день в его контору заглянул молодой человек с бритым затылком и в широких штанах и объяснил изумленному Егору, что ему нужна «крыша», что добрые люди берут его под свое надежное крыло за какие-то жалкие 25 % от общей суммы. Причем молодой человек проявил незаурядную осведомленность в сложных финансах коммерсанта. Егор согласился со всеми предложениями представителя силовых структур, проводил его до выхода и долго жал потную руку, горячо благодаря за помощь и защиту.

А благодарить было за что. Егор понял, что он в тупике. Либо налогами задушат, либо «братва» уберет в назидание другим несговорчивым предпринимателям. Под «крышу» идти не хотелось, взятки давать опостылело, в политику не тянуло… Оставался только Запад — негостеприимный, холодный, но цивилизованный и разумный, ограждающий обывателя сенью закона. За два дня Егор ликвидировал свою контору, с неизбежными потерями перевел в наличность все, что имел, переправил своими каналами валюту в надежные банки и купил билет до Монреаля.

И вот, с этим билетом в кармане, он брел по Ордынке, сентиментально вглядываясь в каждую трещинку знакомых стен, прощаясь с любимым городом и раздумывая, поедет ли мама в Канаду или отправить ее в более теплые края.

И вдруг его будто током ударило. Егор увидал Вальку Зусмановича в грязном белом халате поверх рваного ватника. Валька тащил коробку с бананами из пикапа к лотку, где распоряжалась горластая румяная хохлушка, которая крыла трехэтажным матом все прогрессивное человечество. Больше всего Егора поразили Валькины руки: из обрезанных перчаток торчали красные потрескавшиеся пальцы с обломанными ногтями. Если бы Рихтер волок мешок гнилой капусты, зрелище было бы примерно такой же силы… Валькины руки — руки прирожденного хирурга…

Егор отнял у онемевшего Вальки коробку и этой коробкой заткнул пасть жизнерадостной хохлушке. Положил сверху сто долларов и увез Вальку к себе — прямо в грязном халате и рваных митенках. Накормил, напоил, сводил в баню, приодел, приобул. Валька как принял первые пятьдесят грамм, так начал рыдать не переставая.

Сквозь всхлипывания и трубные сморкания Егор кое-как с пятого на десятое услышал обычную, в сущности, историю. На втором курсе Валька женился на девочке-педиатрше, через год они родили двойню, стояли в очереди на квартиру, жили то у одних, то у других родителей. Он поступил в аспирантуру, дети постоянно болеют, жена не работает, денег нет, из аспирантуры пришлось уйти, какая уж наука! Сидит в поликлинике на полставки, по вечерам подрабатывает грузчиком, а иногда, если повезет, ка-а-астрирует (тут Валька зарыдал в голос) котов по десять тысяч за штуку…

Валька ел, пил и опять ел и запихивал в карманы нового — с биркой — костюма конфеты и печенье со стола.

Егор кивал, похлопывал старого друга по плечу и думал о своем.

У него в детстве была толстая, растрепанная книга без начала и конца. Видимо, история пиратского движения, поскольку звучные имена сэра Дрейка и Френсиса Моргана то и дело вспыхивали алмазным блеском на пожелтевших ломких страницах. Каждая строка пахла порохом и наливалась кровью… Но одна фраза врезалась в память Егора на всю жизнь.

Когда пираты захватывали очередное судно, всех оставшихся в живых матросов и пассажиров выгоняли на палубу и предводитель шайки командовал:

— Доктор и плотник — шаг в сторону. Остальных — за борт!

Егор, глядя на Вальку, отчетливо понял, что завтра он сдаст билет и начнет новое дело. И с этого дня жизнь обоих круто изменилась.

Егор арендовал помещение, пригодное для клиники (а в дальнейшем выкупил его через подставных лиц), отреставрировал, битком набил современным оборудованием, назначил Вальку главврачом, и они принялись искать кадры. Буквально на помойке. Выяснилось, что плохо грузивший бананы Валька очень даже годится для этого дела: он вытаскивал великолепных врачей из таких мест, где, как говорится, не ступала нога человека. Оказывается, Валька вел тайную картотеку непризнанных гениев, согласных работать за харчи и спецодежду, только дайте им оперировать, позвольте вылечить безнадежного и оживить мертвого!

Егор отвечал за материальную базу и идейное руководство клиникой. А идея была простая: лечить всех богатых. Неважно — депутат, банкир или люберецкий «браток».

Конечно, поначалу наплыва клиентов не было. Богатые — они люди осторожные и недоверчивые. Но помог случай.

В квартале от клиники крутой авторитет садился в свой «мерседес». Он небрежно плюхнулся на сиденье — и ему смело ползадницы могучим взрывом! Радикальное вышло лечение геморроя! Ошалевшая охрана свалила в плед остатки крутого мэна, туда же положили всё, что удалось собрать с газона и ближайшей березки, — и заметались по вымершей от страха улице. А Валька в это время вышел на крыльцо покурить. Они кинулись на его белый халат. Валька собрал свою бригаду, и они за каких-нибудь двенадцать часов починили неудачливого любителя белых «мерседесов» так, что любо-дорого посмотреть!

Прощаясь с Егором, пострадавший не только оставил чемоданчик с крупной суммой, но и пообещал, что больничка в ближайшее время будет битком забита такими же, как он, богатыми осторожными людьми. Егор, со своей стороны, заверил, что двери его клиники денно и нощно открыты для страждущих. Через пару дней после выписки авторитета увечных повезли большими партиями. Валька со товарищи азартно потирал руки: началась работа. Творческая работа! Такой материал поступает только с передовой: осколочные, пулевые, ножевые ранения, термические и химические ожоги…

Маленький розовый особняк без вывески приобрел широкую известность в узких кругах. К чести Егора, следует сказать, что он лечил не только богатых. Определенный процент интересных случаев проходил бесплатно, поэтому совесть его была чиста.

Егора, конечно, и на этом поприще пытались посадить под «крышу», но он выдал визитеру белый халат, бахилы, повязку на лицо и повел по палатам. Каждому пациенту он представлял гостя и объяснял его похвальные намерения.

В первой палате парнишку просто покрыли матом, во второй дали в ухо слабой, но меткой рукой. А в третью парень только заглянул, вскрикнул, сделался белее полотна и убежал, забыв вернуть казенную одежду. И чего испугался — непонятно. Там и смотреть-то было не на что: плотно забинтованное тело, ноги на вытяжках, из повязок смотрел один пылающий, налитый кровью глаз. У кровати лежала огромная черная собака, и глаза ее точно так же горели яростью и наливались кровью, как глаз хозяина.

Больше под крыло никто не приглашал.

Богатые необразованные господа постепенно поняли, что вросший ноготь, простату или грыжу можно отвезти в швейцарскую клинику, а вот с пулей в животе или с кинжалом в спине не больно-то побегаешь, хочется элементарно лечь в спокойном месте без сквозняков.

Егор облегченно вздохнул (клюнуло!) и назначил сотрудникам твердый оклад в твердой валюте.

…Вот так сработал хитроумный план под кодовым названием «Доктор и плотник», и Егор «вписался» в свою социальную нишу, став незаменимым членом пиратского общества.

2

Егор влетел на крыльях любви в свой кабинет. Давно уже он не чувствовал такой жажды жизни, деятельности, счастья! Единственное, что его раздражало в этот день, были голоса окружающих, которые так и резали по ушам нежного влюбленного.

Он сел к компьютеру и нашел файл с информацией о «нужных людях». Гос-споди! Кого там только не было! За эту дискету кое-кто очень дорого заплатил бы. Материал бесценный: кого, когда и от чего лечили, методы лечения, размер гонорара.

Выбрав нужную фамилию, Егор с удовольствием вспомнил, чем эта важная персона страдала и как смешно выглядела в распашоночке до пупа и в разводах зеленки. Но пришили крепко! Жена даже не заметила. Егор хмыкнул и набрал телефонный номер.

— Алло. Иван Сергеевич у себя? Егор Овчинников. Барышня! — Егор чуть повысил голос. — Вы не задавайте глупых вопросов, а соединяйте. По личному я.

Через пару минут барышня, выяснив все, что следовало, соединила Егора с «нужным человеком».

Егор продиктовал номер машины и осведомился, можно ли узнать фамилию и адрес владельца.

— Все можно… — зарокотал в трубке добродушный бас. — А нужно ли?

— Конечно, нужно. Не могу же я бросить своих больных и бегать по всей Москве…

— Ну-ну, лечи, это у тебя получается, одобряю. Зашел бы в гости. Супруга моя, Вера Павловна, давеча про тебя спрашивала. Говорит, приснился ты ей — в золотых погонах, а на погонах — бо-ольшущие шестиконечные звезды. К чему бы это? Ты вроде не еврей?.. — Обладатель баса вопросительно повысил голос.

— Майора дадут посмертно, — серьезно ответил Егор.

— Майора, говоришь? — Собеседник закатился оглушительным хохотом. — Посмертно, говоришь?! Передам Верунчику! Я ведь тоже майором был, когда Верку у генерала увел. Страшное дело! Меня тогда в лейтенанты разжаловали и в такую жопу загнали! А Верунчик — за мно-ой. И бровью не повела, царица! — Бас снова закатился здоровым смехом. — Та-ак. Записывай. Самохин Илья Борисович, 1947 года рождения, русский — ха-ха! — все они русские, Борисовичи! — И смешливый собеседник отчетливо продиктовал адрес и телефон.

Егор принялся тихо, с достоинством благодарить, но собеседник прервал его:

— Ты во что вляпался, парень?

— Да пока ни во что, — насторожился Егор.

— Тачка в угоне, — с удовольствием сообщил Иван Сергеевич. — Уже два… нет, почти три часа как в угоне. Ты-то откуда узнал? Я — понятно, мне надо все знать, но ты? В общем, разбирай на запчасти! И ты мне не звонил. — Иван Сергеевич еще раз хохотнул, да так оглушительно, что Егор рефлекторно отодвинул трубку от уха, и всеведущая барышня разъединила их.

Егор задумчиво почесал затылок и сказал сам себе:

— Надо идти в шестую…

В шестой палате лежал квадратный дяденька, пуховое одеяло мерно вздымалось на его могучей груди, на толстых щеках играл яркий румянец. Левая рука у него была присоединена к капельнице, а правой он похлопывал по ягодице медсестру — без всякого волнения, так, для проформы, чтобы обозначить свое мужское присутствие. Под мощными ударами медсестра буквально ходила ходуном, что, впрочем, не мешало ей ловко обрабатывать раны на ногах больного.

Егор стремительно вошел в палату, жестом отослал медсестру и привычно откинул одеяло. Затем выдернул иголку капельницы и сурово спросил:

— Бока не отлежал? Ты хоть ворочайся иногда — а то скоро пролежни будем лечить!

— Я ворочаюсь, — запротестовал квадратный и даже продемонстрировал, как он это делает. Кровать загудела.

— Надо найти машину. Она сейчас в угоне, и, скорее всего, уже превратилась в набор запчастей.

Квадратный задумался, на лбу его прорезалась одна маленькая морщинка.

— Это трудно. Москва — большой город.

Егора такие мудрые слова развеселили.

— Столица нашей Родины! — поддержал он размышления квадратного. — В Урюпинске я бы сам нашел…

— Все равно трудно, — уперся квадратный и попытался стыдливо прикрыться одеялом.

Егор погладил его по голове.

— Конечно, трудно. У нас у всех трудная работа. Мы все — на передовой! Ты вспомни, как тебя привезли — в багажнике, да еще отстреливались по дороге… Ты же был как решето, и из каждой дырки — кишка торчала, тоже не целая… А еще ругался, Ивана за ногу укусил…

— Я без сознания был, — сухо отрезал квадратный.

— Ты не отвлекайся от главной темы нашего разговора! — Егор протянул бумажку с данными.

Квадратный надел очки и стал изучать одну-единственную строчку — с номером и маркой машины. Егор терпеливо ждал. Пациент посопел и уверенно заявил:

— Ее не разберут. Это заказ. Мы такие вообще не разбираем. Нерентабельно. Целые, они лучше идут. Где моя записная книжка? У меня там все праздники отмечены…

Егор покопался в тумбочке и достал простреленный блокнотик, покрытый засохшей кровью.

Квадратный любовно прижал его к груди и прошептал:

— Он мне жизнь спас! Верный друг!

— Как он мог спасти тебе жизнь? — рассердился Егор. — Он у тебя в сапоге лежал. А выше сапога было еще семнадцать ранений, не совместимых с жизнью! Я тебе жизнь спас, я! Запомни!

Мужчина, не слыша циничных заявлений Егора, бережно листал заскорузлые странички.

— Бабы, бабы… — бурчал он. — Всё зло от них! Бабы и водка… — Затем ткнул ногтем в блокнот: — Вот день рождения! А тут именины! Значит, либо эта, либо та… Такие игрушки бабам дарят. Мужику она не с руки — пузо низкое, бензину жрет много, а скорость — так себе, в грязи глохнет, багажника вовсе нет… Бабья тачка!

Квадратный встал, достал из шкафа английский строгий костюм, английские ботинки, такое же пальто из верблюжьей шерсти, быстро оделся, надвинул на глаза черную шляпу, распихал по карманам мелочи: золотой портсигар, бумажник крокодиловой кожи, авторучку «Паркер» и белоснежный носовой платок размером с детскую простынку. Он с тоской взглянул на пуховое одеяло, на капельницу, на судно, белевшее под кроватью, на пуленепробиваемые зеркальные стекла и бронированную дверь своей палаты.

— Я скоро… За пару дней обернусь. Номер за мной оставьте! — сказал он. Затем пошарил в карманах и, достав драгоценный блокнотик, положил на подушку. — Вот. Пусть лежит.

— Да Гос-споди-и! Всегда рады! — развел руками Егор.

У почти двухсоткилограммового пациента неожиданно обнаружилась легкая кошачья походка. Он бесшумно и быстро пересек по диагонали просторную палату, а на пороге вдруг обернулся и сморщился в детской улыбке:

— Кисель у вас… клюквенный… я в детстве, помню… мама всегда… Ну, там, у нас, в Сибири… — И, не договорив, махнул широкой, как лопата, ладонью.

Егор заглянул в перевязочную, в ординаторскую, на кухню. Все было в порядке. Идеально налаженный механизм работал без перебоев. Потом вернулся в кабинет, проверил счета, вызвал секретаршу, велел подготовить десятую палату, а в шестую никого не класть. Напоследок, уже одетый, заглянул в приемный покой и отправился по своим делам.

Они привели его на Профсоюзную улицу, к огромному дому сталинской постройки, раскинувшемуся на целый квартал. Егор нашел нужный подъезд и на ватных ногах вошел. А вдруг Она откроет дверь, и что, что он Ей скажет?! Какие слова? И даже без цветов… Он остановился перед дверью, перекрестился и нажал кнопку звонка. Раскатилась мелодичная трель, а затем в квартире воцарилась тишина… Егор позвонил еще раз. И еще… За его спиной приоткрылась дверь.

— А у них нету никого! — сообщила соседка. — Напрасно трезвоните, молодой человек. Вы по какому вопросу, позвольте узнать? Не настройщик?

Егор обернулся и увидел в щели — дверь была приоткрыта на длину цепочки — сверкающий рентгеновский взгляд и какое-то хозяйственное орудие типа скалки.

— Н-нет, я не настройщик, — ответил он, лихорадочно обдумывая линию поведения. — Я… по поводу машины! — вдруг осенило его.

— Ну да, ну да… Купить хотите? — тонко улыбнулась соседка.

Егор разгадал ее нехитрую уловку и холодно отчеканил:

— Что вы несете? Я по поводу машины, угнанной сегодня во второй половине дня.

Подозрительный взгляд смягчился, лицо в щели похорошело и просияло любовью к органам. Соседка быстро захлопнула дверь, загремела цепочкой и вышла на лестничную площадку. В пестром халате и без скалки. Информация пошла потоком, без пауз и знаков препинания.

— Какой ужас среди бела дня Светочка так убивалась на секундочку домой зашла переодеться и на тебе ведь уже пару раз снимали колеса а теперь всю машину угнали куда смотрит милиция я вот в овощном уронила эту дурацкие новые деньги не знаю какая больная голова их выдумала и не хотела их брать да продавщица всучила нагнулась монетки собрать а капусты в сумке и нету и очередь молчит при Сталине был порядок Светочка так убивалась что она папе скажет машина-то папина она по доверенности ездит Илья Борисович где-то в Африке негров петь учит своей-то у нее машины нету вот выйдет замуж может отец ей подарит говорят в этой Турции хорошо платят в твердой валюте не то что у нас каждую неделю новые деньги…

— Спасибо! — невежливо прервал ее Егор. — Мне бы встретиться с… потерпевшей. У нас есть надежда на скорое завершение этого дела…

Вулкан красноречия извергся с новой силой.

— Надо бы встретиться да как же уехала поплакала и уехала на недельку говорит и ключ от почтового ящика мне оставила она же не знала что вы так быстро раскроете оставьте мне телефончик вашей Петровки на Лубянке и я сразу же как только…

— Куда уехала?! — рявкнул Егор.

— На метро уехала машины-то нету еще спрашивала сколько сейчас проезд в общественном транспорте стоит я ей жетончик подарила на говорю Светочка по-соседски хоть твой папа и гордый со своими неграми и никогда со мной не здоровается но я вот выше…

— Куда?! — взвыл Егор.

— А мне не сказывалась может на дачу у них на Николиной Горе трехэтажный особняк и лесу гектар а может в Анталью позагорать кто их сейчас разберет мы вот не такие были скромные белый свежий воротничок вот и все украшения даже губной помады не знали…

— Спасибо за информацию. — Егор постепенно отступал к лифту. — Мы вас вызовем.

— А как же показания в письменном виде? — удивилась соседка.

Егор похлопал себя по нагрудному карману, из которого выпирал толстый бумажник.

— Не беспокойтесь, все записано, каждое слово.

Соседка восхищенно ахнула. Егор нырнул в лифт.

Это Она! Она! Я нашел Ее! Все пело и ликовало в душе Егора. Он даже приплясывал от нетерпения, предвкушая их встречу. Совсем неплохо, что Ее сейчас нет в Москве. Будет время все обдумать, подготовить… На высшем уровне! Не какое-нибудь там… «Девушка, я вас где-то видел!» Нет, нет! Алые паруса — как минимум! И весь невостребованный запас юношеской романтики всколыхнулся и забурлил в его душе.

Егор вылетел во двор, зачерпнул пригоршню снега и прижал к пылающему лбу. Так. Машину найти, восстановить. А, лишь бы номер от старой принесли, остальное куплю… Цветы, оркестр, шампанское… Нет, шампанское при первом свидании — это купечество. «Миллион, миллион, миллион алых роз!» — всплыло вдруг в мозгу. Нет. Классику… Только посоветоваться надо со специалистом. Кажется, на втором этаже в клинике композитор лежит с геморроем… правда, в общей палате… И вертолет! Да! Для начала сойдет, а там посмотрим… Как говорится, по одежке встречают…

И тут раздался противный писк сотового телефона. Звонила мать.

— Ты ночуешь в моей новой квартире! — сообщила она без всяких предисловий.

— Но…

— Никаких «но»! Во-первых, шкаф сторожи. Во-вторых, рано утром придут рабочие, я договорилась…

— Но мама! Где я там буду спать?! В шкафу? — возмущенно завопил Егор.

Екатерина Петровна раздраженно повысила голос:

— Егор! Ты как дитя! Я обо всем позаботилась. Постель и ужин завезла. И не задерживай меня пустыми разговорами. Мне все упаковать надо, тут такое творится!.. — сообщила она и отключилась на полуслове в характерной для нее манере.

Егор вздохнул, попытался было вернуться к приятным мыслям о прекрасной незнакомке, но не получилось. И вдруг на него навалилась тяжелая свинцовая усталость. Он даже сам удивился. А потом припомнил весь длинный день с самого утра… Сколько всего произошло. Жизнь перевернулась! Да-а, надо бы отдохнуть.

Егор приехал к новой квартире матери уже в темноте, по дороге купил бутылку вина и фруктов, справедливо рассудив, что ужин мать приготовила, но насчет десерта он должен позаботиться сам.

Трагические силуэты в холле были уже стерты. Егор прошелся по пустым гулким комнатам, включая свет, — в поисках еды и постели.

Наконец в огромной гостиной он обнаружил шкаф, пересекающий комнату по диагонали, на каминной полке — пакет молока и батон белого хлеба, а на полу у камина — его старый, еще студенческих времен, спальный мешок. Мать, как всегда, оказалась на высоте. Ничего лишнего, никакого баловства. Привал спартанца перед битвой. Со щитом или на щите!

Егор разулся, снял пиджак, ослабил узел галстука и сел на спальный мешок в позе бедуина. Конечно, если бы затопить камин… так дров нет, а шкаф рубить рановато. А почему, собственно, нет дров. Камин-то отнюдь не декоративный, вон и зола… Он заглянул внутрь и увидел на решетке полусгоревшую стодолларовую банкноту. Отметил про себя, что номер уничтожен, и пошлепал на кухню в поисках дров. В одном из встроенных шкафов Егор обнаружил ровные высушенные полешки. Он наносил приличный запас в гостиную, развел огонь, выключил свет и развалился на спальном мешке.

Ему вдруг стало хорошо. Тепло, спокойно. Егор сделал глоток вина, закусил бананом и засмеялся. Сейчас он был даже благодарен матери за то, что она так резко выдернула его из привычной колеи… Ну, торчал бы сейчас в казино… или вместе с Вероникой смотрел бы по видику очередной ужастик… потом — набивший оскомину домашний стриптиз… Егора передернуло. Нет, с тем, что у него сейчас есть в душе, он уже не может вернуться к прежнему…

Егор трусливо отогнал мысль о Веронике. Он это, конечно, как-нибудь устроит, но потом… А сейчас лучше смотреть в огонь и потягивать терпкое благоухающее вино; все эти странные обстоятельства: пустая незнакомая квартира, камин, дрова, шкаф, спальный мешок, тишина и одиночество — почему-то соответствовали его состоянию. Душа хотела жить, любить и жертвовать собой…

И вдруг откуда-то сверху прозвучал ангельский Голос:

Открылась душа…

Егор замер. Он сразу узнал этот Голос. Краем сознания как врач он понимал, что это галлюцинация, но как человек он хотел, чтобы это мгновение длилось всю жизнь. Он лежал на спальном мешке, причудливые тени скользили по потолку, горячие слезы текли по щекам. «Пусть я схожу с ума, но как это прекрасно…»

В окно постучали. «Четвертый этаж, — подумал Егор. — Открыть, что ли?» — И поудобнее устроился на спальном мешке, пытаясь вернуть то блаженное состояние, в котором только что пребывал. Но пение прекратилось. Егор мучительно вслушивался. Кто-то ходил за окном по откосу, постукивая металлическими подковками. У Егора волосы на голове зашевелились. Он вовсе не собирался сходить с ума окончательно. В окно заколотили так, что рамы задрожали.

«Соседи проснутся», — решил Егор. Он осторожно приблизился к окну, вгляделся в неясные темные очертания и спросил шепотом:

— Кто там?

— Открывай!.. Замерза-аю! Пацан, ты что, глухой, в натуре?! — проорал сиплый простуженный голос.

Егор стал быстро открывать на окне все задвижки.

— Наконец-то, Гос-споди… Шевелись! — скомандовал все тот же сиплый голос.

Егор распахнул окно. Что-то холодное, тяжелое и мокрое упало ему на грудь, сшибло с ног и пролетело по комнате. Стало тихо. Только ледяной ветер врывался в гостиную, овевал шкаф и раздувал огонь в камине, швыряя под потолок снопы искр.

Егор встал, закрыл окно и пошел поглядеть бутылку — что же за вино он купил? Вроде и выпил немного, а как в голову ударило! Да нет, «Божоле» как «Божоле», ничего особенного, он таких полдюжины мог выпить без всякого ущерба для здоровья.

В ванной зашумела вода. Егор замер. Послышалось, или кран сорвало? Егор глубоко вздохнул, взял полено, обулся и пошел по стеночке. Резко распахнул дверь ванной.

Из душа хлестал кипяток, в клубах пара ошарашенный Егор увидел огромного попутал (примерно метр двадцать высотой…), который приплясывал под тугими струями, растопырив широкие грязные крылья.

— А-а-а! — кряхтел попугай, блаженствуя. — О-о-о!..

— Так это ты стучал? — растерянно спросил Егор, роняя полено.

Попугай старательно закрутил своим разбойничьим кривым клювом кран с горячей водой, отряхнулся, как собака после купания, забрызгав Егора с головы до ног, и вылетел из ванной.

Когда Егор вернулся в гостиную, мокрый попугай сидел на спальном мешке, набросив на широкие плечи пиджак Егора, и жрал его ужин: виноград, бананы, хлеб, — запивая молоком из расклеванного пакета, и задумчиво поглядывал на недопитую бутылку «Божоле».

«Тварь безмозглая!» — подумал Егор, увидев, как мокрые пятна проступают на дорогой ткани пиджака. Он решительно подошел к незваному гостю и пнул его:

— Кыш!

Попугай покосился, пробежал несколько шажков, по дороге уронил пиджак и оскорбленно взмыл под потолок. Заложил несколько крутых виражей и шмякнулся на крышу шкафа. Оттуда он тяжело взглянул на Егора, который ответил не менее тяжелым взглядом. И оба отвернулись.

Егор перевернул спальный мешок сухой стороной вверх и лег на него. Допил остатки вина. Камин догорал. Егор молчал, и попугай молчал. Уже засыпая, Егор услышал сверху:

— Охо-хо-нюшки…

* * *

Егор проснулся рано — еще не светало — от холода. Камин давно погас, а залезть в спальный мешок он не догадался. Егор посмотрел на шкаф — там никого не было. «Тьфу! — подумал он. — Чего только не померещится с пьяных глаз!»

Вдруг за спиной кто-то чихнул. Егор подскочил. Потом резко обернулся. В камине, зарывшись в теплую золу, грелся попугай.

— Как тебя звать? — хрипло спросила птица, свесив голову набок и строго оглядывая человека.

— Егор, — машинально ответил мужчина и тут же пожалел об этом.

— Гор-ор… — загудело в камине.

И тут раздался звонок.

— Звонят, — раздраженно пробормотал попугай. — Иди открывай…

— Не командуй тут! — огрызнулся Егор и направился к двери, размышляя по пути, как эта птица похожа на маму — умеет перехватить инициативу, сделать из тебя дурака и командовать, подавляя вечной правотой надзирателя.

Погруженный в эти невеселые мысли, Егор распахнул дверь и посторонился. Вошли трое — в замызганных ватниках и несолидных беретиках. Почему-то у каждого в руках был футляр от скрипки. Егор как-то не обратил внимания на эту деталь. И напрасно.

Один из «гостей» притиснул его к стене и, благоухая дорогим парфюмом, неожиданно спросил:

— Где Фердинанд?

У Егора отпала челюсть.

— Ребята! — закричал он. — Я не знаю, что вам сказала мама!.. Я оплачиваю ее прихоти, грешен, каюсь, но не вникаю во все детали, у меня своих проблем…

«Скрипачи» плотно обступили Егора с явно недобрыми намерениями. В это время дверь распахнулась, и еще четверо в ватниках и беретиках вкатили газовый баллон со всеми сварочными причиндалами. «Скрипачи» обернулись.

— Опять конкуренты! — зашипела на них вторая смена. — Дешевка из Молдавии!..

— Да не, Сеня, хохлы, по ряшке вижу! А ну, пошли отсюда! Гады! У москвичей хлеб отбивают!

«Скрипачи» завозились с футлярами, но что-то у них не ладилось с защелками. А москвичи перешли к боевым действиям. Про Егора все забыли, и он пополз в гостиную. Взглянув в окно, Егор обомлел. Прямо на него летел здоровый детина в маске. Спецназовец выбил раму, ввалился в комнату и, не теряя ни секунды, стал стрелять поверх голов из «Калашникова». Все залегли плечом к плечу, как братья, и забыли раздоры и междоусобицы. По коридору грохотали кованые ботинки.

— Лежать! — скомандовали спецназовцы. «Альфа» это была или «Омега», никто не разобрал, но квартиру они взяли чисто. Шкаф не пострадал.

Через пару минут все присутствующие лежали со скованными за спиной руками. Двухметровый верзила прошелся по разгромленной квартире, выудил Егора из-за шкафа, приподнял его без всякого усилия и, держа на весу, спросил:

— Где Фердинанд?

Егор заплакал — от смеха или от ужаса, он сам не понимал. Жалкий, в наручниках, не доставая ногами до пола, он вдруг отважно ответил, дескать, убейте, ребята, не знаю. Егору поверили и отпустили.

Оставшись один в разгромленной квартире, Егор заглянул в камин, но там было пусто. На золе виднелись следы лап и еще теплый помет.

— Вылезай, — сказал Егор, — ушли.

В дымоходе что-то зашуршало и пискнуло. Егор понял, что попугай застрял в узкой трубе. Он залез в камин и, сунув руку в вытяжку, нащупал птицу. Попугай вывалился из дымохода, грязный, как трубочист.

— Фердинанд, — сообщил он, мотая желтым гребнем. — Фердинанд-Фердинанд…

Егор осмотрел стены, изукрашенные автоматными очередями, и вздохнул:

— Придется ремонт делать, Федя…

— Окно вставь, — посоветовал попугай человеку. — Холодно…

3

И начался еще один день русского предпринимателя. Егор купил у техника-смотрителя лист фанеры и лично заколотил разбитое окно. Потом пошел в ближайший супермаркет и купил еды для Фердинанда. Велел попугаю не отзываться на голоса и никому не открывать дверь. А тот упорно сидел в камине, похоже считая его самым безопасным местом в квартире.

Егор разложил бананы и киви перед камином и шепотом спросил:

— А ты в самом деле все видел и можешь опознать убийц?

Фердинанд молча отвернулся от Егора.

— Ну и черт с тобой! — плюнул Егор в сердцах. — Молчание — золото!

Хлопнула входная дверь, раздались торопливые шаги. Егор метнулся за шкаф. Фердинанд, кряхтя, полез в дымоход.

— А где мои рабочие? — спросила возникшая на пороге Екатерина Петровна. Лицо у нее было красное, потное, меховая шляпка сбилась набок. К груди она прижимала толстого бронзового амура. Екатерина Петровна несла его, как мать — младенца, похлопывая по толстой попке. Только недоразвитые крылья и зеленая патина указывали на его древнее происхождение.

Фердинанд выпал из дымохода и прогнусавил:

— Бонжур, мадемуазель.

— Мадам, — машинально поправила Екатерина Петровна и вскрикнула: — Егор, что это?

— Это попугай, мадам, — ответил Фердинанд.

— Егор, ты что, купил его? Он живой? Сколько ему лет? Он говорящий? — Вопросы сыпались скачущим горохом из уст возбужденной Екатерины Петровны.

Обстоятельный Фердинанд, слегка пародируя манеру вышколенного английского дворецкого, ответил:

— Нет, мадам. Да, мадам. Сто пятьдесят шесть, мадам. Да, мадам.

Егор вышел из-за шкафа.

— Мама, зачем ты купила этого ангела? У тебя уже есть такой.

— Ну, в пару… как это… — Подыскивая нужное слово, Екатерина Петровна обернулась к Фердинанду.

— В пандан! — подсказал он.

Екатерина Петровна высокомерно усмехнулась интеллектуально поверженному сыну и вдруг озабоченно нахмурилась.

— А ты купил «Вискас»?

— Зачем тебе «Вискас»? — уныло промямлил Егор, готовый ко всему.

— Не мне, а птичке! — Екатерину Петровну всегда ужасно сердила непонятливость сына. — Посмотри, какой он грустный. Ему явно не хватает витаминов. Я тебе давала витамины. Вспомни рыбий жир!

— Помню, — замогильным голосом отозвался Егор, — и никогда его не забуду. Лучше бы ты давала мне «Вискас». Кстати, это корм для кошек. А для птиц, как его там… «Трилл», кажется.

— Я так и сказала! — хладнокровно отрезала мать. — Мы в ответе за тех, кого приручили! Помнишь? И объясни рабочим, чтобы они убрали ту, ту и вот эту стену… О, вижу, уже начали сносить, — указала она пальцем на следы автоматных очередей. — А что это за фанера? Разве она была здесь?

— Нет, не было, я принес, — честно ответил Егор.

— Ну, хорошо, иди на работу, — смилостивилась Екатерина Петровна, — а ванной займемся завтра.

Егор выскользнул из гостиной и побежал к выходу.

— Его-ор! — гремело ему вслед. — Не забывай хотя бы раз в день есть горячее! У всех врачей — язва желудка — ты знаешь? Они не доживают до шестидесяти лет…

Егор выскочил из квартиры и поскакал по лестнице.

Екатерина Петровна поглядела на амура, погладила его кудрявую головку и спросила:

— Куда же мне тебя поставить?

Амур молчал, лукаво улыбаясь.

Фердинанд вылез из своего укрытия и взлетел на каминную полку, растопырив крылья и отставив лапу.

Екатерина Петровна с лету поняла его мысль и задумчиво взгромоздила амура на противоположный край полки. Отошла подальше, прищурилась, полюбовалась и твердо сказала:

— То, что надо!

Егор мчался в потоке машин по Ленинскому проспекту, шипя сквозь зубы всякие злобные слова. Но постепенно мысли его улеглись. Он стал думать о сегодняшних операциях, о контейнере с оборудованием, который послезавтра должен прибыть в Шереметьево, и надо бы самому встретить и проследить… И окончательно успокоился. Это был мир привычный, понятный, где Егор являлся хозяином положения, отвечал за все, люди ему верили и подчинялись, а всякие там…

Зазвонил телефон.

— Что еще, мама?! — с протяжным стоном рявкнул в трубку Егор. — Я еду на работу!!

— Езжай куда хочешь! Гос-споди, сколько страсти! Я всю жизнь проработала на одном месте, непрерывный стаж — сорок два года, и если бы не это сокращение…

— Мама! — завопил Егор, резко затормозив перед светофором. — Я чуть не проскочил на красный свет. — Короче! Телеграфным стилем!

— «Трилл»! — каркнула мама.

— Что — «Трилл»? — не понял Егор.

Мама довольно захихикала:

— Сам же просил: телеграфным стилем! «Трилл» — Феденьке, а мне — второго амура, я тебе сейчас объясню. Вот, Егорушка, входишь ты в мою квартиру, справа — спальня, слева — столовая, но ты туда не ходи, сынок. Иди прямо-прямо по коридору, пока не упрешься в свернутые ковры. По левой стороне, за коврами — большая коробка, а на ней — корзина с хрусталем. Осторожно, слышишь!

Егор слушал, кивал и радовался, что контейнер с оборудованием прибывает не сегодня. День был загублен начисто.

Егор любил свою мать. Какая бы она ни была. Так же он любил своих друзей, при всех их недостатках. Егор считал себя человеком простым, ничем не замечательным, но порядочным, по-своему честным. Он и с любовницами расставался хорошо, по-человечески… Да, Вероника… Жалко малышку, но — увы!.. Надо бы ей что-нибудь купить… Неплохая баба. Были приятные моменты.

Егор свернул с проспекта, возвращаясь к старой квартире матери на Полянку.

Он нашел амура, закутанного в китайское махровое полотенце, причем в процессе поисков на него упал свернутый в трубку и прислоненный к стене ковер. Упал, как подрубленное дерево, едва не переломив Егору хребет. Изумленный Егор раскрутил рулон и обнаружил внутри полное собрание сочинении Мао Цзедуна. Новенькое, ни разу не читанное.

«Боже мой! — подумал Егор. — Зачем она таскает это с собой, да еще так прячет?!»

Он с детства помнил эти аккуратные синие томики, но не знал, что они еще живы. «А жаль, что отец не забрал с собой в Израиль то чудо!» — вздохнул Егор.

Он попытался так же аккуратно уложить книги Великого Кормчего обратно во внутренности персидского ковра, но ничего не вышло. На такие фокусы была способна только мать. Егор плюнул и поволок амура в машину, поражаясь, как это мать поднимает такие тяжести? «Видно, и правда, — тоскливо подумал Егор, — своя ноша не тянет. А вот чужая — еще как!»

Он свалил амура в багажник, причем антикварный шалун тут же, видимо, в отместку проколол запаску острым бронзовым пальчиком. Егор не удержался, стукнул подлеца по голове, вскрикнул, прижал к груди ушибленную руку и покорился судьбе. Он ехал в зоомагазин и убеждал себя, что бывает и хуже.

Егор купил большой запас «Трилла», кинул коробки в багажник, рассудив, что крылатому мальчику птичий корм не повредит, и помчался обратно, к маме и Фердинанду.

Когда он вошел в квартиру, его поразила мертвая тишина. Роняя по пути коробки, с криком Мама! Мамочка!» Егор вбежал в гостиную и споткнулся…

На полу, лицом вниз, лежал мужчина в спортивном костюме. В правой руке он сжимал пистолет, в левой — кинжал. На бритом затылке темнел кровоподтек, окруженный птичьим пометом.

— Егорушка, это ты? — шепотом спросила Екатерина Петровна, выглядывая из шкафа.

— Я! — мрачно ответил Егор.

Мать с достоинством вышла из убежища, за ней появился Фердинанд.

— Егор, тут такое! — захлебывалась мать. — Слышу — кто-то идет! Я думала — это ты с «Триллом». И еще удивилась, что так быстро. Входит этот. — Она указала на распростертое тело. — Вынимает из-за пазухи пистолет и целится в Феденьку! Федя как закричи-ит! Прямо нечеловеческим голосом! У меня до сих пор сердце замирает… А я тут… я думала, может, лучше посередине поставить… ну, и говорю ему: «А вы по какому вопросу, молодой человек?! Он ведь не похож на рабочего, посмотри, Егор, лицо довольно интеллигентное… — Екатерина Петровна перевернула тело носком щегольского сапожка.

Егор присел на корточки, пощупал сонную артерию — пострадавший был жив и находился в глубоком обмороке. Пока Егор исследовал рану на его затылке, мать продолжала свой захватывающий монолог:

— Это же у него глушитель, Егор, правда? Я сразу узнала. Тихо так пукнуло. Федя кричит: «Не надо!» А он, подлец, опять прицеливается! Я закрыла собой Федю, а этот мерзавец меня толкнул! Такой грубый! Такой сильный и злой! Федя упал, этот нагнулся, а я и забыла, что у меня в руке амурчик… Махнула так вот… нечаянно… этой штукой, значит. Егор, ты его вылечишь? Давай не будем звонить в милицию, ладно? В конце концов, он первый начал, а я-то нечаянно…

— Конечно, вылечу, мама, — пообещал Егор.

Он взвалил на плечо бесчувственное тело, которое показалось ему все-таки легче амура, и понес по коридору.

— Ну хорошо, — сказала Екатерина Петровна. — А где «Трилл»?

Егор подъехал к клинике, позвал санитаров и передал им тело пострадавшего, который уже пришел в себя. Никто не спросил у него ни адреса, ни фамилии, ни номера страхового полиса. Быстро проделали все необходимые процедуры и выставили на улицу. Сунули в руку пакет с результатами лабораторных анализов, снимками черепа и легких. Бездушный конвейер перемолол и выплюнул неудачливого охотника на попугаев, и на прощание он услышал:

— У тебя, парень, плоскостопие, купи супинаторы. Оружие можешь получить в среду и пятницу с двух до пяти в двадцать первом отделении милиции.

Мужчина вздрогнул и, зябко ежась, побежал к ближайшей станции метро. Попутный ветер холодил бритый коричневый затылок.

— Швы снимешь по месту жительства! — неслось ему вслед.

Больше его никто не видел. За оружием он почему-то не пришел, и где снимал швы — неизвестно.

А Егор тем временем совершал обход, грозно хмуря брови и сверкая очами, — именно так он представлял себе приход медицинского светила в сельскую больницу.

Егор машинально толкнул дверь шестой палаты и онемел.

Квадратный, в своем длинном верблюжьем пальто и широкополой шляпе, стоя к Егору спиной, пил из стеклянного казенного кувшина клюквенный кисель и постанывал от удовольствия.

Егор рассвирепел.

— Совесть у тебя есть?! Как ты прошел? Кто тебя пропустил? Как ты смел?!

Квадратный на мгновение оторвался от киселя и мотнул головой в сторону окна.

Егор подошел и, отдернув шторы, вскрикнул:

— Она!

— Угу… — буркнул квадратный. — Номер совпадает.

Внизу, во дворе стояла грязная побитая машина — но даже в таком плачевном состоянии видны были ее стати: текучие линии, роскошь, блеск, бесполезная мощь дорогой игрушки.

Широкая детская улыбка озарила лицо Егора. Он повернулся к свите и удивленно спросил:

— Ну, чего уставились? Идите работайте! Обход заканчивайте. Как маленькие, ей-богу! Шагу без меня ступить не могут.

Квадратный допил кисель и стал раздеваться. Аккуратно повесил пальто и костюм в шкаф, снял ботинки, причем выяснилось, что исподнее на нем казенное, со штампом клиники. Он лег в постель, укрылся одеялом, поворочался и заснул.

Егор, налюбовавшись найденным сокровищем, пошел будить квадратного, чтобы узнать, как и где он нашел машину, были ли какие-то накладные расходы… Поговорить хотелось. Ведь это уже была ниточка к счастью, серьезный предлог к знакомству… Не то что, к примеру, «девушка, который час» или «я вас где-то видел»…

Но квадратный не разделял романтических стремлений Егора поговорить по душам. Он вообще был не любитель такого рода бесед. Егор долго, упорно тряс квадратного, пока тот не открыл правый глаз и не промычал:

— Порядок, док. Всё улажено. Без предоплаты. Ха-ха-ха!

— А где она была?! — с трепетом в голосе спросил Егор. — Как ты ее нашел? Как они тебе ее отдали?!

— Никто не отдавал. Сам взял, — пробормотал квадратный. — Слушай, док, меньше знаешь — дольше едешь. Отбой. — Он закрыл глаза и захрапел.

Егор на цыпочках вышел из палаты. Он спустился во двор и оглядел машину. Одной дверцы не было, правое крыло помято, задние фары разбиты, но все это пустяки. Он плюхнулся на переднее сиденье и закрыл глаза.

И тут он снова услышал этот волшебный, божественный Голос, недавно поселившийся в его душе. Он пробился сквозь суету и пошлость жизни, как зеленый росток сквозь асфальт.

— А теперь начнем сначала…

Да, начать жизнь сначала, заново, с нуля! Ведь до Нее было лишь жалкое прозябание в ожидании счастья… Егор вцепился в руль, которого касались Ее руки, но Голос исчез. Егор пытался вернуть его усилием воли, не удалось… Чудо не повторилось.

«Какая дивная галлюцинация! — подумал Егор. — Нормальные люди — они и с ума сходят по-человечески! Она у меня просто в крови… Как я могу забыть Ее или избавиться от Нее, если это смысл и суть моей жизни? Как странно. Она, со своим неземным голосом, гораздо реальнее всего, что меня окружает: коллеги, пациенты, киллеры, попугай, техник-смотритель, депутаты… А может, правы были древние философы и духовное важнее материального? Да, душа первична, а материя — тьфу!»

Сделав это важное открытие, Егор, однако, занялся вполне материальными проблемами. Позвонил в автосервис, договорился насчет ремонта. Егор выходил на финишную прямую. Надо было все уладить и расчистить путь к счастью. Оставалась только Вероника…

«Ну, это пустяки, чай, не жена. Да, сегодня и закончу!» — решил Егор.

На всякий случай он связался с человеком, которого приставил наблюдать за окнами Светланы. Тот сказал, что девушка еще не вернулась, а если вернулась, то сидит впотьмах, и нечеловеческих голосов он не слышал, в основном, человеческие, русские… Егор прервал словоохотливого информатора, старавшегося хоть как-то оправдать свою щедрую почасовую оплату, и поехал к Веронике.

Егор открыл дверь своим ключом и вошел в квартиру. Из ванной слышалось пение Вероники. Пройдя на кухню, он водрузил на стол торт — огромный, как колесо от КамАЗа. Егор распугал ленточку и снял крышку — оказалось, что среди зеленой кремовой ботвы притаился марципановый заяц, а на краю торта стоит маленький охотник в большой кепке и с шоколадным ружьем. Оба безмятежно улыбались. «Вот оно, счастье, — подумал Егор. — Тебя убивают, а ты капусту жрешь». — Торт назывался «Иван Сусанин». Срок годности — 72 часа. — Крышку перепутали, — понял Егор. — Интересно, кому достались карамельные поляки и шоколадный Иван?»

Он пытался отвлечься. Предстоящий разговор томил его душу. Быстрей бы все это кончилось…

«Отдам ей машину», — решил Егор, отнимая у охотника ружье и съедая его. В ванной перестала шуметь вода.

— Егор, это ты? Я сейчас! — Вероника вошла в вечернем платье, в рыжем парике и длинных бархатных перчатках. — Наконец-то пришел, зайчик мой! — Она скользнула накрашенными губами по его щеке, оставив алый жирный след. — Ну вот! — удивилась Вероника. — Это же «Макс Фактор»! В рекламе сказано, что помада не оставляет следов!

— Ника! — вздохнул Егор. — Ты как ребенок! Веришь всякой дурацкой рекламе.

— Не всякой! — обиделась Вероника. — Только этой! Ой! Это мне? — воскликнула она, указав на торт ярким коготком. — Какая прелесть! — Вероника с корнем вырвала безоружного охотника и откусила ему голову. В огороде остался торжествующий заяц. — Егорушка! — вдохновенно произнесла женщина. — А давай!.. Нет, ты не смейся! Я что придумала! Давай никуда не пойдем сегодня, отключим телефон, закроемся и будем при свечах есть торт. Только ты и я! Оригинально, правда?

Егор сморщился, как от зубной боли.

— Сядь, Вероника.

Она послушно села, осторожно расправив платье, и уставилась на Егора своими сияющими восторженными глазами.

— Вероника! Нам было хорошо вместе… — туманно начал Егор.

— О-о-о… — призывно выдохнула Вероника, подняв глаза к потолку и сладко облизываясь. — Ты хочешь?.. Прямо сейчас?.. — Она затеребила яркими коготками подол бесконечного платья, гармошкой собирая его на коленях.

— Нет! — в ужасе крикнул Егор.

Коготки в недоумении остановились, подол, шелестя, заструился вниз.

— Нет? — удивилась Вероника. — Как хочешь. Тогда поехали в казино. Мне сегодня повезет, я чувствую.

— Ага! Ты всегда так говоришь! — фыркнул Егор. — Никогда тебе не везло в рулетку. И что за мания — десять раз подряд ставить на зеро! Никто из культурных людей на зеро не ставит; на красное или черное, на цифру — цифр не знаешь? Словечко тебе понравилось! «Крупье, зеро-о!» — жеманно протянул Егор, передразнивая манеру Вероники. — И просадила две тысячи баксов за вечер!

Вероника опустила голову и стала царапать ногтями зайца на торте.

— Оставь зайца в покое! — рявкнул Егор.

Вероника отдернула руку и заплакала.

«Боже, — подумал Егор, — что я несу?! О чем мы говорим? Хотел хорошо, по-человечески расстаться… Заяц, баксы!» И зайца, и баксов было жаль. А Веронику — нет.

— Ну ладно, извини… — пробормотал он. — Да ешь ты этого зайца!

— Не хочу, — всхлипнула Вероника. — Теперь не хочу… Я думала, ты мне торт принес.

— Тебе, тебе! Жри! — не выдержал Егор.

Вероника зарыдала, вскочила и убежала в спальню. Там она с шумом упала на кровать, и плач стал приглушенным: видимо, уткнулась в подушку.

«Не умею я с женщинами! — Егор сдернул галстук и швырнул его на пол. — Не у-ме-ю… Вот ущемленную грыжу… Это да! Или перелом голени… двойной… закрытый… со смещением!» — Он даже пошевелил пальцами, предчувствуя привычную любимую работу.

Закурил, посмотрел в окно. Серые, мутные сумерки медленно чернели, обещая долгую холодную ночь. Мелкий редкий снежок кружился под фонарями.

«Не умею я с ними… Ну ладно, кое-что я все-таки умею!»

Он взял дипломат, прикрыл зайца крышкой, оставив его наедине с капустным полем — глаза зайца весело блеснули в сумерках круглой коробки… И пошел к Веронике.

Он сел на кровать, открыл дипломат, достал бумаги, подергал Веронику за ногу — она перестала рыдать, затихла.

— А теперь слушай, — сказал Егор. — Квартиру я оставлю тебе. Вот свидетельство о приватизации, вот дарственная, налоги оплачены.

Вероника села, откинула бархатный шлейф.

— Погоди ты, не части! У нотариуса заверено?

— Само собой! — И он передал ей документы.

— Свет включи! Ничего не вижу! Шрифт такой поганый… Это что, ксерокопия? — подозрительно спросила Вероника.

— Нет, первый экземпляр, — улыбнулся Егор. — Обижаешь, начальник!

Вероника гибким сильным движением вскочила с кровати, включила свет и достала из тумбочки очки. Егор удивился:

— Ты очки носишь?!

— Когда читаю! — отрезала Вероника и стала изучать документы.

Егор вдруг осознал, что в его присутствии она никогда ничего не читала. Косметика у нее размазалась, прическа сбилась, но выглядела Вероника, как ни странно, даже лучше, чем всегда: никогда он не видел ее такой собранной, деловой и… умной!

— Вот техпаспорт и дарственная на машину…

Вероника кивнула.

— Мерси, котик. А гараж?

Егору показалось, что он ослышался.

— Какой гараж? Нет же гаража!

— Вот и я о том же! — иронически усмехнулась Вероника. — Нету гаража! Девушка остается одна, практически без средств к существованию, а гаража нет…

— Может, платная стоянка? — неуверенно предложил Егор.

— Нет, — твердо сказала Вероника. — Гараж! Гараж, а не «ракушка», ты понял?

— Понял, понял… — пробормотал Егор, сраженный ее логикой. — Это мы обсудим… Кстати, голубка, насчет средств к существованию, я хотел… я даже уже… а ты меня гаражом сбила…

— Егор! — шумно вздохнула Вероника. — Я есть хочу! Я не могу на голодный желудок обсуждать такие серьезные вещи! Жизнь, можно сказать, решается… — Она встала, одним движением выскользнула из вечернего туалета, накинула теплый фланелевый халат в горошек — никогда его Егор не видел: мягкий, теплый, какой-то бабский… Швырнула в угол парик и пошлепала на кухню.

Хлопнула дверца холодильника, зашумел чайник. Когда Егор заглянул в кухню, она уже уминала огромный бутерброд с толстым слоем черной икры, закусывая сочным красным помидором. Егор неуверенно улыбнулся и сглотнул слюну.

— Тащи бумаги, чего стоишь! — скомандовала Вероника с набитым ртом. — Разговор у нас будет долгий, серьезный, скоро не управимся. А гараж я, между прочим, присмотрела тут, недалеко… И недорого.

Егор пошел в комнату за документами. Странные противоречивые чувства овладели им… Он был доволен, что все пошло так гладко, прилично, и ему, конечно, заранее было жаль денег, которые Вероника, несомненно, выцыганит у него вот сейчас, когда перекусит и напьется чаю. И еще… как ни странно, маленький червячок сожаления зашевелился в сердце: она ему нравилась такая — в дурацком халате, мужских тяжелых очках, деловитая, азартная и готовая к бою, умная, цепкая. А вовсе не дорогая шлюшка — сладкая сексуальная курица, которую он знал до сих пор.

Егор собрал бумаги и пошел на кухню. Кот сидел на парчовом пуфике и намывал гостей. На его треугольной нерусской мордочке явственно читалось: «Я своего не упущу!»

Егор вдруг подумал: «Интересно, какое у нее образование? Я ведь никогда не спрашивал…» На кухне сидела не Вероника, а налоговый инспектор, который ждал его… И Егор ощутил легкую дрожь в коленях.

Далеко за полночь Егор вышел от Вероники с чистой совестью и похудевшим бумажником. Он был свободен! Свободен для новой жизни и новой любви!

Помечтав немного и насладившись ощущением моральной чистоты и порядочности, Егор привычно и хлопотливо занялся практической стороной дела. Такую Любовь нельзя было пускать на самотек! Всё должно находиться под контролем, все должно быть схвачено…

Во-первых, машина. С этим — полный порядок. Ребята из автосервиса обещали уложиться к сроку. Во-вторых, оркестр. Музыка. Композитор из общей палаты сказал, что большой симфонический нигде не поместится, шутка ли — сто человек с инструментами и дирижером! Хватит и камерного. Что касается репертуара, то желательно для начала адажио из балета «Щелкунчик», а во «втором отделении» — неаполитанские песни. «Скажите, девушки, подружке ва-а-ашей…» Кроме того, композитор уже от себя лично порекомендовал недорогой камерный оркестр, объяснил, сколько надо платить за смену и где арендовать автобус для перевозки музыкантов.

В-третьих, вертолет. Ну, это просто. Гаишники недавно получили партию новеньких воздушных средств для борьбы с преступностью. А может, даже не арендовать, а купить?! Клинике пригодится… Посадочную площадку можно на крыше оборудовать… Или прикупить пустырь — якобы под гаражи для персонала? Гаражи — под землю, а сверху забетонировать.

Егор тряхнул головой: проклятая работа! В печенках сидит! Никакой личной жизни! Он с усилием вернулся к своим «алым парусам».

И, в-четвертых, цветы. Очень важный вопрос. Цветы будут сыпать с вертолета. Но какие? Естественно, розы. Но ведь это банально! Это — как у всех. И потом — тяжелые, длинные стебли с шипами… Поцарапать могут! Нет и нет! Что-нибудь изысканное, необычное, показывающее его хороший вкус. Хризантемы — мрачно. Гвоздики — плоско. Орхидеи — дорого… И вдруг его осенило: фиалки! Крохотные букетики фиалок, перевязанные розовыми ленточками! 500–600 букетиков вполне достаточно для хорошего впечатления.

Потом он всерьез и тяжело задумался о своем внешнем виде. Пиджак или смокинг — вот в чем вопрос? Смокинги ему как-то не шли…

4

Судьба щедро подбросила Егору очередной подарок. Под утро раздался звонок. Наблюдатель доложил осипшим и слегка пьяным голосом, что объект прибыл — все окна освещены, что объект приехал на такси с двумя чемоданами и больше из дому не выходил.

Наступил решающий момент!

Весь день провел Егор в бешеной беготне: уговаривал, грозил, льстил, подкупал… О, как непросто устроить настоящее первое свидание с Девушкой Своей Мечты! Свести воедино все силы природы и человеческие ресурсы!

Вертолет, автобус, оркестр, цветы, машина… А если метель? А если дождь со снегом? А если минус сорок? Для музыкантов завезли сорок комплектов теплого белья. Взяли с военных складов наборы для десантников, воюющих в условия Крайнего Севера. Это повлекло за собой покупку фраков на два размера больше.

Егор едва успевал выписывать чеки.

На два ближайших дерева пришлось установить прожекторы на случай тумана или снегопада. Егор, конечно, запросил официальный метеопрогноз, но он, как все нормальные люди, не верил синоптикам.

«Надо все предусмотреть, — горячечно размышлял он, — чтобы потом не было мучительно больно за упущенный шанс… Она должна… она поймет…» Егор вдруг вспомнил выражение Маркса: жалка та страсть, которая не вызывает ответного чувства. Ну нет! Его страсть не жалкая! Его страсть поет скрипкой, гремит вертолетным мотором, сияет прожектором на обледенелой березе…

К часу ночи все было готово. Егор провел генеральную репетицию во дворе своей клиники. Камерный оркестр с воодушевлением исполнил адажио, тенор спел, прожектора воссияли, высоко в черном небе стрекотал милицейский вертолет… ниже он опуститься не мог по причине ночного времени и плохой видимости, но Егор хорошо представлял себе, что, если эту дивную картину посыпать букетами цветов… Ну, я вам скажу! Ну, орел!

Единственное, что его смутило, — так это неадекватная реакция персонала и пациентов клиники. А с другой стороны — больные люди, что с них взять! «У них всё в прошлом, — думал он холодно. — Им не понять».

Егор выдал аванс всем участникам представления, велел им хорошо выспаться и быть к часу Икс выбритыми и абсолютно трезвыми.

К утру в клинике все улеглось. Больные забылись коротким тревожным сном.

* * *

Около девяти утра, тревожно поглядывая на серенькое московское небо, Егор начал подтягивать свои силы. Он чувствовал себя Наполеоном.

Разведка донесла: объект квартиры не покидал. Егор дал команду начинать. И началось…

Во двор задом вкатился трейлер, и парни из автосервиса чуть ли не на руках вынесли машину — чистенькую, сверкающую, перевязанную гигантской розовой лентой, будто девочку из роддома привезли. Машину бережно поставили прямо под балконом объекта, сняли целлофан, сдули случайную пылинку и осторожно удалились.

На место трейлера въехал автобус, из него гуськом потянулись музыканты — подозрительно кругленькие и похожие на пингвинов в черных фраках и белых манишках. Молча заняли свои места, дирижер (тоже кругленький по причине теплого белья на гагачьем пуху) вышел вперед и посмотрел на Егора. Тот дал знак — готовность номер один! — и махнул осветителям на деревьях. Вспыхнули прожекторы, двор залили потоки света — за окнами замелькали испуганные лица жильцов. Зато оркестр был как на сцене Большого зала консерватории. Егор кивнул дирижеру. Дать команду голосом он не мог — горло перехватило и на глаза наворачивались слезы.

Дирижер мотнул в ответ головой, отбрасывая со лба непокорные кудри… и полилась божественная мелодия Петра Ильича Чайковского. С треском стали распахиваться заклеенные на зиму окна и балконные двери. Встревоженные жильцы, прикрываясь ладошками от нестерпимо слепящего света, пытались разглядеть, что творится во дворе.

Егор нетвердыми шагами подошел к машине и положил руку на капот. За заветным окном мелькнула голова в бигуди и пропала. Оркестр с изумительной силой и страстью играл бессмертное адажио, дирижер вспотел, лица у оркестрантов сделались таинственные и лукавые.

Из подъезда выбежала девушка. Та самая. Светлана Самохина, двадцать три года, рост 166 сантиметров, брюнетка с карими глазами. Она всё-всё поняла, увидев еще из окна машину и оркестр.

Едва она показалась в дверях, Егор махнул перчаткой, музыканты расступились и пропустили маленького толстенького тенора. Он сложил ладошки под грудью и сладко затянул:

Скажите, девушки, подружке вашей…

Оркестр слаженно перешел от Чайковского к неаполитанской песне.

Девушка, спотыкаясь на тонких высоких каблуках, с расширенными от счастья глазами бежала к Егору, то есть к машине, но и к Егору тоже… Она робко положила ладонь на капот своей чудесным образом спасенной машины, пальцы их переплелись… Егор вздрогнул, как от удара током. Светлана открыла рот… Он замер…

И тут оглушительный грохот накрыл дом, весь двор и, кажется, целиком Москву.

В небе появилось огромное пятнистое брюхо. Народ все понял и метнулся по домам с истошными криками. Балконы опустели. Окна захлопнулись.

Позже Егор узнал, что милицейский вертолетик сломался в самый последний момент — уже после генеральной репетиции. Друзья-гаишники не хотели подводить Егора и одолжили за ящик пива «Хольстейн» боевую единицу у армии. Это была знаменитая «Черная акула», в брюхо которой два джипа входят как нечего делать. И еще много места остается…

«Акула» снижалась рывками, натужно ревя. Чудовищным ураганом разметало музыкантов, тенор шариком покатился по грязному снегу. И, как во сне, он продолжал петь, а летящие музыканты продолжали играть. Видимо, неаполитанскую песню. Их лица из лукавых стали злобными и очень красными. Вертолет лопастями рубил верхушки деревьев. Звенели разбитые стекла верхних этажей.

Девушка широко открыла рот. Ее длинная роскошная шуба вывернулась, поднялась вверх и закрыла ей голову. Может, и к лучшему. Потому что наступила кульминация. Сверху посыпались букетики фиалок. Изящные бутоньерки с бантиками были само очарование, но, к сожалению, летящий на большой скорости мокрый букетик подобен метательному снаряду. Бум, бум, шлеп, шмяк! По стенам, по лицам, по стеклам размазывались пармские фиалки. Все это равнодушно освещали мощные прожектора, брошенные на произвол судьбы струсившими осветителями, которые при первых порывах ветра ссыпались вниз и залегли. Березы гнулись, но стояли…

Девушку повалило и потащило по снегу. Егор бросился из последних сил и накрыл ее своим телом. Фиалки колотили его по спине, рукам и ногам. Это было неприятно, но терпимо. А вот прямое попадание в голову едва не отправило его в нокаут.

Наконец бомбежка прекратилась. Егор встал и повел Светлану к подъезду. Вертолет, сбросив весь груз, поднимался. Неожиданно со свистом пронеслось пустое ведро и упало в непосредственной близости от дирижера. Оркестранты, осторожно обходя зарывшееся в землю пятнистое армейское ведро, взяли дирижера под руки и повлекли к автобусу.

Егор ничего этого не видел. Он вбежал в подъезд, захлопнул за собой дверь и отвел пушистый воротник от счастливого лица Светланы. И почему это ему, дураку, тогда, у шкафа, показалось, будто она нехороша собой. Счастье чудесно преображает любую женщину. Огромные глаза сияли, нежный румянец покрывал щеки. Она, естественно, всё, всё поняла! Каждая девушка ждет своего принца — с цветами и музыкой. И узнает его сразу, без лишних слов и объяснений. Другие могут обмануться, ошибиться или тешить себя иллюзиями, но она — нет! Она совсем другое дело. Чудо произойдет именно с ней, именно к ней придет принц и скажет: «Я искал тебя всю жизнь!»

Девушка нежно притянула к себе Егора и поцеловала.

«Я король!» — только и подумал Егор, потеряв всякую связь с реальным миром.

Сверху раздавались испуганные голоса жильцов, которые топтались на лестничной площадке, опасаясь выйти на улицу.

— Что это было?!

— Боже, прямо конец света…

— Опять переворот. Сколько можно?!

— Выселяют! Я лично — ни ногой! Меня вертолетами не напугаешь!

— Права не имеют!

— Выедешь, как миленькая! Отключат воду, свет, канализацию…

— Права не имеют!

— Ха-ха-ха!

Егор открыл глаза и сказал:

— Я искал тебя всю жизнь!

Она мило улыбнулась, достала букетик фиалок, запутавшийся у нее в волосах и вдохнула аромат.

Егора до слез умилил этот детский жест, и он продолжал прерывающимся голосом:

— Извини, так все глупо получилось… я хотел, чтобы наша первая встреча была необычной, не как у всех, понимаешь?

Светлана кивнула, не спуская с него торжествующих глаз.

— Ну… скажи что-нибудь… — прошептал Егор.

— Мне сегодня приснился сон, — доверчиво залепетала она. — Ты не поверишь! Что моя машина нашлась!

У Егора волосы на затылке зашевелились.

— Что? — спросил он беззвучно.

Она погладила его по тщательно выбритой щеке. Егор дернулся.

— Что?! — еще раз спросил он осипшим голосом. — Повтори! — и тряхнул ее за воротник шубы.

— Отпусти, дурачок! — томно протянула она. — Люди смотрят… Пойдем ко мне… Выпьем кофе… и по капельке коньяку! — Она подмигнула.

Егор все понял. С тупым отчаянием он шел за ней сквозь строй жильцов, которые что-то кричали, махали руками, замаячило лицо соседки по этажу и расплылось в льстивой улыбке.

— Быстро вы машину нашли, товарищ… гражданин капит… э-э… господин майор!

И тут дверь за ними захлопнулась, голоса стихли, Егор прислонился к стене и утер холодный пот со лба. Произошла чудовищная ошибка. Это была не она! Не тот голос!

И что теперь сказать этой курице? Как объяснить? Ведь она открывает коньяк и слышит вальс Мендельсона… и видит свадебное путешествие…

«Боже! Как я вляпался! За что?!» — Егор застонал, ощутив весь кошмар ситуации. — Уйти, что ли, потихоньку? По-английски, так сказать. Смыться — и всё. — Он взялся за ручку двери, вдруг остановился. — Стой, дурак! Ведь она знает ту, настоящую… Они же подруги!»

Егор глубоко вздохнул, сосчитал до десяти и мужественно вошел в гостиную.

Плотно закрыл за собой дверь, сел в кресло и потер лоб. Светлана уже успела поправить прическу и макияж. И столик был сервирован: дымящийся кофе в полупрозрачных крохотных чашечках, коньяк искрился на донышке огромных пузатых бокалов, сужающихся кверху… И лимон был нарезан тоненько-тоненько…

Егор с ужасом почувствовал, как закипает в нем беспричинная глухая злоба. Сколько раз накрывали ему именно такой стол самые разные женщины с одинаковыми алчными глазами и кровавым маникюром. И лимон всегда был нарезан тоненькими кружочками! Да никто, никто из его знакомых не закусывал коньяк лимоном! Ни новые русские, ни старые сроду этого не делали, тем более с утра. И кофе Егор не любил. Чаю бы крепкого, свежего… а лучше — водочки! В стакане граненом… и закусить бы горячей молодой картошечкой с селедкой… или пучком свежей редиски… или розоватым хохляцким салом… Егор вдруг осознал, что давно не ел всего этого. Омары, авокадо, фазаны! Работает как вол, зарабатывает кучи денег, всех содержит, всем отстегивает! А что в итоге? Жрет не то, пьет не то, спит не с теми, и даже дома у него, в сущности, нет… Обедает у мамы, ночует у Вероники… Правда, Вероники теперь нет… А, черт с ним со всем этим!

Он схватил пузатый бокал, залпом выпил и выпалил:

— Главное — что я нашел вашу машину! А это было непросто! К слову сказать, милиция тут ни при чем! У меня свои каналы…

Светлана томно кивнула:

— Я понимаю…

Егор приободрился и заговорил увереннее:

— Машина была битая, сами понимаете, неделя в угоне — тачки нет. Но мне очень нужно было выйти на вас, и не с пустыми руками…

Ее гладкий выпуклый лобик прорезала первая тревожная морщинка. Светлана задумалась.

А Егор, ступив на привычную почву деловых отношений, совсем осмелел.

— Машину я починил, не считаясь с расходами. Ну, это мои проблемы, не будем заострять… Вы мне очень нужны, от вас многое зависит…

— Я согласна… — Светлана опустила ресницы, приоткрыла влажные губы и потянулась к нему. Ее грудь взволнованно трепетала над лимоном и коньяком.

Егор тоже потянулся к девушке, только взял немного в сторону и прошептал в маленькое глупое ушко:

— Мне нужны координаты вашей подруги, с которой вы стояли у мебельного магазина, на проезжей части перед зеркалом… Помните огромный шкаф? Потом вы уехали на этой самой машине, позже угнанной. Ключи, милая, нельзя оставлять, даже если выходишь всего на минуту! А подруга ушла пешком… Я запомнил только номер вашей машины. И вот я…

Светлана отпрянула, вжалась в спинку кресла и страшно побледнела — до синевы. Сразу стало видно, какая она будет некрасивая в старости… Она положила ногу на ногу и закурила. Табачный дым повис между ними. Светлана прищурила глаза — у нее выступили слезы, она закашлялась…

Егор, ободренный молчанием девушки и, как ему казалось, своим правильным поведением, продолжал четко и убедительно:

— Я рад, что мы встретились и, конечно, подружились, не так ли? — Он с улыбкой достал из кармана ключи от машины, положил их перед Светланой. — Замки, естественно, поставили новые, старые, вы уж извините, можно было шпилькой открыть!

Светлана, округлив губы, выпускала колечки дыма и загадочно молчала. Наконец она мужским жестом раздавила в блюдце окурок, измазанный яркой помадой. «Макс Фактор!» — пронеслось у Егора в голове ни к селу ни к городу, и это почему-то показалось ему дурным предзнаменованием.

— Это была я! — ласково сказала Светлана не своим голосом.

Егор остолбенел.

— Но как же, Светочка? Голос! Я помню Голос!

Она закашлялась нарочито хрипло и беспомощно развела руками.

— К сожалению, я простыла, небольшое осложнение на связках, у певцов это часто бывает… — Она положил свою узкую ладонь с острыми коготками на его кулак и заставила разжаться. — Вы меня совсем не знаете… Да, это, в сущности, трагедия всей моей жизни! Только не смейтесь… — На глазах ее выступили слезы. — Мне больно говорить об этом. Голос, который то появляется, то исчезает. Почему? Кто знает… Я с блеском закончила музыкальную школу! — С этими словами девушка метнулась в глубь квартиры и притащила ворох справок, похвальных грамот, документов. — Вот диплом. И, представляете, не поступила в консерваторию. А ведь вся моя семья — отец, бабушка, тетка, прадед — все были связаны с музыкой, с театром!

Егор смотрел на нее дикими глазами и не знал, верить или нет… Похож голос или не похож? Нет, совсем не похож! Как такое может быть? Двойные связки? Особое строение гортани? Редкий врожденный дефект?

— А вы к врачам обращались? — растерянно спросил он.

Светлана горестно покачала головой.

— Гос-споди, где я только не была! Отец меня в Швейцарию возил, в Америку! Врачи лишь разводят руками. Для них это такая же загадка, как для меня. Неделю, месяц, полгода я пою божественным, невероятным голосом сложнейшие партии, слушатели в истерике, специалисты в шоке, а потом — бац! И всё… Как говорится, медицина бессильна! Поздороваться не могу… как сегодня… — И она попыталась улыбнуться бледными, дрожащими губами.

— Да-а… — неуверенно согласился Егор. — Чего только не бывает на свете… Ну, я пойду… Спасибо за кофе. — Он поднялся и медленно направился к двери.

Девушка снова закурила, провожая его взглядом.

Егор обернулся.

— А вот курите вы зря…

— Какая разница? — пожала она плечами. — Зря — не зря! Я жить не хочу!

Егор вздрогнул. Что-то почудилось ему в этом зазвеневшем, трагическом голосе.

«А может, и она, — подумал он. — И вертолет какой-то странный был… Я такой не заказывал. И ведро бросили. Хорошо, что ни в кого не попали, но вообще-то за такие деньги могли бы и поаккуратнее… Нет, я ей все-таки не верю! Не верю!»

И он вышел молча, не попрощавшись. По-английски, как и мечтал.

На улице Егор понял, что весь транспорт в разгоне: вертолет улетел, оркестр увез автобус, уехали механики в трейлере и осветители на грузовике. А ему и ехать было не на чем, как-то не подумал об этом заранее.

Он вздохнул и пошел к метро. Около станции царило необыкновенное радостное оживление.

— Какая прелесть! А запах!

— И почем? Так дешево? Ну, тогда мне два букетика.

— Ой, и с бантиком! Мама, смотри, какая ленточка!

У метро жильцы дома торговали фиалками, которые упали буквально с неба.

Егор узнал деформированное армейское ведро, доверху набитое слегка помятыми, но все равно прекрасными цветами. И вся площадь перед станцией метро благоухала весной и Парижем. Даже у наперсточников разгладились и просияли лица, и стало видно, что у них тоже была мама, первая любовь и котенок Мурзик.

Рядом с армейским ведром стояла соседка Светланы и голосила:

— Фьялки! Фьялки! Налета-ай!

«Вот так всегда, — подумал Егор. — Истратил уйму денег, поднял на ноги пол-Москвы и оказался дурак дураком!»

Проклятые цветы не отставали от него и в метро. Люди покупали фиалки и везли их в разные концы города. Массу женщин осчастливил сегодня Егор — молодых и старых, толстых и худых, блондинок, брюнеток и даже рыжих — кроме одной-единственной…

5

Егор приехал в клинику, весь пропахший фиалками. Во рту стоял привкус парфюмерного французского коньяка. Надо было чем-то перебить его.

Он стал искать Вальку. Оказалось, что тот отсыпается после операции. Егор спустился в полуподвал и бесцеремонно принялся расталкивать врача. Валька спал как убитый. На бровях запеклись сгустки крови. «Даже не умылся! — с горечью подумал Егор. — Лицо клиники. Что люди подумают? Гестапо?»

Егор тряс Вальку за уши, зажимал нос, выворачивал руки — безрезультатно. Тогда он наклонился и тихо сказал ему на ухо:

— Зусманович, грыжу привезли. Оперировать некому.

Валька тут же вскочил, стукнулся о стенку и стал на ощупь искать дверь.

— Не ущемленная? — громко вопрошал он, не открывая глаз.

— Да нет, так вправим, — успокоил его Егор и усадил на место.

— Козел! — рассвирепел окончательно проснувшийся Валька.

— За козла ответишь! — пригрозил Егор.

— Ну баран! — поправился коллега. — Пожалуйста, я не узкий педант.

— Валька, а ведь я тебя когда-нибудь уволю, — задушевно произнес Егор. — Сяду и напишу приказ… И куда пойдешь? Ты же ничего не умеешь. Даже ящики плохо таскал.

Валька засопел.

— Сука ты! Еще попрекаешь. А я всю ночь руку пришивал. Только вот задремал…

— Правую или левую? — заинтересовался Егор.

Валька задумался и пристально посмотрел на Егора.

— С моей стороны — правая, а если со стола смотреть — то левая…

Егор хмыкнул. Валька был левша, и проблемы левого-правого часто бывали для него неразрешимы.

— У тебя спирт есть?

— А как же, отец родной! — обрадовался Валька. — На том стоим! Сколько тебе?

Егор задумался, почесал затылок и пошевелил губами.

— Кубиков семьдесят…

Валька подошел к старому сейфу с огромным круглым колесом и стал набирать шифр, сверяясь с замусоленной шпаргалкой. При этом он оживленно болтал вполне бодрым голосом.

— Он сам себе руку отпилил. Его наручниками приковали, а он галстуком перетянул и отпилил.

— Чем? — мрачно спросил Егор.

Валька оглянулся, сморщил лоб и шмыгнул длинным кривоватым носом.

— Не знаю. Плохо отпилил — сосуды все жеваные, кость измочалена. Но сам добрался и кисть принес. Во-о такой кулак! С мою голову! И пальцы в кукиш сложены… Синий такой кукиш. Мужик так и лежит в реанимации с кукишем! — засмеялся Валька.

Сейф завыл. Валька хлопнул себя по лбу.

— Ёшкин кот! Шифр-то старый! Я же его вчера поменял.

Сейф выл натужно, противно, он подрагивал и потрескивал.

— Мюллер чертов! — рявкнул Егор. — Выключи сирену! Что ты там прячешь, куркуль?

— А спиртик прячу, — пробормотал Валька, набрал нужную комбинацию и повернул огромное, как штурвал океанского лайнера, колесо.

Сейф распахнулся. Валька достал трехлитровую бутыль и точно отмерил в мензурку семьдесят кубиков чистого девяностошестипроцентного спирта. Подал Егору.

Тот осторожно принял мензурку и озабоченно спросил:

— А закусить?

— А больше ничего не надо? — возмутился Валька. — Что ты, как терапевт какой? Не срамись. Воды налью. Не жаль.

Егор залпом выпил, стараясь не дышать, запил водичкой из-под крана и крякнул. Наконец отпустило. Запах коньяка и фиалок испарился, стало легко и безразлично.

— Ничего, прорвемся… — пробормотал он.

До Вальки доперло, что шеф какой-то неадекватный. Он захлопотал, уложил Егора на еще теплую койку, прикрыл одеялом, уютно, по-домашнему подоткнув края, поправил подушку.

— Ты спи, спи… а я пойду.

— Погоди… — забормотал в полусне Егор, — поставь какую-нибудь музыку погромче. Может, и засну.

Валька пошарил на подоконнике и вставил в магнитофон первую попавшуюся кассету.

Комбат-батяня, батяня-комбат! — взвыл Расторгуев.

Валька остановился в дверях и начал подрыгивать в такт тощей длинной ногой. Он любил группу «Любэ» и Розенбаума и вообще песни про войну, однополчан, дружбу и крутых мужиков, которых не приковывают наручниками к унитазу, это вольные люди типа ковбоев, которые скачут по степи и слушают свист пуль.

Егор засыпал, «Комбат» сменился «Самоволочкой», Валька и ее послушал, туманно улыбаясь и представляя себя, опоясанного пулеметной лентой. Кассета кончилась, зашипела, раздался мужской голос:

— Раз-два, раз-два! Проверка микрофона.

Валька пошел к магнитофону, чтобы перевернуть кассету, и тут женский голос пропел:

L’ab-bor-ri-ta ri-va-le а те fug-gi-a… Потом раздался серебристый смех и женщина сказала:

— А теперь начнем сначала.

Кассета остановилась.

Егор вскочил и бросился к магнитофону. Он наступил Вальке на ногу, больно ткнул локтем в живот.

— Ты что-нибудь слышал?! — Он обратил на Вальку безумные глаза.

— Ну… неплохо поют ребята… — уклончиво ответил тот.

Егор схватился за голову.

— Какие ребята? У меня галлюцинации, я болен!

— Это бывает, — согласился Валька. — У меня тоже вчера было видение…

— Да не видения у меня! Я голос слышу! Вот сейчас слышал… — И Егор благоговейно прошептал: — «А теперь начнем сначала»… Я один это слышал, ты понимаешь? И я пробовал начать сначала. Ты понимаешь или нет?! Но у меня не получилось… — горько усмехнулся Егор.

— Я тоже слышал, — спокойно сказал Валька. — Только я не хочу начинать сначала, мне и так хорошо.

— И когда ты это слышал? — недоверчиво спросил Егор.

— Вот сейчас слышал. — Валька кивнул на магнитофон. — И до этого неоднократно. Старая кассета.

Егор нетерпеливо топнул.

— Что ж, по-твоему, Колька Расторгуев это говорит?! Ты что, с ума сошел?

— Нет, не Колька. Это женский голос. И очень красивый, кстати. Расторгуеву не принадлежащий, — втолковывал Валька в своей противной, добродушно-педантичной манере. — Записано на хвостике.

— Так ты слышал голос? — шепотом спросил Егор, все еще не веря и не понимая до конца, что же это происходит…

— Чей голос? Который?

— Ну вот, на хвостике…

— Слышал. Я на хвостике слышал. Теперь, надеюсь, свободен? — С этими словами Валька направился к двери.

— Не-ет! — рявкнул Егор. — Чей это голос?

Валька вздохнул и завел глаза под потолок.

— Женский. Молодой женщины. Русской, наверное. У нас не лежала — я бы помнил.

Егор попытался зайти с другого бока.

— Откуда у тебя эта кассета?

Валька трубно высморкался и честно признался:

— Нашел.

— Где ты ее нашел?

— Здесь, в магнитофоне…

Егор перемотал пленку и еще раз прослушал «хвостик». И еще раз. Потом утер скупые мужские слезы и снова прослушал.

Валька задремал на освободившейся кровати.

Егор ехал с работы и мрачно думал, что никогда он не найдет Ее… Его расследование ни к чему не привело. Ну, перетряхнул клинику, поставил всех на уши, ну, допросил с пристрастием. Все, как один, пожимали плечами, разводили руками, качали головами и твердили хором:

— В нашем отделении, точно, не лежала. И даже никого не навещала.

Магнитофон был общий, кто-то из пациентов подарил. Кассеты тоже валялись грудой бесхозные, появлялись и исчезали бесконтрольно. Народ благоразумно открещивался от этого добра, большинство заявили, что музыку не любят, а уж классическую — тем более.

Опять тупик. У Егора опустились руки. Он машинально останавливался у светофоров, перестраивался из ряда в ряд, тормозил и поворачивал и сам не знал, куда едет, пока не очутился около дома Вероники.

Егор сидел в машине, горько усмехаясь. И пойти-то некуда! И поговорить-то не с кем, посоветоваться, поплакаться в жилетку… Разве что в бронежилет.

Он посмотрел — окна светились. Смутное чувство неловкости шевельнулось в его душе.

«Надо было позвонить, предупредить… А, черт с ним! И так всю жизнь по графику живу, как собака Павлова! На одних рефлексах…»

Егор решительно вышел из машины и зашагал к подъезду.

«Уж водка у нее должна быть. Пьёт она мало, а я оставил бар битком набитым. Выпью и… пойду дальше».

Дверь открыла незнакомая женщина.

— Извините, — отпрянул Егор. — Я ошибся…

— Да нет, не ошибся, — сухо сказала она. — Ну проходи, раз пришел. А где твои ключи?

Егор протер глаза. Голос был Вероники. Но внешность… Да он с такой не пошел бы никуда. Ни в постель, ни в казино. Сухопарая, долговязая девица без признаков пола — в джинсах и мешковатом свитере, без грима и украшений, темно-русые (как выяснилось!) волосы туго стянуты на затылке в пучок. И очки в тяжелой оправе. Умный холодный взгляд, тонкие пожатые губы. Бр-р… «Она, наверное, в аспирантуре учится, — вдруг промелькнуло в голове Егора. — А может, даже диссертацию пишет!»

— Ключи? — повторила Вероника.

Егор послушно полез в карман, достал связку, отцепил ключ от квартиры Вероники и протянул ей.

— Мерси, котик! Ты, как всегда, любезен, — щебетнула она светским голоском прежней Вероники. — Правда, я все равно собираюсь менять замки, но порядок должен быть.

Егор поежился. Вероника-не-Вероника сбивала его с толку — знакомая и чужая одновременно.

— Водка у тебя есть? — неестественно грубо пробурчал он.

— Конечно. — Она ловко завернула его на кухню.

Егор сел, не раздеваясь. Он хотел хлопнуть стакан и двинуться на поиски приключений.

Но… перед ним материализовался запотевший графинчик, а следом — миска с квашеной капустой, хрустящие соленые огурчики, шматок розового сала и горячая, исходящая паром, рассыпчатая картошка. Егор онемел. Он судорожно сглотнул слюну и пробормотал:

— А что же ты раньше-то… где ж все это было?!

Вероника пожала плечами.

— Там и было. Это мой ужин. Ну-с, господа, приступим. Со свиданьицем. A-а, постой, грибочки… Чуть не зажала. Видишь, на своих-то харчах — другое дело! Экономность развивается… Как ты говоришь, копейка доллар бережет!

Она полезла в холодильник и достала та-акие соленые рыжички, что Егор уже ничего не думал и ничего не говорил, он хлопнул стопку, закусил рыжиком, хлопнул другую, закусил салом, хлопнул третью… И так далее, по всему периметру стола. Вероника тоже не отставала.

Егор осоловел, согрелся, и жизнь показалась ему вполне сносной. Идти уже никуда не хотелось, тем более — искать приключений.

— Вероника, я останусь? — добродушно предложил он. — Ты не против?

— Против, — так же добродушно ответила Вероника, дожевывая капусту. — Сейчас чайку попьем — и иди. Поздно уже.

— Да ты не думай, что я это вот… по этому делу… — возмутился Егор. — Устал просто. Мне сейчас баба вообще не нужна! И голоса у них! Голоса особенно бесят!

— Ника! — раздался детский голос из комнаты. — Ты скоро?

Егор вздрогнул и застыл с открытым ртом. Самые невероятные подозрения зароились в его нетрезвой голове.

— Кто там? — шепотом спросил он. — Это чей ребенок? Твой? Мой? Наш?! Когда ты успела, двуличная? Мне — одно, а сама — вон чего! Я его не признаю! И фамилию свою не дам! — Егор широко размахнулся, показывая большую фигу всему свету и особенно внебрачным детям. Чуть не упал. Часть посуды полетела на пол.

— Сиди тихо! — скомандовала Вероника и вышла.

Егор затаился и стал подслушивать. Она объяснила про какие-то множества и подмножества, а про то, что папа сидит на кухне и пора с ним познакомиться, ничего не сказала. Наконец пригрозила, что запретит играть на компьютере, и вернулась на кухню. Плотно закрыла дверь и зашипела:

— Пьяная морда! Это мой младший брат!

Егор тупо уставился на нее, потом до него стало доходить, брови его изумленно поползли вверх, и он ошеломленно пролепетал:

— Да? А где старший?

Вероника, теряя терпение, кратко ответила:

— Я самая старшая. Есть еще две сестры…

Но Егор не унимался.

— А посмотреть на него можно?

— Нельзя, — отрезала Вероника.

— А где он раньше жил, пока я не подарил вам квартиру? — обидчиво напомнил Егор.

Веронику явно раздражало его неуместное любопытство, но она все-таки объяснила:

— Со своей родной матерью в нашей квартире. Но сейчас там ремонт.

— Зимой-то?! Шутишь? — изумился Егор.

— Трубы прорвало, — вздохнула Вероника. — Какие уж тут шутки. Зимой-то! — передразнила она Егора. Налила чаю, подвинула к нему чашку и «пошла в атаку». — Егор, ты не крути. Давай прямо: зачем пришел? По глазам вижу: не соскучился. Да и я не тосковала.

— Какая ты нечуткая! — Егор поджал губы. Глаза его подернулись влагой. — Холодная, расчетливая, циничная женщина! Ты — типичная жинщина-вамп! Выжала меня, как лимон, и бросила на обочину жизни! — В голосе Егора слышались сдавленные рыдания.

— Тебя выжмешь! — улыбнулась Вероника. — Что, жалко стало? Денег, машины? Так и скажи. Обсудим. Торг уместен.

— О-о! — взывал раненный в самое сердце Егор. — И с этим человеком… с этой… я прожил три… нет, четыре… короче, лучшие годы моей жизни!

Вероника задумалась, лицо ее посерьезнело, маленькая морщинка пролегла между бровями.

— На тебя что, наехали? По-настоящему? Что ты натворил?

Егор снял пальто, высморкался, пошел в туалет, потом долго мыл руки, причесывался, оглядывал себя в зеркале. Наконец вернулся, выпил две чашки чаю, повздыхал, снова высморкался и спросил:

— А где твой кот?

Веронику, кажется, перестали удивлять его метания и странные вопросы. Она невозмутимо сообщила:

— Продала. Вместе с кроватью и потолком.

— Каким потолком? — не понял Егор.

— Зеркальным.

— A-а… Понятно… — Егор задумался, почесал в затылке. — Но кому в наше время нужен кот?

Вероника снисходительно улыбнулась его наивности.

— Такой — нужен. Он же чемпион, производитель с прекрасной родословной. Я сама выбирала, ты забыл?

— Я тебе завидую, — признался Егор. — Ты всегда знаешь, чего хочешь. И всегда добиваешься, чего хочешь. Ты реалистка. Ты очень крепко стоишь на своих длиннющих ногах. Хочешь только то, что можно иметь. А я хочу невозможного…

— Не поняла.

Егор горько засмеялся.

— И никогда не поймешь. Мы разные! Мне нужны алые паруса, а тебе — трюмы, набитые контрабандой!

— Ага! — кивнула Вероника. — Влюбился!

— Дура! — вскинулся Егор. — Да как ты смеешь? И не говори ничего, не прикасайся даже к…

— Влюбился, влюбился, — заключила Вероника. — И пьяный, и щедрый, и зануда, и поглупел невероятно… Именно так ты и выглядел четыре года назад, когда мы встретились…

— Неправда! — заорал Егор. — Вот неправда! Я никогда не был в тебя влюблен! Я тебя хотел. Хотел и получил. Сразу же. И всё… А это… Это — другое, Вероника… — И неожиданно для самого себя, да и для Вероники, он рассказал всю историю своего безумия, начиная со шкафа. И почувствовал облегчение. Наконец-то он выговорился, выплакался… И кто-то выслушал его.

А Вероника слушала хорошо. Спокойно, внимательно, не перебивая. Потом спросила:

— А где кассета?

Егор покорно протянул ей кассету. Вероника достала из сумки портативный диктофон и несколько раз прослушала «хвостик» кассеты. Улыбнулась, закурила и подмигнула Егору.

— Если это не розыгрыш, то следует признать, что судьба бывает остроумна.

— Где ты видала остроумную судьбу? — изумился Егор ее понятной логике.

— Здесь. — Вероника постучала тонким пальчиком по диктофону. — Уж очень текст подходящий. Это ария Амнерис из всемирно известной оперы «Аида». И начинается эта ария словами: «Ненавистная соперница исчезла…» Это я, значит. Чуешь юмор?

Егор задумался и честно ответил:

— Нет, не чую. Даже если это Аида из оперы «Амнерис», ты-то при чем? И вообще, откуда ты все это знаешь? Она не по-русски пела.

Вероника вежливо улыбнулась.

— Каждый интеллигентный человек знает эту оперу. Особенно арию Амнерис, а также ее дуэт с Радамесом, даже если поют на языке оригинала, то есть по-итальянски…

Егор уставился на нее, покрутил головой, переваривая сказанное, и недоверчиво поморщился.

— Ну, ты врешь! Вот я, скажем честно, интеллигентный человек. А не знаю.

Вероника возвела глаза к потолку. Терпение ее истощалось.

— Давай прекратим эту бесплодную дискуссию. Короче. Найду я тебе твою Амнерис.

Егор был в том приятнейшем состоянии, когда хорошо выпивший человек способен творить мелкие чудеса, поэтому и собеседнику верит охотно. Но предел есть всему, любой фантазии. Если бы Вероника пригласила его на корабль с зелеными человечками, он бы согласился, однако нахально утверждать, что она может найти Ту, чей волшебный Голос околдовал его…

— Когда? — иронически спросил Егор, икнул и посмотрел на часы.

— Скоро, — невозмутимо ответила Вероника. — Не грусти, добрый молодец, иди домой, прими душ и спать ложись. Утро вечера мудренее.

И Егор не заметил, как она, мягко похлопывая по плечу, направила его в прихожую, подала пальто, нахлобучила шапку, завязала шарф. И проговорила невыразительно, мимоходом:

— Да, кстати, верни попугая.

— Что?! — вскрикнул Егор, мгновенно трезвея.

— Верни по-пу-гая-я, — с нажимом повторила Вероника, участливо глядя на Егора. — Я не знаю, во что ты вляпался, и знать не хочу. Я не знаю, кто это или что это. Человек, птица или вещь. Но лучше верни. Они пока просят по-хорошему.

У Егора по спине пробежал неприятный холодок.

— Кто «они»? — сипло прошептал он.

Вероника пожала плечами.

— Не знаю. Велели вернуть.

— На тебя тоже наехали?! — ужаснулся Егор.

— Да Господь с тобой! — снисходительно улыбнулась Вероника. — Они меня используют как посредника. Теперь думай сам. Я своё сделала.

Из комнаты раздался хнычущий детский голос:

— A-а, Ника! Программа зависла!..

Вероника вытолкнула Егора из его бывшей квартиры и захлопнула дверь.

Ошеломленный Егор добрел до машины и поехал «домой». Где, собственно, был его дом? С Вероникой расстался; в старой квартире мать упаковывает вещи, а новые жильцы стоят на пороге; железная коечка в подвале клиники его не манила… Оставалась новая квартира, где стены были выщерблены пулями, посреди гостиной возвышался чудовищный шкаф — причина всех злоключений и всех очарований… А в камине грел свои старые кости Фердинанд.

«…Верни попугая… верни, верни! — назойливо вертелось в его полупьяной голове, как рефрен попсового шлягера. — Попу! попу! попу! Попугая! Попугая-попугая!.. Попугая нам верни!»

«Да что я, в конце концов! — рассердился Егор. — Кто он мне? Ничтожный субъект с куриными мозгами! Попка-дурак. Не зря же в народе говорят! Небось про волка так не скажут… или про лошадь! Или там — петух-дурак! А вот еще: пуля — дура, штык — молодец! Господи, о чем это я?! — Мысль о пуле показалась ему несвоевременной и неприятной. Он тряхнул головой, отгоняя пулю-дуру, и вернул свои раздумья в более конкретное русло. — Я его не звал! Сам пришел, нагло так! Ворвался, уронил меня, пиджак изгадил, — старательно накручивал себя Егор, — ужин мой съел, в камин насрал… Ну, погостил — и хватит. Пора и честь знать. Я не собес. Пусть в Африке себе пенсию хлопочет!»

И, настроив себя нужным образом против пернатых иждивенцев, Егор решительно вошел в квартиру, топая ногами и гремя ключами, чтобы нежелательные постояльцы слышали — хозяин вернулся! И настроен весьма серьезно!

— Эй, Фердинанд, выходи! Разговор есть.

Фердинанд молчал. Егор заглянул в гостиную. Попугай лежал на полу, раскинув лапы и как-то неестественно вывернув крылья. И, кажется, не дышал. Егор вспомнил меловой силуэт в прихожей. Вот так он и лежал — точь-в-точь!

— Убили! Добрались, сволочи! — ахнул Егор и бросился к птице.

Попытался найти пульс — но в когтистой чешуйчатой лапе никакого пульса не было. Крыло оказалось мокрым и липким, но голова была еще теплой… Егор решил сделать Фердинанду искусственное дыхание, хоть и понимал всю безнадежность ситуации. Уж сколько он видел их в своей жизни — холодеющих тел в неестественных позах, без пульса, без дыхания, а иногда даже без головы. Наркоманы, политики, шлюхи, бизнесмены. И вот теперь очередная жертва…

Егор с усилием перевернул Фердинанда на спину, причем голова его глухо брякнула о паркет. Егор четыре раза нажал на грудную клетку, а потом разжал сомкнутый клюв. Егор вдохнул, а Фердинанд выдохнул, да еще и рыгнул вдобавок. Густой спиртовой дух шибанул Егору в нос, наполнив квартиру ошеломляющим дурманом. Егору стало нехорошо. Он и сам не был аскетом по жизни, и с утра сегодня пил: у Светланы — коньяк, в клинике — спирт, у Вероники — водку… Но это!

Фердинанд нечеловеческим усилием перевалился на бок, подперся крылом и приоткрыл мутные глазки. Долго фокусировал взгляд и наконец увидел искаженное лицо Егора, который зажимал нос шарфом.

— А-а! — взвыл Фердинанд. — Убивец! Смерть моя пришла! — и бросился в шкаф.

«Вот нажрался, скотина! — взбесился Егор — и главное, где взял?! Мать, что ли, принесла? Совсем рехнулась? «Трилл», «Трилл»! — Взгляд его бессмысленно блуждал по комнате. И вдруг наткнулся на ровную длинную трещину в стене около камина. — Утром не было…» — подумал Егор, подошел к стене и сунул палец в трещину. Палец вошел легко, без всяких затруднений. Егор с детским любопытством сунул в трещину руку — и рука ушла туда, в темноту и пустоту…

Кусок стены плавно повернулся на оси, открывая взору тайник… Вспыхнул мягкий свет, отражаясь в зеркалах и хрустале, заиграла музыка:

Ах, мой милый Августин!

Всё прошло, всё!

Перед Егором явился, как мираж в пустыне, бар, чудеснее которого он в жизни не видал! Самые драгоценные вина — любовно собранная коллекция напитков со всего света. Егор ахнул. Не было только закуски.

Но Егора это не остановило. Рука его сама нащупала серебряный кубок с гербом и вензелем Людовика XVI, он шагнул в угол ниши, где с первого взгляда заприметил пузатый дубовый бочонок, Егор отвернул кран, и божественный золотой коньяк, обволакивая благоуханием, принял в свои объятия исстрадавшуюся душу бедного врача. Что там «Наполеоны», «Мартели» и «Арараты». Тьфу! Ослиная моча! Ради такого мига стоило жить и страдать!

Егор согрел в ладонях чудо-коньяк, вдохнул его аромат и по капельке, смакуя, осушил королевскую чашу до дна. Счастливо улыбнулся и упал ничком. Как Фердинанд. Так же неестественно заломив крылья. То есть руки. Впрочем, он чувствовал себя крылатым.

А поутру они проснулись в состоянии тяжкого похмелья, которое известно только русскому человеку и обрусевшему попугаю. Лежали они, обнявшись, согревая друг друга (видимо, ночью Фердинанд замерз и вылез из шкафа).

Егор встал, шатаясь, и пошел искать аспирин, которого, конечно, не было, потому что в этой квартире давно никто не жил и не пил. Егор хлебнул воды из-под крана. То же самое сделал Фердинанд.

Придя в себя, Егор повздыхал и начал тяжелый мужской разговор:

— Федя! Прости, друг! Я тебя никогда не забуду. Ты мне как брат. Но пробил час великих испытаний! Придется нам расстаться.

Фердинанд, ревматически шаркая и трясясь мелкой похмельной дрожью, отправился в бар и вернулся с пузатой черной бутылочкой. Фердинанд явно лучше разбирался в содержимом тайника, чем Егор. Он раскрошил сургуч мощным крючковатым клювом и протолкнул пробку внутрь.

— Что ты делаешь, босяк? — возмутился Егор, хотя мысль собутыльника он уловил с лету. Причем мысль была правильная. Аспирина-то нету… — Я с крошками пить не буду!

— Не пей, — равнодушно сказал попугай. — Кто тебя заставляет?

Но Егор уже побежал за тарой, чувствуя, что и его трясет мелкой дрожью. Себе он взял королевский кубок, который ему еще вчера приглянулся, а Фердинанду поставил хрустальный тазик с серебряными ручками.

Густой пиратский ром ударил в голову, вышиб вчерашний хмель и наполнил тело легкостью, а душу — удалью. Жить стало проще.

— Федя, а ведь я тебя сдать хотел! — Егор размашисто ударил себя в грудь. — С потрохами!

— А что ж не сдал? — вежливо поинтересовался попугай.

— Слаб человек, Федя! Вот в чем подлость-то! — горевал Егор. — Ну, что я? Ну, замочат, туда мне и дорога! А мать? А клиника? Всё прахом пойдет. А из-за чего? Из-за тебя, Федя. Ты сам посуди! Кто ты и кто я?

Помолчали.

— Но! — Егор опять ударил себя в грудь. — Я не живодер! Я, конечно, не Иисус Христос, но и не Иуда. Я где-то посередке. Я простой, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Фердинанд. — Я сам простой.

Егор распахнул окно, с удовольствием глотнул свежего воздуха, оглядел улицу и ближние крыши и сказал шепотом:

— Лети, Федя! Спасайся! А уж я как-нибудь выкручусь, не думай обо мне…

Фердинанд подошел и выглянул из окна. Егор нагнулся, с усилием приподнял тяжелую птицу и поставил на подоконник. Обнял на прощанье. И отвернулся, смахнув слезу.

— Ну, всё…

Фердинанд спрыгнул на пол и опять пошел к бару. Егор не верил своим глазам.

— Ты что, рехнулся? — рявкнул он, отбросив всякие сантименты. — Кто пьяный летает?

— А кто трезвый летает? — огрызнулся Фердинанд, зашел в бар и стал возиться в углу. — Иди-ка помоги.

Егор пошел на голос попугая и попал в нишу, блистающую хрусталем и зеркалами, поющую «Августином». Фердинанд постучал клювом по бочонку с коньяком и мотнул головой, давая понять, что бочонок надо убрать. Егор поднатужился, обхватил древнюю емкость и, пятясь задом, выволок из тайника.

Оказалось, что бочонок стоял на тумбочке, а тумбочка была прикрыта салфеткой, вышитой крестиком. Фердинанд сдернул салфетку.

Это был сейф. Металлический куб, совершенно неприступный на вид, с дисплеем на верхней грани.

Фердинанд вспорхнул и сел на сейф.

— У меня встречное предложение… — с невероятным нахальством и даже цинизмом пробурчал он. — Сундук — тебе, а свободу — мне. Свободу — на моих условиях.

Егора осенило. Еще один фрагмент головоломки встал на свое место.

— Так вот зачем ты им нужен был… — задумчиво сказал человек попугаю. — Что там внутри? Бомба?

— И это тоже, — согласился Фердинанд с его догадкой. — Ну, как? Идёт? Я тебе на слово поверю…

Если бы не ром и не детская книжка про пиратов, Егор, может, и задумался бы о последствиях дурной сделки с попугаем. Но в душе гремело:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Йо-хо-хо! И бутылка рому…

— Идет! — махнул рукой Егор.

Фердинанд спрыгнул на пол. Похоже, хитрый сейф был рассчитан на то, чтобы на нем что-то непременно стояло — либо бочоночек с коньяком, либо толстый старый попугай… Потому что дисплей ожил. Выскочили красные цифры. 3.00. И пошел обратный отсчет. 2.59… 2.58… 2.57…

Невозмутимый Фердинанд ткнул клювом в центр табло. Высветился латинский алфавит. И Фердинанд садистски медленно стал набирать шифр. Егор чуть не поседел. Но все-таки до взрыва оставалась минута, когда Фердинанд закончил набирать простое слово: FREEDOM. Табло погасло. Взрыв то ли отменялся, то ли откладывался по техническим причинам.

Егор медлил, глядя на этот практически открытый и готовый к употреблению сейф, и отчетливо понимал, что и не собирался отдавать «им» птичку. Он успокоил взволнованного попугая, посвистывая, принялся разбирать содержимое сейфа.

Только к полудню Егор закончил эту работу. Сел на пол, вытянул затекшие ноги, распрямил хрустнувшую спину. Он закурил и сообразил, что на данный момент является одним из богатейших людей в России. А может, и в мире… И тут же легкой тенью мелькнула нелепая мысль: уж с такими-то капиталами он Ее найдет!

А в сейфе было вот что: поверху наличные — пачки долларов крупными купюрами в банковских бандерольках, средний слой — замшевые мешочки с камнями (бриллианты, изумруды, сапфиры)… Но это все была романтика и лирика, мелочь на пять — шесть миллионов баксов. Столько и у Егора было, не в наличных, конечно. Внизу… То, из-за чего люди продают душу дьяволу. Документы на разных языках мира, свидетельствующие о праве владельца этих бумаг распоряжаться счетами на немереные суммы… В одной Швейцарии несколько банков были загружены этими капиталами, не говоря уж о менее нейтральных странах… Что там золото партии или коробка из-под ксерокса. Это был крупнейший «общак», видимо, нескольких банд. Кто и какой ценой собрал сей кованый сундучок — об этом лучше не думать. Тем более, что судьба последнего хозяина сундучка была известна…

Егор вздрогнул и дал себе слово, что с ним этого не произойдет.

«Это грязные деньги, — соображал он. — Но у меня-то руки чисты, я никого не убивал, не грабил. Я только спасаю людей! И с этим капиталом могу сделать много добра! В шампанском купаться не буду, я расширю клинику. Томограф куплю и еще одну искусственную почку, нет, две — а то вечно на диализ очередь. У меня всё будет одноразовое! Такую стерильность заведу — чертям тошно станет! Кухню побоку, обеды в вакуумной упаковке. Халаты от Диора! Лучших врачей скуплю! А маме — остров где-нибудь в Атлантике (она всегда мечтала съездить в Сочи в бархатный сезон). И пусть она его барахлом набивает — места много, надолго хватит. И Феде там будет хорошо. Все-таки московский климат…»

— Жрать хочу! — проскрипел попугай, прервав сладкие мечты новоявленного Ротшильда. Он толкнул к Егору пачку долларов. — Возьми мелочь, сбегай в лавку!

Егор аккуратно уложил все обратно в сейф, накрыл салфеткой, водрузил сверху бочонок и закрыл тайник.

— Все, Федя. Объявляю сухой закон — пока не закончу операцию по твоему спасению. Сиди тихо и не высовывайся.

Егор отправился за покупками. Кроме бананов, киви и молока, он купил «Полароид» с запасом пластинок и портновский сантиметр.

Сытый Фердинанд с удовольствием позировал, стоя, лежа и в полете; в фас, в профиль, вид со спины. Егор тщательно обмерил его: рост, объем, размах крыльев. Записал данные на обороте фотографий.

Усталый Фердинанд прилег вздремнуть, а Егор поехал в клинику. В шестую палату.

Квадратный не был рад Егору. Он уже заметил, что директор клиники приходит исключительно по делу.

— Ну? — спросил он сухо, перестав мечтательно раскачиваться в кресле-качалке и любоваться на крохотную сосенку-бонсаи в керамической плошке.

— Мне нужен орнитолог, — сказал Егор.

Квадратный достал знаменитый блокнотик, полистал, наморщил лобик и спросил:

— А зовут как?

Егор улыбнулся:

— Это профессия, а не фамилия.

— Чья профессия? — уточнил квадратный.

— Того, кто занимается птицами.

— Забавно… — ухмыльнулся мужчина. — А я думал, это фамилия. Вот — Васька Орнитолог. А вот — целая семья Орнитологов. Нерусские, конечно. Но ребята крутые… А специалист по птицам у меня есть. Только его фамилия — Иванов. Уж извини. Я и не знал, что он тоже орнитолог. Я его на эту букву перенесу… — И он принялся исправлять записи в блокнотике. — Так, сегодня у нас что?

— Пятое, — сказал Егор.

— Не пятое, а понедельник, — поправил квадратный. — Зоопарк не работает. Но это не важно. Иванов всегда там. Поехали, познакомлю.

И, одеваясь, обиженно заметил:

— Доктор, а кто у тебя в других палатах лежит? Шелупонь, что ли, всякая? Все ко мне да ко мне… Я, конечно, не против помочь хорошему человеку, но не каждый же день. Загрузил ты меня!

— Последний раз! — клятвенно пообещал Егор.

— Иди. Все улажено, — махнул рукой квадратный и отправился восвояси, в свою родную шестую палату.

Егор вошел в длинное темное помещение, заставленное клетками с птицами и всяким хламом. Тяжелый дух химии и птичьего помета заставил его задержать дыхание.

В углу за лабораторным столом сидел человек в сером халате. Ловкими руками в резиновых перчатках он быстро крутил полярную сову.

— Ты симулянтка, Фрося, — сурово выговаривал он сове. — Кости целы, живот мягкий, иди в клетку и не морочь мне голову.

Егор кашлянул.

Иванов, не оглядываясь, скороговоркой объявил:

— Консультация — десять рублей, лечение — двадцать пять.

Егор положил перед орнитологом фотографии Фердинанда. Иванов снял перчатки, долго разглядывал снимки, потом с улыбкой сказал:

— Хорош! Редкий экземпляр. А где сам пациент?

Егор состроил постную мину и грустным голосом ответил:

— Умер…

Иванов вместе со стулом повернулся к Егору:

— А я что сделаю? Раньше надо было обращаться, батенька! Понавезут всякой экзотики, а потом — крокодилы дохнут, удавы в канализацию просачиваются, обезьяны лысеют…

Егор нетерпеливым жестом прервал его обличительную речь.

— У меня жена через неделю возвращается из-за границы. Она ничего не знает. Мне нужен такой же экземпляр в течение недели.

Иванов снова взял фотографии и более пристально вгляделся в попугая. Затем с сомнением покачал головой.

— Такой же… Вряд ли. В Лондоне есть похожий, но самка и поменьше ростом. Ну, еще где? В Праге… Был, кажется. Вот и все.

— Что ж, их во всем мире всего три штуки? — с недоверием спросил Егор. — Да быть такого не может. А как же они размножаются?

— Размножаются они в джунглях Амазонки, — объяснил Иванов. — Там их ловят и продают в зоопарки. Некоторые выживают…

Егор задумался и сказал:

— Иванов, вас порекомендовали компетентные товарищи. У меня к вам предложение: не хотите ли слетать в джунгли Амазонки в командировку — за мой счет, естественно? Поймать как можно более похожую особь и привезти сюда.

При этих словах Иванов свалился со стула. Птицы в клетках растревожились. Когда Иванов поднялся, глаза его сияли, как прожекторы, прорезая темноту барака.

— Амазонка… — словно в бреду, хрипло прошептал он, катая это слово во рту, как леденец. — Амазонка…

— Сколько вы хотите за исполнение заказа? — деловито спросил Егор, доставая калькулятор.

Иванов опустил веки, пытаясь прикрыть нестерпимый блеск своих глаз, облизнул губы и решительно произнес:

— Билет туда и обратно. И суточные из расчета пять долларов в день! — И, устыдившись своей жадности, стал оправдываться: — Да я бы… мне бы… я бы с консервами поехал… и кипятильник есть… но три месяца зарплату не платили, тут Новый год на носу… и подарки… дети всё-таки… Сам понимаешь, мужик, дети!

Егор понимающе покивал и поинтересовался:

— Когда вы сможете вылететь?

— Да хоть завтра! — выпалил Иванов.

Егору такой энтузиазм понравился. Не теряя времени, он связался по сотовому телефону со справочной и объявил орнитологу:

— Лучше сегодня. Есть удобный рейс. Билет оставят. — Затем полез в карман, отсчитал пять стодолларовых купюр и протянул мужчине. — Аванс.

Иванов взял хрустящие бумажки и посмотрел на Егора совершенно круглыми птичьими глазами.

— Домой зайти можно? — шёпотом спросил он.

— Можно, — разрешил добрый Егор. — Встретимся в Шереметьево.

Ясно было, что орнитолог оставит все, до центика, дома, а в джунгли Амазонии отправится с рюкзаком консервов и допотопным кипятильником. И Егор ничего не мог с этим поделать! Иванов был из тех мужчин, которые несут деньги домой, а себя — на работу.

Прошла неделя. Егора не трогали, не звонили, но он чувствовал, что тучи сгущаются. Наконец он получил сообщение, что груз прибыл в Шереметьево.

Егор въехал на летное поле и, не выходя из машины, стал ждать прибытия чартерного рейса из Бразилии. Вечерело. Мысли Егора бежали по привычному кругу. Рискованную он затеял игру… И с кем?! Эти люди вообще юмора не понимают, у них все всерьез…

Рейс прибыл. Из самолета вышел только орнитолог Иванов. Его было не узнать. На голове — сомбреро, на теле — пестрое пончо, на ногах — мокасины. Лицо — задубевшее, обветренное, с резкими мужественными морщинами. Нет, это был не Иванов. Это был хэмингуэевский герой, убивший своего первого льва. Прижимая к груди, он нес сверток в пестром индейском одеяле.

Иванов подошел к Егору и отогнул уголок одеяла. Так молодая мать хвастается перед соседками своим первенцем. Егор увидел голову попугая и услышал густой храп.

— Спит, — подтвердил Иванов. — И ещё два часа проспит.

— Спасибо, друг! — искренне воскликнул Егор, принимая на руки тяжелого «младенца».

Он отнес спящего попугая на заднее сиденье своей машины и уютно устроил в заранее припасенном футляре от контрабаса. Потом вернулся к орнитологу и произвел окончательный расчет. Иванов небрежно сунул деньги куда-то в недра пончо и махнул рукой стюардессе. К самолету спешил автокар. Стюардесса открыла грузовой люк.

Егора оглушили щебет, свист, кваканье и гортанные вопли. Грузчики таскали клетки, короба и корзины с орущими птицами.

— Что это? — опешил Егор. — Я столько не заказывал.

— Это мое, — скромно улыбнулся Иванов, нежно поглаживая клетки и корзинки. — Тукан, гоацин, гокко, урубу, а там — колибри… Семнадцать видов. Сафо спарганура, зулампис югулярис, хэлиактин корнута, топаза пелла… — перечислял он свои сокровища, закрыв глаза и нараспев, будто соловей заливался.

Ошеломленный Егор неделикатно прервал орнитологическую «Песнь Песней», пытаясь вернуть романтика на грешную землю.

— А как же таможня?! Я не могу это уладить… Надо было как-то предупредить, подготовить…

Иванов снисходительно усмехнулся и достал из-за пазухи свиток.

— Это дар вождя племени чибча лично президенту Ельцину!

Свиток развернулся, и Егор успел заметить вверху надпись. «Amiho Boris!», а внизу — жирный отпечаток пальца.

— Сейчас в зоопарк заброшу, потом — домой, а ночью — обратно, — сухо информировал Егора орнитолог. — В самолете высплюсь. Пилот! — рявкнул он на все летное поле.

Из всех самолетов высунулись пилоты.

— Wait! Here! — приказал он.

— Yes, Sir! — ответил бразильский летчик.

Из машины Егор позвонил Веронике и через нее назначил встречу с теми, кто хотел получить попугая.

Он передал им лже-Фердинанда и отправился домой, моля Бога, чтобы обман не вскрылся.

6

Софья быстро шла по тротуару, легко перебирая стройными ножками в новых сапожках — бабушка прислала из Франции. Ее радовали сапожки, и ослепительный снег, и синее небо, и какая-то особая, тихая благодать, разлитая в воздухе после вчерашней бури. В Москве никогда тихо не бывает, но пушистый свежий снег заглушил всё ненужное, пошлое, мелкое, только колокола ближней церкви торжественно гудели в ясной утренней тишине.

Из-за сугроба вышел огромный толстый кот — черный-пречерный. Хоть бы одно белое пятнышко! И специально прошел перед самым носом Сони — нагло оставляя цепочку круглых следов на блистающем нетронутом снегу…

Соня горестно посмотрела на эти враждебные следочки и вдруг поняла, что ничего, собственно говоря, хорошего, кроме новых сапожек и утренней тишины, в ее жизни, в сущности, и нет. Она остановилась. Выход был один — обойти по проезжей части.

Но только Софья ступила на дорогу, откуда ни возьмись выскочила машина. Девушка взмахнула руками, выронила папку с нотами и села в сугроб. Перед самым кончиком блестящего парижского сапожка остановилось огромное грязное колесо. Софья слегка привстала и увидела белые от страха глаза водителя. По артикуляции выразительно кривящихся губ она поняла, что тот считает ее дурой, которой надоело жить.

А Егор, в свою очередь, увидел у самого капота голову, замотанную в пушистую шаль, и с нахлобученной сверху меховой шапкой, так что заметны были лишь испуганные прекрасные глаза. Потом голова исчезла, и он в ужасе подумал, что задавил девушку. Хотел было уже выйти из машины, но девушка выползла из сугроба самостоятельно, собрала какие-то бумажки и направилась по тротуару.

Егор с облегчением посмотрел ей вслед: легкомысленный пешеход жив-здоров, координация движений не нарушена, не хромает, идет довольно быстро. В медицинской помощи не нуждается.

Софья решила вернуться домой. Не будет ей сегодня пути. А все черный кот. Нет, от судьбы не уйдешь.

Егор тем временем заворачивал во двор. Остаток ночи он провел в клинике, приняв снотворное и впав в тяжелое забытье. Утром решил съездить домой, навестить Фердинанда и объявить бедной птице о том, что ее «сняли с крючка». Егор уже решил дальнейшую судьбу и мамы, и шкафа, и попугая… Лишь его собственная судьба оставалась туманной и, откровенно говоря, несчастливой. Но и к этому человек привыкает. Можно быть несчастным и в то же время успешно заниматься практической деятельностью, хлопотать, крутиться, устраивать тысячи крупных и мелких дел… Это в старинных романах герой умирал от мук неразделенной любви. А сейчас…

Когда Егор вошел в подъезд, Соня стояла у почтовых ящиков. Увидев того самого водителя, она сделала вид, что никак не может вытащить газеты. Егор подождал ее у лифта, но она уткнулась в газету «Известия» и не трогалась с места. Егор пожал плечами и поехал один. Соня пошла пешком, чтобы не встречаться лицом к лицу с человеком, под машину которого она так нелепо шлепнулась. Она чувствовала себя ужасно глупо и неловко. Да и слушать упреки раздраженного водителя не хотелось. «Вам что, жить надоело? Да из-за таких, как вы!..»

Девушка поднялась на пятый этаж в пустую гулкую квартиру, где доживала последние дни. Все наиболее ценное уже было вывезено и отправлено в Париж, и бабушка теперь, наверное, хлопотала, расставляя свои шкатулки и вазочки и ворча на том безупречном старомодном французском языке, которого давно уже нет во Франции и который сохранили русские дворяне. Ослепительная старуха, прямая, как стрела, с пышной седой прической и котом на плече…

Соня вздохнула. Если бы не все эти кризисы, никогда бы они не тронулись с места. Бабушке нужно было от жизни немного — кофе да хороший сыр. Но похороны! Это была ее любимая мечта, тема разговоров и бурных обсуждений. Лет с шестидесяти она копила на похороны, поминки, надгробную плиту и так далее. Три раза ее похоронные деньги «сгорали». Последний кризис «съел» и гроб, и плиту, и даже саван… Бабушка впала в отчаяние. Она совершенно не сомневалась, что ее бросят в общую могилу.

Ее старшая сестра шестьдесят лет умоляла упрямицу воссоединиться с семьей. Всё было тщетно. Несгибаемая Софья Андреевна Голицына, урожденная Хитрово, пережила коллективизацию, НЭП, войну, голод, тиф, кукурузу и все остальное, но после августовского обвала впервые сказала такие слова, как «черт» и «сволочь», и стала паковать чемоданы.

Старшая сестра предусмотрительно держала для нее место в семейном склепе на Пер-Лашез, регулярно сообщая обо всех улучшениях и новшествах, введенных ею. Участок оплачен на девяносто лет вперед, почва сухая, песчаная, прекрасный вид, приличные соседи. Чего же боле? И сестры воссоединились после многолетней разлуки.

Соня должна была последовать за бабушкой в Париж, как только устроит все свои дела. Дела были уже устроены… Девушка не прошла по конкурсу в Большой театр, и ее здесь ничто не держало.

Большой — он только снаружи большой, а внутри — маленький. И тесно. И очередь длинная. И не каждый год уходит на пенсию прима… Соня не роптала и не обижалась. И уж тем более не озлобилась. Когда-нибудь и ей повезет. С бабушкиным-то воспитанием, ее отсталыми взглядами, Соня не только не могла пробивать свой путь в искусстве различными частями тела, но даже и не подозревала, что подобный способ давно существует. А таких слов, как «педик», «путана» и «дать на лапу» просто не существовало в ее лексиконе.

Соня встала посреди гостиной, раскинула руки и запела:

Матушка, матушка,

Что во поле пыльно?

Запела во всю мощь, совершенно не сдерживая себя. Она знала, что внизу и вверху квартиры пустуют, а соседи по площадке — на работе.

Если бы вы ее сейчас услышали, то поняли бы: такой Голос не должен покинуть Россию…

Егор щедро сыпанул «Трилла» в миску попугаю. Попенял за то, что Фердинанд наведывается в бар и неумеренно прикладывается к бургундскому.

— Однова живем… — уныло бормотал Фердинанд. — С собой не унесу… Выпьем, няня, где же кружка? Где моя няня, где моя кружка, где моё все?

Телефонный звонок прервал невеселые размышления Егора о спивающемся попугае.

Вероника сухо доложила результаты проделанной работы:

— Записывай. Голицына Софья Сергеевна, двадцать три года, выпускница Московской консерватории по классу вокала; не прошла по конкурсу в Большой театр, уехала к родственникам за границу… Я сейчас уточняю, к кому конкретно, потому что родни много…

Сначала Егор не понял, о чем она говорит, потом не поверил своим ушам, и, наконец, до него дошло.

— Как ты это все узнала? — воскликнул он, потрясенный до глубины души.

— Элементарно, Ватсон, — ливановским скрипучим голосом ответила Вероника. — Как всякий интеллигентный человек, ты сразу должен был понять, что романс Полины, ария Далилы, Амнерис — это репертуар меццо-сопрано. А хороших меццо-сопрано не только в России, а и во всем мире можно по пальцам перечесть. Уж поверь мне — как интеллигент интеллигенту…

Она была чертовски иронична, но ирония ее не достигла цели.

— Уехала, — безжалостно добила его Вероника. — Она позавчера срезалась в Большом. Ее видели плачущей в туалете… А когда доставала платок, из сумочки выпал билет… — Вероника помолчала, чтобы Егор уразумел всю ценность и даже бесценность ее детективных изысканий. И добавила уже нормальным голосом, с теплотой и сочувствием: — Егор, ну такая непробиваемая наивность, местами переходящая в откровенную глупость! С эдаким голосищем — и в Большой! Ждали ее там! Я даже знаю, кто из комиссии и в каких выражениях учил ее уму-разуму. «Излишняя вибрация, подъезды к нотам, плохая дикция, короткое дыхание, и вообще, голос камерный, нет оперной масштабности». Короче, откупорь шампанского бутылку и перечти… «Моцарта и Сальери». Но заметь, что Сальери Моцарта мордой об косяк не бил и в профнепригодности не обвинял… Кажется, все. Да! Тебе нужен ее последний московский адрес?

— Зачем, если ее там уже нет? — Егор безнадежно покачал головой.

— Как знаешь…

— Спасибо за помощь. Привет твоей большой семье! Ремонт идет?

— А как же! — хмыкнула Вероника и положила трубку.

Егор отложил телефон, сел на пол и прислонился к шкафу. Фердинанд чавкал в углу. Егор закрыл глаза и вдруг ощутил, как пронзительно он одинок. Пока он думал, что Она где-то рядом, живет в одном городе с ним, ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом, такой тоски не было. Казалось, впереди его ждет что-то очень хорошее. А теперь Егор понял: ничего хорошего уже не будет. Скучная, холостяцкая жизнь с редкими, осторожными сексуальными эксцессами.

И вдруг — о, небо! — он услышал Голос.

Фердинанд перестал чавкать и замотал головой в такт.

Матушка, матушка,

Что во поле пыльно?

Егор сидел тихо, как мышка. Это была старинная русская песня, которую пела цыганка Таня Александру Сергеевичу Пушкину перед его свадьбой с Натали…

— Кто это? — шепотом спросил Егор.

— Соня поет, — ответил Фердинанд. — Она всегда днем поет, когда все на работе.

— О Боже! — взвыл Егор. — Ты с ней знаком?

Фердинанд выкатил из корзины спелый ананас и приладился клевать его. Он неохотно оторвался от этого увлекательного занятия и пробормотал:

— Ну, как сказать… Шапочное знакомство… Здороваемся иногда…

Егор вскочил и забегал вокруг ананаса и Фердинанда.

— Ты меня представишь?

Попугаю, похоже, все это не нравилось.

— Зачем? — сухо спросил он. — Зачем ты ей нужен, старый дурак? Она молодая, красивая, у нее все впереди. Она певица. Мой бывший хозяин тоже к ней сватался. Перед смертью. — Фердинанд хихикнул. — Получил от ворот поворот. Как она ему колоратурно отказала! Ну, не она отказала, а бабушка… Сама Голицына! Жаль, уехала старуха. Я ее уважал — из тех, настоящих! И Соня скоро уедет.

Фердинанд вернулся к своим бананам.

Егор рванулся к окну, распахнул его настежь, побежал к Фердинанду, приподнял его и потащил.

— Лети! Лети к ней!

— Отстань! — упирался попугай, оставляя борозды от когтей на паркете. — Сейчас укушу!

— Лети! Убью! — рычал Егор. — Ты потерялся… Она добрая, она тебя пустит. А я приду и спрошу: «К вам моя птица не залетала?» — импровизировал он на ходу.

— Бред! Самодеятельность! — презрительно фыркнул Фердинанд. — Сам лети! А я поднимусь по лестнице. «К вам мой хозяин не залетал?» — передразнил он Егора.

— Задушу! — твердо пообещал Егор и вышвырнул Фердинанда в окно.

— А-а-а! — закричал не ожидавший такой жестокости попугай и пропал из виду.

А Егор поплотнее закрыл окно, чтобы Фердинанд не вздумал вернуться, и как был, в тапочках, растрепанный, небритый, в старом свитере рванул по лестнице на пятый этаж.

Постоял, отдышался и позвонил. Послышались легкие шаги, и чарующий — о Господи, тот, именно тот! — Голос осторожно спросил:

— Кто там?

— К вам моя птичка не залетала?

— Нет…

И тут оба услышали отчаянный стук в окно и крики:

— Соня! Бога ради, открой!

Девушка ахнула и бросилась в гостиную. Егор побежал за ней. За окном на обледенелом откосе балансировал Фердинанд и хрипло вопил:

— Сонюшка! Открой! Оглохла, что ли?

Они вдвоем дергали капитально заклеенные на зиму рамы. Фердинанд не удержался, поскользнулся и ухнул вниз. Соня вскрикнула и закрыла лицо руками. Егор поднажал, окно распахнулось, и они, тесно прижавшись друг к другу, заглянули вниз… Фердинанд сидел на окне четвертого этажа и тяжело дышал. Он задрал голову, увидел их бледные испуганные лица, с усилием взмахнул толстыми крыльями и неловко взлетел. Уцепился за откос, и Егор с Соней втащили попугая в комнату. Он упал на ковер и затих.

Пока Егор закрывал окно, борясь с ледяным порывистым ветром, Соня занялась попугаем.

— Позвольте мне, — пророкотал Егор совершенно несвойственным ему глубоким басом. — Я врач. — Он бережно, но решительно отодвинул Соню и, наморщив лоб, стал щупать Фердинанда. Опустил веко, открыл клюв, пропальпировал живот. Фердинанд изображал глубокий обморок — так ему было спокойнее. Пауза затягивалась. Тогда Егор коротко, но сильно ударил Фердинанда.

— Мне уже лучше! — мгновенно очнулся попугай. Вскочил, оправил помятые перышки и, отставив лапу, торжественно объявил: — Соня! Позволь тебе представить моего лучшего друга — Егор… м-м… не знаю, как по батюшке… стар, Сонюшка, забыл… А фамилия его — Овчинников.

Егор вскочил, шлепнул задниками разношенных тапок и резко уронил голову на грудь. По его нелепым фантазиям именно так следовало представляться княжне Голицыной.

Соня улыбнулась и подала ему руку.

— Софья. Так вы врач? — переспросила она уважительно и вдруг вскрикнула: — Ой! Это вы! — Отступила на шаг и мучительно покраснела.

— Да, это я… — Егор всмотрелся и узнал прекрасные испуганные глаза девушки, которую утром увидел в сугробе под колесами своей машины.

И они заговорили одновременно, перебивая друг друга.

— Ой, простите! Черная кошка! Конечно, это суеверие, но я, не знаю почему, расстроилась и хотела обойти… Мне казалось, что улица совсем пуста…

— Простите, Бога ради! Всю ночь не спал! Сложнейшая операция! Совершенно безнадежный случай… но вытащил!

Тут оба смолкли и засмеялись.

— Чаю? Кофе? — любезно предложила Соня.

— Да! — ответил, бессмысленно улыбаясь, Егор.

— А мне, Сонюшка, как обычно… — деликатно напомнил о себе Фердинанд.

— Да, Фердинанд, помню. — Девушка достала из буфета хрустальный штоф с наливкой. Фердинанд одобрительно причмокнул. Она поставила штоф на круглый стол, расстелила салфетки и пошла на кухню. Егор ходил за ней по пятам, как лунатик. Соня обернулась. — Фердинанд, прошу вас, без церемоний. Угощайтесь!

— Да уж, голубушка, я сам управлюсь.

Соня хлопотала на кухне.

— Вы уж не обижайтесь, Егор… э-э…

— Просто Егор.

— Да, хорошее русское имя! Вот, Егор, сами видите — я скоро уезжаю. Так что и угостить-то вас ничем особенно не могу… — Она развела руками.

Егор смотрел на нее и слушал, слушал… И ему приходилось делать усилия, чтобы вникать в смысл слов и поддерживать вежливую болтовню…

— Да что вы, что вы… это вы меня извините, что я так ввалился без приглашения…

— А мы с Фердинандом давно знакомы. Он к нам еще прошлым летом прилетал. Правда, у него тогда был, кажется, другой хозяин… — Она остановилась с заварочным чайничком в руке и задумалась.

— Уехал, уехал! — заторопился Егор. — Давно уже уехал. Теперь я там живу… С мамой! И Федя с нами… Мы его так любим… Он у нас как член семьи. Если бы Федя пропал, не знаю, что было бы с мамой…

Соня улыбнулась.

— Фердинанда нельзя не любить! А вы смешно его называете — Федя! И он позволяет? Мне всегда казалось, что он такой церемонный!

— Нет, — успокоил ее Егор. Он простой. Это мама его так окрестила. А я за ней повторяю. Как попугай, — засмеялся он своему невольному каламбуру.

Соня тоже засмеялась.

— Давайте пить чай. У меня еще варенье осталось. Земляничное.

— А вы… — смущенно начал Егор, — вы, правда, княжна Голицына?

— Да что вы! — усмехнулась Соня. — Вот бабушка — да. А я… Наверное, ненастоящая…

И вдруг она звонко захохотала, поднос дрогнул в ее тонких руках, серебряные ложечки посыпались на пол и зазвенели, вторя Сониному смеху.

Егор бросился их поднимать. Поднос плавно опустился ему на голову.

— Ой, простите! Какая я сегодня неловкая… Я представила себе, как Фердинанд с бабушкой обсуждали бы мою родословную… знаете, ведь до революции Фердинанд жил у князей Юсуповых… то есть, они, собственно, Сумароковы-Эльстон… ох, это всё так сложно… Так вот, он был очень щепетилен именно в этих тонких вопросах: кто принят при дворе, кто не принят; камергеры, фрейлины и прочая чепуха… Юридически — да, я княжна Голицына, но фактически… по духу… по убеждениям… я, конечно, плебейка!

— Наверное, вы очень любите свою бабушку? — осторожно спросил Егор.

— Конечно. — Ее личико вдруг затуманилось, она вздохнула и быстро пошла с подносом в гостиную.

Егор поспешил за ней с горячим чайником.

В торжественном молчании они выпили по чашке чаю. Фердинанд усердно и нецеремонно прикладывался к наливочке. Соня мельком взглянула на часики.

— Мне пора? — спросил Егор.

— Да нет, что вы! — вежливо воскликнула девушка. — Сидите, сидите!

Егор встал.

— Спасибо за чай, за Федю! Нам пора. Пошли, Федя! Надо еще маме позвонить…

По пути к двери Егор ушибся об огромный кожаный чемодан, старинный, с медноокованными углами и монограммой. Закусил губу и схватился за колено.

— Вам больно? — У Сони сделались страдальческие глаза.

— Да нет, пустяки, — мужественно ответил Егор. — Когда вы уезжаете?

Соня растерянно посмотрела на чемодан и пожала плечами.

— Сама не знаю… — Она горько вздохнула. — Наверное, скоро. У меня открытый билет. Обе бабушки ждут…

— Счастливый вы человек! — фальшиво воскликнул Егор. — А я вот никуда не могу вырваться! Клиника, операции, больные. Работа, знаете ли! Я как уездный врач. И везут, и несут увечных, ни праздников у меня, ни выходных. Сплю с телефоном под подушкой. Поэтому и не женат до сих пор. Какая женщина такое вынесет? Настоящая декабристка нужна! — с неподдельной горечью закончил он свою тираду.

— О, как вы неправы! — горячо запротестовала Соня. — Есть такие женщины, есть! Умные, самоотверженные, ценящие в мужчине талант и душевную щедрость! Именно у нас, в России, остался этот тип женщин! Вы, конечно же, будете счастливы!

— А вы?

Соня будто остановилась с разбега, прижала руки к груди.

— Я? — Вряд ли… — Она покачала головой. — Я неудачница. Бабушка еще не знает, но меня не приняли в Большой театр, я не прошла по конкурсу… даже в хор… Все кончено. Так стыдно… Я всегда только певицей себя и видела и никогда не сомневалась, что у меня есть голос, есть призвание, есть цель в жизни… А теперь даже не знаю, кто я… Наверное, безработная…

Егор нагнулся, потирая колено, и глухо проговорил:

— Не торопитесь… Утро вечера мудренее… Завтра все может перемениться. Я вашего брата навидался — лечил и буду лечить, — нарочито грубовато утешал он. — Да вы просто были не в голосе, вот и не показались им… Подождите до завтра! Поверьте мне! — заклинал Егор.

— Хорошо. Подожду. До завтра, — покорно согласилась Соня.

— Вот и ладненько, — с облегчением вздохнул Егор. — Федя! Домой!

— Я не Федя! — оскорбился Фердинанд. — Благодарствуй, княжна! Княгине скажи поклоны. Бог даст — свидимся. Давно я в Париже не был… Там, говорят, хе-хе, башню какую-то построили…

— Эйфелеву башню, Федя! — Егор толкнул его в спину.

— Иду, иду…

— «Любовь — дитя! Дитя свободы! Законов всех она сильней!» — мурлыкал Егор, и снежок похрустывал под его стремительными шагами. Он пел то, что думал. И шел туда, куда хотел — к Кармен.

«К бывшей Кармен, — холодно думал Егор. — Либо куплю, либо убью». В дипломате, действительно, лежали мешочек с бриллиантами и пистолет с глушителем.

Высотка на Котельнической, конечно, обветшала, скульптуры на верхних этажах были окутаны предохранительной сеткой, и в обширном холле на первом этаже тускло горела одна лампочка и пахло кошками. Но тяжелую металлическую дверь на двенадцатом этаже открыла настоящая горничная — высокая жилистая старуха в наколке и белом фартучке.

— Вам назначено? — сурово спросила она. Егор протянул ей визитную карточку известного тенора.

— По поручению N.N.

Горничная подставила неизвестно откуда взявшийся медный подносик и унесла карточку в глубь огромной квартиры. Там, вдали, глухо били часы и истерически тявкала болонка. В углу прихожей стоял медведь — бурый, оскаленный, битый молью. На шее у него висела бляха: «Несравненной и божественной Изольде Павловне от меломанов города Брянска». Вернулась горничная, сунула пустой подносик медведю в лапы и сухо сказала:

— Извольте переобуться. Вчерась паркет натирали.

Егор послушно влез в огромные войлочные тапки и заскользил, как по льду.

Они прошли анфиладу комнат, которые можно было смело назвать музеем великой певицы. Облик несравненной и божественной был запечатлен в бронзе и мраморе, глине и фарфоре, в вышивках и в чеканке, выложен соломкой и выбит на пивных кружках.

Сама примадонна возлежала на канапе под своим огромным (пять на восемь метров) портретом работы Глазунова. Судя по наряду, вееру и кастаньетам, она исполняла партию Кармен.

Изольда Павловна давно уже смело перешагнула бальзаковский возраст. Природа щедро наградила ее не только голосом, но и всем остальным.

Егор увидел неимоверно толстую женщину с кукольно гладким глупым личиком. Ряд удачных пластических операций лишили ее всякой мимики. Она указала Егору пальцем, на котором сиял большой бриллиант, на ближайшее кресло.

— Я вся внимание… — томно протянула экс-примадонна.

Егор присел, положил на колени дипломат. Щелкнув застежками, он вынул замшевый мешочек и осторожно высыпал содержимое на круглый столик красного дерева.

Примадонна уловила характерный звук и ожила. Неожиданно резво она вскочила с застонавшего канапе и приблизилась к столику. Горка старинных драгоценностей приковала ее внимание. Она мгновенно забыла про Егора. О, эта женщина знала толк в драгоценностях. Конечно, больше всего на свете она любила бриллианты, но и хорошим сапфиром не побрезговала бы. Пятеро мужей и дюжина любовников не оставили следа ни в ее сердце, ни на ее гладком беззаботном лобике. Но бриллианты — это была истинная и взаимная страсть и любовь с первого взгляда.

— Марфуша! — скомандовала примадонна своим знаменитым могучим меццо-сопрано, так что хрустальная люстра зазвенела под высоким потолком. — Зеркало!

Марфуша внесла маленький походный трельяж и развернула его перед хозяйкой.

Изольда Павловна стала примерять серьги, колье, фермуар. Она сняла свои перстни, которые Марфуша быстро прибрала в фартучек, и надела принесенные Егором. Повертела растопыренными пальцами, повернулась к Марфуше:

— М-м?

— Угу! — одобрительно кивнула горничная.

— Сколько? — спросила Изольда Павловна, не отрывая внимательного взгляда от зеркала.

— Ни-че-го! — улыбнулся Егор. — Одна ваша подпись.

— То есть? — нахмурилась Изольда Павловна.

Егор протянул ей готовое заявление об уходе из Большого театра по собственному желанию в связи с состоянием здоровья.

Изольда Павловна прочитала и засмеялась.

— Да я вас переживу, молодой человек! А из театра меня только вперед ногами вынесут!

За ее спиной значительно кашлянула Марфуша.

Изольда Павловна нахмурилась и всем телом грозно повернулась к горничной.

— Деревня! Нечего намекать на мой возраст! Голос — он и в Африке голос! — и запела, подперев диафрагму сжатыми кулачками. — А-а-а!

У Егора заложило уши, как в самолете, набирающем высоту.

Марфуша поджала губы.

— Где уж мне… деревня… завтра расчет!

Примадонна царственно закинула голову.

— Тебя никто не держит. И вас тоже, молодой человек. Прощайте! Мне пора на репетицию.

Егор снова раскрыл дипломат, достал толстую пачку долларов и положил рядом с драгоценностями.

Марфушей овладел безудержный чахоточный кашель. Это были уже не намеки, а прямые указания — бери, старая кляча, пока дают!

Изольда Павловна улыбнулась, порозовела и кокетливо покачала головой.

— Меня не купишь! Нет таких денег в мире…

— Есть! — убежденно прошипела Марфуша.

Егор вздохнул и снова полез в дипломат. Изольда Павловна и Марфуша с детским любопытством ждали… На свет появилась тоненькая пачка долларов и легла на круглый столик.

Божественная и несравненная слабо покачала головой.

Егор снова вздохнул и еще раз открыл дипломат. У Марфуши брякнула во рту вставная челюсть.

— Марфуша, закрой рот! — скомандовала Изольда Павловна.

Егор достал из дипломата пистолет с глушителем и положил его на тот же круглый столик красного дерева. Захлопнул дипломат.

— Все! — сказал он. — Больше ничего нет.

Необъятное тело примадонны заколыхалось в безудержном смехе.

— Что вас так рассмешило? — обиделся Егор.

— Вы меня рассмешили, вы, милый! Давно мне не было так весело! — Она открыто хохотала над растерянным Егором. — Особенно последний аргумент! Да меня такой пукалкой не прошибешь! Только шкурку попортишь… Эх, вы, молодежь… Ну, ладно. Марфуша, прибери тут.

Марфуша живо рассовала по бездонным карманам фартучка драгоценности и деньги, взяла пистолет, ловко открутила глушитель, вытряхнула обойму и отправила в те же карманы. Егор слабо запротестовал:

— А как же?

Изольда Павловна похлопала его по руке, успокаивая:

— Давайте вашу цидульку, молодой человек. Марфуша, где мое вечное перо?

Марфуша подала золотой «Паркер». Изольда Павловна размашисто расписалась, поставила дату и толкнула листик к Егору.

— Забирайте. Все? Ну, раз все, значит, коньячку. Марфуша! Коньячку! Нашего!

Нечеловечески расторопная Марфуша ту же вкатила столик, сервированный, как полагается: коньяк, лимон, две рюмки. И удалилась.

Егор расслабился, потягивал коньяк, с любопытством и симпатией поглядывая на Изольду Павловну. Ее крохотные свинячьи глазки дружелюбно окидывали маленькую фигурку Егора. Да, по сравнению с ней он был мал и худ!

— У вас протеже? — сделала он вывод. — Не смущайтесь. Я тоже была молода, красива, хотя сейчас в это трудно поверить, но было, было, я-то помню. И тоже была протеже… И даже более того… Изольда Павловна мечтательно опустила веки и вздохнула из глубины своей мощной груди. Я вам скажу всю правду! Марфа, отойди от двери, как не стыдно подслушивать — в твои-то годы! — рявкнула вдруг примадонна. — Так вот. Я сама собиралась уходить в конце сезона. Этого никто еще не знает, но я уже решила… Вы только ускорили неизбежное… Надеюсь, вы не в обиде? — тонко улыбнулась она.

— Ни в коем случае, — улыбнулся в ответ Егор. — У меня претензий нет. Время — деньги.

— Да, кстати, как зовут вашу малышку? Я похлопочу. Мое слово пока еще кое-что значит!

7

К сожалению, клинику Егор временно забросил. Он занимался перестановками в Большом театре. Оказалось, что убрать примадонну — это еще не все. Вот ввести на освободившееся место нужного человека — проблема куда более сложная и тонкая. Но Изольда Павловна слово сдержала, нажала, где следует, да и Егор со своим дипломатом мелькал там и сям. Короче, общими усилиями и с Божьей помощью устроили повторное прослушивание Сони.

Ночью в квартире Софьи Голицыной раздался звонок. Секретарша директора сурово отчитала ее «Как же можно так пропадать, девушка? Завтра в восемь часов утра в репетиционном зале. И чтоб без опозданий! Это вам не консерватория! Такие люди за вас поручились! Сама!..»

Всю ночь Соня не спала. Ходила по комнатам, прижимая к груди ледяные руки. То смеялась, то принималась плакать, то вполголоса что-то напевала, как безумная Офелия.

И, конечно, уснула в седьмом часу, положив голову на клавиатуру рояля. В семь тридцать в дверь позвонил Егор. Соня проснулась, и, взглянув на часы, зарыдала:

— О Боже! Все пропало! Как я могла! Я всех подвела!

Егор накинул на нее шубку, замотал шалью и чуть не на руках отнес в машину, успокаивая по дороге:

— Успеем, успеем!

В этот кошмарный момент Соне даже в голову не пришло удивиться, откуда Егор знает о прослушивании, о том, где находится репетиционный зал, и почему вахтер поклонился ему, как старому знакомому, а сама Изольда Павловна сделала ручкой, блеснув бриллиантами.

Это все были пустяки по сравнению с главным, совершенно невероятным чудом: ее пригласили еще раз, на повторное прослушивание, и состав комиссии совершенно другой, а она так ужасно выглядит, не выспалась и не распелась…

Егор втолкнул ее в зал — на часах было без двух минут восемь. Соня судорожно цеплялась сначала за него, потом за дверной косяк и лепетала:

— Я не могу… я не могу…

Но Егор безжалостно оторвал ее руки, впихнул в зал и закрыл за ней дверь. Прислонился к стене и закурил.

Из-за угла вышел пожарник, таща за собой ящик с песком и огнетушитель. Поставил все это рядом с Егором, понимающе улыбнулся и ушел.

Перед глазами Сони возникали лица, знакомые ей лишь по обложкам журналов и афишам. Цвет и слава российской оперы. Лица равнодушные, скучающие, надменные… Сердце ее упало и даже будто перестало биться. Вдруг ее испуганные глаза встретились с поросячьими веселыми глазками Изольды Павловны. Великая примадонна подмигнула ей и скрестила пальцы на удачу. Соне полегчало. Она перевела дыхание, сердце забилось…

Егор услышал Голос — мощный свободный голос. Голос вышел из зала, заполнил весь театр и, казалось, весь город. Наступила тишина.

«Победа! — подумал Егор. — Она никуда не уедет!»

Это, действительно, была победа. Через два часа Соня вылетела на крыльях успеха — сияющая, преображенная, счастливая. Она бросилась на шею Егору и расцеловала его. Понятно, что дело было не в Егоре, сейчас она и Фердинанда поцеловала бы, и пожарника. Просто Егор был первый, кто встретился на ее пути. Но все равно ему было приятно.

— Вы не представляете, — лепетала девушка, — какие это чудные люди, как все они добры ко мне! Как великодушны! И сама Изольда Павловна порекомендовала меня и передала мне весь свой репертуар! Какая жалость, что она уходит!.. — И Соня заплакала.

Егор вел ее по коридорам, слегка обнимая за плечи и обдумывая, в какой ресторан они поедут обедать, что будут пить, как проведут вечер и какое обручальное кольцо он ей подарит — скромное, тоненькое, с одним крупным, чистой воды, бриллиантом в обрамлении сапфиров… И где они будут венчаться, где проведут медовый месяц, как назовут первенца… он прожил целую жизнь по пути к машине, а когда сел за руль, то мысленно рассказывал внукам необыкновенную историю своего знакомства с их бабушкой…

И он спросил уверенно, фамильярно, как будто уже тысячи раз задавал этот вопрос:

— Куда поедем обедать?

— Обедать? — удивилась Соня. — Я еще не завтракала. Отвезите меня домой. Если вам по пути, конечно. А то я на метро могу… У меня проездной.

— Какой проездной? — испугался Егор. — Мы в ресторан едем.

— Ресторан? Зачем? — изумилась Соня. — Я сварю себе яйцо всмятку и овсянку на воде. Хлеб, кажется, есть…

— Соня, овсянка в такой день?! — пытался объяснить Егор. — Надо же отпраздновать, отметить такое событие!

Соня улыбнулась ему дружелюбно, но совершенно незаинтересованно.

— Тут рядом есть неплохой ресторан, — засуетился Егор, — тихий, уютный. Возьмем отдельный кабинет. Икра, шампанское… «Вдова Клико» — помните, у Пушкина?

— Икра? — недоуменно переспросила девушка. — Шампанское? Я на диете! — Соня повернулась к нему и доступно растолковала, что у солистки Большого театра железный режим и строгая диета, что ее ввели в шесть спектаклей, к ней прикрепили личного педагога, и теперь в ближайшие десять лет у нее секунды свободной не будет. А в рестораны Софья вообще никогда не ходит, потому что бабушка этого не одобряет.

Тут они въехали во двор, Соня крепко пожала ему руку и ласково улыбнулась:

— Вы чудесный человек! Как вы меня поддержали в трудную минуту! Как вы хорошо сказали: надо надеяться, надо верить в чудо!

И она ушла. А Егор остался в опустевшем мире, и до него стало постепенно доходить, как он ошибся. Имея дело с Вероникой и ей подобными, он составил весьма примитивное и однобокое представление о женщинах вообще. Соня же в эти рамки никак не вписывалась.

Он понял, что ему здесь ничего не светит. Она будет мила, доброжелательна — и только. Симпатичный сосед с четвертого этажа, хозяин Фердинанда, добрый доктор Айболит, милейший человек, о котором забывают, едва сказав: «Добрый день! Как дела?»

Егору стало страшно грустно. Не то чтобы денег жаль, но столько времени, трудов, сил. Какие интриги, какие подвиги, озарения, невидимые миру слезы! Почему-то вспомнился вертолет «Черная акула» и пармские фиалки на грязном снегу… Мелькнула и тут же исчезла мысль о Светлане — каково-то ей было в тот день?

Но Егор был человек действия и не умел долго горевать. Не вышло кавалерийским наскоком, начнем осаду. Уйдем в партизаны, затаимся в лесах…

И у него привычно стал складываться сложный план из пунктов и подпунктов. Во-первых, стать необходимым. Во-вторых, изучить окружение и отсеять все лишнее. В-третьих, воздыхателей истребить на корню. В-четвертых, войти в доверие к бабушке и обаять старуху Голицыну, для этого, может быть, придется слетать в Париж и прикинуться бедным, но гордым аристократом. В-пятых, устроить судьбу Фердинанда… И как-то определиться с мамой…

«Мама!» — вдруг вспыхнуло в голове. — Клиника! Зусманович! Квадратный…»

И Егор, как ни в чем не бывало, поехал на работу и снова окунулся в привычные дела и обязанности. Но вся эта суета уже имела совершенно другой смысл и другую цель. Все его прежде разбросанные силы собрались воедино, прокладывая в житейских дебрях просеку к счастью.

И Егор стал методично воплощать в жизнь свой нехитрый план. Стать необходимым? Пожалуйста!

Соню уже не удивляло, что машина неизменно оказывалась наготове и Егору, куда бы она ни отправлялась, всегда было по пути. Егор занимался прачечной, химчисткой, уборкой и продуктами. Он чинил проводку и текущие краны, варил овсянку и разговаривал по телефону с бабушкой.

Соня, увлеченная своей работой, воспринимала все это как само собой разумеющееся — мало ли добрых людей на Руси? — и не заметила, что ее многочисленные друзья куда-то делись. Что Егор сам отвечает на телефонные звонки, организует ее деловые и частные встречи, ведет корреспонденцию и большую часть дня проводит у нее — только ночевать к себе уходит.

К хорошему человек привыкает быстро и легко. Ведь если кто-то окружает вас заботой, бескорыстно берет на себя все самые неприятные бытовые проблемы, взбивает гоголь-моголь и следит за состоянием голосовых связок (ведь он еще и доктор!), вы скоро заглушите голос здравого смысла, уверяющего, что так не бывает — «в нашем доме поселился замечательный сосед»! А где он раньше был? Почему его не заездили при такой-то доброте и отзывчивости?

Но Соня, наивная и поющая с утра до ночи, не замечала его подвигов, его безответной любви, страданий и тайных слез…

Близился ее дебют.

И вот наступил день Икс. С утра Егор отключил телефон и тенью ходил за Соней, тщетно уговаривая прилечь, отдохнуть, принять капельки и вообще отвлечься. Но все было напрасно. Бледная Соня, ломая руки, сомнамбулически бродила по квартире и шептала, что ничего не получится, она не споет, не споет, и какая это глупость — возомнить, что она, Соня, может заменить несравненную Изольду Павловну! Публика ее не примет… о, какой это будет срам и позор! Хорошо, что бабушки нет в Москве…

У Егора мнение было совершенно противоположное. Какой может быть провал? Да Соне и петь-то не обязательно, просто выйти и пройти по сцене! Все онемеют от ее красоты. Кто у нас видел оперную певицу, которая весит меньше центнера? А тут такая сильфида выпорхнет! Да еще и запоет. Сама! Не то что без всякой фонограммы, но даже и без микрофона!

Тем более, в зале будут все свои. Егор позаботился. Корзины и букеты уже приготовлены и стоят в укромном месте. Овации отрепетированы. В чем проблема-то?

За три часа до начала Егор отвез Соню в театр и поручил заботам гримера и костюмерши. Сам он обошел зал, проверил, все ли в порядке. И, подумав, решил, что лучше ему находиться за кулисами, поближе к Соне. Мало ли что…

Избалованная столичная публика рассаживалась, заполняя партер и бельэтаж. В директорской ложе сверкала бриллиантами Изольда Павловна.

Свет померк. Дирижер взмахнул палочкой… И зазвучала одна из самых коротких и самых впечатляющих увертюр в мире. Спели солдаты, прочирикала и убежала Микаэла, спели работницы табачной фабрики (похоже, Минздрав их не предупредил)… Зал замер. Явилась Кармен.

Хотя Егор и старался сделать так, чтобы в зале были только свои, и даже верил в это, но все равно среди публики оказалось немало недоброжелателей. Этому дебюту предшествовало много слухов, сплетен, интриг, много зависти и тайных обид. Старинные почитатели Изольды Павловны сбились в плотную кучку на галерке, приготовив яйца и помидоры, купленные оптом на Киевском рынке. Да будь она хоть Мария Каллас! Но заменить саму Изольду Павловну, возомнить себя равной ей! Выскочка, профурсетка, соплюшка!

Соня появилась на сцене, и зал ахнул. Ее безупречная классическая красота поразила публику. Она запела… И ей простили все: и молодость, и красоту, и талант, и невероятную удачливость… Хотя обычно такое не прощается никому. Ее Кармен жила на сцене. Она любила, страдала, торжествовала и погибала… У опытных театралов захватывало дух.

Представление длилось на час дольше обычного, поскольку каждая ария Кармен сопровождалась такими овациями и криками, что разъяренный дирижер стучал кулаком по пульту, призывая публику к порядку.

Егор то выходил в зал, то опять бежал за кулисы. Ему хотелось видеть Кармен отовсюду.

Наконец отгремели последние звуки, занавес закрыли и снова открыли. Исполнители вышли на поклон, вернулись за кулисы и снова появились перед зрителями. Обезумевший от восторга зал требовал Кармен.

Кармен, обливаясь счастливыми слезами, выбегала к публике, кланялась. Букеты несли и несли, вся сцена была завалена ими, оставалась лишь узкая тропинка от кулисы к рампе.

Изольда Павловна вышла вместе с Соней на сцену, обняла ее и поцеловала. Величественным жестом утихомирила бушующую публику и дала знак дирижеру. Заиграла музыка, Изольда Павловна запела знаменитую хабанеру… Вдруг отступила в тень и замолкла. Соня продолжила… Публика сошла с ума. Зал рыдал от восторга и умиления. Королева уходит, да здравствует новая королева! Какое благородство, какое мужество… Только мы, русские, способны на это! Старушки на галерке проливали сладкие слезы и сморкались в кружевные платочки, забыв о своих мстительных планах.

Соня вбежала за кулисы и прошептала пересохшими губами:

— Пить…

Егор бросился к ней с термосом, но опоздал. Его опередила билетерша в синей униформе и черных перчатках. Она протянула Соне стакан. Соня взяла, благодарно кивнула.

«Почему в перчатках? Билетерша?» — подумал Егор. И закричал:

— Не пей!

Но было поздно. Соня успела сделать глоток. Повернула к Егору удивленное, побелевшее лицо с потемневшими вдруг, расширившимися глазами… Изо рта у нее потекла струйка крови, и она упала, потеряв сознание.

Лжебилетерша быстро склонилась над ее телом и, осторожно взяв стакан из судорожно сжатых пальцев, спрятала его в сумочку. Воровато оглянулась — и Егор узнал ее! Это была Светлана. Подруга Сони… Егор и забыл о ней. Столько всего произошло! Но она все помнила и не простила. И дождалась своего часа. Отомстила за насмешку судьбы, за утраченные иллюзии, за пармские фиалки, предназначенные другой…

Егор оттолкнул эту сумасшедшую и бросился к Соне. Подхватил на руки, прижал ухо к груди: она дышала, сердце билось, неровно, чуть слышно, но Соня была жива, и Егор кинулся к выходу.

Он немедленно доставил Соню в свою клинику, и ей оказали первую помощь: промывание желудка, детоксикация и прочее. А потом Егор созвал консилиум.

Известный токсиколог определил, что ни о каком отравлении речи не идет. У Сони был довольно сильный ожог губ, полости рта и частично пищевода. Трахея и голосовые связки не затронуты… Прогноз благоприятный. Покой и симптоматическое лечение. Кислород можно отключить, пациентка способна дышать самостоятельно.

Егор прошел в палату и посмотрел на спящую после укола Соню. Театральный грим, прическа и наряд странно смотрелись в больничной обстановке. Но по сюжету все было верно. Убитая Кармен… Погубленная красота…

Выздоровление шло долго и мучительно. Егор делал все мыслимое и немыслимое. Персонал занимался только Соней. Консилиумы следовали один за другим, мировые светила стаями слетались в Москву, в клинику Егора.

Большинство знаменитостей были удивлены, что их приглашают по такому пустяковому поводу. Жизнь девушки вне опасности, ожоги быстро заживают. Правда, никто не мог ответить на вопрос: почему она молчит. Объективно пациентка выздоравливала, голосовой аппарат вообще не был травмирован, так что ничто не мешало ей если не петь, то во всяком случае говорить. Но Соня молчала.

Все попытки Егора общаться с Соней заканчивались одинаково: сначала она объяснялась жестами, затем писала записки и рвала их, а после начинала плакать.

Соня никого не хотела видеть. Сочувствующие лица и жалостливые голоса раздражали ее. Через десять минут после прихода очередного посетителя Соня начинала нервничать, метаться… Она хотела быть одна.

И только квадратный не смущал и не раздражал ее. Он приходил к ней после обеда с транзистором, настроенным на волну Радио «Орфей», и они часами слушали классическую музыку. Иногда квадратный спрашивал:

— Это что?

Соня писала на бумажке название произведения и имя автора.

Квадратный читал, шевеля губами и морща лоб, и старательно прятал бумажку в карман больничной пижамы.

В тот день, когда Соня захотела вернуться домой, квадратный тоже решил покинуть клинику.

Оба были вполне здоровы — по крайней мере, внешне. У Егора не было никаких оснований их задерживать.

Квадратный пришел после утреннего обхода к Егору в кабинет. Егор, как всегда, рассматривал рентгеновские снимки горла и грудной клетки Сони… И мысли его бежали по кругу: «Что я не сделал? Чего не предусмотрел? Почему не успел, не спас? Не вмешайся я, уехала бы она в Париж и была бы сейчас счастлива и здорова… Да что Париж! Хоть бы с термосом вовремя подоспел!»

Квадратный прошел и сел в кресло. В одной руке у него был чемодан, в другой — транзистор, из которого тихонько лилась музыка.

— Ну? — нетерпеливо спросил Егор. — Отчаливаешь? Претензий нет?

Квадратный поднял палец, призывая к тишине, дослушал с важным видом, выключил радиоприемник и со всей серьезностью, почти с благоговением произнес по слогам:

— Бран-ден-бург-ский концерт.

— Ты уверен? — нервно хихикнул Егор.

— Конечно. — Квадратный полез в карман и, достав пачку маленьких листиков, исписанных Сониным почерком, отслюнил один. — Вот. Ухожу я, доктор, на своих ногах. Спасибо.

Егор вздохнул.

— Прощай. Надеюсь, больше не увидимся.

— И я надеюсь, — кивнул мужчина. Уже уходя, обернулся на пороге и сказал: — А ведь я был тогда на концерте.

Егор сразу понял, что он имеет в виду.

— Ну, и?.. — хмуро спросил он.

— Вот Кармен эта… Мне она понравилась. Смелая баба. С характером. И пожить успела, и любила, и умерла хорошо… Козел этот с ножом, Хозе-то… Нет, я его не осуждаю, бывает — накатит, себя не помнишь. Ну, пить, конечно, надо меньше. На свиданку идешь — так хоть трезвый! И соображать надо, с кем дело имеешь!

Егор понимал, что хотел выразить квадратный своими косноязычными речами, и ясно было, что Бизе оказал сильное влияние на неокрепшую душу.

— Я все правильно понял! — с обидой и угрозой в голосе закончил квадратный. — Вот соловей. Вот он поет. Кому он мешает? — И с этим странным вопросом он вышел из кабинета, включил транзистор на полную мощность и покинул клинику под грохот токкаты и фуги ре минор. Бах, пожалуй, не предполагал такого шумного исполнения своей величественной музыки.

Потом Егор отвез Соню домой. Она, как вошла в гостиную, села в свое любимое старое кресло, так и застыла, сжав в побелевших руках вытертого плюшевого зайца. А Егор бегал по квартире, грохотал на кухне кастрюлями, заводил часы, поливал цветы и старательно инструктировал Соню — где что стоит, где что лежит, что и когда ей есть и какие лекарства принимать и как она может вызвать его в случае чего — набрать его номер и постучать по микрофону, вот так, раз, два, три! Понятно?

Соня кивнула. Егор осторожно погладил ее по голове и направился в прихожую. И услышал легкие шаги за спиной. Соня быстро шла за ним. Он обернулся, и она остановилась. Протянула ему шарф. Подумала, подошла совсем близко и старательно укутала ему горло. У Егора перехватило дыхание. Она впервые проявила заботу о нем. Он задержал ее руку, прижал к губам и глухо заговорил:

— Ничего, Соня, все будет хорошо… Я тебя все равно люблю и буду любить всегда! Есть у тебя голос или нет…

Соня отступила и покачала головой. Две огромные слезы покатились по ее щекам. «Нет! — говорил ее прямой и честный взгляд. — Нет. Я никогда не буду счастлива. И никто не будет счастлив со мной!»

Приехав в клинику, Егор вызвал к себе Зусмановича. Невзирая на череду мировых светил, которые посетили его клинику и досконально изучили горло Сони, верил он только Вальке. Хотя тот и не был отоларингологом, но зато — бессребреник, фанатик своего дела и чистая душа.

Валька тут же явился, сел на стол и стал болтать ногами. И принялся хвастать напропалую, как он нынче ночью собрал одного придурка буквально по кусочкам. Ну вот не больше спичечного коробка! В Склифе отказались, а Валька взял мешок с останками, все сложил согласно своим представлениям о красоте и здоровье и как следует сшил. И этот парень стал лучше прежнего, гораздо лучше! Ей-богу! В паспорте на фотографии — такая образина! А в реанимации Ален Делон лежит! Наверное, Валька какие-то кусочки местами поменял, так что мозаика сложилась иначе. Поправил, короче говоря, природу. Теперь этот хмырь очнулся и пива просит. Давать или не давать — вот в чем вопрос?

— Ты главный — тебе и решать! — иронически заключил Валька свою историю.

Егор укоризненно покачал головой и объяснил:

— Внутрь — ни капли, снаружи можете смочить.

Валька заржал.

— Что конкретно смачивать? Это же садизм!

Егор зарычал, теряя терпение:

— Это не садизм, это здравый смысл. Губы смачивайте. Ладно, слезай со стола. У меня к тебе серьезный разговор.

Валька нахмурился. Не любил он серьезные разговоры. И перешел на официальный тон.

— Когда будет искусственная почка во вверенном мне отделении?

Егор раздраженно махнул рукой.

— Да скоро! Сам будешь получать. Я хочу уехать на месяц. Или на два… Ты остаешься за главного. Сейчас введу тебя в курс дела. Принимай хозяйство и командуй.

Валька скривил рожу. Командовать он не любил. Административная карьера его не только не привлекала, но даже сама мысль о ней вызывала у него головную боль.

— Куда это ты лыжи навострил? — сварливо пробурчал он.

Егор бросил бумажки, которые только что укладывал в аккуратные стопки, и задумчиво посмотрел на Вальку.

— Хочу Сонечку повезти в кругосветное путешествие. Ей это поможет. Новые впечатления, новые люди, морской целебный воздух. Пирамиды там всякие, экзотика…

Валька с сочувствием поглядел на Егора и постучал пальцем по лбу.

— И что ты несешь? Какие пирамиды? У человека душа болит, а ты ее игрушками утешать будешь?

Егор вскочил и нервно заходил по кабинету.

— Но надо же что-то делать! — воскликнул он. — Человек гибнет! Прикажешь сидеть сложа руки и смотреть?

Валька только крутил головой, следя за его метаниями.

— Нет, конечно! Вот сейчас все вскочим и в пирамиды побежим! Лишь бы что-то делать! Ты лучше подумай.

Егор схватился за голову.

— Да сто раз уж передумал! И не один, а с лучшими специалистами. Ты же знаешь — диагноз неясен, все расходятся в мнениях, как и чем лечить — непонятно…

— Да все понятно! — завопил Валька. — Ты поставь себя на ее место. Вот зашел ты ко мне в гости, а я тебе какой-нибудь дряни в рюмочку насыпал. И что бы ты про меня подумал?

Егор недоуменно пожал плечами, задумался и ответил:

— Я бы решил, что ты сошел с ума.

Валька подпер головушку кулаком и жалостливо вздохнул, с каким-то даже подвизгом:

— И-их-х! Безнадежный случай! Ты не можешь поставить себя на место другого человека. Ты и на своем-то плохо сидишь. Объясняю последний раз. Я, конечно, не психолог. Я простой хирург. Но даже я понимаю, что она сейчас чувствует. Соня не то что петь, она говорить ни с кем не хочет. Для нее весь мир рухнул! Уж если подруга так поступила, чего ждать от чужих? Всё смешалось в этой бедной головушке: добро, зло, любовь, ненависть, предательство, коварство, сон, явь… Она всю жизнь всё делала правильно: слушалась старших, хорошо училась, не врала, ела три раза в день, чистила зубы и ложилась спать в десять часов вечера. И верила: все будет хорошо, потому что она порядочный человек, достойный член общества. Она соблюдала правила игры, и что из этого хорошего получилось? Ничего! Вот она и отвернулась от всех.

— Что же мне теперь делать? — по-детски простодушно спросил Егор.

— Отстань ты от нее! Пусть сама разберется… Что мог — ты сделал. Успокойся. — И вдруг, сменив тон, Валька сурово заявил: — И никаких кругосветных путешествий! Как только ты назначаешь меня и. о. директора клиники, так я сразу — хлоп! — заявление на стол. Об уходе по собственному желанию. И сам поеду вокруг света. За восемьдесят дней! Лечить расшатанные нервы…

Валька ушел, а Егор еще долго сидел, бессмысленно уставившись в стену.

8

Светлана лежала на пляже и дремала. Тунисский курорт Эль-Хаммамет на берегу Средиземного моря всегда ей нравился. Особенно зимой. Улететь из промозглой серой Москвы, заваленной грязным снегом, окунуться в теплые ласковые волны и нежиться на золотом песочке… Что может быть лучше?

Правда, на сей раз у нее были более важные причины, чтобы срочно покинуть Москву. Не только плохая погода и тоска по солнышку. Она уехала в аэропорт прямо из Большого театра. Никакого багажа, только сумочка с деньгами, документами и кредитными карточками. Там еще лежали программка к опере «Кармен» и стакан. Стакан он выбросила в Шереметьево, а программку оставила на память. Ведь там в первый и в последний раз было указано ненавистное имя удачливой соперницы.

Светлана чувствовала себя хорошо. Просто чудесно. Спала она крепко, без всяких кошмаров, ела с большим аппетитом, недавно познакомилась с молодым красавцем греком (слишком сладеньким, на ее нынешний взгляд, но пока сойдет) и сегодня утром приняла приглашение поужинать вместе.

Светлана пересыпала мелкий горячий песочек из ладони в ладонь и улыбалась, как сытая кошка. Ей было всё смешно. И вся мировая литература, и все их убеждения, и страхи, и законы. Какие глупости! Да нет никаких законов, мешающих сильному давить слабого. Вот она наконец сделала то, что давно хотела, и все получилось, и она ни о чем не жалеет и не только не мучается, но впервые в жизни совершенно счастлива. Она, как змея, сбросила старую тесную шкурку и стала самой собой. О, как она теперь будет жить! Это ощущение силы и свободы пьянило и слегка пугало ее.

Светлана лениво поглядела на часики и решила, что уже достаточно позагорала. Пора переодеться к обеду. А потом — отдохнуть, обдумать прическу и наряд на вечер… Еще один восхитительный день в длинной череде ее счастливых дней, вечеров и, может быть, ночей…

Она собрала в пляжную сумку всякие мелочи и легкой, танцующей походкой направилась к отелю. Какой-то коричневый голый карапуз бросил в нее огромный мяч, она, смеясь, увернулась, споткнулась об огромную ногу, полузарывшуюся в песок, и упала на колени флегматичного мускулистого громилы, сидящего в шезлонге. Вскочила и извинилась. Квадратный тип в необъятных шортах, пестрой рубахе и бейсболке снял наушники плейера, не вставая, поднял с песка ее пляжную сумку и подал ей, а потом добродушно похлопал Светлану по бедру.

Светлана поморщилась. Никуда от совков не денешься. Даже тут достали. Сейчас появится его толстая конопатая жена, обвешанная турецким золотом, и заорет на весь пляж: «Иван! У Пети понос! Та чем они нас тута травют?»

Светлана уже прошла весь пляж, дошла до отеля, взяла ключ у любезнейшего портье… Что-то ее беспокоило, какая-то несуразность… Уже в лифте она поняла причину своего раздражения. Из наушников, лежащих на коленях этого качка с бритым затылком и толстыми золотыми цепями на волосатой груди, неслась классическая музыка Чайковский. Шестая симфония.

«Фу, гадость какая! — вздрогнула Светлана. — Ладно бы Алена Апина, но Чайковский!»

Она вошла в номер, бросила сумку и отправилась в душ. И там, под горячими тугими струями, беспокойство не оставляло ее. Чем это пахнет? Не противно, но как-то тревожно… Она вышла, как сомнамбула, из ванной, даже не выключив душ, и пошла на запах, оставляя мокрые следы на коврах.

На столе в вазочке стола одна маленькая пармская фиалка. Одна-единственная, но запах наполнял весь номер — во всяком случае, так показалось Светлане. Она вспомнила… Не размышляя ни секунды, схватила вазочку и швырнула в окно. Запах исчез. Светлана успокоилась и стала обдумывать свой макияж и наряд.

Соня ела овсянку и читала письмо от бабушки, которая советовала ей поберечь себя после простуды, щадить горло, поменьше петь, высыпаться как следует, соблюдать режим… Соня отложила письмо и посмотрела на Егора, который провожал пристальным взглядом каждую ложку каши.

— Ну, поела, милая? — ласково спросил он, взял тарелку и понес на кухню.

Соня никак не могла понять, почему он так громко говорит. Она ведь прекрасно все слышит… Вечерело. Наступали сиреневые сумерки. Это был тот час, когда Соня начинала плакать. Ее охватывала мучительная жалость к себе. Ее голос, талант, погубленные мечты… Рыдания уже подступали, она комкала в руке кружевной платочек… Егор готовил на кухне успокаивающие капли.

Вдруг раздался звонок в дверь. Оба удивились. С тех пор как Соня вернулась из клиники, никто к ней не заходил и не звонил.

Егор, с кухонным полотенцем на плече, пошел открывать дверь.

Что-то огромное, пушистое, звенящее и душистое двинулось на него, смяло и отбросило к стене. Женщина-великан коротко буркнула:

— Марфуша, прими!

Изольда Павловна сбросила необъятное норковое манто, ловко подхваченное Марфушей, и пошла по коридору, звонко цокая каблуками, шурша шелками и вея ароматом французских духов.

За ней двинулась верная Марфуша, а следом семенил ошеломленный Егор.

Изольда Павловна решительно вошла в гостиную и включила свет. Испуганная Соня подскочила, уронила шаль, закрыв лицо руками. Изольда Павловна была великолепна в вечернем декольтированном платье, с высокой замысловатой прической, в кольцах и браслетах. Ее поросячьи глазки презрительно смерили Сонину жалкую фигурку. Божественная и неповторимая прошла через всю комнату и села к роялю. Со стуком подняла крышку, бросила на клавиши свои толстые сильные лапы с безупречным маникюром и бравурно сыграла вступление к хабанере.

Соня столбом стояла посреди гостиной и молчала.

Изольда Павловна оглянулась, засопела и начала играть сначала.

Егор, придя в неописуемый ужас от бестактности и прямой жестокости поведения Изольды Павловны, шагнул было к ней, но Марфуша, не глядя, ткнула его острым локтем в солнечное сплетение. Он согнулся пополам и перестал дышать.

Закончилось вступление. Соня молчала… Изольда повернула к ней бледное от ярости лицо и рявкнула во всю мощь своих необъятных легких:

— По-ой!!!

Дальше пошла такая чудовищная брань, что у Егора волосы встали дыбом.

Соня зарыдала в голос. И запела. Слезы ручьями текли по ее лицу, но она не мигая смотрела в страшные, налитые кровью кабаньи глазки Изольды и пела, не останавливаясь.

Было известно, что Изольда Павловна может и ударить. Великая певица бивала мужей и любовников, но это так — милые семейные пустяки. Она поднимала руку даже на дирижеров! При всех неоспоримых достоинствах Изольда Павловна имела один недостаток: примадонна считала, что она и Господь Бог разбираются в музыке. Больше никто.

Соня закончила петь и задохнулась. Егор стоял, разинув рот. Изольда Павловна хохотнула басом и бойко сыграла бессмертного «Чижика-пыжика». Соня сообразила, что это шутка, и петь не стала.

Марфуша, удобно расположившаяся в любимом Сонином кресле, разгладила Изольдину норковую шубу на коленях и пробормотала:

— Ну, спето… сойдет… интонирует, конечно, не Бог весть…

Изольда встала и, посмотрев на Соню, неожиданно ласковым голосом произнесла:

— Девочка моя! Плюнь ты на всё. У меня и похуже бывало. Я в пятьдесят шестом… — Марфуша предостерегающе кашлянула. Изольда Павловна оглянулась на нее и понимающе усмехнулась. — Ну, это детали… Я год не пела, когда потеряла ребенка… Запомни — все дерьмо! Кроме музыки. Ты должна петь и только петь. Больше ничего. И не верь никому. Не пей и не ешь из чужих рук. Вот заведи себе такую Марфушу — она махнула в сторону Егора, который только-только начал дышать после нокдауна, а говорить еще не мог, — и работай, пока жива. А жизнь у певиц очень короткая… — И пошла из комнаты.

Марфуша рысью рванула за ней.

Хлопнула входная дверь.

Егор проглотил комок в горле, подошел к Соне, отдал ей кухонное полотенце и решительно сказал:

— Софья Сергеевна, я очень рад за вас. В моих услугах вы более не нуждаетесь. Позвольте откланяться. — Он повернулся и пошел вон из ее прекрасной творческой жизни, в которой ему не было места.

— Егор… — прошептала Соня. — Остановитесь. Выслушайте меня…

Егор остановился, но не обернулся. Обида душила его. Ну, уж нет, Марфушей он не будет!

Соня подбежала к нему, обхватила своими тонкими руками и уткнулась лицом в колючий свитер.

— Не смотрите на меня… Я вас люблю!.. И она все врет, что жизнь дерьмо. — Соня запнулась на этом гадком слове, но справилась со смущением и продолжала: — Не уходи. Не бросай меня.

Егор повернулся и приподнял ее пылающее заплаканное личико. Оно как бы утратило свою идеальную ледяную красоту и стало вдруг близким и родным. Егор поцеловал Соню и прижал к себе.

Светлана спустилась в ресторан, блестя возбужденными глазами и сияя самодовольной улыбкой. Она чувствовала себя в полном расцвете своей молодости и прелести. Элегантное вечернее платье обнажало спину и плечи до границ приличия и держалось на честном слове французского кутюрье, прическа говорила о богатстве, а старинный перстень и тонкая золотая цепочка — о безупречном вкусе их обладательницы. Светлана уверенно вошла в зал, отыскивая взглядом своего кавалера и с улыбкой размышляя о том, что может и не узнать его в смокинге — до сих пор они встречались лишь за завтраком и на пляже. Кто-то замахал ей из центра зала. Да, это был смуглый красавчик грек. Похоже, смокинг идет ему не меньше, чем шорты.

Стол уже был накрыт, и Светлана издалека заметила, что случайный знакомый не поскупился и, значит, надеется на большее, нежели просто приятный ужин вдвоем.

На столиках горели свечи, звучала музыка, некоторые пары уже танцевали. Светлана подошла к столику и остановилась как вкопанная. Она почуяла запах раньше, чем увидела среди блюд с закусками и ваз с фруктами крохотный букетик фиалок в хрустальном бокале.

Светлана побледнела. Грек уже вставал и протягивал ей руку. Она развернулась и, спотыкаясь, выбежала из ресторана… Пулей влетела в свой номер и заперлась на ключ.

Села, дрожа, на кровать и закуталась в одеяло. Ей стало холодно. И везде пахло фиалками.

Раздался стук в дверь. Потом зазвонил телефон и звонил долго, не переставая. Но она сидела тихо, как мышка, в полной темноте.

Глубокой ночью Светлана упаковала чемоданы и украдкой, как вор, покинула отель. Поехала в аэропорт и взяла билет на ближайший рейс — ей было все равно куда, лишь бы подальше от кошмарного запаха фиалок.

В самолете стюардесса с улыбкой поставила перед ней маленькую сувенирную бутылочку фиалкового ликера. Светлана огляделась и увидела, что все пассажиры получили такие же бутылочки — подарок от авиакомпании. Но это ее не успокоило. Сон как рукой сняло. К бутылочке она не притронулась и даже старалась не смотреть на нее. Но сосед откупорил и сделал пару глотков. Поморщился, крякнул и запил водкой из плоской фляжки. После этого он захрапел и храпел до самого Лондона, а Светлана и глаз не сомкнула, стараясь дышать ртом, но фиалковая вонь не отступала. Ей сделалось вдруг очень холодно, но она постеснялась попросить у стюардессы еще один плед.

В аэропорту Хитроу девушка взяла такси и поехала в маленькую гостиницу, недорогую, но удобную и тихую, в которой когда-то останавливалась. Светлана намеревалась провести там одну ночь, а утром… Она еще не решила, но куда-нибудь далеко… Пожалуй, далеко на север. Ей мерещились скалы, холодное море — и никаких цветов.

Она вошла в маленький скромный номер, обнюхала все углы, убедилась, что пахнет только жареной рыбой, и успокоилась, повеселела. Приняла душ, плотно задернула шторы и легла. И сразу заснула.

Спала она долго, крепко, будто наглоталась снотворного. И спала бы еще, но тревога проникла в ее сон. Ей снилось, что она не одна, что кто-то смотрит на нее, и обрывки какой-то музыки, и легкие осторожные шаги… Она открыла глаза и закричала. Ей было тяжело дышать, густой одуряющий запах фиалок убивал ее. Она не могла пошевелиться. Что-то влажное и тяжелое давило ей на грудь, на шею, на живот. Она была погребена под слоем фиалок. Девушка бессильно барахталась в этой цветочной могиле, пытаясь освободиться, но фиалок было слишком много. Они были повсюду — на столе, на стульях, на полу, в ванной, ее чемоданы были открыты и набиты фиалками.

Портье услышал грохот и звон разбитых стекол из двадцать первого номера, а затем — нечеловеческий хриплый вой. Он позвал охранника, но даже вдвоем им не удалось утихомирить сошедшую с ума русскую. Пришлось звонить в полицию, а полицейские уже сообразили вызвать «скорую помощь».

Светлана полностью разгромила гостиничный номер: разбила окна и зеркала, в щепки разнесла мебель, сорвала краны в ванной…

Тщетно полицейские, а после медики пытались доказать ей, что в номере не было никаких цветов. Она им не верила.

…Теперь Светлана совершенно счастлива. Заботливый отец поместил ее в маленькую частную клинику на севере Норвегии. Там хорошо. Одни камни. Суровый скандинавский пейзаж радует глаз и сердце Светланы.

Дело в том, что со временем она возненавидела не только цветы, но и кусты, деревья и даже траву, подозревая, что каждая безобидная на вид былинка может зацвести и заблагоухать.

Ее лечащий врач, опытный психоаналитик, верный последователь доктора Фрейда, убежден, что через пару лет она выздоровеет, как только он докопается до причин этой странной фобии.

В конце лета в старой православной церкви маленького тихого местечка под Парижем происходило венчание.

Сонный городишко был взбудоражен наплывом блестящих гостей. Вереницы лимузинов съезжались со всех сторон, устраивая пробки на узких кривых улочках. Долго потом старожилы вспоминали русскую свадьбу. Хотя ни икры, ни самоваров не было, а большинство гостей составляли французы — могучий клан родственников со стороны четвертого мужа французской бабушки Сони, той самой Елизаветы Андреевны, которая вовремя эмигрировала и навек опозорила семью, регулярно выходя замуж за богатых сыроваров и виноделов.

Пожилые декольтированные дамы и господа в смокингах чинно проходили в церковь, с любопытством разглядывая убранство православного храма и тихонько удивляясь, что некуда сесть.

Наконец прибыли молодые. Жених был как все женихи — в черном, с дурацкой бессмысленной улыбкой на красном лице. Правой рукой он судорожно похлопывал себя по карману, проверяя, на месте ли кольцо.

Невеста была ослепительна. Едва она показалась, вздох пронесся по толпе. И местные жители, окружившие церковь, и гости, прибывшие на венчание — все были потрясены. Их смутные мифические представления о загадочной славянской душе, о роковых русских красавицах, холодных, как сибирские льды, и опасных, словно средневековая чума, вдруг оформились и воплотились в конкретной живой девушке — Сонечке Голицыной.

Наряд ее был восхитителен. Скромное белое кружевное платье с высоким воротником, не затмевало, а только обрамляло ее идеальную красоту. Соня шла легко и величаво, чуть приметно улыбаясь. К алтарю ее вел последний муж французской бабушки — усатый краснолицый господин Анпоше.

Вышел старый батюшка в своих тяжелых золотых ризах. Все стихло. Гости, перешептываясь, зажгли свечи. Началось венчание.

В углу церкви стояли две красивые, очень похожие друг на друга старухи и шепотом переругивались.

— Я не понимаю, чем тебя не устраивает жених! — оскорбленно промолвила та, что была обвешана бриллиантами.

— Всем! — отрезала ее русская сестра. — Богат. Незнатен. Выскочка. Мы ничего про него не знаем. Нам приходится верить ему на слово, что он порядочный человек. Отчего же я ничего о нем не слышала? А я знаю всех приличных молодых людей нашего круга.

— Софи! — хихикнула мадам Анпоше. — Тебя будто из сундука достали. Весь наш круг расстрелян. Тех, кто не успел уехать, сослали. У вас там, говорят, дворянские собрания завелись? И кто же посещает эти, с позволения сказать, ассамблеи?

— Уж кто-кто — а ты бы, Элиза, молчала! — рассердилась княгиня Голицына. — Ты потому за этого выскочку заступаешься и свадьбу живенько состряпала — я ведь все вижу! — что у самой рыло в пуху!

— Какое рыло? — ахнула Элиза.

— Хорошее русское слово, забытое тобою. Ты многое забыла, чему нас учили в детстве! — В голосе княгини зазвенел металл. — Наши убеждения, идеалы! Ты продалась золотому тельцу!

— Неправда! — всхлипнула Элиза. — Я любила Рауля! Я поступила вопреки воле папá и мамá, но наша любовь смела все сословные преграды!..

— Да, — согласилась Софья Андреевна. — Рауля ты любила. Правда, когда он умер, ты неприлично быстро выскочила замуж за Жака. Я — в голодающей Москве! — два года носила траур по своему французскому зятю, а ты?

Но тут певчие грянули, слегка грассируя: «Гряди, голубица!» — и освободили бедную Элизу от необходимости отвечать на такие бестактные вопросы.

А потом толпа с облегчением высыпала из душной церкви на зеленую лужайку. Месье Анпоше, пунцовый от переполнявшей его гордости и тщеславия, звонко расцеловав Сонечку в обе щеки, объявил, что его внучка затмевает всех красавиц Франции, и велел подать шампанское. На мгновение он утратил свой галльский здравый смысл и приказал выкатить бочку сидра для местных жителей.

Поселяне прокричали «Виват!», явился местный оркестрик, состоящий из аккордеона и скрипки, и начались буйные пляски.

Месье Анпоше подхватил Соню, Егор пригласил мадам Анпоше, и они смешались с хохочущей веселой толпой.

И только в углу заброшенного русского кладбища рыдал молодой француз — семнадцатилетний парижский кузен Сони, раненный в самое сердце ее мимолетным взглядом. О, почему они так поздно встретились! В день ее свадьбы!

Он плакал, и слезы его лились на потрескавшееся, замшелое надгробие ярославского купца Акиндина Горелкина, просадившего наследственный капитал в злачных местах Ниццы и Парижа и умершего в этом тихом городке от инфлюэнцы и острой нехватки денег…

Синее-синее небо. Солнце в зените. Остров в Атлантическом океане, покрытый буйной тропической растительностью.

В небе показалась точка, застрекотала, увеличилась и превратилась в мощный военный вертолет «Черная акула». Он стал снижаться на пляж. Пилот помог выбраться Екатерине Петровне, Фердинанд выпрыгнул сам. Из-за деревьев плавно выехал лимузин и завяз в песке пляжа. Они проехали по просеке, вырубленной в джунглях, повернули, и перед ними открылся чудный вид.

На зеленом холме стоял большой белый дом — настоящая усадьба плантатора. Колонны, балюстрада, мраморные ступени, огромные французские окна… Он сиял на вершине холма, как мираж в пустыне, как воплощенная мечта о спокойствии и разумной здоровой жизни.

Даже Екатерина Петровна на миг онемела. Они с Фердинандом вышли из лимузина и стали медленно подниматься по ступеням их нового жилища.

На самом краю крыши, покачиваясь, стояла молодая прелестная попугаиха и лукаво поглядывала на Фердинанда.

Фердинанд онемел.

Попугаиха побежала по краю крыши, затем взмыла в воздух.

Фердинанд вспорхнул следом. Они обогнул маленькую манговую рощу, потом полетели над океаном. Теплый поток воздуха возносил их в верхние слои атмосферы. Они парили и орали от счастья.

Природный голос попугаев, визгливый и пронзительный, невыносим для человеческого уха. Но это их родной язык.

Прошел год. Большой театр приехал на гастроли в Париж.

Сияющее фойе Гранд-опера, казалось, было заполнено исключительно господином Анпоше — он перебегал от одной группы к другой, пожимал руки, трепал по плечу, хохотал, шутил и вообще был вне себя. Большинство присутствующих были его родственники, друзья, деловые партнеры. Всех их месье Анпоше пригласил на оперу Рихарда Штрауса «Кавалер Роз», где партию Октавиана исполняла его внучка — Софи Голитсин, настоящая княжна, из тех самых! «Сейчас, когда, слава Богу, идет речь о восстановлении законной власти в России, древние фамилии должны объединяться в современном мире выскочек и чистогана, и он, господин Анпоше, не пожалеет ни состояния, ни даже жизни ради торжества справедливости!» — убеждал француз гостей, при этом значительно подмигивал и бежал к вновь прибывшим. У него был свой спектакль, своя главная роль. Он дирижировал толпой, рассаживал в нужные места нужных людей, раздавал букеты и программки с великолепным портретом Сони.

Когда наконец померк свет, открылся занавес и юный аристократ Октавиан начал свой нежный дуэт с княгиней Верденберг, лишь два человека в зале не слушали музыку. Господин Анпоше обдумывал, кого пригласить на банкет после спектакля. По самым скромным подсчетам, набиралось человек триста плюс журналисты — а как же без них? Мало ли что понапишут эти акулы пера, если пустить дело на самотек.

А вторым человеком, который не слушал музыку, потому что спал, прикорнув в темном уголке ложи, был муж певицы — законный обладатель и этого дивного голоса, и этой невероятной красоты. Егор был так измучен перелетом, хлопотами, репетициями, визитами к французской родне, а главное — неустанными заботами о безопасности и здоровье Сони. Два частных детективных агентства работали на него, круглосуточно вели наблюдение за всеми, кто общался с русской певицей. И сейчас за кулисами, и в зале, и даже в оркестре сидели неприметные профессионалы. Егор опасался лишь того, что охрана может не устоять перед чарами Сони и забыть о своих прямых обязанностях.

Соня запела. Зал затаил дыхание. И Егор, убаюканный ее голосом, увидел сон: заснеженную Москву и мамин шкаф, с которого началась удивительная история их любви. Он будет счастлив и безмятежен, он будет спать, пока она поет, и проснется сразу же, как только Голос замолкнет, — всегда готовый к главному делу своей жизни: защищать и оберегать ее.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Кристина Аханова
Безумная страсть

1

2

3

4

5

6

7

8