Елена Граменицкая

Сказки для взрослых девочек. Часть 1. Кроличья нора, или Хроники Торнбери

© Граменицкая Е. В., 2015

* * *

«Весь этот мир – шахматы(если только, конечно, это можно назвать миром). Это одна большая-пребольшая партия. Ой, как интересно! И как бы мне хотелось, чтобы меня приняли в эту игру! Я даже согласна быть Пешкой, только бы меня взяли… Хотя, конечно, больше всего мне бы хотелось быть Королевой!»

Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»

Предисловие

Мари. Недалекое будущее

Мари вышла из комнаты бабушки в полном недоумении, не понимая, что могла означать неожиданная перемена в ее настроении.

Старушка ожила, воспарила духом, взбодрилась. На дотоле бледных пергаментных щеках играл легкий румянец, а глаза радостно искрились. Бабушка выглядела посвежевшей и энергичной, – увлеченной какой-то неизвестной идеей, стремлением что-то изменить, пока еще не поздно. Но сия тайна пряталась в ускользающем взгляде мутноватых глаз, за сосредоточенным выражением лица и за легкой улыбкой. Лишь порывистые движения и дрожание маленьких сухоньких рук выдавали скрываемое волнение и заставляли сидящую на краешке кресла Мари внимательно следить за хаотичными передвижениями старушки по спальне.

– Ба, что-то с тобой сегодня не так. Плохой сон?

Старая дама бросила на внучку быстрый взгляд из-под полумесяца очков, мягко улыбнулась и предпочла промолчать. Сейчас она приводила в порядок небольшой письменный стол у окна. Неловкое движение дрожащих рук – и небольшая фарфоровая кошка, капризно изогнувшая хвост, безвозвратно почила бы в груде осколков, если бы не подоспевшая Мари. Она подхватила изящную безделицу прямо у пола. А бабушка, казалось, ничего не заметила.

Разум старушки, которой шёл восемьдесят восьмой год, никогда не вызывал сомнений в своей ясности, и это отличало ее от многочисленных ровесниц, уже пребывающих в столь преклонном возрасте в блаженном состоянии перехода к младенчеству.

Достижения медицины и эстетической косметологии в последние десятилетия способны были творить чудеса, но бабушка не пользовалась новинками для исправления неминуемых следов времени, она обходилась витаминами и приговаривала: «Сколько мне отмерено свыше – столько и проживу».

Мари очень любила леди Элен. Сейчас девушка с болью осознала: время неумолимо идет вперед, нет, оно уже бежит вприпрыжку и отсчитывает последние годы ее любимой бабушки.

После смерти сэра Коллинза прошла целая неделя. Дядя Майкл, сводный брат мамы, взял на себя организацию похорон и поминовения. Дедушку захоронили среди своих многочисленных предков в фамильном склепе в поместье Торнбери, в графстве Кент. Майкл, закоренелый оптимист и вечный философ, на этот раз с нескрываемым волнением покидал часовню после отпевания тела отца. Осознавая бренность всего сущего на Земле, с грустью понимая, что и сам когда-то пройдет тем же путем и навсегда присоединится к древнему роду.

Мари очень переживала за бабушку. Страшно представить, что чувствует женщина, потерявшая своего верного спутника, свою единственную любовь. Поведение Элен в последнее время вызывало опасения у Мари и удивляло ее. Казалось, старенькая дама намеренно не осознает происходящего. Она отказалась присутствовать на похоронах и осталась в лондонском доме, заявив, что желает запомнить мужа живым. Ей легче представить, что любимый не умер, а на время уехал и должен скоро вернуться? Как знать…

Она не пролила ни слезинки (или Мари не видела, как она горюет?), на ее лице не было заметно признаков страдания.

«Леди Элен Коллинз, как истинная аристократка, держится из последних сил, не может проявить слабости», – таков был вердикт родных. Мари с ним была согласна лишь отчасти.

Она знала бабушку лучше других, выросла на ее заботливых руках, поэтому чувствовала: горе старой женщины не имеет границ, но оно скрыто в ее душе от посторонних глаз. Скрыто намеренно.

Мари первой заметила перемену, произошедшую вчера с леди Элен.

Старушка вышла из состояния ступора и начала активно готовиться к отъезду в запланированное путешествие в Аквитанию, в любимый отель «Дю Пале». Захотела вновь «подышать океаном».

В годы молодости, а потом и в зрелости она и сэр Коллинз любили бродить по просторным, бесконечным, вылизанным прибоем пляжам и слушать вечный зов бескрайнего океана.

Давно запланированной поездке так и не суждено было состояться. Дедушка отошел во сне, когда до их отъезда оставалось всего несколько недель.

Мари оставила Элен за укладкой немногочисленных вещей и намеревалась забронировать второй билет на материк для себя. В последнем путешествии оставить бабулю нельзя.

Но билетом она займется позже – поменять имя пассажира не представляло труда, а сейчас есть более интересное и важное занятие. Мари не терпелось прочесть небольшую тетрадь с записями, что передала ей бабушка. Она задержала Мари на пороге, внимательно и требовательно заглянула в глаза, словно пыталась донести всю важность просьбы, и добавила дрогнувшим голосом:

– Мари, деточка, прочесть это необходимо сегодня, не откладывая… пожалуйста.

В этом заключалась вторая и главная странность, больше всего насторожившая Мари.

«С бабушкой случилась беда», – решила Мари. Перемена к лучшему, обрадовавшая девушку, уже не выглядит обнадеживающей. Элен перевозбуждена, неестественно бодра, взволнована по неизвестной пока причине. Вербальные признаки выдают крайнюю степень душевного напряжения. Состояние можно охарактеризовать как тревожно-мнительное, до навязчивого синдрома еще далеко, но патология может быстро прогрессировать. Черт побери, как она, врач, пропустила признаки старческого маразма?

И в продолжение сюрпризов – неожиданная и весьма странная просьба прочесть тетрадь именно сегодня. Сегодня? Почему?

Безусловно, она выполнит желание бабушки. Мари отложит поездку на семинар, который она проводит для студентов первого курса университетской клиники.

«Ничего страшного – сейчас свяжусь с Шерри, и она подменит. Главное – моя не устающая удивлять бабуля… Надо уговорить ее пройти обследование, пока не стало совсем поздно», – размышляла Мари, поднимаясь в свою комнату.

В руках она держала пожелтевшую от времени тетрадь, исписанную мелкой вязью – аккуратным бабушкиным почерком.

Удобно расположившись на широком диване, занимающем почти половину спальни, Мари осторожно раскрыла старый дневник. Опасаясь, что ветхие странички разлетятся во все стороны от сквозняка, прикрыла фрамугу. Пробежав глазами несколько строк, поняла: дневник начат в середине лета 2009-го года, пятьдесят четыре года тому назад. У девушки перехватило дыхание от волнения – сколько лет минуло! Бабушка сделала первые записи задолго до того, как Мари Коллинз появилась на свет.

Первое время было непривычно воспринимать написанные от руки строки – уже полвека как весь мир перешел на сохранение и использование информации на цифровых носителях. Редко кто читал старинные книги и тем более писал от руки. Удобно и привычно доверять свои мысли плате персонального компьютера, прекрасно справляющегося с ролью друга, компаньона, советчика, жилетки для утоления страданий и соавтора по созданию злобных пасквилей или блогов. Всего понемногу, каждому по потребностям. Однако Мари довольно быстро привыкла к витиеватому почерку бабушки и погрузилась в удивительную историю, не веря ни единому написанному слову.

Глава 1

Берегись цыган!

– Куда мне отсюда идти?

– А куда ты хочешь попасть?

– А мне все равно, только бы попасть куда-нибудь.

– Тогда все равно, куда идти. Куда-нибудь ты обязательно попадешь.

Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране Чудес»

Сегодня 20 июня 2009 года. Только что по пути на работу я встретила трехпалого человека, на обеих руках которого средние и безымянные пальцы срослись в безобразные клешни, обрубки с торчащими кусочками ногтей. Мужчина-краб был немолод, одет, как большинство торопящихся по делам москвичей, в светлую тенниску и джинсы. Я невольно подумала тогда: «Ему удалось с поразительным уродством прожить почти всю жизнь, будучи одним из бесчисленных звеньев искореженной генетической цепочки, возможно, даже встретить любимую женщину и создать семью, вырастить детей, лишенных злосчастной хромосомы… Чудны творения Твои… Порой боги скучают и изволят шутить…»

Пора начать… и вспомнить, восстановить по крупицам все детали невозможного происшествия, фантастической истории, что случилась со мной. Время остановилось памятным днем 20 мая 2009-го. Произошедшее на веки вечные сохранится в памяти, а пока же я хочу доверить бумаге детали и описать хронологию событий. Душевная боль и страдания вновь переполняют сердце, стоит воспоминаниям вернуться. Возможно, шаг за шагом я передам часть переживаний дневнику, оставлю боль на кончике пера, и мне станет немного легче. Надеюсь на это.

Пора начать.

20 Мая 2009 г.

Сегодня очередная годовщина моего расставания с Вадимом, последним любимым человеком, близким другом – именно таковым я его считала долгое время. Этот день ознаменовался головной болью с самого утра. Погода за окном намеревалась испортиться, и кровеносные сосуды в голове не замедлили об этом сообщить.

Итак, день не задался. Сегодня среда, но на работу я не пошла. Воспользовавшись плохим самочувствием, позвонила и отпросилась. Стоило подумать, что целый день будет теперь в моем полном распоряжении, как настроение начало улучшаться, головная боль утихла. Скорее от положительного настроя, чем от крепкого кофе и таблетки аспирина.

Да и погода постепенно налаживалась. Тучки, вызвавшие мигрень, разбежались, через них просматривались радостные клочки голубого неба и поблескивало солнышко.

Тогда и пришла ко мне идея прогуляться в Покровское-Стрешнево, к роднику с необыкновенно вкусной и живительной водой, известному на всю Москву. Заодно проветрить несчастную голову на свежем воздухе.

Кто знал, что неожиданное решение послужит прологом чрезвычайно странной истории?

«Сколько может умирать любовь? – думала я, идя по тропинке от родника в сопровождении местных жителей, обвешанных бутылками и флягами, заполненными родниковой водой. – Сколько ей отмерено? Сколько приходится на одну человеческую душу миллилитров слез, количества вздохов и стенаний, и когда мы можем точно утверждать, что любовь прошла и мы свободны? Каждому из нас отмерен свой срок, не более и не менее; путь индивидуального искупления – не дольше и не короче. Каждому – свое, «Jedem – das Seine» – слова, навеки запечатленные на воротах лагеря смерти. Застенки несчастной любви ничем не лучше.

Почему мы с упорством маньяка продолжаем истязать себя, мучить пустой надеждой на возвращение сладостных мгновений, почему не позволяем себе выйти на свободу, согреться под лучами солнца и воскликнуть: «О жизнь! Ты прекрасна и удивительна!»

И мир не сошелся клином вокруг одного-единственного человека, он не является центром вселенной!»

Четыре года назад ночь на 21 мая изменила мою жизнь абсолютно. Это была самая длинная и самая грустная ночь в моей жизни, когда я по собственной глупости и безответственности потеряла близких людей.

Это была классическая сцена из пошлейшего анекдота: «Приходит домой муж/жена, а там…» Это сейчас, спустя время, она способна вызывать у меня саркастическую усмешку. Тогда же мир перевернулся с ног на голову и потерял краски. С того момента я поняла: никогда не говори «никогда».

Я никогда не буду любить женатого мужчину. Я никогда не полюблю мужа подруги, это как минимум подло, по меньшей мере – безнадежно!

Но разве я Господь Бог?

И все было решено в тот же миг, когда судьба решила посмеяться и познакомила меня с Вадимом. Уже после первой встречи, после мимолетного погружения в глаза медового цвета, односекундного, одномоментного, я подписала себе смертный приговор. Он был приведен в исполнение по всем законам классического адюльтера. После той страшной ночи – аутодафе, – не стесняясь показать слезы ложного раскаяния, Вадим навсегда исчез из моей жизни. И за четыре года ни разу мне не встретился. Даже случайно, хотя наши дома продолжали стоять по соседству. Чудеса, да и только!

Мне казалось, что после 21 мая 2005 года мы начали жить в параллельных, непересекаемых мирах и поэтому не могли видеть друг друга. Только сейчас я понимаю, что судьба оберегала меня, а тогда я проклинала ее, обвиняя в несправедливости и суровости наказания. Но все проходит…

Четыре года агонии по ниспадающей кривой, с каждым годом реже приступы, ниже уровень боли. Скоро, скоро успокоение. Уже забрезжил свет в конце туннеля, уже полуоткрыта дверь клетки, уже заказан билет в новую жизнь. Больной уверенно идет на поправку и покорно благодарит Всевышнего за урок и наказание. И обещает больше никогда (ой, Господи, прости, сорвалось!) не хулиганить. Только – не делайте мне больно!

О чем я еще думала, идя по дорожке и попивая прохладную родниковую воду?

О том, что полностью искупила свою вину, что долго страдала. Не собираясь разбивать чужую семью, по иронии судьбы уничтожила собственную и оставила дочку без отца.

Андрей не выдержал двойного предательства со стороны жены и лучшего друга, ушел и ныне пытается построить новую ячейку общества. Я далека от того, чтобы отслеживать его попытки, пожелала удачи и постаралась более не беспокоить.

Я думала тогда, что начинаю чувствовать себя свободной и срок заключения подходит к логическому завершению. Билет в новую жизнь лежал у меня в кармане и вселял надежду на то, что со временем все наладится. Надо в это верить!

И еще я помню, что от всей души, измученной раскаянием, иссушенной слезами, истерзанной сомнениями, но потихоньку оживающей, пробуждающейся к новой жизни, попросила у судьбы еще один последний шанс!

МОЙ!

Именно так прозвучало мысленное пожелание, как вдруг…

– Тетя, красивая, подожди, дай на шоколадку! – послышался тоненький детский голосок. Меня потянули за край футболки.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась и увидела стоящего за спиной маленького чумазого цыганенка. Паренек, одетый в красную ветровку – огромную, на вырост, – вцепился в меня намертво. Мало того, к нам приближалась полная молодая женщина в развевающихся, словно крылья мотылька, юбках.

– Господи, только не это! Только цыган не хватало на мою больную голову! – ужаснулась я и, оторвав от себя маленькие наглые пальцы, приготовилась быстрее удалиться, но… не тут-то было.

Мальчик перехватил руку, вновь вцепился в футболку и потянул к себе.

– Девушка-красавица! Подожди, моя хорошая! Богом клянусь – ничего дурного не скажу, правду открою! Денег не попрошу! Давно за тобой идем, важное сказать что-то есть, – затараторила подоспевшая цыганка.

Я знала: надо бежать куда глаза глядят. В любом случае, что бы она мне ни обещала, голову задурит и оставит без гроша в кармане!

Пока я размышляла, подоспел любопытный чертик и зашептал на ухо: «Почему бы не рискнуть? Хотя бы один раз… Попробуй! Возможно, на тебя ее гипноз и не подействует, главное, помни о трех «да» и трижды не согласись. Все просто…»

Проходившие мимо молодые люди остановились, спрашивая, нужна ли мне помощь, но я отрицательно мотнула головой и улыбнулась: «Все нормально, я контролирую ситуацию».

Ага, контролирую… Слово еще такое придумала…

– Послушай, вижу, боишься меня. Напрасно. Зла не принесу, только правду скажу.

Вот тебе первая правда – обидел тебя один человек, сильно обидел, душу и сердце твое на клочки порвал и в землю втоптал. Хотя давно это было, но ты до сих пор болеешь… Да?

Я предусмотрительно молчала, а гитана дерзко сверлила меня глазами.

«Ну… Это утверждение с большим полем допуска. Почти каждая из нас когда-то пострадала, была предана и пережила потерю любимого человека», – думала я. Первое «да» не сработало.

Цыганка улыбнулась и прищурила карие очи – налитые солнцем вишни.

– Только ты не думай о нем, девушка, забудь! Я знаю и ты знай: не будет Вадиму счастья ни сейчас, ни потом. Да?

Мне стало не по себе.

– Да… А откуда…?

– Что, золотая моя? Откуда имя знаю? Да оно у тебя на лбу червонными буквами написано, – и звонко рассмеялась.

Мне было не до смеха.

– И вот что скажу тебе: скоро совсем его забудешь. Ждет тебя дорога дальняя и дюже путаная.

– Дорога куда?

– А дорога та домой ведет…

– Почему дальняя? Мне до дома минут двадцать, от силы тридцать пешком.

– Это ты так думаешь, золотая! Тридцать минут – что десять часов, что сто дней – все одно.

Я перестала понимать, о чем речь, и хотела уже уйти, но женщина, нахмурившись, взяла меня за руку и погрузилась в чтение линий.

– Подожди, красавица… Бог – трижды отец, пресвятая мать… Тьфу-тьфу-тьфу…

Цыганка, вытерев губы, начала бормотать себе под нос на непонятном гортанном наречии. Несколько раз она поднимала на меня удивленные глаза и вновь принималась водить пальцами, унизанными бесчисленными дешевыми перстнями, по линиям ладони.

Странное ощущение мелькнуло в голове. Будто я сижу в кабинете врача и жду оглашения важного диагноза. Если не считать, что происходящее является абсолютным бредом.

– Да, золотая, не зря Ромик за тобой побежал. Есть у меня правда, и не одна. Целых три правды, и каждая твоя, только какую выберешь?

Первая: говоришь, тридцать минут до дома – так поворачивай назад, иди не сворачивая, не оглядываясь, только в конце останешься ни с чем, одна, в холодном пустом доме. Да?

– Ну, допустим…

– Вторая – десять часов – вернешься домой, но жизнь пройдет не твоя, чужая, спокойно и скучно, голодной не будешь, замуж снова выйдешь, да только сердце твое все равно здесь со мной на тропе останется, потому что будет еще и…

Третья правда… Пока даже мне до конца неведомая, но дорога к ней долгая, ох, долгая. И путаная. Красивая и опасная тропа поведет тебя к ней, вижу на ней цветы белые и болезнь, твою ли – не ведаю. Вижу любовь благородного человека и возможную смерть… его ли? Нет, закрыт он от беды. И не твою – это точно. Вижу Змея-демона, поднявшегося из преисподней, хлопоты его злые вижу как на ладони. Домой Кольцо направит, но зло за ним, как ниточка за иголочкой, потянется… Через портрет в Дом попадешь. И навсегда там останешься, счастливой. Но только – когда Лев превратится в робкого Агнца, а Змей укусит себя за хвост и сожрет. Все… Ничего более не скажу…

Цыганка отпустила мою вспотевшую от волнения руку. Взглянула исподлобья.

– Что выберешь, Елена? Да не бойся ты меня! Если я чужое имя прочла, неужели твое не узнала бы? Так каким путем домой пойдем? Последним? Да? – повторила она свой странный вопрос, зацепившись взглядом.

От неожиданности мои мысли разбежались подобно разноцветным стеклянным шарикам, собрать их воедино, казалось, нереально.

Так-так-так…

Главное, придерживаться логичной составляющей происходящего. Только где она?

Я вздохнула, пытаясь сосредоточиться, и ответила:

– Да. Хотя я вас совершенно не поняла… извините. Скажу одно: я очень хочу быть счастливой!

«Что я несу? Кто она мне? Какое ей дело до моих „хочу“?» Цыганка отступила на шаг, придирчиво смерила меня взглядом, словно снимала мерку для пошива. Она казалась чересчур серьезной для столь комичной ситуации.

– Вот и ладненько, моя хорошая. Вот и правильно. Ты заслуживаешь счастья, только когда в руки солнце упадет, не обожгись, не вырони родимое! А пока поблагодари меня за слова добрые, позолоти ручку, да и Ромику на конфеты дать не забудь. Он тебя приметил!

Я незамедлительно достала из сумки кошелек и, вытащив из него все наличные деньги – около пяти тысяч рублей бумажками и мелочью, – отдала улыбающейся шарлатанке. Как само собой разумеющееся.

– Это все, что у меня есть, возьмите себе и ребенку… и спасибо вам.

– Бог спасет, девушка. На все воля Божья, хорошая моя, положись на него и иди вперед, иди вперед… Иди, милая. Иди куда шла…

Цыганке удалось меня заворожить. Я послушно отвернулась от нее и бодрым шагом направилась по дорожке, ведущей вглубь парка. И лишь несколько мгновений спустя оглянулась назад. Нет, гитана не исчезла, не растворилась в воздухе, она стояла на том самом месте, держа чумазого ребенка за руку, и почему-то грустно смотрела мне вслед.

С глаз словно пелена упала.

«Дура набитая! Попалась на удочку. Осталась без денег. Хотя… было весело и… удивительно. Откуда она узнала мое имя и имя Вадима? И сколько раз я произнесла «Да»? Но как понять ее слова – «сто дней до дома»? «Лев укусит Агнца», «Змея съест свой хвост…» «Все наоборот – Лев превратится в ягненка…» полная чушь… Бред какой-то…»

Глава 2

Провал в Кроличью Нору

Меня обгоняли смеющиеся дети, катающиеся на роликовых коньках, мамочки с колясками и даже пенсионеры, гуляющие по парку под ручку. Я шла медленно, полностью погрузившись в свои мысли. Это был обычный и многократно хоженый маршрут.

«Немного проветрюсь, а на обратном пути куплю у метро диск с мелодрамой и устрою себе вечерний просмотр. Стоп! Ты забыла, что осталась без копейки?»

Несмотря на пустой кошелёк, настроение мое не ухудшилось. Нет денег, так нет – какая теперь разница. Чудной день…

Постепенно я углубилась в тенистые аллеи парка.

Как все началось – точно уже не помню. Мое подсознание принялось отчаянно сигналить: что-то не так, что-то меняется. Родилась тревога. Оглядевшись, я заметила, что иду по дорожке совсем одна – ни велосипедистов, ни катающихся на роликах детей, ни молодых мам, ни одной человеческой души. Страх, леденящий ужас: я осталась одна на Земле, все умерли, исчезли, – сковал меня. Сердце отчаянно забилось. Но продлилось это странное чувство недолго, всего несколько мгновений. Я услышала детский смех с ближайшей игровой площадки и облегченно вздохнула. Тем не менее ощущение тревоги не отпускало. Добавился запах, сладкий, дурманящий. Нотки свежего весеннего аромата белых цветов перебивал тягуче-приторный дух курящихся благовоний, восточных специй. Странная смесь ванили, имбиря, корицы, и вдруг внезапно вкравшийся запах разогретой солнцем скошенной травы. Чувства обострились, невыносимый аромат путал мысли. Появился неприятный нарастающий звон в ушах, тонкий, подобный скрежету металла по стеклу, пронизывающий до костей, вызывающий невольную омерзительную дрожь. Я почувствовала каждую клеточку собственной кожи. Она, подобно губке, начала жадно впитывать в себя струящийся странный запах. В одно мгновение воздух вокруг сгустился, окружив меня непроницаемым душистым панцирем, в глазах разом потемнело, и на секунду-другую я потеряла связь с реальностью.

Пришла в себя уже сидя на земле, вся мокрая от липкого холодного пота. Я дрожала как осиновый лист и была испугана до полусмерти.

Первая мысль – был ли кто невольным свидетелем моего падения? – заставила оглядеться.

Никого.

«Не надо было слушать гадалку, ее чары опасны для здоровья».

Постепенно восстановилось дыхание, утихла дрожь, и я с трудом встала на ноги. Голова кружилась, подташнивало. Что же случилось?

Я вновь посмотрела по сторонам. Странно. Ни одной человеческой души.

Осознание того, что вокруг все изменилось, приобрело невиданные размеры и обрушилось со всей мощью новой обретенной реальности.

Мир восприятия стал другим. Зрение подтверждало, что я одна, обоняние сходило с ума от незнакомых запахов, и лишь осязание не давало мне потерять контроль и удариться в панику. Какое-то время я еще сжимала пластиковую бутылку с прохладной родниковой водой. Но нарастающая паника лишила меня сил, рука невольно разжалась, бутылка с глухим звуком упала на землю и медленно откатилась в сторону. Я проводила ее взглядом.

Куда-то исчезла асфальтовая дорога. Я стояла на широкой лесной просеке. По земле шел петляющий след от колес, довольно узкий и глубокий, испещренный серповидными вмятинами копыт.

Странно…

Не знала, что в Покровке занимаются выездкой.

Парк уже не тот. Вокруг меня красовались янтарные сосны, окруженные островками разлапистого папоротника. Сквозь их величественные, устремленные ввысь стволы пробивался теплый солнечный свет. Куда девались липы и ясени? И откуда идет дурманящий сладкий запах? Оглядевшись, увидела недалеко от дороги, в низине, неизвестный кустарник, сплошь усыпанный пышными белыми гроздьями. Любопытство возобладало, я осторожно спустилась с насыпи. Боярышник. Нагнула роскошную гроздь, чтобы вдохнуть аромат… И вдруг послышался стук копыт.

Всадники?

Двое облаченных в старомодные сюртуки мужчин показались из-за поворота лесной дороги и быстро приближались.

Я поспешила укрыться за колючим кустом, чувствуя, как вновь надвигается паника и полное непонимание происходящего. Продолжала цепляться за соломинку, полагая, что задумалась, свернула на нехоженую тропу и попала в сосновый лес. Но память и логика подсказывали: не было протяженной сосновой посадки в Покровском-Стрешнево!

И все равно упрямый разум пытался спастись и подкидывал новые идеи и подходящие объяснения.

Всадники могут быть ряжеными. Обычными актерами! Точно! Рядом снимают кино? Я с надеждой поискала глазами оператора со съемочной группой. Увы…

Никого кроме меня и быстро приближающихся людей в странной одежде не было и не могло быть в тот день, 20 мая 2009 года.

Глубоко в душе я осознавала: произошло нечто ужасное, я безвозвратно пропала. Мне было легче считать происходящее сном или галлюцинацией. Поэтому, притаившись за кустом, пытаясь от страха сжаться в точку, исчезнуть, раствориться в воздухе, я изо всех сил зажмурилась и приказала себе проснуться. В голове зазвенело, но ничего не изменилось – «сон» продолжался. Я сидела, скукожившись от страха и с глупой надеждой, что меня никто не увидит и не найдет.

Всадники остановились на дороге как раз напротив куста боярышника. Один из них спешился и осторожно взял в руки лежащую в пыли пластиковую бутылку с водой. Как я ругала себя в этот момент! Но слабая надежда, что мое убежище не будет раскрыто, все еще жила. Я не поднимала головы, боясь смотреть в их сторону, и продолжала мысленно твердить: «Меня не видят, меня никто не видит, сейчас они исчезнут, и все будет хорошо. Я проснусь в своей кроватке».

И тут я услышала:

– Мисс, можно к вам обратиться?

На идеальном английском.

Я онемела.

«Мало того, что ряженые, еще и туристы… Сплю… Точно сплю».

– Мисс, спрятавшаяся за кустом, я обращаюсь к вам…

Мое убежище раскрыто. Прочь, паника!

Смирившись с неизбежным конфузом, выпрямилась. Делать нечего… Сидеть, сгорбившись, подобно гоблину, глупо. Но меня не покидала уверенность, что все происходящее – сон. Другого объяснения не находилось. Порой случались так называемые многослойные сны, глубокие, долгие и похожие на плотный кокон из различных дополняющих друг друга видений. Вырваться из подобной иллюзии подчас очень сложно, разрушить ее может проявление очень сильной эмоции, такой как страх, удивление или радость. Странно, что удивление и страх пока не позволили мне проснуться. Видимо, сон был действительно крепким, и мало того – он мне явно не принадлежал, я играла в нем придуманную роль, как марионетка. Кто же был кукловодом, дергающим за ниточки?

– Мисс, это ваша фляга с водой? – продолжал допрос один из всадников.

Ничего не оставалось, как выйти из зарослей и подняться на дорогу.

Молодой человек в запылившемся сюртуке болотного цвета, с взъерошенными от ветра рыжими волосами удивленно смотрел на меня. Второй всадник, оставшийся верхом, также с нескрываемым интересом наблюдал за происходящим. Приятный на вид мужчина в синем камзоле, лет тридцати пяти, с растрепанными темными волосами и с довольно надменным лицом. Лошадь под ним, разгоряченная быстрой ездой, гарцевала, рвалась из узды, и он похлопывал ее по шее, успокаивая.

«Странный сон, – подумала я. – Необыкновенно ясный, наполненный звуками и запахами. Обычно это свойственно созданным, а не навязанным снам. Почему же я не могу взять нить видения в свои руки, почему не получается исчезнуть с этого места, когда это так необходимо?»

Рыжеволосый конопатый незнакомец продолжил разговор, не сводя с меня круглых от изумления глаз:

– Мисс, с вами произошла беда? Ваше платье… простите… Я не знала что сказать. Если он мне снится – зачем реагировать?

– Разрешите представиться: Эдуард Мосснер. С кем я имею честь разговаривать?

Я мысленно предприняла еще одну попытку сдвинуть ситуацию, взять ее под контроль, которая часто выручала меня в сновидениях. Все напрасно. Молчание становилось подозрительным.

– Елена… – неуверенно ответила я и испугалась собственного голоса. От волнения перехватило дыхание.

– Мисс Элен? Это полное ваше имя? – удивленно вскинув бровь, спросил мужчина, назвавшийся Эдуардом Мосснером.

Не дождавшись пояснений, симпатичный господин продолжал:

– Мисс Элен, позвольте узнать, а как вы попали во владения моего друга, сэра Фитцджеральда Коллинза? – рыжеволосый обернулся к своему попутчику и улыбнулся. Я быстро взглянула на всадника, так и не сменившего холодное и высокомерное выражение лица.

«Какие, к черту, владения? Я совершила большую оплошность, очутившись на чужой земле без приглашения, чем и разозлила неприветливого хозяина?»

– Извините, я… не могу сказать, как очутилась в ваших… землях, – мой голос становился все неувереннее. – Пожалуйста, скажите мне, где я нахожусь?

«Когда я очнусь? Черт подери! Почему я отвечаю им на английском? Это же сон…»

Рыжеволосый недоверчиво оглядел меня с головы до ног и хитро прищурился:

– С утра это было графство Кент, поместье Торнбери, мисс. Я слышу очень странное произношение, и позвольте спросить – ваше платье… Оно где-то осталось? Мисс купались в местном пруду, а потом заблудились? Вы гостья соседей – мистера Фитцджеральда, господ Вильямс? Они, полагаю, с ума сходят от волнения, разыскивая вас?

Я слушала его бесконечные вопросы молча. И чем дольше он говорил, тем менее происходящее напоминало иллюзию. Все предметы вокруг – лес, кустарники, дорога, мои собеседники – под пристальным взглядом не меняли первоначальной формы, как обычно бывает свойственно пригрезившимся образам. Они выглядели настоящими, абсолютно реальными. Осязаемыми. Нарушился главный закон сна – герои назвали свои имена без настоятельной просьбы. Первыми!

Я поняла, что сил моих хватит только на один, подчиняющийся странной логике, вопрос и постаралась быстрее задать его:

– Скажите, какой сейчас год?

Мой любопытный собеседник осекся и с минуту разглядывал меня, словно умалишенную.

– Мисс, извините, что напоминаю очевидное. Ныне идет 1810-ый год от Рождества Христова… Вы запамятовали?

Эти слова прозвучали подобно пушечному выстрелу. Разум-бедняга отказался служить и подкидывать логичные варианты объяснения происходящего. Новоявленная реальность взорвалась перед глазами и рассыпалась на мельчайшие кусочки; я медленно опустилась на землю, потеряв сознание…

Глава 3

Выпить чаю с Мартовскм Зайцем? Легко…

Мелькание света перед глазами вырвало из забытья. Солнечный зайчик бессовестно скакал по лицу. После пробуждения есть обычно несколько драгоценных мгновений абсолютного покоя, расслабленности и неги. Лежа в мягкой постели, я думала: «Какой интересный сон, что бы он означал? Провал в прошлое… Надо поискать в сети». Я машинально следила за ушастым проказником, прыгающим по развевающимся на ветру тонким занавескам из органзы.

«В моей спальне жалюзи!»

Лавина воспоминаний навалилась мгновенно, вызвала невольный крик. Я резко поднялась в кровати и зажала рот рукой, испугавшись, что кто-нибудь услышит безумный вопль. Что происходит? Значит, все правда? Все увиденное не было галлюцинацией?

Огляделась по сторонам. В небольшой комнате, наполненной свежим утренним воздухом и солнцем, я находилась абсолютно одна. Огромная кровать, на которой я сидела, возвышалась над полом, к ней вело несколько застеленных ковровым покрытием ступенек. Над головой колыхался балдахин из тонкого атласа, расшитый золотом и украшенный по бокам свисающими к подножию кровати витыми жгутами с шелковыми кистями. На прикроватном диванчике лежала аккуратно сложенная знакомая одежда: джинсовые капри и футболка. Я невольно перевела взгляд на свое тело.

«Меня переодели, но кто? Кружевная сорочка из тончайшего сатина… Я ничего не помню! Что со мной случилось там… в парке? Цыганский гипноз? Теперь я точно знаю, что он существует. Проверено! Где я, черт поде…»

В этот момент послышался скрип открывающейся двери, и белобрысый ангелок в ореоле косичек-крендельков заглянул в комнату.

Мое невольное обращение к врагу рода человеческого повисло в воздухе.

Девочка лет пяти осторожно, на цыпочках, сделала несколько шагов внутрь, замерла, разглядывая притаившуюся на кровати незнакомку, потом озорно хихикнула и, подхватив подол батистового платьица, вприпрыжку убежала. В коридоре послышался топот маленьких ножек и тоненький радостный голосок:

– Мами, мами!!

«О Господи… Продолжение следует… Сон во сне!..»

Я подождала пару мгновений и решилась спуститься с кровати.

Не успела я переодеться в привычную одежду, как раздался осторожный стук в дверь. В проеме появилось розовощекое лицо молодой женщины в кружевном чепце. По всей видимости, это и была «мами».

Женщина, не скрывая волнения, теребя короткими пухленькими пальчиками кипельно-белый передник, повязанный поверх широкой юбки из муслина, приблизилась ко мне. Низко поклонилась.

– Как чувствует себя мисс? Моя дочка подглядела, что вы проснулись. Хорошо ли спалось? Могу ли я услышать ваше имя? – она осмелилась взглянуть на меня, потом густо покраснела и перевела взгляд.

– Елена, – прозвучал мой неуверенный ответ.

«Интересно, что именно в моем внешнем виде вызывает такое смущение?»

– Позвольте представиться: Розалинда Бартон, я служу в доме сэра Фитцджеральда с позапрошлой зимы. Надеюсь, вы хорошо выспались, мисс Элен? – на этот раз толстушка широко улыбнулась. На ее румяных щечках появились аппетитные ямочки.

Я молча кивнула в ответ.

Ощущение, что я продолжаю существовать в нереальном мире, меня не покидало…

Молодая женщина, разгладив несуществующие складки на фартуке, продолжала:

– Добро пожаловать в Торнбери, мисс Элен. Вчера, по возвращении сэра Коллинза и милейшего Эдуарда, мы были жутко напуганы вашим состоянием. Мы безуспешно старались привести мисс в чувство, но сознание не возвращалось. И тогда доктор Лукас решил вас не беспокоить и дать хорошенько выспаться. Как вижу – он был прав, наш любезный доктор, мисс взаправду лучше выглядит, не такая бледная, как вчера… Вчера же она поистине как новопреставленная гляделась, ой, прости меня Матерь Божья, – Розалинда быстро перекрестилась, взглянув на притолоку, ища там святой образ.

«Вот болтушка!»

Я еле-еле понимала ее диалект, но общий смысл сказанного был ясен.

Сон продолжается. Сон во сне, со лжепробуждением и наслоением новой реальности.

– Мисс Элен. Я должна срочно сообщить доктору, что вы пришли в себя. Он настоятельно просил сразу поставить его в известность. Простите, оставлю вас ненадолго!

С неожиданно изящным для полного тела реверансом Розалинда покинула комнату. В воздухе повис удивительный, волшебный аромат свежеиспеченного хлеба, коричных и маковых булочек, моментально напомнивший мне, что со вчерашнего дня в моем желудке не было ни крошки.

«А если все происходящее не иллюзия или галлюцинация? Слишком уж детальны ощущения».

Я почувствовала, как мои волосы на голове зашевелились, а в желудке образовался мерзкий ледяной ком.

«Нет, этого просто не может быть!»

Странное чувство фатальной обреченности заскребло в душе.

«Может! В следующий раз не протягивай руку гадалкам и не искушай судьбу выбором пути!»

Я во всех подробностях помнила вчерашние встречи – сначала со словоохотливой цыганкой, потом с Эдуардом Мосснером и его другом – как оказалось, хозяином этого дома, – и ту невероятную информацию, что они мне сообщили. Итак, что случилось со мной вчера во время прогулки по парку на севере Москвы? Я вернулась домой, заснула и до сих пор наслаждаюсь иллюзией? Если это не сон? НЕ СОН!!! Мне пришлось столкнуться с феноменом искривления времени, с Кроличьей Норой? Ну да… Прощай, Алиса! Я сошла с ума.

Если полагать, что слова Эдуарда соответствуют истине и сейчас май 1810 года, то я оказалась в совершенно чуждом для меня месте и эпохе.

Дочка!

Острая боль скрутила тело в клубок.

Я не могу вот так потерять ребенка! Она совсем маленькая и такая ранимая! Да и характер ее последнее время менялся не в лучшую сторону. Мы часто спорили и даже ругались, но я списывала это на наступивший подростковый период, когда птенчики начинают оперяться и пытаются самостоятельно вылететь из гнезда, не научившись элементарным правилам безопасности. Конечно же, не лучшим образом на Юле сказалось отсутствие отца – вот уже четыре года как мы разошлись с Андреем, и он практически не общался с девочкой, списывая на нее все грехи матери.

Она вчера пришла из школы, до вечера вряд ли волновалась, а потом наверняка стала безуспешно разыскивать меня по телефону, уже позвонила бабушке… А у мамы такое слабое сердце!

Я сдавила виски, пытаясь остановить в голове чудовищный круговорот. Сон или явь? Сон или явь?

Стоило представить, как разворачивались события, и волосы уже шевелились от ужаса. Как мама переживет мою потерю? Мысли метались от дочки к маме, и я не знала, как подавить растущее отчаянье. Что они сейчас делают? Сообщили ли уже в милицию? Но вряд ли меня начали искать, милиция будет ждать трех контрольных дней и только тогда нехотя попытается собрать факты. А фактов никаких нет, нет следов, я просто растворилась, исчезла с лица земли.

Но несмотря ни на что существовала маленькая надежда: если угораздило попасть в прошлое, значит, где-то был проход, и, возможно, он еще существует – скорее всего, на той лесной дороге, около цветущего куста боярышника. Что если мне незаметно покинуть дом и попытаться найти это место? Если я пропала вчера, то идут только первые сутки и наши доблестные органы еще не начали меня искать, но родные, безусловно, уже сошли с ума от беспокойства. Идиотские мысли, не правда ли?

Я машинально бросилась к своей сумке, лежащей на прикроватном диване, и достала мобильный телефон, чтобы… Да-да, меня настигла абсолютно безумная затея: проверить количество пропущенных звонков. Удивительно – аккумулятор еще держался. Экран осветился, и я увидела знакомую заставку и истинное время моей жизни: 12:45, 21 мая 2009 года. Последняя тоненькая ниточка, связывающая меня с прошлой жизнью, оборвется в тот самый момент, когда сядет батарея. То есть уже к вечеру. Я захотела в последний раз посмотреть сохраненные на телефоне фотографии дочери, но не решилась. Это было бы слишком больно, а сейчас надо держаться и из последних сил противостоять надвигающемуся отчаянью и безумию.

«Я должна найти дорогу назад. Эта мысль поможет мне не сойти с ума».

И в этот момент, подобно вспышке молнии, в голове прозвучали пророческие слова гадалки: «Долгая дорога домой, долгая и путаная… Болезнь, цветы… Любовь и смерть… Портрет. Кольцо… Демон…».

– Позвольте, мисс? – в хаос мыслей вкрался тихий голос. В проеме распахнутой двери стоял холеный, плотный телом мужчина лет шестидесяти. Невысокий, лысоватый, широкоплечий, походящий на плотно упакованный конверт. Круглый живот обтягивал атласный, застегнутый доверху блестящий бордовый сюртук, под короткой шеей красовалась «почтовая марка» – шарф-жабо.

Я, не скрывая удивления, разглядывала незнакомца. Короткие смешные штанишки заканчивались на крепких икрах атласными бантами. Ноги колесом, обутые в сверкающие глянцевые ботинки с задранными мысами и громоздкими пряжками, вызывали странный диссонанс. Цирковой конферансье в роли почтовой бандероли? Как бы не так. Образ весельчака-клоуна разрушался внимательным, пронизывающим взглядом из-под круглых очков. Ледяным и настороженным. Взглядом любопытного зверя.

– Позвольте представиться: доктор Лукас Фишерли, семейный врач господ Коллинз, к вашим услугам, мисс.

– Елена…

– Прекрасно, мисс Элен, а ваше полное имя? – доктор склонился к руке для поцелуя. Острые глазки исподлобья внимательно изучали меня.

– Меня зовут… Елена Соколова, я… из… России, – ответила и смутилась, стоило взглянуть на удивленно взлетевшие брови-домики и съехавшие вниз по переносице очки.

«При чем здесь Россия? Скажи еще, из Северного округа Москвы».

Я судорожно пыталась выбрать линию поведения, но безуспешно. Мысли рассыпались подобно разноцветной мозаике в калейдоскопе. Ни одна приходящая на ум идея не имела под собой реальной основы и безжалостно отвергалась.

– О, мисс Соколофф из России, но это так далеко от нас! Как же вы оказались во владении сэра Фитцджеральда? Вы были, вероятно, приглашены нашими соседями, господами Вильямс, на именины малышки Кетти и случайно заблудились в их парке? Не так ли?

Хорошую идею подкинул мне доктор, но вряд ли я ею воспользуюсь. Слова легко проверить, ложь вскроется, что сделает мое шаткое положение и вовсе отчаянным. Но тем не менее надо что-то срочно придумать…

«Амнезия… Конечно! Тут помню – тут не помню. Эврика!»

– Сэр Лукас, я не могу ответить на ваш вопрос, извините. Не имею понятия, как оказалась на земле вашего хозяина, память изменила мне по неизвестной причине, – я замолчала, робко опустив глаза. Терять мне было нечего.

Доктор поправил окончательно сползшие на нос очки и вздохнул:

– Ничего, бедное дитя, такое случается от пережитого волнения, надеюсь, вы почувствуете себя лучше в тиши Торнбери. Память постепенно вернется, и мы сможем сообщить родственникам или знакомым, если таковые имеются, о вашем местонахождении. А пока, если не возражаете, я осмелюсь просить осмотреть вас с медицинской точки зрения.

«Чрезмерно любезен, приторно услужлив. Этикет заставляет его быть настолько почтительным? Поверил ли он мне?»

– Да, конечно, доктор, я не возражаю.

Удивительно, но манипуляции врача совсем не отличались от движений современного терапевта. Он мягко помял мне живот, постучал по нему, через специальную трубочку послушал легкие, заставил показать язык, широко открыть глаза и вращать ими вслед за его указательным пальцем.

Я не смогла сдержать улыбки.

Господин Лукас внимательно разглядывал волосы, ногти, кожные покровы и в особенности левое колено. Да, мое левое колено никак не давало доктору покоя.

– Н-да… Непонятно. Непонятно, но если допустить, то в принципе… почему бы нет… – разобрала я его невнятное бормотание.

Что особенного привлекло его внимание? Три маленьких шрама в виде крестов, оставшиеся после удаления мениска? Он мял их, растягивал под ними кожу, фыркал, двигал коленную чашечку, что вызывало неприятные и болезненные ощущения, и я уже решила было протестовать, как доктор сам оставил ногу в покое. Смутился, протер вспотевшую лысину кружевным платком.

С тревогой ожидала я закономерного вопроса:

«Что могут означать на колене молодой женщины три симметрично расположенных шва? На обычную травму они не походят».

Я встала перед тяжелым выбором: начать говорить правду, не имея никаких доказательств, или попытаться быстро придумать логичное объяснение.

Какое, черт подери? Доктор, думайте, что заблагорассудится! Вы все равно мне… снитесь… Меня и вас нет.

К моему великому изумлению, доктор Лукас ничего не стал спрашивать. Продолжал бубнить под нос лишь ему одному понятные латинские термины, делал записи в принесенную тетрадь. Писал довольно долго и ни разу не поднял на меня глаз, что казалось странным. И потом, продолжая хранить таинственное молчание, извинившись за доставленное беспокойство и поблагодарив меня за доверие, с чрезмерно низким поклоном – да, именно так – покинул комнату, оставив за нелегкими размышлениями.

Оставшись одна в комнате, я пребывала в замешательстве. Чего теперь ожидать? Какую страшную тайну открыло ему бедное колено? Мало ли где и при каких обстоятельствах могли появиться маленькие шрамы? Возможно, что-то еще смутило доктора?

Мои досужие рассуждения кажутся сейчас нелепыми. Но тогда, пребывая в неуверенности, не понимая, по какую сторону реальности нахожусь, я спасалась от безумия, пытаясь мыслить рационально настолько, насколько позволяла сложившаяся ситуация.

Покрутилась перед зеркалом – ничего особенного. Повезло, не успела сделать на спине татуировку, по наитию отложив эту экзекуцию на более холодное время года. Можно представить, какое впечатление этот рисунок произвел бы на благочестивого доктора… Что же не так? Его удивили мои ногти, покрытые перламутром? Дамы этого времени ничего не слышали о лаке? Или же им пользовались лишь женщины определенных занятий?

«Почему я не заговорила с ним по-русски? Сама включилась в навязанную кем-то игру и самозабвенно исполняю странную роль… Если бы он ответил, то это и стало бы доказательством сна…»

Я поморщилась, прогоняя запоздавшую мысль.

Остается ждать будущих событий и принимать решения по мере развития ситуации.

Надо отдать должное моему упертому характеру и стремлению к вечной борьбе с обреченностью. Пришло время вылезти из укрытия и осмотреться, а не безвольно плыть по течению. Пришло время бежать!

На стуле лежало приготовленное Розалиндой платье, но я с немым протестом вновь облачилась в капри и футболку. Подойдя к двери, осторожно ее открыла и, удостоверившись, что в коридоре никого нет, выскользнула из комнаты. Огляделась.

По периметру всего этажа тянулся балкон с высокой балюстрадой. Я подошла к перилам. Аналогичная балюстрада опоясывала верхний этаж огромного дома. На втором, где я сейчас находилась, балкон с торца заканчивался широкой парадной лестницей, торжественно спускающейся в полутемный холл. Я взглянула наверх и изумленно вскрикнула. Венчающий свод был сказочно красив, великолепен! Яркие фрески, словно вышедшие из-под руки Микеланджело, изображали библейские сюжеты, эпизоды сотворения мира, хороводы ликующих ангелов. Вдоволь налюбовавшись живописным шедевром и стараясь не шуметь, я направилась к лестнице в холл. По обеим ее сторонам застыли призраками статуи римских богов и античных героев.

Огромный особняк казался пустым. Не было видно ни одной человеческой души, не слышно ничьих голосов. Возможно, слуги находятся в предназначенных им помещениях и не имеют права без надобности выходить в парадные залы. Логично.

Я сбежала вниз по лестнице в погруженный в полутьму холл и вновь огляделась. Сейчас прямо передо мной находился главный вход, украшенный высокими, вырезанными из темного дерева массивными дверьми. С противоположной стороны от него влево и вправо отходили два крыла. Первое при ближайшем рассмотрении оказалось оранжереей, второе заинтересовало меня куда больше – там располагалась картинная галерея. Я решилась на миг заглянуть туда, как вдруг услышала тихие голоса, раздающиеся из-за двери комнаты, находящейся по соседству с зимним садом.

– Сэр Фитцджеральд, я не вправе судить объективно. По моему скромному мнению, эта женщина абсолютно здорова в физическом и в психическом плане. Нервное напряжение и возбуждение присутствует, но это объяснимо ее двусмысленным положением и, не скрою, – серьезной амнезией. Все ее физиологические реакции адекватны, суждения разумны, внутренние органы без видимой патологии. Кроме странного покроя одежды и некоторых особенностей внешнего вида, я нахожу еще одну странность, не дающую мне покоя. (Я вся обратилась в слух.) Поэтому никак не могу свидетельствовать, что составил полную картину. Извините за нескромные подробности, сэр, но левое колено этой дамы было прооперированно неизвестным современной науке методом. Травмы конечностей занимали мое пристальное внимание вследствие увлечения конной выездкой, и я изыскивал всевозможные способы проведения наименее травмирующих вмешательств, но пока безуспешно. И представьте, сэр, мое изумление, когда я вдруг наблюдаю невероятный способ удаления коленного хряща! Гостья утверждает, что родом из России. Но маловероятно, что эскулапы из варварской страны научились извлекать хрящ через маленькие отверстия в коже. Скорее всего, мы видим результат работы мастера из Поднебесной. Поэтому – прошу разрешения расспросить незнакомку более тщательно, мне не терпится узнать подробности и имя гениального врача, если таковой существует!! А возможно, познакомиться с ним лично и покорно просить его о практическом обучении методике…

Итак, первая догадка подтвердилась. Именно колено не давало доктору покоя. Он нашел вполне логичное объяснение возникновению шрамов – made in China, но тем не менее собирается вскоре устроить мне настоящий допрос с пристрастием! К чему я совершенно не готова.

«Я не готова к вашему дознанию, любезный доктор Лукас, мне надо спешить. И так задержалась в вашей Неверландии».

Забыв о желании осмотреть картинную галерею, я направилась к парадным дверям, с трудом распахнула их и, сделав шаг, застыла на месте от изумления.

После сумрачного холла я ослепла от яркого солнечного света, открывшийся вид показался нереально красивым, фантастически идеальным. Геометрически вычерченный парк потрясал совершенством.

От дома вниз спускалась изумрудная, залитая лучами полуденного солнца, аккуратно стриженная лужайка, окруженная непроницаемыми стенами тисовых и туевых кустов. Бархатный газон был разделен прямоугольным прудом с бьющим вверх фонтаном, струи которого рассыпались на мириады сверкающих на солнце хрустальных брызг. Водную феерию завершала пара белых лебедей, плавно скользящая по зеркальной поверхности. По обеим сторонам от пруда и газонов разбегались куда глаза глядят идеально вычерченные аллеи парка-лабиринта.

Затаив дыхание, я не могла налюбоваться открывшимся великолепием и мысленно преклонялась перед талантом неизвестного ландшафтного дизайнера.

Я забыла о своих далеко идущих планах – бежать из дома-ловушки и постараться найти сосновый лес. Совершенный образец парковой архитектуры потряс до глубины души, приковал к порогу.

«Это точно сон! Чудовищно красивый!»

И когда позади меня послышались легкие шаги и раздался голос, я вздрогнула о неожиданности и обернулась.

– Мисс, извините, что напугал вас. Позвольте представиться – Фитцджеральд Коллинз. Я очень рад оказать вам свое гостеприимство и приветствовать в Торнбери.

Мое сердце приготовилось выпрыгнуть из груди.

Передо мной стоял сам хозяин дома, которого я видела вчера в парке, но не успела достаточно хорошо разглядеть. Высокого роста, стройный мужчина средних лет, с горделивой осанкой, одетый в темно-синий сюртук. Узкие брюки заправлены в сапоги из мягкой кожи, предназначенные для верховой езды. Выражение лица уже не кажется надменным и холодным, напротив, мужчина смотрит с нескрываемым и искренним любопытством.

Я растерялась, не понимая, как вести себя в подобной ситуации. В голове, не задерживаясь ни на секунду, пролетали эпизоды из остиновских мелодрам, но ничего подходящего не вспомнилось. Полагаясь лишь на интуицию, я с как можно большим уважением наклонила голову и произнесла слова приветствия максимально четко:

– Спасибо за все, что вы сделали для меня, сэр. Быть гостьей в вашем доме – большая честь.

«Что-то еще надо сказать…»

– Позвольте заметить, я никогда еще не видела такого чудесного садового дизайна, – указала рукой в сторону парка. Поперхнулась от волнения, закашлялась.

Сэр Фитцджеральд выслушал мою нелепость и неожиданно улыбнулся. Его лицо просветлело.

– Мисс, я слышал, что вы из России. О чем свидетельствует акцент и довольно странный язык… Садовый дизайн? Не приходилось слышать. Оставим. Вы случайно заблудились, незаметно перешли границу между моим поместьем и землями Вильямс? Не так ли?

«Опять те же вопросы. Что делать?»

– Сэр, я не знаю… – голос предательски задрожал. – Простите, я не знаю, я не готова… – и в очередной раз осеклась на полуслове.

«Просыпайся! Срочно! На раз-два-три!»

Я подняла испуганное лицо на собеседника, и все дальнейшие слова замерли на языке.

Сэр Фитцджеральд внимательно смотрел на меня, словно старался заглянуть в самые потаенные уголки души и прочесть все хранящиеся там секреты. Я поймала себя на мысли, что чувствую под ногами зыбкую почву, почти уже плыву, точнее, тону в омуте дымчатых серо-голубых глаз.

Случается иногда в жизни чудо-расчудесное: в кратчайший миг понимаешь, что человек, стоящий перед тобой, не способен причинить вред. Нет необходимости его обманывать, ему можно довериться.

Готовая бежать в поиске, возможно, несуществующей Кроличьей Норы, я поняла, что расскажу хозяину этого дома все, всю правду о себе – и будь что будет.

Не боясь показаться невежливой, я разглядывала его.

«Какой необыкновенный сон… Словно все взаправду…»

Сказать, что он был красив – значило слукавить. Черты его лица казались далекими от идеальных. Темно-русые, аккуратно-стриженые волосы и бакенбарды обрамляли худое бледное лицо. Прямой нос немного длинноват, губы упрямо сжаты и слегка обветрены. То веко, то скула слегка подергивались, выдавая скрываемое волнение; кожа на подбородке сохранила несколько почти незаметных следов от перенесенной в детстве или юности оспы. Но глаза, украшенные длинными и прямыми, словно у теленка, ресницами, небесно-ясные, они притягивали словно магнит, медленно и верно тащили в омут. Попавшись в их плен, я не могла оторваться.

Сэр Фитцджеральд первым отвел взгляд, прервав затянувшийся контакт. Его брови недоуменно взлетели.

Приблизившись, он широко открыл входную дверь, и изящный жест руки предложил мне свободу.

– Мисс, если есть причина, заставляющая вас хранить инкогнито, никто не вправе настаивать на ответах. Никто не вправе принудить вас открыться. Вы можете располагать моим гостеприимством сколько посчитаете нужным или уйти в любой момент. Дверь открыта. Одно лишь обстоятельство заставляет меня просить вас о снисхождении. Поговорите с доктором Лукасом и ответьте на несколько вопросов. Если вы соблаговолите удовлетворить его любопытство, то нижайше прошу пройти со мной в кабинет.

Слушая тихий уверенный голос, я знала, что Рубикон перейден, решение принято, пусть неразумное и могущее повлечь неприятные последствия. Истина очевидна: человеку, стоящему напротив, я могла доверить собственную жизнь. Наверное, такое случается. Сила и невероятное обаяние оказались счастливо соединены в единое целое.

Забыв о дерзких планах побега, я проследовала за хозяином Торнбери на второй этаж в его кабинет. Боюсь, если бы он посоветовал мне идти на плаху, то я и здесь послушалась бы беспрекословно…

«Тем более во сне… Где мне ничего не грозит. Даже интересно, что случится дальше».

– Сэр Фитцджеральд, простите!

Хозяин поместья оглянулся.

«Заговори с ним! Проверь! Если ты спишь, то он поймет…»

Я решилась.

– Простите, что говорю на своем родном языке. Хотелось бы понять: что происходит? – произнесла я, переходя на русский.

Мистер Коллинз нахмурился и, не отвечая, попросил жестом следовать за ним.

Глава 4

Если не знаешь, что сказать, говори правду…

Переступив порог кабинета, я увидела уже знакомых мне мужчин. Доктор Лукас сразу же поднялся, приветствуя меня, и следом за ним с поклоном встал Эдуард Мосснер, рыжеволосый и конопатый, словно яйцо перепелки, – именно его я повстречала вчера в парке вместе с сэром Коллинзом.

Я учтиво поклонилась им в ответ и заняла предложенное место в большом мягком кресле у камина. Огляделась.

Кабинет хозяина представлял собой небольшую, затененную плотными гардинами комнату. Солнечный свет, проникающий через неширокую щель в занавесях, яркой полоской расчерчивал пространство на две равные части. Над массивным письменным столом висел портрет неизвестного мне мрачного господина, упакованного в строгий, застегнутый до горла фрак. Единственными светлыми пятнами на картине были его пушистые седые бакенбарды и серебряный набалдашник трости.

Сэр Фитцджеральд, удостоверившись, что мне комфортно, обратился к собравшимся.

– Итак, господа, наша гостья любезно согласилась ответить на некоторые интересующие доктора – да и что таить, нас всех, – вопросы.

Я прерывисто вздохнула, испуганно окинула взглядом троих мужчин, устроившихся рядком на кожаном диване с высокой резной спинкой и приготовившихся внимательно слушать мой бред. Постаралась расслабиться, представляя себя бейсджампером[1], подходящим к краю высокой скалы с намерением броситься вниз, в полную неизвестность… Ущипнула себя что было сил за локоть. Попытка вернуться в реальность очередной раз дала сбой.

Ну что же.

Как построить свой рассказ, чтобы сразу избежать всплеска негодования и усмешек? Как попытаться донести до них правду и не показаться сумасшедшей? В последнюю очередь хотелось выглядеть клоуном!

Шансов на успех практически не было.

Странное чувство обреченности в тот момент захлестнуло меня с головой.

«Даже если это не сон, даже если заигравшемуся Кукольнику было угодно отправить тебя в прошлое, значит, он преследовал какую-то важную цель, пока не ясную, но, определенно, значимую. Поэтому логичнее придерживаться постулата „если не можешь красиво соврать – расскажи правду“».

Я видела, как волнуется доктор, он не мог сидеть спокойно, ерзал на диване как нетерпеливый ребенок, потом встал и приблизился ко мне. Опережая его, я сказала:

– Мистер Лукас, я знаю, что у вас есть вопросы, не стесняйтесь – задавайте. Я постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

«Потом буду вспоминать о случившемся и долго смеяться…»

Доктор с благодарностью взглянул на меня, откашлялся и приступил к дознанию:

– Мисс Элен, я бы никогда не позволил себе подобную вольность, но мое профессиональное любопытство не дает покоя, я не могу найти объяснения некоторым фактам. И прошу любезно их разъяснить. Буду говорить без обиняков. Речь идет о происхождении крестообразных шрамов на вашем левом колене, которые я заметил сегодня утром во время осмотра. Умоляю рассказать, кто и при каких обстоятельствах прооперировал вам колено, в результате чего был удален межсуставный хрящ…

Пока я слушала взволнованное вступление доктора, еще сомневалась – открыть им правду или продолжать валять дурака. Я продумывала другие объяснения и искала обходные пути. Но спокойные глаза мужчины, сидящего напротив и внимательно наблюдающего за происходящим, снова сказали: ничего не бойся!

«Когда тебе еще приснится красивый и благородный принц? Сказки давно прочитаны и пылятся под диваном… Была не была».

И я решительно прервала пассаж доктора:

– Да, мистер Лукас, я дам ответы на все интересующие вопросы, но не обещаю, что они вас удовлетворят и разъяснят ситуацию. Действительно, из моего колена был полностью удален хрящ, и теперь оно поскрипывает, как несмазанный механизм. Эта операция была проведена в Москве…

Я на миг зажмурилась и, набрав в грудь воздуха, как перед прыжком, продолжила:

– В Москве, в институте травматологии в прошлом году, но боюсь, имя врача вам ничего не скажет, вы не сможете увидеть этого человека.

– О боже, он скончался? – помрачнел доктор.

– Отнюдь, уважаемый доктор…

«Вот и наступил момент истины».

– Этот человек еще не родился.

Я произнесла эту фразу и быстро взглянула на моих слушателей.

«Ну же, сказав А, говори Б».

Никакой реакции – совершенно ничего не выражающие лица, три пары глаз, не мигая смотрящие на меня, полная тишина. Они ничего не поняли, что естественно и вполне ожидаемо.

Первым прервал молчание доктор:

– Позвольте уточнить, я ослышался – вы сказали…

– Этот доктор пока НЕ РОДИЛСЯ, – повторила я громко, подчеркивая каждое слово.

Сэр Фитцджеральд быстро взглянул на Лукаса, и я прочла его возмущенный взгляд с немым вопросом:

«Вы же утверждали, что она здорова?»

Я должна была продолжить.

Нельзя терять инициативу.

– Господа, решить, что я не совсем здорова, точнее, выжила из ума, удобнее всего.

Я видела, как сэр Коллинз потупился и слегка покраснел.

– И это правильно. Будь я на вашем месте – подумала бы так же. Тем не менее, настоятельно прошу, даже умоляю выслушать меня до конца и только после окончания рассказа решать мою судьбу. Клянусь вам, что нахожусь в ясном уме и рассудке и говорю правду, мне нет смысла ее скрывать, потому что не вижу будущего, пока вы не узнаете мое прошлое.

«Красиво сказала… А сейчас, прошу покорно, хором закричите мне на ухо, чтобы я очнулась! Пожалуйста, пожалуйста, позвольте мне проснуться!»

Я пристально оглядела собравшихся. Белый как мел доктор, из последних сил усмиряя волнение, присел на край дивана. Он нервно ерзал, напоминая непоседливого великовозрастного ребенка. Сэр Фитцджеральд, напротив, расположился удобнее, накрепко сцепил руки в замок и откинулся на спинку. Он приготовился внимательно слушать. Эдуард Мосснер напряженно замер у окна, не сдвинувшись с места ни на йоту. Лишь тонкие алебастровые пальцы рук, нервно теребящие платок, выдавали крайнюю степень заинтересованности.

Все трое не отрываясь смотрели на меня и ловили каждое слово.

Я глубоко вздохнула и, стараясь как можно четче произносить слова, чтобы не допустить недопонимания, начала рассказ.

«Точнее монолог простившегося с разумом. Ну что же… доиграю свою роль… На бис не зовите!»

– Я утверждаю, что была прооперирована в институте травматологии в городе Москва, в сентябре прошлого года, если быть совсем точной… – я быстро взглянула на доктора.

– Та операция носила название «Резекция латерального мениска методом артроскопии», то есть через маленькие отверстия в коже. Она прошла успешно, я встала на ноги и начала ходить уже через час после наркоза. Если быть совсем точной, дата операции – 19 сентября 2008-го года… как вы говорите… от Рождества Христова.

Вот и все. Произнести эти слова оказалось достаточно легко.

«По сценарию, они сейчас потеряют дар речи!»

Действительно, ничего не случилось в этот момент. Гром не грянул, стены кабинета не обрушились. Наступило лишь долгое молчание. Я уже подумала, что собеседники вообще ничего не поняли.

Они продолжали сидеть неподвижно, и только одинаково удивленный застывший взгляд свидетельствовал о том, что они всё правильно расслышали. Я замерла в кресле напротив них и, затаив дыхание, терпеливо ждала.

«Правильная реакция. Будь я на их месте – приняла бы собственное заявление за чудовищную шутку».

Доктор первым подал признаки жизни. Он закашлялся, будто слова, что он собирался сказать, комком встали у него в горле.

– Прошу прощения, мисс, можно ли нам еще раз услышать дату проведения операции?..

– 19 сентября 2008-го года, вы не ослышались, и я повторяю, что нахожусь в твердой памяти и в ясном уме. Тем не менее, прошу искреннего прощения за смелое утверждение, но я попала к вам из… будущего.

«Сейчас они начнут смеяться до коликов…»

– Я рождена в апреле 1974-го года в Москве. Этот город является столицей России вместо Санкт-Петербурга. Мне сейчас тридцать пять лет. И в мое время идет 2009-й год.

Я подлила еще больше масла в огонь и опять посмотрела на троих, пытаясь прочесть их мысли и предугадать реакцию.

Молчание длилось бесконечно, и казалось, что ему не будет конца.

На губах моих дрогнула ироничная улыбка.

«Что же ты хотела? Надеялась на чудо? Пытаешься управлять сном и внести в него коррективы? Вовлечь других персонажей?»

Внезапно стало очень страшно. Что теперь меня ждет? Скорее всего, доктор будет вынужден незамедлительно отвезти болезную дурочку к психиатру, заковать в цепи, лечить ледяными ваннами…

«Не торопись, останови панику! Теперь без их помощи не останется ни одного шанса выжить. А помочь они смогут только поверив. Играй по их правилам!»

Надо говорить дальше, пока не прошел первый шок, я должна успеть сказать все что считаю нужным».

– Это произошло вчера, во время моей прогулки по парку на севере Москвы, около одиннадцати дня. Я набрала родниковой воды и шла по дорожке. Как вдруг почувствовала себя очень плохо и на некоторое время лишилась чувств. Придя в себя, еще раз извините меня за чудовищную правду, я оказалась в вашем парке, сэр Фитцджеральд, естественно, без всякого на то приглашения. Не знаю я никаких господ Вильямс. У меня нет никакого правдоподобного объяснения произошедшего со мной чуда, полагаю лишь, что попала в место, где меняется время. У нас в газетах печатали чудные истории о людях, исчезнувших из своего времени и считавшихся без вести пропавшими. Я до сегодняшнего дня не верила ни одному слову из прочитанного, но по иронии судьбы – теперь не сомневаюсь в возможности подобного путешествия. Льюис Кэрролл написал сказку об Алисе, Страну Чудес помните?

Я тут же осеклась. Какая Алиса? Какой Кэрролл? Он тоже еще не родился.

Названное имя, впрочем, всё равно не произвело впечатления и, по всей видимости, осталось без внимания.

– Скажу одно, господа: я в отчаянии, держусь из последних сил, так как боюсь сойти с ума. Там, в моем времени, остались маленькая дочь и мама. Им сейчас так же плохо, они ищут меня и не могут найти.

В носу защипало. Голос сел. Но я продолжала.

«Играй на бис! Заставь поверить!»

– Поэтому, господа, как это ни странно звучит – мне надо вернуться на ТО место, где я впервые встретилась с вами.

Я умоляюще взглянула на непроницаемого сэра Фитцджеральда.

– Возможно, временной проход еще открыт… Сэр Эдуард, помните место нашей встречи на лесной тропе у куста боярышника? Отведите меня туда, пожалуйста!

Я с надеждой посмотрела на Мосснера, но глаза Эдуарда так же ничего не выражали, он смотрел сквозь меня и, конечно, не верил ни одному слову.

Чего я ожидала? На что рассчитывала?

Уверенность, поддерживающая меня короткое время, мгновенно исчезла.

Потому что, проговорив у себя в голове последние несколько фраз, я поняла, что подобные заявления и просьбы звучат из уст постояльцев психушки.

Полоска света из-за гардин доползла до кресла, я невольно поджала ноги, спряталась в тень.

Но помощь пришла нежданно-негаданно.

Доктор Лукас как-то незаметно приблизился ко мне. Его маленькие бусинки-глазки сияли словно раскаленные угольки. Он находился в крайней степени возбуждения, дышал прерывисто и тяжело. Осторожно взял меня за руку и произнес:

– Деточка, вы только не волнуйтесь. Нам, – он указал рукой на собравшихся, – безусловно, жаль, что с вами случилось… хм, столь удивительное событие. Но разве уж вы здесь с нами и, так сказать, являетесь божьим… посланцем, я осмелюсь просить рассказать, как будут жить люди в будущем? Какая у вас медицина?

Я не поверила ушам. Первой мыслью было, что доктор поддался на уловку, решил подыграть. Я вновь управляю сном! Как еще можно объяснить его внезапное понимание? Или он до сих пор не вовлечен и лишь делает вид, что говорит со мной как со здоровым и разумным человеком?

«Может, у меня все же есть шанс? Или это его привычный терапевтический способ успокоить буйнопомешанную?»

Выбора правильной тактики у меня, увы, не было.

Пытаясь говорить как можно увереннее, я продолжила:

– Уважаемый доктор Лукас, если это в моих силах, то я попробую удовлетворить ваше любопытство. Но, к сожалению, за неимением медицинского образования не смогу быть достаточно полезной, как вы, вероятно, того ожидаете. Прошу – задавайте мне вопросы. Что вас интересует в первую очередь?

Доктор растерялся и, вытащив из внутреннего кармана платок, дрожащей рукой протер вспотевшую кругленькую лысину.

– Я в сомнениях, я не знаю с чего начать… деточка.

Он прерывисто, со свистом втянул воздух.

«Деточка?»

– Допустим, так. Скажите, как долго будут жить люди через… хм… двести лет?

Его первый вопрос оказался неожиданно простым.

Я внимательно взглянула на доктора, пытаясь понять, интересуется он искренне или нацепил маску.

Его круглое румяное лицо светилось от неподдельного нетерпения.

Он не лукавил и не играл.

Пришлось отвечать.

– В среднем до 70–75-ти лет женщины и до 70-ти мужчины, это касается России, в других же, более развитых странах, как Япония, Германия и особенно Швейцария, – продолжительность немного выше.

Доктор недоверчиво посмотрел на меня и продолжил расспросы:

– Ну хорошо. Позвольте спросить – нашли ли лекарство от чахотки?

– Вы имеете в виду, лечат ли сейчас – извините, в будущем – туберкулез? Да, доктор, эта болезнь излечима практически в любой стадии, да и многие другие смертельные сейчас для вас болезни у нас полностью побеждены. Полностью исчезла оспа, детям перестали делать от нее прививки. О, простите! Я имею в виду специальные уколы, когда впрыскивают безопасные штаммы вирусов и в организмах людей вырабатывается иммунитет.

«У них уже есть шприц? Они знают, что такое „штаммы“? Или доктора пока лечат клизмами и кровопусканием?»

Лукас, казалось, вообще перестал что-либо понимать. Он смотрел на меня словно завороженный кролик на удава.

«Дела неважные… Тем не менее… надо продолжать».

– Но самое значимое для медицины событие произошло в начале двадцатого века, когда было случайно найдено чудесное лекарство – пенициллин, антибиотик, полученный из плесени и способный уничтожать стафилококки и многие известные микробы. После чего практически все бактериальные инфекции людям были уже не страшны.

– Мисс, простите, что перебиваю, вы сказали «из плесени»? – переспросил меня доктор.

– Да, сэр, из обычной плесени, из спор плесневых грибков, но их название мне неизвестно, извините.

– Ну конечно… вполне допускаю… но каким образом? Настой? Вытяжка? Экстракция? Прошу покорнейше прощения, умоляю, продолжайте, – с волнением прошептал Лукас.

Я с невольной благодарностью взглянула на него и заговорила вновь:

– Сейчас ТАМ излечимы практически все болезни, безвременно уносившие жизни. Успешно лечат даже опухолевые заболевания, но пока на ранних стадиях. Врачи научились пересаживать органы от здоровых, но внезапно погибших людей к травмированным. Умеют производить операции через маленькие отверстия в коже, как было с моим коленом. Я повредила его, катаясь на горных лыжах в Альпах.

– Простите? На чем? – подал признаки жизни Эдуард Мосснер.

– Это специальные…

«Возможно, они еще не знают такого понятия – „лыжи“!»

– Это… Как бы объяснить? Представьте себе пластины из сплава пластика и металла…

Я опять замкнулась.

«Слова „пластик“ здесь точно не существует. Очнись! Нет, у тебя не хватит словарного запаса объяснить технологию производства».

– Эти длинные пластины из железа и специального материала, его… изобретут позже. Они цепляются на ноги. Крепятся к ботинкам. И люди с их помощью спускаются с горных вершин.

Делать нечего, я встала с кресла и показала воображаемые крепления на собственных ногах. Согнув колени, попыталась продемонстрировать стиль скольжения.

Удивлению Эдуарда не было предела:

– Простите, а для чего они спускаются с гор, разве трудно найти объездной и более безопасный путь?

Меня развеселил наивный, но абсолютно логичный вопрос Мосснера. Снится он мне или нет, но предположить, что его потомки будут страдать от недостатка адреналина в крови, что уровень развития техники лишит людей естественной борьбы за выживание, – он вряд ли мог. И тем более не додумался бы, что они намеренно начнут искать экстремальные способы пополнения эндорфинов. Я попыталась как можно проще пояснить Эдуарду, почему мои современники лезут в горы не боясь переломать себе ноги:

– Понимаю ваше недоумение, но горные лыжи были придуманы для получения удовольствия. Люди наслаждаются сверкающим снегом, белоснежными горными вершинами, плавным скольжением вниз по склону. В наше время существует огромная спортивная индустрия и инфраструктура, созданная для любителей острых ощущений. В горах построены мощные подъемники, доставляющие людей наверх; специальными машинами расчищаются и готовятся трассы для безопасного спуска. Я могу рассказывать о горах бесконечно, потому как сама являюсь… активным участником этого захватывающего действа. И однажды, во время одного из катаний, была неосторожна и повредила колено.

Я вновь взглянула на доктора. Теперь он походил на удивленного ребенка. Пушистые бровки-домики подскочили над металлическими дужками, а глаза-бусины сверкали от возбуждения.

«Интересно, я до сих пор произвожу впечатление умалишенной, или факты, которые я привожу, дают мне шанс показаться разумным человеком?»

– Но продолжу, дорогой доктор, и скажу, что самые последние достижения медицинской науки даже мне кажутся абсолютной фантастикой, или, простите, утопией, говоря вашим языком. Судите сами…

«Пой, птичка, пой! Какая сейчас разница!»

Доктор не сводил с меня завороженных глаз и жадно ловил каждое слово. Эдуард Мосснер поднялся с дивана и хаотично передвигался по комнате. Краем глаза я следила за его траекторией. Нахмурившись, он время от времени пронзал меня испытывающим взглядом. Вопросов более не задавал. Молчал. Скорее всего, процесс хождения его успокаивал.

И только сэр Фитцджеральд продолжал сидеть неподвижно, в абсолютно расслабленной позе, положив ногу на ногу. Глаза его неотступно смотрели на меня.

«Ты мне веришь?» – мысленно спросила я его, но ответа, естественно, не услышала.

«Надо продолжать. Потом, когда проснусь, выложу детали сновидения на форуме. Возможно, кто-то имел такой же продолжительный опыт…»

– Судите сами, господа. Врачам удалось проникнуть в тайну клеток, из которых состоят все живые организмы. Они смогли разобрать ее структуру на составляющие и выделить генотип, то есть набор генов, индивидуальный для каждого живого существа. Меняя структуру генотипа, они научились менять внешний вид или внутреннюю сущность организма. Измененная структура носит название «мутация». Кроме того, врачи совершили еще одно чудо: они научились из одной живой клетки восстанавливать целую особь. Что значит – из единственной сохраненной клетки можно было бы создать заново человека, хозяина этой клетки. Поистине, это звучит невероятно. Тем не менее это реальность для нас, и этот процесс называется «клонирование». Уже были успешные попытки клонирования, воссоздания из одной клетки новой копии овцы, собаки. Слава Богу, неугомонным фанатикам от науки было запрещено клонирование живущих или умерших людей. По всему современному миру действует на это строжайший запрет, но, думаю, процесс уже не остановить, и человек будет воссоздан. Врачи в который раз постараются взять на себя роль Господа Бога…

Я безумно устала от своей продолжительной речи. Сил совсем не осталось. Горло пересохло и горело огнем. Благодарно кивнув доктору, своевременно поднесшему мне стакан с водой, я сделала несколько глотков живительной влаги и перевела дыхание.

Мужчины продолжали хранить молчание. Бедный сэр Лукас буквально согнулся под грузом невероятной информации, которую его мозг смог бы осмыслить только с течением времени.

«Им всем надо дать время. Возможно, по истечении его у меня появится ничтожно маленький шанс быть понятой».

И тут я вспомнила о мобильном телефоне. Как я могла забыть единственное доказательство моих слов? Если батарея еще жива, то телефон может сослужить последнюю добрую службу.

– Уважаемые господа, могу ли я попросить служанку принести из комнаты сумку, что была со мной вчера! И клянусь более не утомлять вас фантастическими историями.

Розалинда, явившаяся по звонку сэра Фитцджеральда, принесла сумку. Доставая из нее мобильный телефон, я молила об одном – только бы он еще работал! И облегченно вздохнула, увидев на батарейке одно-единственное дрожащее деление.

Открыв «Нокию», я подняла руку вверх, чтобы мое доказательство видели все.

– Я очень надеюсь, что вы поверите мне, увидев эту вещь, совершенно обыденную для каждого человека – от ребенка до старика – в моем мире. Это мобильный телефон, устройство, с помощью которого, я при желании за несколько мгновений могу связаться и поговорить с любым живущим на земле человеком. Для чего мне надо лишь знать персональный номер и набрать его на этих кнопках с цифрами. К сожалению, я не могу показать вам его в действии. Ещё не изобрели радио, способное передавать звуки на расстояние по проводам, ещё нет радиопередатчиков, излучающих звуковые волны на разных частотах, нет антенн, улавливающих эти звуки, поэтому сейчас я держу в руках совершенно бесполезный предмет. Но еще вчера он был самым необходимым для меня. Он полностью разряжен, в его батарее остается энергии на несколько минут. Вы можете вместе со мной увидеть картинки моего мира, мои фотографии, мои воспоминания, которые я сохранила на телефоне. Если вас не затруднит, господа, подойдите ко мне ближе.

Мои слушатели встали и как по команде окружили меня со всех сторон. Дисплей телефона вспыхнул. За оставшееся время его мобильной жизни мне удалось в последний раз увидеть лица потерянных друзей, родных, дочери. Потом, жалобно просигналив, экран погас. Телефон умер.

– Последняя ниточка, связывающая меня с той жизнью, оборвалась. – эти слова невольно слетели у меня с языка и умерли во всеобщем молчании.

Мужчины стояли подобно каменным истуканам, не отрывая глаз от маленького предмета в моей руке, отныне совершенно бесполезного.

Я почувствовала, как нарастает волнение.

Приказать неминуемой истерике прекратиться оказалось невозможно. Перед долго сдерживаемыми слезами я была бессильна. Они крупными каплями, одна за другой, скатывались по щекам. Эдуард Мосснер молча протянул свой платок.

Извиняясь за слезы, я отвернулась и шагнула к камину.

«Как неудобно, нельзя расслабляться, я позволю себе плакать только когда останусь одна». Огромным усилием я заставила себя улыбнуться.

Мои слушатели, продолжая хранить молчание, разошлись в стороны. Они не спускали с меня удивленных глаз.

«Смотрят, как на диковинного зверька. Хотелось бы мне знать, что творится у них в головах. Я надеюсь, что доктор сможет мне поверить и потом убедить других. Тогда, возможно, все сложится хорошо. А что, по-твоему, хорошо? Хорошо – если ты проснешься или найдешь дорогу назад, а если нет, останешься в этом времени или сне навсегда. Нет!»

Тогда я гнала страшные мысли от себя. Выжить в параллельной реальности казалось неосуществимым.

Затянувшееся молчание было нарушено сэром Фитцджеральдом.

Подойдя ко мне, он дотронулся до плеча. Я вздрогнула всем телом. Помню печальный взгляд, неуверенную улыбку, лишь приподнявшую уголки губ. Он пытался приободрить меня, но неудачно.

– Господа, поблагодарим мисс за увлекательный и занимательный рассказ, который до глубины души потряс и впечатлил каждого из нас. Полагаю, вы сильно утомлены повествованием и не прочь отдохнуть? Если так, то мы не вправе более вас задерживать. Изволите позвать Розалинду?

Его спокойный голос звучал фоном.

Голова плыла.

Ну, вот и все, вот и все и закончилось.

– Нет, сэр, благодарю, я чувствую себя хорошо и способна дойти до комнаты самостоятельно. Спасибо за внимание, господа. Надеюсь, что мой рассказ хотя бы немного показался вам правдивым. Хотя сомневаюсь. Скорее, он вас повеселил…

Я быстро взглянула на мистера Коллинза, но выражение его лица мне ничего не сказало, оно оставалось невозмутимо-спокойным и немного грустным, не более того.

«Он мне не поверил, мне вообще никто не поверил. А ты, будь на их месте, – разве поверила бы? Еще недавно ты сама с усмешкой читала рассказы очевидцев, напечатанные в газетах, считая их желтой прессой…

Лена! Ау! Ты забыла, что они тебе грезятся? Ты напрасно истратила весь словарный запас, не находишь? Кто в домике хозяин? Поговори с ними на русском!»

– Господа! – мой голос дрогнул. – Простите, мне кажется, что пьеса затянулась. Героиня чертовски устала. Позвольте потребовать объяснений! Что здесь происходит?

Я перевела глаза на мужчин и замерла в ожидании.

Моя реплика повисла в воздухе.

Доктор Лукас в недоумении переглянулся с Эдуардом. Сэр Фитцджеральд нахмурил лоб. Он смутился, подыскивая слова.

– Простите, мисс, но мы не знакомы с русским языком… Не соблаговолите повторить ваш вопрос на английском?

Я пришла в отчаянье и, чтобы вновь не разрыдаться, собрала оставшиеся силы, поклонилась и покинула кабинет.

Что делать дальше? Сил не осталось, вся моя энергия ушла на безуспешную попытку осознать реальность. С трудом передвигая ноги, в сопровождении Розалинды я поднялась по лестнице на второй этаж, дошла до дверей комнаты. Раздеться сил уже не было, и я в полном изнеможении рухнула на кровать.

Как примириться с абсолютным бессилием, с невозможностью поверить в случившееся? С невозможностью ни себе, ни другим ничего доказать!

Новая реальность убивала, стирала подчистую.

Я исщипала, исцарапала руки до крови, пытаясь вырваться из объятий затянувшейся дремы, – все бесполезно.

Пережитое потрясение, невероятное психическое напряжение, усталость, выплаканные досуха слезы совершили наконец-то благое дело – позволили забыться сном.

Глава 5

Добро пожаловать в забытый мир книг

Сон разума затянулся надолго. В течение последующих дней я пребывала в состоянии полудремы, не находя сил подняться с кровати. Нескольких мгновений бодрствования сменялись сновидениями, они спасали от сумасшествия. Сны не запоминались, наслаивались друг на друга, создавали круговорот отдельных, несущественных эпизодов. Порой я пила и принимала пищу из рук терпеливой сиделки Розалинды, поддерживающей мои дремлющие силы. Потом, уже после выздоровления, рассудила так: первый день в Норе прошел бодро и весело под действием неверия в происходящее, в состоянии шока. И лишь вернувшись в комнату после бестолкового разговора, я освободилась от розовых очков, от куража, была вынуждена осознать, что не сплю, что случилось страшное и пути назад нет.

Вот тогда и сломалась…

Прошло больше недели, пока жизнь не решила вновь навестить меня.

Пробивающиеся через портьеры лучи утреннего солнца вернули меня из мира спасительных грез в настоящее, надежда проснулась вместе со мной и вновь поселилась в душе. А с ней и уверенность, что все сложится хорошо.

Приятных мгновений добавил завтрак, что принесла обрадованная моим возвращением к жизни Розалинда. Воздушные, еще теплые коричные булочки, нежное сливочное масло, пара кусков отменного постного окорока и кофе, божественный свежемолотый ароматный кофе.

Еда чудесным образом повлияла на меня, и, допив последний глоток бодрящего напитка, я с блаженством откинулась на подушки, зажмурилась и неожиданно рассмеялась. Да, именно так – рассмеялась.

«Все замечательно, жизнь продолжается, за окном светит солнце и поют птицы, мне остается встать и продумать план дальнейших действий. Если есть вход в Нору, значит, найдется и выход из нее!»

В этот момент послышался тихий стук в дверь. В комнату заглянул доктор.

– Доброе утро, мисс! Я вижу, вы прекрасно выспались!

«„Прекрасно выспались“ – это его манера шутить?»

– Пожалуй, уважаемый мистер Лукас. Вам не кажется, что я провела во сне более чем достаточно? Какой сегодня день недели?

– Конечно, бедная девочка… Это обычная реакция на несчастье.

Вы находились в беспамятстве без малого десять дней. А тем временем пришло лето. Сегодня уже десятое июня, пятница. Вы по-прежнему в Торнбери.

Доктор шагнул к окну и раздвинул занавеси, пропуская в комнату ослепительный солнечный свет.

– Дитя, ваш мозг не смог продержаться в активном состоянии без того, чтобы не начать анализировать, что произошло в действительности. Мне ваша история видится скорбной и достаточно запутанной. Последовавшая реакция организма лишь подтверждает, что мисс пережила настоящее потрясение и срочно нуждалась в покое, в забытье. Молодость сыграла вам на руку, восстановление всех жизненных функций проходит в усиленном режиме, скоро и следа не останется… а пока – посмотрите-ка в окно! Погода отменная для первой недели июня, я как врач настоятельно рекомендую недолгую прогулку на свежем воздухе, конечно, не в одиночестве, а в сопровождении вашего покорного слуги. Вы очень бледны, мисс, это необходимо исправить летним солнышком.

Я была очень рада видеть доктора и предложила ему присесть.

Лишь взглянув внимательнее, я заметила на его лице волнение. Гладкую, как бильярдный шар, лысину покрывали бисеринки пота.

– Что-то случилось, мистер Лукас?

Немного помявшись, доктор достал свой бессменный платок, промокнул испарину. Он вновь, от смущения или по другой причине, прятал взгляд.

Я невольно улыбнулась.

«До чего нелепым кажется этот очкарик. Вечно бегающие глазки, потная лысина…»

– Мисс Элен, я до сих пор не в силах прийти в себя от недавнего рассказа, от чудной истории, произошедшей с вами. Поверьте, не каждый день встречаешь своих потомков, случайно заглянувших к нам в гости. Поэтому прошу извинить, если мои слова будут не совсем верно истолкованы.

Сердце мое забилось сильнее.

«Он мне поверил? Или продолжает играть неизвестную роль?»

Лукас прерывисто вздохнул и продолжал:

– Мисс, в первую очередь должен сказать, что я склоняюсь к тому, чтобы поверить вам.

«Ура!»

Я благодарно улыбнулась.

– И моя вера основывается не только на вашем рассказе, но и на моих личных наблюдениях. Внешним обликом, в психическом плане и по физическому развитию вы отличаетесь от нас. Уровень образованности невероятно высок, склад мышления не соответствует мышлению современной женщины, он скорее мужской, что говорит не о врожденных, а о приобретенных способностях, вероятно, вследствие обучения.

Доктор смущенно закашлялся, почему-то заискивающе взглянул на меня и некоторое время спустя продолжил:

– Меня глубоко поразил и впечатлил уровень развития медицины в ваше время, и я могу только сожалеть, что вы не получили необходимой медицинской подготовки, чтобы ответить на множество вопросов, которые мучили меня на протяжении всех прошлых дней, пока мисс находилась в беспамятстве. Но буду нижайше просить возможности поговорить. Любые сведения, что я могу получить, бесценны. Но позднее, позднее, ангел мой!

Мисс Элен, я допускаю, что произошел невероятный временной феномен, и вы непостижимым способом были заброшены на целых два века назад. Какое счастье для нас, невежд! И безмерное горе вам, потерявшей семью… Сердце мое скорбит, потому что не имею ни малейшего понятия, как помочь. Молитесь, мисс. Приходиться ныне уповать лишь на Божью волю и на счастливое стечение обстоятельств, которые могут исправить ситуацию, восстановить равновесие и логический путь развития событий.

– Да, доктор, вы совершенно правы, именно на это я и надеюсь, равновесие должно восстановиться. Позволю высказать только что пришедшую мне на ум теорию. Даже из-за одного человека история всего человечества может пойти немного другим путем, что приведет к глобальным изменениям в будущем. А так как до сих пор нигде в исторических хрониках не зафиксировано фактов о временных переходах, то у меня теплится надежда, что те люди, которые попадали во временную дыру, возвращались обратно к себе, не успев изменить ход истории.

– Или, дорогая мисс, есть другая причина, по которой они не смогли изменить ее ход.

Маленький доктор наморщил лоб и помрачнел, в его воркующем голосе неожиданно зазвучали металлические нотки:

– Жаль говорить вам об этом, но более легкий способ заставить этих несчастных замолчать навеки – это списать их состояние на обострившуюся душевную болезнь или попросту уничтожить их физически, сгноить в тюрьме или в том же доме для умалишенных. Поверьте – истории мало дела до отдельных индивидуумов, ей безразлично, каким способом восстановится равновесие, не правда ли? Вы же знаете, что в данный момент я говорю абсолютную истину!

От слов Лукаса повеяло холодком.

«А ты достаточно умен и рассудителен, док… Мало того – циничен, как и вся ваша братия…»

Холеное лицо моего собеседника дрогнуло и нелепым образом исказилось. Медленная улыбка растянула губы, как будто добряк надел зловещую карнавальную маску.

Глаза-угольки сверкнули. Он словно прочел мои мысли.

– Поэтому, мисс Элен, позвольте дать искренний совет. Несколько дней назад вашу историю слышали только три человека. Можете быть уверены, что все трое – очень достойные и порядочные люди, никто из нас не позволит себе дальнейшего обсуждения подробностей за пределами дома и внутри него. Кроме того, сэр Фитцджеральд взял с каждого клятвенное обещание, что услышанное умрет вместе с нами. Он прекрасно осознает, чем грозит распространение слухов. Мы с ним полностью согласны. Мой совет и, позвольте, даже приказ: хотите сохранить свою жизнь – молчите о том, что случилось! Более ни одна живая душа не должна узнать ни одной подробности.

Мне неизвестно, что представляют собой дома скорби для лишенных рассудка в ваше просвещенное время. Пока мы не столь гуманны, как следовало бы. Не дай вам бог хотя бы краем глаза увидеть последние прибежища для сумасшедших. Это грязные подвалы, общие для мужчин и женщин, лишенные света, элементарных удобств, где люди привыкают жить стадом, в темноте, справляя нужду рядом со спящими или совокупляющимися. Поверьте врачу, именно грех прелюбодеяния становится преобладающим в земной преисподней. Люди становятся подобны животным, дерущимся за глоток воды или за кусок хлеба, бросаемый сверху смеющимися охранниками. Из лечебных процедур там лишь ледяные ванны. Нет смысла продолжать – я вижу, что основательно напугал вас, а значит, цель отчасти достигнута. Вы будете благоразумны. Молчите – и спасете себя. Простите, что испортил хорошее настроение, но теперь вы предупреждены о скрытых опасностях и будете стократ осторожнее.

Карнавальная маска исчезла. Передо мной вновь сидел чудаковатый доктор.

– Итак, еще раз приглашаю совершить прогулку по парку – обещаю более не рассказывать страшные истории, – Лукас добродушно подмигнул.

Но я вынужденно отвела взгляд.

Так и не дождавшись согласия, врач с поклоном направился прочь из спальни.

Я молчала, потрясенная до глубины души его монологом. Сказать, что он сильно напугал меня, – значит ничего не сказать!

«Обещаю молчать… Только последний вопрос, доктор!»

– Прошу вас, подождите.

Лукас Фишерли замер на пороге, обернулся.

– Сэр Фитцджеральд поверил в мой рассказ?

Я с волнением ждала ответа.

Доктор удивленно вскинул брови-домики.

– Сожалею, мисс, мне неизвестно его мнение. Могу сказать одно: сэр Коллинз – один из самых достойных людей нашего общества, можете полностью положиться на него, этот человек никогда и никому не причинит вреда. Мысли его мне недоступны, он привык держать их при себе и не обсуждать даже с близкими друзьями.

С этими словами Лукас переступил порог и тихо прикрыл за собой дверь.

Находясь под впечатлением от его жуткого рассказа, я была благодарна за предупреждение. Мне ничего не оставалось как затаиться и ждать счастливого случая. А пока… необходимо научиться быть здесь и сейчас. Как можно скорее ассимилироваться, не выделяться, попытаться обмануть историю, затеряться среди ныне живущих, стать похожей на них, но в то же время не упускать из вида свою цель. Ждать-ждать. То есть делать то, что ненавидела всю свою жизнь. Ждать открытой двери… или поворота тропы, которая, по предсказанию черноглазой красавицы, когда-то должна привести меня домой…

С момента нашей последней встречи я больше не видела хозяина Торнбери, хотя ждала встречи каждый день. Сначала со страхом, а потом с надеждой. Я понимала, что мое благополучие, моя жизнь находятся во власти одного человека, и именно от него зависит – как сложится она в дальнейшем. Он был вправе уже на следующий день отправить меня в дом для умалишенных, но не сделал этого. В глубине души я знала, что он не способен на подобный поступок. Его глаза сказали мне больше, чем его молчание.

Невольно рос интерес к нему. Кто он, хозяин поместья? Кого он любит и кого ненавидит? Почему его нет сейчас?

Время шло, он не появлялся ни в доме, ни в парке, ни в служебных помещениях – нигде.

Ответить на вопросы было некому, кроме Розалинды. Я ни с кем из слуг тогда не общалась, а набраться храбрости и расспросить болтушку горничную не осмеливалась.

Но спустя какое-то время она преподнесла все новости на блюдечке.

Оказалось, на следующий день после памятного разговора в кабинете пришло известие о немочи старшего Мосснера. Эдуард немедленно отбыл в свое поместье. Сэр Фитцджеральд, проводив друга, уехал в Лондон по личным делам. Последнее время он предпочитал жить в столице.

– О, обычно он отсутствует довольно долго, бывает, месяц или даже два, но всегда извещает о своем возвращении заранее. Скорее всего, – разоткровенничалась Рози, – это случится ближе к августу, ведь на конец месяца назначена его свадьба с леди Анной.

«Его свадьба?»

Розалинда долго еще обсуждала предстоящие хлопоты и приготовления к торжеству, а я с удивлением почувствовала, как у меня заныло сердце. С чего бы?

«Значит, у прекрасного принца есть возлюбленная… Но это понятно – он привлекателен, молод и богат. Интересно, какая она? Нежное создание, наследница огромного поместья? Бедная аристократка, надеющаяся на удачную партию? Или выскочка-интеллектуалка?»

Мои мысли бежали наперегонки.

Слушая разговорчивую горничную, я сделала пока единственный вывод: леди Анна не сильно ей нравится.

– Холодная как луна, – сказала девушка и хихикнула.

– Странное сравнение!

– Не подумайте ничего дурного, Анна принадлежит к знатному роду, ее родословная безупречна, было бы замечательно объединить два древних рода Коллинз и Мортон, дома Торнбери и Уилл-Лодж… Но не знаю, право, как они сойдутся, такие оба разные. Лед и огонь.

Теперь каждую свободную минуту Рози открывала мне все новые и новые подробности подготовки торжественного приема, делилась сплетнями и нелепыми домыслами:

– Говорят, семья Мортон водит дружбу с нечистым. Ходят слухи, что отец Анны ему душу заложил за горсть золотых. А мать ее, Катрина, – известная в Лондоне сводня и истинная горгулья.

Оставалось лишь охать и качать в недоумении головой.

Что говорить, горничная нашла в моем лице благодарную слушательницу.

Болтовня Рози отвлекала и скрашивала непреходящую тоску по дому, а ее белобрысый ангелок Мари, вечно скачущий вокруг мамы, напоминал мою дочку в детстве. Я с огромным удовольствием тискала малышку, играла с ней в прятки, бегая по заднему двору и первому этажу, куда был разрешен вход слугам, рассказывала девочке сказки перед сном, а потом рыдала, оставшись одна в комнате, скучая по своему ребенку.

Постепенно я познакомилась со всей прислугой. Розалинда представила меня седьмой на киселе бедной родственницей хозяина, приехавшей погостить.

– Боже, мисс! Неужели там у вас не знают, что для чистки зубов существуют специальные маленькие щеточки из китового уса и душистый мятный порошок, а для ухода за телом – эссенции, как например, настои из розмарина и втирания из цветов китайского жасмина? Ну хотя бы мыло в ваших галантерейных лавках продают?

Удивленные вопросы Розалинды так и сыпались на меня, но мне было проще прикинуться непросвещенным в искусство парфюмерии и современных средств ухода варваром, чем показать, что я понятия не имею, чем они чистят зубы, умываются и какими ароматами для тела пользуются.

Знала бы глупышка, чем занимаются ее потомки в многочисленных салонах красоты! Какие у них щеточки, какие порошки, лосьоны и втирания? Все намного серьезнее.

Тем не менее болтушка Розалинда сохранила мои неловкие просчеты в секрете от других обитателей дома.

Все слуги относились ко мне как к дорогой гостье – с большим уважением. После отъезда мистера Коллинза их оставалось в доме немного. Два садовника, конюх, еще одна горничная, следящая за комнатами третьего этажа, два повара и кормилица сэра Фитцджеральда, исполняющая также обязанности экономки – пожилая испанка, миссис Фрида Альварес.

Первое время тотальный внутренний контроль за жестами и словами, готовыми сорваться с языка, сводил меня с ума, и к вечеру я изрядно уставала играть роль провинциальной дамы-приживалки. Становилось невыносимым постоянно цеплять на лицо маску. Чтобы стало легче, я придумала увлекательную игру. Представила себя засланным резидентом, шпионом, скрывавшим свое истинное «я», боявшимся провала и разоблачения. Постепенно, день за днем, маска так приросла к моему лицу, что уже не приходилось прилагать много усилий, чтобы быть похожей на даму девятнадцатого века. Я с сарказмом ловила себя на мысли, что регресс протекает быстрее прогресса. Мне удалось полностью ассимилироваться, приспособиться к их образу жизни, говорить как они, думать как они, жить как они.

Постепенно я привыкла к их языку, старому английскому, с валлийской заторможенностью, массой оттенков и странных оборотов, и ловила себя на мысли, что я уже думаю не на русском и даже во сне продолжаю говорить, используя любезности и условности окружающей меня реальности.

Привычные вещи, такие как мобильный телефон, телевизор или компьютер, исчезли из памяти очень легко – их заменили чтение книг, вышивание и рисование. Возможно, только очень внимательный и недоброжелательный наблюдатель или слушатель мог заметить напряжение в моих действиях и путаность в словах, но таковых вокруг не было. Я по своей природе была приветливым человеком и легко сходилась с самыми разными людьми, хотя и не пускала их себе в душу, стараясь сохранить со всеми одинаково ровные отношения. Поэтому могла сказать уверенно, что не чувствовала врагов в своем окружении.

Глава 6

Фрида Альварес

Конюх Готлиб нашел для меня неноровистую гнедую кобылку Марту и разрешил – сначала в его сопровождении, а потом и одной – совершать недолгие конные прогулки по аллеям парка. Его удивляла моя мужская посадка. Пришлось слукавить, что в далекой России все женщины ездят на лошадях по-азиатски. Чего еще ожидать от варваров из снежной страны, где медведи разгуливают по улицам городов и заглядывают в окна? Постепенно старина Готлиб оставил свою идею усадить меня в женское седло.

Иногда я выходила в сад, чтобы помочь ухаживать за бесчисленными кустами роз и послушать Клайва, одного из садовников. Старик был родом из Шотландии и мог бесконечно рассказывать о сортах, о правильной рассадке, об особенностях ухода и полива. Другие цветы и многочисленные кустарники находились под пристальным вниманием Христианы – уроженки Тюрингии, переехавшей в Англию еще в раннем детстве. Ей очень нравилось обращение «фрау Христи». Это была рыжеволосая женщина, ширококостная, сильная, точно мужчина в юбке. Она без устали и удивительно изящно для своего крупного тела подравнивала кусты тиса и самшита, украшавшие главные аллеи парка, превращала их в затейливые фигурки животных и птиц или придавала им правильную геометрическую форму. Христиана была неразговорчива и замкнута в себе, и я могу припомнить лишь несколько случаев, когда мы перекинулись с ней парой слов о погоде и о ее удивительном мастерстве с ювелирной точностью пользоваться садовыми ножницами. Мое последнее утверждение она сочла за излишнюю похвалу и, как истинная праведница, стыдливо замкнулась. Поэтому я старалась ей не мешать и обходила стороной, предпочитая общество разговорчивого старика Клайва.

Неоднократно Лукас Фишерли приглашал меня на прогулки по дальним аллеям парка и просил рассказывать о покинутом времени, что в очередной раз доказывало: доктор мне верил. Мы говорили о способах лечения болезней, о новых лекарствах – обо всем, что я могла в силу своего знания пояснить ему.

И только миссис Фрида, кормилица Фитцджеральда, долгое время представляла собой непознанный объект. Госпоже Альварес шел седьмой десяток, но красота ее не увядала.

Фрида была невысока ростом, худощава. Ее гладко зачесанные черные как смоль волосы с редкими серебряными прядями всегда украшал изящный костяной гребень – память о покинутой родине. Жгучий взгляд карих испанских глаз вызывал невольное восхищение. Можно было догадаться, что в юности она не имела отбоя от поклонников, особенно здесь, в чопорной и безликой Англии.

Сначала казалось, она недолюбливает меня. После приветствия старалась первой закончить разговор, отходила в сторону. А когда я занималась рукоделием или читала, исподтишка наблюдала.

«Неужели Фрида догадывается, что я не та, за кого себя выдаю?»

Но, как обычно, глаза у страха оказались слишком велики. В скором времени все прояснилось. Мои подозрения оказались надуманными и смешными.

Фрида была невероятно скрытным, недоверчивым человеком, очень тяжело сходилась с новыми людьми. Она продолжительное время присматривалась, изучала их со всех сторон и лишь потом делала первый шаг к сближению.

Постепенно наши отношения наладились, и она стала мне настоящим другом, которого так не хватало в чужом и опасном мире.

Сколько интересного она поведала об обитателях Торнбери!

В первую очередь Фрида показала мне дом, все его потаенные уголки. Огромную библиотеку, настоящую сокровищницу мировой литературы, любовно собираемую уже не одним поколением семьи Коллинз. Открыла двери в святая святых, в свой тайный мир – оранжерею, где она, будучи любительницей орхидей, возделывала уголок райского сада, выделенный специально под экзотические растения, привозимые из дальних колоний. Таких необыкновенных расцветок и соцветий я еще не встречала.

Фрида провела меня по картинной галерее, находящейся в крыле, расположенном напротив зимнего сада, и подробно рассказала о каждом портрете, изображавшем членов огромной семьи Коллинз.

Я увидела, как выглядели родители сэра Фитцджеральда – его отец, сэр Томас, бравый генерал, погибший в конце прошлого века в Индии, и его мать, не прожившая и года после трагической гибели мужа, – леди Лаура. Маленький Фитцджеральд в десять лет остался полным сиротой, и его воспитанием занималась Фрида. Для мальчика были выписаны из Европы лучшие учителя математики, истории, географии и словесности.

Потеряв собственного ребенка (ее бедный малыш скончался от скоротечной горячки), Фрида Альварес полностью посвятила себя приемному. Выкормив и воспитав сына леди Лауры, испанка считала его родным. Фрида могла целыми днями говорить о достоинствах своего любимчика, восхвалять положительные качества его характера. Как ни странно, мне это не надоедало, наоборот, было приятно слушать теплые слова о человеке, под покровительством которого я находилась, по доброй воле которого могла жить в прекрасном доме и пока не беспокоиться о будущем.

Миссис Альварес была очень корректным человеком и только один раз позволила себе задать вопрос о моем происхождении. Безусловно, она слушать не хотела о пресловутом дальнем родстве с ее хозяином и ни на минуту не поверила версии, предназначенной для прислуги, но была вполне удовлетворена (или сделала вид, что удовлетворена) моим запасным вариантом – историей о несчастной русской гувернантке, потерявшей память вследствие трагических обстоятельств, о которых мудрая женщина не стала допытываться в силу природной скромности.

– Увы, я действительно ничего не могу вспомнить, миссис Альварес. И вынуждена ждать улучшения, уповая на Бога. Как только это произойдет, родственники и знакомые будут немедленно извещены о моем местонахождении, если таковые имеются.

Удачно придуманная мистером Лукасом легенда о внезапной амнезии действительно помогала. Его немудреный диагноз избавил меня от многих недоразумений. Фрида поверила доктору, просившему не поминать всуе о моем прошлом, потому что лишние расспросы и разговоры якобы могли вызвать повторный нервный срыв и затруднить возвращение воспоминаний. Более Фрида не возвращалась к обсуждению деталей моей жизни.

Удивительно, но все обстоятельства складывались как нельзя лучше. Я была желанной гостьей в Торнбери и наслаждалась покоем вкупе с хорошим отношением окружающих. Радовалась мягкому сияющему лету, царящему над садами и парками южной Англии. Но все было хорошо лишь при свете солнца, а с приходом ночи в мою комнату пробирались неразлучные подруги – тоска и боль от потери близких. Я плакала, уткнувшись в подушку, вспоминая дочку и маму; я разговаривала с ними, старалась передать им мысль, что жива и здорова и что обязательно вернусь. Главное, быть в этом абсолютно уверенной, и тогда жизнь начнет подстраиваться под твои желания и, возможно, еще раз откроет дверь. Теория красивая, да только в жизни все намного сложнее…

Глава 7

Волшебные бобы

Прошло более месяца после моего исчезновения из 2009 года. Здесь, в Торнбери, ход времени казался куда более медленным. Оно плавилось и становилось тягучим, словно патока. Я связывала это с неторопливым укладом жизни сельских жителей, его размеренностью и умиротворением. Казалось, прошло намного больше времени и уже должна приближаться осень, но нет, еще царил согретый мягким солнцем и напоенный запахом луговых трав и садовых цветов июль.

Это время было бедно на события, пожалуй, за исключением одного, о котором я хотела бы упомянуть, потому что последствия этого происшествия сыграли в дальнейшем определенную роль.

Тем памятным утром Розалинда, как обычно, вошла ко мне в спальню, чтобы помочь с утренним туалетом и переодеванием. Но в этот раз она была вся в слезах, что было совсем не похоже на хохотушку-горничную.

– О, мисс, моя бедная Мари, она горит со вчерашнего вечера. Я не спала эту ночь, никак не могла снизить жар. Моя бедная девочка заболела, если с ней что-то случится – как я буду жить? Это единственное сокровище в моей жизни!! – Рози упала в кресло и заплакала навзрыд.

Я знала, что женщина одна воспитывает дочь, которую родила во грехе от заезжего с бродячим театром актера, подарившего простушке ночь любви и бесследно растворившегося среди вересковых пустошей.

Постепенно из прерываемого рыданиями рассказа я поняла, что малышка набегалась по дому и, разгорячившись, пока никого не было на кухне, напилась из чана холодной колодезной воды. Ничего удивительного, что она сильно застудила горло. Ангина всегда вызывает сильный жар, надо потерпеть несколько дней. Но, как я поняла из сбивчивого рассказа матери, положение девочки осложнил начавшийся кашель («Она просто задыхается, мисс!»), следовательно, инфекция опустилась в легкие.

Я спросила Розалинду, осмотрел ли ее ребенка доктор.

– Нет, мисс, у меня нет денег, чтобы вызвать доктора из ближайшего города.

Я ничего не понимала: разве доктор Лукас не может осмотреть больного ребенка?

– Что вы, мисс, мистер Лукас – это врач семьи Коллинз. Мы, слуги, не можем беспокоить его.

Боже мой!!! Я бросилась к Фриде с просьбой пренебречь глупыми условностями и срочно позвать доктора и была рада, что она уже сама приняла непростое решение и послала за мистером Фишерли. Жизнь ребенка была выше нелепых правил.

Спустя некоторое время я заглянула в комнату к Розалинде, чтобы навестить малышку.

Бедная девочка, раскрасневшаяся от мучавшего ее жара, тихо лежала в маленькой кроватке и смотрела на меня внезапно повзрослевшими грустными глазами.

Что может быть мудрее и страшнее глаз больного ребенка?

– Ну что же ты натворила, глупышка Мари? Разве можно было пить холодную воду, как набегаешься – вот теперь твое горлышко обиделось. Ну ничего, это совсем не страшно, сейчас приедет добрый доктор Лукас и вылечит тебя волшебным порошком.

– Мисс, я его боюсь, он плохой и злой. Очень.

Я удивленно заглянула в испуганные глаза девочки.

– Что значит злой? Мари, ты ошибаешься.

Девочка закрыла пылающее жаром лицо ручками.

– Нет мисс, он… крадет больных детей и скармливает собакам! Не показывайте меня ему!

Я встала.

«Дело совсем плохо… У ребенка сильный жар, и она бредит». Я отошла в сторону, чтобы проверить, есть ли у крохи теплое питье.

Бедняжка решила, что я сейчас уйду, и жалобно пискнула:

– Мисс! Не уходите, расскажите мне сказку. Вы добрая, вы ведь меня вылечите?

Пряча слезы, я смотрела на маленького обессилевшего ангелочка и думала, как же мне помочь ей. В голову приходили лишь рецепты народной медицины от сильного жара, такие как чай с малиной или медом, навар из липы и мать-и-мачехи, но Розалинда тоже была прекрасно осведомлена об этих средствах и уже наверняка их испробовала.

И в тот момент, когда я рассказывала притихшей Мари сказку о волшебных бобах, произошло чудо. Невероятная догадка сверкнула у меня в голове.

«У тебя в сумке должна лежать полоска с „Ампиоксом“! Скорее всего, там оставалось около десяти капсул».

О, Божье провидение! Незадолго до моего исчезновения я пила этот антибиотик от того же больного горла! Но могу ли я дать его ребенку из прошлого? Какая чушь, конечно, могу! Только тайно!

Измученная бессонной ночью девочка заснула, и я поднялась в свою спальню. Только бы лекарство было там! И действительно – целая, нетронутая, по счастливой случайности или по воле Всевышнего, упаковка с капсулами лежала в боковом кармане сумочки. Отголосок потерянной жизни, тонкая связь с миром будущего, элементарный антибиотик из группы пенициллиновых теперь должен помочь несчастному ребенку. Ни минуты более не сомневаясь, я достала лекарство и спустилась вниз, к Мари.

В ее комнате уже находились плачущая Розалинда и Фрида. Я вся похолодела – неужели не успела? На кроватке малышки сидел доктор Лукас и слушал маленькое щуплое тельце через стетоскоп. Сердце мое сжалось. Я очень рассчитывала, что доктор даст надежду и пропишет действенные лекарства. Каково же было мое изумление, когда он поднялся и с мрачным видом сообщил, что судьба ребенка в руках Божьих, а нам остается лишь молиться. Рози зарыдала в голос и упала на колени у кровати дочери. Бледная как полотно Фрида опустилась рядом, пытаясь успокоить горничную.

Я остановила доктора в дверях и спросила: неужели он не может посоветовать ничего более действенного, кроме молитв?

– Мисс Элен, я понимаю ваше беспокойство за судьбу ребенка, к которому вы привязались (показалось, он говорит о щенке или котенке), но болезнь скоропостижна, инфекция перекинулась на легкие, и нам остается уповать на волю Создателя и надеяться, что организм девочки справится. А так, что я могу еще посоветовать – травяные настои для отхаркивания и прохладные компрессы для понижения жара… Все, пожалуй.

– Извините, мисс, – добавил он, приблизившись к моему уху, – но наша медицина еще слишком примитивна. Еще никто не придумал волшебного зелья от всех болезней.

В последней фразе сквозил неприкрытый цинизм.

Я была поражена его ответом.

Зажатая полоска с лекарством обожгла руку.

«Ты много бы отдал сейчас за эти пилюли, док!»

Не обращая внимания на рыдания матери, доктор с явным равнодушием еще раз подчеркнул свое бессилие и покинул комнату. Фрида мрачно взглянула ему вслед и ничего не сказала.

Сейчас в моих руках единственный шанс спасти ребенка, и я его использую. Пути назад больше нет.

Необходимо как можно скорее дать ей антибиотик. Дождавшись, когда Фрида уведет плачущую Розалинду, я быстро подошла к кроватке ребенка и, приподняв ее потную горячую головку, зашептала:

– Моя дорогая Мари, я сейчас доверю тебе одну волшебную тайну, только обещай, что никому о ней не скажешь, иначе она перестанет быть волшебной!

Бедная девочка кивнула и грустно посмотрела на меня воспаленными от жара глазками.

– Мари, когда я была в своей комнате наверху, ты не поверишь, в мое окно тихо постучали, и я увидела прекрасную Белую Фею, парящую в воздухе, добрую волшебницу, о которой я рассказывала тебе сказки, помнишь? В ее чудесной стране всем стало известно, что малышка Мари тяжело заболела и ей надо срочно помочь. Тогда, захватив сказочное лекарство, Фея спустилась на облаке прямо ко мне в комнату и дала десять чудесных фасолин, которое обязательно спасут крошку Мари. «Только никто из взрослых не должен знать об этом, иначе лекарство не подействует», – добавила Фея и растворилась в воздухе!

– Мисс, это те волшебные бобы из сказки?

– Конечно, малыш, именно они. Мы сейчас с тобой возьмем первую фасолинку и запьем ее водичкой, вот так, умница, и ляжем в кроватку, а потом я приду к тебе, и мы проглотим еще одну. Нам надо будет скушать все десять волшебных фасолинок, одну за другой, и только тогда они смогут победить злую болезнь, поселившуюся в твоем горлышке. Но самое главное – мы должны сдержать обещание, данное доброй Фее, и никому ничего не рассказывать, это будет нашим с тобой секретом, хорошо?

Маленькая девочка выслушала меня открыв рот и послушно закивала в ответ. Вот и умница. Я погладила ее по потной головке и встала. В комнату вошла слегка успокоившаяся Розалинда. Я незаметно приложила палец к губам, тем самым еще раз напомнив девочке о тайне. Потом обняла Рози и сказала:

– Все будет хорошо, я уверена.

На самом деле полной уверенности не было. Риск был огромен! Кто знает, поможет ли лекарство будущего ребенку из прошлого? Какова будет реакция? Не станет ли это нарушением равновесия, о котором говорил доктор? Не изменит ли это историю? Я отбросила тяжелые мысли; смотреть, как умирает несчастная девочка, я не могла. Дело сделано, теперь надо надеяться на лучшее – другого выхода все равно не было.

У себя в комнате я достала из сумки образ Николая Чудотворца и стала молиться, как умела, за здоровье Мари. Эта маленькая иконка была всегда со мной, святой образ хранил и придавал сил, а теперь, по счастливой случайности, перенесся сквозь время.

Еще два дня прошли в страшных сомнениях – правильно ли я поступаю, давая девочке лекарство? Неизвестно, как ее организм воспримет обычную для моего времени дозировку антибиотика. Но я должна была использовать единственный шанс для ее спасения.

Мои молитвы были услышаны, а риск прибегнуть к медицине будущего оправдан, потому что на третий день болезнь медленно, но верно начала отступать. Девочка пошла на поправку. Когда на пятый день я дала ей последнюю капсулу, Мари уже с аппетитом кушала и даже пыталась встать с кровати и побегать по комнате, что было строго пресечено Розалиндой. Моя горничная смотрела на меня как на божество. Казалось, еще немного, и она упадет ниц и начнет целовать мне ноги. Безусловно, она ничего не узнала о таблетках – малышка Мари сдержала обещание, данное Белой Фее. Рози лишь полагаясь на чутье матери сделала вывод, что именно я спасла ее ребенка.

Итак, я могла записать на свой счет один хороший поступок – спасение жизни Мари, точнее, это сделала моя забывчивость, вследствие которой я не успела выбросить лекарство из сумочки. Дай Бог, чтобы это не изменило ход истории! Хотя, как знать…

После выздоровления мы с Мари продолжали хранить тайну о волшебных бобах. Я строго-настрого запретила девочке пить холодную воду и носиться как сумасшедшая по дому, иначе Фея рассердится и больше не принесет чудодейственного лекарства.

И это было правдой – если повторится подобное, я уже не смогу ей помочь, да и никому более. Антибиотик, который еще даже не изобрели в этом мире, закончился, но выполнил свое предназначение, успел спасти человеческую жизнь.

Время потекло дальше, и более ничего стоящего внимания не происходило.

Глава 8

Мезальянс?

Я каждый день подолгу гуляла с миссис Альварес по парку. Внимательно оглядывалась по сторонам в надежде найти поворот на ту лесную тропу, где растет цветущий (о чем я? конечно, уже давно отцветший) куст дикого боярышника. Но все тщетно: вблизи поместья не было соснового леса, а те сосны, что я видела из окна спальни на втором этаже, росли слишком далеко – пешком или верхом на старушке Марте я боялась отправиться туда в одиночку.

Во время прогулок моя верная спутница Фрида быстро уставала, и нам приходилось присаживаться на скамейки, чтобы пожилая женщина перевела дух. Мы вынуждены были не отдаляться от дома и гулять по ближайшим аллеям.

Парк в это время года был сказочно красив. Каждый раз, погружаясь в волшебные заросли его тенистых аллей, я думала: «Какое же счастье жить в земном Эдеме!» Когда Фрида не могла составить мне компанию, я позволяла себе прогулки в одиночестве, но опять-таки лишь вблизи поместья. Удалиться от дома, заблудиться в тисовом лабиринте я боялась. Торнбери служил единственным убежищем в это смутное время.

Сидя на притаившихся в зарослях плюща скамейках, я представляла себя не случайной лазутчицей из будущего, а знатной дамой, родившейся в текущую эпоху, имеющей возможность наслаждаться богатством и всеобщим уважением. Я поймала себя на странной мысли, что чувствую себя в прошлом как дома. Сумасшедший ритм, что диктовал двадцать первый век, безвозвратно канул в Лету. Я наслаждалась покоем и царящей вокруг красотой. И если бы не отчаянная тоска по ребенку, то, каюсь, уже не решилась бы оставить прекрасный мир, чудесный тенистый парк, благоухающий розами сад, дом, который уже не пугал меня своими размерами, а восхищал величием и красотой. Я благоговела перед гением зодчего, создавшего одно из лучших классических творений. Торнбери отвечал мне взаимностью. Чувствовал мое восхищение и любовь, поэтому не пугал ни треском половиц по ночам, ни скрипом рассыхающихся дверей, ни непонятными звуками, что порой слышатся в особняках. Дом полюбил меня и принял. И любовь наша стала взаимной.

Посещение огромной, богатейшей библиотеки, собранной несколькими поколениями семьи, и продолжительные беседы с кормилицей хозяина не давали моему разуму уснуть. Фрида Альварес была очень образованной дамой, что уже удивительно для начала девятнадцатого века, когда женщины обходились лишь необходимыми знаниями по кулинарии, домоводству, шитью или живописи. Редко кто умел достойно музицировать или говорить на иностранных языках. Фрида же преуспела не только в перечисленных «женских» дисциплинах, если их можно так величать, но и обладала необходимыми знаниями в области математики, физики и химии. Она отменно знала историю начиная от древних до нынешних времен и свободно изъяснялась на французском. Мне доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие общаться с ней. Контроль над ответами выработался к тому времени на подсознательном уровне и не утомлял.

И все же несколько раз я позволила себе в рассуждениях заглянуть далеко вперед, но Фрида не подала виду и не стала задавать вопросов. Она удивлялась моей образованности, но ни словом, ни жестом не выдавала своего удивления, терпеливо ожидая, когда ко мне вернется память и я, наконец, поясню, почему верю в будущее человечества в окружении всевозможных механических монстров, а не в удалении к первоисточнику, к природе.

Порой на Фриду накатывала ностальгия, и она начинала вспоминать маленького Фитцджеральда, его проказы, его слезы и обиды, его детские болезни. Я восхищалась этой женщиной, через всю жизнь пронесшую любовь к своему воспитаннику, к приемному сыну, и была уверена, что любовь эта взаимна.

Иногда она начинала говорить о помолвке сэра Фитцджеральда с леди Анной Мортон, и тогда выражение ее лица менялось – я не понимала, почему, но избранница сына была ей явно не по душе.

– Безусловно, она хорошая девушка, – твердила, будто стараясь убедить сама себя, Фрида. – Она скромна, хорошо воспитана, происходит из очень достойной семьи. Соединить два рода и два дома было давним решением господ Коллинз и Мортон. Будущее детей решилось, когда они были еще совсем маленькими и не догадывались о замыслах родителей. Но, мисс Элен, мой Фитцли – он живой, он веселый, он вечно ищет приключения и любит быть героем, защитником слабых и несправедливо обиженных, он благороден, как истинный рыцарь, он идеальный мужчина в моих глазах! Кабальеро! А мисс Анна – не поверите – в ней нет жизни. Да, она красива подобно фарфоровой статуэтке, она не менее благородна и, полагаю, по-своему любит моего мальчика, но между ними не горит огонь, нет страсти. А мне ли, испанке, не знать, что такое вспыхивающая искра между мужчиной и женщиной?! Они проживут долгую спокойную жизнь, но будет ли она счастливой?

«Огонь и лед. Что я могла ей ответить? Что и через две сотни лет я буду полностью с ней согласна и поддержу ее точку зрения? Что без пламени, согревающего человеческие души, ничто не вечно, все обращается со временем в прах?»

В результате наших бесед мне все сильнее хотелось посмотреть на избранницу хозяина и составить собственное мнение о ней. А если получится, то и ощутить, какие чувства связывают этих двоих.

Настоящую любовь увидеть, пощупать, даже на подсознательном уровне, довольно легко. Я всегда в этот момент ощущаю нарастающее в груди тепло, губы мои растягиваются в глупую улыбку. Неважно, при виде молодой пары, воркующей друг с другом как голубки, или при виде убеленных сединами старичков, молча взявшихся за руки. В этот момент я стараюсь отвернуться, чтобы не помешать им, не разрушить очарования, взаимного насыщения божественным откровением.

Казалось, стоит мне взглянуть на избранницу хозяина, и я пойму, искренна ли она или преследует какую-либо цель.

Время шло, и моему невольному желанию познакомиться с леди Анной суждено было сбыться. Великий Оскар Уайльд оказался прав, сказав: «Будьте осторожны со своими желаниями, они имеют привычку исполняться…»

Только он забыл дополнить фразу – «исполняться неожиданно».

Вот в чем фокус!

Не прошло и нескольких дней после откровения Фриды, как я начала замечать изменения в поведении слуг. Они стали суетливы, взволнованы, беспокойно переговаривались друг с другом, метались по углам. С утра до вечера они тщательно убирали каждый сантиметр дома. В воздухе повисло напряжение и неясное ожидание какого-то события. Тайну открыла, как обычно, Розалинда, пришедшая поболтать после завтрака:

– Мы готовимся принять новую наемную прислугу, мисс, а также слуг хозяина из лондонского дома, потому что позавчера утром пришло известие о его возвращении, и не одного, а с целой компанией гостей, в числе которых будет его невеста – Холодная Луна, леди Мортон. Сами ее увидите!

Сначала я почувствовала огромную радость, что увижу хозяина поместья. После рассказов Фриды я была готова взглянуть на сэра Фитцджеральда совершенно другими глазами. Его молчаливость и замкнутость, которые я принимала за надменность и холодность, более не отпугивали меня. Он был зеркалом Фриды – женщины, посвятившей ему всю свою жизнь; он отражал ее черты характера, которые мне поначалу казались неприветливыми и невежливыми, что на самом деле было только защитной оболочкой для тонкой и очень ранимой души.

Но постепенно радость от ожидания встречи сменилась грустью. С ним прибывает его будущая жена! Желание познакомиться с леди Анной поближе сбывается на глазах! То, что она приедет, было делом решенным – слуги только и говорили, что хозяин дал распоряжение подготовить все свободные комнаты для приема гостей. Он устраивает пышный бал в честь своей избранницы, в связи с чем разослал приглашение ближайшим соседям и родственникам семьи Мортон. Я предвкушала интереснейшее зрелище. Присутствовать на балах мне не приходилось. Читать о них в книгах или видеть на экране – это одно, а почувствовать вживую эту атмосферу – настоящая удача! Пожалуй, не стоило в этот момент вспоминать о выпускном. Спустя пару сотен лет важное светское мероприятие превратится в извращенное подобие, катастрофический фарс.

Я с нетерпением ждала будущих событий, готовых внести разнообразие в скучную сельскую жизнь, но никак не предполагала, что они начнут развиваться столь стремительно и неожиданно для меня.

7 июля. Казалось, что все вокруг окончательно сошли с ума, готовясь к завтрашнему приезду хозяина и его почетных гостей. Я боялась выйти из комнаты, чтобы не сбить какую-нибудь шуструю горничную, несущуюся по коридору с ворохом свежего постельного белья. Почти все закрытые покои огромного дома были приведены в боевую готовность. Чтобы никому не мешать, я собралась на прогулку в парк, как в комнату постучалась Фрида:

– Мисс Хелена, – она иногда звала меня на испанский манер, с ударением на последнем слоге, – не желаете ли немного пройтись по аллеям? Мы лишние в этом суетном месте, нам дóлжно на время удалиться.

Я с радостью согласилась.

Мы покинули дом и вышли в парк. Я чувствовала, что миссис Фрида чем-то подавлена и не решается начать разговор. Когда взаимное молчание стало невыносимым, я осмелилась заговорить первой, так как была уверена: экономка намеренно вызвала меня на прогулку, чтобы о чем-то поведать, но ей не хватает смелости:

– Дорогая миссис Фрида, я чувствую, что вас что-то тревожит, прошу, откройтесь, я выслушаю вас с большим вниманием. Что-то произошло, чего я еще не знаю?

– Нет, дорогая Элен, ничего не случилось, все в полном порядке, и я жду не дождусь завтрашнего дня, чтобы увидеть моего мальчика. Но вот здесь, – Фрида прижала руку к груди, – вот здесь, мисс, у меня поселилась тревога, предчувствие надвигающейся беды, откуда она – не пойму. Что может угрожать моему сыну? Я не нахожу ответа, сколько бы ни искала. Возможно, меня тревожит его выбор… Уже долгое время не могу найти себе места и ответить на вопрос: был ли он правильным?

– Дорогая Фрида, не надо так переживать, вы воспитали его, именно вы научили его быть добрым и справедливым, лучшим из всех. Он мог сделать только правильный выбор, доверьтесь ему, и все будет хорошо! А если даже хозяин передумает, разве он не вправе изменить свое решение и отменить помолвку?

Фрида остановилась. Взглянула удивленно.

Ее темные глаза вспыхнули недобрым пламенем:

– Безусловно, сэр Фитцджеральд свободен в своем выборе. Но позор, что будет навлечен на семью Мортон в случае отказа, не позволит моему сыну так поступить. Поэтому своим благородством он загоняет сам себя в ловушку и вынужден будет жениться на леди Анне… Тем более он готовился к этому шагу с раннего детства.

Я перестала понимать Фриду.

– Тогда что вас беспокоит, если это решение принято очень давно и нет смысла что-либо менять?

Миссис Альварес выглядела совершенно растерянной, и мне стало искренне жаль пожилую женщину, я взяла ее за руку и молча ждала ответа.

– Не знаю, мисс, не знаю, возможно, пришла моя старость, я начинаю волноваться из-за пустого. Пугает будущее, я не вижу света впереди, одна тьма надвигается на нас. Боже милостивый, спаси и сохрани моего дорогого Фитцли!

Мне стало не по себе. Неужели Фрида предчувствует беду?

Странно, моя интуиция молчала, я лишь с нетерпением ждала завтрашнего дня, когда вновь увижу сэра Фитцджеральда.

Необходимо успокоить напрасно волнующуюся женщину. Причина очевидна: все ее страхи возникают из-за преклонного возраста и накопившейся за последние дни усталости. Большинство забот по подготовке поместья к приезду хозяина легло на ее хрупкие плечи.

– Все будет хорошо, дорогая миссис Фрида, мы должны в это верить. Я прочла в одной книге – сейчас не могу вспомнить ее названия, но смысл в том, что мы сами своими мыслями создаем будущее, планируем его, и все зависит от того, что в нас преобладает – страх или надежда на лучшее. Поэтому давайте думать о хорошем, и будущее наше станет светлым и радостным.

Пожилая женщина с благодарностью улыбнулась:

– Хелена, я всегда говорила, что восхищаюсь вашими разумными речами, и, позвольте сказать без обиняков, я не встречала еще более достойного и интересного собеседника. Благодарю судьбу, что она свела нас.

Фрида произнесла эти слова от чистого сердца, они глубоко тронули меня.

– Взаимно, дорогая моему сердцу миссис, каждый день благодарю провидение, что подарило нам встречу. Я не забуду вас, когда…

«Когда вернусь», – почти сорвалось с моих губ.

– Когда вернется ваша память? – закончила за меня экономка.

– И даже тогда!

Я подошла к маленькой женщине и обняла ее. Смущенная настолько искренним проявлением чувств, она не спешила разорвать объятья.

Необходимо как можно скорее развеселить грустную Фриду и сменить тревожную тему. И я рассказала ей, как Розалинда этим утром решила прокатиться на подросшей свинке Мегги до того, как беднягу поведут на убой. Мегги, в первый и в последний раз своей короткой поросячьей жизни, исполнила трюк, присущий лишь необъезженным гордым скакунам. Она встала на задние короткие ножки и сбросила не ожидающую подвоха Рози в лужу. Исполнив маневр, хрюша гордо пошла навстречу нелегкой судьбе. Завтра мы будем пробовать замечательный «окорок от Мегги»!

Глава 9

Бал. Занятный эксперимент

Утро 8 июля было солнечным и многообещающим.

Позавтракав в комнате, я надела легкое платье из нежного желтого сатина, подвязала волосы, прополоскала рот, пощипала щеки, придав им легкий румянец. Придирчиво оценила себя со стороны. Сойдет!

Должна признаться, что я с самого начала с большим удовольствием носила старинные платья, о небольшом количестве которых позаботилась Фрида. Их изящный и незамысловатый фасон красиво подчеркивал грудь и скрашивал недостатки фигуры.

Приведя себя в относительный порядок, я спустилась на кухню к слугам.

В воздухе висела еще бóльшая напряженность, чем все дни накануне. Слуги боялись громко говорить, были крайне взволнованы и уже готовы к приезду хозяина – красиво и опрятно одеты, аккуратно причесаны, припудрены и напомажены. В холле сновали приглашенные лакеи в завитых париках и лавандовых камзолах. Кто натирал воском пол, кто расставлял вазоны со свежесрезанными полевыми цветами. Белоснежные чепчики и передники мелькающих перед глазами служанок заставляли жмуриться и искать путь к спасению. Надвигался торжественный момент. От всеобщего возбуждения, буквально искрящегося в воздухе, стало не по себе. Не осознавая до конца всей важности грядущего события, собираясь играть в пьесе незначительную роль зрителя, я поспешила покинуть парадные залы.

Господ ждали к обеду. Чтобы занять время, я прошла в оранжерею. Полив орхидей миссис Фриды, которую я с утра еще не видела (скорее всего, экономка отдавала последние распоряжения по приготовлению бальной залы и пока не спускалась), немного отвлек меня от всеобщего помешательства и помог привести мысли в порядок.

Почему я переживаю? Чего опасаюсь? Того, что мистер Коллинз едет с незнакомыми людьми? Мне нет до них дела. Меня беспокоил только один человек, способный серьезно повлиять на мою жизнь здесь. Он сам. И если я была уверена в благородстве и покровительстве сэра Фитцджеральда, то еще неизвестно, как его невеста, леди Анна, отнесется ко мне. По всему выходило, что я обязана завоевать ее расположение. Эта мысль претила, казалась отвратительной. К сожалению, в течение жизни я обнаружила в своем характере неудобную черту – я с трудом сдерживаю эмоции перед людьми недалекими, недостойными уважения. Если леди Анна окажется корыстной или пустотелой фифой, то жизнь в поместье изменится в худшую сторону, потому как пресмыкаться перед самовлюбленной куклой я буду не в силах. Значит, остается надеяться на обратное!

Все, прочь глупые мысли! Мы сами приносим в свою жизнь проблемы, а решив их, кажемся себе героями. Не проще ли позволить событиям развиваться независимо от наших пессимистичных прогнозов?

Чтобы отвлечься от попыток смоделировать будущее, я прошла в соседний зал библиотеки. Устроилась удобнее в любимом кресле и открыла томик сонетов Шекспира, но мысли снова и снова возвращались к невесте хозяина. Я рисовала ее образ, сотканный по рассказам Розалинды и Фриды. Я проигрывала наш первый разговор, продумывала и строила правильные, на мой взгляд, фразы. О, человеческая глупость! Разумеется, я не могла просчитать все грядущие события заранее. Человек лишь предполагает ситуацию, а жизнь легко переигрывает ее по-своему, используя бесчисленное количество вероятностей.

В коридоре послышались нарастающие шум и крики – «Едут!».

Ну, вот и все…

Я выбежала из библиотеки и, буквально взлетев по лестнице на второй этаж, открыла дверь на балкон, располагающийся как раз над парадным входом.

Все происходящее было видно как на ладони.

Внизу уже стояли две закрытые кареты. Несколько всадников, спешившись, направились к ним. Сердце радостно затрепетало в груди; в одном из всадников я сразу узнала сэра Фитцджеральда, одетого в темный, идеально подогнанный по фигуре сюртук для верховой езды. Высокие сапоги до колен были покрыты дорожной пылью. Он похлопал себя по фалдам пиджака, небрежно скользнул рукой по бедрам, отряхиваясь. Поправил бежевый шейный платок, так удачно оттеняющий смуглое лицо, и распахнул дверь одной из карет.

Я затаила дыхание:

«Как он красив!»

Неожиданная боль кольнула в самое сердце.

Хозяин дома галантно протянул руку неизвестной даме, и я подалась вперед, чтобы лучше разглядеть ее.

Да, она была прекрасна, грациозна и легка. Небесное создание, ангел, спустившийся на нашу грешную землю. Какими словами я еще могла описать леди Анну? Маленькая стройная блондинка, похожая на хрупкую фарфоровую статуэтку, истинная аристократка! Таких неземных красавиц я видела на старинных гравюрах, такими воздушными силуэтами любовалась в витражах антикварных салонов. Пепельно-русые волосы мисс Анны были скрыты изящной шляпкой из бежевого фетра, украшенной страусиным пером; лишь пара выбившихся локонов трепетала под порывом ласкового летнего ветерка. Абрикосового цвета платье идеально облегало почти детскую фигурку.

Я обреченно вздохнула и резюмировала:

«Красотки, подобные леди Анне, способны свести с ума любого мужчину, в особенности такого сильного и решительного, как мистер Коллинз. Он без ума от нее. Девушка на веки вечные похитила его сердце, ибо обладает прирожденным даром казаться слабой и беззащитной. Трогательной, хрупкой. Ах, чего стоят ее неуверенные движения! Ее робкие жесты! Потупленный взор, вовремя вспыхнувший румянец. Даже я в восторге, а избранник наверняка чувствует себя настоящим джентльменом. Что еще нужно благородному господину? Интересно узнать, какая она на самом деле и что кроется под ангельским обличьем».

Леди Анна, грациозно возложив руку на локоть сэра Фитцджеральда, скрылась с глаз в парадном.

Я с огромным интересом наблюдала дальнейшее действо. А оно стоило того, чтобы смотреть внимательно.

Около второй кареты накалялись страсти. Лакей замешкался, и пожилая дама, спустившая одну ногу на приступок, исступленно обмахивалась веером, ожидая помощи. Когда нерасторопный слуга подбежал и подал руку, она демонстративно ее оттолкнула и, держась за поручни, довольно неуклюже спустилась сама. Бледное одутловатое лицо мадам, покрывшееся бордовыми гипертоническими пятнами, выражало крайнее неудовольствие и презрение.

Небольшого роста, обрюзгшая, она удачно скрывала недостатки фигуры под плотным дорожным костюмом пурпурного цвета.

Смелый ход! Пурпур визуально старит, но ситуацию скрашивал алый чепчик, перехваченный под шеей атласным бантом того же провокационного цвета.

«Дама не чурается рискованных экспериментов. Занятно…»

Пурпурная гостья была недовольна всем и вся. Лицо с остатками былой красоты надменно кривилось. Нерасторопность зазевавшегося лакея оказалась последней каплей, переполнившей чашу ее долготерпения. Бедный слуга, подобострастно кланяясь, распахнул перед госпожой двери парадного входа. Все бесполезно. Не удостоив того и взглядом, гордячка поступью царицы прошествовала в холл.

«Полагаю, мы наблюдали выход мамы невесты. Ангел и демон от Армани! Идеальное сочетание. Если не сказать катастрофическое!»

Я уже предвкушала дальнейшую комедию человеческого тщеславия и радовалась, что мне уготована роль зрителя.

Если бы так!

«Пора идти в комнату и поменять платье. Розалинда уже несколько раз заглядывала и просила поторопиться. Что еще могут означать ее страшные гримасы из-за балконной двери?»

– Мисс, умоляю, поспешите! У меня безумное количество дел! Миссис Фрида наказала мне прислуживать прибывшим господам Мортон! Помолитесь за меня!

– Увы, бедная Рози, ты попала на растерзание настоящей Горгулье!

– Вам бы только шутить, мисс!

Я не догадывалась, что на этот вечер приготовила для меня экономка, полностью распоряжавшаяся моим гардеробом.

Лежащее на кровати платье по изяществу и красоте превзошло все ожидания. Нежнейший струящийся шелк цвета молочного шоколада, украшенный под грудью изысканной вышивкой с вплетением розового речного жемчуга. Завершала туалет почти воздушная кружевная накидка на плечи и длинные перчатки из атласа. У меня еще никогда в жизни не было такого красивого платья. Я затаила дыхание, точнее, я вообще не дышала, не веря в происходящее, пока Рози помогала мне одеться и затягивала на спине узкий корсет, боясь неловким движением повредить драгоценную вышивку. Из зеркала на меня взглянула удивленная незнакомка, не имевшая ничего общего с прежней Еленой Соколовой.

«До фарфорового идеала как до звезды, но тем не менее и я… шикарна! Интересно, что же будет дальше?»

Страшнее всего было войти в зал, полный гостей, где уже звучала музыка и слышался веселый смех. Главное, появиться незаметно. Тихо проскользнуть в угол, затаиться и уже из укромного местечка наблюдать за собравшимися гостями и происходящим.

Такую задачу я наметила для себя, пока с еле сдерживаемым трепетом подходила к бальному залу. Лавандовые лакеи, игнорируя мое замешательство, с легким поклоном открыли тяжелые двери. Громкие звуки скрипок и клавесина оглушили, ослепительный свет многочисленных свечей заставил на мгновение зажмуриться. Осторожно взглянув по сторонам и увидев лишь несколько повернутых в мою сторону незнакомых лиц, я вежливо им улыбнулась и, не поднимая головы, пробралась в самый дальний угол огромного зала. Там за опущенной портьерой прятался маленький столик. Слава Богу, стулья вокруг него были свободны. Я расправила юбку, присела, убрала с лица непослушный выбившийся локон, медленно досчитала до десяти и только тогда посмела поднять глаза.

Ничего страшного не случилось. Все были заняты собой и не обращали на меня ровно никакого внимания. Я безуспешно поискала глазами Фриду. Экономки не было видно поблизости. В зале собралось невероятное количество незнакомых мне пышно разодетых дам и господ. Придя в себя и отдышавшись, я принялась внимательно их разглядывать.

Люди стояли маленькими группками, переговариваясь друг с другом. В противоположном, дальнем углу зала, за портьерами, находились несколько столов, за которыми собрались только мужчины; они играли в модные в те времена кадриль и вист – карточные игры для четырех игроков. Лакеи лавировали между приглашенными с подносами, уставленными бокалами шампанского и маленькими стаканчиками с пуншем.

О, как наигранно любезны были лица гостей! Все улыбались и, оглядывая богато украшенный, ярко освещенный свечами зал, восторгались пышностью бала. До меня долетали только обрывки фраз, смысл которых сводился к одному: «Какая честь быть гостями в Торнбери, сэр Фитцджеральд настолько любезен, что, будучи в Лондоне, лично навестил нас и передал приглашение. Мы в восторге… Летние балы в соседних поместьях не отличаются подобным великолепием…»

Дамы, собравшись в отдельный кружок, исступленно обмахивались страусиными перьями, соглашались, выражая крайнее восхищение происходящим.

«Цирк. Интересно, кто-нибудь из них говорит правду?»

Стоявшая недалеко от меня в компании высокого сутулого господина особа средних лет, перестав дирижировать веером, прикрыла им карминовый рот и резюмировала:

– Да, он такой душка, такой милый и любезный молодой человек! Богат, как Крез[2]… Вы слышали, на август назначена его свадьба с леди Мортон?

В то же мгновение я обратилась в слух.

– Так вот… Скажу вам, сэр Томас, этой молодой леди необычайно повезло!

«Интересно…»

В разговор вступил сутулый господин. Заговорщически прикрывая рот кружевным платком, он продолжил:

– А я слышал из доверенных, абсолютно достоверных источников, которые, увы, не могу назвать, что сэр Фердинанд Мортон, отец Анны, уже заложил поместье Уилл Лодж, но тсс!.. Это должно остаться между нами, миссис Луиза.

– Неслыханный мезальянс! – прошипела подоспевшая пожилая дама, худая, словно спичка, и похожая на вареную креветку. Облегающее коралловое платье, узкое и откровенно декольтированное, смотрелось вызывающе для ее преклонного возраста.

– Тише, тише, дамы, нас могут услышать, – предостерегающе прошелестел долговязый.

Сплетники многозначительно закивали и замолчали.

Итак, загадка разгадана. Намерения леди Анны становились более-менее ясными. Если семья стоит на грани разорения, то брак с сэром Фитцджеральдом им необходим как воздух.

Все банально и предсказуемо. История погони за богатым принцем – стара как мир.

Посмотрим, как будут развиваться события дальше.

А пока я перенесла внимание на центр зала.

Там было выделено место для буланже[3]. Поискала глазами мистера Коллинза, но его не было среди танцующих.

Пары представляли собой весьма занятное зрелище. Я знала из рассказов Фриды, что молодые люди этого времени не имеют возможности для частых встреч и ухаживаний за своими дамами, а во время танца весь процесс сводится к мимолетным прикосновениям рук и быстрым фразам, которыми они успевают перекинуться, меняя фигуры и па. Невозможно представить на их месте современных тинэйджеров, их мозг не выдержал бы следования столь жестким правилам и условностям.

Тем не менее, наблюдать за танцующими молодыми людьми было ни с чем не сравнимым удовольствием! Я выделила нескольких человек, которые были небезразличны друг другу, и с наслаждением следила за увлекательным представлением театра мимики и жеста. Оно настолько завладело моим вниманием, что я не сразу заметила человека, оказавшегося рядом.

Стоило поднять глаза, и сердце мое испуганно дрогнуло. Это был сэр Фитцджеральд Коллинз. Он сдержанно улыбался, наблюдая за мной.

– Доброго вечера, мисс Элен! Что вас так заинтересовало в процессе танца? И что развеселило?

Я быстро встала.

– И вам доброго вечера, сэр! Наблюдение за некоторыми людьми помешало мне заметить ваше появление, извините, – пришлось увильнуть от ответа.

– Как поживаете, мисс? Все ли было хорошо во время моего отсутствия?

– Да, спасибо. Все… замечательно. И я… очень рада видеть вас, сэр.

От волнения я забыла все, что собиралась сказать ему при встрече. Напрасно репетировала перед зеркалом реверансы и повторяла вежливое приветствие. Я стояла и смотрела на него восторженными глазами. Сэр Коллинз казался мне сейчас еще более привлекательным, чем при первой встрече.

Да-да, вот именно сейчас…

Его лицо, озаренное улыбкой, чудесно искрящиеся, ясные серые глаза, отражающие пламя свечей, темно-русые, слегка спутанные волосы небрежно и красиво ложащиеся на лоб…

И я позволила себе наивную фантазию, что сэр Фитцджеральд по-настоящему рад встретить меня, ведь улыбка не сходит с его губ, а взгляд слишком приветлив.

– Мисс Элен, я бы хотел представить вас моей невесте, леди Анне, если не возражаете, – услышала я его слова и… упала с небес.

Сладкое ощущение сказочного бала испарилось подобно легкой дымке, как только до незадачливой Золушки дошел смысл сказанного.

«Ну конечно… Чудес не бывает», – сказала я сама себе, а вслух добавила:

– Да, сэр, я с большим удовольствием познакомлюсь с вашей избранницей. Уверена, что найду ее очаровательной!

Мистер Коллинз лишь вежливо улыбнулся и подал мне руку. Помедлив мгновение, я осторожно взяла его под локоть и почувствовала первое прикосновение так явно, что сердце затрепетало в груди, как пойманная в силок птичка. Кровь резко прилила к лицу. Мне показалось, что все гости повернули к нам головы, музыка смолкла… Я прошествовала через весь зал, держа под руку хозяина! Невыносимое ощущение полуяви, полета над реальностью сводило с ума.

«Остановись, мгновение! Ты…»

Передо мной стояли прекрасная леди Анна и ее ужасная мать.

Невеста хозяина, в своем небесно-голубом атласном платье с накидкой, сотканной из легкого золотистого кружева и украшенной по краям гагачьим пухом, ослепляла красотой. Мадам же почти не изменила цветовой гамме и втиснулась в темно-бордовое пуританское платье, скрывавшее излишки талии. Единственным украшением служила массивная изумрудная брошь, сияющая, подобно ордену за заслуги, на внушительной груди.

Сэр Фитцджеральд, не убирая своей руки, обратился к дамам:

– Леди Анна, леди Кэтрин, позвольте представить вам мою троюродную сестру, приехавшую из Санкт-Петербурга. Мисс Элен Эпсом приняла приглашение погостить в Торнбери, чем несказанно порадовала меня.

Хорошо, что глаза мои во время приветствия мистера Коллинза были скромно опущены. Рука его сжала мою с негласным приказом молчать, иначе бы удивленное выражение лица новоиспеченной родственницы с неказистым именем Эпсом свело бы на нет всю придуманную историю.

– Очень приятно видеть вас, мисс Элен. Так странно, но Фитцджеральд ни разу не упоминал, что у него есть родственники в России, – негромко промолвила Анна, и я впервые услышала ее тихий, приятный голос. – Как вы находите дом своего кузена?

Я подняла глаза и еще раз восхитилась ее красотой.

Она действительно походила на фарфоровую куклу с необычайно нежной, почти прозрачной кожей, с красивыми глазами в обрамлении темных ресниц, с правильной формы маленьким ртом и удивительно наивным, поистине детским выражением лица.

Эта девушка призвана играть роль вечного ребенка, и будет делать это с удовольствием. Сэр Фитцджеральд обязуется опекать ее до конца времен. Их будущее лежало на ладони.

Я всегда удивлялась и даже немного завидовала такому типу женщин. Их угораздило родиться с кукольными личиками и всю жизнь использовать свою мнимую слабость во благо. Подавляющее большинство мужчин рядом с ними чувствуют себя героями и защитниками, что как нельзя лучше соответствует их природе. Красавицам остается лишь подыгрывать, делать удивленное, а чаще восхищенное лицо, с обожанием заглядывать героям в глаза. И все блага мира лягут к их ногам.

Разглядывая стоящую напротив меня хрупкую бестию с лицом херувима, я думала: «Да… время не меняет людей… все повторяется из века в век, вечная борьба полов, и единственный победитель – женская слабость вкупе со смазливой внешностью! Карусель человеческой комедии вечно в движении, как пресловутый Perpetuum Mobile…

О женщины, в слабости ваша сила!..»

Все эти мысли молниеносно пронеслись в голове, пока я смотрела в красивые и немного удивленные глаза леди Анны. Пока не начала понимать, что пауза явно затянулась.

– О, простите, мисс Анна, я задумалась. Я также рада видеть вас. Что касается дома – он великолепен, я рада находиться здесь и безмерно благодарна сэру Фитцджеральду за его гостеприимство, – с улыбкой ответила я, с ужасом понимая, что до сих пор держу под руку хозяина поместья.

Ошиблась, расслабилась, позволила маске приоткрыть лицо. Жест ничего бы не означал в моем мире, он являлся бы естественным и дружеским, но здесь и сейчас это могло спровоцировать скандал. Я быстро оставила руку мистера Коллинза и почтительно отступила от него на шаг. Но было уже поздно: леди Кэтрин, не отрывая хищных глаз, пристально разглядывала меня.

Ее неприязнь чувствовалась на расстоянии, вызывая мороз по коже. Ледяная, увешанная кольцами рука старой ведьмы безжалостно разорвала плоть и сжала в кулак мое сердце.

Гранддама вступила в разговор:

– Мисс Элен, совершенно согласна с вами, дом заслуживает искреннего восхищения, и особенно радостно, что моя дорогая девочка сможет любоваться им каждый день. Должна признать, мне доселе не посчастливилось услышать, что родственники нашего будущего зятя так многочисленны и живут настолько далеко. Россия ассоциируется у нас с вечной зимой и пьяными цыганами, не так ли, милочка? Или это уже в прошлом, и в стране наметились признаки цивилизации? Тогда удивите нас. Как долго вы планируете гостить в Торнбери? Полагаю, вы тоскуете по своим близким? А они, безусловно, – по вам?

Я ожидала подобной шпильки, но способность ранить в самое больное место лишила меня дара речи. Леди Кэтрин была в том возрасте, когда маска напускной любезности перестает скрывать истинное обличье, исполненное злости, желчи и ненависти к окружающим, бесполезной гонки за ускользающей молодостью и богатством, просачивающимся, как песок сквозь пальцы. Эта женщина не прятала взгляда, полного надменности и чувства превосходства над людьми более низкого, по ее мнению, происхождения. В каждой черте ее лица, будь то уголки скривленного в ироничной усмешке рта или нервно поднятая бровь, сквозило презрение к миру и самолюбование. Я потерялась перед столь явным проявлением порока и молчала, не находя ответа на прямые вопросы. Лицо пылало. И так всегда – мне никогда еще не удавалось совладать с проявлением открытой агрессии и достойно противостоять ей. Спасение в одном – попытаться остаться вежливой, но, как назло, заготовленные заранее любезные фразы вылетели из головы.

И тут пришло спасение. Ангел спустился с небес, чтобы протянуть руку помощи. Фрида нежно поцеловала стоящего рядом и с неизменной улыбкой наблюдающего за разыгрывающейся перед ним мизансценой сэра Фитцджеральда, приветственно улыбнулась дамам и, взяв меня под руку, сказала:

– Извините, вынуждена на время похитить у вас мисс Хелена, – и, обращаясь ко мне, добавила: – Малышка Мэри не может уснуть без обещанной сказки.

– С вашего позволения, господа, – я улыбнулась и, преисполненная благодарности Фриде за своевременную помощь, выскользнула из зала.

Лакеи закрыли дверь паноптикума, я прошла на балкон и подставила лицо свежему ветру.

«Вот она, ярмарка тщеславия! Гротескные лжецы, нацепившие на себя маски добродетели и напускной любезности!»

Несмотря на пережитую мерзкую сцену, я не торопилась составить окончательное мнение о леди Анне. Что же касается ее матери, то ее суть была ясна с первого взгляда, после первых произнесенных ею слов. Истина очевидна и печальна: после свадьбы хозяина мне не жить в этом доме.

Необходимость прочесть сказку на ночь маленькой Мэри была, конечно, уловкой Фриды, возможностью уйти.

Девочка давно спала в своей уютной кроватке, подложив пухлую ладошку под щечку, и улыбалась, встретив Белого Кролика.

Вечерний ветер нежно ласкал мое взволнованное разгоряченное лицо, играл, запутываясь в волосах. В грустных раздумьях я стояла и смотрела в сумеречные аллеи парка. Солнце уже полностью исчезло, и только последние его лучи очерчивали острую зубчатую кромку леса на западе. Позади меня послышались звуки скрипичной музыки – видимо, кто-то вышел или вошел в зал, где вновь начался раунд легких рукопожатий и сокровенных фраз.

Я размышляла, стоит ли мне вернуться в виварий или я могу удалиться не попрощавшись. Повернувшись, вздрогнула от неожиданности. На пороге балкона стоял сэр Фитцджеральд.

– Мисс Элен, извините, что отвлекаю вас от внимательного созерцания заката, но прошу не принимать близко к сердцу вопросы, заданные леди Кэтрин. Я успел ей ответить, что вы будете находиться в моем доме сколько захотите, если только это соответствует вашим желаниям, – сказал он тихим и, как показалось, уставшим голосом.

Я с большой благодарностью посмотрела на него и постаралась не расплакаться.

– Спасибо, сэр. Вы знаете, у меня нет другого дома, кроме этого. Мне некуда идти. Поэтому безмерно рада стать придуманной кузиной, лишь бы не оказаться выброшенной на улицу.

Вместо улыбки у меня получилась странная гримаса.

Сэр Фитцджеральд неожиданно рассмеялся, и я вновь была удивлена, как волшебным образом изменилось его лицо, каким приятным оно стало. Но лишь на миг, и вот уже передо мной снова стоит обычный хозяин Торнбери, невозмутимый и слегка надменный.

Я осмелилась подойти ближе.

– Могу ли я попросить вас об одолжении, сэр? Позвольте покинуть изысканное общество, не дожидаясь окончания бала? Признаюсь, есть опасение скомпрометировать вас, как кузена, моим невеселым настроением, – я попыталась смягчить просьбу.

Сэр Фитцджеральд повел себя странно – он нахмурился и помрачнел. Его замешательство продлилось мгновение, черты лица быстро разгладились. Он согласился.

Огромный груз свалился с моих многострадальных плеч. Вздохнув с явным облегчением, я искренне поблагодарила его и проскользнула мимо.

Закрывая дверь своей комнаты, я все-таки обернулась и увидела, что сэр Фитцджеральд продолжал стоять на балконе и смотреть на погрузившиеся во тьму аллеи парка.

Глава 10

Пробуждение чувств

Никогда еще я не спала так крепко, без единого сна, без пробуждения среди ночи. Открыла глаза, лишь когда по лицу начали прыгать солнечные зайчики. Проснулась с необыкновенным чувством легкости в душе и улыбнулась наступившему дню. Мир изменился, внутри меня раскрылся нежный бутон, крошечный весенний цветок.

Тихо рассмеявшись странному чувству, зарождающемуся в глубине моего сердца, перебрала в памяти все события вчерашнего вечера:

«Правильно ли я поступила, что покинула бал? Что происходило дальше? Как долго все веселились? Танцевал ли сэр Фитцджеральд с Анной, много ли уделял он ей внимания? О чем я думаю?? Конечно, он подарил ей все свое внимание, как будущей жене! Хорошо, что я не стала свидетелем его нежности к ней. Надо что-то придумать, чтобы более не присутствовать в их компании. Может, сказаться больной? Нет, так я рискую навлечь на себя беду. Лучше затаиться в доме, не показываться гостям на глаза, чем оказать услугу леди Кэтрин. Ее неприязнь очевидна, я бы много отдала, чтобы не видеть больше старую ведьму».

Приняв решение не попадать в поле зрения хозяина и оставшихся после бала гостей, я сразу после завтрака тихонечко прокралась в библиотеку и затаилась.

Напрасно. Стоило мне с томиком недочитанных сонетов Шекспира залезть в большое уютное кресло, развернутое к окну, и скрыться за его высокой спинкой, как сзади послышались быстрые шаги.

Конечно, это была миссис Фрида – кто еще знал все потаенные уголки? Только ей не составляло труда найти меня где угодно в большом доме.

– Доброе утро, мисс Хелена! Как я вижу, вы намерены отсидеться в тишине и по возможности избежать общения с господами, я правильно угадала? Так вот, вашим планам не суждено сбыться. Я здесь по личной просьбе хозяина, он хочет видеть вас на конной прогулке. И отказа слушать не намерен, хотя и предполагает, что таковой последует, – резюмировала с улыбкой экономка.

– Доброе утро, миссис Альварес. Прошу принять мою огромную благодарность за вчерашнюю помощь. Вы спасли меня из ужасно затруднительного положения…

Испанка перебила:

– Пустое, мисс! Не обращайте внимания на слова леди Мортон, пропускайте мимо ушей, и не будете попадать в затруднительное положение. Хотя мне понятно ваше желание остаться одной. Надеюсь, что сомнение в правильности выбора моего сына стало очевидным?

– Да, миссис Фрида. Но почему вы не обмолвились ни одним словом о чудовищном характере старой леди? Полагаю, ее злоба и тщеславие пострашнее инфантильного и холодного нрава самой невесты?

– Мне не хотелось прослыть сплетницей, мисс, но теперь вы можете разделить мои опасения. Будем надеяться, ядовитая кровь матери не перешла по наследству.

«Как бы не так, в тихом омуте еще те черти водятся! Мать в лицо плюется ядом, а дочь будет это делать исподтишка, как милый малыш-проказник», – подумала я, но не осмелилась произнести это вслух.

«Все-таки я злая… или просто ревную?»

– Элен, дорогая, вы слышали мою просьбу и личную просьбу хозяина? Поднимитесь в свою комнату, я распорядилась подать новый костюм для выездки. И не беспокойтесь о пустяках, я помню, что вы сидите в седле по-мужски. Ничего страшного, хоть это и не распространено, но не является дурным тоном. Леди Лаура, мама сэра Фитцджеральда, ездила верхом в мужском седле и не обращала ни на кого внимания, что и вам советую, – беспрекословным приказным тоном закончила миссис Альварес.

Итак, моим планам отсидеться в тихом уголке было не суждено сбыться.

Ничего не оставалось как в очередной раз поставить Шекспира на полку и покинуть библиотеку.

«Ну что же, примем участие в очередном акте интермедии, понаблюдаем за развитием характеров ее героев…»

Я направилась к выходу, но Фрида остановила меня:

– И еще, мисс, – она запнулась, подбирая правильные слова. – В компании, что будет на прогулке, присутствует несколько офицеров, незнакомых вам. Безусловно, они будут представлены и, как бы правильно сказать… Сэр Фитцджеральд сильно обеспокоен вашим будущим… Полагаю, он решил подобрать вам партию, – закончила Фрида и с некоторым волнением взглянула на меня.

Подобрать мне партию? То есть выдать удачно замуж? Пристроить? Что мне сказать? Что крайне удивлена? Что… разочарована?

Мои худшие подозрения начали сбываться: хозяин намерен в скором времени удалить меня из поместья.

Я затаила грустные мысли.

– Это, безусловно, очень благородно с его стороны – побеспокоиться о будущем бедной приживалки. Полагаю, мое присутствие в доме не по душе его будущей жене. Ведь так, миссис Фрида?

Женщина нахмурилась:

– Не знаю что сказать. Возможно, это только мои догадки, а на самом деле мысли хозяина совсем о другом. Возможно, я позволила себе лишнее и мне не стоило предполагать будущее и предвосхищать события, но, тем не менее, приглашены два офицера из числа его хороших друзей. И думаю, – Фрида хитро улыбнулась, – он пригласил их, чтобы дать вам возможность выбрать наиболее достойного.

Мне была непонятна ее улыбка, а новость совершенно не радовала.

– Да, иметь право выбора – это большая честь для меня. А если ни один из кандидатов на мою руку и сердце не подойдет, сэр Фитцджеральд пригласит других, устроит кастинг? Или в конце концов его невеста с матерью выставят меня вон? – не выдержала я, но, взглянув на нахмурившуюся миссис Фриду, поняла, что перешла грань ее понимания.

– Устроит кастинг? Поясните, мисс.

Я постаралась как можно скорее извиниться за свою дерзость и глупость, сославшись на переживания и тяжелую ночь после бала. Фрида сдержанно улыбнулась в ответ и с невозмутимым видом приняла извинения. Она прекрасно знала, что хозяин отпустил меня пораньше и что я имела возможность хорошо отдохнуть, в отличие от нее, вынужденной провожать последних гостей, задержавшихся в поместье практически до утра.

«Кастинг? Идиотка…»

Пора успокоиться, иначе маска слетит окончательно.

Поднявшись в комнату, я нашла аккуратно сложенный костюм для верховой езды. Это был шерстяной двубортный пиджак фисташкового цвета, узкие галифе с кожаными вставками на коленях и высокие сапоги. Переодеться пришлось самой, не хотелось беспокоить по пустому поводу Розалинду. Горничная гуляла до рассвета с другими слугами, а сейчас вынуждена была прислуживать паре горгулий.

Надеть костюм не составило особого труда. Застегнув бесчисленные крючочки и пуговки, недолго потрудившись над натягиванием сапог, я подошла к зеркалу и ахнула:

– Прекрасно выглядите, Елена!

Смотревшая на меня из зеркала стройная молодая женщина с улыбкой поклонилась и радостно засмеялась:

– Совсем неплохо! Спасибо!

Внезапно родился кураж, а следом – эйфория и восторг. Что могло быть лучше, чем когда ты готова взлететь над землей, когда чувствуешь себя уверенной, неотразимой красоткой?

«Ну что же, господа, – я готова к будущим победам. Пора наконец посмотреть кандидатов на покорение моего сердца».

Конная прогулка обещала быть удачной. Июльское солнце уже ярко сияло над парком, на небе не наблюдалось ни единого облачка.

У выхода, нетерпеливо перебирая копытами, стояло несколько оседланных лошадей, среди которых притаилась любимая и послушная Марта.

«Надеюсь, Готлиб именно ее оседлал для меня?»

– Не беспокойтесь, мисс, – услышала я его хриплый голос – конюх словно прочел мысли. – Марта уже ждет, пройдемте со мной. Сегодня будет солнечный день, мисс. Ни облачка, ни ветерка!

Конюх подвел меня к лошади, стоящей немного в стороне от других; я уже взялась было за луку, как услышала сзади шаги и незнакомый мужской голос:

– Позвольте помочь вам, мисс!

Я обернулась. Передо мной вытянулся в струнку упакованный в красный камзол с серебряными галунами бравый военный. Это был молодой человек лет тридцати, светловолосый и с глазами цвета топленого шоколада. Он несмело улыбнулся.

«Красавец, – решила я, с восхищением разглядывая офицера, – кареглазый сердцеед Джордж Клуни может быть твоим далеким потомком», – и с удовольствием согласилась принять предложенную помощь.

Молодой военный подал руку, и, опершись на нее, я пушинкой взлетела в седло.

Подняв глаза, я оглядела собирающихся гостей и заметила нахмурившегося сэра Фитцджеральда. Поймав мой взгляд, он отвернулся и направился быстрым шагом к своему вороному, лишая меня возможности поприветствовать его.

«Что происходит? Неужели он зол на меня за то, что я покинула бал раньше времени? Но он сам позволил уйти… Господи, позволь мне помечтать. Он ревнует?»

– Позвольте представить вам Джона Мак-Фейри, – услышала я знакомый голос, прервавший смелые мысли. Справа от крупа моей лошади появился конопатый сияющий Эдуард Мосснер.

«Удивительно, что я не заметила его вчера вечером среди гостей. Возможно, он приехал на бал после скоропостижного побега?»

– Молю о снисхождении, я припозднился, а Джон воспользовался ситуацией и успел услужить незнакомке! – Эдуард бросил хитрый взгляд на военного.

Бравый офицер Мак-Фейри, сняв кокарду, почтительно поклонился, а господин Мосснер продолжал ритуал знакомства:

– Позвольте представить вам, Джон, кузину сэра Фитцджеральда, леди Элен Эпсом Коллинз!

Я невольно вздрогнула, услышав из уст Эдуарда еще одну присвоенную мне фамилию.

«Значит, он уже предупрежден о нашем мнимом родстве? Ну что же, так тому и быть. Элен Коллинз. Звучит красиво!»

Наклонив голову в немом приветствии, я еще раз с удовольствием взглянула на зардевшегося, словно маковый цвет, офицера и подумала:

«Как все замечательно складывается. Если Джон Мак-Фейри – один из предполагаемых кандидатов, то второго представлять уже нет необходимости, потому что первый номер меня полностью удовлетворяет. Правда, если бы ситуация не была срежиссирована хозяином, а произошла сама по себе, то удовольствия было куда больше».

Участники конной прогулки потихоньку собирались. Я с нетерпением ждала появления «ангела». Леди Анна, видимо, специально тянула время, чтобы подготовить торжественный выход.

Так оно и случилось. Все уже были верхом, когда она, словно птичка, с веселым переливчатым смехом выпорхнула из парадных дверей.

Будущая хозяйка Торнбери выглядела не только прекрасно, но и соблазнительно. Ее безукоризненный выбор пал на коралловую амазонку узкого покроя, удачно подчеркивающую упругую девичью грудь. Пышная юбка небрежно и с тайным умыслом была поддернута с одной стороны. Невинная уловка, призванная продемонстрировать всем желающим маленькую изящную ножку, мелькавшую из-под полы, удалась на все сто. Несравненный провокационный образ юной Артемиды завершала шляпка с развевающимся на ветру длинным фазановым пером.

Увы, даже мое сердце дрогнуло от восхищения при виде сошедшего с небес и готового к шалостям ангела.

Мистер Коллинз подошел к невесте, поцеловал протянутую маленькую ручку и помог сесть на лошадь.

Мисс Анна мило улыбнулась своему жениху, в знак благодарности слегка коснувшись его щеки. Вновь раздался ее смех, подобный перезвону хрустальных колокольчиков.

Я нахмурилась и опустила глаза.

Но стоило мне взглянуть на гарцующего рядом на вороном жеребце молодого «мистера Клуни», как грусть исчезла без следа.

«Порой не мешает поискать радость и в малом». Мак-Фейри был не только привлекателен внешне, но и, не побоюсь сказать, необычайно сексуален. Каждый раз, ловя его нежный взгляд, я с удивлением ощущала теплоту, разливающуюся по телу, чувствовала уже практически забытое желание. У меня давно не было мужчины, и теперь, чем дольше я наблюдала за молодым офицером, за его движениями, за статным крепким телом, тем больше мне хотелось остаться с ним наедине и позволить ему дотронуться до себя. Неожиданно вспыхнувшая чувственная страсть к совершенно незнакомому человеку смутила меня и заставила густо покраснеть.

«Что ж, надо быть благодарной хозяину за достойный выбор», – уговаривала я себя, опасаясь выдать фривольные желания и мысли.

Сквозь опущенные ресницы я увидела, как к нам приблизился всадник, и подняла горящее от стыда, смущенное лицо.

Это был сэр Фитцджеральд, на этот раз улыбающийся и неожиданно приветливый.

Настроение хозяина менялось подобно ветру.

– Доброе утро, мисс Элен! Как вам спалось? Дорогой Мак-Фейри, мое почтение! Рад видеть, что вы приняли приглашение присоединиться к нашему скромному обществу, – раздался его радостный голос.

Я улыбнулась, стараясь запрятать постыдные мысли как можно глубже, словно он был в состоянии прочесть их:

– Все замечательно! Утро великолепное, очень надеюсь, что прогулка будет увлекательной! – я некоторое время молчала, подбирая слова.

– Тем более в такой компании! Спасибо, сэр, что пригласили господина Мак-Фейри, никогда еще не встречала более приятного и любезного молодого человека, – закончила я чудовищной глупостью и с невинной улыбкой взглянула на мистера Коллинза.

То, что я совершила ошибку, допустила вопиющую бестактность, – стало понятно сразу. Выражение лица моего хозяина не оставило сомнений. Вновь вежливая ледяная маска.

Сэр Фитцджеральд процедил сквозь зубы:

– К вашим услугам, мисс. Сэр! – он кивнул Мак-Фейри и, резко развернув лошадь, присоединился к своей невесте, не спускавшей с нас любопытных фарфоровых глаз.

Проклиная собственную глупость, я боялась поднять глаза на окружающих, полагая, что безобразную вульгарную фразу слышали все до единого.

Но искрящийся в крови кураж пришел на выручку.

«На самом деле, прозвучало неплохо. Добавила щепотку перца в пресную компанию снобов. Улыбайся! Это всех раздражает!»

Мы потихоньку двинулись в путь.

Постепенно мое волнение улеглось, и я пыталась размышлять:

«Что в моих словах так разозлило хозяина? Его реакция была чрезмерно холодной, если не сказать, невежливой. Джон Мак-Фейри – достойный молодой человек, офицер… Тем более он сам планировал нас познакомить… Или это были только предположения Фриды?»

Я терялась в догадках. Мне меньше всего хотелось потерять расположение сэра Фитцджеральда.

Но, скажу честно, грустные мысли не долго терзали меня.

Душка офицер полностью завладел моим вниманием. Он рассказывал о милых пустяках, о смешных случаях из армейской жизни, о последних новинках лондонских салонов. Кто бы мог подумать? Добровольно приняв роль слушателя, я веселилась от души, внимая остроумным репризам и шуткам.

И по окончании прогулки было искренне жаль расставаться со столь милым и любезным молодым человеком.

Офицер помог мне сойти с лошади и вежливо проводил до двери. Прощание было недолгим. Мак-Фейри выглядел смущенным и, поцеловав мне руку, робко спросил, не буду ли я против его посещений Торнбери и наших дальнейших встреч.

– Конечно нет, я была бы несказанно рада увидеть вас снова!

Лицо голливудского красавчика просияло; лихо отсалютовав, он побежал к своему вороному коню, нетерпеливо бьющему копытами у входа. Проводив его восхищенным взглядом, я поискала в ближайших аллеях парка мистера Коллинза с невестой. Но их нигде не было видно. Скорее всего, влюбленные, отделившись от остальных, наслаждаются в тишине обществом друг друга. И это правильно. Так и должно быть. Наверное…

Хочу упомянуть, что за время недолгого пребывания леди Анны в поместье мне выдался случай поговорить с ней в отсутствие матушки и составить собственное мнение о характере девушки.

Одним пасмурным утром я застала Анну за шитьем. Погода не всегда баловала и порой заставляла скучать в тиши библиотеки или в гостиной за пустой светской болтовней. Заметив Анну, я попыталась потихоньку уйти и не мешать, но она сама окликнула меня и попросила остаться.

Фарфоровому ангелу было невыносимо скучно в огромном пугающем ее доме. Ведь их поместье Уилл Лодж намного меньше и уютнее. Она выросла в нем и очень скучает по папеньке.

Удивляло то, что девушка казалась искренней или, во всяком случае, великолепно исполняла роль. Она призналась как на духу, что от всей души мечтает вырваться из-под опеки властной матери, обрести собственную семью и очаг.

Откровенничая, Анна не выглядела высокомерной, а наоборот, была приветлива и дружелюбна. Если она не любила своего избранника – потому что нельзя любить того, кто с детства готовится тебе в мужья, – то, безусловно, восхищалась им. Такая дружеская привязанность сама по себе была предвестником спокойной и размеренной супружеской жизни. Пришла пора успокоить миссис Альварес относительно несчастливой судьбы будущего брака.

Глава 11

Почетный член Клуба Неудачников

К сожалению, во время присутствия в доме семьи Мортон мне более ни разу не удалось поговорить с сэром Фитцджеральдом, хотя я и миссис Фрида неоднократно бывали приглашены на дневные прогулки и на музыкальные вечера. Но мы всегда оставались обделенными его вниманием. Оговорюсь: он был вежлив, любезно здоровался и спрашивал о самочувствии, но не более того. В то время я сильно страдала от непонимания, в чем кроется причина его охлаждения и явного пренебрежения. Возможно, он не желал вызвать недовольство леди Кэтрин или ревность Анны. А скорее, причина была более прозаична. Сэр Фитцджеральд просто не замечал бедную приживалку, не принимал в расчет, позволял присутствовать в доме, совершая акт благотворительности, не более того…

И если бы не встречи с Джоном Мак-Фейри, то я погрузилась бы с головой в беспробудную тоску и печаль.

Офицер уже несколько раз посетил меня в поместье. С разрешения сэра Фитцджеральда во время этих встреч мы гуляли в парке. Кроме милых, но пустых разговоров – о погоде, о жизни в полку, о планах командования перенести зимние квартиры южнее в район Ливерпуля – интересных тем для обсуждения более не находилось. Мистер Мак-Фейри оказался страшным тихоней и неуверенным в себе человеком. Дальше случайных прикосновений рук и томных взглядов дело не продвигалось, а быть инициатором более тесных отношений я не имела права, хотя порой и желала. Форсирование событий могло отпугнуть красавца офицера. Вместе с тем обстоятельства вынуждали меня планировать дальнейшую жизнь. Необходимо было найти опору, чтобы окончательно не пропасть, когда новая хозяйка попросит оставить поместье. Я предполагала, что это событие уже не за горами.

Погостив более двух недель в Торнбери, «дорогие гости» наконец-то покинули нас. Все домочадцы смогли вздохнуть с облегчением, потому что прежняя спокойная и размеренная жизнь возвращалась. Меня снова ждали долгие беседы и прогулки по парку с миссис Фридой, чтение книг в библиотеке, игры в салки и прятки с белокурым ангелом Мэри, рассказывание ей на ночь сказок. И ко всем перечисленным благам обещали добавиться встречи с милым сердцу мистером Мак-Фейри.

Я готовилась стать абсолютно счастливой, если бы не одно обстоятельство: сэр Фитцджеральд не собирался в скором времени покидать поместье. Проводив семью Мортон до границ Торнбери, он вернулся, и это внесло некоторый диссонанс в привычную размеренную жизнь.

Но на этом изменения не закончились.

Первая странность заключалась в том, что визиты Джона Мак-Фейри в поместье стали реже, а вскоре я получила он него известие, что полк расквартирован, и он едет домой, на север, в Норфолк, навестить родителей, будет безумно скучать и ждать от меня известий. Меня неприятно поразил тот факт, что он не пишет о сроке своего возможного возвращения. Ничего не оставалось как смириться с неизвестностью, надеясь на лучшее.

Вторая странность произошла немного позже.

Как-то утром Розалинда пришла помочь мне с умыванием и поделиться секретом:

– А вы знаете, мисс, что хозяин пригласил в Торнбери известного лондонского художника?

«Откуда мне это было знать? Я уже забыла, когда говорила с ним о чем-нибудь, кроме обычного „Доброго утра“ и „Все хорошо, сэр“».

– А зачем он его позвал?

– Никто не знает, даже миссис Альварес не предполагает причину. Но я всегда говорила: наш хозяин странный, никому не дано понять, что у него на уме.

«Пока не нахожу ничего удивительного в его поступке. Вот если бы сюда нагрянул цыганский табор, тогда было бы над чем ломать голову». Данная мысль не была озвучена. Вместо этого я сказала:

– Возможно, он хочет что-то поменять в доме или в саду и художник будет готовить новый проект? Кто знает? Посмотрим, Рози.

На том и порешили.

Еще несколько дней жизнь в поместье продолжалась без каких-либо существенных изменений.

Сэр Фитцджеральд теперь даже вечером старался не выходить из кабинета и не попадаться нам на глаза. От его безразличия и непонимания причины, повлекшей столь резкое отчуждение, с каждым днем становилось все хуже.

Присутствие невесты и ее матери более не могло быть оправданием странного поведения, и я терялась в догадках.

Наконец, набравшись храбрости, я обратилась за помощью к миссис Фриде.

Увы. Она также заметила изменения в характере хозяина и была весьма удивлена, потому что не находила им логичного объяснения. Фрида не смогла мне назвать ни одной существенной причины, по которой он стал избегать общения не только со мной, но и с ней, его приемной матерью, а спросить напрямую она вряд ли решится.

«Ну что ж, значит, задам ему этот вопрос сама», – подумала я тогда и начала ждать удобного момента.

В один из дней, ранним утром, я случайно встретила сэра Фитцджеральда в холле первого этажа, когда он давал указания садовнику. Поняв, что это именно тот долгожданный шанс, я осмелилась подойти и встать рядом, ожидая, когда хозяин освободится и обратит на меня внимание.

Увидев меня, он, как ни в чем не бывало, любезно улыбнулся и, как обычно, поинтересовался моим самочувствием. Дав ему такой же привычный ответ, я, сдерживая внутреннюю дрожь, стояла рядом и ждала, когда Клайв покинет холл. Стоило садовнику удалиться, сэр Фитцджеральд повернулся ко мне:

– Мисс, есть что-то еще, что вы бы хотели мне сообщить?

Мой ответ прозвучал не совсем вразумительно.

– Нет, сэр. Точнее… да. Простите. Мне действительно необходимо задать один-единственный вопрос, и жизненно важно знать на него ответ… – в этот момент дыхание от волнения перехватило, я замолчала, тщетно пытаясь избавиться от кома в горле.

Сэр Фитцджеральд молчал и внимательно смотрел на меня. Он ждал продолжения.

С невероятным усилием сомнения были преодолены, но уже готовые прозвучать слова замерли на губах. Утонув в серых глазах собеседника, я забыла все заготовленные заранее фразы. Его острый взгляд беспрепятственно проник в душу, легко прочел все вопросы, понял волнения, ставшие разом нелепыми и несущественными.

Молчание становилось мучительным. Звенящую тишину, разлившуюся по сумрачному холлу, прерывали лишь глухие удары испуганного до смерти сердца.

Наконец, отбросив сомнения в разумности принятого решения, глупая приживалка осмелилась подать голос.

«Если не сейчас, то я никогда уже не смогу подойти к своему грозному хозяину и произнести вслух несусветную чушь…»

– Сэр, умоляю, назовите мне причину, по которой ваше отношение ко мне ухудшилось настолько, что мы на протяжении двух недель почти не разговариваем.

«Что ты говоришь? Остановись, пока не поздно!! Кто он и кто ты? Он вправе вести себя как заблагорассудится!»

Но глупышку несло:

– Если мое присутствие в поместье стало неугодным, просто скажите, куда мне идти, и я уйду, сэр… Потому что нахожусь полностью в вашей власти и…

Последние слова так и не прозвучали, смешиваясь с рыданием.

Мистер Коллинз побледнел.

Его брови удивленно взлетели, лицо дернулось от боли, но тут же смягчилось. Он впервые за долгое время с нежностью взглянул на меня и улыбнулся:

– Первым делом, будьте так любезны переодеться для конной прогулки, я прикажу Готлибу оседлать Марту.

Несколько мгновений я стояла, не понимая услышанного, потом медленно повернулась и пошла к лестнице.

«Хорошо, значит, он не хочет говорить со мной в доме».

Пока я одевалась для прогулки, в голове проносилось множество версий. Но все они сводились к одному: положение вещей изменилось, и мне предстоит выслушать известие, которое сильно повлияет на мою дальнейшую жизнь.

«Может, он будет говорить о планируемом замужестве с сэром Мак-Фейри? Но это не самая плохая новость – я сама уже строила подобные планы. Или он хочет переселить меня в другой дом, например, в Лондон».

Будущее было туманно. Выходя из комнаты, я невольно взглянула на себя в зеркало и вздрогнула. Совсем недавно из него улыбалась соблазнительная амазонка, готовая покорять мужские сердца, а теперь смотрела одетая в тот же светло-зеленый камзол осунувшаяся девушка с грустными глазами, испуганно заглядывающими в будущее.

«Какая мне разница до того, как я выгляжу? Как и всем остальным в этом доме…»

Около парадной двери стояли две оседланные лошади. Арабского вороного держал под уздцы старик Готлиб. Успокаивая норовистого скакуна, он нежно похлопывал его по атласному крупу и что-то шептал в ухо. На скромную Марту никто не обращал внимания. Гнедая воровато щипала стриженую траву газона.

«Как мы с тобой похожи, Марта… Обе члены команды неудачников, серые, посредственные приживалки… Щиплем травку, пока никто не видит…»

Сэр Фитцджеральд уже ждал меня у входа. Он быстро подошел и предложил свою помощь.

Я вежливо поблагодарила и согласилась.

Долгое время мы ехали рядом, не проронив ни слова. Я надеялась, что он заговорит первым, но прошло уже много времени, поместье скрылось с глаз, а хозяин продолжал хранить молчание, становившееся невыносимым.

«Зачем он позвал меня на прогулку? Что хотел сказать? Помолчать можно было и дома».

Наконец я не выдержала и спросила его о первом, что пришло в голову – о самочувствии леди Анны. Он резко развернул лошадь, спешился и подошел ко мне. Я смотрела с испугом, как мистер Коллинз протянул руку. Следом услышала его голос, хриплый и прерывистый:

– Мисс Элен, прошу вас сойти с лошади.

Вздрогнув от неожиданной просьбы, я протянула ему руку в ответ. И, перекинув ноги, уже готова была послушно спрыгнуть вниз, как вдруг сэр Фитцджеральд шагнул еще ближе и, аккуратно взяв меня за талию, снял с лошади сам.

«Что он делает?»

А потом произошло совершенно невероятное, совершенно немыслимое.

Время замерло, застыло.

Пока я тихо скользила вниз по его телу, минула, казалось, целая вечность, а он продолжал держать меня в объятиях и не разомкнул их даже тогда, когда моя щека нечаянно коснулась его горячей щеки и я почувствовала дрожание ресниц. Испуганное заячье сердце приготовилось выпрыгнуть из груди, оно колотилось как бешеное, отдавая эхом в висках.

«Что происходит?»

Я так и застыла в стальном кольце его рук, боясь шелохнуться. Стараясь не дышать, опасаясь, что со вздохом исчезнет иллюзия чуда.

Чувствовала сладкий запах его кожи, стараясь запомнить, наслаждалась теплом щеки и трепетом ресниц и никак не соглашалась осознать, что это происходит в реальности.

Наконец он тяжело, прерывисто вздохнул и заговорил. Я осмелилась заглянуть ему в лицо. Он говорил быстро, не выпуская меня из своих крепких рук и не отводя взволнованного взгляда:

– Мисс Элен, прошу простить меня, если напугал… но я более не могу… так не может продолжаться. Нет никакого смысла скрывать, сколь долго ни пытайся… Скрывать, что увлечен… словно… Господи… все не так. Хотел сказать не так… Мисс, умоляю, примите мою руку и сердце, прошу вас стать леди Фитцджеральд Коллинз, моей женой, – на одном дыхании, боясь сбиться, произнес он.

«Этого не может быть. Я ослышалась…»

Если бы в этот момент разверзлись небеса и ангелы запели райские хоралы, я была бы не так удивлена, как прозвучавшим признанием.

Потеряв дар речи, я не мигая смотрела на него, пока из глаз не покатились слезы. Постепенно смысл сказанного стал доходить до меня. Тело мое начала бить крупная дрожь. Мистер Коллинз еще крепче прижал меня к себе. Склонив голову ему на плечо, я безуспешно пыталась успокоиться.

Казалось, мы простояли так целую вечность. Я слушала частые удары его сердца и потихоньку приходила в себя. Первое потрясение миновало. Очнулся разум. Освободившись от объятий и отступив на шаг назад, я задала логичный вопрос:

– Сэр, а как же помолвка с леди Анной? Что теперь будет с ней?

На лицо сэра Фитцджеральда легла тень, прорезав на лбу глубокую продольную морщину, и он устало закрыл глаза:

– Я знал, что вы спросите об этом. Ответ прост – я разрываю помолвку. Не вижу смысла жениться на женщине, которую уважаю, но не люблю.

Этого объяснения явно не хватало.

– Сэр, я никто в этом мире, человек без рода и племени, я…

«Почетный член Клуба Неудачников».

– Что скажут о вас в обществе?..

Сэр Фитцджеральд шагнул ближе. Мне пришлось вновь отступить на шаг.

– Что вы такое говорите? Какое это имеет значение? Неужели вы так и не поняли, что мнение этих снобов для меня ничего не значит? Сейчас важно только одно – я влюблен и мне безразлично, из какого мира и даже времени вы явились. Наша встреча на той лесной дороге была предопределена судьбой.

Несколько мгновений он молчал, не отводя пристального взгляда. Потом повторил вопрос:

– Приятен ли вам союз со мной?

«По-моему, это происходит в действительности…»

Я видела, чувствовала, как волновался сэр Фитцджеральд, как блестели его глаза, дрожали губы. Меня переполняли противоречивые чувства – от нескончаемой радости до неверия в происходящее. И все же ангел не оставил меня в тот миг, заставил послушаться глупого женского сердца. Глубоко вздохнув, я осмелилась взять руку хозяина и осторожно прикоснулась к ней губами. У него была очень красивая рука, изящная и легкая, с длинными тонкими пальцами, она пряно пахла кожей от удил, солнечным теплом и скошенной травой, и мне было приятно поцеловать ее. Потом прижала ее к своей пылающей щеке и ответила:

– Сэр, я никогда не оставлю вас, сердце мое всегда будет биться рядом, клянусь Богом.

Мне хотелось поцеловать его дрогнувшие в улыбке губы, но, смутившись, я скромно опустила глаза. Волшебный момент утерян. Осмелев, прикоснулась к шершавой щеке, успела поймать губами скатившуюся слезу.

– Вы не должны плакать, мой дорогой хозяин. Если только от счастья!

Глава 12

Смотри не обожгись, держа в руках солнце!

После неожиданного признания в парке мы больше не расставались с сэром Фитцджеральдом. После завтрака он звал меня к себе, и только ночь разлучала нас, чтобы наступающий день соединил вновь. Тот нежный цветок, что некоторое время назад проснулся в моей душе, теперь расцвел в полную силу.

Признаюсь, я влюбилась в мистера Коллинза в ту самую минуту, как впервые на пороге дома окунулась в его необыкновенные глаза и поняла, что смогу рассказать правду о себе. Просто боялась поверить, что моя исстрадавшаяся и разочарованная душа еще способна кого-то любить. Не допускала, что это чувство может быть взаимным.

В моем мире я не встречала подобных ему людей, что неудивительно. Все мы – пленники огромного мегаполиса, который подчиняет, порабощает, меняет суть мужчин и женщин, смешивает понятия. Мы потерялись в огромном городе, стали его послушными и верными рабами, пронизанными инфантилизмом и безразличием друг к другу. Живем одной идеей, что кто-то другой, сильный решит все проблемы и укажет верный путь. А тот «другой и сильный» мучается еще больше нас, потому что не должен потерять завоеванный статус. Он пойдет на смертный грех, лишь бы не утратить – нет, не наше доверие, – а свое выстраданное, выслуженное, купленное положение. Сделает все, чтобы не лишиться выщипанных в пылу схватки за лидерство перьев. И лишь поэтому он во сто раз слабее тех, кто верит и надеется на него, потому что у нас хотя бы остается свобода.

Свобода выбрать другого «сильного» кумира, лидера или пастыря и вновь поверить в светлое будущее с ним. И так до бесконечности… по перманентной спирали.

Чем дольше я жила в своем времени, тем больше разочаровывалась в людях. Развитие науки сделало нас слабыми и безответственными, инфантильными недоумками, вечными пленниками покупаемого за деньги комфорта. Мы разучились бороться за выживание, стремиться к самопознанию, превратились в убогих псевдолюдей, рабов технического прогресса, в офисный планктон…

Неужели надо было вернуться всего на два века назад, чтобы, избавившись от искажающей восприятие урбанизации, чудесным образом ощутить очарование девственной природы, истинной красоты женщин и восхититься силой, уверенностью и статью мужчин?

Возможно, такие как сэр Фитцджеральд еще остались в нашем мире, но эти мужчины стараются не выделяться из толпы полудурков и рафинированных метросексуалов, членов глобальной команды «унисекс», которые заполонили улицы крупных городов. Мегаполисы требуют жертв, ровняя всех под одну гребенку, штампуя нас по единому подобию. Ты или с нами, или против нас! Те, кто еще способен сохранить индивидуальность, с городом не спорят, добровольно его покидают. Каждый выживает по-своему – или меняется, копируя массу, или уходит.

А он… Он прекрасен.

Как я могла поверить, что заинтересую такого мужчину? Обращу на себя внимание? Женщина безумного времени, порой порывистая и неуправляемая, но чаще наивная и неуверенная в себе. Правда, с детства верящая в чудеса. И признавшая, что чудеса все-таки случаются. Скорее всего, они даруются в награду тем, кто в книжном шкафу хранит зачитанные томики сказок с засушенными в них цветами. Сначала для своих детей, а потом, когда те вырастают, – просто так, потому что это самые дорогие книги, открывающие таинственные двери в Другой Мир, когда в Этом дождливо, слякотно, холодно и очень одиноко…

Мистер Коллинз, Фитцджеральд… невероятный, божественно красивый… Нет… я не должна… Я снова иду проторенным путем сладостного порока, начинаю творить кумира… Ведь его имя на моих устах, неустанно и нежно повторяемое в течение всего дня, – уже бесценный дар небес.

Надо ли повторять, что с первой минуты нашего знакомства я восхищалась этим человеком, его благородством, харизмой, способностью увлекать и направлять людей, его неброской внешней красотой и изысканностью стиля? На благодатной почве робкие чувства только крепли, а сейчас мне уже не приходилось их скрывать. Это было истинное счастье. Но разве я его заслужила?

Сэр Фитцджеральд открыл мне тайну. Он пригласил самого модного в Лондоне портретиста, так как мечтал сохранить мой образ и разместить его в фамильной галерее рядом со своим портретом.

Вот и разгадка тайны, мучавшей бедняжку Розалинду. Все оказалось просто, точнее, наоборот, еще слишком сложно для осознания. Я постоянно ловила себя на мысли, что грежу наяву, что не достойна быть счастливой. Современная Золушка – это не про меня. И одним утром я проснусь – а вокруг больше ничего нет: ни роскошного дома, ни чудесного парка, ни любимого принца, потому что он был из сказки, а сказки глупым девочкам только снятся.

Но я просыпалась изо дня в день в Торнбери, улыбалась и радовалась каждому наступившему дню, благодарила Господа за то, что живу, и за его бесценный дар. После завтрака я шла в кабинет к любимому хозяину пожелать ему доброго утра, нежно целовала его, принимала ответный поцелуй и свежесрезанную желтую розу и была с ним весь день, наслаждаясь каждой прожитой минутой истинного долгожданного счастья. Чувством восторга, балансирующего на грани со сладостным помешательством, ласковым сумасшествием, томным безрассудством, уравновешенным безоглядной жертвенностью взаимной любви…

Приглашенный художник приехал через неделю и был встречен со всем уважением. Теперь каждый день я позировала мастеру сидя в большой бальной зале, освещенная полуденным солнцем. В эти моменты сэр Фитцджеральд всегда находился рядом. Он садился в кресло напротив и, читая корреспонденцию или утренние газеты, следил за работой портретиста. Я могла любоваться моим хозяином, пока он отвлекался и не смотрел на меня.

Слуги давно догадались о произошедших переменах в жизни их господина и стали относиться ко мне с величайшей осторожностью. Стоило заглянуть на кухню в поисках Розалинды, как все разговоры моментально прекращались, притихшие домочадцы не сводили с меня глаз, ловя каждое движение и слово. Горничная более не осмеливалась безудержно болтать и хихикать по любому поводу. Я же старалась сохранить с ней доверительные и нежные отношения.

Особенно переменилась Фрида. Она избегала моего общества. Возможно, причина ее охлаждения объяснялась материнской ревностью? Она предпочитала держаться на расстоянии от женщин, которые нравились ее воспитаннику? Но в это сложно было поверить…

Проходили дни, а прежние теплые отношения между нами так и не восстанавливались.

Ценя душевную близость, я решилась объясниться с ней и выяснить причины, по которым она избегает меня. Случай представился скоро. После совместного обеда, когда сэр Фитцджеральд удалился с управляющим в кабинет, я подошла к миссис Альварес, взяла ее за руку и попросила поговорить со мной:

– Дорогая Фрида, мне жизненно необходимо выяснить все недоразумения. Во имя нашей теплой дружбы прошу уделить мне толику внимания. Давайте немного прогуляемся по парку.

Фрида побледнев, молчала. Возможно, искала причину отказать, но, не найдя ее, согласилась. Мы вышли из дома.

Желание выяснить причину ее плохого настроения возобладало над правилами хорошего тона. Стоило нам углубиться в тисовую аллею, я остановилась и взяла ее за локоть. Она выдернула руку и отступила в сторону.

– Миссис Фрида, умоляю вас не лишать меня расположения. Назовите причину, по которой избегаете моего общества.

Испанка некоторое время молчала, собираясь с мыслями, и наконец я услышала ее ответ:

– Мисс Хелена, отвечу откровенно. Я не могу найти себе места из-за произошедшего. Я перестала понимать сына. Как он мог так резко изменить свое намерение? Все очень странно, мисс. Если бы я не была образована или совсем не знала людей, то подумала бы, что вы околдовали моего мальчика. Ведь только колдовством можно было так быстро привлечь его и разрушить уже сложившиеся годами отношения. Но я не верю во всю эту ерунду с заклинаниями и приворотным зельем. Знаю, вы не способны причинить никому зла, потому что наивны как младенец… Поэтому мне страшно. Помните, я говорила недавно, что будущее тревожит меня, и, как видите, плохие предчувствия начали сбываться.

Я вижу, как мой мальчик увлечен, он впервые влюблен и очень неосторожен. Его беззащитная душа сейчас полностью обнажена и не в состоянии противостоять боли, которую вы можете причинить ему. Все поменялось местами, мисс. Теперь он всецело в вашей власти, и мне неизвестны до конца намерения и помыслы, мне непонятны цели, что вы преследуете…

Я вздохнула с облегчением и сочла необходимым остановить ее:

– Прошу, миссис Фрида, не продолжайте, вы можете, не желая того, обидеть меня. Позвольте спросить: почему вы считаете, что я замыслила худое?

– Нет-нет, мисс, я ни в коей мере не хотела обидеть, Бог тому свидетель. Я лишь высказала свои опасения, не более того. Поэтому я задам только один вопрос: вы любите моего сына?

Я улыбнулась, глядя в вопрошающие встревоженные глаза пожилой женщины, взяла ее маленькую, почти детскую ладошку в свою.

– Дорогая миссис Альварес, я люблю вашего сына, восхищаюсь им и боготворю. Буду вечно ему верна, и только смерть разлучит нас. Клянусь, что помыслы мои чисты.

Фрида пристально смотрела на меня, как будто пытаясь проникнуть в душу, и я позволила ей это сделать, открыто встретив ее взгляд и постаравшись мысленно передать ей свою искренность.

Она поверила и немного успокоилась. Мы могли продолжить.

– Спасибо, мисс, что были откровенны со мной, теперь я знаю, что вы не преследуете корыстных целей, достаточно было посмотреть в глаза, чтобы это понять. Но есть еще одно обстоятельство, которое сильно беспокоит меня. Понимает ли мисс, через что предстоит пройти Фитцджеральду после того, как он разорвет помолвку? А он решительно настроен это сделать. Вы не знаете семью Мортон. Нет предела подлости, на которую способна Катарина, обладающая огромными связями среди именитых семей Англии и приближенных ко двору. Сэр Фитцджеральд сам является членом палаты лордов и славится своей безупречной репутацией. У него достаточное количество связей не только среди дворянства, но и в деловых кругах Лондона, и тем не менее ему предстоит пройти через чистилище, чтобы сохранить доброе имя, имя, которым всегда гордилась семья Коллинз. Я предупреждала вас, чем грозит внезапный разрыв помолвки, тем более с дочерью леди Кэтрин.

Выдержите ли вы эти испытания вместе с ним, мисс?

«Невероятно… ее волнует сущий пустяк?»

– Дорогая Фрида, я любила бы вашего приемного сына, даже если бы весь белый свет отвернулся от него. Что мне деловые круги Лондона или соседние дворянские семьи. Боюсь, вы совсем не знаете меня. Да пусть он останется без гроша в кармане, я окружу его заботой и теплом!

Меня душила обида.

Миссис Альварес невероятно далека от потерянного мною мира. Далека от времени и страны, где одним зимним днем произошла смена государственного строя и идеологии, что повлекло за собой страшные потрясения, голод, страх, бесконечные очереди, безумные карточки, разгул произвола и криминала, которые мы, растерянные, словно слепые котята, были вынуждены пережить. И пережили, несмотря ни на что, потому что нам никто не указал другого пути… Но это уже другая история… Далеко не сказочная.

Вспоминаю сейчас все слова, что я говорила кормилице сэра Фитцджеральда, все страстные обещания быть с ее сыном вместе и вечно заботиться о нем, – и с невыносимой болью осознаю, как были наивны и смешны мои человеческие намерения, они ничего не значили, были абсолютным нулем.

Фрида взяла меня под руку:

– Порой мне кажется, я совершенно вас не знаю. Вы – незнакомка, сошедшая на грешную Землю с далекой звезды. Надеюсь, что когда-нибудь наступит время откровения…

Женщина подняла лицо к нахмурившимся свинцовым небесам, потом, смутившись, добавила:

– Посмотрите на небо, как оно потемнело. Если мы не поспешим, то промокнем до нитки.

Спасибо за откровенность, мисс, и за доброе отношение к моему мальчику. Извините, что подозревала вас и не доверяла. Но есть еще одно препятствие, о котором вы, полагаю, не догадываетесь абсолютно. Мне необходимо предупредить и предостеречь вас от одного человека, которого надо остерегаться более всего и которому ни в коем случае нельзя доверять. Он теснейшим образом связан с семьей Мортон, приходясь родным братом леди Катарине. Этот человек, известный нам всем очень хорошо – доктор Лукас Фишерли. Легко предположить, что он будет крайне огорчен последними событиями и не заинтересован в разрыве помолвки своей племянницы. Вот и все, мисс, поспешим, вот уже первые капли на дороге!

Я похолодела.

Известие было неожиданным; теперь мне действительно стало не по себе, сердце сжалось в груди от мрачного предчувствия. Этот человек один из троих, кто знал тайну и уже поэтому имел власть надо мной. Как он теперь распорядится ею? Чего ждать от него? Мне необходимо было срочно поговорить с Фитцджеральдом. Только он сможет защитить меня от возможной опасности, которую мог представлять доктор.

Как горько я ошибалась.

Как глупо и слепо влюбленное сердце, как недолго оно переживало по поводу возможных козней доктора. Стоило лишь увидеть сэра Фитцджеральда, с улыбкой выходящего из кабинета, как злые чары развеялись и сердце маленькой птичкой затрепетало в груди. Он радостно раскрыл объятия.

– Что мучает маленькую мисс? Почему у нее такие испуганные глазки?

Прижавшись к нему, я молила:

«Остановись мгновение, ты прекрасно, хочу, чтобы он вечно обнимал меня!»

– Я говорила с Фридой и сейчас сильно напугана. Оказывается, наш доктор – ближайший родственник миссис Мортон. Он может причинить зло, потому что знает мою историю.

– Почему вы так решили и чем он может навредить? Думаете, что он разнесет по всей округе о чудесном появлении незнакомки? Неужели ему кто-то поверит? Он не настолько глупый человек, чтобы прослыть вруном и фантазером. Поверьте. Тем более, дорогая, он давний и преданный друг моей семьи и не способен на подлость. Не мучайте себя пустыми подозрениями, пожалуйста.

Хозяин поцеловал меня в лоб как маленького расстроенного ребенка.

Ну, вот и все. Сразу стало легче. Тяжесть покинула душу. Появилась уверенность, что любимый остановит любую беду. Все будет хорошо, мы будем жить долго и счастливо… И умрем в один день.

Я так и не смогла предупредить грозу, что стягивала свинцовые тучи за горизонтом. Интуиция была затуманена сладким ароматом любви. Я ослепла и не предвидела очевидного развития событий.

Ведь тогда еще ничто не предвещало беды.

Наоборот, как всегда бывает перед грозой, – слишком ярко сияло солнце нашего счастья, и ветерок сомнения не волновал наши души.

В то время мы часто гуляли с сэром Фитцджеральдом по парку, болтая обо всем на свете. Он не уставал удивляться моей осведомленности. Но еще ни разу не вернулся к тому памятному вечеру в его кабинете и к моему признанию.

И поэтому я хорошо запомнила тот день, когда он осмелился вновь заговорить со мной о произошедшем:

– Дорогая моя, я боялся ранее затронуть эту тему, так как она может быть очень болезненной. Но все же любопытство не дает мне покоя. Прошу вас рассказать о другой жизни. Как будут жить люди в будущем и сильно ли они изменятся внешне и внутренне?

Могу ли я описать словами радость, что переполнила в тот момент сердце? Ведь я долгое время сомневалась, что сэр Фитцджеральд поверил бредовой импровизации. Оказалось, да. Сразу. Не расспрашивал лишь потому, что боялся причинить боль.

Мы нашли уединенную, увитую плющом скамейку в тенистом уголке парка. Фитцджеральд усадил меня на колени и приготовился внимательно слушать.

Я была смущена. Просьба рассказать о будущем казалась настолько глобальной, что я растерялась: с чего начать?

– Дорогой, вы поставили передо мной невыносимо трудную задачу. Не будет ли удобнее задавать вопросы на тему того, что интересует вас в первую очередь?

Он хитро улыбнулся:

– Вы начали увиливать, мисс. Хорошо – тогда первый и самый простой вопрос: как у вас принято знакомиться друг с другом? Есть ли определенные правила, обычаи?

Я тихонько рассмеялась, поправила его спутавшиеся на лбу волосы.

«Ну, держитесь, мой друг. Устанете удивляться».

– С течением времени процесс знакомства мужчины и женщины стал проще. Люди в двадцать первом веке знакомятся легко. Они не ждут официального представления, хотя это не возбраняется и даже приветствуется, особенно при завязывании деловых контактов. А что касается романтического знакомства, то порой достаточно одной встречи, чтобы молодые люди легли друг с другом в постель…

Я взглянула на слушателя и улыбнулась. Как предсказуема его реакция! Шокированный, он не сводил с меня часто моргающих глаз.

– Но позвольте, как это можно вообразить? У вас так принято? А как же чувства, неужели люди стали подобны животным?

– Подождите, сэр, не делайте поспешных выводов, я говорю лишь о некоторых отличиях. О вещах, которые уже не вызывают удивления в нашем обществе, но это не означает, что это общепринятые правила. Большинство из нас придерживается тех же устоев, что ценились ранее и передавались из поколения в поколение по незыблемым законам морали. Я говорю лишь о свободе и равенстве отношений между мужчиной и женщиной, установившейся вместе с демократическим обществом и радостно встреченной молодым поколением. Ваша покорная слуга не отличалась приверженностью новым веяньям и была крайне консервативной. У меня на первом месте стояла любовь, а уже потом страсть к плотским утехам.

Стремительно отрастающие ангельские крылья за спиной остановили поток самовосхваления. Я осеклась и вспыхнула от стыда.

«Ты превратилась в пуританку? Лицемерка!»

Сэр Фитцджеральд молчал, ожидая продолжения.

– Так вот, мой мир подарил молодым людям относительную свободу, но вряд ли сделал их счастливыми, потому что мера свободы неразрывно связана с мерой ответственности за нее. К сожалению, такие вечные понятия, как любовь, преданность, взаимные обязательства, семья – постепенно теряют ценность, замещаются свободой выбора, безответственностью. Но давайте продолжим – спрашивайте!

– Постараюсь более не затрагивать эту тему, дабы совсем не разочароваться в потомках, – мой собеседник грустно улыбнулся. – Оставим нравственность в покое. Расскажите мне о ближайшем будущем, о том, что я смогу увидеть собственными глазами.

Я задумалась: ближайшее будущее – это середина девятнадцатого века. В моей голове пролетели остатки школьной программы, но если я еще помнила, что происходило в России, то в Англии – увы… Каюсь…

– Я понимаю, сэр, что вы говорите о ближайшем будущем Британии, но стыдно признаться – история в школе не была моим коньком. Если бы я знала, что жизнь начнет экзаменовать меня столь мистическим способом, то посвятила бы предмету намного больше времени. В свое время я смогла увидеть только Лондон, и то на непродолжительное время – всего три дня прожила в столице, но до сих пор мечтаю вернуться. Это очень красивый город, величественный и гостеприимный. Ваш Лондон пока другой, пока еще не возвышается знаменитый Биг-Бен – башня с часами на берегу Темзы; в наше время она станет одним из символов города. Только еще в проекте здание Парламента по соседству. Его и знаменитую часовую башню построят лет через сорок, где-то в середине девятнадцатого века, а с вашего времени до нас сохранится величественное Вестминстерское аббатство и мрачный Тауэр с бессмертными воронами. Не говоря уже о королевских дворцах – Ноттингемском, Кенсингтонском и Сент-Джеймском. Уже потом, в двадцатом веке, почти напротив здания Парламента будет сооружена новая достопримечательность – Лондонский Глаз. Огромное колесо; поднявшись на нем на самую вершину, можно будет увидеть весь Лондон и его окрестности.

Сэр, прошу вас, не смотрите на меня так, я не обманываю, это действительно будет.

Что касается государственного строя, то Англия одна из немногих сохранит у себя монархию. В мое время у власти королева Елизавета Вторая династии Виндзор, но правит она номинально, основную роль играет Парламент. Впрочем, вас это уже не удивляет.

Я на время замолчала, собираясь с мыслями. Сэр Фитцджеральд продолжал сидеть молча и внимательно слушать. Трудно было представить, какие мысли сейчас бродят в его голове. Что бы чувствовала я сама, слушая пришельца из будущего? Полагаю, не верила бы ни единому слову!

Немного передохнув, продолжила:

– Что же касается будущего, которое откроется совсем скоро… Я припоминаю, что в данный момент Наполеон Бонапарт ведет захватническую войну в Европе.

Мой благодарный слушатель согласно кивнул:

– Точно так.

– Почти все страны, кроме Англии, находятся под его властью; его войска вторгнутся в вашу страну, но будут отброшены обратно через Ла-Манш. Тем не менее француз не остановится на достигнутом и в 1812 году начнет войну с Россией, осталось ждать совсем недолго, и когда это произойдет, вы поймете, что все мои слова – истинная правда. Однако, война с Россией станет для Бонапарта роковой ошибкой, началом конца его империи. Хотя он и займет весь запад страны и столица падет перед ним и сгорит в пожаре, успех обернется Пирровой победой. Бонапарт и его армия будут переживать лишь поражения. В 1814 году Наполеон окончательно проиграет в Битве народов под немецким Лейпцигом, и его сошлют на остров Эльбу. Через некоторое время он вернет себе трон, но ненадолго, так как умрет от отравления мышьяком в новой ссылке, уже на острове Святой Елены. Кстати под охраной английской армии. Ттаково ближайшее будущее, сэр.

Сэр Фитцджеральд тяжело вздохнул:

– Сколько же нас ожидает кровопролитий, страшно представить. Почему нельзя всего этого избежать?

– Уже нельзя, это уже произошло. Предпосылки того, что сейчас происходит или скоро начнется, были заложены слишком давно, и не нам судить о справедливости, это дела высших сил. Но помилуйте, мой дорогой, разве это жестокость? Вот следующий век станет рекордным по количеству пролитой крови. Двадцатое столетие принесет людям две страшных мировых войны. В самом начале века и в середине. Миллионы людей погибнут, будут отравлены газом или сгорят в печах «лагерей смерти» – такое забавное название придумает им злой гений, австро-немец Адольф Гитлер – последний диктатор, который развяжет страшнейшую кровавую бойню в Европе. Погибнет он от яда и контрольной пули в висок. А потом у нас наступит затишье. Вплоть до 2009-го года, всего-то полвека, в Европе не будет вооруженных конфликтов. Надеюсь, никогда более. Что далее – мне, увы, неведомо. Скажу одно: люди стали разумнее. Сразу по окончании последней войны они изобрели очень страшное оружие. Теперь у нас все основные игроки имеют его. Но, выпустив на свободу ядерного джина, глупцы поняли, что после единственного, даже минимального конфликта – планета исчезнет. Именно оружие стало гарантом спокойствия в современном мире. Такое замечательное будущее ждет ваших потомков, сэр. Грустный и страшный рассказ получился у меня. Но, поверьте, не все так плохо, есть и светлая сторона, как же без нее. Тень, как известно, не может существовать без света. Будут создаваться шедевры архитектуры, писаться великолепные живописные полотна и вдохновенные романы, сочиняться пленительная музыка. Люди не разучатся любить друг друга, они будут рожать детей и учить их добру, вести к Свету. Поверьте, люди не будут меняться, они лишь научатся приспосабливаться к бешеному темпу развития науки и техники. Мы привыкнем выживать в невероятном ритме, в бескрайнем море информации.

Ваши современники стоят сейчас на пороге технической революции, поверьте. Они будут удивлены, с какой стремительностью начнут происходить открытия в науке. Они сейчас в исходном пункте процесса, который понесется со скоростью лавины и приведет к невероятным результатам. Порой я сама уже не понимаю, как работает какой-либо прибор в моем мире.

У вас пока очень узкий круг развлечений: светские рауты, театр, танцы, скачки или деловые клубы. Но скоро, уже в конце вашего века, два француза – братья Люмьер – изобретут волшебный мир кинематографа, и практически одновременно русский ученый Попов научится передавать звук на расстояние, и появится радио. И произойдет чудо! Мир проснется другим. Им начнет править Великая Иллюзия, и если сейчас вы зачитываетесь книгами, собирая великолепные библиотеки, то скоро люди начнут смотреть ожившие истории на экране или, проще сказать, на белом холсте. Извините, очень сложно объяснить принцип работы кинопроектора, знание языка не позволяет углубиться в технические подробности.

Люди будут обсуждать увиденное на экране, как вы сейчас обсуждаете театральные спектакли, и так же восхищаться красотой и талантом актеров. Постепенно человеческий мозг привыкнет к переработке огромного количества полезной и ненужной информации. И люди не сойдут от этого с ума, что, боюсь, уже начало происходить с вами, мой дорогой друг. Слишком много нового открыла я, мы же привыкали ко всему постепенно, с раннего детства, радуясь каждой новой игрушке или полезному изобретению. Поэтому я сейчас закончу, чтобы все сказанное уложилось у вас в голове. А после, если захотите, я отвечу на другие вопросы.

Сэр Фитцджеральд напомнил мне растерянного мальчика, впервые оказавшегося в Диснейленде. Я не удержалась и поцеловала его в лоб, как добрая мама.

Наше счастливое лето продолжалось.

Мой любимый не расспрашивал меня о подробностях прежней жизни, о моей семье, о бывших мужчинах, но, безусловно, детали волновали его. Только врожденная чуткость и сдержанность не позволяли ему причинить мне боль расспросами. Однажды я рассказала ему все сама, умолчав лишь о некоторых особенно трагических эпизодах, к которым я запретила себе возвращаться не только в разговорах, но и в воспоминаниях. Не было никакой нужды более думать о четырех годах мучений; вся моя боль и пролитые слезы сейчас, сквозь века, казались глупыми и смешными. Я расплатилась за причиненную боль долгими годами раскаяния, но предательство от этого не исчезло, оно уже стало данностью и успело изменить жизнь других людей.

Почему же судьба благосклонна ко мне сейчас?

Почему не давала покоя навязчивая мысль: «Ты продолжаешь воровать радость у того, кому она действительно предназначена»?

Боязнь быть счастливой, потому что забыла, как это бывает – это не оправдание. Это чудовищное заблуждение.

Только сейчас, когда пишу эти строки, начинаю понимать, какую роковую ошибку тогда совершала – не позволив себе поверить в чудо, не разрешив ему изменить жизнь, потому что не простила себе совершенное предательство.

Я хорошо запомнила 17 августа 1810 года.

С самого утра на небе не было ни облачка, и день обещал быть теплым и солнечным. После завтрака сэр Фитцджеральд предложил отправиться на конную прогулку к реке, протекающей на границе поместья:

– Я попросил Розалинду собрать немного фруктов и вина, вы не будете против скромного пикника на траве, мисс?

Конечно, я с радостью согласилась. Хозяину не мешало немного развеяться. Несколько дней подряд он грустил и безуспешно старался скрыть хмурый взгляд.

Мы удалились довольно далеко. Закончился парк, следом за ним промелькнул небольшой пролесок; мы ехали по равнинной местности, заросшей фиолетово-розовым, отливающим на солнце ковром из вереска и редкими островками цикория. Фитцджеральд молчал, я же наслаждалась пейзажем и ароматами луговых трав.

Лето медленно катилось в неизбежность. Приближалась осень.

Сначала послышался шум, а потом показалась небольшая шустрая речка, берега которой прятались в зарослях шелестящего на ветру тростника. Спешившись, сэр Фитцджеральд расстелил покрывало на траве и помог мне спуститься. Я с удовольствием расположилась на земле и огляделась вокруг. Полуденное солнце поило сочную траву и благоухающие цветы, дарило ласковое тепло мирно жужжащим пчелам и крупным шмелям, без устали собирающим на зиму мед, стрекозам, резко очерчивающим только им известный маршрут в небе, неторопливо порхающим от цветка к цветку пестрым бабочкам и нам, двум влюбленным, затерявшимся в мире собственных грез. Лежать бы вечно вот так, с закрытыми глазами, наслаждаясь теплом и ароматом цветов. Солнышко разморило меня. Монотонное жужжание пчел усыпляло. Но внезапное чувство тревоги толкнуло изнутри. Открыв глаза, я посмотрела на Фитцджеральда. Он же, полагая, что я дремлю, сидел, обхватив руками колени, склонив на них голову, и о чем-то напряженно думал. Его лицо исказилось от боли. Я подсела поближе, прислонилась к плечу и осмелилась спросить:

– Мой дорогой, вот уже несколько дней я вижу – что-то беспокоит вас. Пожалуйста, не скрывайте от меня правду, неужели случилось дурное?

– Нет, Элен, ничего не случилось, все хорошо. Не мучьте себя напрасными подозрениями. Моя больная голова не дает покоя. Страшные мысли посещают все чаще, я гоню их, но проходит время, и они вновь возвращаются и изводят.

– Что же волнует вас? Позвольте мне развеять сомнения и вернуть покой вашей душе.

Он грустно посмотрел на меня и улыбнулся:

– Возможно, это покажется глупым, но недавно я видел сон, который до сих пор не выходит у меня из головы. Как будто я проснулся утром от мысли, что вас больше нет ни в моем доме, ни в этом мире. Нигде! Я проснулся от отчаянной душевной боли, от полной безысходности, от страшного одиночества. Словно все в этом мире более не мило, все тусклое и неживое. Смертельная тоска заковала меня в холодные цепи. Я поспешил в вашу комнату. О ужас! Она была пуста и запущена. Мебель, зеркала, посуду покрывала толстым слоем пыль; гобелены, портьеры стали ветхими, разваливались на глазах, и сквозь дыры в них просвечивало восходящее солнце; зловещий запах тления сводил меня с ума. Казалось, что вы покинули эту комнату очень-очень давно, и более ни одна живая душа не входила в нее. С криком отчаяния я бросился по коридору вниз, но куда бы я ни заглядывал, где бы ни искал – вас нигде не было. Я метался по дому как по лабиринту и, наконец, страшные грезы смилостивились и оставили меня, я проснулся в холодном поту. Почему вы покинули меня, Элен? Я до сих пор не могу прийти в себя. Что значит этот сон? То, что я действительно боюсь потерять вас? Ведь если вы совершенно случайно попали сюда, то остается толика вероятности, что вы можете так же внезапно исчезнуть? Что вы думаете?

Я была потрясена его словами – он в точности озвучил все мои тайные опасения. Как резко изменилась ситуация, как горько смеется надо мной судьба! Сначала я всей душой жаждала вернуться, но сейчас к этому желанию присоединился страх, предчувствие боли, которая ввергнет меня в пучину безысходности и страдания, стоит мне расстаться с любимым. Я мечтала и в то же время безумно боялась вернуться, боролась с желанием увидеть и обнять своего ребенка и одновременно с невозможностью принять разлуку с Фитцджеральдом.

Предательские слезы поползли по щекам.

– Это был только сон, мой дорогой! Пустые грезы! Запомните мои слова: где бы я ни была, что бы я ни делала, моя душа, образ, моя любовь будет с вами всегда. Клянусь, как бы ни сложилась моя судьба, я буду помнить и любить вас. Вы единственный в этом мире, и я безмерно благодарна провидению, которое забросило меня так далеко, чтобы наши души нашлись. Все будет хорошо.

Я дотронулась до его щеки и нежно провела рукой по глазам, по растрепавшимся темным волосам, тронула приоткрытые губы. В этот момент мир закружился вокруг меня в безумном хороводе. Я приблизилась к нему и осмелилась сама легко коснуться губами его губ; он вздрогнул, и судорога одновременно прошла по нашим телам, а за ней волна теплого блаженства. Его губы, теплые и мягкие, снова нежно прижались к моим, и я с трепетом ощутила прикосновение влажного языка. Голова поплыла. Я обняла его за плечи и почувствовала, как горячее тело под легкой сатиновой рубашкой дрожит от возбуждения. Неистовое желание принадлежать ему прямо здесь и сейчас лишало сил. Он страстно и жадно ласкал мои губы, более не сдерживая себя, его руки с нетерпением, дрожа, изучали мое тело. Когда он дотронулся до моей груди, я вскрикнула от наслаждения. Как я хотела, чтобы его горячие губы быстрее прикоснулись к ней. Будет перейден последний рубеж, я уже не смогу остановить страсть. Быстрее!

Но в этот момент я услышала поистине звериный рык. Мой любимый с невероятным усилием оторвался от меня и схватился руками за голову.

– Боже, что я делаю! Я не имел права так поступать до свадьбы! Простите, ради Бога, я чуть не опозорил вас! Умоляю простить меня.

Я откинулась на спину и взглянула на небо, по которому плыли ни о чем не подозревающие, равнодушные маленькие барашки-облачка. Некоторое время лежала молча, глубоко дыша и стараясь успокоить обманутую плоть.

Слезы тихо скатывались по пылающим от стыда щекам.

«Дорогой мой друг, что же ты делаешь? Зачем мучаешься глупыми условностями? Что изменится от того, когда именно мы станем близки?»

Но разве я могла я сказать ему?

Смелые слова отпугнут человека, воспитанного на понятиях о долге и чести.

Я протянула ему руку, наши кисти нежно сплелись, и даже этот жест дозволенной любви вызвал у меня от прилива наслаждения мороз на коже.

Немного успокоившись, я взглянула на него и встретила встревоженный взгляд. «Простите меня, мисс, я не сдержался», – молча говорил он мне. Я улыбнулась и оторвала крупную виноградину от грозди. Поднесла ее к губам Фитцджеральда и тихо сказала:

– Откройте ротик, вот чудесная пилюля от несвоевременной страсти. Проглотите ее, и все пройдет! Все до свадьбы заживет!

«Глупее ситуации в своей жизни не припомню…»

Он улыбнулся мне в ответ и послушно прожевал виноград.

Свадьба была назначена на 18 сентября. Оставалось меньше месяца для приготовлений. Мы не планировали устраивать пышное торжество, лишь скромное венчание в местной церкви в кругу самых близких друзей, тех, кто остался верен сэру Фитцджеральду после скандала из-за разрыва помолвки с Анной Мортон. До свадебной церемонии я должна была принять католичество, чтобы пастор смог навеки соединить нас с сэром Фитцджеральдом.

Я не считала перемену конфессии большим грехом. Бог у православных и католиков один, он простит меня и поддержит.

Портрет был почти закончен, и художник занимался фоном. Каждый раз, подходя к нему, я удивлялась таланту мастера, живости его магической кисти. Странно видеть себя не на фотографической бумаге, а сквозь призму чужого видения на холсте. Мы остались довольны работой мастера. Ему удалось передать мой внутренний мир, настроение, эмоции. Написанный образ был полон любви и нежности, что неудивительно – дорогой друг всегда находился неподалеку и наблюдал за творением. Портретист смог разглядеть и разгадать главную тайну, которую я привыкла скрывать от посторонних глаз – желание дарить любовь. Отныне картина жила собственной жизнью, гений художника смог материализовать нематериальное. Смотря на себя со стороны, я осознавала, что наступила вечность – мой двойник на полотне обречен быть счастливым, любящим и любимым. Художник запечатлел в красках мгновения лучшего времени в моей жизни.

Глава 13

Нора вновь приоткрылась

Всё страньше и страньше! Всё чудесатее и чудесатее! Всё любопытственнее и любопытственнее! Всё страннее и страннее! Всё чудесится и чудесится!

Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране Чудес»

20 августа сэр Фитцджеральд был срочно вызван в Лондон письмом от своего поверенного. Он давно не покидал поместье и уверял, что юридическое разбирательство займет лишь считанные дни, к концу недели следует его ожидать, и не одного – мой друг обязался привезти известного столичного портного.

«У тебя будет самое красивое платье, обещаю!»

Нежно поцеловав его на прощание, я долго стояла на балконе, провожая взглядом, пока ландо не скрылось за поворотом аллеи. Я ничего не почувствовала тогда и была полностью уверена, что через три – максимум четыре дня с радостью обниму его вновь.

Но через два дня пришло известие из Лондона, что, к его глубочайшему сожалению, обстоятельства складываются не так, как он предполагал вначале, и вынуждают задержаться еще на пару-тройку дней, но не более.

Помню, именно тогда первый раз заныло сердце, в него закрались тоска и страх. Тем не менее я не позволила им вырваться на волю, убедила себя, что все сложится хорошо и нет причин переживать. Несколько дней – и мой любимый будет рядом, мы больше не расстанемся. Пообещала себе никогда впредь не отпускать его одного, ни единого раза.

Чтобы немного отвлечься от грустных мыслей, я решила заняться чтением и, как обычно, нашла укромный уголок в огромной библиотеке, где ни одна живая душа не нашла бы меня. Приготовившись погрузиться в энциклопедию по античной мифологии, я услышала скрип открывшейся двери, а потом шаги и приглушенные голоса. Я уже хотела было подать вошедшим знак, но немного замешкалась. А упустив нужный момент, дала послабление любопытству и начала подслушивать. Я не видела говоривших, они меня тем более. Тайное местечко у самого окна, под большим дубовым столом, полностью скрытое от входа свисающей до пола бархатной скатертью, оправдало себя. Никто из обитателей Торнбери не догадался бы, что здесь, на полу, можно уютно устроиться для чтения.

Я узнала собеседников – это были Фрида и Лукас – и вновь хотела окликнуть их. Если бы не странное обращение доктора к женщине, услышав которое, я осеклась и, затаив дыхание, начала ловить каждое слово.

Безусловно, они не хотели быть услышанными, поэтому выбрали библиотеку, где в это время обычно нет ни души.

– Шерри, почему вы до сих пор не выполнили своего обещания?

Именно эти слова насторожили меня. «Шерри…»

– Лукас, не беспокойтесь, у меня пока не было возможности. Хозяин недавно уехал. Это может вызвать его обоснованные подозрения. Я думаю, нам стоит немного повременить, – услышала я голос Фриды.

– Но позвольте, я прилагаю немыслимые усилия, я задействовал множество связей, лишь бы удержать его вдали от поместья. Мне удалось оттянуть его возвращение всего на пару-тройку дней, в лучшем случае на неделю, и за это время мы должны успеть!

Мое сердце сжалось от тревоги и страха. Самые близкие и доверенные люди замыслили против хозяина что-то недоброе? Этого не может быть, видимо, я неправильно поняла их слова. Фрида готова жизнь отдать за своего сына, она не способна причинить ему ни малейшего зла. И доктор, чьи руки приняли его на этот свет, – тоже. Я вновь обратилась в слух.

– Моя дорогая и несравненная Фрида, памятуя то прекрасное время, когда мы были молоды и увлечены друг другом, я доверился вам и рассчитываю именно на вашу помощь в столь деликатном деле, которое, как понимаете, послужит во благо вашего воспитанника и моего друга. В случае отказа я ни в чем не обвиню вас, моя дорогая, и легко найду другого помощника. Не хотелось посвящать в нашу тайну третьего. Это небезопасно.

Некоторое время они молчали – я боялась даже дышать в своем убежище, – а потом доктор продолжил:

– Повторяю, я бы справился и без вашей помощи, мне ничего не стоит сгноить эту особу в сумасшедшем доме («О ком это он?»), но, полагаю, до Фитцджеральда в любом случае донесутся слухи, и я первый попаду под подозрение. Нельзя без соответствующих медицинских документов закрыть даму знатного рода, коей он посмел представить ее обществу, в доме для умалишенных, где ей, право говоря, и место, поверьте мне!! Я знаю об этой особе такое, что вам покажется просто чудовищным, мон шерри!

От ужаса волосы зашевелились на голове. Сердце замерло. Он говорил обо мне!

– Я жалею, искренне жалею, что миновали времена инквизиции, потому что этой ведьме прямая дорога на костер, – злобно прошипел «доктор Пилюлькин», повышая голос.

– Тсс, о чем вы?? Я перестала вс понимать, сэр! – взволнованно произнесла Фрида.

– Потом, потом дорогая, когда все закончится, я расскажу вам удивительную историю, почти сказочную, но, как ни странно, правдивую, обещаю неслыханное удовольствие на десерт. Повторяю, есть все основания закрыть ее в доме скорби. Но не получится. Вы сами знаете, при желании он перевернет все больницы, каждый приют вверх дном. Отыскав ведьму, сразу же поймет, что не последнюю роль здесь сыграл его покорный слуга, что не входит в общие планы, ведь так? Хорошо, я вижу, что вы все понимаете.

Доктор замолк, а потом я опять услышала его вкрадчивый голос:

– Так что единственный выход – это тот, что я предложил. Я уверен, вы желаете счастья мальчику и выполните обещание, данное леди Лауре на смертном одре. Или забыли? Так я напомню: вы обещали соединить два сердца, два дома и два рода – Коллинз и Мортон.

Слушая эти слова, я покрылась холодным, липким потом и уже с трудом понимала, что происходит. Доктор продолжал:

– Она доверяет вам, и нет ничего сложного – положить две крупинки порошка в утренний кофе или полуденный чай, средство не изменит вкуса напитка, но результат не заставит себя долго ждать. Смерть покажется естественной – от острой сердечной недостаточности. Сердце девушки не выдержит горя от разлуки с любимым. Ха-ха! Я же подтвержу причину смерти документально – и все, не останется никаких следов! Никто не будет настаивать на вскрытии. На наше обоюдное счастье, эта особа одинока как перст, ни единого родственника и знакомого, кроме нас! Цель будет достигнута малой кровью!

Безусловно, наш дорогой хозяин будет оплакивать свою безвременно почившую подругу, но время всех лечит, а леди Анна подождет, пока его горе утихнет и…

Фрида резко перебила его:

– Сэр Лукас, я обещала свое содействие, вы знаете – я держу слово, не торопите меня, дайте дождаться удобного момента, и прошу – более не преследуйте меня, а то ненароком кто-нибудь из прислуги услышит и передаст хозяину! Голос Фриды стал тверд и холоден, я услышала ее удаляющиеся шаги и скрип двери, за ней, кряхтя и вздыхая, поспешил «любезный доктор Лукас».

– Миссис Альварес, подождите ради Бога! Это еще не все, умоляю…

Я услышала, как Фрида остановилась и прикрыла дверь.

– Чем еще обязана, сэр?

– Мон шерри, я бы не хотел настаивать, мне неудобно умолять вас вернуть мне… подарок… Вы же понимаете, о чем я?

– Лукас, – в голосе Фриды зазвучал металл. – Я устала тебе повторять, у меня нет того кольца, и уже давно. Оно утеряно. Возможно, оно до сих пор здесь в доме, в парке, где угодно, но повторяю, у меня его нет.

– Хорошо, хорошо, шерри, я верю. Но я перерыл все в доме, оно не могло испариться. Возможно, кто-то из слуг?..

– Возможно… Спрашивай у них, у каждого, сули награду или пугай. Говорю в последний раз, у меня его давно нет.

Дверь библиотеки вновь скрипнула, и я услышала быстрые удаляющиеся шаги.

Лукасу ничего не оставалось как уйти следом.

Сказать, что я испугалась, значит ничего не сказать. Я окаменела от ужаса. Жизнь покидала меня с каждым словом чудовищной правды. Как долго я еще просидела в своем спасительном укрытии, пока силы и разум наконец вернулись? Я возблагодарила ангела-хранителя, что позволил все услышать и предупредил против неожиданных и коварных врагов. С трудом поднявшись, на деревянных нагнувшихся ногах я прошла к двери библиотеки. В холле первого этажа не было ни души. Я заползла по лестнице на второй этаж, добралась до своей спальни и рухнула на кровать.

Стоило оказаться одной, рыдания скрутили тело в комок и слезы полились рекой из глаз. Никогда еще не приходилось плакать от полнейшей безысходности. Впервые мне было смертельно страшно. Перестав контролировать себя, я в отчаянии воскликнула:

– Мой друг, услышь меня!! Возвращайся скорее!

Отчаяние мобилизует силы, но сейчас я была загнана в ловушку предательством Фриды. В голове не укладывалось, настолько подло она поступила. Неужели мое признание в искренней любви к ее воспитаннику так и осталось непринятым? Она продолжала носить камень в душе?

Постепенно, выплакав все слезы, я обрела способность рассуждать. Вернулось осознание необходимости взять себя в руки и думать, что делать дальше. На принятие решения отводились считанные минуты, ибо мне грозила смертельная опасность.

Итак, из подслушанного разговора следовало, что Фрида и Лукас в прошлом были любовниками, и это давало ему странную власть над ней. Доктор решил воспользоваться ее помощью. Мои мысли метались из стороны в сторону. Вокруг были одни враги, а единственный друг, вследствие их козней, покинул поместье. Они постараются держать его вдали от дома до тех пор, пока их план не придет в исполнение! Мне вспомнился разговор с доктором об исправлении историей допущенных ошибок и о нарушенном равновесии. Итак, он взял на себя роль регулировщика, а точнее палача, дал себе право убрать меня с дороги и тем самым восстановить порядок и закономерность событий.

Сейчас единственное разумное решение – покинуть Торнбери. И как можно скорее. Я реально оценивала ситуацию: в этом мире и времени не было ни одного человека за пределами поместья, которому можно было довериться и попросить помощи. Но оставаться здесь – значит собственноручно передать себя в руки смерти. Идущей на заклание овцой я не стану!

«Надо бежать не дожидаясь наступления темноты, попросить Готлиба оседлать Марту. Скажу ему, что хочу прогуляться по парку, это не вызовет подозрений. Я попытаюсь добраться до Лондона, а там, если повезет, найти дом хозяина, единственного человека, которому могу довериться. Продумаю это потом, пока мне необходимо собрать нужные вещи и, к сожалению, взять украшения, которые Фрида дарила вместе с платьями. Подарок врага поможет мне продержаться некоторое время на плаву».

Тихий стук в дверь заставил вздрогнуть и оторваться от сбора вещей.

Я разрешила стучащему войти и, увидев миссис Фриду, быстро отвернулась, пытаясь скрыть ужас, отразившийся на лице. Чтобы не выдать своих намерений и мыслей, я собрала оставшиеся силы и сдержанно поприветствовала экономку.

Фрида медленно подошла ко мне, ее лицо было мертвенно-бледным.

– Мисс Хелена, я постараюсь долго не злоупотреблять вашим вниманием. Вы плакали? Что-то случилось? – произнесла она спокойным голосом.

Я тяжело вздохнула и опустила глаза, испугавшись, что она увидит в них страх и отчаянье.

– Нет, дорогая Фрида, ничего не случилось, – я делала невероятные усилия, стараясь не выдать себя. – Скучаю по любимому, мне плохо и одиноко без него. В этом причина слез.

– Понимаю, нам всем не хватает Фитцли. Будем надеяться, дела не задержат его в Лондоне надолго, и он вернется как можно скорее. Тем не менее, я пришла к вам с просьбой и прошу выслушать ее и понять, какой бы странной она сначала ни показалась.

Я предложила даме присесть и приготовилась ее внимательно слушать.

Фрида некоторое время молчала; ее лицо странным образом менялось. По нему пробегала судорога, через мгновение высоко поднятые брови делали его невозмутимым и бесстрастным, но потом губы снова кривились от боли.

Наконец женщина произнесла:

– Мисс, во имя всего святого, во имя спасения своей жизни и души, прошу вас покинуть Торнбери, мало того, покинуть Англию немедленно!

Я ожидала услышать от нее все что угодно, но не это. Хотя ее слова и соответствовали моим намерениям, в исполнении экономки они прозвучали как гром среди ясного неба.

Потеряв на мгновение дар речи, я не сводила с нее изумленных глаз.

Фрида, спокойно выдержав мой взгляд, продолжала:

– Мисс, позвольте спросить: вы были некоторое время назад в библиотеке?

Я молчала, чувствуя, как от страха похолодела спина.

Экономка все поняла.

– Вы были там, именно на это я и рассчитывала, приведя туда доктора. Итак, вы все слышали, но мало что поняли, не так ли? Поясню: в этом пакетике, – женщина достала из складок юбки маленький кулечек из вощеной бумаги, – в этом пакетике – смертельный яд, который должен убить вас сегодня ночью, как ожидает доктор, и помочь наконец леди Анне избавиться от сердечных мук после разрыва помолвки с моим сыном.

Бледная как полотно, я встала с дивана и начала беспорядочно двигаться по комнате.

«Что, черт возьми, происходит?»

– Успокойтесь, мисс! Ради всего святого, вам надлежит сохранять спокойствие и рассудок, иначе нам всем грозит беда. Помните, я предупреждала вас, что ни в коем случае нельзя доверять доктору Лукасу? Он заинтересован в браке своей племянницы. Но я никак не могла предположить, что леди Кэтрин пойдет на непозволительно крайние меры.

Скорее всего, на карту поставлено больше, чем любовь ее дочери. Давно ходят слухи, что дела в Уилл Лодж совсем плохи – и дом, и все земли заложены, пристрастие сэра Мортона к картам и непродуманным финансовым аферам окончательно разорило семью. Безусловно, Мортоны тщательно скрывают свое бедственное положение под привычными масками снобизма и высокомерия, но правда находит лазейку! Давно запланированный брак с сэром Фитцджеральдом был единственным спасением от разорения и публичного позора и считался уже решенным делом. По ироничной воле судьбы, на пути к спасению появились вы, мисс. Никому не известная особа, без денег, без связей, без положения, и все их грандиозные планы терпят крах, потому что желанный и почти состоявшийся зять теряет от вас голову. Как вы полагаете, разве смерть девицы без роду и племени может удержать их на пути к богатству?

– А почему вы, миссис Фрида?.. – нашла я силы спросить, но не успела до конца сформулировать вопрос, как женщина продолжила:

– Потому что именно я, а если бы кто-то другой согласился посодействовать доктору, то мы бы сейчас уже не разговаривали. Я согласилась ему помочь, потому что за деньги, даже небольшие, можно уговорить любого из слуг подсыпать яд в пищу или воду. Вам завидуют, вас ненавидят!

Я согласилась помочь, потому что до сих пор имею некоторую власть над Лукасом. Могу усыпить его подозрения. Вот почему вы еще живы. Но после сегодняшнего разговора я поняла: доктор более ждать не намерен, по его глазам ясно, что он заподозрил меня в лояльности и даст пакетик с ядом кому-нибудь из слуг. Вы что-то пили или ели в последнее время?

Испугавшись, я отрицательно помахала головой. Несмотря на отсутствие пищи, мой желудок болезненно сжался.

– Хорошо, не смейте прикасаться ни к еде, ни к питью, только если я сама принесу.

– Скажите, а почему вы помогаете мне, миссис Альварес?

– Неужели вы забыли, что мы друзья, а предать друга я не могу? Кроме того, я поступаю так ради счастья моего мальчика – он искренне любит, и мой долг сохранить вам жизнь во что бы то ни стало.

Как только доктор осмелился рассказать о своих чудовищных планах, зная этого беспринципного и ни перед чем не останавливающегося негодяя – поверьте, я говорю истинную правду, имела некоторый опыт общения с ним в прошлом, – я в тот же час тайно отправила в Лондон посыльного к мистеру Коллинзу с настоятельной просьбой бросить все дела и срочно вернуться в поместье. Я не осмелилась сообщить дополнительных подробностей. Полагаю, он уже сегодня утром получил мое письмо и должен быть на пути в Торнбери, но есть вероятность, что с курьером по непредвиденным обстоятельствам случилась задержка, и сэр Фитцджеральд не будет вовремя извещен. Поэтому завтрашнее утро будет вашим последним, мисс! Доктор ждать не намерен, слишком много поставлено на карту, до наступления темноты вам надлежит покинуть Торнбери.

Я молча смотрела на нее, не зная что ответить. Фрида взяла меня за руку и заглянула в глаза:

– Не бойтесь, мисс Хелена, все будет хорошо, я не допущу беды. Соберите пока самые необходимые вещи, а я спущусь на кухню и приготовлю немного провизии, вам необходимо подкрепиться в дорогу, кроме этого, я дам денег на первое время и сопроводительное письмо для моего брата Антонио, он живет в соседнем городе. Он позаботится о вас и поможет переправиться на материк, в Испанию. В Малаге живет остальная наша семья, они помогут устроиться.

Она предварила немой вопрос: «А что будет с ним?»:

– Мисс, я желаю вам только добра. Я знаю, что вынуждена подвергнуть своего мальчика страшному испытанию, но он простит и поймет, когда узнает, что я сделала это во имя спасения. Надо покинуть Англию как можно скорее, потому что судьба ваша уже решена семьей Мортон, и если останетесь здесь, то их ищейки выследят и обязательно исполнят задуманное, слишком высока обещанная награда.

– Но сэр Фитцджеральд будет искать меня. Может, мне лучше уехать на время, скрыться в надежном месте и переждать? А потом мы расскажем ему о замысле доктора? – я пыталась ухватиться за последнюю соломинку.

Но Фрида резко оборвала эту попытку:

– Дорогая моя, вы недооцениваете изощренный ум сэра Лукаса и леди Кэтрин. Они пойдут до конца; вы закончите свою жизнь в могиле, отравившись безобидным куском хлеба или глотком воды, или в подвале специально снятого дома. И никто не найдет вас. Мы никогда не сможем доказать причастность доктора, мой сын безгранично доверяет ему, Лукас принимал роды у его матери и является бессменным врачом семьи. Поэтому оставим его злой умысел до страшного суда, мы не сможем ничего добиться. Мое слово против его слова ничего не значит. Надеюсь, что на материке он бессилен, его ядовитые паучьи лапы не доберутся до вас.

– Фрида, постойте, вы хотите сказать, что, уехав сейчас, я могу более не увидеть…

– На все воля Божья, мисс! Позвольте ему судить, и если Всевышнему будет угодно – то вы встретитесь вновь, потому что любовь перенесет любые испытания, и время, проведенное в разлуке, для нее ничего не значит. Смиритесь, моя дорогая. И положитесь на Бога. Когда вы будете в безопасности, Антонио подаст мне знак, я сообщу Фитцли обо всем, что случилось. А пока я буду вынуждена лгать во спасение. Умоляю, сохраняйте спокойствие и не выдайте своих намерений никому в доме. Я уже не могу поручиться ни за кого из слуг. Поспешим, – и с этими словами она оставила комнату.

Трудно описать состояние, в котором я находилась после признания миссис Фриды. Это был ступор, невозможность осмысления реальности, неверие в происходящее со мной, нежелание принять страшную правду. Путем невероятных усилий я заставила себя двигаться; переоделась в удобное для длительного путешествия платье и взяла самое необходимое в дорогу. Приготовившись, я села у окна, безмолвно и безучастно наблюдая, как солнце катится к кромке леса. К принесенной Фридой еде и питью я не притронулась, но не потому, что боялась отравы. Просто мне было уже все равно, смерть от яда не страшила – убивала сама мысль о разлуке с моим любимым. Оставалась ли крошечная надежда увидеть его снова – никто не знал. Так я и продолжала сидеть, уставившись в одну точку, туда, где диск солнца зацепился за острые верхушки елей. Парк медленно погружался в сумерки.

Дверь тихо открылась. Я сразу же поднялась и, не оглядываясь назад, покинула комнату.

В коридоре второго этажа, на лестнице и в холле никого не было. Фрида нежно, по-матерински обняла меня; я нагнулась. Лицо экономки было влажным от слез.

– Вот письмо с пояснениями, отдайте его Антонио лично, ничего не бойтесь, он позаботится о вас.

Испанка на секунду замолчала, а потом взяла мою руку и быстро надела на нее тяжелое золотое кольцо.

Предвосхитив мой вопрос, быстро зашептала:

– Молчите и слушайте. Во имя всего святого, берегите это кольцо и никогда не расставайтесь с ним. Я чувствую, в нем заключена какая-то странная сила, она не от дьявола, эта сила светлая, непонятно, почему за ней охотится Лукас. Поздно он спохватился, слишком поздно. Продавши душу, разве можно вымолить прощение?

– Фрида, ради Бога. Я ничего не понимаю.

– Тихо. Уносите его прочь, подальше от Торнбери, подальше от его дьявольских планов, темнота которых даже мне неведома. Когда-то, очень давно, когда мы любили друг друга, он был совсем другим и подарил мне кольцо в знак вечной преданности. Но время изменило моего друга. В поисках способов заполучить власть над людьми, в попытках подчинить их разум своей воле он перешел грань дозволенного. Позволил своему эго встать над миром, подняться над Божьим правосудием. С недавнего времени он одержим этим кольцом, будто в нем находится ключ к обретению власти над миром. А может, что другое. Видите на его поверхности письмена? Это древние руны, мне не довелось разгадать их общий смысл, хотя значение каждой известно. Возможно, сила не в них, а в человеке, носящем кольцо. Я редко надевала его – слишком тяжелое. А с каждым годом все тяжелее. Уносите его из этого дома и спрячьте как можно дальше. Сердцем чувствую, не должно оно вернуться к своему прежнему владельцу. Не теряйте времени. Идите. Помните, что я сказала! И хранит вас Господь. Простите меня и прощайте!

– Спасибо, – мой голос предательски дрогнул. – Спасибо за все, что вы сделали для меня, что были настоящим другом. Я никогда не забуду вашу доброту, никогда не смогу забыть Торнбери. Берегите его. Скажите ему, что я буду всегда любить и помнить.

В этот момент слезы задушили. Не сказав более ни слова, быстро, не оглядываясь, я вышла и поспешила к стоящей неподалеку Марте. Верный Готлиб заботливо подсадил меня, и мы немедленно двинулись в путь.

Была четверть седьмого, но в конце августа дни стали заметно короче, и уже начинало темнеть. В сопровождении Готлиба я ехала через парк, направляясь к границе поместья, где ждал брат Фриды.

Что будет дальше, в совершенно чужом мире, в далекой Испании – мне было безразлично; разлука с самым дорогим человеком окончательно лишила возможности продумывать будущее. Сердце мое осталось в Торнбери.

Мы достаточно удалились от дома, парк закончился, замелькал сосновый лес, погруженный в глубокие сумерки, загадочный и опасный.

Впереди послышался стук копыт, и в конце лесной тропы показался одинокий, быстро приближающийся всадник. Готлиб взволнованно осадил лошадь и попросил меня остановиться. Несколько мгновений мы тревожно вглядывались в темноту. Каким-то неземным чутьем я поняла, что там, в конце дороги, мой хозяин. Он все-таки успел. Письмо пришло вовремя. Бросив все дела, он поехал назад. Он успел! Мое сердце затрепетало в груди от радости, я спрыгнула на землю и побежала ему навстречу, не слушая предостерегающих криков Готлиба.

«Вот и все! Все закончилось, весь ужас позади! Он тот храбрый рыцарь, которого я рисовала в своих детских мечтах, он спасет меня, потому что я в сказке, а в сказке все всегда заканчивается хорошо!»

Я бежала к нему навстречу и видела, как он остановил лошадь, спешился и с радостным криком «Элен!» бросился навстречу.

И в тот момент, когда мы уже протянули друг к другу руки, мир искривился в магическом зеркале, поплыл в дурмане, напоенный волнами сладкого завораживающего аромата.

Я огляделась. Не может быть! Слева от меня в низине стоял усыпанный пышными гроздьями дикий боярышник, цветущий в конце августа. Вечно цветущий проклятый куст!

Понимая, что сейчас произойдет, я посмотрела в отчаянии на Фитцджеральда. Воздух вокруг уже начал уплотняться, впитываться в кожу, появился знакомый нарастающий металлический звон в ушах. Запах цветов душил, становился невыносимым, голова поплыла… Из последних сил, протянув к любимому руки, я закричала:

– Я не хочу уходить!

Испуганное лицо Фитцджеральда заслонило весь мир. Я видела его испуганные глаза, видела, что он кричит мне в ответ, но уже не слышала ни единого слова. Жаркий воздух облепил тело непроницаемым панцирем, и свет медленно померк…

Следующим звуком, вернувшим меня к жизни, был пронзительный вой сирены; в нос ударил резкий запах аммиака. Сознание скачком вернулось и, распахнув глаза, я увидела два склоненных надо мной силуэта.

– Говорю тебе, Михалыч, обкуренная она! Посмотри, взгляд не фокусируется. Мой сосед работает осветителем в «Лебеде», так он рассказывал, что артисты после репетиции вечно косяк забивают, отходят от роли, блин. Так и эта накумарилась, и как была в реквизите – пошла по парку бродить…

Дослушав непонятную фразу полностью, я осознала, что она на русском языке.

Испугавшись, закричала громко и отчаянно и попыталась встать. Но ватное тело не слушалось.

Мужчины с обеих сторон с силой прижали меня к земле и приказали не двигаться.

Мое обезумевшее лицо их встревожило, и, полагая, что у меня начинаются галлюцинации, один из них открыл медицинский чемоданчик и начал искать ампулу с лекарством. Я хрипло выдавила давно забытые слова:

– Не надо… колоть. Скажите, где я? Какой сейчас год? Какой город?

Мужчины переглянулись, с изумлением посмотрели на меня. Тот, что помладше, с кривой усмешкой ответил:

– Ялта!

Второй добавил:

– С утра это была Москва, а вы где планировали оказаться после полетов наяву? А год все тот же – 2009! Беречь себя надо, дамочка, здоровье беречь, да и реквизит тоже – смотрите, как измарались. Мы вас в театр сейчас подбросим. Вы переоденетесь, документики возьмете, а уж потом решим, что делать.

Вот и все.

Вот и все!

Game over![4]

Вернулась!

Я рассмеялась, горько и обреченно.

«Все правильно, ты снова в реальном мире, где сказкам не место, где Золушки не выходят замуж за принцев и не живут долго и счастливо».

Я очнулась от прекрасного волшебного сна, который неумолимо отдалялся, безвозвратно исчезал, напуганный лаем собак, запахами прелой травы, холодной и влажной земли, переговорами по рации, звучавшими из внутреннего кармана одного из врачей, и шепотом собравшихся вокруг зевак.

Слез не было.

Постепенно силы вернулись… Голова продолжала кружиться, но я попыталась встать. Врачи помогли подняться на ноги. Старалась говорить медленно, но язык все равно заплетался, я попросила их везти меня не в театр, не в больницу, а домой:

– Пожалуйста, меня дочка давно ждет, она совсем маленькая.

Санитарам самим не очень-то хотелось связываться с наркоманкой и оформлять ее неизвестно куда – то ли в психлечебницу, то ли в наркологию. «Баба с возу – кобыле легче, очухалась, так пусть домой идет, меньше забот», – поняла я мысли молодого медбрата и с надеждой взглянула на врача.

– Окей, барышня, если недалеко живете – подбросим. Опасно под кайфом по ночному парку гулять. Если бы не собачники, которые нас вызвали, пролежали бы вы под кустом до утра и умерли бы от переохлаждения. Сегодня ночью, как ни странно, заморозки обещали, – проворчал Михалыч.

Врач с санитаром помогли мне забраться в машину скорой помощи и принудительно уложили на каталку.

Автомобиль медленно вырулил из потемневшего парка на Ленинградское шоссе. В «Газели» работало радио (как давно я не слышала его!), начался выпуск новостей. Голос ведущего бодро продекламировал:

– …Дорогие наши радиослушатели, передаем последние вечерние новости. Сегодня, двадцатого мая, с официальным визитом в Москву прибыла делегация…

В этот момент безумие охватило меня с новой силой. Судорожно вцепившись в поручни каталки, я закричала:

– Постойте, что он сказал?? Какое мая? Скажите, что он сказал? Какое сегодня число?

Санитары с изумлением уставились на меня.

Молодой отчаянно закашлялся, будто в горле у него встал ком, и обратился к коллеге:

– Михалыч, прости, я ошибся. Надо в дурку оформлять, сейчас диспетчеру наберу…

– Нет, ради всего святого, – я схватила молодого санитара за рукав, – умоляю, не звоните, все хорошо, я спокойна, видите? – я постаралась говорить как можно убедительнее. – Просто скажите, какое сегодня число, я не расслышала. Это очень важно!

Михалыч мрачно просканировал меня взглядом и с тяжелым вздохом произнес:

– С утра было двадцатое мая, а по-вашему, какое сегодня? Тридцать первое декабря? Я похож на Деда Мороза?

Глава 14

Мари. Недалекое будущее

Мари услышала тихий зуммер звонка. На тонкой панели, висящей на стене, появилась пульсирующая яркая точка. Неизвестный абонент вызывал ее на видеосвязь.

Девушка нехотя поднялась с кровати и подошла к экрану. Нажав панель запроса коммуникатора, она сразу увидела лицо человека, разыскивающего ее. Это был Пауль. Не прошло и нескольких дней, как он, не выдержав молчания, вышел на контакт. Взглянув на себя в зеркало, Мари удостоверилась, что выглядит неплохо, но этого недостаточно, чтобы подключиться к разговору. Надо что-то отвечать. А ответов нет. Предложений также. И вряд ли они появятся в ближайшее время.

Сигнал зуммера остался без внимания, а появившаяся «анимашка-автоответчик» попросила абонента связаться с домом Коллинз через некоторое время или оставить сообщение. Но Пауль отключился молча, без лишних слов. Остается надежда, что его ангельское терпение иссякнет, и он более не позвонит.

Чтобы набраться сил перед дальнейшим погружением в хронику, Мари заварила себе свежего кофе. Она осилила почти половину удивительного дневника, другая обещала быть не менее захватывающей.

«Я не буду делать никаких выводов, пока не дочитаю до конца. Решить, что бабушка сошла с ума, проще всего. Уверена, разгадка впереди».

Сев за барную стойку с чашкой ароматного напитка, сделала первый маленький глоток, вдохнула пряный запах и невольно вспомнила… Стефана.

Их знакомство состоялось в маленькой кофейне студенческого кампуса в пригороде Берлина. Будучи студентом старшего курса факультета инновационных технологий, Стефан Минц, симпатичный высокий шатен с янтарными и вечно смеющимися глазами, давно приглянулся Мари, но от природы скромная и застенчивая девушка позволяла себе любоваться им только издали. И вдруг Стефан сам подсел к ней за столик и угостил кофе. «Мокко» с ванилью.

Мари не верила своим глазам, из головы моментально вылетел весь запас немецкого языка, ради пополнения которого она приехала по обмену в университет Гумбольдта.

Воспоминания замелькали, как кадры заезженной болливудской мелодрамы, красочной и романтичной: неожиданное знакомство с мужчиной своей мечты – бесконечно долгие прогулки по пустынным улицам старого города – разговоры обо всем и ни о чем – первая неуверенная близость – безумная страсть, повторяющаяся каждую ночь в съемной квартире Мари, – любовь, Любовь, вечная и бесконечная, – желание соединить свою жизнь с самым красивым мужчиной, с самым нежным и сексуальным, самым достойным и преданным… И, наконец, последний завершающий кадр – кабинет врача, сообщающего Мари о беременности, и счастливые, восторженные глаза Стефана, встретившего ее у ворот клиники «Шарите». Конец первой части – счастливой.

В то лето они отправились волонтерами в лагерь для детей с ограниченными умственными способностями в Нижнюю Саксонию, местечко Крибштайн. Курорт, известный кристально чистым горным озером и возвышающимся над ним средневековым замком.

Стефан был задействован в команде аниматоров, а Мари доверили группу пятнадцатилетних девочек, остававшихся на уровне развития наивных пятилеток.

И опять замелькали кадры воспоминаний, раз за разом теряющие краски и ставшие в конце зловеще черно-белыми.

Прекрасное солнечное утро. Группа девочек нежится на берегу озера, они хотят купаться. Мари встает на гидроскутер, чтобы с глубины следить за детьми. Напарница ведет девочек в воду. Радостные крики и брызги плещущихся в воде великовозрастных глупышек. Ее любимица, рыжеволосая хулиганка Кэтти, улучив мгновение, пока внимание Мари занято, вырывается из-за заграждения и плывет на середину озера. Мари замечает беглянку в последний момент, когда в поле бокового зрения попадает движущийся на огромной скорости аквабайк. Пьяный вдрызг мужчина, не сбавляя скорости, направляет водный мотоцикл к плывущей девочке и кричит: «На одного тупого ублюдка меньше!»

Мари не раздумывает ни секунды. В ее голове моментально сложились траектории движения обоих скутеров, и она нажала на газ. Разгоняясь до предела возможности двигателя, она молила Бога лишь об одном – успеть! Успеть! Сбить идиота раньше, чем он проедет по голове больного ребенка.

Кетти-дурочка почуяла опасность, развернулась и теперь с отчаянными криками безуспешно гребла к берегу.

От того, что произошло потом, даже кадров воспоминаний не осталось, лишь ощущения. Сначала страшный удар, боль в ушах от разъяренного вопля пьяного садиста и удушье, раздирающее легкие, наполняющиеся холодной водой.

Следующим воспоминанием становятся отчаянные, наполненные слезами глаза Стефана, сидящего на краю ее больничной койки и сжимающего ее руки.

Мари совершенно не чувствует тела; живым остается лишь сознание, до которого постепенно доходит ужас того, что говорит любимый:

– Мари, что же ты натворила! Ради олигофрена пожертвовала нашим ребенком! Мари, за что ты так со мной?

Она молча слушает его обвинения, переходящие в истерику, ощущая себя пустотелой оболочкой. Как будто вместе с потерянным малышом она лишилась и собственной души. The End второй части трагедии.

Третья часть ее жизни, названная впоследствии сатирической мелодрамой, так и оставалась нерасцвеченной художественным редактором, потому что не хватило на нее цветной пленки, на складе оставался запас только черно-белой.

Стефан был убит, уничтожен, растоптан свалившимся на него известием о кончине ребенка и не нашел ничего более достойного, чем успокоить страдания и осушить слезы в объятиях лучшей подруги Мари, Иваны Куликовой.

Их тайная связь продолжалась ни много ни мало почти полгода после трагедии и была открыта совершенно случайно. Вернувшись не вовремя в снимаемую вместе с Иваной квартиру, Мари услышала характерный скрип кровати и стоны. Испугавшись и уже собираясь уйти, чтобы не смущать подругу, с удивлением заметила на вешалке куртку Стефана, привезенную ею из Рима.

Свет померк перед глазами. Превозмогая отвращение и боль, на негнущихся ногах она прошла в комнату подруги и кинула подаренную куртку прямо в раскрасневшееся от страсти лицо возлюбленного.

А потом было все как у всех прошедших через финальную сцену адюльтера – банально и пошло. Вновь прозвучавшие и уже до оскомины надоевшие обвинения в убийстве их невинного ребенка ради спасения слабоумной, жалобы на отсутствие сочувствия великому горю несостоявшегося отца, запоздавшие слезы раскаяния.

Какая теперь разница. Мари закрыла дверь в прошлую жизнь и до сих пор не ведает, как сложилась дальнейшая судьба Иваны и Стефана. Возможно, они обрели свое счастье вдвоем.

После смерти ребенка и двойного предательства прошло почти два года, пока Мари не научилась дышать самостоятельно, полной грудью, наслаждаясь каждым глотком воздуха. Она вновь смогла без смущения поднять глаза на находящихся рядом мужчин – сначала на своих коллег по кафедре факультета судебной психиатрии Цюрихского университета, куда выиграла грант для продолжения обучения, а потом и на других, живущих в ее мире.

С Паулем Шальке она познакомилась в этом году в горах, во время зимних каникул, которые проводила вместе с коллегами по работе.

Замелькали следующие кадры приятных цветных воспоминаний жанра романтической мелодрамы, пока не отснятой режиссером до своего грустного финала или до счастливого хеппи-энда.

Обычное солнечное утро на просыпающемся горнолыжном курорте – тишина и кристально чистый морозный воздух дымчато-розового цвета. Мари садится в первый поезд, поднимающий любителей утренней тишины на склоны – наслаждение полетом в окружении сверкающего миллиардами ослепительных искр нетронутого снега – неописуемый восторг от полного контроля скорости – резкий выброс адреналина от возникшего слева и внезапно подрезавшего ее лыжника – нелепое совместное падение.

Сила удара была значительной, и Мари, лежа в пушистом сугробе, первым делом проверила конечности и, поняв, что переломов нет, попыталась встать. Удалось с трудом, потому что только одна лыжа оставалась пристегнутой к ботинку, а другая отлетела в неизвестном направлении. Ее, слегка прихрамывая, нес молодой засыпанный снегом парень, улыбающийся во весь рот. Гневные слова возмущения, готовые сорваться с губ Мари, замерли, когда она увидела озорные ребячьи глаза с пляшущими чертиками.

А что, в принципе, произошло? Обычное дело! Хорошо, что оба остались целы.

Мари, поддавшись обаянию незнакомца, приветливо улыбнулась ему в ответ.

Так появился в ее жизни Пауль Шальке, бизнесмен из Дортмунда.

Симпатичный блондин, крепкий, мускулистый, с красивыми ясными глазами и волевым подбородком – ни дать ни взять один из лучших представителей утерянного древними арийцами генофонда.

Пауль отдыхал в Церматте со своими оторвавшимися от семей друзьями, одуревшими от желанной свободы.

В тот вечер Пауль пригласил ее на ужин в ресторан, чтобы сгладить вину за неуклюжесть.

Они расположились в уютном национальном штюбли[5] на первом этаже «Валлизерхоф» – гостиницы, в которой жила Мари. За ароматным сырным фондю и бутылочкой фенданта, а потом кирша Мари с изумлением поняла, как легко находятся общие темы для разговора, что ей не только комфортно, но и удивительно приятно в обществе Пауля. А потом случилось невероятное. Мари впервые за десять лет рассказала человеку, которого знала всего один день, историю своей жизни, не исключая и трагического случая на озере. Мари была уверена, что знакомство с симпатичным немцем закончится через два дня – сразу же после ее отъезда с курорта. Ее удивила реакция Пауля на слова Стефана, сгоряча сказанные Мари в больнице. Он криво усмехнулся, а потом осторожно дотронулся до рук Мари и сказал:

– Неужели ты до сих пор сомневаешься в правильности своего поступка? Я бы поступил так же, не задумываясь ни минуты! Ты молодец! И не смей себя винить!

Мари благодарно улыбнулась в ответ и облегченно вздохнула, как будто все десять лет ждала поддержки совершенно незнакомого человека.

Эту и следующую ночь Пауль провел в ее спальне.

После Стефана у Мари не было длительной связи с мужчинами и, наслаждаясь ласками нового знакомого, она просила себя лишь об одном:

«Не смей привыкать! Он исчезнет из твоей жизни уже завтра».

Однако Пауль не собирался исчезать.

В день ее отъезда он предложил Мари отвезти ее в аэропорт, и она радостно согласилась. Ей самой хотелось как можно дольше находиться рядом с ним, и поэтому она с удовольствием расположилась в новом маленьком спорткаре, ожидавшем хозяина на стоянке в соседнем Тэше. Церматт всегда был городом, лишенным автомобильного движения.

По дороге в Цюрих, которая занимала всего два часа по скоростному шоссе – часть его проходила через самый длинный горный тоннель – Пауль успел вкратце рассказать ей о себе. Он жил с родителями в маленьком городке в пригороде Дортмунда и заведовал собственной фирмой по обслуживанию «олдтаймеров» – машин с годами выпуска начала 2000 года. Он прошел через очень тяжелый развод с женой, в результате которого сын, пятилетний Матиас, остался с отцом. Бывшая жена Пауля, бельгийка по крови, отправилась за лучшей долей из надоевшего маленького заштатного городишки во Францию, где и затерялась без следа, забыв о собственном ребенке.

В Швейцарию Пауль поехал по приглашению друзей, женатиков со стажем, желавших отвлечь одинокого отца от забот о родителях и подрастающем поколении.

– Я познакомился с тобой, Мари, и теперь боюсь представить, что через час ты будешь так далеко…

В машине воцарилось долгое молчание. Мари растерялась: если сказать, что и ей жалко расстаться с ним (что было правдой), неминуемо последует предложение о продолжении знакомства, чреватое возможной болью, которую Мари не могла себе позволить. Страдание от разлуки неизбежно и прямо пропорционально силе привязанности, которую она уже испытывает к симпатичному немцу. Так что лучше все оставить как есть, без лишних эмоций.

Пауль как будто прочел ее мысли и постарался сменить тему для разговора.

Тем не менее, прощаясь с Мари у стойки регистрации на рейс в Лондон, он попросил ее контактный код коммуникатора, и девушка безропотно его дала. И, не успев подняться в воздух, она уже сто раз отругала себя за глупость – теперь придется невольно ждать его вызова. А если этого не случится, то разочарование ей обеспечено.

Но все складывалось на удивление хорошо. Пауль позвонил ей на следующий день после приезда. И так они поддерживают отношения уже без малого полгода. Правда, пока лишь визуальные, но тем не менее это были отношения, которые были в диковинку для одиночки Мари.

И сейчас она стояла перед тяжелым выбором: разрешить своему новому другу приехать к ней в Лондон и тем самым перевести их виртуальную связь на особенный, близкий уровень, или попросить его более не искать с ней встреч.

Тяжелое решение было отложено из-за внезапной смерти дедушки. Сегодня, услышав его вызов, Мари растерялась и не ответила. Она не готова к новому чувству, к ответственности за чужого ребенка, к возможности начать новую счастливую жизнь. Она недостойна, ущербна. Мари больше всего на свете боялась будущей боли. Как врач, она давно поставила себе неутешительный диагноз и прописала лекарство.

Ей комфортнее жить одной, отвечать только за собственную жизнь и не испытывать лишних эмоций и потрясений. Тем более что в свете текущей работы в судебных органах и ведущихся научных исследований на тему органических изменений в гипофизе серийных убийц Мари была очень далека от нормальных человеческих отношений. Ей привычнее находиться в обществе психопатов, чем рядом с нежным и любящим мужчиной. Она отвыкла жить в мире здоровых людей.

Сколько раз леди Элен пыталась говорить с ней о невозможности провести жизнь в одиночестве, рассчитывая лишь на себя одну, о необходимости доверять и верить в людей, в их чувства. Но пока все ее попытки были безуспешными. Мари намеренно натягивала на себя маску глупца с холодным сердцем и уходила в работу с головой.

Поэтому и сейчас, безучастно посмотрев на умолкнувший зуммер звонка, Мари медленно допила кофе и поднялась к себе в спальню, чтобы продолжить чтение хроники.

Глава 15

Дневник. Продолжение

Сегодня 30 июля 2009 года. Вчера вечером я закончила хронику произошедшего со мной, или, скорее, привидевшейся мне невероятной истории. Сколько бы я ни рассуждала о логике и физике произошедшего, сколько бы ни искала объяснений в научной литературе, так и остались непостижимы временные парадоксы, процессы относительности и трансформации. Каким образом в течение нескольких часов одного дня 2009 года я прожила почти три месяца в году 1810? Временные феномены еще не изучены и не классифицированы современной наукой. Сколько я ни пыталась найти объяснение случившемуся – бесполезно. Мне пришлось принять свершившееся как факт, как данность.

На самом деле грех жаловаться. Все сложилось как нельзя лучше: никто из близких даже не заметил моего отсутствия, не считая Юленьки, она несколько раз пыталась дозвониться маме и сказать, что пойдет ночевать к подруге. В конце концов, поставив в известность бабушку, с чистой совестью ушла из дома…

Никто не терял меня, не беспокоился, не обращался в милицию, не сходил с ума от горя и отчаянья и не оплакивал исчезновение. Никто не подозревал, что пока время отчитывало часы, я отсутствовала месяцы и, наконец, вернулась совсем другая и из другого мира. Когда я, любезно подброшенная бригадой скорой помощи, поднялась домой к маме за запасными ключами и увидела ее изумление при виде моей странной, мятой, заляпанной грязью одежды, заканчивался памятный день 20 мая 2009 года, и никогда и ни для кого в мире он не был таким длинным.

31 июля 2009 года.

Пожалуй, продолжу…

Прошло более двух месяцев после моего чудесного возвращения. Пару недель я не ходила на работу – взяла больничный, сославшись на низкое давление и на обморок в парке, врачи скорой любезно выписали мне направление на обследование.

Жизнь моя в те дни напоминала ощущения человека, очнувшегося от долгого летаргического сна или вернувшегося из комы, постепенно привыкающего к обычным вещам, которые окружали его всегда, но были вычеркнуты из памяти. Если бы не испачканное в грязи платье, пошитое в прошлом веке, и длинная шерстяная накидка, могло показаться, что я вернулась из мира грез, а не пережила временной феномен.

Хотя нет – оставалось кольцо, последний подарок Фриды. Я старалась не снимать его днем, но к вечеру оно отягощало руку. Клала его на видное место, чтобы на следующий день одеть вновь. Выполняла данное моей спасительнице обещание – не расставаться.

Предсказания цыганки сбылись в деталях, но не в сути. Ромала обещала счастье, а более несчастного человека, чем я, сложно было представить.

Действительно, я вернулась домой по истечении почти ста дней после исчезновения, но только и всего. Так и остались загадкой ее слова о превращении Льва в Овечку и о Змее, кусающей себя. А что она еще там говорила?.. Кольцо вернет меня домой, но, как ниточка за иголочкой, за ним потянется Зло… Какое зло? Что-то тут не так. Скорее всего, цыганка неправильно интерпретировала видения, поэтому оставались неувязки.

Какая уже разница? Все в прошлом…

Прописная истина – «Время лучший лекарь» – нашла подтверждение. Самочувствие постепенно восстановилось.

Я вышла на работу, начала думать о будущем, строить планы.

В начале июля проводила дочку в летний лагерь на две смены, практически до конца августа, и была теперь предоставлена самой себе – своим грустным воспоминаниям. Попытки отыскать в сети информацию о поместье Торнбери, о семье Коллинз, о чем-то, что подтвердило бы реальность произошедшего со мной, многого не дали. В интернете, кроме обрывочных сведений о местонахождении дома в графстве Кент и нескольких второстепенных линков на однофамильцев, ничего не нашлось. Обнадеживало одно: поместье действительно существует, я была в прошлом, а не в странном, похожем на реальность сне, где старинный дом и проживающие в нем люди оказываются плодом воображения.

Постепенно я научилась жить с половинкой сердца, вторая так и осталась там, на лесной сумрачной тропе, около вечноцветущего куста боярышника. Каюсь, но несколько раз я пыталась найти в парке тайную дорожку, на которой впервые почувствовала опасность и где, возможно, был временной перекресток, но тщетно. Кроличья Нора навсегда закрылась.

Не давал покоя факт, что я никому, ни одной живой душе, не могу рассказать о случившемся. Разве кто-нибудь поверил бы мне и не высмеял? Так неужели этой истории суждено забвение? Позволить ей умереть – сродни предательству.

Решение пришло само собой: опишу хронологию событий. Оставлю боль на кончике пера. Сохраню память о Нем.

У меня появилась надежда, а потом уверенность, что при благоприятных обстоятельствах и достаточном количестве средств я полечу в Великобританию, в графство Кент, и еще раз посмотрю на Торнбери. Как следовало из ссылки в Google, поместье открыто для посещения туристами, и тогда, даст Бог, я дотронусь до стен дома, где была так счастлива.

Последний подарок Фриды не давал мне покоя. Я досконально исследовала кольцо, но понять успела немногое. Старинное украшение, изготовленное несколько веков назад. Но золото – металл вечный, кроме многочисленных царапин и небольшой вмятины никаких видимых повреждений на его поверхности не было. Кольцо представляло собой кованую полоску металла с выгравированными скандинавскими рунами, точнее, руноскриптом[6], состоящим из трех символов – «Тайваз», «Соулу» и «Гебо».

Я пересмотрела большое количество книг по рунной магии, по составлению амулетов и оберегов, но нигде еще не попался именно такой набор символов.

При этом каждая из рун интерпретировалась легко. Я поняла, что «Тайваз» олицетворяла Бога Тира и означала мужское начало, стремление идти вперед в достижении цели. «Соуло», или «Солнце, Свет», указывала Путь и дарила силу противостоять неприятностям и врагам, а «Гебо» в конце обещала «Гармонию Духа и Тела». Не было ничего сложного в расшифровке символов на кольце. Что за сила спрятана в желтом металле? Что именно видел в нем злодей Лукас? Почему он хотел его вернуть? Одно радует – что доктор давно исчез с лица земли, сгинул в могиле, надеюсь, поплатившись за все зло, что он причинил людям.

07 августа 2009

Жизнь продолжалась. День сменял день… Каждый наступающий был похож на предыдущий, я не жила, а существовала. Все общение с людьми сводилось к пребыванию в офисе, беседам по телефону, переговорам с отелями и обработкам заявок от агентств.

Я была предоставлена самой себе и постоянно крутилась в водовороте мучительных воспоминаний, переживаний от разлуки с любимым человеком. И, как обычно, пошла по протоптанной дорожке – спряталась от мира в раковину, затаилась и ждала, когда боль потихоньку сдаст позиции и утихнет. Меня мучили вечные вопросы: что стало с ним, что чувствовал он тогда, когда видел меня в последний раз? Как прожил он остаток своей жизни? Осознание того факта, что Фитцджеральда давно нет в живых, лишала рассудка, это не укладывалось в голове. Я до сих пор помнила его запах, ласковые прикосновения рук и нежность последнего поцелуя.

Одно я знала точно (и эта данность совершенно не огорчала меня, а наоборот подарила неожиданную ясность): я более уже никогда и никого не смогу полюбить, сердце мое обещано одному человеку и останется с ним навсегда. Мне оставалось лишь достойно пройти отмеренный путь, и в конце вновь обрести свою любовь, встретившись со своим избранником в потаенном мире. Я с благодарностью приняла предначертанную мне судьбу и смирилась.

Но могла ли я знать тогда, что проказница не наигралась со мной и, раскинув кости, начала второй раунд?

Глава 16

Люцидные сны

Сначала пришли сны.

Если реальность еще можно было контролировать, вовремя уйдя от грустных воспоминаний, заняв себя работой, то над снами я была не властна.

В начале августа он начал мне сниться, но его образ не вмешивался в события повседневной жизни, он присутствовал лишь в видении прошлого.

Мне снился Торнбери.

Мы с Фитцджеральдом гуляли по парку, держась за руки, как обычно; разговаривали обо всем и жаловались друг другу на долгую разлуку. Мой дорогой друг выглядел во снах так же, каким я запомнила его. Но был один удивительный момент, который я заметила не сразу и который предварял появление любимого: приход Фитцджеральда всегда сопровождался знакомым сладким ароматом белых цветов, они стали негласным маячком.

Насколько были прекрасны иллюзии, где я вновь любила и была любима, – настолько болезненны стали пробуждения. Каждое возвращение в реальный мир казалось маленькой смертью. Мне вновь и вновь приходилось осознавать, что пережитое – лишь бесплотная работа моего мозга, следствие дум и несбыточных надежд.

Сны были неконтролируемыми и творились больным подсознанием, где оно выступало и сценаристом, и режиссером, а мне отводилась роль статиста. И тогда я решила попробовать изменить ситуацию и самой стать творцом своих иллюзий. Может, в этом случае удастся получить ответы на интересующие вопросы, о которых я забывала в навязанных снах, а именно узнать, как сложилась дальше судьба моего возлюбленного.

Но чтобы стать творцом, в первую очередь надо суметь вновь осознать сон.

Должна сделать небольшое отступление и рассказать, как начала видеть особенные сны.

Началось это лет пять назад, когда я впервые увидела полусон-полуявь, который вначале сильно удивил и даже напугал меня, потому что стал повторяться практически каждое утро. Мне виделось, что я встаю с кровати, тогда как тело продолжало лежать. Я-Другая шла по комнате и видела через сомкнутые веки окружающие предметы, подходила к окну и дотрагивалась до стекла руками. В этот момент я чувствовала, что стекло гнется, ломается или вовсе пропускает руки сквозь себя, и начинался особый ритуал. Другая Я знала точно, что проснулась в своем сне. Кроме того, сами руки, протянутые к окну, представляли диковинное зрелище. При условии, что она некоторое время смотрела на них, пальцы начинали удлиняться, искривляться или менять форму, и если в этот момент не перенести взгляд на другой предмет, можно было на самом деле проснуться, то есть вылететь из особого сна в явь. Постепенно Другая выучила законы сонного мира. Нельзя было долго фиксироваться на разглядывании одного предмета, каким бы странным и удивительным он ни казался. Нельзя громко кричать, сильно удивляться или радоваться, нельзя огорчаться и плакать, особенно пугаться. Все сильные эмоции под строгим запретом в тонком мире. Нарушив правила, Другая моментально покидала мир грез – просыпалась. Или уходила в неосознанное сновидение. Каждый раз, встав с кровати, как бы реально я ни ощущала окружающий мир, трогая пальцами шершавые стены, предметы мебели, точно соответствующие местоположению в реальной жизни, я всегда повторяла неизменный ритуал и проверяла свое состояние на оконном стекле, и только когда стекло плавилось и спокойно пропускало руки, успокаивалась и начинала создавать собственные сценарии.

Я-Другая любила летать. Но те города или страны, что открывались взору, каждый раз были различны и совершенно незнакомы; нигде на земле не существовало такой замысловатой архитектуры, таких причудливых ландшафтов, таких ярких красок и запахов окружающих цветов и растений. Я пыталась нарисовать свои сны, но сколько ни искала оттенков, не могла воссоздать сочность и живость цветов. Их пульсацию.

Порой Другая спускалась на землю и изучала понравившееся место. Встречала людей, разговаривала с ними, спрашивала их имена. Некоторые образы, услышав просьбу, быстро растворялись в воздухе. Мне открылся особый закон: назвавший свое имя был готов к встрече в следующем сновидении. Имя создавало связь. К сожалению, я не занималась развитием люцидных снов, не исследовала тонкий мир, в чем совершенствуются некоторые умельцы, способные видеть даже коллективные и очень длительные сны. Мои осознанные сны были шалостью, детской игрой. Чтобы превратить их в искусство, мне не хватало накопленной энергии и особых знаний. Во время болезни, нервных переживаний способность сновидеть исчезала – недоставало внимания, чтобы уловить момент перехода и сохранить сознание.

Вот и теперь – уже долгое время подобные грезы не навещали меня. Я мечтала вызвать образ моего друга и задать ему вопросы, о которых забывала в простых снах.

День за днем я усиливала это намерение, ночь за ночью перед отходом ко сну я засыпала с внутренним приказом проснуться во сне и попытаться отыскать его. Но пока не получалось. Физическая оболочка была сильно истощена, я проваливалась в бессознательное. И даже утром, когда вероятность уловить тонкую грань перехода и сохранить сознание наиболее велика, мои попытки оказались безуспешны.

И когда я полностью опустила руки и поняла, что разучилась создавать сны, чудо произошло! С заметным усилием я поднялась над кроватью, села и медленно встала на ноги. Постепенно сквозь закрытые глаза проступили образы окружающей обстановки, Я-Другая шла по комнате, ощупывая попадающиеся на пути предметы, стены, изгиб подоконника и, наконец, твердость оконного стекла. Руки привычно провалились сквозь него. Подпрыгнув, как перышко, я взлетела на подоконник, пройдя сквозь стекло как через плотную пленку, и повисла под окном, держась за раму одной рукой.

Всегда немного страшно отпустить руку и позволить себе полет или мягкое падение. Именно в этот момент тело охватывает ни с чем не сравнимое блаженство и покой; кажется, что наступила очередная смерть и пора вернуться домой, в заветный мир покоя и света.

Итак, ко мне вернулась способность создавать сон. Если научусь как можно дольше сохранять пограничное состояние, то попытаюсь найти Фитцджеральда.

Важно узнать имя, которое он носит там, в астральном мире.

Уходя, мы теряем тело и имя, которых множество в наших временных воплощениях. Остается лишь Я, накопившее опыт всех прежних жизней. Оно должно откликнуться на то имя, которое наиболее соответствует его истинной сути в текущий момент.

Вызвав его образ, необходимо задать вопрос, который логичен в реальном мире, но редко произносится в тонком: необходимо спросить имя.

И это не было простой задачей. Прошло много времени и безуспешных попыток, выбросов из сна, пока я осознанно высказала намерение увидеть Его. Сложно дать приказ подсознанию, когда оно привыкло безраздельно властвовать. Трудно вложить в него всю силу желания, не отвлекаясь на постоянно возникающие и мешающие задуманному образы и видения. Тем не менее мне удалось произнести волшебное слово – «Хочу». Оставалось ждать.

Постепенно образы, похожие на моего друга, стали все чаще появляться во снах, но стоило мне приблизиться – видение размывалось, рисунок искажался, и человек, вначале принятый мною за Фитцджеральда, оказывался незнакомцем. Я бродила среди вызванных фантомов как в лабиринте.

И наконец пришел долгожданный сон.

Я удивилась его реальности, спутав с пробуждением.

Тело чувствовало каждую клеточку и полностью контролировалось сознанием. Я слышала аромат цветов, пение птиц и теплоту легкого летнего ветерка. Соткался незнакомый город, но как ни пыталась я прочесть название улиц, не удавалось. Латинские буквы на потрескавшихся от времени старых щитках разбегались и меняли свое положение.

Диковинная архитектура города не существовала в действительности. Вокруг меня возвышались многоаркадные дома, украшенные спиральными, уносящимися ввысь колоннадами.

Я слышала голоса людей, но они не привлекали внимание. Я проходила мимо, не вглядываясь в их лица; они проплывали размытыми фантомными пятнами. Я шла на плач, тихий, бесконечно грустный плач ребенка. И в конце концов увидела худенького мальчика с взъерошенными светлыми волосами. Он сидел на краю пересохшего фонтана. Маленькое тельце вздрагивало от рыданий. Малыш низко опустил голову, размазывая по щекам слезы. Чувство бесконечной жалости захлестнуло меня, я присела на корточки и дотронулась до щупленького плечика:

– Солнышко, что случилось с тобой, кто-то обидел? Почему ты так горько плачешь?

Он молчал, растирая слезы грязными кулачками, не поднимал глаз. Правда, плакать перестал, лишь тихонько хныкал. Бедное одинокое маленькое создание. Я погладила его по мягким, как пух одуванчика, волосам.

Мальчик всхлипнул и наконец взглянул на меня нереально взрослыми глазами. Он внимательно смотрел и молчал, я же была потрясена выражением его лица. Скорбный лик как будто не принадлежал ребенку. Боль в его глазах рождала странную иллюзию. Малыш перестал плакать. Я в свою очередь также не могла отвести взгляд. В тонком мире мы узнаем друг о друге абсолютно все, вступив в физический или визуальный контакт. Маленький мальчик смотрел на меня глазами Фитцджеральда.

Вот он – долгожданный шанс, главное, не разволноваться, не поддаться эмоциям, которые могут моментально вынести в реальность. Я отвела от ребенка глаза и, не фиксируя на нем взгляд, задала самый важный вопрос:

– Как твое имя?

Мальчик вздрогнул, но сохранил молчание. Тогда я, стараясь не смотреть ему в глаза, взяла маленькую ручку и прижала пальчики к губам.

– Помнишь, я обещала, что ты будешь плакать только от радости? Скажи мне свое имя.

Я видела, что плечи мальчика дрогнули, он опустил голову, прерывисто вздохнул и тихо произнес:

– Меня зовут Том. Я потерялся и не знаю, где моя мама. Вы ее не видели? Она очень красивая… – его голосок задрожал, малыш готовился снова захныкать.

– Не надо плакать, Том, ты уже большой мальчик. Иди ко мне, я отведу тебя домой.

Я взяла на руки почти невесомое тельце; малыш обнял меня за шею, но продолжал дрожать и жалобно всхлипывать.

Ощущение неземного блаженства пронизало меня насквозь, когда я прижала его к груди и вдохнула медово-молочный запах волос.

– Все будет хорошо, Том, сейчас найдем маму.

И мы пошли по улице, в надежде, что соткется ее образ. Но чем дольше я шла, тем меньше ноги слушались меня – они налились свинцом, то и дело увязали в брусчатке, каждое движение предполагало невероятные усилия. Но эту интересную уловку сна я знала очень давно, ее можно легко обойти, стоит лишь повернуться и начать идти задом наперед. Поверьте, это правило всегда срабатывает. Сны – иллюзии-перевертыши, они предполагают нестандартные решения. По мере того как я передвигалась по улице, пятясь назад, малыш на моих руках менялся, я не видела, как именно, но он становился тяжелее, а под конец я уже не могла его удержать и без сил опустила на землю.

– Вот вы и пришли, – услышала я знакомый голос и, удивившись, резко посмотрела в сторону. Как можно забыть, что ничего подобного делать нельзя? Изображение окружающего мира поплыло. В последнее мгновение я успела ухватить силуэты двух людей, стоящих передо мной. Молодая красивая испанка в белом платье, украшенном крупными розами, радостно протянула руки к мальчику. Второй образ почти потерялся, он испарялся на глазах, но, как это бывает в мире сновидений, я уже знала об этом человеке все, не видя его, я почувствовала это своей оболочкой. Рядом с мамой малыша стояла сущность врача-убийцы Лукаса Фишерли. То, что малыш уйдет с этим чудовищем, вызвало животный ужас, и я в отчаянии замахала руками, отталкивая молодую испанку от фантома доктора. Но было уже поздно – Другая нарушила все возможные законы пребывания в спокойном мире снов, превысила уровни эмоций и амплитуды движений. Меня вынесло в реальность.

Некоторое время я лежала в кровати, бессмысленно глядя в потолок. Что это было? Сон запомнился до мельчайших подробностей, я до сих пор ощущала хрупкое тело ребенка на своих руках, шелк его волос и запах молока. Или цветов?

Итак, мне удалось разыскать Фитцджеральда, но образ, что он выбрал для появления во сне, озадачил. Возможно, мне явилась его незащищенная страдающая душа, он чувствовал себя брошенным и потерянным, как и маленький Том? Хорошо, что Фрида (в том, что это именно она, я была абсолютно уверена, даже не взглянув в ее лицо) осталась и даже в мире сновидений охраняла своего сына. Но что там делал образ злого гения Лукаса? Какую мерзкую роль он продолжал играть? Зачем он явился в мой сон?

Глава 17

Портрет

Этот памятный день начался, как обычно, с пиканья будильника и поспешных сборов на работу.

В офис приходилось ехать через весь город. Дорога с севера на юг Москвы и обратно занимала каждый день около трех часов. Но ко всему привыкаешь. Меня устраивали ежедневные переезды в метро с книжкой в руках. Да и сама работа приносила удовлетворение. Продавать людям отдых и хорошие впечатления – разве это не здорово?

Утро, как и всегда, сопровождалось прочтением писем в электронном ящике, из которых добрая половина всевозможной ерунды и рекламы сразу же летела в корзину.

Звонок телефона отвлек от прочтения сплетни об очередном разводе какого-то актера. Это был Игорь, друг моего бывшего мужа.

– Привет, дорогая! Как твое ничего? – услышала я мягкий вкрадчивый голос.

«Интересно, что ему понадобилось с утра пораньше? Пригласить меня в кино, напроситься на чашку чая? Как бы вежливо отказаться?»

– Да все как всегда, без изменений. Как твоя жизнь? Бьет ключом?

– Ага! Да только все по голове! Короче, я чего звоню.

Ты не подумай, что я с ума сошел или лишнего перебрал.

Чист как стекло. Возвращаюсь сейчас со смены. Пока пробку объезжал, проскочил мимо «Третьяковской», по Ордынке. Ба – на рекламном щите… Ты мне не поверишь, я сам глаза тер от удивления, чуть в ДТП не попал. Но там ТЫ, Ленка! Я, честно сказать, не понял, что именно ты рекламируешь! А?

Я растерялась:

– Игорь, подожди. Я ничего не понимаю, о чем ты говоришь?! Какая реклама? Я не снималась ни в какой рекламе! Ты уверен, что это я, а не похожая на меня модель? – сказав это, я ужаснулась. Какая может быть на меня похожа модель? С моей-то внешностью.

– Лен, ты считаешь, я слепой? Я даже из машины вылез, чтобы получше разглядеть. Платье на тебе такое красивое с вырезом. Короче, не веришь – сама поезжай, щит прям у метро, не потеряешься. Все! С ног валюсь. Не забудь проставиться за дебют, звезда!

Игорь отсоединился.

Я некоторое время держала трубку перед собой, не решаясь поставить ее на базу.

Что все это значит? Конечно, он перепутал. Очень приятно, что девушка издали походит на меня. Куда мне тягаться с длинноногими красотками.

Тем не менее слова приятеля запали в душу. Еле дождавшись обеденного перерыва, я отправилась на Третьяковку.

Выйдя из подземки, стала с нетерпением оглядываться по сторонам, ища рекламный плакат. Но вокруг ничего не было. Обычные киоски с пивом и сигаретами, крадеными сотовыми телефонами и китайским ширпотребом. Пошутил? Я уже начала готовить план мести Игорю, как вдруг резко взлетевшая стая голубей заставила меня взглянуть вверх. Сердце заколотилось как сумасшедшее, голова пошла кругом. Я испугалась, что в самый разгар дня, на глазах огромного числа москвичей и гостей столицы, упаду в обморок.

Потому что на стене дома, находящегося недалеко от входа в метро «Третьяковская» красовался мой собственный портрет, написанный в 1810 году рукой неизвестного, но очень талантливого художника.

Замерев на месте, словно истукан, я не могла отвести глаз от рекламного щита. Спешащие люди обходили меня, спускаясь в метро – кто спокойно, кто ворча, – но я не двигалась с места. Ситуация казалась нереальной.

Из состояния ступора меня вывела старая дама. Тронула за локоть и тихонечко спросила:

– Деточка, вам нехорошо? Обидел кто? Обокрал? Может, милицию позвать?..

– Нет, все хорошо! Не надо милиции.

Я сжала костлявый локоток старушки, ухватилась за него как за спасательный круг, связывающий меня с реальностью, и вновь подняла глаза. Теперь, кроме своего изображения, я заметила строки: «ЕСЛИ ЭТО ТЫ, НАБЕРИ НОМЕР 8 916…»

Я продолжала снова и снова читать странные слова, не понимая их смысла, пока бабулька, чью руку я судорожно сжимала, не подала признаки жизни:

– Деточка, послушай, не переживай ты так. На все воля Божья, доверься ему, и все будет хорошо. А на что ты там все смотришь, я не пойму?

Слова старенькой дамы вернули меня в чувства. Извинившись, я отпустила ее локоть.

«Какие знакомые слова: на все воля Божья… Совсем недавно я их уже слышала. Все пожилые женщины так говорят…»

Старушка предусмотрительно отошла в сторонку и, перекрестив сначала себя, а потом и меня, добавила:

– Храни тебя Господь! – и пошла, прихрамывая, по своим делам в сторону Большой Ордынки.

Я же, достав из сумки новый мобильный (старый так и почил в девятнадцатом веке), записала номер телефона со щита и быстро спустилась в метро.

«Уже и так достаточно привлекла к себе внимания, городская сумасшедшая».

Не помню, как закончился тот день – остаток его прошел словно в бреду. Я думала лишь о человеке на другом конце записанного телефона.

«Кто он? Почему меня разыскивает? Или это рекламный трюк по подсчету позвонивших дурочек? Нет, это не так. Кто мог найти мой портрет и создать репродукцию? Зачем? Откуда те, кто вешал щит, узнали, где меня искать? Кто им мог сказать, кто я? Все свидетели создания твоего портрета давно покоятся в могилах».

Версии одна глупее другой рождались молниеносно и с той же скоростью отвергались. Хотелось набрать номер, и я уже несколько раз порывалась это сделать, но все же не решалась. Опасалась разрушить невероятную, сказочную иллюзию, родившейся в тоскующей по любимому душе. Казалось, что это он – мой друг – подал знак, позвал меня.

«Поспеши за Белым Кроликом в Нору».

Я радостно заглотнула наживку и готова была бежать за придурочным грызуном хоть на край света, лишь бы жила надежда на чудо.

Поэтому, сделав невероятное, нечеловеческое усилие над собой, я легла спать и оставила разгадку на завтра. Если не знаешь как поступить – поступи по-другому!

Но что бы я ни продумывала, все пустое! Если сама судьба затеяла игру, то поставить на выигрышное поле нет никакой возможности, ее вариативность бесконечна.

События вокруг меня опять начали странный хоровод.

Следующей ночью я проснулась в холодном липком поту от привидевшегося кошмара. Что само по себе было неожиданно; плохие сны – редкие гости.

Этот же не предвещал ничего необычного и начался вполне безобидно. События развивались постепенно и не сулили беды. Раздавшийся звонок в дверь мгновенно закрутил сценарий. Стоило открыть, как спокойная атмосфера сменилась, и я почувствовала смертельную опасность от людей, стоящих на пороге. Двое незнакомцев – молодая медсестра и ее спутник, странные глаза которых повергли в шок. Широко распахнутые, влажного антрацитового цвета, без белого ободка вокруг радужки. Заглянув в них, я не могла отвести взгляда, сжалась от животного ужаса. Бездонная и равнодушная бездна притягивала. Как по команде, двое надвинулись. Отпрянув, я была вынуждена впустить их в комнату. Они продолжали оттеснять меня к стене. Почувствовав спиной, что дальше отступать некуда, я зажмурилась, сжалась и приготовилась к неминуемой смерти. Потому что каждой клеточкой тела понимала, что тьма в их глазах пришла за мной.

И тогда двое заговорили в унисон, словно были единым существом:

– Клянись, что никогда не будешь искать Его, клянись, или твоим родным грозит гибель. Клянись! Вот телефонная трубка, клянись перед Богом, что ты никогда не будешь искать Его! И любить тоже не будешь!

Неизвестно откуда в руках посланца соткался мобильный телефон.

Парень пробежался по клавишам и приложил трубку мне к щеке. После нескольких длинных гудков раздался далекий женский голос:

– Бога нет на месте, но я передам ваше сообщение! Говорите!

Прослушав совершенно абсурдные, но такие естественные для сна слова, я поклялась. До такой степени была лишена силы, до такой степени испугалась за дочку и за маму, что произнесла роковые слова, пообещав невозможное, собственноручно загнала себя в ловушку.я.

– Хорошо, – услышала я голос женщины-секретаря, – я передам ваше сообщение, – и сразу же отключилась.

И стоило мне услышать короткие гудки, как текстура видения чудесным образом поменялась; злодеи смиренно опустили глаза и быстро покинули комнату.

Мокрая от ужаса, я очнулась.

«Вот это уже что-то!»

Никогда еще не приходилось сталкиваться с неприкрытой агрессией. Под влиянием безотчетного страха и отсутствия контроля я загнала себя в западню обещанием, которое не способна исполнить. Но кто был моим врагом? Вряд ли подсознание решилось на метод шоковой терапии… Кому я перешла дорогу? Кто подкараулил меня в беззащитном состоянии? Или этот сон нужно расценивать как предупреждение о возможной опасности? Он связан с предстоящим звонком?

Чушь, никакие силы Ада не заставят меня забыть сохраненный номер.

Наступало утро следующего дня, которому предстояло открыть тайну моего портрета.

26 августа 2009.

Я не могла ни о чем больше думать. Пока завтракала, пока шла пешком до метро, пока ехала в офис, я размышляла только о неизвестном номере телефона. Но страх перед грядущим плюс, невольные опасения из-за увиденного накануне сна заставили меня ждать до полудня, и в тот момент, когда я уже была готова встретиться с тайной, начались непрерывные звонки от клиентов, не дающие сосредоточиться на предстоящем разговоре. Наконец, улучив свободную минутку, я вышла в коридор и набрала заветный номер.

Соединения долго не происходило, и я с огромным разочарованием подумала о розыгрыше и приготовилась отключиться, как на том конце послышался женский голос:

– Вас слушают!

От неожиданности я поперхнулась и, откашлявшись, прохрипела:

– Извините, я звоню по этому телефону, потому что увидела его на рекламном щите… на «Третьяковской»… Дело в том, как это странно ни звучит, на картине изображена я…

В этот момент мелькнула гаденькая мысль:

«Сейчас послышится гомерический хохот и звуки шутовских фанфар. Ведущий шоу «Розыгрыш» поблагодарит за звонок, сказав, что я миллионная идиотка и должна получить приз!»

Но девушка спокойно ответила:

– Спасибо за звонок. Могу ли я услышать ваше имя и фамилию?

– Мое имя? Меня зовут Елена Соколова. Девушка, а что все это значит? Откуда у вас мое… изображение?

От невероятного волнения я начала заикаться.

Голос на том конце невозмутимо ответил:

– Елена, еще раз спасибо, что позвонили, скажите номер мобильного телефона, с вами в ближайшее время свяжутся. К сожалению, не в моей компетенции ответить на заданные вопросы. Хорошего дня! – и, выслушав мой номер, отключилась.

«Хорошего мне дня? Спасибо…»

Ситуация не прояснилась, зря я волновалась. Она только усложнилась. Нет ничего хуже, чем ждать или догонять. А ждать в взволнованном состоянии просто невыносимо.

Звонок по мобильному раздался ровно в 21:00, когда я уже вернулась домой.

– Елена Соколова? – услышала я в трубке незнакомый мужской голос.

Дыхание перехватило, а сердце чуть не выскочило из груди от волнения.

– Да, это я. А с кем…?

Мужчина прервал меня:

– Госпожа Соколова, я исполняю приказ шефа, который поручил мне разыскать вас. Надеюсь, что справился с поставленной задачей.

«Военный?» – решила я.

– Вас ждут через час в «Кафе дез Артист» в Камергерском. Знаете это место?

Я молча кивнула в трубку, но собеседник как будто увидел меня:

– Ну, вот и отлично. На ваше имя будет забронирован столик, спросите у входа.

– Подождите, а кто ждет? Как меня найдут?

Я услышала, как он усмехнулся в трубку и ответил:

– Найдут, не беспокойтесь. Зададите там свои вопросы. Всего хорошего. Не забудьте – через час. Поспешите, – и отключился.

Я быстро посмотрела на часы – уже пять минут десятого, надо спешить.

Ровно без двух минут десять я стояла перед зданием «Дез Артист». Выигранное время позволило отдышаться и поправить растрепанную на бегу прическу, а заодно и мысли.

Войдя внутрь, я немного растерялась, но услужливый метрдотель, спросив имя, предложил пройти вглубь зала, к столику в углу. Столик был пуст. Следуя пещерному инстинкту, я расположилась спиной к стене и лицом к залу и приготовилась встретить того, кто назначил мне свидание.

Казалось, я была готова ко всему, к любому повороту событий. По дороге мысленно проиграла все возможные и невозможные варианты, все последующие слова и поступки, но напрасно. Когда боги развлекаются, изощреннее игроков невозможно найти.

Прошло несколько минут мучительного ожидания; ко мне так никто и не подошел. Я начала нервничать и уже подумывала, не вляпалась ли в очередной розыгрыш со скрытой камерой. Припозднившаяся официантка подала меню и предложила сделать выбор. Заведение не из дешевых, и, прикинув содержимое кошелька, я решила обойтись легким коктейлем:

– «Дайкири» пожалуйста.

– Да, конечно, – сделав закорючку в блокнотике, девушка отошла.

Повернувшись, я поняла, что уже не одна. Напротив меня сидел мужчина. Но стоило мне взглянуть на него, как мир, мой привычный мир треснул словно хрупкое стекло и с мелодичным хрустальным звоном разлетелся на миллиарды осколков, немалое количество которых мгновенно навылет пронзили сердце.

Вскочив, я в ужасе бросилась к выходу, но незнакомец схватил меня за руку и произнес:

– Умоляю вас выслушать меня… – слова, прозвучавшие на русском, очень удивили. Я остановилась как вкопанная, боясь повернуться и еще раз взглянуть на него. Сердце бешено колотилось.

В самом центре Москвы, в известном «Кафе Дез Артист» в Камергерском переулке передо мной сидел молодой человек с лицом, которое я сначала безуспешно пыталась забыть, а потом умоляла сниться мне каждую ночь.

Почти не дыша я опустилась на прежнее место и осмелилась посмотреть на незнакомца. Безусловно, в переселение душ я не верила, но сходство было поразительное. Короткий темно-русый ежик волос и множество мелких, чуть заметных веснушек, невероятно смущенный взгляд серых, обрамленных густыми длинными ресницами глаз, смертельно ранивших меня. Они принадлежали только одному человеку в этом мире – сэру Фитцджеральду Коллинзу. Если не брать в расчет веснушки, взъерошенный чуб и футболку с изображением песика Снуппи, которая ослабила шок, то я бы сказала, что молодой человек был как две капли воды похож на моего почившего друга. Отличался голос. Не глубокий и бархатный баритон, как у любимого, а мягкий и нежный, подобный шелесту ветерка в листве.

Не находя слов, я разглядывала мужчину.

«Белый Кролик вновь привел меня в свою нору… надо прыгать?»

– Ваш «Дайкири», – слова официантки вернули в реальность.

Как за спасительный круг, я ухватилась за бокал с коктейлем.

Молчание за столом становилось невыносимым. Мысли вели хаотичную жизнь. Ни одна не имела права на долгое существование. В душе царила мешанина из бесконечных вопросов и невозможности сформулировать хотя бы один из них. Подняв глаза на соседа по столику, я поняла, что его положение не многим лучше. Молодой человек не только взволнован – он откровенно напуган. Не сводя с меня ошарашенных глаз, он мял в дрожащих руках салфетку.

Ситуация выглядела нелепой, кто-то должен был начать говорить. Попытавшись взять себя в руки, я чуть слышно произнесла:

– Вы кто?

В глубине души я уже знала ответ, просто не верилось, что далекий потомок сэра Фитцджеральда может стать его зеркальной копией – одно лицо, за исключением задорно торчащего ежика и детских веснушек, ярко проступивших сейчас на бледном лице.

Мужчина, сидящий напротив, справился с волнением, отложил в сторону убитую салфетку:

– Меня зовут Томас, я приехал из Англии… чтобы разыскать вас, – и опять замолк.

– Зачем?

«Вопрос глупый, понимаю».

– Мисс Элен, все очень сложно. Сложно объяснить. История очень давняя. Извините, я волнуюсь, я был не готов, не ожидал, нет, я верил, точнее надеялся. Но не ожидал, что вы существуете. Это в корне меняет представление о миросозидании («мироздании», скорее, но я не обращала внимания на огрехи в языке). Это доказательство петли времени, – в голосе англичанина появились истеричные нотки.

Что я могла ответить ему? То, что я существую и являюсь живым доказательством «петли»?

Он передохнул и продолжил более спокойно:

– Я знал примерное время и место, где вы могли бы жить. Но найти человека с фамилией Соколов в Москве слишком трудно, в городе огромное количество людей носят имя Елена и фамилию Соколоф… Я почти потерял надежду, и тут мой ассистент придумал невероятный, но очень простой выход. Он предложил напечатать ваш портрет, который хранится в Торнбери (мое сердце понеслось галопом), на больших плакатах и разместить их на центральных станциях подземки. Я очень надеялся, что вы увидите один из них и позвоните. Сработало! Невероятно!

«Невероятно? Есть вещи удивительнее! И вы это знаете не хуже меня».

Итак, ситуация начала проясняться. Слава Богу, никакой мистики. Но… как он узнал обо мне?

Немного успокоившись, я задала один из главных вопросов, ответ на который уже предвидела:

– Кто вы, Томас?

Мой собеседник, резко отодвинув стул, встал и, не обращая внимания на других посетителей ресторана, с легким поклоном произнес:

– Извините, я был взволнован и забыл представиться: Томас Джордж Коллинз. Сэр Фитцджеральд – мой дедушка в четвертом поколении.

Обруч тупой давящей боли сдавил виски.

«Круг замкнулся. Наступила ясность и долгожданная легкость. Нет никакой тайны. Мой любимый прожил нормальную жизнь, женился. У него родились дети. Сейчас один из его потомков, в котором причудливым калейдоскопом сложились гены, сделав его точной копией своего предка, сидит напротив и не верит своим глазам. Невероятно, но даже выражение удивления на лице Томаса напоминает Фитцджеральда – тот так же часто моргал в момент волнения».

Я опустила глаза, чтобы спрятать набежавшие слезы.

Зачем судьба посылает мне очередное испытание? Как жить с мыслью, что на свете есть человек, похожий на давно умершего друга, до сих пор любимого мною? Молодой симпатичный мужчина, которому я безразлична. И я должна смириться с этим фактом.

Вернув себе толику спокойствия, я с небольшим опозданием ответила на приветствие:

– Здравствуйте, Томас! Так как вам удалось найти меня?

Молодой человек молчал. То ли он пребывал в шоке от осознания факта путешествия сквозь время, то ли обдумывал, как ему правильно ответить на вопрос. Волнение не позволяло ему собраться с мыслями. Когда он доставал сигареты из кармана джинсов, его пальцы заметно дрожали.

Я не догадывалась, как выглядят его потомки, а сейчас передо мной сидит человек с лицом потерянного друга, мой современник. Мы встретились вследствие нереальных хитросплетений.

Удивительную шахматную партию разыгрывают на небесах. А главное – зачем?

– Извините, я, пожалуй, закажу себе что-нибудь выпить, – Томас жестом подозвал официантку.

Пока он выбирал себе напиток по карте, я продолжала исподтишка разглядывать его.

«Нет – он другой, неуверенный в себе, застенчивый. Отличается от Фитцджеральда, сильного, властного, настоящего мужчины, лучшего в моей жизни! Такой трогательный, робкий…»

Девушка приняла заказ только с третьей попытки, когда я уже была готова прийти на помощь. Бедняга от волнения начал заикаться.

Выпив двойной скотч, англичанин немного пришел в себя, и мы смогли продолжить разговор.

– Томас, скажите мне, где вам удалось так хорошо выучить русский?

Собеседник улыбнулся, скромно потупив глаза.

«У него похожая улыбка! Невероятно…»

– Мисс Элен, я учу его всю свою жизнь, не с колыбели, конечно, – с двенадцати лет. На то были причины. Мой дед Уильям Коллинз настоял на изучении русского языка. Я был его любимчиком… Мой старший брат Саймон – он совсем другой и рос сам по себе. Дед не мог найти с ним общего языка, воспитывал только меня, мисс… Простите, можно я буду вас называть просто Элен?

– Ну конечно!

– Элен, простите, но я, честное слово, не верил, что вы существуете, никто не верил, все считали это дедушкиным бредом, старческим маразмом, великовозрастной блажью. Но сэр Ульям был упрям и стоек в своем убеждении, что вы есть, и он заставил меня в это поверить.

И только сейчас я понимаю, что старик был прав. Сколько насмешек, а порой и неприкрытых издевательств от Саймона он вытерпел!

Томас замолк и посмотрел на меня восхищенными глазами. Наверное, так смотрят на дорогой музейный экспонат. Стало совсем неуютно. Надо похлопать себя по карманам и разогнать побившую драпчик моль!

Не отрывая от меня пристального взгляда, молодой человек неожиданно спросил:

– Элен, скажите, это действительно вы? Та, что побывала в прошлом и вернулась?

Прозвучало так, как будто окажись я не я, он бы расплакался.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Бедняга не может поверить в семейную легенду. Его состояние сейчас сродни безумию, через которое я сама прошла.

Я протянула к нему руку, осмелившись коснуться локтя.

– Томас, умоляю вас не волноваться. Почти три месяца назад со мной произошла странная история, о которой вы осведомлены. Уверяю, ни вы, ни тем более ваш дедушка Уильям не сумасшедшие. Хорошо, отвечаю на вопрос прямо. Я именно ТА. Попала в прошлое, вернулась и никому об этом не рассказала. Иначе мы бы сейчас не сидели в центре Москвы, в прекрасном уютном местечке, и не разговаривали.

За нашим столиком вновь воцарилось молчание.

Томас не сводил с меня глаз, думая о чем-то своем. Видимо, в его голове складывались сложные причинно-следственные цепочки, и он старался придать шокирующей информации обтекаемые, логичные очертания.

Настала моя очередь спрашивать:

– Извините, что повторяюсь. Так как вам удалось найти меня именно сейчас?

Томас отвлекся от размышлений:

– Все очень просто. У нас сохранился дневник сэра Фитцджеральда, он до сих пор находится в его кабинете в Торнбери. (Мое сердце вновь заныло.) Именно в нем он дал точные указания, когда, где и даже в каком месяце вас следует искать. Следуя его записям, вы покинули 1810-й год в конце августа и вернулись обратно, как он полагал, в 2009-й год, так что все очевидно…

– Да, все очевидно… в конце августа, – машинально повторила я.

Что происходит? Радость от полученных известий сменила боль от нахлынувших воспоминаний. Облегчение от разгаданных загадок обернулось слезами, я не могла их сдержать и горько заплакала, прикрыв лицо руками.

Томас испугался не на шутку и в волнении обернулся, ища официантку.

Через минуту на столе стоял пузатенький бокал с коньяком, и я с благодарностью приняла этот жест.

27 августа 2009

Необходимо прийти в себя от неожиданного появления в моей жизни Томаса. Томаса Коллинза, Томаса… Тома. Маленький мальчик. Имя, прозвучавшее во сне…

К сожалению, наш вчерашний разговор так и завершился бокалом принесенного коньяка. Когда его тепло разлилось по телу, волнение сделало свое дело, я потеряла способность мыслить логически и нуждалась в покое. Томас поспешил вызвать такси и довез меня до дома. Помню лишь, что пообещала встретиться с ним через день, накануне его вылета. Сегодня я дома, и есть возможность разложить мысли по полочкам. Господи, только не лишай меня разума!!

28 августа 2009

Мы договорились, что Томас будет ждать меня на Пушкинской площади в восемь часов вечера. Как медленно тянулось время… Целый день я думала о предстоящей встрече, не терпелось вновь увидеть знакомое лицо, глаза, губы. Сладкое чувство томления от предвкушения встречи с человеком, похожим на потерянного возлюбленного, в течение дня бросало меня то в жар, то в холод, приводило мысли в хаос. И никакая рабочая обстановка не помогала вернуться в реальность.

Я постоянно думала о нашей беседе в «Дез Артист», по сто раз вспоминала каждое слово, сказанное Томасом, рассматривала его с разных сторон и поняла одно: не стоит торопиться и осмыслять случившееся с одной точки зрения – мой разум субъективно исказит картинку. Надо дождаться объяснения и попытаться реконструировать события вместе, шаг за шагом.

А пока, исходя из уже известных мне фактов, следует…

Мой дорогой Фитцджеральд вел дневник, где описал все произошедшие чудесные события и даже указал дату и год, откуда я попала в его время и куда, по его правильному предположению, вернулась. Этот дневник не был утерян, а был передан потомкам, последним из которых оказался Томас Коллинз, милый застенчивый молодой человек, который ждет меня сегодня у памятника Пушкину. Томас досконально изучил записи предка и изобрел весьма оригинальный способ отыскать меня. Итак, пока все логично – никаких чудес, мистики и временных перекосов. Так что же гнетет меня? Что пугает в этой ситуации? Чувство тревоги, возникшее после приснившегося кошмара, до сих пор не оставило душу. Неужели видения были связаны с произошедшими в дальнейшем событиями?

Как ни пыталась я найти неизвестного врага и определить, в чем заключается опасность, – безуспешно. Пришлось положиться на время. Если враг существует, то обязательно проявит себя.

Пока же все логично. Томас проверял семейную легенду, с которой жил с тех пор, как дедушка впервые поведал ему о ней. Мальчик поверил в сказку. Стоило подрасти, как он вспомнил об этом и решил узнать, действительно ли существует странная женщина из дневника, живет ли она на этом свете.

Я ехала на встречу с ним и думала, кому из нас тяжелее осознавать ситуацию: мне, только оправившейся после временного феномена и неожиданно встретившей двойника своего потерянного друга, или бедному Томасу, у которого сказка стала явью?

Всю жизнь я была его и дедушкиной фантазией, легендой, мечтой, исподволь ими самими наделенной предполагаемыми чертами и свойствами характера, а теперь обрела жизнь и оказалась обычным человеком из плоти и крови. Как мне не хотелось разочаровать парня! Интересно, какой он меня выдумал?

Поднявшись на Тверскую, я не сразу увидела Томаса – он устроился за спиной Пушкина, на мраморном пьедестале, и мало чем отличался от обычных московских парней, поджидающих своих девушек на самом популярном для свиданий месте.

Черная футболка с логотипом «Найк», линялые джинсы с художественно растрепанной дыркой на колене, конверсы на босу ногу смотрелись хипстерски. Он не видел меня; сидел, сгорбившись, погруженный в раздумья. В сердце закралось щемящее чувство жалости. Словно этот мальчик потерялся в огромном незнакомом городе. Я поспешила подойти. Томас поднял отсутствующий взгляд, и я вновь натолкнулась на глаза Фитцджеральда. Остановилась, словно перед невидимой стеной, сморгнула. Сладкое наваждение моментально развеялось. Молодой человек поднялся и шагнул навстречу. В его руке был цветок.

– Привет! Я решил, что вы любите желтые розы. Не ошибся?

Нет, не ошибся.

«Ведь ты это когда-то знал».

Мы ничего не планировали на этот вечер. Хотелось только немного повеселиться и развеяться перед его отъездом домой. Томасу было интересно познакомиться с жизнью обычных москвичей, и он попросил меня отвести его в ночной клуб. Мое предложение прогуляться по вечерней Москве не вызвало у него энтузиазма и было вежливо отклонено. Томас пояснил отказ. За время пребывания в столице его помощник организовал несколько интересных экскурсий: в Кремль, Третьяковку, в Новодевичий монастырь и даже в пару усадеб за чертой города. Так что культурная программа выполнена на двести процентов и должна закончиться посещением обычного клуба.

То, что он отказался от моих услуг потенциального гида, сняло груз с души. Спеша на встречу, я судорожно вспоминала, что следует показать гостю столицы, если он проявит такое желание. И не только показать, но и рассказать. А экскурсовод из меня вряд ли получится достойный. Поэтому, получив вежливый отказ, я вздохнула с облегчением.

Как многие работающие от звонка до звонка москвички, я забыла, когда последний раз посещала Третьяковку или Пушкинский, откладывала это мероприятие на «Ночь Музеев», а потом еще и еще… Большинство дней проходят по одному и тому же занудному сценарию: «дом – работа – дом», с небольшими поправками в выходные.

У каждого из нас есть особые места, куда мы возвращаемся за ностальгическими воспоминаниями.

Так и я часто сижу в обнимку с Бегемотом под липами Патриаршего пруда, через призму времени безучастно наблюдаю за спешащими москвичами, которые «совсем не изменились», а потом по тихим тенистым переулкам пробираюсь на Арбат. Там пью ароматный кофе в маленьком кафе, разглядываю шедевры местных портретистов, покупаю пирожное в ресторане «Прага» и ныряю в метро.

Итак, клуб! Это предложение выглядело немногим лучше посещения музея – на ночные заведения остается еще меньше времени, чем на кино и театр. Странно, что могло заинтересовать Томаса в клубной московской жизни после знаменитых лондонских тусовок? Я надеялась, что наш внешний вид соответствует требовательному вкусу охранника, его представлению о благонадежности, и что мы сможем беспрепятственно пройти фейс-контроль. Подойдя к входу в «Гараж», я попросила Томаса говорить громче на английском. Примитивный метод сработал – иноземцы у нас «велкам форевер»[7].

Внутри клуба было не протолкнуться; нам с трудом удалось найти укромный, уединенный уголок, где техно не так сильно утомляло слух.

Состояние мое в силу невероятного количества бредовых идей, рождающихся и умирающих в голове в течение всего дня, сложно было назвать стабильным, так что решение повеселиться оказалось не лишним. Томас выглядел сегодня задумчивым, отрешенным. Хмурился и прятал взгляд. Его явно что-то тревожило. Мои робкие попытки завести непринужденный разговор натыкались на односложные ответы или тонули в молчании.

Наконец пара коктейлей оказала магическое действие – мой спутник сменил напряженную позу, откинулся на спинку дивана и блаженно прикрыл глаза. Пока он наслаждался пульсирующими ритмами, доносящими от ди-джейского пульта, я тайком рассматривала его.

«Какой же он нелепый. Одет небрежно, словно подросток. Ему дашь от силы лет двадцать пять, не более. Интересно, сколько ему на самом деле? Тридцать? Тридцать пять, как и мне? Вряд ли».

Было сложно охарактеризовать незнакомое чувство, что зарождалось в сердце. Нежное, трепетное стремление заботиться, оберегать от возможной беды. Почти материнское чувство к взрослому мужчине. Такое случилось со мной впервые и очень настораживало.

Я подсела к нему поближе и, прислонившись к уху, спросила:

– Все хорошо?

Томас широко улыбнулся. Сердце-птичка затрепетало в груди.

Я опустила глаза. Застенчивый сердцеед с обворожительной улыбкой – вот он кто!

«Надо о чем-нибудь говорить. Молчать невежливо…»

– Томас, вы часто ходите в подобные заведения?

Молодой человек приподнял голову с дивана и посмотрел мне прямо в глаза со странным укором:

– Если честно, второй раз в жизни. Не смейтесь! Первый раз меня затащили друзья после защиты диплома. В Сохо – есть у нас такой, как говорят у вас, «грязный район». Мало что осталось в памяти после жуткой вечеринки. Напился как свинья и два дня не мог доехать до дома, ночевал у друзей… Дед был готов заявить в полицию. После этого у меня аллергия на клубы. А ты? Извините – вы?

Я рассмеялась, представив Томаса в образе парнокопытного.

– Если честно, тоже второй или третий раз. У меня совсем нет времени на вечернюю жизнь. Дочка, дом, работа. Каждому – свое!

– Да, каждому – свое! «De natura deorum…» Неплохую фразу придумал Цицерон[8]. Правда он не учел ее последствий… Елена, пойдем потанцуем, хорошая музыка, спокойная…

Он испуганно взглянул на меня, видимо, опасаясь услышать немедленный отказ.

Мгновения оказалось достаточно – по телу разлилось тепло.

Приблизившись к танцующим парам, Томас бережно прижал меня к себе, я обняла его за плечи и, прикоснувшись к шершавой щеке, вдохнула запах. Его запах был другим – легким, расслабляющим, с примесью хвойных и древесных ноток. Закрыв глаза, я блаженно растворилась в нежно обволакивающих звуках музыки. Когда «Отель «Калифорния»»[9] закрыл двери, мы вернулись в укромный уголок.

Магия света и тени сыграли коварную роль. Я сидела напротив Томаса, уютно устроившегося на диване с бокалом в руках, и видела, как одна за другой исчезли детские веснушки, волосы потемнели, черты лица стали строгими и резкими, а взгляд, обращенный на меня, – печальным. Чем дольше я вглядывалась в него, тем четче проступал образ Фитцджеральда. В какой-то момент стало не по себе. Следом за Томасом начал меняться окружающий мир. Вместо мигающих софитов и крутящихся зеркальных шаров в его глазах отразились пляшущие на сквозняке языки свечей и отблески тлеющих в камине углей. Я сморгнула навернувшиеся слезы.

Наваждение миновало. Томас продолжал смотреть на меня удивленными, чуть встревоженными глазами. Все его веснушки были на месте, никуда не делся и взъерошенный ежик русых волос.

Мы наблюдали за хаотично передвигающимися посетителями клуба с обязательным промежуточным пит-стопом у барной стойки. За пульсирующими в такт музыке телами, за миром страсти, порока, показной сексуальности.

Вызвав такси, Томас поехал вместе со мной.

Путь домой проходил уже в привычном молчании. Прощаясь у подъезда, он дотронулся до моей руки и тут же робко отдернул ее:

– Елена, спасибо за прекрасный вечер, мне было хорошо в компании с вами.

Я затаила дыхание и терпеливо ждала.

– Мне кажется, так будет правильно. Будет правильно – поехать вместе… Если нет возможности это сделать сейчас, то в ближайшее время. Вот что я должен был сказать весь вечер, но не решался, – выпалил Томас на одном дыхании и замер, с волнением ожидая моей реакции.

Конечно, я предполагала, что он пригласит меня, хотя бы из вежливости, и даже как будто надеялась на это, но в тот момент растерялась.

Томас, не услышав отказа, немного приободрился и продолжил:

– Если не можете сейчас, то свяжитесь с моим ассистентом, он поможет быстро решить проблемы. Не молчите! Я думаю, – он хитро улыбнулся, – вы сами хотите вернуться в Торнбери, или я ошибаюсь?

Мои глаза радостно засияли.

– Угадал! Передайте через агента, когда я буду иметь честь встретить вас снова, – Том весело, первый раз за весь вечер, рассмеялся.

Он протянул мне визитку и, затаив дыхание, осторожно прикоснулся к щеке губами. Словно к реликвии, а не живой женщине. Я ничего не ответила, медленно пошла к подъезду. Но, не выдержав внутреннего напряжения, оглянулась. Томас продолжал стоять у машины и смотреть мне вслед.

– Я буду вас ждать!

12 сентября 2009

Мечта…

Невероятно, как быстро она сбывается, и зачастую самым неожиданным образом. Я читала, если мы постоянно визуализируем свершившийся результат, воображаем исполнение своих желаний, то текущие события вокруг, как части одного пасьянса, сложатся именно так, чтобы осуществить задуманное. Я мечтала вернуться в Торнбери и часто представляла, как величественный дом появляется из-за поворота аллеи парка. Как бьет в небо высокий фонтан, и белоснежные лебеди скользят под хрустальным дождем… Но то, что события сложатся таким неожиданным, абсолютно сказочным способом, предположить не могла никак.

Мой портрет оказался обратным билетом в туманную Страну Чудес.

Через час начиналась посадка на рейс «Москва – Лондон». Я сидела в зале вылета и вспоминала события последних нескольких дней.

Получить отпуск на неделю-другую удалось легко. Шеф был рад не оплачивать мне свободные дни и отпустил на все четыре стороны.

Этого времени хватит с избытком, чтобы встретиться с мечтой и окончательно с ней проститься…

Кошмары оставили меня в покое. Как и сны-импровизации.

Я перестала видеть Фитцджеральда, его образ более не посещал мои грезы и пьянящий запах белых цветов не волновал воображение. Он покинул сны сразу после нашей встречи с Томасом. Была ли связь между сновидениями и реальностью – неясно. Время покажет. Уже объявлена посадка, мне надо идти.

Глава 18

Томас Коллинз

– Как мне попасть в дом? – повторила Алиса громче.

– А стоит ли туда попадать? – сказал Лягушонок. – Вот в чем вопрос.

Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране Чудес»

Возвращаясь к событиям прошедших нескольких недель, понимаю, что упустила целую главу своей жизни, поэтому постараюсь восстановить их последовательность как можно подробнее.

На следующий день после отъезда Томаса, договорившись на работе об отпуске за свой счет, я набрала номер телефона на визитке. Голос бывшего военного не задал ни единого лишнего вопроса, лишь уточнил дату желаемого вылета и пообещал взять на себя срочное оформление визы и покупки авиабилетов.

– Господин Коллинз берет все расходы на себя, и это не обсуждается!

Уже через два дня курьер доставил в офис все необходимые документы на выезд, паспорт с полугодовой визой и билеты в бизнес-класс с открытой обратной датой.

Все складывалось на удивление гладко.

«Интересно, встретит ли меня Томас сам или пошлет доверенное лицо? Хотя – не важно. Главное, я возвращаюсь».

Попросив бокал прохладного шардоне, я сделала несколько глотков и отвернулась к иллюминатору.

Скоро я увижу Торнбери, осталось каких-то шесть часов. До сих пор не могу в это поверить. Сильно ли изменился дом? Его реконструировали, добавили современные средства жизнеобеспечения, электричество, водоснабжение? Или его состарило время, превратило величие в шпаклеванные декорации?

Томас Коллинз…

Чего стоил поцелуй, бережный, вежливый, словно прикосновение к музейному экспонату, а не живому человеку.

Я не имею права думать о нем как о своем бывшем возлюбленном. Это два разных человека. С различным внутренним миром, стремлениями, желаниями, мыслями, поступками, взглядами на окружающее, душами, наконец. Меня смущает лишь удивительное внешнее сходство. Не просто смущает – завораживает.

Томаса отличает мягкий, податливый характер; у него легкий нрав, ранимая натура и явный переизбыток романтизма. Из сильных сторон – упорство в достижении цели. Захотел – нашел меня.

Настораживало другое: как быстро и легко удалось перенести чувства с одного человека на другого. Безусловно, я оправдывала свою легкомысленность не только внешним сходством, но и непроходящей тоской по покинутому другу. Но было здесь и иное, почти мистическое, запредельное, выходящее за грань реальности, ощущение прикосновения к Тайне. Иллюзия незримого присутствия. Стоило взглядам встретиться, стрелки часов крутились назад как сумасшедшие и мир переворачивался.

Томас Коллинз, кто ты на самом деле?

Как я поняла из рассказа, Том был в семье младшим ребенком. Его старший брат Саймон, которому недавно исполнилось сорок, – весьма удачный бизнесмен, занимался поставкой IT-технологий в развивающиеся страны и страны третьего мира. У Саймона уже была семья и ребенок, девочка семи лет. Именно он, по завещанию здравствующего отца, являлся наследником состояния семьи Коллинз, успешно им распоряжался и преумножал. Глава семейства Джордж Коллинз возлагал большие надежды на Саймона, и уже несколько раз настоятельно рекомендовал позаботиться о рождении мальчика – семье нужен был наследник мужского пола.

Томаса сэр Джордж не привечал. Джуниор стал любимчиком дедушки, сэра Уильяма. Старик посвятил все свое время воспитанию мальчика, общению с ним. Малыш рос в тиши богатейшей библиотеки поместья, зачитывался историческими и рыцарскими романами. Отлученный от города, он научился жить в своем собственном мире, чем еще больше раздражал отца, прагматичного до мозга костей бизнесмена и консерватора. Сэр Джордж часто ругался с Уильямом относительно методов воспитания Томаса, но все их баталии заканчивались одинаково. После жаркого спора, порой доходящего до оскорблений и упреков старшего Коллинза в недальновидности и маразме, мальчик пробирался в кабинет любимого дедушки, усаживался в кресло у камина с новой толстой книжкой с картинками и погружался в мир коварных злодеев, бесстрашных героев и прекрасных дам.

Когда же Томасу исполнилось пятнадцать, сэр Уильям впервые поведал ему семейную легенду о женщине, портрет которой долгое время висел в кабинете хозяина над письменным столом, а потом, после его смерти, был перенесен в картинную галерею. Там и находится до сих пор. Таково было желание Фитцджеральда на смертном одре, которое поначалу вызвало справедливый гнев и возмущение здравствующей супруги леди Анны, но, будучи воспитана в послушании и покорности мужу, та не посмела перечить его последней воле.

Тот факт, что Фитцджеральд женился на Анне Мортон, вызвал у меня грустную улыбку. Они с самого начала предназначались друг другу. Божье предопределение свершилось. Я не изменила историю.

Семейная легенда о странной женщине, появившейся якобы из будущего и бесследно исчезнувшей впоследствии, обросла многочисленными, поистине фантастическими подробностями и невероятными дополнениями. Дошло до обвинения несчастной во всех смертных грехах – занятиях черной магией и поклонении сатане. Как иначе удалось коварной особе расстроить крепкий союз сэра Фитцджеральда и леди Анны Мортон почти перед самой свадьбой? Господин разорвал помолвку, ввергнув бедную Анну в бездну горя, опозорив ее перед высшим светом, и более ни на шаг не отпускал хитрую бестию от себя. Здесь не могло обойтись без колдовства, совершенно точно – та загадочная самозванка нагло обольстила и приворожила хозяина Торнбери, совратила его бедную душу и уже готовилась стать полноправной хозяйкой дома, как сам дьявол забрал приспешницу обратно в преисподнюю!

Подходящее объяснение моего внезапного исчезновения, не правда ли? Бедный Готлиб, свидетель феномена, видимо, и стал источником нелепых слухов.

Чего только не придумывали злые языки, как только не коверкали грустную историю! В результате рождались легенды и страшные байки на ночь, которыми пугали непослушных детей.

Сэр Уильям рассказал Томасу ту правду, что была сохранена в дневнике сэра Фитцджеральда, и позволил мальчику в дальнейшем вновь прочесть его от корки до корки. Особый интерес вызвали у Томаса даты будущего, из которого якобы появилась незнакомка, то есть я. Он понял, что является моим современником. Именно тогда родилась совершенно безумная идея – найти меня, узнать всю правду и развеять жестокие обвинения в колдовстве, в которое он никогда по-настоящему не верил. Самый что ни на есть рыцарский поступок – спасти честь Дамы, о чем еще мог тогда мечтать романтичный подросток? Мальчик поделился этой мыслью с дедушкой Уильямом и был несказанно рад, встретив его поддержку.

«Знаешь, малыш, – сказал старик. – Я и сам не раз думал об этом. В завещании сэра Фитцджеральда есть указание, нет, скорее его настоятельная просьба попытаться в будущем отыскать эту женщину. Так что наш с тобой долг исполнить его последнюю волю. И еще… – сэр Ульям хитро улыбнулся, – меня безумно забавляет один факт, парень! То, что эта девочка – по моим расчетам, почти твоя ровесница – живет сейчас в далекой стране и даже не предполагает, что через несколько лет с ней произойдет невероятная история. Бедняжка неожиданно и навечно войдет в историю нашей семьи, в хронику Торнбери…»

Шел 1999 год, Томасу исполнилось 20 лет. Молодой человек точно для себя решил: при удачно сложившихся обстоятельствах в 2009 году он будет в Москве и начнет искать незнакомку – точнее, Элен Соколоф, ее имя было известно.

Томас обрел тайного союзника в лице любимого дедушки, который попросил его не говорить ни слова ни отцу, ни Саймону о задуманном. Два прагматика и неисправимых реалиста не будут в восторге от безумной идеи и могут воспрепятствовать ее осуществлению. Мальчик и старик заключили своего рода договор о неразглашении.

Время шло. Том оканчивал филологический факультет университета королевы Марии по специальности «лингвист» и вскоре ему предстояло стать специалистом по славянским языкам. Его предстоящее посещение России выглядело теперь логичным и не вызывало излишних подозрений у отца. Семья в это время постоянно жила в Лондоне – Саймон и Джордж Коллинзы хотели находиться вблизи офиса. Томас, как студент-филолог, остался мобилен и мог защищать курсовые работы, используя сеть. Поэтому он старался как можно больше времени проводить в поместье, рядом с любимым сэром Уильямом, который слабел на глазах.

В 2003 году дедушки не стало. Том тяжело пережил его кончину, хоть и ожидаемую, но случившуюся внезапно, от апоплексического удара. Томас вошел в дом после очередной велосипедной прогулки и сразу почувствовал, что с родным человеком случилось непоправимое. В холле как будто повисла холодная тень смерти.

После похорон сэра Уильяма Том остался совсем один, наедине с мечтами. Собственноручно запер дверь в потаенный мир души, куда более никого не пускал.

Часто дотемна засиживался в кабинете покойного дедушки, мысленно разговаривал с ним, обсуждая последние новости, спрашивая совета, которого, к сожалению уже не получал.

Через какое-то время Томас успешно окончил бакалавриат и подал заявление на конкурс в магистратуру. Ему нравилось учиться, и в будущем он планировал заняться исследовательской работой по изучению языковых корней южных славян. Безусловно, для семьи он стал отрезанным ломтем. Отец с Саймоном более не принимали в его жизни никакого участия, перестали в нее вмешиваться, предоставили Коллинза-младшего самому себе. Благо, их финансовое состояние неуклонно росло, преумножаемое коммерческим гением старшего брата. Не было необходимости подыскивать Тому-неудачнику прибыльную работу или богатую партию.

Вот так тихо и спокойно складывалась жизнь Томаса Коллинза в ожидании осуществления намеченной цели.

Безусловно, он замечал портретное сходство с сэром Фитцджеральдом, но никогда не придавал этому особого значения. Это немного льстило ему, но не более того.

Глава 19

Возвращение в Торнбери

– Внимание, наш самолет начал снижение, просим вас пристегнуть ремни и вернуть кресла в вертикальное положение. Примерно через полчаса мы совершим посадку в аэропорту Лондона Хитроу. Местная температура 18 градусов выше нуля. Осадков не ожидается. Спасибо за внимание.

Я второй раз прилетела в Лондон и теперь шла по аэропорту более уверенно, чем два года назад. Никогда не забуду, как в прошлый раз пограничный контроль навязчиво допытывался у меня, с какой целью и как надолго прибыла я в туманный Альбион, есть ли у меня средства для существования и сколько, когда я намереваюсь покинуть их гостеприимную страну. Один из офицеров задавал вопросы, а женщина рядом следила за моей реакцией. Меня невероятно злил этот допрос, но приходилось терпеть, иначе мои эмоции сыграли бы негативную роль и мне бы запретили выход в город.

Удивительно, что на этот раз обошлось без изнурительного допроса. Видимо, наличие повторной визы и частного приглашения придали мне более высокий статус доверия, чем обычному туристу. Я прошла пограничный контроль быстро и без проблем.

Получив багаж и выйдя в зал ожидания, в нерешительности остановилась. Безуспешно поискала глазами Томаса – его не было. Готовая расстроиться, я заметила пожилого мужчину, одетого в безукоризненную строгую тройку и держащего на вытянутой руке табличку с моим именем.

«Ему не хватает только белых перчаток! – мелькнула глупая мыслишка, – Будь он в перчатках, я бы постеснялась к нему подойти».

Джинсовая куртка и кроссовки явно не соответствовали элегантному внешнему виду человека, посланного мне навстречу. Делать нечего; опустив в смятении голову, я подошла к седовласому джентльмену и тихо, боясь, что кто-то услышит, представилась.

Смешно! Мы сами создаем себе лишние проблемы. Никому вокруг не было дела до моего гардероба!

Любезный мужчина поспешно взял маленький чемодан и предложил последовать за ним. Около выхода из терминала нас ожидал темно-зеленый «Ровер». Шофер загрузил мой скромный багаж и почтительно открыл заднюю дверь. Удобно устроившись на мягком сидении, я постаралась немного расслабиться.

«Все хорошо, причин для беспокойства нет. Тебя встретили словно королевскую особу. Угомонись и начни получать удовольствие!»

Машина тронулась в путь, увозя меня в полную неизвестность.

– Дорога от Лондона до поместья займет два часа по скоростному шоссе, – проинформировал меня водитель, – успеете поспать.

Я не преминула воспользоваться этой возможностью. Когда я уже просыпалась и пребывала в состоянии приятной полудремы, то увидела, как машина остановилась среди чистого поля. Что бы это могло значить?

Ответ на вопрос цокал копытами и нервно грыз удила. Перед капотом «Ровера» стояла старинная повозка, запряженная вороным. Развалившийся на козлах толстяк-кучер, заросший до ушей огненно-рыжими бакенбардами, сдвинул на затылок котелок и смешливо щурил глаза. Его явно забавляло происходящее.

Седовласый шофер открыл дверь, галантно предлагая руку. Видя мои удивленные глаза, он хитро улыбнулся:

– Мисс не о чем беспокоиться, мы исполняем поручение хозяина.

Дальше я должна ехать в ландо с ряженым возницей.

В этот момент меня осенило. Ну конечно же, Томас! Вечный романтик и искусный выдумщик – он задумал сюрприз, но какой именно? Мое любопытство возрастало с каждой минутой. Подчиняясь правилам игры, я пересела в повозку, кучер тронул поводья, и мы продолжили путь. Сердце билось все сильнее и сильнее – сколько бы я ни старалась сохранять спокойствие, оно меня предательски подводило. А когда показался дорожный указатель на границе поместья, я не выдержала и заплакала… Оглядываясь по сторонам, наивно полагала, что узнаю места, но… увы, для меня минуло слишком мало времени, когда на самом деле пролетели века.

Начался лес. Наша повозка ехала среди колоннады янтарных сосен, согреваемых последними лучами сентябрьского солнца, а я с волнением искала цветущий боярышник и желала только одного: чтобы проклятый куст провалился под землю. Ведь я приближалась к своей мечте, и ничто не должно ей помешать!

На этот раз судьба перестала забавляться со мной и не подкинула зловещий маячок.

Лес постепенно закончился, начался парк. Безусловно, он изменился, но был так же прекрасен и хорошо ухожен. Клумбы утопали в буйных красках поздних осенних цветов – астр, голубых и розовых гортензий, золотых хризантем. Кусты тиса и самшита, украшающие главные аллеи парка, как и прежде, аккуратно подстриженные в форме геометрических фигур и аллегорических животных, разбегались от главной аллеи и создавали затейливый лабиринт.

Я затаила дыхание: сейчас перед глазами откроется картина, которую я много, очень много раз рисовала в мечтах.

Вот оно, Чудо! Я вижу хрустальные воды фонтана, бьющие из середины пруда, и… почему-то боюсь повернуть голову. Закрываю глаза. Но повозка уже на гравийной дорожке, ведущей к поместью.

Весь мир вокруг в этот момент замирает, словно кадр на старой черно-белой пленке. Я не слышу ни единого звука – ни размеренного стука копыт, ни скрипа колес, ни пения птиц, ни плеска воды, – ничего…

Воцаряется пустота, безвременье…

Я поднимаю голову и вижу Его. Величественный дорийский фасад, освещенный ласковым осенним солнцем. Дом ждет.

Двоякое чувство – щемящее сладостное наслаждение от возвращения домой после долгих и бестолковых скитаний, умиротворение. И тут же зарождающаяся глубоко внутри непонятная тревога, дрожь от ожидания неизбежного. Тайна, готовая раскрыться и принести или счастье, или страдание.

Мы приближались к поместью. Я не сводила с него глаз, не веря, что все это сейчас происходит со мной.

С первого взгляда дом совсем не изменился, будто не пролетело над ним тревожных веков. Золотые, залитые солнцем колонны парадного входа, просторный балкон с вазонами, на котором я любила стоять в одиночестве и любоваться закатом, усыпанная белоснежным гравием дорожка, опоясывающая, как прежде, аккуратно постриженную лужайку перед входом.

Слезы радости застили глаза, я смеялась и следом всхлипывала, словно умалишенная. Кучер вежливо не оборачивался. Представляю, как он веселился!

Стали заметны некоторые изменения во внешнем виде поместья. Окна двух этажей заново застеклены. От нижнего, где ранее находились кухня и комнаты прислуги, протянулись вентиляционные трубы. Под несколькими окнами второго этажа с южной стороны видны встроенные кондиционеры и спутниковые тарелки. Там, где раньше располагалась конюшня, появилась большая пристройка с несколькими воротами. По всей видимости, сейчас там гараж. Время оставило неизбежные следы на старинном Торнбери.

Тихо поскрипывая, повозка свернула и приблизилась к парадному входу. Странно: в парке и около дома нам не встретилось ни одной живой души. Никто нас не встречал, дом казался покинутым.

Я словно попала в сказочный заколдованный замок доброго чудовища.

Стало не по себе. Где Томас? Когда наступит кульминация его затеи? И что на самом деле меня сейчас ожидает?

Рыжеволосый кучер остановил повозку, соскочил с козел и галантно протянул мне руку. Нерешительно опершись на нее, я спустилась на землю. Никто не вышел, двери оставались закрытыми. Тогда толстяк хитро подмигнул мне, подбадривая, подошел к парадному и нажал потаенную кнопку звонка.

Дверь протяжно скрипнула, распахнулась, приоткрыв проход в полутемный холл. В этот момент мне стало жутко, но, поймав насмешливый взгляд кучера, я застыдилась, сделала шаг и осторожно заглянула в проем.

То, что открылось моим глазам, ввергло в шок.

Холл был полон незнакомых людей в старинных костюмах. Ряженые хором поприветствовали меня и с низким поклоном расступились, давая дорогу. На миг показалось, что прошлое вернулось, и я принялась искать знакомые лица. Нет, конечно, это все игра воображения, искусная иллюзия, придуманная одним добрым волшебником.

Мой взгляд упал на парадную лестницу, ведущую на второй этаж, по которой медленно спускался мужчина в темно-синем сюртуке, высокий и статный. Я не могла сделать более ни шагу, замерла на месте. Джентльмен изо всех сил сдерживал улыбку и пытался сохранить суровое выражение лица. Но то и дело в его ясных глазах вспыхивали чертики. Иллюзия, на этот раз почти совершенная, заставила вздрогнуть. На ватных ногах я приблизилась к лестнице, боясь отвести взгляд и прогнать сказку. Сердце почти перестало биться. Передо мной стоял Фитцджеральд, покинутый почти двести лет назад. Голова закружилась.

Коллинз-младший подбежал и подхватил меня.

Конечно же, это был он.

Я пришла в себя и, разглядывая Тома уже вблизи, восхитилась тщательностью, с которой был подобран костюм. Непослушный ежик, уложенный гелем, превратился в стильную прическу прошлого века, а сумрак холла спрятал забавные веснушки. Коллинз, сдерживая довольную улыбку, тихо, чтобы никто из присутствующих не расслышал, спросил:

– Мы действительно так похожи? – а потом громко добавил, переходя на английский: – Добро пожаловать в Торнбери!

– Добро пожаловать в Торнбери! – приветствовала меня пестрая толпа.

Я облокотилась на перила лестницы. Шок не проходил, мне никак не удавалось совладать с волнением. Полсотни лиц наблюдали со стороны забавную картину: бледную как полотно особу с круглыми от удивления глазами, судорожно хватающую ртом воздух. Услышав хихиканье с галерки и предвосхищая овации, я постаралась взять себя в руки.

Том торжественно произнес:

– Еще раз – добро пожаловать в Торнбери, мисс Элен! Мы заждались особую гостью. Вы устали с дороги, извольте пройти в отведенные покои! Потому что бал-маскарад скоро начнется!

В этот момент из дальнего угла холла раздался долго сдерживаемый смех и несмелые хлопки, несколько секунд спустя превратившиеся в общий хохот и оглушительные овации. Напряжение как рукой сняло, и я с облегчением рассмеялась вместе со всеми.

Театрально поклонившись, Томас позволил себе неожиданную вольность – обнял меня и повел по лестнице на второй этаж.

– Смотрите под ноги, не споткнитесь.

На глаза попались лежащие на ступеньках женские безделушки, блестящие клатчи, боа из крашеных перьев, мобильные телефоны. Видимо, мое появление для некоторых дам было столь неожиданным, что они бросились к парадному, позабыв обо всем.

Подойдя к той самой комнате, Томас тихонько толкнул дверь. Я невольно зажмурилась, переступая порог.

Открыв глаза, я с изумлением увидела: почти ничего не изменилось в ее убранстве после спешного побега августовским вечером 1810 года. Если не считать обновленных портьер на окнах и заново застеленных ковров. Высокая кровать под балдахином, платяные шкафчики, немного потускневшее от времени зеркало в пол, камин, на этот раз заранее разожженный, два высоких кресла около него – все оставалось на своих местах, и даже… Нет, я не верю своим глазам. На прикроватном столике лежит… моя сумка, состарившаяся на двести лет. О, как несправедливо с ней обошлась судьба! Мягкая кожа потрескалась от времени и готова рассыпаться. Дрожащими руками я раскрыла сумку и увидела забытый телефон, полностью лишившийся серебристого напыления. Его экран треснул, на клавишах было не разобрать больше ни цифр, ни букв. В ветхих карманах нашлось старенькое зеркальце, футляр с высохшей помадой, ключи от дома и образок Николая Чудотворца. Все вещи были заботливо сохранены и ждали моего возвращения. Было странно видеть следы, которое оставило на них время, пощадив при этом меня.

Сдерживая слезы, я обернулась и взглянула на Томаса, с интересом наблюдающего за мной. Ситуация откровенно его забавляла. Заметив слезы на моих глазах, он смутился:

– Элен, что не так? Скажите, я буду очень расстроен, если мой сюрприз не удался!

«Твой сюрприз удался на все сто, просто мне плохо».

Мое молчание добавило ему волнения. Томас помрачнел и подошел ближе.

«Нет – не надо так близко».

Я невольно отступила от него на шаг.

– Что происходит? Что я сделал не так?

– Томас, вы не представляете, какое чудо сейчас совершили, позволили на короткий миг почувствовать себя счастливой! Я благодарна вам за это, хотя, признаюсь, мне… очень больно. Самое важное ни вы, да и никто в этом мире мне вернуть не в силах! – ответила я, и предательские слезы змейками поползли по щекам.

Лицо Тома исказилось от недоумения. И в этот момент его осенило:

– Какой же я болван, редкий идиот! Я не собирался приносить вам боль! Я нарядился, чтобы доставить удовольствие, но вы… любите его? До сих пор? O, God! Stupid ugly![10]

Разве Томас мог знать, что их сходство просто сводит меня с ума, лишает рассудка, мне так хочется прижаться к нему, забыться? Но я не могу этого сделать. Он другой. Он не ОН.

Томас нежно поцеловал мою руку и, заглянув в глаза, сказал:

– Елена, умоляю простить меня, если сделал больно. Честно, не хотел. Располагайтесь в этой комнате, отдохните после дальней дороги, сейчас только три часа, а бал в вашу честь – да-да, именно так – назначен на семь, поэтому есть время не много поспать, если пожелаете. Я позволил себе выбрать платье на сегодняшний вечер. Надеюсь, оно понравится. Не расстраивайтесь больше. Вы разрываете мое сердце. Really[11].

Я невольно улыбнулась, видя, как встревожен Том. Проглотив возникший в горле ком, кивнула и поблагодарила за оказанную услугу.

Внимательно взглянув на меня, он откланялся и покинул комнату.

Около зеркала на стуле лежало подготовленное для вечера платье. Цвета шампанского, из нежного щелка, с широкой атласной лентой под грудью. Точный фасон моды начала девятнадцатого века. Перфекционист Томас и здесь довел все до совершенства. Это платье в точности соответствовало изображенному на старинном портрете.

Здравствуй, сказка.

Итак, сейчас только три пополудни и у меня по крайней мере три часа, чтобы привести себя и взбунтовавшиеся чувства в порядок.

За окном послышались девичьи голоса и веселый смех, я осторожно выглянула из-за портьеры и посмотрела во двор. Переодетая в привычную одежду компания из трех девушек и двух молодых людей удалялась в парк на прогулку. Первое действие костюмированного гротеска под названием «welcome to past»[12] подошло к концу, и актеры, вернув себе обычный облик, отправились на антракт. За дверью в коридоре послышался быстрый топот ног.

«Прогуляться по дому незамеченной вряд ли удастся».

Усталость от длительного перелета, от волнений в дороге, от неожиданного потрясения при встрече дали о себе знать. Воспользовавшись советом Томаса отдохнуть, я разделась и забралась в знакомую, почти родную кровать.

Будто все было вчера… Чувство, что время отсчитывает секунды вспять, никак не оставляло меня. Казалось, что стоит мне сейчас на миг закрыть глаза, как милая мордашка Мэри мелькнет в приоткрытой двери и раздастся ее радостный смех, звонкий и мелодичный, как перезвон хрустальных колокольчиков.

Я прикоснулась щекой к мягкой атласной подушке и тут же провалилась в сон.

Пришедшее видение было неожиданным. Грань между реальностью и сновидением оказалась тонка и незаметна, я не осознала, что заснула.

За окном вновь послышался шум, но не веселый непринужденный смех молодых девушек привлек мое внимание, а крики возмущения и злости. Что случилось? С недоумением я поднялась с постели и подошла к окну. Дом был окружен негодующими людьми – мужчинами и женщинами. Крестьяне сжимали в руках колья и вилы и угрожающе потрясали ими в воздухе. Женщины, обратив лица к окнам дома, истошно кричали:

– Ведьма! Выходи, ведьма! На костер ее! Сжечь проклятую! Увидев меня в окне, одна беззубая, сморщенная, словно печеное яблоко, старуха протянула костлявую руку и пронзительно завизжала:

– Вот она! Глядите!

Все лица разом обернулись, и в окно полетели припрятанные за пазухой камни.

– В огонь ее! Сжечь ведьму! Сжечь!

В ужасе, не понимая, что происходит, я отошла в глубь комнаты и без сил опустилась на колени. Что за цирк здесь творится? Почему они обращаются ко мне? Какая я ведьма?

Это очередной костюмированный розыгрыш? Задумка Томаса?

Нет, я знала, что это была не инсценировка. Все происходит на самом деле, и люди, собравшиеся внизу, – не ряженые. Они пришли за мной, чтобы убить.

Ощущение смертельной опасности навалилось на меня. Я заметалась по комнате. Надо бежать, пока есть силы, бежать из этого дома куда глаза глядят! Но куда? Дом окружен сумасшедшими. Оставалась последняя надежда, что они не посмеют войти сюда без разрешения хозяина. Мне ничто не грозит!

В этот момент я услышала крики и топот бегущих по коридору людей и поняла, что пропала. Безумцы проникли внутрь и сейчас найдут меня. Перед дверью спальни топот стих. Наступило несколько мгновений тишины.

Я молила Бога, чтобы они прошли дальше и меня не обнаружили, но кошмар продолжился.

Дубовая дверь внезапно содрогнулась и начала прогибаться под неистовыми ударами. Закричав от страха, я закрыла глаза, зажала руками уши, чтобы не слышать треска ломающегося дерева. Где же Томас, почему он оставил меня в беде? Почему он позволил этим сумасшедшим ворваться в дом? И вот я вижу себя, подхваченную разъяренной толпой фанатиков, жестоко избитую, в разорванной в клочья одежде, осыпаемую проклятиями и камнями. Меня несут к зажженному посреди деревни костру. Что за чертовщина!! Сейчас же XXI век!

Вырвался полный отчаянья, дикий крик. От него я проснулась и некоторое время безумными глазами смотрела на трепещущие от ветра фалды балдахина.

Через разлетающиеся обрывки кошмара я услышала, что в комнату действительно стучатся, и стучатся все настойчивее.

Дрожа всем телом, на негнущихся ногах я сползла с кровати, подошла к двери и еле дыша спросила:

– Кто там? – голос прозвучал словно из могилы.

– Извините, мисс, что беспокою вас, но Томас послал узнать, готовы ли вы переодеться к балу, – раздался женский голос по ту сторону реальности.

«Господи, я жива, это лишь сон. Бал! Ну конечно… как я могла забыть…»

Я медленно повернула ключ в замке и открыла дверь.

Стоящая передо мной молоденькая мулатка в кипельно-белом переднике испуганно вскрикнула и прикрыла рот рукой.

– Что случилось, мисс? Вам нехорошо? Вы бледная как смерть!

«Похоже на то. Еще немного, и я бы действительно умерла, меня бы безжалостно сожгли на костре».

Я постаралась улыбнуться, но, боюсь, страшная гримаса только испортила ситуацию и напугала девушку еще больше.

– Все хорошо. Мне приснился кошмар. Спасибо, что разбудили меня.

– Вы уверены? Может, послать за врачом?

«Местный врач настолько милосерден, что даст успокоительного настоя перед сожжением. Я видела его только что. Равнодушное холеное лицо сверкнуло круглыми линзами, промелькнуло среди разъяренной толпы, когда меня волокли к столбу».

Я отрицательно мотнула головой.

– Нет, не надо врача, сейчас все пройдет.

– Меня зовут Иззи Фернандес, я работаю в этом доме уже больше года, моя семья живет поблизости в деревне. Если вы готовы, то я провожу вас сначала в ванную комнату, потом помогу надеть платье, и займемся прической. У вас уже есть идеи?

– Какие идеи?

– Какую прическу мы вам сделаем, – пояснила Иззи.

– У меня нет идей. Я полностью доверюсь вашей фантазии. Обойдемся без излишеств, без безумных кудрей и воланов, лишь гладко зачешем волосы.

Девушка разочарованно посмотрела на меня.

«Интересно, что она планировала соорудить у меня на голове?»

Капризно скривив пухленький ротик, служанка согласилась.

«Take it easy, Izzi!»[13] – хотела я добавить, но сдержалась.

Надев халат, я в сопровождении горничной направилась на поиски ванной комнаты. Где ее обустроили? Раньше Розалинда приносила нагретую воду прямо в спальню и помогала мне помыться в небольшом латунном корыте перед горящим камином, ибо даже летом в доме сохранялась прохлада.

Мы прошли по опустевшему коридору и спустились на первый этаж, в просторную комнату, оборудованную современным джакузи и душевыми кабинами. Как ни пыталась, я не могла вспомнить, что находилось здесь раньше – возможно, помещения для слуг.

«Итак, агрессия продолжается, враг вновь проявил себя. Еще немного, и он достиг бы цели. Почему он не оставляет меня в покое? Потому, что я нарушила клятву? Ищу Фитцджеральда… Кто он? Это человеческое существо или опять лишь реакция подсознания на возможную опасность?»

Вопросы так и оставались без ответов.

Текущая вода сотворила благое дело – смыла паутину страха.

Иззи терпеливо ждала за дверью ванной и была очень довольна моим порозовевшим лицом. Проводив меня в спальню, помогла переодеться в платье, затянула на спине корсет и застегнула бесчисленные потайные крючочки. Безусловно, без ее помощи я бы не справилась с туалетом. Потом она подсушила мне волосы, туго затянула хвост и уложила его в замысловатый пучок, украсив по бокам розовым жемчугом. Лишь одному локону было дозволено упасть на шею. Получилось довольно мило. Я с благодарностью отпустила девушку.

Вечер приближался. Снизу слышались трепещущие звуки скрипки, гул голосов, кокетливый женский смех.

Люди собрались на карнавал, и им нет дела до моих кошмаров. Пора спускаться и быть готовой к очередным сюрпризам, если они запланированы. Интересно, что еще приготовил для меня романтик и мечтатель? На сегодня уже довольно потрясений… хочется повеселиться от души!

Глава 20

Бал. Занятный эксперимент номер два

Я ловила себя на мысли, что ощущение дежавю становится привычным. Еще недавно я стояла перед дверьми бального зала и боялась сделать шаг внутрь. Не хватало услужливых лакеев, которые почтительно открыли бы передо мной двери и с поклоном предложили войти. На этот раз я сама повернула массивные бронзовые ручки, и… громкие звуки музыки, яркий свет бесчисленных свечей, танцующие в центре зала ряженые пары в мгновение ока опять перенесли меня в прошлое. Невольно опустив глаза, я быстро проскользнула по стеночке в привычный укромный уголок, ища глазами… Фриду.

«Очнись, Золушка! Повелась на прекрасную иллюзию и вновь забылась! Да… именно так!»

Закрыв глаза, чтобы продлить ощущение безвременья, я наслаждалась нежной музыкой и волшебной атмосферой бала. Все как тогда, почти все…

Его присутствие почувствовалось сразу. Томас подошел сзади и, взяв меня за локоть, прикоснулся губами к волосам.

– Как поживаете, мисс? – услышала я тихий голос и невольно вздрогнула. – Вам удалось немного отдохнуть?

Обернувшись, я столкнулась с его прищуренными от удовольствия глазами. Коллинз наслаждался вечером, все шло по плану.

– Томас, это невероятно! Вам удалось достичь поразительного сходства с тем временем! Восстановить все костюмы, атмосферу в мельчайших подробностях…

– О, мисс, эта похвала особенно приятна! Именно вы являетесь главным рефери в попытке воссоздать прошлое. Сознаюсь, я много времени потратил на изучение образа жизни людей, описанного в литературе и исторических хрониках, консультировался с костюмерами и декораторами, но вы, как единственный живой, простите, свидетель можете быть единственным объективным судьей, – он вновь одарил меня волшебной, по-детски открытой улыбкой.

«Перед твоей улыбкой никто бы не устоял, ни одна девушка, – подумала я с горечью. – Не говоря уже о главном рефери, свидетельнице далекого прошлого…»

– Дорогая Елена, позвольте представить моих друзей. Сначала самых близких, а потом остальных. Чтобы вы имели представление, какой народ тут собрался! Видите небольшую группу у камина? Они прожужжали мне уши, интересуясь, кто вы и откуда. Будет разумнее не вносить смуту в их неокрепший разум и не рассказывать на ночь глядя сказку об ожившем портрете! (Я улыбнулась.) Тем более, кроме меня об этой истории не знает ни одна живая душа. Договоримся так. Вы – милая девушка, с которой я случайно познакомился в Москве и пригласил погостить в Торнбери. Все просто. Главное, не бойтесь, они не больно кусаются, – Томас засмеялся.

«Ага, бал вампиров… Ни дать ни взять», – подумала я и улыбнулась в ответ.

Мы приблизились к стоящим у огня «вампирчикам», безукоризненно одетым по моде начала позапрошлого века.

Две девушки и среднего роста молодой человек в темно-красном, почти кровавом камзоле. Довольно крепкого телосложения, симпатяга-блондин с приветливой улыбкой. В затемненных зеркальных очках его отражались многочисленные пляшущие языки горящих свечей. Современные очки выглядели гротескно и выпадали из образа галантного лондонского денди.

Мужчина с поклоном взял мою руку и поцеловал ее.

– Добрый вечер, мисс! Надеюсь, вам здесь нравится? Ведь Том затеял эту шикарную вечеринку ради одного-единственного человека! Не так ли, дружище? – спросил он, обращаясь к Томасу, и панибратски хлопнул его по плечу.

Тот загадочно улыбнулся.

Мужчина в очках продолжал:

– Ох уж этот Томас, скромный ловелас, в ответственный момент он всегда отмалчивается или прячется в кусты! Ну да ладно. Пожалуйста, познакомьтесь – моя невеста Бертина Майер, родилась в Баварии, сейчас учится в Кембридже на психолога, и должен предостеречь вас – она любит копаться в человеческих мозгах. Будьте с ней аккуратнее!

Бертина, невысокая брюнетка в пышном кисейном платье, еще более подчеркивающем ее аппетитную фигуру, внимательно взглянула на меня снизу вверх. Профессионально просканировала карими глазами, широко улыбнулась, выставив на обозрение брекеты.

– Очень рада знакомству! Вы первый раз в Англии?

– Взаимно! Два года назад мне удалось побыть в Лондоне три дня, это очень мало… Столько интересных мест…

– О да! Что такое три дня? Мне даже на «Харродс»[14] не хватит, что уж говорить об остальных милых уголках на Найтсбридж?!

Я не нашлась что ответить и вежливо промолчала. Найтсбридж? Что там?

Тут снова вмешался светловолосый очкарик. Он картинно зашаркал ногой, поклонился:

– Мисс, я был невежлив, тому причиной мое излишнее волнение. Забыл представиться: меня зовут Гай Фердинанд Лэндол, я однокурсник чокнутого Коллинза.

Томас не обиделся на очередную выходку Гая:

– Отлично, тогда разрешите представить вам прекрасную девушку Елену Соколоф, с которой я познакомился в Москве, в ночном клубе. Как его название?

– «Гараж».

– Именно, «Garage». Это потрясающее место, Гай. Тебе бы там точно понравилось, столько симпатичных цыпочек! Хотя не мне судить, старый развратник.

Я в смущении опустила голову. Мне не был понятен штиль, на котором Томас с Гаем общались между собой.

Один «скромный ловелас», другой «старый развратник» – интересные прозвища они друг другу дали.

Я взглянула на вторую девушку, молча стоявшую рядом с Бертиной.

Также небольшого роста, но стройная как тростинка. Скорее болезненно щуплая. Ей не более тридцати. Нежное голубое платье, перехваченное под грудью атласной лентой, прекрасно гармонировало с белокурыми завитками волос. Она наблюдала за нами, не проронив не слова. Но очередь дошла и до нее. Гай нежно обнял девушку за плечи и торжественно произнес:

– А это Мари-Энн, моя кузина, застенчивая тихоня, поэтому до сих пор не замужем, хотя давно хочет охмурить богатого парня.

Костлявый локоть «тихони» вонзился брату в бок. Но Гай только рассмеялся.

Оценить тонкий английский юмор у меня не получилось.

У Мари-Энн, видимо, тоже – ее губы не дрогнули. Девушка не сводила с меня внимательных фарфоровых глаз.

«Милое создание – маленькое, худенькое, почти прозрачное. Полагаю, натуральная блондинка, судя по нежной коже».

Аскетичная Мари-Энн пропустила двусмысленное представление брата мимо ушей:

– Здравствуйте, Элен, – сказала она и протянула мне руку.

Я ответила на рукопожатие.

– О, как больно! Что это у вас? – Мари-Энн перехватила мою кисть. – Какое интересное кольцо… Гай, посмотри!

Я отпрянула в замешательстве:

– Как неловко, видимо, я действительно сильно прижала кольцом ваши пальцы… Извините.

Но Мари-Энн не обратила никакого внимания на оправдательные слова, она крепко держала меня и показывала кольцо брату.

Реакция Гая поразила до глубины души. Подойдя ближе, он заметно побледнел, приятные черты лица обострились, напомнив на мгновение восковую маску. Но господин Лэндол быстро овладел собой, смущенно взял мою кисть из рук Мари-Энн и сказал:

– Извините мою странную сестрицу, она ведет себя как ребенок. Кольцо действительно интересное. Оно старинное?

– Да, это подарок.

– Удивительно! А кто вам его подарил, если не секрет?

– Одна пожилая и очень мудрая женщина, к сожалению, ее больше нет в живых.

Я замкнулась и посмотрела на стоящих вокруг меня молодых людей.

У девушек горели глаза от нескрываемого любопытства. Гай Лэндол ловил каждое слово; он не сводил зеркальных глаз-очков с моей руки. Стало неуютно от его пристального ощупывающего взгляда, и я спрятала руку с кольцом Фриды в складках платья.

В то же мгновение выражение лица Гая сменилось, губы сложились в обворожительную улыбку и он рассмеялся:

– Элен, да вы ходячая загадка. Подобно байроновской незнакомке, окутана туманной дымкой тайны…

Я вежливо улыбнулась в ответ и промолчала.

На сцену вышла кузина Мари-Энн:

– Надеюсь, что вам нравится в Торнбери. Вы к нам надолго?

У меня невольно кольнуло под сердцем. Казалось, еще недавно похожий вопрос прозвучал из уст одной мрачной пурпурной леди.

Иллюзии вновь ожили.

Посмотрев на Мари-Энн с улыбкой, я уже готова была ей ответить, как вдруг заметила быстрый взгляд, брошенный ею на Томаса, стоящего за моей спиной, – взгляд вопросительный и капризный.

«Так-так, ситуация проясняется. Девушке по душе хозяин дома, она строит на него планы, в которые мне пришлось вмешаться».

Я улыбнулась иронии судьбы.

«Складывается картина, подкупающая новизной – я снова лишняя на чужом празднике. На этот раз все обойдется малой кровью, я скоро уеду и не буду мешать планам по «охмурению богатого парня».

Вечер продолжался. В центре зала переодетые актеры танцевали старинные полонезы и мазурки, которым я так и не научилась в свое время.

Том знакомил меня с приглашенными – бывшими однокурсниками, друзьями по университету и их подругами. Атмосфера вокруг царила расслабленная и непринужденная. Облаченные в велюровые камзолы лакеи разносили напитки и легкие закуски. В углу зала, где ранее располагались карточные столы, стоял импровизированный, сверкающий неоном бар. Напомаженные бармены-фрики – упакованные в вызывающе яркие сюртуки клоуны с начесанными буклями – смешивали коктейли на любой вкус и цвет.

Вечер и наступающая ночь обещали быть жаркими. Ди-джей готовил современные треки, как только замолкнут звуки скрипки и клавесина. Двадцать первый век не сдавал своих позиций и ждал лишь окончания запланированной торжественной части, чтобы перенести карнавал во времени.

Обойдя по кругу весь зал и познакомившись со всеми, тут же забыв всех разом, я приподнялась на цыпочки и шепнула Томасу на ухо:

– Простите, но мне не терпится… увидеть свой портрет. Проводите меня в галерею, пожалуйста. Он там?

Томас скосил на меня хитрый взгляд:

– Я думал, вы попросите об этом раньше!

Мы постарались незаметно покинуть зал, но, обернувшись, я заметила, что фарфоровые глаза сестры Гая неотступно следят за нами.

«Потерпи, девочка, я его скоро верну!»

Пока мы шли в галерею, я осматривала погруженный в полумрак Дом. Он был по-прежнему прекрасен. Белые стройные колонны, подпирающие ярус второго этажа, замершие в сумраке мраморные боги и герои в арках, величественная лестница и уходящий в бесконечность расписанный херувимами высокий свод. Время не властно над Домом. Вот библиотека, мое любимое убежище от всех невзгод. Следом зимний сад Фриды. Интересно, кто-нибудь выращивает орхидеи?

Томас свернул в галерею, зажег верхний свет и остановился. Затаив дыхание, я вошла. Почти все полотна продолжали висеть на своих местах. Я помнила каждую картину после подробной экскурсии, организованной для меня Фридой. Как это было недавно… Но нет, я замечаю и новые портреты. Томас подошел к одному из них и поманил меня рукой:

– Посмотрите, Элен. Это мой дед, сэр Уильям Коллинз, помните, я рассказывал о нем?

Конечно, я помнила его. Если бы не Уильям, вряд ли бы мечта осуществилась и я сейчас стояла здесь рядом с Томом.

С небольшого овального портрета смотрел мудрый старик. Пушистые белые бакенбарды и борода делали его похожим на Санта-Клауса. Он таким и был – добрым волшебником, подарившим мне возвращение в сказку. Его цепкие глаза, спрятанные за маленькими круглыми очками, заглядывали прямо в душу.

«Что ты еще задумал, добрый чудак?»

Старик прятал улыбку под пушистой бородой.

«Время покажет», – услышала я тихий голос, прошелестевший под высоким сводом галереи или в голове. Я с удивлением обернулась по сторонам в поисках его источника, но кроме улыбающегося Томаса никого рядом не было.

«Это все шутки старого дома или разыгравшегося воображения».

«Спасибо вам, дорогой сэр Уильям, – прошептала я про себя. – Спасибо за Чудо».

Старик продолжал хитро улыбаться, как будто все знал наперед.

Томас тронул меня за руку и повел дальше. Мы остановились перед портретом молодой женщины, испанки или итальянки. Ее темные как смоль волосы были убраны наверх и украшены гребнем из слоновой кости.

– Моя мама, я не рассказывал вам о ней, не успел. Он умерла, когда мне было всего пять лет, случился инфаркт…

Томас действительно ни разу не упоминал о своей матери. Я не спрашивала, он не говорил.

Я внимательно посмотрела на портрет. Неуловимое ощущение проскользнуло в голове. Эта женщина как будто была мне знакома, но вспомнить, где и при каких обстоятельствах ее видела, я не могла… Возможно, ее красивое лицо напоминало мне кого-то из известных актрис.

– Отец познакомился с ней в Малаге. (Значит, она испанка.) Во время студенческих каникул. И более они не расставались. Сколько лет прошло, а он не оправился после ее смерти и не смог жениться вновь. Не нашел достойную замену. Саймон родился очень похожим на маму, думаю, поэтому он его любимчик, – грустно усмехнулся Томас.

– А ты помнишь ее?

От волнения я перешла на ты.

– Немного. Помню, когда был совсем маленьким, мама повезла меня к испанской бабушке. Пока она разговаривала с подругой в ювелирной лавке, я решил спрятаться от нее и вышел на улицу. Там стоял ослик, маленький, украшенный разноцветными лентами; мне показалось – он ничей. Почему не пригласить его прогуляться? Я сорвал пучок травы и подошел к нему, но глупец с громким ревом бросился прочь, а я за ним. Короче, я потерялся. И страшно напугался. Дома и люди вокруг были совсем незнакомые, мамы нигде не видно. Отчаявшись, я сел на ступеньки чужого дома и горько заплакал – решил, что больше никогда не увижу родных, мама меня не найдет. Я погибну от голода и жажды. Как вдруг подошла незнакомая женщина с длинными светлыми волосами и начала меня успокаивать, спросила имя… Я рыдал и не говорил ни слова, потому что не должен отвечать незнакомым людям. Потом женщина взяла меня на руки и понесла. До сих пор помню, как было страшно одному и как потом ругали за то, что я, любопытный маленький ослик, связался со своим еще более глупым собратом. Вот это последнее воспоминание об Изабелле. Потому что очень скоро ее не стало… Элен, да что с вами? Вам нехорошо?

«Да. Мне нехорошо, Томас, потому что сейчас ты рассказал мой сон. Как странно – значит, я видела маленького Томаса в прошлом, его матерью в моем сне была Фрида. Но его настоящая мать, другая… Возможно ли это? Ну конечно, та неуловимая черта, что показалась мне знакомой на портрете, глаза, большие, теплые, карие вишни – добрые глаза Фриды. Боже милостивый, она до сих пор с Ним. Нет ничего преданней материнской любви!»

Я стояла неподвижно, и слезы одна за другой скатывались по моим щекам. Томас осторожно дотронулся до моих плеч и тихо встряхнул.

– Что случилось, Елена?

Но я не готова была рассказывать ему о своих снах и откровениях, может быть, потом, позже, но не сейчас. Поспешно вытерев слезы, я улыбнулась.

– Самое интересное впереди. Вы не боитесь?

«Не боюсь ли я встретиться лицом к лицу с прошлым? Очень боюсь, безумно, но и желаю этого не меньше, поэтому иду сейчас за тобой».

Эти портреты бросались в глаза сразу же, стоило подойти к небольшому алькову, в котором они находились. Они принадлежали друг другу и вечности.

Я не осмелилась посмотреть на Его лицо, решила подойти позже. А пока… внезапно нахлынувшие воспоминания закружили голову.

Я сижу в кресле, освещенная ласковым летним солнцем. Вижу старенького художника в смешном, сбитом на одну сторону берете с палитрой в вытянутой руке, а за его спиной моего любимого. Он не отводит ласковых серых глаз и слегка улыбается. Но это лишь воспоминание, обманчивая Фата-Моргана.

Картина совсем не состарилась, лишь немного потрескался лак, покрывающий ее, а краски свежи и ярки, как будто над ними не властно время. Хотя… Только приглядевшись внимательнее, я заметила внизу полотна два длинных шрама, два аккуратно заклеенных пореза, оставленных острым предметом.

Томас предвосхитил мой удивленный вопрос:

– О, женщины! Как вы опасны в гневе! После того как леди Анна, уже будучи законной женой сэра Фитцджеральда, в порыве ревности порезала ваш портрет – слава Богу, он висел высоко, и ей не хватило роста, чтобы изуродовать лицо, – он приказал перенести картину в свой кабинет и настрого запретил кому-либо заходить туда в его отсутствие.

«Ясно… Анна так и не смогла простить…»

Время пришло. Я сделала несколько шагов в сторону и осмелилась поднять глаза. Мое сердце сжалось от сладкой боли, когда наши взгляды вновь встретились.

«Здравствуй! Я вернулась…»

Но стоило протянуть руку в попытке дотронуться до лица, по галерее прошелестел легкий ветерок и почувствовался дурманящий сладкий запах. Воздух внезапно стал тяжелым.

Вдохнув аромат белых цветов, я почувствовала, как поплыла голова.

«Ты здесь?»

Томас успел прийти на помощь, когда я падала, теряя сознание. Он осторожно повернул меня к себе и нежно прикоснулся к щеке, а потом прильнул к губам. Закрыв глаза, я слышала, как воздух вокруг тихо потрескивал от невидимых электрических разрядов.

«Какие у него мягкие губы…»

Теплая волна прошла по телу снизу доверху, и я ответила на его поцелуй. А потом случилось странное.

Чужим, но в то же время знакомым бархатным голосом Томас произнес:

– Я ждал, – и еще раз страстно припал к моим губам.

Запах боярышника сводил с ума. Больше всего я боялась потерять сознание от счастья, от осознания присутствия любимого и родного человека, дарящего мне последнюю ласку, – сэра Фитцджеральда Коллинза.

Звук громких шагов, многократно отраженный от стен и потолка галереи, был подобен раскату грома.

Сладкое наваждение моментально исчезло, словно невидимый факир резко отдернул занавес из волшебного аромата, и мир вернулся на свое обычное место.

Я продолжала стоять в объятиях растерянного Тома и видела приближающегося к нам Гая Лэндола, похожего на демона с горящими глазами. Свет ламп причудливо отражался в его очках.

Друг Тома улыбался во весь рот:

– Вот вы где! А я уже весь дом перерыл в поисках тебя, ловелас! (Мне почему-то стало холодно.) Томми, виски закончился, и нет никого из слуг! Ты всех отослал? Где волшебный погребок?

Том в буквальном смысле слова отскочил от меня на расстояние вытянутой руки. Глаза его были широко раскрыты и блуждали. Он девственно покраснел и, боясь встретиться со мной даже взглядом, удалился вслед за Гаем.

«Отлично… Спустись на землю, детка…»

Не помню, сколь долго я стояла под портретом, пытаясь понять, что произошло. Кто это был? Кто целовал меня? Томас или… нет, этого не может быть… Ужас холодной рукой сжал сердце, и я со всех ног бросилась из галереи прочь.

Вечер карнавала закончился грандиозным фейерверком, который я наблюдала в полном одиночестве со своего любимого места – с балкона над парадным входом. Мириады сверкающих звезд, взлетающих в темное небо, отражались в пруду и плясали бесконечными бликами в бьющих вверх струях фонтана. Казалось, что волшебной сказке не будет конца, но это впечатление оказалось сильно преувеличено.

Томас не смог или не захотел подойти ко мне.

Глава 21

Дневник Фитцджеральда

Наконец у меня появилась возможность описать события, которые развивались после моего возвращения в Торнбери начиная с памятного бала, окончившегося фейерверком и всеобщим, продолжающимся до самого утра безудержным весельем.

Помню, что все мои попытки найти Томаса в ту безумную ночь не увенчались успехом. Он исчез, растворился, его не было среди многочисленных пьяных гостей, которые продолжали танцевать в бальном зале, и среди тех, кто восхищался огненным зрелищем в парке. Отправиться на его поиски по остальному дому не оставалось ни сил, ни желания. Мне было плохо, тоскливо и мерзко, в особенности из-за взгляда, который он бросил на меня перед побегом…

На что я рассчитывала? На чудо? Попалась в яму, которую сама себе выкопала несбыточными мечтами!

Проснувшись ближе к обеду, я почувствовала себя значительно лучше и спокойнее. Голова прояснилась и более не страдала от переизбытка противоречивых эмоций. Сон все недоразумения, загадки и неясности привычно разложил по полочкам и растолковал.

Итак, сегодня воскресенье 13 сентября. Уже хорошо, что не пятница.

Вылет обратно запланирован на следующее воскресенье, но никто не мешает мне вернуться раньше.

Если станет совсем тоскливо, просто уеду и сниму на пару ночей номер в лондонском отеле.

Я уже чувствую себя лишней, а после вчерашней выходки Томаса и его внезапного исчезновения без всяких разумных объяснений трудно представить смысл дальнейшего пребывания в его доме. Но все-таки у меня оставалась надежда, что он поговорит со мной сегодня и сможет объяснить причины, повлекшие резкую смену его настроения. Поэтому я решила немного подождать с окончательными выводами. Кроме того, есть еще один веский довод, по которому я пока остаюсь здесь. Дневник Фитцджеральда. Необходимо своими глазами увидеть его записи.

Без ответов на вопросы, которые могут находиться лишь в дневнике, я не уеду.

Что произошло вчера в галерее? Почему Томас сбежал подобно напроказничавшему ребенку?

Возможно, я опять тешу себя напрасными надеждами и все дело в его застенчивости? Скорее всего, он сам пребывает в шоке от неожиданного поступка. Парень не понимает, что на него нашло, почему перед портретом своего предка он страстно целовал совершенно чужую для него женщину.

Я постоянно возвращалась в мыслях ко вчерашнему событию и пыталась детально вспомнить все ощущения. Мистика в том, что я чувствовала не Томаса, вдыхала не его спокойный легкий запах с нотками теплого от солнца дерева и хвои – я наслаждалась волшебным цветочным ароматом, особым маячком, который всегда сопровождал появление Фитцджеральда в моих снах, а теперь и наяву. Неужели вчера их души на время соединились? Тогда это многое объясняет, в особенности неожиданный поступок Томаса Коллинза.

В свое время я прочла достаточно литературы, научной и любительской, о возможности переселения душ, о реинкарнации, кармических ловушках, о призраках, живущих в старых домах. Но не верила в изложенные в тех книгах предположения и якобы подтвержденные свидетелями факты. Привыкла доверять только своим собственным глазам и ощущениям. Но и теперь, когда я стала свидетелем проникновения другого мира в наш и кратковременного присутствия моего любимого, я упрямо отказывалась согласиться со сверхъестественным и искала всевозможные объяснения произошедшему в галерее.

Да, в моей жизни присутствовали странные сны, я могла вызывать в них образы желанных людей и общаться с ними, но все равно – эти образы были продуктами моего собственного подсознания, его слепками, а не проявлением потусторонних субстанций. Неужели вчера я впервые была свидетелем появления призрака? Если тонкий мир нашел лазейку во владения Торнбери, то он обязательно проявит себя еще раз.

И что тогда? Пока не знаю.

За поздним завтраком я увидела Томаса. Но дальше мирного приветствия с другого конца большого стола и пожелания доброго дня дело не продвинулось. Не скажу, что была обделена его вниманием, нет, он продолжал быть вежливым и предупредительным, даже старался шутить, объяснив свое исчезновение похищением однокашниками и непристойным распитием заготовленного заранее коллекционного виски. Да-да, именно, в том самом волшебном погребке! Он до сих пор не может прийти в себя.

Но чем дольше я слушала его нелепые оправдания, тем сильнее чувствовала: ситуация изменилась, равновесие нарушено, но в какую сторону склонились весы, я пока так и не поняла.

В течение дня почти все приглашенные друзья и подруги Томаса по мере улучшения самочувствия после разгульной ночи покидали поместье и разъезжались – кто в Лондон, кто в Ливерпуль, кто в Брайтон. Неожиданное приглашение Томаса – собраться на импровизированный карнавал – было с восторгом принято, но теперь пришло время возвращаться к будничным делам.

В доме остались лишь Мари-Энн, Бертина, Гай и я. Самые близкие друзья и «случайная знакомая из московского клуба».

Было интересно наблюдать, как Мари-Энн старается завоевать внимание Тома – первая заговаривает с ним, пытается увести в сторону, как будто ненароком берет его за руку, заглядывает в глаза, краснеет и смущается.

Но не только я внимательно наблюдала за ними. Свидетелем ее нескончаемых попыток «охмурить богатого парня» был ее двоюродный брат, весельчак и балагур Гай Лэндол, так и не снявший после карнавала стильные зеркальные очки.

«Весельчак Гай», да, это прозвище приходилось ему как нельзя кстати. Потому что не было ни минуты, чтобы он не сострил по поводу и без, не припомнил подходящего ситуации анекдота или не скорчил пародийной гримасы. Я веселилась от души, глядя на него и слушая его спичи. Удивительно, но он получал странное удовольствие, наблюдая безуспешные потуги сестры соблазнить его друга.

Но какое бы приятное впечатление ни создавал этот человек, целостности восприятия его образа не было.

Я не видела его настоящего лица, которое будто навеки спряталось под маской веселого клоуна.

Гай всегда старался быть в центре внимания, душой компании, вечным оптимистом и заводилой.

Стало ясно, почему он лучший друг Томаса, его полной противоположности. Вместе они составляли абсолютный тандем, полностью дополняя друг друга.

Тем не менее моя интуиция сигналила, что нет смысла доверять этому человеку. Было в нем что-то неуловимое для глаза, не интерпретируемое разумом. Парень носил маску, носил ее так давно, что сроднился, сросся с новым обличьем, а под ним, под невинным ликом веселого рыжего клоуна, могло скрываться все что угодно, вплоть до кинговского Пеннивайза[15]. Его истинную сущность мне пока не удалось разглядеть.

Я следила за ухищрениями Мари-Энн и думала:

«Что же ты так мучаешься и страдаешь, красивая молодая девочка? Через несколько дней меня не будет, и он останется полностью в твоем распоряжении. Или твоя женская сущность не дает ни минуты покоя? Прости, дорогая, что сейчас испорчу тебе настроение, но у меня остается одно незавершенное дело».

Я поднялась из уютного уголка в гостиной, откуда наблюдала за очередным эпизодом соблазнения, и направилась к Томасу. Мари-Энн затравлено и зло взглянула на меня.

– Томас, извините, что отвлекаю.

Молодой человек буквально вскочил с дивана (или мне так показалось?), где к нему прижималась Мари-Энн.

– Слушаю вас.

– Томас, – я замешкалась. Его пристальный взгляд не на шутку смутил меня.

– Я не хочу, чтобы мое пребывание в Торнбери выглядело затянувшимся. (Томас нахмурился.) Но есть одно незаконченное дело. Вы говорили, что существует дневник сэра Фитцджеральда. Очень хочется его прочесть. Не знаю, найду ли там ответы на вопросы, во всяком случае, надеюсь.

Я специально говорила по-русски, чтобы позлить красотку. Думаю, это удалось с лихвой. Краем глаза я наблюдала, как недовольно гримасничало личико Мари-Энн.

«Один ноль в пользу клуба неудачников!»

Через несколько минут дверь в кабинет дедушки Уильяма распахнулась передо мной.

Я прекрасно помнила эту комнату. Именно здесь, сидя в высоком кресле у камина, которое (да-да!) до сих пор стояло на том же самом месте, я исповедовалась троим господам. Место мрачного упакованного господина с бакенбардами и тростью занял портрет не менее суровой пожилой дамы в костюме для выездки и ее охотничьей собаки. Надо полюбопытствовать, кто она такая.

Войдя в прохладную, затененную тяжелыми портьерами комнату, Томас включил верхний свет и обернулся ко мне. Его глаза, с дрожащими от волнения ресницами, не отрываясь смотрели на меня.

– Елена, я не решался. Но теперь, когда нас никто не слышит, я обязан объясниться. То, что случилось вчера в галерее… немыслимо! Я сожалею, очень сожалею, если напугал вас или был неприятен. Уверен, что так оно и было, поэтому, клянусь, подобное не повторится. Мне очень стыдно, не понимаю, что на меня тогда нашло, просто… как сказать… чувства, которые тогда нахлынули, они лишили рассудка, я был сам не свой. Умоляю, простите мою дерзость. Уверяю, что никогда больше… – он осекся, натолкнувшись на мой взгляд, полный боли.

Я слушала его, но мне нечего было сказать в ответ. Нелепые извинения удивили куда больше, чем его страстный порыв.

«Какой же ты дурак, Томас Коллинз! Хотя, можно подумать, я умнее. Наивно полагала, что он сможет видеть во мне реальную женщину, обладающую чувствами, а не ожившее изображение, сошедшее с холста».

Я смотрела на него мертвыми от сжигающего разочарования глазами и спрашивала себя: какое право я имею на этого симпатичного английского дворянина, наследника древнего рода с бесконечным генеалогическим древом? Никакого! Так же, как не имела права на его знаменитого предка. История рациональна и не позволяет отступать от правил. И всегда восстанавливает равновесие. Привет доктору Лукасу!

Том молча опустил глаза, подошел к шкафу в углу кабинета и, открыв его, достал небольшую тетрадь в кожаном переплете.

– Вот это место, где сэр Фитцджеральд начал писать о вас, – Томас бережно открыл заложенную гусиным пером рукопись.

Мои руки задрожали.

– Спасибо. Можно мне остаться одной?

– Безусловно, – послушно согласился Томас. – Если вам что-то понадобится, позвоните, – он указал на свисающий около портьеры в углу кабинета колокольчик.

Я кивнула, и Томас неслышно оставил меня.

Держа дневник в руках, я медленно подошла к знакомому креслу у камина.

Передо мной развернулась картина прошлого – трое мужчин, сидящих напротив, внимательно слушают бредовый рассказ. Как это было недавно для меня и сколько лет минуло для них!

С внутренней дрожью, которую трудно было унять, я открыла заложенные пером страницы и увидела почерк Фитцджеральда. Слезы ручейками побежали по щекам, когда я рукой дотронулась до строк, как до чего-то живого.

В этот момент из-за портьеры послышался тихий вздох. Я вздрогнула и испуганно подняла голову. Вдохнула глубже, опасаясь услышать аромат белых цветов. Нет.

«Ничего страшного, ты в старом доме. А он наполнен странными звуками. Нечего бояться, раньше Дом никогда не пугал, и сейчас не причинит вреда».

Стоило обратиться к записям, как меня отвлек уже реальный звук с улицы. Это был громкий смех Бертины и капризный голосок Мари-Энн:

– Подожди меня! Томми, можешь быстрее?

Я подошла к окну, чтобы завесить плотнее портьеру и более не отвлекаться, но любопытство взяло верх и заставило посмотреть на происходящее перед главным входом.

Две молодые пары готовились к велосипедной прогулке. Мари-Энн успела завязать два задорных хвостика, переоделась в короткую майку, оголившую соблазнительный животик. Она выглядела сейчас подростком лет двадцати, не более. Она стояла около велосипеда, а рядом с ней, согнувшись, Томас поправлял соскочившую цепь. Мари-Энн весело смеялась и ворошила его волосы.

«Жизнь налаживается прямо на глазах, мечты сбываются», – подумала я и резко задернула портьеру.

«Мне сейчас нет до них дела. Никакого!»

Я вернулась в кресло, вновь открыла дневник и вскоре потеряла счет времени…

«1810, October 06

Более месяца прошло со дня ее исчезновения, произошедшего в августе 22-го, а я все не могу прийти в себя от увиденного и пережитого. Она растворилась в воздухе, пытаясь что-то сказать, я видел, она кричала в отчаянии, но не слышал ни звука. Если бы не конюх Готлиб, который стал свидетелем произошедшего чуда, то я бы решил, что Элен никогда и не было в моей жизни. Однако слуга может подтвердить каждое написанное ниже слово.

Случилось то, чего опасался я более всего на свете. Я ее потерял. Часто бывает, что мы лишаемся самого дорогого и ценного, без чего жизнь кажется ненужной, только потому, что судьбе угодно испытать нас. Меньше всего сейчас хочется размышлять о закономерности событий и об их менторских причинах. Чтобы хоть как-то утолить тоску, я решился вспомнить историю с начала и до конца в надежде, что боль останется на кончике пера и постепенно перейдет в эти строки.

А началась эта история неожиданно.

Утром мая 20 числа я и мой друг, сэр Эдуард Мосснер, возвращались верхом из Лондона, куда нас вызвали неотложные дела. Эдуард принял мое предложение погостить в Торнбери. Мы уже приближались ко въезду в парк, как друг резко осадил лошадь. Он увидел странный предмет, лежащий на дороге. Это оказалась фляга из странного материала, похожего на стекло, но им не являвшегося. Кроме того, я сразу заметил прячущегося в кустах человека, о чем предупредил Эдуарда. Интересно, кто он и что делает в чужих владениях? Мой друг его окликнул и, к нашему великому изумлению, незнакомцем оказалась молодая женщина лет тридцати, не более, особа милой наружности, правда, странно одетая. Одежда на ней (скорее, исподнее) напоминала мужскую, что уже являлось крайне удивительным. Пока Эдуард с ней разговаривал, я оставался на лошади – было недосуг спускаться и приветствовать заблудившуюся бродяжку. Но случившееся впоследствии изменило наши планы. Вскрикнув, женщина упала в обморок на руки растерявшегося Эдуарда, и ничего не оставалось, как перевезти ее в поместье и позвать врача. Эдуард особенно удивлялся странной встрече, потому что, по его словам, причина, вызвавшая неожиданный обморок бедняжки была необъяснимой, и я, услышав ее, сам потерялся в догадках. Незнакомка страшно напугалась, услышав от моего друга, какое сегодня число, месяц и год. Мы тогда решили, что женщина лишилась разума, и с нетерпением ждали заключения семейного доктора.

Когда Лукас Фишерли пришел в кабинет после осмотра бродяжки, выражение его лица поразило нас. Сэр Лукас выглядел сильно взволнованным, а рассказ прозвучал сбивчиво и путано.

Из него выходило, что несчастная женщина здорова физически и, как ни удивительно, душевно; она, подобно мужчине, имела хорошее телесное развитие. И существует лишь одна важная деталь, не дававшая покоя нашему врачу, но не имевшая никакого значения лично для меня как дилетанта. Он уверял нас, что ее колено прооперировано совершенно неизвестным современной науке способом, и он не может найти ни одного подходящего объяснения, поэтому умоляет меня пригласить ее для дополнительных вопросов и разъяснений. Я пошел навстречу семейному эскулапу; незнакомка была любезно приглашена в кабинет и согласилась дать желаемые пояснения, которые на самом деле окончательно запутали ситуацию. А если говорить честно, то ввергли нас всех в недоумение.

Из ее сбивчивого рассказа на плохом английском следовало, что женщина родом из России, ее имя Элен Соколоф. Но если бы только этот странный факт. Бедняга пыталась уверить нас, что с ней случилось невозможное – она появилась в моих владениях случайно из грядущего времени. Она назвала дату – 20 мая 2009 года, – то есть тот же день, но только два века спустя. Немыслимо! И надеялась, что ей поверят… Первое объяснение, которое я дал этому случаю, – бедная женщина душевнобольная и обладает способностью к сочинительству. Но постепенно в мою душу начали закрадываться сомнения. Ее рассказ становился все более уверенным, она приводила доказательства, называла факты, как сама полагала, неопровержимые, но тем не менее сомнительные, и мы сперва отказывались в них верить. Однако по мере повествования ситуация менялась. Слушая ее, я не переставал удивляться связности речи, что не было характерно для больных людей, перескакивающих от одного утверждения к другому. Безусловно, ее странный язык, применяемые обороты и слова порой казались не совсем понятными, но в целом не искажали общего смысла. Я мог судить, что женщина невероятно и всесторонне образованна, она действительно создавала впечатление человека, чуждого нашему времени. В конце своего повествования она неожиданно попросила принести одну из вещей, которая принадлежала, несомненно, именно ей. Это был странный предмет с блестящей поверхностью, раскладывающийся подобно миниатюрной книге. Стоило ей взять его в руки, как он засверкал огнями, в нем вспыхнул свет, идущий неизвестно откуда. На поверхности чудесной вещи мы увидели разнообразные меняющиеся картины с изображением животных, цветов, красивых пейзажей и людей, одетых странно, смеющихся и обнимающихся друг с другом. Показав на одну из картинок, где была видна маленькая девочка, она сказала, что это ее дочь, которая теперь осталась одна. Элен горько заплакала, потому что именно в этот момент странная книга погасла. Бедная женщина произнесла тогда слова, которые врезались мне в память: „Последняя ниточка, связывающая меня с той жизнью, оборвалась…“ Я посмотрел на нее, и невероятная жалось к несчастной, одинокой, возможно, очень больной женщине переполнила мое сердце. Кто она была – талантливая, но сумасшедшая комедиантка, авантюристка или… нам придется поверить в чудо. Что-то в душе мне подсказывало, что скорее последнее, потому что еще ни разу не удавалось нам видеть такой замысловатый предмет, с которым легко обращалась незнакомка.

Тем не менее, видя как она душевно истощена и утомлена своим рассказом, я предпочел оставить размышления и догадки без публичного обсуждения и предложил Элен Соколоф пройти в спальню и немного отдохнуть. Бедняга держалась из последних сил, стараясь не упасть в обморок. Ее подавленное состояние, полагаю, осложнялось тем, что она была разочарована моим холодным отношением к ее отчаянной попытке доказать правоту, поэтому женщина охотно приняла предложение покинуть кабинет и подняться в свои покои. Тогда мы еще долго не расходились и обсуждали между собой услышанное. Я был крайне удивлен, что обычно здравомыслящий доктор Лукас встал на защиту незнакомки и готов ей поверить. Он рассказал нам о подобных случаях и советовал обратиться в Лондонскую публичную библиотеку, чтобы прочесть свидетельства очевидцев, которым удалось совершить временные переходы. Я не стал оспаривать доводы доктора в первую очередь из уважения к его заслугам и возрасту и решил закрыть странную и невероятно двусмысленную тему. А пока же попросил всех присутствующих дать клятвенное обещание, что ни одно слово из услышанного сегодня не выйдет за пределы этой комнаты. Мне не хотелось подвергать несчастную еще более страшному испытанию – освидетельствованию в доме для душевнобольных. На том мы и порешили в тот вечер.

На следующий день Эдуард был вызван в родительское поместье в Норфолк – его отец настолько тяжело заболел, что пожелал проститься с сыном. Я же решил вернуться в Лондон, ведь жизнь в поместье довольно скучна и однообразна. Но у меня не выходил из головы рассказ Элен, и я захотел по совету доктора просмотреть материалы библиотеки, касающиеся подобных случаев. Кроме того, была и другая причина уехать – леди Кэтрин неоднократно приглашала меня навестить Анну в лондонском доме. Я должен быть отдать долг внимания своей невесте. Общение с ней меня не отягощало, но и не было жизненной потребностью. Я строго придерживался правил хорошего тона – посещать избранницу не менее, но и не более, чем несколько дней в месяц.

Дела задержали меня в Лондоне на более долгий срок, чем планировалось изначально. Только в середине июля я отправил письмо с известием о своем возвращении в сопровождении будущей жены и ее матери. Дамам не терпелось устроить в Торнбери давно планируемый бал в честь помолвки. Нельзя сказать, что пока я проживал в столице, меня совсем не волновали дела в поместье – напротив, я постоянно думал о загородном доме, и любимая Фрида сообщала новости в обязательном еженедельном письме, как и было условлено. Удивительно, но положение несчастной потерявшейся женщины я принял очень близко к сердцу и часто думал о ней, о ее дальнейшей судьбе, спрашивал в письмах кормилицу, как Элен привыкает к жизни в Торнбери. Ее подробные отчеты удовлетворяли мое любопытство и снимали беспокойство. Я, как и собирался, посетил публичную библиотеку. И действительно нашел и с волнением прочитал в подшивке газет „Таймс“ несколько свидетельств о внезапно пропавших и так же неожиданно вернувшихся людях, рассказывавших диковинные истории. Но сколько бы я ни искал отзывов уважаемых ученых, все их объяснения базировались на уровне предположений, гипотез и неподтвержденных фактов.

Несколько дней спустя мы уже были в Торнбери. Пока шли последние приготовления к вечернему балу, я успел перемолвиться парой слов с кормилицей относительно Элен. Фриде девушка понравилась, и они успели подружиться, что я посчитал добрым знаком – теперь бедняжка не так одинока в нашем мире. Как теперь видно из моих записей, я с самого начала не сомневался, что незваная гостья сказала правду о своем происхождении… Помню, как она стояла на пороге дома, готовая бежать. И лишь моя просьба остановила ее. Ее глаза… Мне было сложно оторваться от них, будто невидимая нить вмиг соединила часть моей души с ее душой, и отведи я взгляд, эта тончайшая связь порвалась бы и причинила боль. Но я невольно отвлекся…

Безусловно, меня порадовало известие от Фриды, что Элен обладает спокойным и покладистым характером, у нее сложились ровные отношения с прислугой. Она добра, отзывчива, не высокомерна. Маленькая дочка Розалинды от Элен в восторге и не ложится спать, пока та не расскажет ей на ночь сказку. Отношения маленькой девочки и мисс особенно тесны после злополучной болезни малышки, от которой, по слухам, распространяемым Розалиндой, ее „излечила волшебная Фея“. „Да, именно так, сэр, – говорила с улыбкой Фрида, – можете спросить об этом у Рози, она теперь каждый день молится за здоровье нашей гостьи. Я сама ничего конкретного по этому поводу сказать не могу, – продолжала шепотом Фрида. – Добавлю только одно: даже доктор Лукас отказался лечить девочку, сказав, что болезнь упущена. Но мисс Элен проводила каждый день с ребенком, и через неделю малышка уже бегала. Этому я сама свидетель. Странная она очень… Порой меня берет оторопь от ее уверенности в будущем, от недюжинной осведомленности… Быстрее бы вернулась к ней память…“

Я слушал рассказ кормилицы и с удивлением понимал, как сильно соскучился по домочадцам, а в особенности по странной незнакомке. Мне было приятно, что она привыкла и освоилась в Торнбери, тем более я планировал предложить ей пользоваться моим гостеприимством так долго, как она сама того пожелает.

Вечером я увидел ее впервые после долгого перерыва и с удовлетворением отметил: пребывание в поместье пошло ей на пользу, она посвежела, похорошела и, слава Богу, более не пыталась надевать мужскую одежду и странно убирать волосы. Как обворожительно она смотрелась в платье, что подыскала ей Фрида, я не мог оторвать восхищенного взгляда. И, что особенно приятно, молодая женщина радовалась встрече со мной. Как ярко светились ее глаза, как радостна и искренна была улыбка! Сердце дрогнуло, и я поймал себя на мысли, что не хочу отходить от нее ни на шаг. И если бы не привычная манера общения леди Кэтрин, то Элен смогла бы весь вечер, пока шел бал, быть рядом. Но ее внезапный уход вполне объясним – мало кто способен долго выносить беседы с миссис Мортон. Анна – истинный ангел рядом с ней, но я опасался, что предположения Фриды окажутся справедливыми и пагубное влияние матери скажется на характере моей невесты. Кормилица уверяла меня, что семя зла всходит на любой, в особенности благородной почве. Но у меня не было времени долго размышлять над этим, потому что я занялся просьбой Джона Мак-Фейри – разрешить ему ухаживать за Элен. Первым моим желанием было отказать, но, представив, что поставлю троюродную сестру, коей я представил Элен обществу, в двусмысленное положение, я скрепя сердце дал согласие. Разве мог я предугадать, что, увидев знаки внимания – как Джон подсаживает ее на лошадь, как его рука дотрагивается до ее руки, – я почувствую боль в сердце, острый укол, пронзающий его насквозь. И боль становилась тем сильнее, чем яснее я понимал, что ухаживания моего друга принимаются и одобряются.

В тот момент я впервые испугался, что ревную ее, и это было недопустимо и недостойно по отношению к Анне. Поэтому я постарался более не обращать внимания на развитие нового романа. Бедная одинокая женщина должна устроить свою жизнь, и Мак-Фейри являлся бы для нее вполне достойной партией.

Но как я ни старался быть беспристрастным и непричастным к их связи – видя ее восхищенные глаза, наблюдая за тем, как они стараются уединиться, остаться в одиночестве, я испытывал все нарастающее смятение и боль и вскоре был вынужден смириться с очевидным: я ревновал. Нет, это не был приступ эгоизма. Я ни в коей мере не считал ее своей счастливой находкой и собственностью. Ревновал, потому что молодая женщина нравилась мне, я безмерно уважал ее стойкость, выдержку, способность выживать и приспосабливаться к совершенно чуждому миру, а самое главное, я восхищался ее искренностью и легким нравом, позволявшим ей расположить к себе почти всех вокруг. Я был очарован ею, и мне не хотелось потерять это удивительное создание, отдав его другому, хотя бы даже собственному другу.

То чувство, что постепенно зарождалось в моей душе, в первую очередь заметила Фрида – женщина, заменившая мне мать. Она была слишком чуткой и внимательной, чтобы не понять взглядов, которые я бросал на Элен. Помню, как она подошла ко мне, выждав минутку, когда ни Анны, ни леди Кэтрин не было рядом, и прошептала:

– Дорогой Фитцли, будь осторожен в мыслях и желаниях, они начинают отражаться на твоем лице, и люди смогут легко прочесть их…

Я понимал, что она имела в виду Анну и ее вездесущую мать, но… должен признаться, моя невеста становилась мне все более безразличной, и причина была не только в бедной Элен – огромная заслуга моего охлаждения к будущей жене лежала на ее собственной матери. Зло расползалось от леди Кэтрин во все стороны подобно грязному пятну, она отравляла воздух вокруг. Делала атмосферу в доме невыносимой. Не было дня, чтобы из-за пустяка, как, например, непроглаженная лента или не вовремя поданный кофе, не разгорался скандал. Не было дня, чтобы Фрида не успокаивала плачущую и проклинающую мерзкую ведьму Розалинду, которая прислуживала миссис Мортон, считавшей себя хозяйкой в Торнбери.

Когда дамы покинули нас, не только слуги, но и я вздохнул с явным облегчением. Теперь никто не будет мешать моему сближению с Элен, если только дорогой друг Мак-Фейри, но я не замедлил с ним объясниться уже через день после отъезда Анны.

Мне очень хотелось верить, что он, как джентльмен, понял и не затаил в сердце обиды, однако его истинная реакция мне неизвестна. Больше он никогда не появлялся с визитами в Торнбери, не счел нужным своевременно объясниться с Элен, она же продолжала его ждать и лишь позже, получив письмо, немного успокоилась.

Итак, она осталась со мной, но куда делась моя решимость? Я не мог найти в себе сил, чтобы признаться в чувствах. Каждый день откладывал объяснение на более поздний срок и удобный момент, стараясь держаться от нее на расстоянии, но, тем не менее, тайком наблюдал за ней. И она нравилась мне все больше и больше. Ни с чем не сравнимое удовольствие доставляло смотреть, как она движется, как поправляет непослушные завитки волос, как внимательно слушает, немного наклонив голову, как смотрит в глаза – прямо, а не опуская их кокетливо и стыдливо, что обычно свойственно молодым леди. Как мило улыбается уголками рта, как не боится спорить и честно признается, если бывает неправа. Мне нравилось, что малышка Мэри любит ее и зовет каждый вечер, и Элен с радостью занимается с маленькой девочкой, отдавая дань своей покинутой дочери. Она мне нравилась все больше и больше, и однажды я признался себе, что люблю и желаю ее как женщину больше всего на свете. Это поразило меня до глубины души и заставило полностью пересмотреть все будущие планы.

Стало понятно, что свадьбы с леди Анной не будет и мне необходимо разорвать помолвку. Я прекрасно осознавал все трагические последствия этого шага, но связывать жизнь с человеком, которого никогда не смогу полюбить, считал недостойным поступком.

Все причины разрыва были подробно изложены в письме, которое я отправил с посыльным, обязав слугу уведомить меня о вручении пакета в руки леди Анны.

Вторым письмом я пригласил из Лондона известного в городе портретиста – у меня появилась невероятная и смелая идея, которую я попытался воплотить в жизнь.

Мастеру было наказано написать портрет моей любимой, чтобы ее образ навеки был рядом и никогда не покинул меня. Оставалось лишь уговорить Элен позировать художнику.

Следующим днем я объяснился с ней. Я смог, нашел силы. Хотя, лукавлю, она сама вынудила меня быть смелым. Не мог даже предположить, что в то время, когда я страдал от невысказанности своих чувств, она умирала от моей мнимой холодности. Как я мог быть таким слепцом? Признание произошло неожиданно во время конной прогулки по парку. Я был вне себя от счастья, потому что обрел неожиданную надежду на взаимность. Она не отвергла мое предложение руки и сердца, а с радостью приняла его, на что я не рассчитывал совершенно.

До сих пор не могу прийти в себя от воспоминаний о близости ее нежного маленького тела, о сладком цветочном запахе волос.

С того дня мы более не расставались, я жил ею, дышал ею, не мог с ней наговориться. Мы совершали каждый день бесконечно долгие прогулки по парку, забыв об отдыхе и еде. Я любил, когда она сидела у меня на коленях, я слушал ее рассказы о той, другой жизни, совсем ином времени, и верил каждому слову. И был по-настоящему счастлив. С каждым днем ее портрет оживал, а взгляд набирал силу. Мастерство художника не разочаровало – он сумел в точности сохранить для вечности глаза моей избранницы, немного грустные, устремленные прямо в душу, ласкающие и зовущие. Портрет близился к завершению. Но разве мог я предполагать, что история нашей любви так же близка к страшному финалу?

Посыльный от леди Анны вернулся – она не снизошла до ответа. Мне было искренне жаль бывшую невесту, но по-другому поступить я не мог.

Тогда, будучи безумно влюбленным и ослепленным страстью, я не сразу понял, какие грозные тучи сгущаются над нами. Сначала появился необъяснимый страх, тоска, иссушающая душу, причина которой была полностью скрыта, неясна. Мне стало казаться, что стоит проснуться утром, и я не найду больше Элен, она исчезнет, растворится в воздухе, как дымка утреннего тумана. Постепенно я стал бояться уснуть, лишь бы не потерять ее. Да, начал сходить с ума от страха, и однажды был вынужден рассказать ей об этом. И тогда Элен поклялась, что никогда не оставит меня, ее образ навеки будет со мной.

Мы порой не знаем, как наше слово отзовется в грядущем.

Образ навеки остался со мной, но ее самой не стало.

Однако не хочу торопить повествование, тогда же я боялся подумать, что смогу расстаться с ней, это было равносильно смерти.

Никогда не забуду нашу последнюю прогулку к реке. Тогда я совершил самую страшную ошибку, которая до могилы будет терзать мою душу. Я отказался от нее, от ее любви, от ее ласки, ведь она впервые была готова подарить себя, а я намеренно пренебрег, идя на поводу нелепых условностей и надеясь прожить с ней годы, в то время как нам были отмерены уже часы…»

Я оторвалась от дневника и, закрыв глаза, с мучительным стоном откинулась на высокую спинку кресла.

Перед моими глазами, полными слез, проносились равнодушные барашки-облака, пасущиеся на бескрайних просторах ослепительно-голубого августовского неба. И раненое сердце, обманутое, разочарованное вновь, больно сжалось в груди.

«Я тоже никогда не забуду этот день. Почему ты отстранился от меня? Зачем?»

Но в этот же миг ответ на вопрос уже возник в моей голове.

Все правильно. После такой близости нам было бы еще больнее проститься.

«За неделю до того страшного дня я получил известие из Лондона от моего поверенного. Эшли Гудман требовал срочно приехать и обговорить детали наследования акций торговой компании от двоюродного дяди по отцовской линии.

Дела родственника были довольно плохи, его адвокат спешил уладить все формальности.

Тогда я покидал Торнбери с очень тяжелым сердцем, и только надежда на скорое завершение дел позволяла мне оставить на время любимую.

Но было поздно: судьба отвернулась от меня, и обстоятельства начали складываться самым трагичным образом. Сначала сэр Гудман потребовал остаться еще несколько дней.

А вскоре мне было доставлено срочное письмо от Фриды, и земля ушла из-под ног от плохого предчувствия. По прочтении письма сердце мое сжалось от отчаянья. Известия были чудовищными. Кормилица умоляла меня бросить все дела и срочно возвращаться. До сих пор вижу ее в спешке написанные слова: „Мой дорогой мальчик, ей грозит смертельная опасность, поспешите из последних сил, чтобы застать мисс Элен в живых“.

Кто мог угрожать ей? Абсурд!

Ничего не поняв, я, тем не менее, в тот же день бросил все дела и, не говоря ни слова адвокату, выехал назад верхом. По дороге пришлось дважды менять лошадей, я скакал почти целый день, и к вечеру приблизился к границе Торнбери. Мне стало немного легче. Появилась надежда, что я успею, ведь оставалось совсем немного, скоро начнется парк, а там и до поместья рукой подать… Уже заметно стемнело, когда на другом конце лесной дороги я заметил двух всадников. Я продолжал гнать лошадь, пока не увидел, что они остановились. Один из всадников спешился, побежал мне навстречу. Это была она! Я возблагодарил Всевышнего, что успел! Все прояснится, никакой опасности не существует. Я остановил лошадь и бросился к ней, мечтая более всего на свете об одном – заключить в объятия и навсегда забыть кошмар, что пришлось пережить за этот долгий день. „Я успел, успел“, – твердил я эти слова словно заклинание…

Но далее произошло немыслимое… Даже сейчас, по истечении долгого времени, я не могу прийти в себя от увиденного. Моя любимая была уже в двух шагах и протянула руки, когда начался страшный сон наяву. Ее образ терял видимость, тускнел на глазах. Сквозь дорогие моему сердцу черты просвечивал сумеречный лес и уходящая в даль лесная тропа. Моя девочка что-то пыталась сказать, она испуганно кричала, а из ее глаз катились слезы, но я уже не слышал ни звука. И в тот момент, когда я надеялся обнять ее, я обнял лишь воздух…

Помню, что без сил упал на колени и закричал. Я кричал как смертельно раненный зверь, проклиная небеса. Плакал, звал ее, но ответом была тишина потемневшего леса, безраздельно царящая вокруг. Не знаю, сколько времени я стоял на коленях, жалуясь безразличной к моему горю ночи; меня окликнул Готлиб – слуга первым пришел в себя от увиденного и осмелился помочь хозяину подняться на ноги. Конюх, поддерживая меня, обошел со страхом то место, где только недавно стояла она. Со свистом хватая ртом воздух, он отвел меня к лошади, которая шарахнулась от нас в сторону…

Вот и все, что я смог вспомнить и доверить бумаге. Но, к великому сожалению, мне не стало легче – сердце и душа болят нестерпимо.

Но если бы все несчастья на этом закончились… Нет, ровно на третий день после того, как исчезла Элен, скончалась моя кормилица, моя дорогая Фрида. Как уверял доктор Лукас, она отошла спокойно, во сне, от разрыва сердечного клапана.

Ну что же – все любимые женщины решили оставить меня.

Видимо, провинился я в чем-то перед Всевышним…»

Я вновь оторвалась от рукописи, пытаясь прийти в себя от ужаса, остановившего на мгновение сердце. Вот она, страшная правда.

– Фрида! Он убил тебя! Это чудовище отравило тебя, избавляясь от свидетелей.

Как нелепо и несправедливо закончилась жизнь дорогой подруги, моей спасительницы!

Переждав несколько минут, пока дыхание восстановилось, я продолжила чтение.

«…Сейчас сложно восстановить в памяти то страшное время, вспомнить, как долго длилась агония, из которой я выбрался лишь благодаря лечебным порошкам и травяным настоям доктора. Кроме того, мой дорогой Эдуард не оставлял меня – он переселился в Торнбери, чтобы отвлечь по мере сил от грустных воспоминаний, рассказывал последние светские новости и сплетни, которые я слушал не запоминая. Мой дорогой друг делал все, чтобы вернуть меня к жизни, – вытаскивал то на охоту, то в игровой клуб в Мейдстоне. И жизнь постепенно, шаг за шагом, начала возвращаться ко мне.

И я безмерно благодарен сэру Лукасу Фишерли, который поддерживал и лечил меня не только восстанавливающими настоями, но и долгими беседами, после которых мне становилось легче. И все же я каждый день по нескольку часов проводил возле портрета любимой. Я был счастлив только там, в галерее, сидя в кресле напротив ее облика и ведя с ним одностороннюю беседу; она никогда не отвечала, лишь с грустью смотрела и улыбалась. Чего я ожидал от человека, даже не родившегося на этот свет?.. Где сейчас ее душа, в каких затаенных райских уголках она ожидала своего часа? Как я ни молил, она ни разу не пришла в мои сны, покинула навеки. И если бы не существующий в реальности портрет, я решил бы, что все случившееся – наваждение, и моей любимой никогда не существовало. Что я говорю, ее и не существует сейчас… Девочка родится на свет, когда от меня самого уже ничего не останется.

Безумие.

Наступил декабрь, и мы начинаем готовиться к Рождеству. Мы должны надеяться на лучшее и просить у Господа благословения, как любит говорить наш доктор…

1811 May, 03

Вижу, что давно не открывал свои записи. Потому как надолго охладел к ним, стараясь изгнать из памяти воспоминания об Элен. Я перенес портрет в ее старую комнату и запер там. Я не могу больше ее видеть, моя кровоточащая рана потихоньку начала затягиваться и заживать.

Месяц назад я сделал повторное предложение леди Анне, чем спас ее от позора, который невольно навлек, разорвав первоначальную помолвку. Должен отдать должное ее терпению: все время, пока моя душа металась в бреду, Анна ждала, когда мое сердце исцелится, и дождалась. Безусловно, не последнюю роль в нашем примирении сыграл доктор Лукас, не перестающий подбадривать меня, передавая весточки из Уилл Лодж – сначала изредка, невзначай, а потом почти каждый день.

Время шло, и пора было задуматься о наследнике для Торнбери, а лучшей кандидатуры на роль супруги, чем предназначенная мне леди Анна, я найти не мог. Тем более, не приходилось сомневаться в том, что она – благородная и порядочная женщина, простившая мне невозможное – отступничество и охлаждение, – и продолжавшая ждать. Я надеялся, что зло матери не пустило корни в душе Анны и что, увезя ее из Уилл Лодж, я смогу в дальнейшем не допустить этого. Однако главной причиной женитьбы на леди Анне была уверенность, что она искренне любит меня, и я надеялся, что и сам со временем отвечу ей взаимностью…

1812, June 17

Недавнее событие вынудило взяться за перо вновь.

Последнее время жизнь баловала меня. Видимо, Господь услышал молитвы: мы ждали с Анной первенца. Все наши помыслы были связаны с рождением будущего наследника Торнбери, и мы ни разу не возвращались к прошлому, которое, как я надеялся, навеки похоронено в одной запертой комнате.

Все шло своим чередом, если бы не перемена в настроении леди Анны.

С ней начали происходить сначала совсем незаметные, по постепенно все более и более бросающиеся в глаза не только мне, но и прислуге горестные перемены. Анна стала чрезмерно раздражительной. Приступы неконтролируемой злости мучили ее. Придя в себя после скандала с прислугой из-за совершенного пустяка, Анна плакала и сильно переживала, что не смогла сдержаться и что тем самым она становится похожей на маменьку. Доктор Лукас оставался спокоен, в отличие от меня, и уверял, что перемены в настроении напрямую связаны с беременностью. Он умолял быть как можно внимательнее и нежнее по отношению к жене. Я старался поддерживать супругу и считал дни до ее разрешения от бремени, надеясь, что рождение ребенка вернет ей прежний ангельский характер.

Должен также упомянуть, что нервные срывы Анны носили особенный смысл. С течением времени у нее появилось наваждение, что в Торнбери вселился дух Белой Ведьмы, старающейся навредить ей и будущему ребенку. Я был искренне удивлен и старался вернуть жене разум. Но, несмотря на все уговоры, ее страхи и приступы беспричинной паники только усиливались.

Помню, во время очередной истерики я направился в ее покои, привлеченный криками. Розалинда с тяжелым вздохом вышла из комнаты, где меняла на хозяйке в клочья разорванную ночную сорочку, потому как Анне показалось, что ее душат… Служанка увидела меня, в растерянности стоящего в коридоре напротив спальни беснующейся жены, осмелилась подойти и сказала:

– Сэр, я в отчаянии, я не знаю, что предпринять. Боюсь, леди Анна может навредить себе и, не дай Бог, будущему младенцу…

– Розалинда, я не понимаю, что с ней происходит. Знаешь ли ты действительную причину ее душевной муки? Если бы я только мог ей помочь, не пожалел бы ничего на свете, сделал бы все от меня зависящее.

Розалинда некоторое время молчала, обдумывая слова, и наконец произнесла то, что повергло меня в ужас:

– Сэр Фитцджеральд, я не знаю, как вам сказать, но… ходят слухи среди слуг, простите, что осмеливаюсь их озвучить, будто дух мисс Элен до сих пор живет в этом доме… И еще что она, прости Господи, страшная ведьма. И задумала свести с ума хозяйку и навредить вашему ребенку… Но, сэр, мы не верим этим грязным наветам, тем более я, потому как для меня мисс Элен – святая, спасшая Мари от верной смерти. Я намерена молиться за нее всю оставшуюся жизнь. Моя девочка каждый день спрашивает, когда вернется Волшебница и расскажет сказку на ночь… (Мэри, мой маленький светлый ангелочек! Я помню о тебе!..)

Но тем не менее кто-то в деревне, что у нас по соседству, распускает глупые сплетни. Люди в панике, а некоторые действительно уверяют и божатся, что им являлась Белая Ведьма. Сэр, мне доподлинно неизвестно, кто болтает по пустякам, но только люди говорят, что мисс Элен была посланницей лукавого с целью совратить вас. Простите, я говорю только то, что слышала. Сам дьявол явился за ней и вверг в геенну огненную… Еще говорят, что она знала и рассказывала странные вещи о том, как демоны живут в аду, как летают по воздуху, слышат и видят друг друга на разных концах света… А наши садовники несколько раз встречали ее в парке стенающую. Сэр… Вот почему леди Анна, наслушавшись глупостей, сходит с ума от страха. Но, дай-то Бог, скоро родится младенчик, и она успокоится. Так всегда бывает, надо немного потерпеть… Простите, мне надо идти, – смущаясь, прошептала Розалинда, – я и так вам сказала слишком много пустого…

Служанка быстро прошла по коридору и спустилась по лестнице в свою комнату.

Я еще долго стоял прислонившись спиной к стене, обдумывая услышанное. Какая нелепость! Моя Элен – ведьма? Кто мог распускать эти чудовищные слухи? Кто знал подробности ее истории, кроме нас троих? Никто не был заинтересован в запугивании крестьян… У меня не находилось ответа на этот вопрос… Меня больше волновал другой – почему кто то видит ее образ, а не я, еженощно мечтающий об этом?

А ровно через день произошло страшное событие. Я был занят в кабинете, когда услышал топот бегущих по коридору ног и пронзительный крик Розалинды.

– Не делайте этого, госпожа! – истошно голосила служанка.

Я моментально выскочил из кабинета и побежал по коридору на крики, которые, к моему великому изумлению, звучали из бывшей спальни Элен.

Вбежав, я увидел страшную картину, которая навеки застыла в памяти: Анна с совершенно безумными глазами стояла около ее портрета и старалась, несмотря на тяжелый живот, дотянуться большим поварским ножом до лица моей любимой. На свободной ее руке висела, истошно крича, Розалинда и мешала полоснуть лезвием портрет. Я успел подбежать и с силой выхватил нож из рук жены, но тем не менее картина успела пострадать. Анна в приступе безумия нанесла в самом низу два больших пореза.

Я с отчаянным криком отбросил нож в сторону и без сил опустился в кресло. Боже милостивый, что происходит со всеми нами?

Анна в скором времени пришла в себя, горько расплакалась и опустилась передо мной на колени. Острая жалость к ней пронзила мое сердце.

Ведь я так и не смог полюбить ее. И бедная женщина, страдающая от одиночества, от моего безразличия, поддалась глупым слухам, и они разъели ее несчастную душу. Я один был виноват в ее безумии. Именно я. Это моя нелюбовь сводила с ума Анну, а не бедняжка Элен, потерявшаяся во времени.

После того случая я приказал снять со стены портрет, склеить порезы и перенести его в мой кабинет, куда запретил входить посторонним. Дубликата ключа я не оставил, а единственный был всегда со мной.

Единственное, меня насмешил разговор с доктором Лукасом, когда последний осмелился дать совет: вывезти портрет за пределы Торнбери. „И если он вам дорог, – добавил доктор, – то повесьте его в лондонском доме“. Увидев мои удивленные глаза, он пояснил, что просит это сделать по причине своего беспокойства о психическом здоровье леди Анны, не более того.

В первый раз в жизни я был зол на мистера Фишерли за его менторский тон и почти выставил из кабинета, но, памятуя все то добро, что он сделал для нашей семьи, я сдержался и просто оставил его просьбу без внимания.

Должен признать, что доктор более не осмеливался завести разговор на эту тему.

1812, August 26

Я счастлив безмерно. Господь простил мне прегрешения и снова любит меня, потому что сегодня у меня родился сын, которого мы назовем в честь моего отца – Джорджем Фитцджеральдом Коллинзом. Леди Анна также счастлива. Надеюсь, теперь она полностью избавится от глупых суеверий и займется воспитанием наследника. Я снова предоставлен самому себе, и, слава небесам, душевные муки покинули меня. Я обрел долгожданный покой и странную уверенность, что обязательно встречу свою любимую позже – пусть за смертным порогом, но я обязательно дождусь ее.

1845, November 09

Кажется, прошла вечность после того, как я в последний раз делал запись в этом дневнике. Но сейчас пришло время, я приближаюсь к пределу земной жизни и готов к встрече с неизбежным.

Я пишу эти строки, пока мысли мои еще ясны и поступки разумны.

Оглядываясь назад на прожитую жизнь, я благодарю Бога за посланные на мою долю испытания и страдания. Надеюсь, что выдержал их с достоинством и теперь с чистой совестью предстану перед Высшим Судом, потому что суд человеческий надо мной уже состоялся.

Перед тем как завершить дневник, я позволяю себе обратиться к сыну Джорджу и внуку Вильгельму, чтобы они по возможности передали эти слова дальше своим детям и внукам, а они так же своим детям, если на то будет воля Божья.

Я прошу вас считать эти слова одним из пунктов моего последней воли. Все они написаны в здравом уме и твердой памяти.

Прошу передать по наследству единственную просьбу: найти Элен Соколоф, родившуюся, по ее словам, в городе Москва Российской империи в апреле 1974 года, именно 1974 года, настаиваю на этой дате. И вернуть ей портрет, с которым я не расстанусь до конца жизни, о чем и свидетельствую.

Я ухожу со спокойной душой и чистой совестью, что никого не обидел и не обделил.

Оставляю себе надежду дождаться ее в другом мире, который скоро откроет мне свои двери».

На этом записи сэра Фитцджеральда заканчивались.

Я подняла лицо, все мокрое от слез, и посмотрела по сторонам.

В кусочке окна, не скрытом портьерой, уже стемнело. Наступил вечер, а для меня время не имело значения, я была вне его власти, Проведя несколько не испытывала ни жажды, ни голода и была счастлива от встречи с любимым, но одновременно страдала от горечи его воспоминаний. Наконец пришли ответы на все мучавшие меня вопросы: что он испытал после разлуки, как сложилась его дальнейшая жизнь и чем она закончилась? Бедный мой друг, мои слезы – капля в море по сравнению с твоими испытаниями. Припомнился последний кошмар, где обезумевшие фанатики сожгли меня на костре. Было ли это фантазией или мое подсознание открыло истину, которая ждала, останься я тогда в поместье? Возможно, судьба отвела от меня страшную беду, мучительную и нелепую смерть от рук сумасшедших? Кто теперь знает?

Невеселые размышления были прерваны осторожным стуком, моментально вернувшим меня в реальность.

Я подошла к тяжелой двери и, потянув за ручку, открыла. Томас стоял на пороге, с явным интересом разглядывая меня. Его лицо насмешливо скривилось, уголок рта предательски пополз вверх.

– Как вы себя чувствуете? Вы здесь или еще… там?

– Не знаю. Я сейчас везде.

Томас проскользнул в кабинет и осторожно взял у меня из рук дневник.

– Знаете, когда я читал его, со мной происходили очень странные вещи. В это трудно поверить, но все события, что описывал сэр Фитцджеральд, как будто проносились перед моими собственными глазами, я словно проживал его жизнь вместе с ним еще раз. И… должен сказать, что физически чувствовал его боль после потери… извините, это похоже на сумасшествие, но это правда… – Томас смущенно улыбнулся и потер переносицу, пряча взгляд.

Я ничего не ответила.

«Дорогой мальчик, ты родился с удивительно тонкой душой, с врожденной способностью к сопереживанию. Это очень редкое человеческое качество… очень редкое. Признаюсь, мне будет тяжело с тобой расстаться, уже так скоро».

Томас смотрел на меня. Если он и прочел мои мысли, то ничего страшного уже не случится, потому что сегодняшний день был очень важен, этот особенный день приоткрывал тайны и давал ответы на самые важные вопросы.

Он отошел к шкафу, чтобы убрать дневник. Вернулся, держа в руках небольшой овальный предмет.

– Позвольте мне сделать небольшой подарок – миниатюру. Уверен, она должна остаться с вами.

На меня смотрел уменьшенный вариант портрета Фитцджеральда, оригинал которого находился в галерее.

Не найдя сил, я присела в кресло у камина и расплакалась, теперь уже от счастья.

Томас стоял рядом и улыбался, довольный, как ребенок.

Казалось, пока я читала дневник, пролетела целая вечность, но на самом деле время приближалось лишь к семи. Пасмурное вечернее небо сыграло шутку, позволив думать, что наступила ночь.

Через час подадут ужин, у меня немного времени прийти в себя и отдохнуть в комнате.

– Поверьте, это необходимо, мисс, потому что вид у вас, сказать по правде, неважный, – добавил Том.

Ну конечно, мне даже страшно взглянуть на себя в зеркало. Теперь ясна причина, вызвавшая его улыбку. Глаза в ореоле потекшей туши, красные и опухшие от слез. Я представляю собой увлекательное зрелище для молодых дам, ожидающих меня к ужину. На самом деле в данный момент мне безразлично, что подумают девушки, порадую я их своим заплаканным лицом или оставлю равнодушными. Они из другой, чуждой жизни, с которой я не ищу никаких точек соприкосновения. Скоро я покину их безоблачный мир ничегонеделания, интриг, сплетен, вечного фана.

Прижимая к груди подаренную миниатюру, я вернулась в спальню.

Но стоило переступить порог, как возникло неясное чувство тревоги.

Что-то здесь не так. Что-то изменилось, исчезло или, наоборот, добавилось.

Присутствовал чужой запах. Но сколь долго и внимательно я ни оглядывала комнату, ничего особенного не заметила.

До ужина больше часа, я могла прилечь ненадолго и разложить мысли по полочкам.

Подойдя к кровати, я откинула покрывало и вскрикнула от омерзения.

Подушка была вымазана чем-то липким, красно-бордовым. То, что это кровь, я поняла по приторному запаху, ударившему в нос. Из-под подушки торчал угол оберточной бумаги. Дрожащей рукой я приподняла ее и вздрогнула от испуга. На клочке мятой бумаги лежала отрезанная куриная голова, смотрящая на меня сквозь мутные полуопущенные веки. Завершал композицию безапелляционный приговор, намазанный птичьей кровью:

«WITCH»[16]

Перед глазами моментально пролетели воспоминания из дневника сэра Фитцджеральда. Прошлое решило вернуться. Но без участия человека здесь не обошлось. Кто из гостей затеял со мной страшную игру?

Сначала дурной сон, а теперь его закономерное продолжение – куриная голова с недвусмысленным обвинением. Желудок отреагировал на увиденный натюрморт непроизвольным спазмом.

Когда я пришла в себя, то попыталась проанализировать: кому еще из обитателей Торнбери известна легенда о Белой Ведьме? Томас говорил, что никто не имел доступа к дневнику, или это не так? Кто-то еще его прочел и решил подшутить надо мной? Но тогда этот кто-то догадывается, КТО Я?

Мало того, автор зловещего подарка сейчас собирается вместе со мной отужинать и надеется на совершенно другую реакцию. Он или она рассчитывают на испуганные крики, слезы, а возможно, и на десерт – падение в обморок. Два-ноль в мою пользу – я не доставлю ему такого удовольствия.

Теперь я вряд ли уеду раньше срока, не позлив тебя, дорогой шутник! Ты добился обратной реакции.

Достав из стенного шкафа полотенце, я завернула туда несчастную куриную голову, записку и испорченную наволочку. Переодевшись для ужина, спустилась на кухню. Стараясь остаться незамеченной, пробралась на задний двор и выбросила страшный сверток в контейнер для отходов. Все – с рук долой, из сердца вон! Пора идти и улыбаться!

В гостиной немногочисленные жители Торнбери уже собрались к ужину. На меня одновременно взглянули четыре пары глаз. Две женских, испытывающих и оценивающих. Одна мужских – внимательная и встревоженная, ей я искренне улыбнулась. И последняя, вечно скрытая под зеркалом очков, неизвестная, пустая.

Почему он никогда их не снимает? Что у Гая с глазами? Если не забуду, спрошу об этом Томаса.

Кто из вас мой неудавшийся шутник? Ты, Гай? Причина? По доброте душевной, просто поразвлечься? Возможно. Или ты, Мари-Энн? Вряд ли у тебя одной хватило самообладания взять в руки отрезанную голову и вымазать подушку кровью… Если только ты не объединилась для этого с Бертиной, а теперь вы мило улыбаетесь, пытаясь разглядеть в моих глазах страх. Но счастлива вас разочаровать. Мертвая куриная голова – не самое ужасное, что я видела в жизни.

Ужин проходил в тишине. Меня никто не спрашивал о прожитом дне, еще меньше хотелось знать, как они его провели. Полагаю, велосипедная прогулка удалась, и Мари-Энн приблизилась к осуществлению заветной мечты. На самом деле, мне нет никакого дела до ее стремлений, до них всех, вместе взятых, за исключением одного человека, сидящего от меня слева и молчащего весь вечер. Он практически ничего не съел за ужином, лишь потягивал из бокала прохладное белое вино. Я чувствовала, что Том сильно взволнован и чем-то расстроен, но спросить, что происходит, мешало присутствие Мари-Энн, не сводящей пристального взгляда с Томаса и меня. Этот немой допрос начал меня раздражать, и я, не выдержав, твердо, не мигая, посмотрела в ее кукольные глаза. Она тут же отвела взгляд, и, кокетливо улыбнувшись, спросила:

– Элен, дорогая, мы целый день вас не видели, как прошел день?

– Спасибо за беспокойство, Мари-Энн, прекрасно и плодотворно. Я провела его в библиотеке, разбирая семейные хроники, и должна сказать, что не читала еще ничего более увлекательного, а вы?

Вопрос был с подоплекой, мне была важна ее реакция. Спросит ли она про хронику, намеренно сменит тему или поймет все по-другому? По последовавшему ответу я убедилась, что девушка не в курсе содержания дневника:

– О! А у нас день прошел великолепно! Волшебно! Скажи, Берти! Мальчики устроили незабываемую вылазку по окрестностям. Мы доехали до реки, что на самой границе Торнбери (я улыбнулась как можно вежливей), немного понежились в последних лучах солнца, а потом, когда тучки стали затягивать небо, поехали пообедать в ближайший городок… Сказочный день, правда, Томми? Ты обещал мне такую же необыкновенную прогулку завтра, помнишь?

Я ждала ответа Томаса, но его не было. Незаметно взглянув на него, я поняла, что мысли молодого человека витали очень далеко от собравшихся за столом. Он не слышал ничего из сказанного Мари-Энн. Девушка капризно сморщила носик.

«Цирк закончился».

Сославшись на усталость, я покинула столовую залу не дожидаясь десерта. К черту этот сумасшедший день, пора его заканчивать.

Стоило лечь в постель, как я забылась глубоким сном.

Глава 22

Склеп

Пошел четвертый день моего пребывания в Торнбери.

Я успела обойти весь дом, посетить каждый укромный уголок, столь дорогой моему сердцу. Поблагодарила прежних владельцев, которые с любовью и заботой сохранили поместье, не позволив времени и прогрессу вторгнуться в заповедные владения. Дом сохранился почти нетронутым, неподвластным внешним изменениям. Смирился он лишь с неизбежными дополнениями – центральным отоплением, телефонной связью, интернетом и телевидением.

Первым делом я отправилась в оранжерею. Сейчас здесь никто не выращивал орхидеи, требующие постоянной заботы и внимания, но зимний сад оставался ухоженным и позволял при желании отдохнуть, отвлечься от повседневных забот в тенистой прохладе экзотических лиан, азалий и пальм. Потом я осмелилась зайти в галерею, но далее портрета Изабеллы, матери Томаса, не ступила. Как бы лояльно я ни относилась к существованию мира Теней, никакая сила не заставит меня одну подойти к портрету сэра Фитцджеральда и моему. В памяти до сих пор живо ощущение перехода и присутствия призрака, столь желанного моему сердцу, но, тем не менее, выходца из другого мира, неизвестного, таинственного, а возможно, опасного. Лучше лишний раз не переступать черту.

Стоя в то утро перед портретом сэра Уильяма, дедушки Томаса, я опять мысленно благодарила его за то, что старик не забыл наказ предка и посвятил остаток своей жизни и жизнь любимого внука осуществлению безумной на первый взгляд идеи. Сэр Уильям продолжал хитро улыбаться сквозь несерьезные очки, словно добрый волшебник, и загадочно молчал.

И в этот момент благоговейную тишину галереи нарушил женский визг, пронзительно высокий, от которого, как от звука царапающего ножом стекла, меня передернуло и по спине невольно поползли мурашки.

Я выбежала из галереи в холл и взглянула наверх. Мари-Энн стояла на балконе третьего этажа, судорожно, до белых костяшек вцепившись в поручни балюстрады, и истошно кричала. Захлопали двери; ее подруга, брат и Томас бросились к ней – каждый из своей комнаты. Томас подбежал, с трудом оторвал ее руки от перил и обнял; Мари прижалась к нему всем телом, но не переставала кричать. Я смотрела на странную сцену, ничего не понимая.

Томас старался нежно успокоить Мари-Энн, она ему отвечала, судорожно всхлипывая, и постепенно из доносящихся до меня обрывков фраз я поняла, что произошло.

«А произошло ли это в действительности?»

Мари-Энн уверяла Томаса, что только что в ее комнате среди белого дня появилась незнакомая женщина в старинном платье и с растрепанными светлыми волосами.

– Это точно была она, Белая Ведьма, которая пришла выгнать меня из дома! – всхлипывая, продолжала твердить Мари-Энн. Девушка действительно выглядела испуганной, или же была прекрасной актрисой.

«Однако, – подумала я. – Передо мной разворачивается очередная сцена подготовленного спектакля – «Явление Ведьмы», или призрака, предположительно, моего, а чьего же еще, позвольте спросить? Призрак до смерти напугал малышку Мари-Энн, и ей срочно потребовалась защита в объятиях Томаса, и желательно, при свидетелях. Как мило. И как скучно… Полагаю, что сыгранное на моих глазах представление удовлетворило затейницу, и главный зритель может удалиться».

Я вышла в парк, благо, что погода располагала к прогулке. Вчерашние тучки разбежались во все стороны, и над Южной Англией сияло теплое осеннее солнце. Кроны кленов и лип небесный художник раскрасил крупными мазками теплой, желто-красной палитры. Воздух был напоен ароматом астр и поздних хризантем.

После возвращения я впервые гуляла по парку, шла по заповедным местам, по тем тайным тропам, которые мы выбирали, когда гуляли с любимым, стараясь остаться подальше от людских глаз. Ничего не изменилось вокруг. Аккуратные тисовые аллеи застыли в строгом геометрическом порядке. Скамейки, затянутые вьюнами, спасающие бывших влюбленных от яркого солнца и невольных свидетелей, безнадежно ждали их появления. Тенистые прудики, заросшие ряской и кремовыми кувшинками, скрывали вход в потаенное подводное царство. Изящные мостки, замершие дугами над черной водой, увиты цветным горошком, украшены порхающими бабочками, резвящимися под осенними лучами. Время сжалилось над парком.

Стоял полдень. Сентябрьское солнце многократно отражалось в золоте деревьев. Потоки воды, бьющие из фонтана, искрились мириадами сверкающих звезд.

В огромном парке не было ни души.

Я углубилась в тенистые аллеи, вспоминая свои ежедневные прогулки с Фитцджеральдом и с его кормилицей. Как счастлива была я тогда, как недолго счастлива. Ноги сами вывели меня к тайной скамейке, спрятавшейся в глубине каменного грота, полностью заросшей плющом. Я вспомнила, как он сажал меня на колени, нежно обнимал и внимательно слушал правдивые истории о будущей жизни, будто ребенок на ночь слушает волшебные сказки.

Я опустилась на прохладный мрамор. И слезы сами собой хлынули из глаз. Впервые я плакала так горько, навзрыд, поминая свою любовь, оплакивая любимого, прожившего всю жизнь без меня. Плакала, и слезы постепенно очищали мою душу, смывали давнюю накопившуюся боль.

Не знаю, сколько прошло времени. Раздался хруст ветки; я вздрогнула. Сбоку от скамейки, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, стоял Томас. Он испуганно смотрел на меня и боялся подойти. Закрыв мокрое от слез лицо, я быстро вытерла щеки.

«О, Господи, как неудобно, он все видел…»

Стараясь взять себя в руки и пряча покрасневшие глаза, я сказала:

– Идите сюда. Посидите со мной в тени. Я немного расслабилась, но сейчас все пройдет. Пожалуйста, сядьте рядом.

Томас нерешительно подошел и присел на противоположный краешек скамейки, подальше от меня. Я невольно улыбнулась:

– Все хорошо. Я сейчас успокоюсь, больше не буду плакать. Не бойтесь, – слова давались мне с трудом.

Я услышала его хриплый голос:

– Извините, я не хотел стать свидетелем слез.

Некоторое время мы сидели молча, думая каждый о своем. Я о Мари Мари-Энн – почему она отпустила Томаса одного, неужели из прекрасно продуманной затеи о страшном призраке ничего не получилось? Каким образом он нашел меня здесь? Неужели следил?

О чем думал тогда Томас, было от меня скрыто.

Внезапно он заговорил:

– Элен, вы скоро возвращаетесь…

«Знаю, – подумала я. – Мне жаль, но обстоятельства складываются не самым благоприятным образом, я чувствую себя лишней и должна как можно скорее ехать, хотя мне не хочется расставаться с тобой».

– Вы скоро возвращаетесь, – продолжал он, как будто убеждая самого себя. – Вы должны вернуться, потому что у вас другая, своя жизнь, в которую я посмел вмешаться. Я знаю, я виноват, что невольно втянул вас в очередные переживания. И слезы эти тому свидетельство. Честное слово, они разрывают мне душу. Тяжело осознавать, как вы одиноки здесь и страдаете. Что я еще могу сделать? – спросил он, умоляюще глядя на меня.

«Что ты можешь сделать для меня? То, что ты никогда не сделаешь, – стать Им!»

Но в ответ прозвучало совсем другое. Встав со скамейки, я поймала его взгляд и произнесла пусть немного торжественно, но искренне:

– Томас Коллинз, спасибо, что, несмотря на все препятствия, вы исполнили желание сэра Фитцджеральда. Смогли найти меня и, более того, осуществили заветную мечту – позволили вернуться в Дом, где я была счастлива, где любила и была любима, в Дом, который я никогда не забуду, вернувшись назад, в свою обыденную жизнь. Я буду молиться за вас, Томас, как за доброго ангела.

Я вложила всю душу, всю благодарность, которую действительно испытывала к Тому, в эти слова, и он это понял.

Бедный парень покраснел до ушей, даже его бесчисленные веснушки исчезли под смущенным румянцем. Опустил глаза. Его руки, держащие сорванный по дороге ивовый прутик, начали выводить странный прерывистый узор на гравии.

– Элена, не стоит. Я исполнил просьбу дедушки, больше ничего. Я хочу задать один вопрос, только, пожалуйста, ответьте на него сразу. Это очень важно…

Я внимательно его слушала.

Томас некоторое время мялся, видимо, подыскивая слова, и наконец, поднявшись со скамьи, подошел ближе и произнес:

– Могу ли я рассчитывать, что наше знакомство продолжится? Вы не исчезнете из моей жизни? Теперь…

Как просто и обыденно прозвучали эти слова. Желанные, и вместе с тем такие неожиданные. Вроде как само собой разумеющиеся и в то же время…

Я хотела услышать их на протяжении нескольких последних дней, но боялась, что этого никогда не произойдет. Сказка лишь раз стучится в дверь и дарит джекпот, а свой счастливый билет ты потеряла, упустила на лесной тропе, унесенная в безвременье сладким запахом вечноцветущего боярышника. «Смотри не урони солнце, когда оно упадет в руки», – так предрекала мудрая гадалка. Или она ошиблась? И солнце падает второй раз?

Сколько бы я ни рассуждала о петляющих тропах в поисках синей птицы, прозвучавшие слова означали главное: я ему небезразлична! И он может остаться еще, пусть ненадолго, в моей жизни!

Но именно в подобные моменты я начинаю говорить полную ерунду:

– Томас, я буду рада продолжить общение с вами, но что скажет Мари-Энн? У нее, по-видимому, грандиозные планы. Как вам удалось от нее сегодня сбежать?

У Томаса в прямом смысле вытянулось лицо, от недавнего румянца не осталось и следа. Легкий треск сломанного в руках прута заставил вздрогнуть. Парень в полном недоумении смотрел на меня.

Какая же я идиотка!

Сама только что все испортила. Судорожно пытаясь найти выход из тупикового положения, в которое поставила неуместными вопросами Тома, я терпела фиаско одно за другим – любая возможная тема для поддержания беседы сейчас казалась пустой и нелепой.

«При чем здесь продолжение знакомства с тобой и общение с Мари-Энн? Почему одно должно мешать другому? Он даже не предполагает, что отношения с тобой могут зайти столь далеко, что будут неправильно истолкованы его подругой. Не много ли ты о себе возомнила? Кто ты такая? Ты богата? Успешна в бизнесе? Или являешься ветвью благородного семейства? Кто ты, черт подери? Не допускаешь ли ты, что он собирался оставить тебя другом по переписке, и не более? Что дало тебе повод рассчитывать на более высокий статус?»

Надо срочно спасать потерянное лицо… Но как?

Я судорожно искала выход, и он был найден. Возможно, он смог бы кардинальным образом изменить направление нашей беседы и вывести ее из создавшегося тупика.

У меня оставалась особая просьба к Томасу, но я сомневалась – надо ли это делать или лучше оставить все как есть? Как можно уехать из Торнбери, не увидев… могилы любимого? Я обязана почтить его память. Прошлое необходимо отпустить. Сейчас самый подходящий момент просить об этом Тома – как бы он ни отнесся к моей просьбе, одно уже хорошо: она отвлечет от прозвучавших глупых вопросов о его девушке…

– Извините, что меняю тему… (Я видела, как он нахмурился и с опаской взглянул на меня.) У меня осталось последнее желание, извините за пафос. Могу ли я увидеть могилу сэра Фитцджеральда? – выдохнула я и сама испугалась прозвучавших слов.

Томас некоторое время удивленно смотрел на меня, будто смысл сказанного не сразу дошел до его сознания, а потом с видимым облегчением ответил:

– Конечно, я не вижу в этом проблемы. Семейный склеп находится рядом с часовней, недалеко от поместья. Вы уверены, что это необходимо? Я не очень люблю это место. Оно слишком печальное. Мы можем отправиться туда прямо сейчас, это займет от силы полчаса или около того. Погода, похоже, обещает нас не разочаровать. Решайте!

– Я только за, давайте прогуляемся, только обещайте не отходить от меня ни на шаг и не пугать! – я улыбнулась, и Томас тихонько рассмеялся в ответ.

Как хорошо, что напряженность между нами исчезла. Несмотря на легкомыслие, я порой бываю сообразительной.

Выйдя из парка, мы свернули на лесную тропу, идущую в направлении часовни. Погода была прекрасная, по-летнему жаркая. Мне пришлось снять куртку и, повязав ее на бедрах, идти в одной футболке.

Томас был одет легко, в привычные линялые джинсы и свободную клетчатую рубашку с закатанными до локтей рукавами.

– Элен, пока мы на пути к месту упокоения и скорби, можно ли мне воспользоваться возможностью и задать очень важный вопрос, интересующий меня, как исследователя семейной хроники, давно?

Я с удивлением взглянула на Томаса.

«Какое торжественное вступление!»

– Конечно, но смогу ли я на него ответить? Я не знаю…

– Думаю, знаете. Этот вопрос касается лично вас. Я так и не понял, читая записи дедушки, почему вы в тот вечер решили неожиданно покинуть поместье. И что за опасность, по словам Фриды, вам грозила?

«Ну конечно…»

Невеселая улыбка заиграла на моем лице. Это действительно так и осталось тайной, унесенной бедной Фридой в могилу и мною в далекое будущее.

Вот и пришло время расставить все точки. У Тома тоже есть вопросы, на которые могу ответить только я одна.

– Я скажу, правда покажется вам…

Томас остановился, слушая мое вступление.

Я на миг закрыла глаза и невольно перенеслась в мыслях на двести лет назад. Мрачная картина готовившегося злодеяния вновь сжала внутренности в комок, сердце заныло от страха и бессилия.

Собравшись с духом, боясь поднять на спутника глаза, я призналась:

– Я была вынуждена покинуть Торнбери по просьбе Фриды, кормилицы…

– Почему? Почему Фрида попросила это сделать?

– Томас, если вы не станете меня перебивать, то скоро все поймете, – я набрала воздуха. – Сэр Лукас Фишерли, семейный врач семьи Коллинз, дал Фриде сильнодействующий яд, который она обещала незаметно подсыпать мне в чай, чтобы ночью произошел инфаркт или… инсульт, Бог знает что, в общем, чтобы наступила «естественная» смерть, которую он бы подтвердил. Но она не собиралась исполнять его преступную просьбу и предупредила меня об опасности. На Томаса страшно было смотреть. Он побледнел как полотно.

– Что? Повторите…

Я шагнула к нему и взяла под руку, парня била дрожь.

«Почему его это так волнует?»

– Томас, ради Бога! Если вы не успокоитесь, то я ни слова больше не скажу!

Мы некоторое время стояли молча, не сводя друг с друга напряженного взгляда.

– Продолжайте, пожалуйста. Я успокоился. Если быть откровенным – то я предполагал что-то подобное… Но из ваших слов следует, что Фрида призналась в дьявольском замысле доктора и ценой собственной жизни спасла вас? Я никогда не верил в причину ее смерти от внезапного разрыва клапана, как писал в дневнике сэр Коллинз, слишком не вовремя это произошло или, наоборот, в самое время. Выходит, доктор отравил ее?

– Да, Том, я жива благодаря ей. Лукас должен был избавиться от свидетелей. Он, полагаю, одним из первых узнал, что произошло в лесу, и решил – более на пути его племянницы нет преград. А потом до смерти испугался, что Фрида разоблачит его намерения, и незамедлительно подсыпал отраву… О ее смерти я узнала вчера из дневника Фитцджеральда и была потрясена хладнокровным преступлением и тонким расчетом. Когда-то они были любовниками…

Томас несколько мгновений стоял прикрыв руками лицо.

– Теперь все ясно. Планы доктора сейчас как на ладони. Избавившись от Фриды, он довершил задуманное родителями Фитцжеральда и Анны, соединил две семьи, два древних рода и два дома. И я являюсь потомком этого проклятого союза…

– Стоп. Почему проклятого? Вы ошибаетесь, из записей Фитцджеральда я поняла, что леди Анна любила его и простила перед свадьбой.

– Перед свадьбой – да, если она, конечно, не лукавила. Но потом к ней пришло безумие. Не говоря уже о Зле, проросшем в душе, несшем семя семьи Мортон. Вы многого не знаете, Элен! Вы ничего не знаете о сборище фанатиков, распространявших слухи о вас как приспешнице дьявола. Долгое время я не мог понять, кто руководил толпой, кому было выгодно распускать нелепые сплетни. Я полагал, что во всем виновато исполненное злобой сердце леди Кэтрин, но сейчас очевидно, что ее родной брат имел непосредственное отношение к тому страшному случаю. Как был слеп сэр Фитцджеральд!..

– О каком случае идет речь?

– О! Это очень долгая и жуткая история. Большая часть из нее правда, но некоторая основывается на слухах и, безусловно, лжива. В то смутное время, как раз перед войной с Наполеоном, существовало тайное общество заговорщиков, скорее просто душевнобольных, одержимых сластолюбцев, членами которого были высокопоставленные люди, скрывавшие свои лица под масками язычников, а на самом деле поклонявшиеся сатане. Несколько раз в соседней деревне пропадали маленькие дети и молодые невинные девушки. Пропадали бесследно. Слухи о Белой Ведьме разносились со скоростью лесного пожара, и скоро вся округа сошла с ума от страха. Надеюсь, вы догадываетесь, кем была та несчастная? Чьим призраком?

– Да, было бы смешно, если бы не было так грустно, извините за каламбур. Очевидно – я здесь ни при чем. Догадываюсь также, что мой образ был лишь прикрытием.

– Безусловно! Но вы не догадываетесь, что в результате была сожжена ни в чем не повинная молодая женщина.

– Как – сожжена? На костре? В девятнадцатом веке? Это невозможно!

«Но почему невозможно? Ты сама пару дней назад была на ее месте… во сне».

– Возможно. Заговорщиков так и не нашли, списали все преступления на произвол распоясавшихся чернокнижников, окопавшихся в округе. Слухи о сектантах дошли до двора, и нужен был незамедлительный результат. Огонь, и только огонь уничтожает следы и чужие грехи. Половина жителей деревни была обвинена в преднамеренном ритуальном убийстве, а истинных зачинщиков злодеяния так и не схватили. К сожалению, истории неизвестно имя несчастной, пострадавшей в угоду философским изысканиям моего предка и его последователей…

– Что вы имеете в виду под философскими изысканиями?

– Доктор Лукас был одержим поиском источника власти над людьми, он мечтал управлять толпой, самой разрушительной силой в мире. Но искал он ее не только на стороне добра, а в последние годы жизни он пытался получить ее другими, так сказать, альтернативными способами.

– Ему удалось?

– Не думаю. Жизнь свою он закончил самым плачевным образом и стократ хуже, чем его злобная сестра. Леди Кэтрин просто-напросто от остервенения лишилась разума и до конца жизни продолжала изводить приставленных к ней сиделок.

– А он? – спросила я и содрогнулась.

– А он был сожран плесенью с головы до ног!

Я похолодела, и на короткий миг вокруг меня померк свет.

– Не удивляйтесь, Элен, доктор Лукас хотя и был убийцей, оставался гениальным и фанатичным в своем упорстве врачом. Он старался найти лекарство от всех болезней и получить таким образом власть над людьми. В его голове возникла сумасшедшая на то время идея, что именно в плесневых грибках находится панацея. И до конца жизни он не прекращал эксперименты не только на бедных обреченных больных, но и на себе самом.

Последний опыт оказался неудачным. Грибок, искусственно выведенный доктором, сожрал его живьем за несколько дней. Вот такой страшный конец. И ироничный, по сути, потому что несколько десятилетий спустя был изобретен пенициллин, спасший мир от множества бед и навеки прославивший Флеминга.

Пораженная рассказом Томаса до глубины души, я подумала:

«Неисповедимы пути твои, Господи… Значит, Ты вложил в мои слова неведомую силу, и участь злодея была заранее предрешена – я отомстила ему и за себя и за Фриду».

Мне стало не по себе, ледяная дрожь пробежала по телу. За тенистыми елями, застывшими по обеим сторонам лесной тропы, замелькали призраки прошлого. Кровавая леди Кэтрин, циничный убийца-эскулап, умалишенная Анна.

Надо срочно сменить тему.

Вдохнув в легкие больше теплого, пропитанного солнцем воздуха, я сказала:

– Томас, давайте больше не будем возвращаться к ним. Прах к праху. Пусть покоятся с миром и отмаливают свои грехи. Расскажите мне лучше о Гае. Ваш друг одиозная личность. Кто он такой? Вечный клоун или злодей, скрывающийся под маской Арлекина? Как вы познакомились?

Томас был рад смене темы, он весело и непринужденно рассмеялся:

– Бросьте, Элен, какой из него злодей! Он славный парень! Если бы не Гай, то я бы превратился в обычную архивную крысу. Он словно глоток свежего воздуха, яркий воздушный шарик в грозовом небе! Он мой единственный друг, самый лучший. Поверь, это так!

«Как интересно, ради Гая он перешел со мной на ты…»

Томас заметил мое удивление:

– Я давно хотел предложить: давай отбросим условности. Я полагаю, уже пора, как считаешь?

«Если ты будешь продолжать так улыбаться, то я готова».

– Конечно! Так где ты с ним познакомился?

Том остановился, засунул руки в карманы джинсов и, запрокинув голову, мечтательно закрыл глаза. На задумчивом лице расплылась хитрая и довольная улыбка Чеширского Кота.

– Мм, это была мегавечеринка на первом курсе университета. Я никогда не видел таких потрясающих девушек, которых привел незнакомый парень. Тогда он одним мигом совратил нас, зеленых юнцов, всех до единого. Это и был Гай, студент финансового факультета. Так мы познакомились и больше уже никогда не расставались.

Ярко-лимонное пятно мелькнуло у меня перед глазами. Опустившаяся на плечо Томаса бабочка грациозно сложила желтые узорные крылышки. Ее усики-антенны зашевелились во все стороны, изучая клетчатый плацдарм. Я не удержалась и тихо накрыла ее ладонью. Но не тут-то было: юркая красавица молниеносно выпорхнула из-под пальцев и скрылась. Моя рука так и осталась лежать на плече Томаса, накрытая его рукой. Его пристальный взгляд поймал меня в ловушку и не позволял отвести глаз. Томас шагнул ближе, его вторая рука осторожно обняла талию, я почувствовала теплое прерывистое дыхание на щеке, а полуоткрытые манящие губы закрыли весь мир. Еще одна секунда, и я бы прикоснулась к ним, еще одно мгновение – и я…

Пылающая стыдливая волна прилила к щекам, предательский ком встал в горле, мешая дышать. Пряча смущенное лицо, я неловко уткнулась в плечо спутника, пытаясь собрать разбежавшиеся во все сторону мысли.

«Что ты делаешь! Остановись! Скоро домой!»

Я неуверенно освободила пойманную в плен руку и отступила на шаг, боясь поднять на Тома глаза, наполненные желанием.

Некоторое время мы молчали, пытаясь вспомнить тему прерванного разговора.

Сделав над собой усилие, Томас продолжил как ни в чем не бывало:

– Да, Гай – искуситель… Именно так. Вечный искуситель, неисправимый ловелас, дамский угодник, неподражаемый Казанова, грешник, кумир девичьих грез. Букет, собранный из сходных определений, первородных грехов и ангельской благодетели. Да-да! Отважный канатоходец над гранью Света и Тьмы. Это все он. Кстати, впоследствии выяснился интересный факт – Гай оказался моим очень дальним родственником по материнской линии. В его древе есть ветвь семьи Мортон. Представляешь?

«Невероятно…»

Я не находила слов. Сегодня поистине день откровений! Гай Мортон…

Просека кончилась; мы вышли на круглую полянку, окруженную соснами. В центре ее возвышалась небольшая часовенка из розового песчаника со стрельчатыми мозаичными окнами. Крест, венчающий ее острый шпиль, ярко сверкал на осеннем солнце.

Должна сказать, что во время первого пребывания в Торнбери я ни разу не посещала ни часовню, ни небольшое кладбище, расположенное вокруг фамильного склепа семьи Коллинз. Хотя узкий шпиль, увенчанный крестом, я прекрасно помнила – он был виден из окна моей комнаты.

Часовня действительно находилась в тридцати минутах ходьбы от дома, в противоположной стороне от парка, среди соснового леса. Здание церквушки с висящим на двери внушительным замком было небольшим, если не сказать миниатюрным, и было рассчитано на молебен от силы трех-четырех человек… В нескольких метрах от нее притаился мавзолей – невысокое приземистое здание, поддерживаемое массивными колоннами. Вход в него стерегли скорбящие ангелы с преклоненными мечами. Томас оставил меня у входа в усыпальницу, подошел к часовне и достал из тайника ключ, после чего с трудом открыл скрипучую тяжелую дверь склепа. Резко пахнуло сыростью и тленом; отступив на шаг, я невольно пожалела о решении помянуть умерших. С ужасом взглянула в темноту, в которую по собственной воле захотела вступить. Томас рассмеялся и взял меня под руку.

– Елена, я тебя не узнаю! Не надо бояться мертвых, живые намного опаснее, идем!

Уцепившись за руку спутника, я вошла в прохладный сумрак и на некоторое мгновение потеряла возможность видеть. Не отпуская меня, Томас нашел выключатель, зажег тусклый желтоватый свет. Я огляделась. Мы находились в небольшом овальном помещении, уставленном мраморными статуями Богоматери в компании плачущих ангелов, вазонами с искусственными цветами, украшенном лавровыми венками, успевшими превратиться в прах. Сильный запах плесени, сырой земли и церковного масла щекотал нос. Мы попали в другой мир, безмолвный, холодный, как преддверие самой преисподней. Здесь давно не было посетителей. Вниз, в холодную темноту, уходили каменные ступеньки. Я в нерешительности остановилась. Томас подтолкнул меня:

– Смелее! Ты же сама этого хотела.

Происходящее явно доставляло ему удовольствие.

Держась за руку своего храброго спутника, я зажмурила глаза и сделала первый нерешительный шаг вниз. Ступеньки еле виднелись в тусклом свете ламп, закрепленных над самым потолком узкого коридора, поэтому приходилось быть очень осторожной. Томас поддерживал меня и подбадривал по-своему:

– Знаешь, я был здесь последний раз лишь после похорон дедушки, шесть лет назад. Ничего не должно измениться, покойные отличаются постоянством, местожительства не меняют, так что я быстро найду захоронение сэра Фитцджеральда…

«Интересно, он шутит потому, что сам боится?»

Лестница закончилась.

Теперь мы стояли в просторном прямоугольном помещении глубоко под землей. Я ощущала поистине могильный холод и пожалела, что так легко одета. По периметру зала возвышались многочисленные каменные гробницы, украшенные мраморными венкам и статуями коленопреклоненных ангелов. На каждой из них были выгравированы имена упокоенных, совершенно мне неизвестные. Я искала глазами Его имя, но не видела. Томас потянул меня в сторону:

– По-моему, он здесь. Да, угадал!

В дальнем углу, у небольшой статуи скорбящей Богородицы, возвышалась гробница с эпитафией «Моя любовь навеки с тобой», Его именем и датами рождения и ухода: «1775–1845». Мне стало не по себе. Сейчас только мраморная плита отделяет меня от тела возлюбленного, от того, что от него осталось за двести лет. Дрожащими руками я дотронулась до холодного камня. Пришло время прощаться.

Не знаю, сколько времени я простояла прислонившись к могильной плите, гладя ее и вспоминая самые приятные мгновения короткой истории любви. Тело сковал холод. Подступила приятная слабость, непреодолимое желание хоть на мгновение прилечь на дорогое сердцу надгробие, закрыть глаза, уснуть.

Я зашаталась, но сильные руки Томаса успели подхватить меня.

Он решительно оттащил меня от плиты.

– Здесь нельзя долго находиться, от нехватки кислорода мы потеряем сознание.

Я словно очнулась от кошмара и с ужасом поняла, что еще немного – и упала бы без чувств. Стараясь более не смотреть по сторонам, прижалась к теплому живому телу. Мы быстро поднялись к солнечному свету, к жизни.

Оказавшись в безопасности, я присела на согретую солнцем скамейку у входа в склеп и постаралась отдышаться. Томас внимательно следил за моим состоянием.

Да, он прав, очень тяжелое место! Скопище грехов! Надо уходить отсюда как можно скорее! Тем более что моего любимого здесь больше нет.

Глава 23

Бегство

Воспоминания о вчерашнем дне, проведенном с Томом, согрели мне душу, стоило открыть глаза. Я помнила каждое мгновение минувшего дня, каждое слово, сказанное им, каждый его жест. Его теплые объятия, неудавшийся поцелуй, нежный взгляд, когда он желал мне спокойной ночи. Неужели? Все складывалось прекрасно. Мы не потеряемся. Томас хочет остаться в моей жизни, я ему небезразлична, и, возможно… нет… не буду даже думать об этом.

Я выглянула в окно и улыбнулась. Погода великолепная, небо ясное, солнце вновь сияет над парком. Почему бы не совершить короткую вылазку на велосипеде?

Я бодро поднялась с кровати и, заранее переодевшись в легкую удобную одежду для прогулки, спустилась в гостиную с трепетной надеждой, что встречу его за завтраком.

Гостиная пустовала. Немного странно, потому что именно в это время Томас и его гости подтягивались, чтобы перекусить. Мне хотелось спросить у прислуги, поел ли хозяин, но я постеснялась.

Ничего страшного, увижу его после велосипедной прогулки, ближе к обеду.

Я поднялась к себе в комнату. И почти сразу услышала тихий, но требовательный стук в дверь. Не дождавшись разрешения, в мою спальню проскользнула Мари-Энн. Видимо, дело, по которому я стала ей нужна, не требовало соблюдения необходимых приличий.

– Элен, доброе утро, извините, что так нагло вторгаюсь, но дело не терпит отлагательств… Нам надо серьезно поговорить. Вам не кажется?

Я в полном замешательстве смотрела на нее.

– Конечно, Мари-Энн, я отложу прогулку и выслушаю вас. О чем нам надо поговорить? Присядьте.

Я указала ей на кресло у камина напротив моего.

Мари-Энн послушно села, но сразу же вскочила и начала бегать по комнате, заламывая руки. Мое удивление росло с каждой минутой.

Поведение девушки казалось наигранным.

– Не знаю, как правильно начать, чтобы не обидеть вас.(Уже неплохое начало.) Я очень рассчитываю на понимание.

– Мари, я прошу вас успокоиться и сесть. Сложно сосредоточиться, когда вы бегаете по комнате.

Девушка опять присела на самый край кресла и неожиданно замолчала. Ее тонкие птичьи пальчики дрожали, руки не находили места.

Я терпеливо ждала, стараясь понять, зачем она ломает комедию.

Но то, что я услышала потом, никак не вписывалось в предположения.

– Скажу коротко и ясно. Прекратите разрушать нашу семью, – выпалила Мари-Энн, быстро и требовательно взглянув на меня.

Я ничего не поняла.

– Чью семью?

– Нашу семью с Томом. Прекратите разрушать нашу семью, – повторила она с еще большей убедительностью.

Я не сводила с нее удивленных глаз.

– Элен, послушайте! У нас есть ребенок. Девочка, ей всего полгода, вот, посмотрите, какой ангел, ее зовут Лизи, – и Мари-Энн достала из кармана платья фотографии.

Со снимков на меня смотрела улыбающаяся голубоглазая малышка в кружевном чепчике. Улыбка напоминала улыбку Тома, но лицом девочка походила на Мари-Энн.

«Черт! Черт! Черт!»

Горький колючий комок застрял в горле.

Девушка невозмутимо продолжала:

– Томас мне все рассказал. Я знаю, что у вас есть дочь. И вы знаете, как ребенку тяжело без отца. В прошлом году…

Мои мысли унеслись прочь.

«Да, я знаю, как тяжело малышке без отца. Разрушить семью – то же самое, что убить любовь, одного или несколько человек – не имеет значения. Кара за это последует неминуемо. Убить любовь означает уничтожить чей-то мир, чью-то вселенную. Больше я на такое не пойду. Никогда. Я поклялась. Я расквиталась за прошлый грех, искупила его. Четырьмя годами «строгого режима и ежедневной профилактики». Чужой образ из затмевающего солнце превратился в песчинку. «Не сотвори себе кумира» – заповедь, которую я нарушила и заплатила за это…»

– Если бы вы только знали, как нам хорошо было позапрошлым летом в Лигурии, мы снимали уединенную виллу. Любили друг друга, и каждый вечер… Мисс, вы меня не слушаете?

Я улыбнулась через силу и повторила:

– Нет, я слышу, как вы любили друг друга. И каждый раз, когда садилось солнце…

– Да, мисс, извините за интимные подробности, но вы должны знать, как хорошо нам было вместе. Самое счастливое время для меня и Томми… Мы занимались любовью все ночи напролет… Лизи – плод нашей страстной любви.

В голове пульсировала кровь. Превозмогая подступающую тошноту, я подняла голову к потолку и постаралась глубоко и равномерно дышать. Постепенно дурнота миновала, я вернулась к непрекращающемуся щебетанию словоохотливой Мари-Энн. Меня до смерти утомили детали их отношений.

– Ну, хорошо, спасибо за подробный рассказ, а чем я разрушаю вашу семью? Если уж быть до конца честной, то Томас ни разу мне не говорил, что женат…

– Я знаю, он такой застенчивый, неуверенный в себе. Точнее сказать, мы не совсем женаты, но собирались узаконить наши отношения, пока Томас не осуществил поездку в Россию. Если бы вы только знали, как он любит нашу Лизи. А малышка очень скучает по папе и звонит ему каждый день… Вот вчера, например…

Итак, у Мари-Энн есть ребенок от Томаса. Допустим, я ничего не знала об этом, не спрашивала, поэтому он и не говорил.

Я продолжала с недоумением смотреть на девушку, которая выворачивала передо мной душу наизнанку. Странно, зла на нее у меня не было, ее отчаяние в борьбе за любимого человека понятно и оправданно. Единственное, что я не могла взять в толк, – зачем она пришла с этой проблемой ко мне.

– Я уверена, если бы не наша глупая ссора, то Томас бы не ушел от нас с Лизи. Поймите меня, мисс Элен, вы же опытнее меня, намного старше…

«Оп-ля! Маска упала! Это твой козырь?»

Удивительно, но мне стало легче. Ее невольная или, скорее, запланированная оговорка вернула меня в реальность, лишила навязанной вины и роли коварной разлучницы.

– Позвольте, Мари, ненадолго прерву вас. Допускаю, что я опытнее в вопросах выживания, но никак не в амурных. Здесь вы мне фору не дали. Кстати, я не намного старше, но это не важно.

Странная вещь – женский возраст. То от него бегут, как от чумы, то им манипулируют. Для достижения цели все козыри хороши.

Моя визави некоторое время молчала, обдумывая услышанное, но потом, как ни в чем не бывало, продолжила подобно заведенной пластинке:

– Вы любили кого-нибудь?

Я беспристрастно смотрела в ее широко распахнутые вопрошающие глаза.

– Томас увлечен вами, судьба нашей семьи в ваших руках! – Мари-Энн закричала от отчаянья.

Несмотря на мой скептицизм, эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Стало понятно неадекватное поведение Мари-Энн в последние дни. Бедняга сходила с ума от ревности и открыла сейчас все карты, в надежде спасти свою семью. Она использовала последний шанс.

Каким бы предвзятым ни было отношение к сопернице, я мгновенно сделала выбор.

То, что я покину Томаса и более не буду поддерживать с ним отношений, стало с этой минуты очевидным. Было удивительно другое: не зная меня, Мари нашла самое уязвимое место, мою ахиллесову пяту – я не могу ничего разрушать.

Она ждала ответа, но я молчала.

Уехать прямо сейчас или подождать Томаса? Решение не приходило.

– Так что вы хотите от меня, Мари-Энн?

Ее ответ я восприняла как указание, данное свыше.

– Вы не могли бы покинуть Торнбери прямо сейчас? Немедленно.

«Немедленно».

Я улыбнулась своим мыслям, чем сильно разозлила Мари-Энн. Просто вспомнила, как в этой самой комнате сравнительно недавно были произнесены те же слова, хотя предыдущая ситуация мало напоминала сегодняшнюю.

Девушка неправильно поняла улыбку, нахмурила лобик и с нескрываемой злостью взглянула на меня. Но я поспешила ее успокоить:

– Я выполню вашу просьбу, но сначала поговорю с Томасом.

Обиженная гримаса исказила лицо собеседницы:

– Вы мне не верите! Думаете, он опровергнет очевидное? Жаль, что мы друг друга не поняли!

Молодая женщина встала и, резко развернувшись на каблуках, покинула комнату.

«Не особенно вежливый финал, Мари, впрочем, как и начало. Но мне все равно. Мне уже абсолютно все равно».

Нужное решение подсказано. Надо уезжать. Ничего страшного не случится – перееду в Лондон, сниму на пару последних ночей отель, а если получится – просто поменяю дату вылета. Пара пустяков. А вот другое – совсем не пустяк: я как была здесь чужаком, так и остаюсь, неважно, сколько времени проходит. Судьба опять сыграла со мной в поддавки, и я сглотнула наживку. Как не было предназначено жить здесь с любимым, так и не суждено с его подобием. Но, несмотря на всю иронию, будет невежливо покинуть Торнбери не попрощавшись и не предупредив Томаса. А самое главное – не поблагодарив его за оказанное гостеприимство.

Я отправилась искать Тома.

Безуспешно стучала в его комнату – никто не открыл. Дверь кабинета заперта, и на стук никто не ответил. Томаса не было ни в гостиной, ни в библиотеке, ни в галерее, ни в зимнем саду. Я направилась на кухню, чтобы найти слуг и расспросить о хозяине, но по дороге столкнулась с входящим в дом Гаем.

– Слава Богу, хоть кого-то я нашла. Ты случайно не видел Тома?

Брови Гая удивленно взлетели над зеркалами очков:

– А разве он тебе ничего не сказал? Как это похоже на него… Но все равно странно. Он же знал, что ты улетаешь. Детка, утром он поехал в Лондон. Отец вечером позвонил и потребовал присутствия на сделке у нотариуса. Томас обещал по возможности вернуться завтра к вечеру. Так что теперь мой черед развлекать гостью! Что-то случилось? Ты взволнована.

– Завтра к вечеру? – машинально повторила я, и сердце заныло.

«Он обещал вернуться, и то, „по возможности“, только завтра вечером, зная, как мало времени мне осталось. Уже в ночь на воскресенье мне надо покинуть поместье, чтобы успеть в аэропорт на ранний вылет… И он даже не нашел возможности предупредить о своем отъезде? Мари-Энн горько ошибается, я совершенно безразлична ему. Что я вообще здесь делаю?»

Решение созрело молниеносно.

«Я уеду прямо сейчас, к черту все вежливые формальности. Напишу записку с выражением огромной благодарности и объяснением преждевременного отъезда – все просто».

Стараясь сохранять спокойствие, я взглянула на вечно улыбающегося мистера Лэндола.

– Так складываются обстоятельства, что я не могу дожидаться возвращения Томаса. Мне необходимо уехать… – увы, наигранной твердости хватило ненадолго, и я замолчала, подыскивая дальнейшие оправдания.

В зеркальных стеклах отразилось мое взволнованное лицо.

– Ты хочешь сбежать? Почему?

Терять было нечего.

– Гай, это правда, что у твоей кузины ребенок от Тома? Лицо Гая помрачнело.

– Откуда ты знаешь? Это она сказала тебе? Глупая овца, не могла подождать еще пару дней. Это не твои проблемы.

– Я не вижу никаких проблем, просто ответь на вопрос.

– Да, но это ничего не значит. Я всегда говорил, что она не удержит его ребенком! Шантажировать мужчину собственной дочерью – глупо!

«Безусловно, глупо. Собственная дочь никогда ничего не решала, ее можно забыть, выкинуть из жизни, взвалив на нее неведомые чужие грехи».

– У меня большая просьба. Я напишу Тому письмо, ты передай его со словами огромной благодарности за оказанное гостеприимство. И, пожалуйста, помоги мне вызвать такси до Лондона.

– Элен, ты с ума сошла. Томас меня точно убьет, если узнает, что я отпустил тебя. Подожди, сейчас я ему наберу, – Гай полез за мобильным.

Ну конечно, это проще всего, сейчас я все скажу, извинюсь за непредвиденный отъезд, проблема будет решена сама собой. Почему идея позвонить не пришла мне в голову?

Гай набрал номер на телефоне, но Томас не ответил. Он был вне зоны доступа.

– Возможно, в этот момент он находится у нотариуса и отключил трубку? – предположила я.

Гай неуверенно согласился со мной, но обещал его обязательно вызвонить. А пока…

– Иди собирайся, я сам довезу тебя до города, и не спорь, могу же я что-то сделать? Томас ни за что не позволил бы дорогой гостье уехать на такси.

«Действительно, он джентльмен…»

Я быстро поднялась в комнату и побросала в чемодан вещи, что захватила с собой для поездки. Странная ситуация: прошлый раз я бежала отсюда, потому что мне грозила смерть, теперь все наоборот – я угрожаю маленькому ребенку. Ожидать возвращения Тома два дня, чтобы увидеть лишь перед прощанием – где логика? Пора покидать сцену, моя роль который раз сыграна, аплодисменты прозвучали. Этот дом не был моей судьбой и уже второй раз изгонял меня, пора смириться с неизбежным и перестать ломиться в закрытую дверь!

Закрыв чемодан, я успела написать несколько строк Томасу, где поблагодарила за гостеприимство и за исполнение мечты. Несколько мгновений сомневалась над словами «буду рада твоему звонку или письму»… – и не написала их. Зачем?

С домом я решила не прощаться. Чем быстрее я его покину, тем лучше. Второй раз уже не страшно…

Взяв вещи, постучала в комнату Гая, он моментально открыл дверь, как будто не отходил от нее ни на шаг и ждал моего появления. Протянула записку для Томаса, Гай вновь попытался отговорить меня, но, поняв, что я непреклонна в своем решении, с тяжелым вздохом смирился:

– Хорошо, во всяком случае, я сделал все от меня зависящее…

С этими словами он взял с полочки ключи от машины, подхватил мой чемодан и жестом пригласил последовать за ним.

В холле первого этажа не было ни одной живой души, ни одного свидетеля моего очередного бегства. Я восприняла это как добрый знак – все идет правильно, без помех. Как и тогда.

Мы свернули за дом; около гаража стоял ядовито-лимонный «порш кабри».

«Заблаговременно выкатил, словно не рассчитывал, что переубедит меня остаться. Побег из сказки обещает быть эффектным, с ветерком».

Стараясь не смотреть по сторонам, я села на переднее сидение рядом с Гаем.

Пока он выруливал, я зажмурила глаза и опустила низко голову, боясь взглянуть на фасад. Невыносимо тяжело было снова прощаться с Домом.

Пока машина ни отъехала подальше и не свернула на аллею, я не меняла положения и не осмеливалась смотреть по сторонам. И только когда почувствовала себя на безопасном расстоянии, исподтишка взглянула на Гая.

Он вел машину, странно улыбаясь. Симпатичное лицо казалось вырубленным из камня, приподнялись лишь уголки рта, словно на маске Джокера. Он повернулся ко мне и, продолжая криво ухмыляться, спросил:

– Очередное бегство из прошлого? Пора уже привыкнуть, потеряшка.

Я онемела от удивления.

Что означали его слова? Его ехидная насмешливая улыбка? Лишь то, что он был посвящен в мою историю. Томас рассказал, или Гай сам тайком до всего докопался?

КОНЕЧНО!

Я задрожала, будто осиновый лист на ветру, потому что осознание правды навалилось на меня внезапно и неизбежно. Рядом со мной сидел Шутник.

Балагур, раздолбай, Казанова, рубаха-парень, весельчак, а на самом деле злой клоун, скрывающий лицо и намерения под зеркальными стеклами.

Не знаю, прочел ли он мои мысли. Надеюсь, нет. Я достала солнечные очки и спрятала под ними испуганные глаза, предательски налившиеся слезами.

Пока мы ехали по лесу, а потом среди залитых щедрым солнцем бескрайних полей, я молчала и твердила как заклинание:

«Не бойся. Он ничего тебе не сделает…»

Гай, не обращая внимания на мое молчание, без умолку о чем-то болтал, не желая выходить из роли шута. Неплохо. Значит, он не догадался. Мало того, он несколько раз пытался набрать номер Томаса или просто делал вид, что набирает. Томас оставался вне доступа, а Гай так искренне сокрушался, что я не выдержала и рассмеялась.

«Хитрец, хорошо играешь роль обеспокоенного друга. Ты хотя бы записку ему передашь? Вряд ли… Ты расскажешь Томасу совсем другую историю, удобную тебе и Мари-Энн. Какая теперь разница, все в прошлом, сейчас главное – уехать и забыть все как страшный сон».

– Елена, – услышала я его внезапно изменившийся колючий голос и вздрогнула от неожиданности, – позволь все-таки спросить: каким образом кольцо оказалось у тебя?

И мир перевернулся вверх тормашками…

«КОЛЬЦО?»

Яркая вспышка правды ослепила.

Все замысловатые ходы сошлись в один, все карты пасьянса сложились, все второстепенные обстоятельства привели к настоящему моменту, к его главному вопросу – о кольце. Такое ощущение приходит порой во сне, когда нет ничего тайного вокруг, когда мысли людей читаешь словно открытую книгу и ясны все причинно-следственные связи. КОЛЬЦО! Я забыла о нем. А зря.

Подобно раскаленному металлу, оно обожгло палец.

– Гай, не понимаю, о чем ты?

«Глупая затея – тянуть время», – родилась в голове чужая мысль.

– Послушай, у нас совсем немного времени, чтобы поговорить об этом. Просто ответь – кто подарил тебе его? Это была кормилица? – произнес Гай вслух.

Я ошеломленно молчала, не веря своим ушам.

– Неужели ты думаешь, что я не знаю, КТО ТЫ? Вряд ли я похож на наивного юнца, как Томас. Буду откровенен – я читал записи. Сэр Уильям немного сопротивлялся моему желанию, но в конце концов уступил.

«„Немного сопротивлялся“, – я задрожала. – Только не это». Гай, прочтя мои мысли, весело рассмеялся:

– Елена, ты только что подумала, что я был причиной его удара? Нет, конечно! Мы были приятелями со стариком Уильямом. Просто Томас не должен был знать о дневнике, и я попросил мистера Коллинза как джентльмен джентльмена – не говорить моему другу о такой мелочи. Ты насмешила меня! Кроме того, я не только прочел записи Фитцджеральда, но и нашел в родовом поместье дневники достопочтенного предка, сэра Лукаса Фишерли. А почему ты так побледнела? Неужели для тебя это новость? Разве Том не сказал, что у нас общие корни по женской линии?

В отличие от сдержанного сэра Фитцджеральда, поклявшегося самому себе и всем вокруг не распространять слухи о пришелице из будущего, мой предок не только во всех подробностях изложил в мемуарах детали произошедшего и каждое сказанное тобою слово, но и был боек на язык. Преследуя определенную цель, он стал источником распространения страшных сказок о ведьме. Поверь, я катался по полу от смеха, когда читал о современных достижениях науки и медицины в его примитивном изложении!

Но вернемся к кольцу, которое подарил Фриде Альварес мой глупый пращур. Он сгорал от страсти к гордой испанке. О силе кольца Лукас не догадывался долгое время, пока не наткнулся на записи своего деда, епископа-францисканца, в миру чернокнижника, исследователя тайных знаний. И не было дня страшнее в жизни сэра Лукаса. Он узнал, что собственными руками лишил себя бесценного сокровища, доставшегося святому отцу от сожженной на костре шварцвальдской ведьмы. А именно – Кольца Благого Намерения. Значительного артефакта, не только охранявшего семью от разорения, но и обладавшего неизвестной силой, меняющей реальность в угоду своему владельцу. Ты даже не догадываешься, что сейчас надето на твой безымянный палец!

В полном недоумении я слушала Гая. Он продолжал:

– Полагаю, Фрида также не догадывалась о настоящем предназначении кольца, решив, что Лукас хочет вернуть его и использовать в сатанинских ритуалах, поэтому передала его тебе с целью удалить как можно дальше от хозяина. Да, Елена, его хозяином был Лукас, а теперь ваш покорный слуга, как последний представитель рода. И мне непонятно, что кольцо делает на твоей руке, – голос Гая задрожал от негодования.

Я постаралась ответить как можно спокойнее, стараясь просчитать заранее надвигающуюся опасность:

– Фрида передала его в дар, не более того. Ты прав, она не догадывалась о его свойствах, лишь подспудно считала кольцо опасным в руках Лукаса.

– Прекрасно, но не могла бы ты проявить любезность и подарить это кольцо сейчас мне, как последнему его законному владельцу?

В этот момент голову сжал обруч невыносимой, пульсирующей в висках боли, в сознание вновь постучалась чужая мысль:

«Подари мне Кольцо!»

Не обращая внимания на усиливающийся болевой спазм, я старалась тянуть время.

– Гай, ты можешь в любой момент остановить машину и принудить меня отдать кольцо. Почему ты этого не делаешь?

– Я недооценивал тебя, ханни-детка. Ты неглупа. Хорошо, я открою тебе некоторые тайны, но только некоторые, знание которых неопасно для непосвященных. Хм, что ты опять так напряглась? Расслабься – я ничего тебе не сделаю, хотя мне чертовски хочется зажать в кулак твое горло и выдавить из него последний выдох, – в этот момент отблеск солнца от зеркальных очков Гая ослепил меня, и от ужасного вида горящих глаз я сжалась в точку.

– Шучу, малыш! Смотри не обделайся со страху – я машину потом не отмою.

Правая рука Гая легла мне на колено и слегка сжала.

– Я мечтаю сейчас совсем о другом, шерри; думаю, мой робкий друг не осмелился залезть тебе под юбку. Так давай не будем терять времени, остановимся и… Поверь, ни одна моя женщина не была разочарована… Ну вот, теперь ты улыбаешься – секс лучше банальной смерти, но скажу тебе, нет прекраснее наслаждения, когда женщина на последнем судорожном жадном вздохе наслаждается оргазмом!

Боль в висках стала невыносимой.

«Подари мне Кольцо!»

– Гай, прекрати пугать. О каких тайнах идет речь?

Англичанин отодвинулся от меня и взглянул с недоумением.

– Бла-бла-бла. Тайны. Все просто, малыш. Кольцо сохраняет свою силу, если передано в дар. Весь наш мир держится на примитивных истинах, на равновесии, на балансе энергий! Стоит мне насильственным путем отобрать кольцо у тебя, как оно поменяет плюс на минус, проникнется твоей негативной энергией страха и втройне передаст ее мне. Хотя и из этого затруднения можно найти выход, но что-то мне лень фантазировать. Так что пойдем наикратчайшим путем: Елена, прошу тебя еще раз – подари мне это кольцо. И мы расстанемся добрыми друзьями.

Я незаметно опустила глаза, разглядывая неприметный кусок желтого металла на пальце.

Голова горела в огне, казалось, еще немного – и ее разорвет на части. Что со мной происходит? Почему я слышу его мысли?

Кажется, он специально везет меня окружным путем, поэтому мы никак не попадем в город. Пока кольцо у меня на руке, Гай не страшен.

В этом я была почему-то уверена.

– Спасибо тебе за откровенный разговор, Гай, за очень интересную историю, безусловно, занимательную и познавательную, спасибо, что везешь в город и помогаешь лучшему другу. А теперь слушай внимательно, говорю медленно: Я НЕ ПОДАРЮ ТЕБЕ ЭТО КОЛЬЦО. Можешь меня придушить, закопать в землю, делай что тебе вздумается! Ты на всю голову больной! Я не боюсь тебя! Останови машину, я выйду!

Гай послушно остановил машину, но блокировку с дверей не убрал.

Мы несколько минут молчали. Я не смотрела на него, но краем глаза видела, что Гай сидит неподвижно, уставившись в лобовое стекло.

Наконец я услышала его глухой голос:

– Я все понял, Елена. Извините. Прошу вас не выходить из машины, я обещал довезти – значит, довезу. Считайте, что этого разговора между нами не было.

Я размышляла недолго. Выхода, к сожалению, не было. Мы остановились в пустынном промышленном районе, откуда слишком мало шансов выбраться.

– Хорошо.

Он резко поменял линию поведения, как будто выстроил стену между нами и смирился со своим поражением.

Больше Гай не проронил ни слова, и только на подъезде к окраине Лондона нарочито заботливо поинтересовался, где я намерена снять номер и не может ли он посоветовать мне хороший отель. Но я вежливо отклонила его предложение, мотивируя отказ стесненными средствами:

– Полагаю, что хороший отель для меня означает слишком дорогой, а сбережений на карте у меня не много. Я не позволю вам платить, это даже не обсуждается!

Пока я препиралась с ним, мы незаметно въехали в черту города и уже находились на набережной Виктории. Болевой спазм в висках стих, я старалась внимательнее смотреть по сторонам, вспоминая город. Заметив слева название Temple – знакомый район, где наверняка найдется недорогой отель, – я попросила Гая высадить меня. Он послушно свернул на первую стоянку, припарковался и вышел из машины, чтобы помочь. Это была его последняя любезность, как я полагала. Но нет – достав из багажника чемодан, он твердо вознамерился сопровождать меня дальше.

Не боясь показаться невежливой, я отвергла этот жест:

– Дальше я пойду одна. Ничего не случится, я не первый раз в Лондоне, не заблужусь. Спасибо за все. За то, что подвезли, несмотря на мой отказ. Не забудьте передать Томасу записку.

Гай удивленно поднял брови:

– Ну что вы, Элен. Как я могу не исполнить последнюю просьбу? Обижаете…

Я могла бы долго рассуждать над причинами, заставившими Гая изменить стиль общения и стать предельно вежливым.

Но тут случилось невероятное: он поднес руки к лицу и, улыбаясь уголками губ, снял очки.

Застыв в ужасе, я не могла отвести глаз от редкой аномалии – растекшейся роговицы и абсолютно черных радужек без единого белого ободка. Обжигая взглядом, Гай наклонился.

«Ты смотришь мне прямо в глаза. Не отрываясь! Снимаешь кольцо с пальца и кладешь мне в руку. Молодец. Я сейчас отвернусь, а ты забудешь, что сделала. Забудешь весь сегодняшний разговор. Все!»

Гай как ни в чем не бывало водрузил на нос зеркальную защиту и, широко и добродушно улыбнувшись, хлопнул меня по плечу:

– Ну вот и славно, мисс Элен Соколоф! Аривидер чи! – И быстро зашагал к своему «порше», ни разу не оглянувшись.

Я стояла как вкопанная и следила как он выруливает с парковки и постепенно исчезает в транспортном потоке, тянущемся вдоль набережной Темзы, а перед глазами, как ожог от солнца, горели две черные бездны.

Гай был абсолютно уверен, что больше никогда не увидит меня, поэтому он позволил стать свидетелем дьявольской метаморфозы.

Их план, задуманный и разыгранный сегодня вместе с Мари-Энн, удался на сто процентов. Они изгнали меня из Торнбери, как и двести лет назад… Бесспорный факт… Мне только что явился герой главного кошмара…

Я встряхнулась и с опаской огляделась вокруг. Этого не может быть, не может быть, мне все привиделось, померещилось! Сон наяву… Странное ощущение, будто кто-то влез в голову и начал ластиком стирать воспоминания. Кажется, вот-вот я вспомню, что случилось недавно, но мысли ускользали подобно тающей под лучами солнца туманной дымке. Я прекрасно помнила, что происходило этим утром в Торнбери между мной и Мари-Энн. По какой причине я решила оставить поместье, как садилась в машину к Гаю, помнила, как мне пришло неожиданное откровение, что он и есть Шутник… Наконец, помнила его прощальные слова, но то, что случилось по дороге, – исчезло из памяти. Осталось гадливое ощущение пустоты, дыры в голове, невозможности самостоятельно восстановить события последних часов.

Лишь подсознание изо всех сил сигналило: Гай Лэндол смертельно опасен и надо держаться от него как можно дальше.

Гай и его сестра добились своего: теперь я не опасна для них, и мне нечего бояться их козней, завтра я покину Англию и никогда не вернусь в великосветский виварий.

У ближайшего моста я свернула направо, поднялась на параллельную набережной улицу. Симпатичный отель «One Aldvych», острым фасадом выходящий на нее, предлагал неплохую цену на уик-энд.

Девушка на рецепции моментально оформила мое проживание. Чтобы не терять время, я попросила ее об услуге – поменять мне авиабилет. Но вскоре выяснилось досадное обстоятельство: весь завтрашний рейс – от эконом– до бизнес-класса, – выкуплен, ни одной предварительной брони, которая могла бы сняться в течение дня; доступ к продажам окончательно закрылся. Делать нечего, пришлось продлить пребывание в Лондоне еще на день и в воскресенье, как и планировалось с самого начала.

Гостиничная комната оказалась небольшой, светлой и достаточно уютной; она находилась на верхнем этаже здания. Выглянув из окна, можно было разглядеть знаменитую Нельсоновскую колонну на Трафальгарской площади. Наглухо задернув портеры, я опустилась в кресло.

«Думай! Думай!»

Лондон не отпускает меня, придется еще один день прожить здесь. Гай и его сестра вряд ли будут досаждать, никакой опасности я уже не представляю. Никто не помешает Мари-Энн добиться расположения «богатого парня». Гай не знал, где я остановилась на ночь, вряд ли он следил за мной.

Что мы имеем? У Мари-Энн ребенок от Томаса. Но почему я не допускаю мысли, что это может быть частью выдуманной истории?

Я попыталась вспомнить лицо малышки на фотографии. Нет, девочка похожа на младшего Коллинза: та же улыбка во весь рот, довольная и счастливая. Теоретически ребенок может быть от него. Теоретически Томас и Мари-Энн собирались пожениться, но ссора, о которой я ничего так и не узнала, нарушила планы.

Остается лишь один неоспоримый факт – неоправданные усилия для моей нейтрализации. Возможно, я представляю для них угрозу, о которой даже не догадываюсь. Какую? Зачем разыгрывать сцену из фильма ужасов с отрезанной куриной головой и зловещей запиской? А потом уже поистине комедийное лицедейство, вызвавшее у меня лишь смех и умиление – встреча Мари с моим собственным духом. Зачем столько усилий и глупых инсценировок?

Может быть, брат и сестра помешались на дешевых фарсах и им доставляют удовольствие розыгрыши в стиле Хеллоуина? Они фанаты Дня Всех Святых? Или маньяки, свихнувшиеся от безделья?

Можно до бесконечности перебирать бесполезные версии, труднее всего понять логику умалишенных.

Но мои мысли снова вернули меня назад.

Может быть, Мари-Энн с Гаем придумали историю с ведьмой, чтобы усилить эффект и побудить меня к бегству, но не рассчитали, что бутафорские готические сцены наоборот разжигают мое любопытство?

И тогда нарисовалась история несчастной любви и брошенного ребенка.

Пока я размышляла, за окном начало смеркаться. Лондон засверкал бесчисленными огнями и приглашал на вечернюю прогулку. В попытке немного отвлечься от грустных мыслей я покинула отель и растворилась в шумящем людском водовороте.

В ту ночь меня навестила Фрида. Ее образ в сновидении соткался в обстановке, абсолютно не соответствующей реальной жизни. Кормилица появилась в Москве. Я снова спешила на «Третьяковскую», чтобы отыскать свой портрет. Все повторялось как в жизни. Старушка, за руку которой я держалась, чтобы не свалиться в обморок, заговорила бархатным голосом Фриды:

– Вам надо вернуться, мисс. Забрать подарок, иначе история никогда не закончится.

Я с удивлением смотрела на сухонькую старую москвичку, черты лица которой плавно перетекали в образ Фриды, одетой в строгий серый костюм из мягкого английского твида. Я обрадовалась любимой подруге и протянула к ней руки, чтобы обнять, но пожилая дама решительно отстранилась и, сохраняя строгий неприступный вид продолжила:

– Больше уважения. Я занимаю очень важный пост… – Фрида была невозмутима и холодна. – Да-да, очень важный пост. Работаю секретарем у Всевышнего, так что все телефонные звонки принимаю именно я. Это вам, надеюсь, понятно? Все звонки до единого!

Хотя я понимала всю абсурдность сна и только что услышанной фразы, объяснений не требовалось.

– Вы недавно Ему звонили. Но случился сбой на линии, я не передала одну глупую клятву, а потом вовсе о ней забыла. Вы не будете в обиде? – в этот момент Фрида захихикала как расшалившаяся девчонка.

Я молчала и не сводила с нее изумленных глаз. Продолжая смеяться, миссис Альварес достала из кармана пиджака колокольчик и начала звонить все громче, приговаривая:

– Надо вернуться за моим подарком, мисс, и быть осторожной. Очень осторожной. Осторожной и внимательной.

Я попыталась перекричать оглушительный звон:

– В чем осторожной?

Но женщина загадочно молчала и продолжала исступленно звонить, и постепенно колокольчик превратился в сигнал будильника на мобильном, который уже долгое время порывался вызволить меня из сна. Наконец ему это удалось…

Некоторое время я лежала разглядывая потолок и размышляла.

Итак, моя подруга пыталась сказать, что давнишнее нападение врагов с антрацитами вместо глаз во сне было нейтрализовано. Фрида присутствовала в роли голоса на другом конце телефонной трубки в том кошмаре. Она снова помогла мне, явившись в абсурдном образе секретарши. Глупое обещание не ушло по назначению, навязанная во сне программа не была запущена. Я свободна от ложной клятвы. Но что означали ее предупреждения об опасности? Что мне еще может грозить, если завтра рано утром вылет домой? И почему я должна вернуться? Может, теперь опасность грозит Томасу?

Одно я знала точно: в Торнбери вход заказан, каждый раз мое появление там приносит страдание обитателям. Даже смерть Фриды произошла по моей вине. Ее судьбу заранее предрешило чудовище, стоило лишь согласиться и взять пакетик с ядом. Она спасла меня ценой собственной жизни, но не смогла уберечь любимого сына от брака с Анной, разыгранного как по нотам. Коварный план доктора и леди Мортон осуществился, долгожданная свадьба состоялась. Но сделал ли этот брак леди Анну счастливой? Нет.

Но он был явно предопределен свыше, потому что если бы история изменилась, потекла по другому руслу, то я бы никогда не познакомилась с Томасом Коллинзом.

Если бы я тогда пошла другим путем – осталась в Торнбери и вышла замуж за Фитцджеральда, – кто знает, возможно, именно меня обезумевшие невежды сожгли бы на костре под видом пресловутой Белой Ведьмы; в любом случае всесильная История избавилась бы от балласта и восстановила равновесие.

Я встала с кровати, медленно подошла к окну и взглянула на покрытый дымкой утренний город. Сквозь низко опустившийся густой туман, как сказочные грибы-великаны, торчали красные телефонные будки; двухэтажные автобусы резали влагу и плыли по привычному маршруту. Начался обычный лондонский день.

Мои мысли метнулись обратно. В каких темных обителях сейчас пребывает душа Пилюлькина (не знаю, почему именно это невинное детское прозвище – странная аллегория – возникало у меня каждый раз при воспоминаниях о мистере Фишерли)? Искупил ли он сполна свои грехи? Ответил ли за невинную загубленную жизнь Фриды и той несчастной, которую по его ложному доносу сожгли на костре, скрывая следы куда более чудовищных преступлений? Конечно, он загубил не только их, но многих безнадежно больных людей, испытывая на них плесневые споры и надеясь изобрести панацею, наслушавшись моих рассказов. Продав душу дьяволу, он так ничего и не получил взамен кроме ужасающе прекрасной по своей природе смерти. Страшно представить, какие адовы муки испытывал этот несчастный, заживо пожираемый грибком. Неотвратимо распространяющимся и расцветающем на его теле.

Постепенно лондонский туман рассеялся под восходящими лучами солнца.

Хватит о грустном, пора возвращаться в реальность.

Возвращаться в реальность…

Фрида сказала, надо вернуться…

За ее подарком?

Я невольно посмотрела на руку.

Кольцо!

Ноги мои подкосились. Подобно марионетке, оставшейся без спасительных нитей, я опустилась на пол.

Вспомнила, все вспомнила! Каждую минуту вчерашнего страшного дня. Каждое слово, сказанное Гаем по дороге в Лондон и потом… Он все-таки добился своей цели и отобрал кольцо.

Он сказал, кольцо имеет силу лишь в виде подарка от чистого сердца. Он же вынудил его отдать и стер память. Гай обладает невероятными гипнотическими способностями.

Или все еще страшнее. Агрессия из сна перешла грань между мирами и проявилась в реальности. На время, на одну секунду, какая-то жуткая сущность заменила Гая Лэндола и реально проявилась в нашем мире! Или мне почудился черноглазый демон?

А если это кольцо как раз дает возможность связывать два мира? Нет, он говорил о благом намерении… это совсем другое… Скорее всего, это возможность менять мир в угоду своему намерению, и только благому намерению, а не злому… Тогда зачем получеловеку понадобилось кольцо?

Можно рассуждать сколько угодно, но ни к чему толковому это не приведет.

Казалось, судьба кинула кости и хочет разыграть еще один раунд по правилам, известным только ей одной.

Пора привыкнуть. Последнее время я являлась статистом в ее игре. Надо попытаться найти положительные моменты от непредвиденной задержки в городе.

Почему бы не совершить небольшую прогулку на крыше даблдекера[17]? Погода отличная, небо лишь немного подернуто дымкой-смогом, надо воспользоваться последним сентябрьским теплом.

Поджидая двухэтажный красный автобус, остановка которого располагалась напротив отеля, я с невольной улыбкой вспомнила, как в прошлый раз безуспешно разыскивала в Лондоне Бейкер-Стрит. Выйдя на одноименной станции метро и поднявшись в город, растерялась: от меня разбегались широкие людные улицы. Где же знакомая с детства узенькая брусчатка? Потеряв много времени в безуспешных поисках, я осмелилась спросить дорогу у прохожего и пережила легкий шок. Пожилой лондонец постучал каблуком по мостовой широкого проспекта, на котором мы находились, и в вежливом недоумении ответствовал:

– Вообще-то вы на ней стоите, мэм!

Так разрушилась легенда, иллюзия, созданная мастерами «Мосфильма», которые подарили нам бессмертный образ лучшего в мире Шерлока в антураже узких прибалтийских улочек. Настоящая Бейкер-Стрит не имела ничего общего с той, что была создана на экране.

День пролетел незаметно. Сев на двухэтажный автобус, я совершила экскурсию по замкнутому маршруту, а на втором круге вышла у древнего Тауэра, чтобы навестить его бессмертных воронов, пройтись по затаенным уголкам, чутко хранившим страшные секреты, раскланяться с бифитером[18].

Из европейских столиц Лондону принадлежит безусловная пальма первенства. Этот город особенный, являющий собой абсолютно гармоничный сплав, квинтэссенцию эпох, архитектурных стилей, величественной красоты древних соборов и дворцов, зелени парков, вежливых улыбок вечно торопящихся сухопарых лондонцев, богато одетых индусов, повсеместно снующих кебов, неизменной подсказывающей разметки на дорогах для бестолковых левосторонних пешеходов и особого монархического духа, духа великой королевской династии.

Настроение к вечеру испортилось вместе с погодой, обещающей проливной дождь. На меня навалился лондонский сплин, смертная тоска по скончавшейся любви, по Торнбери, покинутый навсегда, по Томасу – застенчивому, скромному романтику, который не может принадлежать мне. Потому что обязан отдать свою любовь маленькой девочке Лизи.

Подталкиваемая лишь собственным разумом, не поднимая на прохожих глаз, я добралась до входа в отель и поднялась на пятый этаж по черной лестнице. Как только щелкнула задвижка двери, долго сдерживаемые рыдания вырвались на свободу. Дрожащими от волнения руками я открыла сумку и достала спрятанную в боковом кармане миниатюру с портретом Фитцджеральда. Мне захотелось взглянуть на его лицо еще раз.

Я мысленно разговаривала с ним, прося не покидать меня и приходить во снах, как это было раньше, но прекратилось в последнее время. Любимый молчал, чуть заметная улыбка застыла на его лице, храня невысказанный секрет, тайну, сводящую меня с ума…

Постепенно боль стихла, а слезы иссякли. За окном совсем стемнело, на потолке мелькали всполохи от бесчисленных неоновых реклам. London never sleeps[19].

Пора собираться в дорогу, вылет рано утром.

Аккуратно обернув миниатюру шелковым платком, я убрала ее в карман сумки, и в этот момент мое внимание привлекло странное утолщение под подкладкой. Там нахо дился небольшой предмет, мягкий, чуть продолговатой формы. Нахмурившись, я стала ощупывать его пальцами, не понимая, что могло туда завалиться. Подойдя к свету, заметила свежие стежки. Основной шов был незаметно подпорот и зашит заново… Причем не моей рукой. Волнуясь все больше, я достала маникюрные ножницы и аккуратно отпорола нитки.

Под подкладкой моей сумки прятался небольшой полиэтиленовый пакетик с порошком. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какое вещество там находится и какую судьбу готовила находка завтра в аэропорту при досмотре.

Голова пошла кругом от зловещей перспективы. Как кадры из фильма, перед глазами замелькали постыдные сцены задержания, дознания. Полицейский участок, тюрьма, экстрадиция на родину. Мое будущее предстало как на ладони: сначала заключение в местной тюрьме, без каких-либо шансов доказать свою невиновность, а после выдачи российскому правосудию – возможный срок на родине. В финале – статус невыездной: ни одна благополучная европейская страна больше не выдала бы мне визу…

При этом исключена любая возможность оправдаться. Никто в полиции не поверит в причастность достойного и всеми уважаемого члена аристократического общества, коим являлся Гай Лэндол, к подлогу. Самый безболезненный выход из положения, удобный и логичный, – признать виновной никому не известную русскую туристку и выслать ее из страны навеки. Тем более вялотекущие отношения между Россией и Великобританией не оставляют надежды на лояльность и объективность правосудия.

Отличный ход, сэр Гай. Оглушительный финальный аккорд. Снимаю шляпу перед вашим извращенным талантом.

Видимо, просто отнять кольцо недостаточно! Необходимо убрать меня из жизни Томаса навсегда.

От страха я покрылась холодным липким потом и на некоторое время потеряла способность рассуждать. Но на смену страху пришла злость, сыгравшая позитивную роль. Она довольно быстро, буквально за несколько минут, привела меня в чувство. Голова прояснилась, руки перестали предательски дрожать. Невыразимо сильный гнев заставил меня опомниться и начать рассуждать хладнокровно. Не теряя ни секунды, я вывернула сумку наизнанку и, выкинув все содержимое, внимательно проверила каждый шов, каждый сантиметр подкладки и ручки. Нет, больше никаких сюрпризов и подлогов не было… Но вряд ли Гай использовал один шанс – непохоже на него и слишком ненадежно.

Я вытащила всю свою немногочисленную одежду из чемодана и стала ощупывать вещь за вещью. Пусто. Теперь осталось проверить чемодан, что намного сложнее – слишком много всевозможных молний, кармашков, потайных местечек. И мой расчет оказался верным: около креплений выдвигающейся ручки находился такой же маленький пакет. Еле дыша, аккуратно подцепив его ножницами, вытащила на свет. Итак, два зловещих тайника обнаружено. Есть ли еще?

Не теряя времени, я спустила содержимое обоих пакетиков в унитаз и тщательно вымыла руки.

Когда он успел подбросить наркотик – когда я читала рукопись или во время прогулки по парку с Томом? На тайную операцию Шутнику явно потребовалось время и уверенность, что его не обнаружат. Значит, он все заранее продумал и просчитал, подстраховался, приготовился к любому повороту событий. У него был сообщник – безусловно, Мари. И все ради того, чтобы избавиться от меня? Полагаю, он сильно преувеличивает мою значимость. Чем же я опасна для Гая? Очевидно, он заинтересован в браке своей недалекой истеричной сестры с Томасом. Но переходить грани разумного, чтобы избавиться от меня преступным способом? Как-то в голове не укладывается. Значит, есть другая причина… Ему нужен Томас, чтобы, пользуясь влиянием на него, осуществить какие-то чудовищные планы?

Я еще раз тщательно проверила сумку, но ничего подозрительного не обнаружила. Потом взяла самые необходимые вещи из чемодана и сложила в отдельный пакет. Набрала номер рецепции и попросила срочно вызвать такси до Хитроу.

Спустившись в холл отеля, зашла в туалет и в одной из кабинок оставила чемодан. За маленькую сумку, где остались лишь документы, косметичка и заветная миниатюра, я была спокойна.

Приехав в аэропорт, первым делом заказала чашку кофе и заставила себя расслабиться – все позади! Гай уверен: его подарки так хорошо спрятаны, что первым их обнаружит сканер таможенника, а не моя немыслимая везучесть. Все равно – я смогу вздохнуть спокойно, лишь ступив на родную землю.

Последние часы перед вылетом тянулись мучительно долго. Казалось, время сейчас играет на стороне противника, но я терпеливо ждала, читая наискосок, не запоминая, бестселлер Джой Филдинг.

Наконец прозвучал долгожданный сигнал о начале регистрации на московский рейс.

У стойки авиакомпании сразу выстроилась очередь из тревожных пассажиров – вечно спешащих чудаков.

Багажа у меня не было, лишь ручная кладь, сложенная в одну-единственную сумку, что соответствовало жестким требованиям пограничных офицеров. Зарегистрировавшись на рейс и получив посадочный талон, я прямиком направилась к паспортному контролю.

«Все хорошо, осталось совсем немного, улыбайся».

Перед окошками пограничников стояла другая очередь, и я послушно встала в конец менее длинной. Бессонная ночь и выпавшие на мою долю волнения до такой степени утомили, что я попросту не видела людей, стоящих рядом. Ни о чем уже не могла думать, кроме как о желании быстрее сесть в самолет, закрыть глаза и немного поспать.

Достав паспорт и посадочный, протянула офицеру. Молодой индус поднял на меня миндалевидные глаза, белозубо улыбнулся, словно на рекламном плакате «Welcome to Great Britain!», и взял документы.

– Доброе утро, мисс! Вам понравился Лондон?

Поддавшись магии его взгляда, я просияла в ответ:

– Конечно! (Наверное, так все отвечают…)

Офицер, похожий на бога Кришну, начал листать паспорт. Найдя визу, застучал по клавишам, забивая данные в компьютер. В этот момент мне стало не по себе, жаркая волна скрутила внутренности. Вот оно – время икс. Или сейчас, или уже никогда… Или… сейчас… Офицер вдруг удивленно поднял на меня глаза; рекламная улыбка слетела с краешков губ.

Не отдавая мне паспорта, он вышел из аквариума и приказал следовать за ним.

Под пристальными любопытными взглядами и перешептываниями стоящих в очередях людей я отправилась на эшафот.

Последние логичные мысли пытались достучаться до мозга:

«У тебя больше нет порошка! Сейчас все прояснится!»

В соседнем кабинете с маленьким закутком, огороженном ширмой, ожидала женщина в униформе, которая должна была меня обыскать. Я обреченно направилась в ее сторону, готовая ко всему.

– Элен Соколоф, вы в первый раз в Соединенном Королевстве? – голос офицера-индуса заставил остановиться на полпути.

– Нет. У меня уже стоит ваша виза.

– Вижу. Второй вопрос: вы в первый раз совершаете кражу на территории нашей страны? – невозмутимо продолжал офицер.

Я попыталась понять, о чем он говорит.

– Извините! Я не расслышала…

– Вы в первый раз совершаете кражу, мисс? – повторил он громче, чеканя каждое слово.

Я отказывалась осознавать услышанное. Но красавчик-индус не обратил внимания на удивление.

– Вы в стране по частному приглашению?

– Да.

В чем они меня обвиняют? Что я могла украсть? Неужели я не заметила еще одного сюрприза от Гая? Не может быть. Я несколько раз самым тщательным образом обследовала не только сумку, но и все вещи, что взяла с собой. Они не содержали никаких подлогов.

Офицер продолжал допрос:

– Вы находились по приглашению гражданина Великобритании в его поместье в Южной Англии. Не так ли, мисс Соколоф?

– Да, – прошептала я, боясь поднять на него глаза, смиренно ожидая неминуемого приговора, правда, непонятно, какого и за что.

– Мисс Соколоф, вы обвиняетесь в краже из поместья Торнбери, в котором гостили по приглашению сэра Томаса Коллинза, одного из уважаемых членов общества.

Перед глазами потемнело, сил сопротивляться не оставалось совершенно. Я обреченно слушала, боясь лишь одного – упасть перед ними в обморок.

Единственная доступная разуму мысль, позволяющая не потерять связь с реальностью, была проста – не отводить глаз от узора на линолеуме, следить глазами за завитками и плавными переплетающимися линиями. На меня накатило безразличие и смертельная усталость. Впервые за всю жизнь полная апатия стала основой моего существования.

Внезапно я поняла, что офицер до сих пор не сказал, какую именно вещь я посмела взять из поместья Торнбери, и медленно подняла на него глаза.

Кришна стоял рядом с женщиной-офицером, и оба… улыбались.

В этот момент у меня мелькнула мысль, что они сошли с ума, потому что ситуация перестала быть реальной.

– Мы обвиняем вас в похищении самого ценного у сэра Коллинза – его сердца. Он просит вернуть его прямо сейчас!

Ну вот и все… В этот момент я поняла, что мир окончательно свихнулся. А я вместе с ним, что не так плохо.

Добро пожаловать в Страну Чудес, только чур я первая в очереди к чайному столу! Мои визави – роющий временные норы Кролик и застенчивый Чеширский Кот.

Молодой офицер понял, что перегнул палку:

– Мисс, пройдемте со мной. Отдайте сэру Коллинзу то, что ему принадлежит, и можете быть свободны. Вы меня понимаете?

Нет, я не понимала, но послушно поплелась за офицером в зал, откуда он меня только что вывел. Не отходя ни на шаг, реально опасаясь, что я потеряю сознание или, наоборот, впаду в буйство, индус указал рукой в сторону окна и, лишь дождавшись, когда ко мне вернулся осмысленный взгляд, положил паспорт в сумку.

Найдя спиной спасительную стену и прислонившись к ней, я смотрела на сидящего на подоконнике человека – растрепанного, в мятом льняном пиджаке, тертых на коленях джинсах, – на наследника древнего рода, уважаемого члена общества, сэра Томаса Коллинза. В моих ушах, несмотря на гул человеческих голосов, звучал голос Стиви Уандера, позвонившего, чтобы «еще раз рассказать о любви…»[20].

Том не видел меня, он следил глазами за въезжающими на стоянку аэропорта машинами. Его осунувшееся лицо отражалось в стекле. И в этот момент перед моими глазами открылся совсем другой мир: незнакомый белый город, маленький худенький мальчик, сидящий на кромке высохшего фонтана, размазывающий слезы по грязным щекам.

Я подошла к нему. Том не встал, он продолжал сидеть и смотреть на меня красными от бессонной ночи, усталыми глазами. Внимательно разглядывал, словно видел впервые в жизни. Я присела рядом, взяла его руку и тихо сказала:

– Пойдем, Том. Я отведу тебя домой.

Если суждено умереть от счастья, то со мной это должно было случиться именно в тот момент. Время остановило неумолимый бег, давая насладиться мгновениями бесконечной, всепоглощающей радости. Я изо всех сил прижалась к нему, боясь больше всего на свете, что кто-то третий сейчас подойдет и грубо вытолкнет меня из реальности, а потом вновь начнется кошмар.

Вокруг нас аэропорт продолжал жить собственной жизнью. Люди прощались друг с другом – кто на время, а кто и навсегда, возможно, еще не зная об этом. И только мы двое сидели молча, крепко обнявшись, как будто встретились после многолетней разлуки.

Я видела, как маленькая темнокожая девочка с разноцветными торчащими во все стороны косичками-крендельками остановилась рядом и, показывая пальчиком в нашу сторону, спросила у мамы:

– Мами, посмотри: дядя с тетей плачут. Им плохо?

Пухленькая афробританка, отводя дочку в сторону, расплылась в белоснежной улыбке:

– Нет, мой ангелочек, им очень хорошо. Пойдем, не будем мешать…

И в подтверждение ее слов я улыбнулась удивленной девочке.

Она еще не знает, что можно плакать от счастья.

Потом Томас как умалишенный начал покрывать поцелуями мои щеки, лоб, губы, подбородок; он был в исступлении и растрепал меня, словно куклу. Я закрыла глаза, боясь смотреть по сторонам, и отдалась его ласкам. Какая разница, что весь зал сейчас стыдливо отворачивается от нас, какая нам разница до их осуждения или зависти.

Наконец Томас немного успокоился, заглянул мне в глаза и задал странный вопрос:

– Почему ты снова покинула меня?

Я в недоумении смотрела в его огромные серые глаза и не знала, что ответить. Точнее – кому!

Глава 24

Загадки, разгадки

Тогда я задержалась в Лондоне еще на неделю. Томас больше не отпускал меня ни на шаг.

Желание близости было обоюдным и таким же естественным, как дыхание, как потребность в пище или в солнечном свете. Даже странно: как я могла раньше обходиться без его непрекращающихся ни на минуту ласк? Без ощущения его тепла, его родного запаха?

Лежа в небольшом уютном лондонском студио, нежась в теплых объятиях Тома, я мысленно благодарила сэра Фитцджеральда, сделавшего нам драгоценный подарок. Оберегая меня от собственной ласки, он лишил меня необходимости сравнения. Он пожертвовал собой, своей страстью и желанием, но тем сберег меня для своего Томаса или, возможно… для самого себя. Наверное, подобные мысли и предположения никогда не покинут меня. Но как я могу это рационально объяснить, если даже сейчас, чувствуя рядом желанное тело Тома, обнимая его, я ощущаю сладкий цветочный запах и неуловимое присутствие другого человека? Могу ли я свидетельствовать о переселении душ? Нет, ведь мои доказательства базируются лишь на перекрестке ощущений и игре интуиции. На иллюзии запахов и прикосновений, на видимых лишь мне вербальных признаках. Я была уверена: сущность Фитцли, или ее значимая часть, присутствовала в Томасе, именно она позволила мне полюбить всем сердцем скромного романтика, милого потерявшегося мальчика из сна.

Я еще раз оценила благородство сэра Коллинза, который в силу устоев и правил не посмел прикоснуться ко мне до свадьбы, которой так и не суждено было состояться. Томас стал первым, и я была счастлива принадлежать ему безраздельно.

Мальчик обладал поистине волшебным даром нежных, но в то же время удивительно чувственных ласк и поцелуев, легких, как крылья бабочки. От прикосновения его мягких губ по всему телу моментально пробегала дрожь и поднималась снизу вверх волна горячего желания. И все начиналось снова: нежные прикосновения, неконтролируемая нарастающая страсть и, наконец, ощущение полного соития наших душ в одном теле, очередной взрыв вселенной, рассыпающейся на миллиарды других, жаждущих нового удовольствия.

Когда я и Том насытились друг другом и почувствовали первые признаки надвигающегося голода и жажды, мы вышли на ночные улицы туманного города, чтобы найти хотя бы один ресторан, который еще работал в три часа ночи. Устроившись на мягком диване вездесущего «МакДо», как дети набросились на гамбургеры с картошкой.

Я смогла расспросить Томаса обо всем, что случилось в Торнбери и каким сказочным образом ему удалось меня найти.

После встречи в аэропорту мы сказали друг другу от силы несколько слов – так сильна была власть эмоций. От аэропорта до его лондонской квартиры мы молчали или, скорее, говорили друг с другом на другом, известном только смертельно влюбленным людям языке взглядов и мимолетных прикосновений. Я терялась в догадках, как Томас мог вести машину, потому что я думала лишь о мгновениях, отсчитывающих время до той секунды, когда мы останемся одни.

Итак, пора было узнать, что же случилось после моего отъезда.

Сэр Джордж действительно позвонил Томасу поздно вечером в четверг и попросил утром в пятницу присутствовать в лондонском офисе, где нотариус засвидетельствует факт передачи пакета акций компании Collins Communications младшему сыну. Старший Коллинз принял решение отойти от дел, переехать в поместье и заняться любимым делом – разведением охотничьих собак. Воля отца стала сюрпризом для младшего Коллинза, постоянно занятого своими филологическими исследованиями и моими поисками, – но далеко не новостью для Саймона, который отговаривал отца от желания удалиться на покой. Тем не менее глава семьи остался верен принятому решению и пошел на довольно рискованный шаг, требуя приобщить к семейному бизнесу Тома. Неизвестно, что более всего разозлило Саймона – уход отца или привлечение к делу абсолютно никчемного, по его мнению, младшего брата. Но, как полагал Томас, отец чувствовал вину перед ним, оставленным в свое время без поддержки и понимания. Теперь же он давал ему шанс проложить свой путь в мире семейного бизнеса.

Подписывая акт согласия на передачу акций, Томас не испытывал особой радости. Он мучительно размышлял, как совместить свои научные изыскания с необходимостью присутствовать в лондонском офисе по соседству с занудным Саймоном. Но пойти против воли отца он не посмел и в пятницу утром стал заместителем генерального директора CC.

Нотариальная сделка не заняла много времени. Томас вернулся в Торнбери раньше, чем планировал. Всю дорогу он вспоминал предыдущий день, проведенный вместе со мной, и считал минуты до новой встречи. Около двух часов пополудни припарковал машину в гараже поместья.

Дом был привычно пуст, и Томас позвал Иззи, попросив найти меня. Девушка с поклоном удалилась наверх. В этот момент он услышал приветливый оклик Мари-Энн. Сестра Гая выглядела странно возбужденной, ее радость граничила с экзальтацией. Томас нахмурился, ища в глазах девушки следы амфетамина. Нет, показалось… Еще не вечер. Спросил, не встречала ли она меня, но Мари-Энн помрачнела и отвела взгляд. Цвет лица изменился. От взволнованного румянца ничего не осталось. Томас испугался не на шутку:

– Что случилось, Мари?

Девушка истерично пискнула и, подойдя ближе, начала поправлять ворот его рубашки.

– Ничего не случилось! С чего ты взял? Скажи – почему она тебя волнует? Кто она такая? Какая-то русская шлюха, которую ты подцепил в клубе и которая теперь готова на все, чтобы насадить тебя на крючок, – Мари-Энн окончательно теряла контроль над собой.

– Я не понимаю, почему ты только о ней и думаешь? Что в ней особенного? Посредственность, серая мышь! Что ты в ней нашел, черт тебя дери? Чем я хуже? Или ты все забыл, забыл, как клялся мне в любви? Томас, дорогой, неужели ты все забыл? Наши итальянские ночи, нашу страсть? Нашу Лизи, наконец?

Томас обмер:

– Лизи? Что ты имеешь в виду, Мари-Энн? При чем здесь твоя дочь? Почему ты говоришь «наша Лизи»? – он перевел дыхание, с ужасом понимая, что ответ на будущий вопрос уже предвидит.

– Ты видела Элен?

Она зло отрезала:

– Да. И что?

– Где она?

– Понятия не имею, где сейчас эта шлюха! Мне плевать на нее! Мне нужен только ты, Томми. Неужели тебя волнует, где она проведет сегодня ночь, она все равно уехала бы через два дня?

Томас похолодел и без сил опустился в кресло. Вернулась Иззи.

– Сэр, мисс Элен нет в комнате, и… – девушка замялась.

– Что? Говори!

– Ее вещей тоже нет, сэр…

У Тома потемнело перед глазами; неконтролируемая волна злобы захлестнула сознание. Он вскочил с места, сжав до крови кулаки, и постарался досчитать до десяти, чтобы не накинуться на бывшую подругу.

Иззи посчитала разумным исчезнуть.

– Мари-Энн, пожалуйста, ответь мне, что ты ей сказала?

– Не только сказала, но и показала… фотографии нашей дочери. А рассказала я ей все – начиная с подробностей нашей поездки в Лигурию и заканчивая рождением ребенка, которого ты не хочешь признавать…

Мир неудержимо катился в пропасть.

– Зачем… – Томас от волнения не мог подобрать слова.

Но разум наконец взял вверх над эмоциями:

– Хорошо. Где она сейчас, Мари?

– Не знаю, Гай утром повез ее в аэропорт. Надеюсь, что ее уже нет в стране!

Скрипнув от злости зубами, Томас в очередной раз проклял самоуверенность своей бывшей пассии и быстро набрал мобильный Гая. Несколько секунд спустя произошло соединение, и Томас закричал:

– Гай, привет! Елена с тобой?

– Привет! Ты вернулся уже? Ну, как все прошло? Удачно? Сделка состоялась?

– Гай, подожди, где она?

– Том, ну что ты заладил! Час назад я ее высадил в Хитроу. Она поменяла воскресный вылет на сегодняшний, правда, на другую авиакомпанию. Полагаю, что наша русская подруга сейчас на борту и ожидает вылета на родину. Back to USSR! Так что все нормально, я ей помог, не стоит беспокоиться! Сестра с тобой?

– Гай, почему ты мне сразу не позвонил, как только узнал, что она хочет уехать?

– Позволь, я набирал несколько раз, но ты отключил трубку!

Томас смутился: действительно, отец попросил его на время сделки отключиться от сети. Но после подписания документов связь сразу была восстановлена.

– Ты что-то путаешь! Я был вне зоны максимум час, потом мог говорить. Почему ты не дозвонился до меня? Неужели ты не понял, что я… что она для меня значит? Она просила мне что-то передать?

– Томми, ханни, прекрати истерику! Она ничего тебе не передала, ни слова! Поняла, что ее план не сработал. Я тебе сто раз говорил: эта еще та штучка! Пока я вез ее в аэропорт, Элен горевала, конечно, что ты сорвался с крючка, но недолго. Хитрая бестия пыталась совратить меня. Том, ты слышишь? Она готова была мне отдаться прямо в машине! Но мне пришлось ее разочаровать… Том!

Томас захлопнул в раздражении трубку, не веря ни слову. Какая чушь! Что произошло с Гаем, почему он так поступил с ним, что за нелепость?

В тот момент для Тома существовал лишь один факт: я улетела в Москву. И надо ехать за мной как можно быстрее, потому что так не должно быть, он не рассчитывал на подобный ход событий, не был готов. Он не представлял себе жизни без той, что по роковой случайности стала навеки связана не только с историей Торнбери и его обитателей, но и с его собственной судьбой. Он хотел ей об этом сказать вчера, но не осмелился, глупец, а теперь…

Все произошедшее походило на невероятный фарс, гротескную драму с Болливудских «холмов». Томас не мог поверить, что лучший друг неожиданно и подло предал его. Прозвучавшие в трубке слова не вызывали ничего кроме омерзения и разочарования.

Долгая, проверенная временем дружба канула в небытие.

Но времени анализировать и сожалеть о содеянном не было. Надо что-то делать!

Гай сказал, что я покинула страну, а если нет? Если он слукавил и я все еще здесь, в Лондоне?

Безусловно, информация обо всех прибывающих и улетающих из страны пассажирах есть на стойке регистрации в аэропорту, но получить ее просто так невозможно.

Томас хмуро взглянул на все еще стоящую рядом Мари-Энн. Начал на удивление спокойным голосом, но постепенно снова перешел на крик:

– Кто вбил тебе в голову, что Лизи мой ребенок? Или тебе удобно так думать и ты до сих пор полагаешь, что я женюсь на тебе? Нет, Мари-Энн, этого не произойдет, я уже не раз говорил тебе и не хочу возвращаться к этому вопросу вновь. Сколько можно шантажировать меня? Если ты хочешь, чтобы я признал девочку, почему не идешь на генетическую экспертизу, куда я несколько раз предлагал съездить вместе, но у тебя вечные отговорки? Повторяю: если Лизи от меня, то я обеспечу ее будущее, но не твое! А теперь ты вместе с Гаем взяла на себя право не только вмешаться в мою жизнь, но и разрушить ее! Я уезжаю обратно в Лондон, а ты передай братцу, что к моему возвращению ни тебя, ни его в Торнбери быть не должно! Никогда! Ты все поняла?

Томас не помнил, когда повышал голос на женщину, он вообще не мог вспомнить, когда выходил из себя. Фарфоровые глазки Мари налились слезами. Поняв, что девушка сейчас кинется в истерику, Томас не произнес более ни слова. Он направился к выходу.

Сейчас его волновало лишь одно: как быстрее связаться со мной. Он забыл взять номер моего мобильного у своего агента в Москве и теперь старался дозвониться хотя бы до него. Но, прослушав длинные гудки и автоматический ответ на том конце линии, Томас в отчаянии отключился. Возможно, связаться с Москвой удастся позже.

Стараясь не думать о возможном негативном развитии событий, ехал обратно в Лондон, перебирая в голове контакты людей, которые могли бы ему помочь. Таких среди его знакомых и друзей не было. Единственная надежда на Саймона.

Он немедленно набрал телефон брата:

– Хай, Саймон, прости, не отвлекаю? Нет, все нормально, ничего не случилось… пока, – Томас старался говорить спокойно.

Он попытался вкратце объяснить свою странную проблему брату и выяснить, нет ли у того связей в режимной службе аэропорта, и если есть – то не мог бы он к этому человеку обратиться с личной просьбой?

Саймон не стал задавать лишних вопросов, понимая, что брат не сможет по телефону дать на них вразумительные ответы. Немного подумав, он назвал имя хорошего знакомого, главного специалиста службы безопасности Хитроу: «Возможно, он мог бы тебе посодействовать, джуниор. Сошлись на меня. Очень надеюсь, что твоя просьба будет стоить его внимания! Имей в виду, это очень специфичный человек, с особым чувством юмора».

Томас искренне поблагодарил брата и записал контактный номер.

Нет смысла рассказывать, скольких усилий ему стоило договориться с Кевином Эшли, бывшим однокашником Саймона, чтобы тот проверил списки улетающих в пятницу пассажиров. Но, к огромному удивлению Томаса, имени «Элен Соколоф» среди зарегистрировавшихся на рейсы пассажиров не было. Это означало лишь одно – я все еще в городе. Гай соврал. Что касалось субботы, то в списке резервации моего имени также не находилось – рейсы «Аэрофлота» и «Бритиш Эйрвейс» на Москву были закрыты для продажи. Мое имя обнаружилось на утреннем вылете в воскресенье. Шансы на то, что Томас найдет меня в многомиллионном Лондоне, были нулевыми, оставался лишь пограничный контроль в аэропорту. И тогда ему пришлось рассказать Кевину часть своей романтической истории и умолять о помощи. Как ни странно, идея поймать меня на границе не вызвала у Кевина возражений: он рассмеялся и пообещал провести операцию с филигранной точностью и изяществом, что, в принципе, и произошло. Надо отдать должное извращенной фантазии Кевина Эшли и его приятелей, офицеров паспортного контроля, сочинивших сценарий дознания. Эффект от моего задержания и душераздирающего перформанса сравнился по количеству выброшенного в кровь адреналина с потрясением от дальнейшей встречи с Томасом. Забыть эти эпохальные события я не смогу до конца своих дней.

– Да, мое задержание прошло на высоте. Если принять во внимание, что происходило днем раньше, – странно, что мой разум вообще выдержал это испытания.

Томас нахмурился:

– А что произошло вчера?

Я долго думала, стоит ли сообщать Тому о преступлении его друга. Мне было неизвестно, насколько близок ему Гай. И стоит ли вообще говорить ему, что Гай лишь наполовину человек. Нет, это лишнее. Никто не поверит моим догадкам о подселении. Положа руку на сердце, я и сама сомневалась, что черные глаза неведомого существа существовали в реальности, а не привиделись под гипнозом. Поэтому я решила открыть лишь часть истины.

Гай должен исчезнуть из жизни Томаса, и для этого я сделаю все от меня зависящее.

– Ответь мне на вопрос: как хорошо ты знаешь Гая Лэндола, давно ли с ним общаешься?

– Давно – не то слово, уже более десяти лет. Я говорил уже, мы учились вместе – я на филологическом, он на финансовом, но приходил к нам на кафедру учить арабские языки. Он тогда увлекался чтением старинных манускриптов. Но что случилось? Он обидел тебя?

– Не совсем так. (Том молчал, ожидая моих объяснений.) Мне искренне жаль открывать тебе глаза… Гай совершил преступление. Сначала в своей сумке, а потом и в чемодане я нашла белый порошок. Я не разбираюсь в наркотиках, может быть, героин или кокаин… сейчас не имеет значения… Если бы его увидели на границе, – а я полагаю, на это и был расчет, – то…

– Боже! – Томас закрыл лицо руками.

Я удивилась его реакции. Он поднял на меня совершенно безумные глаза:

– Повтори! Что ты сказала?

Он не верил моим словам. Что же делать? Я молчала и только грустно смотрела на него.

Наконец смысл сказанного дошел до его сознания, и Томас произнес более спокойным голосом:

– Элен, я не могу поверить в это. Он не способен на столь низкий поступок! Все что угодно – он мог соблазнять тебя, мог наговорить глупостей про меня, но перейти границу дозволенного Гай не мог. Я не верю!

– Хорошо. Тогда все просто. Я сама вшила себе в сумку и чемодан пакеты с героином, правда, непонятно, откуда я его взяла. Видимо, решила проверить бдительность охраны аэропорта, потому что всю жизнь мечтала оказаться на нарах, куда бы меня, не медля ни дня, отправили бы без суда и следствия! Теперь ты мне веришь?

Мы молчали несколько минут. Внезапно мне захотелось встать и уйти куда глаза глядят, в ночь.

Томас это понял. Он взял мою руку и крепко сжал кисть.

– Послушай. Прости меня. Пойми, он был моим лучшим другом, мне больно слышать о том, что он сотворил с тобой. Страшно подумать, что случилось бы, если бы ты случайно их не заметила… Елена, не сомневайся, я бы сделал все от меня зависящее, чтобы помочь! Неужели ты решила, что я могу оставить тебя в беде?

– Томас не сводил с меня огромных взволнованных глаз.

– Я верю тебе. Мне также было тяжело найти эти подарки и понять, кто их приготовил… Только одно неясно: почему столько усилий было предпринято для моего устранения? Чем я была так опасна для Гая?

– Не знаю, не имею понятия. Возможно, он хотел, чтобы мы опять были вместе с его сестрой, но не знал, что это в любом случае исключено. Кроме дружеских чувств я ничего к ней не испытываю. Гай не раз пытался меня познакомить со своими бесчисленными подругами. Хотя, дай подумать… Да, в этот раз он действительно старался чаще оставлять меня с Мари-Энн наедине, но это не значит, что…

– Почему именно в этот раз? Это связано с моим приездом?

– Вряд ли… я не посвящал его в свои планы. То, что ты приедешь, он узнал раньше других, накануне отправления официальных приглашений на карнавал. Но кто ты такая – он не догадывался.

– Томас, он никогда не читал дневник сэра Фитцджеральда?

Удивлению Тома не было предела:

– С чего ты это взяла? Нет, конечно! Он даже не знает о его существовании. Хотя про семейную легенду Гай в курсе, дедушка сам рассказал ему.

– А теперь послушай. Не мог ли сэр Уильям дать ему прочесть дневник?

Томас задумался.

Гай Лэндол был прекрасно осведомлен о странной истории про женщину из будущего, он не раз видел мой портрет в галерее. И стоило ему взглянуть на меня, как карты пасьянса моментально сложились. Он понял, что я вернулась, а его друг Томас увяз в истории по уши. Зная романтический склад его натуры, Гай был уверен, мой приезд окончательно и бесповоротно нарушит жизненно важные планы. Но какие? Теперь, после возвращения кольца? Чем я еще могла ему помешать? Может быть, он не рассчитывал так легко снять его с моего пальца и поэтому подготовил запасной вариант с порошком? Не знаю… Видимо, эта тайна так и останется нераскрытой.

Острая жалость к Тому заставила оборвать размышления. Я подсела ближе и обняла его:

– Забудь его! Видишь, все закончилось хорошо. Мы вместе. Больше нас никто и ничто не разлучит.

Волшебная улыбка осветила лицо Тома. Какое чудо – любоваться им.

– Ты очень милый, когда улыбаешься! Наверное, девушки сходят с ума? Признавайся!

Он отвлекся от тревожных мыслей и хитро подмигнул мне. Внезапно у меня сам собой вырвался вопрос:

– Скажи, дочка Мари-Энн – твоя? – я внимательно взглянула в его глаза, чтобы не упустить первую и самую искреннюю реакцию.

Том смутился.

Несколько мгновений спустя я услышала его ответ:

– Я не хочу, чтобы между нами существовали недомолвки. Два года назад у меня действительно был роман с Мари-Энн. Но он завершен, и она прекрасно об этом знает. Я поставил на нем точку и возвращаться назад не желаю. Что касается ребенка – не исключена возможность, что Лизи от меня, но и в то же время, когда наши отношения с Мари дышали на ладан, она решила подстраховаться и завела интрижку с Роджером, приятелем Гая, которого я на дух не переносил. Вероятность, что ребенок мой, от силы пятьдесят процентов. Я несколько раз предлагал ей пройти генетическую экспертизу, и если бы мое отцовство подтвердилось, то признал бы девочку и обеспечивал ее в будущем. Но, как это ни странно, Мари-Энн вечно находила отговорки и лишь обвиняла меня в предательстве и в отказе от ребенка. Видимо, такой подход ей более выгоден. Из чего я делаю вывод, что ее дочь, скорее всего, от Роджера, только этот герой-любовник вряд ли будет ее слушать и помогать ребенку. Все просто, Элен. Или наоборот слишком запутано, все переплелось в какой-то немыслимый узел! Еще немного, и голова моя не выдержит и расколется на куски.

– Томас на мгновение замолчал.

– Ты меня сейчас выслушай и не перебивай. Это очень важно, – он взглянул мне прямо в глаза. – Я люблю тебя и не хочу потерять еще раз. Елена, ты слышишь? Ты меня понимаешь?

Да, я все слышала и все понимала.

– Ты останешься со мной?

– Да, Томас, я останусь с тобой, как и обещала.

Боюсь, он не понял вложенного в эти слова смысла.

Глава 25

Хеппи-энд для Золушки

– Позволь мне задать еще один вопрос о Гае.

Том приподнялся на локте и внимательно взглянул на меня:

– Спрашивай.

– Давно у него такая страшная патология с глазами?

– Страшная? Почему страшная? Скорее, неудобная.

Теперь пришла моя очередь удивляться:

– Что ты имеешь в виду?

– Мутная пленка на обоих глазах сильно ослабляет зрение, к тому же он постоянно носит затемненные очки, стесняется своего уродства. У него двусторонняя катаракта, а на операцию не соглашается, надеется на превентивные меры… Мать Гая погибла на операционном столе по вине врачей.

– Катаракта? Ты хочешь сказать, что у него на глазах мутная белая пленка?

– Да. Я сам видел!

Я откинулась на подушки.

«Кошмар мне приснился! Не иначе».

Томас, так и не дождавшись объяснений, поднялся с кровати и ушел на кухню готовить утренний кофе. За окном забрезжил рассвет нового дня.

«Я сдержу свое обещание и никогда больше не спрошу о Гае Лэндоле – однокашнике Томаса или кем он был на самом деле?

Человеком из плоти и крови или демоном, пришедшим из моего сна?»

– Том, прости, еще один вопрос.

– Опять о нем?

– Нет, я же обещала! О тебе, точнее о нас…

– Спрашивай, об этом я могу говорить вечно, – прошептал он мне на ухо и нежно прикусил его. По телу сразу же пробежала сладкая дрожь.

«Нет, не сейчас…»

– Скажи, когда ты увидел меня в «Дез Артист», что подумал? Была ли я похожа на тот образ, что нарисовал художник?

– Девочка, я был в ресторане задолго до того, как ты туда вошла. Будущая встреча так сильно волновала меня, что я пришел за час до назначенного времени, просто сидел за другим столиком. А когда ты появилась, признаюсь, не нашел в себе сил подойти.

– Я тебя разочаровала?

– Нет, но ты была другая, не такая, как я рисовал в мечтах. Настоящая, очень милая, трепетная, немного испуганная, живая, наконец! И любимая.

Я опять почувствовала его нежные губы.

– Не верится! Как можно так быстро полюбить? Мы знакомы с тобой от силы неделю…

– С ума сошла? Мне надо задать этот вопрос, потому что меня ты знаешь только неделю! Елена Соколова не ведала, что незнакомый мальчик в далекой стране каждый день стоит перед ее портретом и представляет себя храбрым рыцарем на белом коне, спасающим принцессу от злого дракона, заточившего ее… на нашем чердаке. Не смейся. Я очень боялся чердака, поэтому ты сидела и ждала своего освободителя именно там.

Потом я вырос, и твой образ стал меняться вместе с моим восприятием особ женского пола. Я никогда не идеализировал тебя, всегда старался представить живой, из плоти и крови, человеком с набором индивидуальных достоинств и недостатков, поэтому и воспринял в реальности такой, какая ты есть. Вот и вся разгадка. А теперь моя очередь спрашивать.

– Попробуй.

– Елена, это очень важно, постарайся ответить честно. Скажи, кого ты любишь – меня или Его образ во мне?

Я ожидала этого вопроса, мало того, много раз сама себе его задавала и каждый раз отвечала по-разному.

Взглянув в его взволнованные глаза, по обыкновению смотрящие в душу, я улыбнулась:

– Томас, запомни мои слова. Именно ты был предназначен судьбой, больше скажу – нагадан цыганкой. Скромный, застенчивый, милый, романтичный, обаятельный, самый нежный и ласковый, потерявшийся в чужом городе мальчик.

А в душе продолжила: «Нет никакой разницы между ним и тобой, потому что вы едины. Эта тайна останется глубоко в сердце, должен же быть у женщины маленький секрет».

Томас выслушал меня и улыбнулся:

– Нагадан цыганкой? Потерявшийся мальчик? Сколько еще ты хранишь от меня секретов?… Ну да ладно.

Сегодня очень важный день, малыш. Допивай кофе и собирайся!

В этот день я была представлена его семье – отцу и старшему брату Саймону – в их лондонском офисе.

Джордж Коллинз, грузный мужчина с пылающим гипертоническим румянцем на щеках, пожал нам с Томом руки и устало кивнул, приглашая в кабинет.

Старший брат Саймон, высокий стройный черноволосый мужчина сорока лет, являющий собой образчик удачного бизнесмена, предельно вежливо приветствовал нас в общем с отцом офисе и предложил кофе. Он был рад познакомиться с избранницей младшего брата. Положа руку на сердце, я не приняла окончательно предложения Томаса, обещая дать ответ как можно скорее, но он все давно решил сам и не рассматривал вариант отказа.

Не совсем ясно, какое первое впечатление произвело на обоих господ появление будущей родственницы. Надеюсь, благоприятное, ведь Золушка не преследовала корыстных целей.

Саймон в конце разговора заметно смягчился, и на его доселе непроницаемом лице глянцевого топ-менеджера несколько раз промелькнула искренняя человеческая улыбка.

Единственное, что меня смутило, так это его слова:

– Папа, не знаю, как ты, а я понял это с первого взгляда, как только она вошла. В принципе, от джуниора ничего другого ожидать не приходится. Он всегда верил в сказки.

На этой странной ноте закончилось мое первое знакомство со старшей половиной семьи Коллинз.

15 мая 2010 г.

Сегодня я стала женой Томаса Коллинза и вернулась в Торнбери уже навсегда.

Совсем нет времени, чтобы собраться в путешествие! Через час подадут машину. Томми везет меня к океану, в Аквитанию. Всегда думала, что проведу медовый месяц на острове под пальмами в стиле «Баунти», но его идея «подышать океаном» все же была неожиданна.

01 июля 2010 г.

Опять вспомнила слова той цыганки. Сколько времени прошло.

Лев действительно превратился в Овечку, а Змея укусила себя за хвост, замкнув круг случайностей. Все сбылось.

09 апреля 2012 г.

Позавчера, 07 апреля, не дождавшись всего одного дня до даты моего рождения, на свет появился наш долгожданный малыш. Мы назвали его Майклом, а Томас добавил имя Фитцджеральд. Да здравствует маленький Майкл Фитцджеральд Коллинз! Мы так счастливы, что, кажется, будем жить вечно!

Глава 26

О чем в сказках обычно не пишут

Думай о смысле, а слова придут сами.

Льюис Кэрролл, «Алиса в Стране Чудес»

07 марта 2013 года

Бессонная ночь, растрепанное настроение с самого утра. Тревожное предчувствие, неизбежное ожидание неприятных новостей под аккомпанемент весеннего дождя за окном. Ничего удивительного – обычная мартовская погода, утренняя влажная и промозглая дымка застилает аллеи парка. Если бы не одно обстоятельство – Томас покинул меня сразу после завтрака, сославшись на непредвиденные дела, и уехал в Лондон. У меня не было возможности проводить его. Малышу Майклу нездоровилось, со вчерашнего вечера он куксился, а утром его лобик запылал, температура резко поползла вверх. Глупая мама не уследила, оставила его играть в манеже, забыв всего на несколько минут прикрыть дверь. Коварному сквозняку хватило времени, чтобы мальчик переохладился и зашмыгал носиком.

Я слышала, как за завтраком раздался звук мобильного Тома. Он быстро встал из-за стола и отошел к окну. Невольно обратилась в слух, но тихий разговор был перебит жалобным плачем маленького, и мне так и не удалось понять, кто с самого утра разыскивал мужа. Не допив кофе, он бросил на ходу:

– Детка, я еду в Лондон. Дело не требует отлагательств, не волнуйся, если не успею к обеду, вели подавать, не жди. Позвони доктору Милтону, возможно, будет достаточно консультации по телефону. Только не вздумай пить без меня чай, к шести я обязательно вернусь.

Стараясь успокоить плачущего Майкла, я успела задать лишь один вопрос:

– Что-то с родными?

– Нет, с отцом и Саймоном все в порядке… Дело не в них. Извини ради Бога. Мне действительно надо спешить. Я сам еще не в состоянии понять, что именно произошло.

Томас был не намерен давать объяснения. В коридоре были слышны лишь его быстрые удаляющиеся шаги.

Капризный плач больного малыша отвлек меня от нарастающего волнения, я прижала горячее тельце к себе и запела его любимую колыбельную. Мамин голос совершил чудо – крошка успокоился, перестал плакать и смотрел на меня осоловевшими воспаленными глазками.

Легкий шелест шин за окном привлек мое внимание, я выглянула из окна детской. Темно-синее крыло «Ровера» мелькнуло на повороте мокрой аллеи и исчезло. Невольная ассоциация с августовским днем прошлой жизни в Торнбери черным крылом промелькнула в воспоминаниях. Томас никогда прежде не покидал меня; предательское чувство страха шевельнулось в сердце. Предчувствие надвигающейся беды мерзким щупальцем тронуло его и на время ретировалось, стоило мне взглянуть на раскрасневшегося малыша и отвлечься. Не опуская его в колыбельку, я набрала номер Стивена Милтона, нашего семейного педиатра, живущего в получасе езды от Торнбери. Извинившись за беспокойство, я попыталась подробно описать симптомы недомогания. Получив необходимые наставления и обещание заехать в течение дня, спустилась на кухню дать мальчику жаропонижающую микстуру.

Майкл недовольно заворчал, завертел головой, словно китайский болванчик, плотно сжал маленький ротик. Но с горем пополам лекарство выпил и уже через десять минут, когда температура спала, мирно посапывал у меня на плече.

«Ну и слава Богу, сейчас ты поспишь, силы вернутся, ничего страшного не произошло, обычная простуда, сколько их у тебя еще будет, маленький мистер Коллинз!»

Я чмокнула влажный лоб малыша и, положив его в кроватку, тихо прикрыла дверь детской.

Пройдя в нашу спальню, обессиленно опустилась на кровать.

«Так что же произошло? Кто позвонил Томасу? Если беда не с его родными, тогда с кем?»

Я прилегла на постель и осторожно коснулась рукой его подушки, казавшейся еще теплой и хранящей след от головы.

«Томми, где и с кем ты сейчас? Почему мое сердце не на месте?»

Надвигающиеся слезы перебил звонок на мобильный. Громко заигравшая мелодия заставила меня вздрогнуть. Я бросилась на поиски телефона, пока тот не разбудил уснувшего в соседней комнате ребенка.

Засветившаяся на заставке фотография дочки наполнила сердце теплом. Недолгий разговор с ней немного успокоил и развеял мрачные мысли.

«У старшего малыша и у мамы все, слава Богу, хорошо!»

Юля должна была скоро приехать к нам. Она заканчивала девятый класс, интенсивно посещая репетиторов для улучшения английского, и два следующих года, вплоть до поступления в университет, планировала учиться в Сассексе, в колледже «Ст. Бид» недалеко от Истбурна. Наш выбор пал на эту школу по причине ее удобного месторасположения. Всего час езды на машине будет отделять меня от ребенка, всего час, а не пять по воздуху.

Но не давала покоя мысль о маме, которая останется одна в Москве. Я неоднократно предлагала ей переехать, но как безболезненно пересадить старое дерево, не повредив корней?

Юля же, наоборот, зачеркивала в нетерпении дни на календаре, ожидая, когда вырвется из-под бабушкиной опеки и насладится свободой в студенческом кампусе. Мое предложение пожить в поместье она сразу отвергла, правда, с вежливым оправданием и смущенной улыбкой. Дочь нашла неожиданного союзника в лице Томаса Коллинза, который не замедлил напомнить: дети заслуживают доверия и возможности самостоятельно встать на ноги и расправить крылышки:

– Ты забыла себя в юности? Что кроме свободы было ценно для тебя в то время?

И он прав.

Бессонная ночь полностью лишила меня сил, и, надеясь, что Майкл поспит не менее двух часов, я прилегла.

…В этот момент снизу, у входной двери, раздался звонок, а потом настойчивый и торопливый стук.

Скорее всего, приехал доктор Милтон, чтобы осмотреть нашего сына.

Странно, что шум у парадной двери был слышен даже в спальне. Размеренный глухой стук не прекращался. Я терялась в догадках, где замешкалась Софи, почему она не открывает дверь. Боясь, что посетитель потревожит мирно спящего ребенка, я поспешила вниз и потянула тяжелую створку парадного входа, чтобы впустить гостя.

Передо мной стоял… доктор Лукас, одетый в тот же нелепый, обтягивающий живот атласный сюртук с кружевным жабо. Он держал в руках небольшой кожаный сундучок и заискивающе улыбался. По его круглой лысине ползли вниз и скатывались на плечи крупные капли дождя; круглые стекла очков запотели и прятали бегающие глазки.

Я почувствовала, как у меня на голове зашевелились волосы, а сердце в груди забилось словно пойманный в клетку зверь.

– Миссис Коллинз, позвольте войти, а то на улице дождь, я промок до костей.

Видите ли, я наконец-то изобрел лекарство от всех болезней. Не то что ваши пресловутые волшебные бобы от Феи. Оно спасет не только Майкла, но и всех детей. Позволь мне войти, ханни-детка!

«Ханни-детка?»

В мгновение ока сон стал моим:

– Привет, Гай! Неужели ты думаешь, я впущу тебя?

Личина мистера Фишерли стекла вниз подобно плавящемуся на огне воску, а смешные очки, блеснув зеркалами, отразили мое бледное лицо. На губах преобразившегося гостя заиграла грустная улыбка Джокера. Гай в смущении поклонился и дрожащей рукой снял очки. Я напряглась, ожидая увидеть те же обжигающие антрацитовые дыры, но на меня взглянули грустные глаза с воспаленными красными веками, опухшие, смертельно уставшие. А потом послышался тихий надломленный голос:

– Елена, прости меня. Ненастье близко. Скоро Стражи затеют игру. Мотыльки в паутине. Мне пора.

Я взглянула на свинцовое небо, разлившееся бесконечным дождем над парком. С одной стороны тучи окрасились кровавым бордовым цветом, замелькали огненные всполохи.

Как в запущенной на отмотку пленке, образ Гая Лэндола пятился в тисовые аллеи, превратившиеся в бесконечный сумрачный лабиринт.

Неожиданное чувство жалости и сострадания наполнило мое сердце, и я шагнула под стену проливного дождя, побежала вдоль аллеи, пытаясь нагнать плачущего врага, но его образ бесследно затерялся среди многочисленных запутанных дорожек. Парк и для меня превратился в ловушку.

Скрип закрывающейся двери заставил меня повернуть голову. Дверь поплыла навстречу. Перед глазами мелькнул покачивающийся на одном гвозде номерок «14 В». Почувствовался запах тлена, исходящий из-под порога. С чувством омерзения я отступила на шаг и сморгнула картинку. Тяжелый вздох, раздавшийся из-за прогнившего дерева, заставил меня поднять глаза. Дверь распахнулась, открывая вид на бьющий из середины пруда, достающий почти до тяжелых небес кровавый фонтан, взбивающий вокруг себя обильную алую пену. Она свисала с бортика и падала клоками на почерневшую от дождя траву газона.

Приглядевшись внимательно, я заметила вместо привычного лебедя плывущее ко мне человеческое тело – тело утонувшей женщины с растрепанными, торчащими во все стороны подобно аллегорическим петушиным перьям клоками рыжих волос. Лицо несчастной наполовину было погружено в кровавое месиво. Мертвый глаз-сканер приковал к себе мой взгляд. Превозмогая ужас, я приблизилась к утопленнице. Изможденное, бледное как снег лицо девушки, ярко выделяющееся на алом фоне пруда, было мне незнакомо. Сдерживая подступающую рвоту, я подошла ближе и заметила еще более омерзительные подробности. Руки и шея трупа испещрены торчащими из вен и артерий старинными медицинскими шприцами. Некоторые из них потрескались от времени и разбились, оставив вонзенные в синюшную кожу иглы; острые осколки угрожающе переливались в сполохах молний… Уголок рта незнакомки медленно пополз вверх, а лицо начало приподниматься из лужи крови. Последняя мысль, посетившая меня перед тем, как крик ужаса вырвал от липких объятий кошмарного сна: мертвая девушка узнала меня…

– Миссис Коллинз! Миссис Коллинз! Проснитесь! – услышала я голос Софии, нашей горничной. – Миссис Коллинз, я впустила доктора Милтона, он сейчас осматривает мальчика.

– НЕТ!!! – я рывком вскочила с кровати и, оттолкнув бедную Софи, побежала в детскую.

Придя в себя лишь на пороге, я натолкнулась на изумленный, ничего не понимающий взгляд Стивена, держащего малыша. Готовая провалиться под землю от стыда, я умоляла педиатра простить мое недостойное поведение, мотивируя его только что привидевшимся кошмаром.

– Элен, не стоит! Полагаю, ты просто-напросто устала и нуждаешься в продолжительном отдыхе. От переутомления не только кошмары начнут сниться, ты в трех соснах заблудишься…

Перед моими глазами вновь появился тянущийся до линии горизонта бесконечный тисовый лабиринт.

– Что ты хотел этим сказать?

– Накопившаяся усталость мешает трезвому адекватному взгляду на окружающую действительность. Проще говоря, ты можешь не увидеть решения, лежащего у тебя перед самым носом, если пытаешься найти его в заоблачных высотах…

Я протянула руки и взяла у него опять порозовевшего Майкла. У малыша снова начала подниматься температура.

Стивен прочел мою озабоченность и бодро добавил:

– А что касается младшего Коллинза – не волнуйся. Его легкие чисты, небольшое респираторное заболевание, инфлюэнца. Пару дней давай жаропонижающие, если температура будет сильно досаждать, а так – витаминное питье и сон. Ну все, дорогие мои соседи, мне пора! Камилла ждет родителей к ужину, так что опаздывать мне не к лицу. Не стесняйся, звони в любое время. И не забудь лично от меня щелкнуть по носу Тома. Который раз пытаемся сыграть в гольф, но что-то вечно мешает.

Улыбнувшись мне и пощекотав малыша, мистер Милтон быстрым шагом покинул детскую.

Сколько же сейчас времени? Если он сказал, что Камилла ждет мать с отцом к ужину, то я спала довольно долго. Обеденное время давно минуло.

Почему же не звонит Томас? Неужели произошло что-то серьезное?

Не в силах более бороться с неизвестностью, я набрала мобильный номер мужа. Прослушав бесконечное множество гудков, теряясь в догадках, отгоняя от себя мрачные, словно назойливые мухи, мысли, я уже хотела отключиться, как на другом конце произошло соединение.

– Елена, ради Бога, не волнуйся, со мной все хорошо.

– Просто скажи мне, что случилось? – закричала я в трубку.

– Тише, я хорошо тебя слышу. Говорю, не волнуйся напрасно… Это не касается нас, если только косвенно… Не жди меня скоро. Приеду – все объясню.

На том конце линии что-то зашумело, послышались посторонние голоса, и связь прервалась.

Мне ничего не оставалось как ждать – делать то, что не люблю больше всего на свете.

Этот странный день оказался бесконечно долгим. На часах пробило шесть вечера, мой сын послушно выпил ложку микстуры и теперь спокойно спал. Благополучно минуло время вечернего чая, а потом и ужина, к которому планировал вернуться Томас. Прошли все мыслимые и немыслимые сроки. Софи несколько раз пыталась накормить меня, но бесполезно: я ничего не смогла выпить кроме чашки мятного чая.

Завернувшись в шерстяной плед, я сидела на диване и ждала. Одна часть меня пыталась проанализировать привидевшийся полуденный кошмар, другая ловила каждый шорох за окном, ожидая услышать гул автомобиля и стук закрывшейся дверцы.

Как мне расценивать необычное лицедейство Гая? Что привело его назад и заставило просить о прощении? Или это дьявольская уловка, попытка воздействовать на мое самое слабое место – на чрезмерное сострадание?

Что могла означать неожиданная метаморфоза его сущности? И номер комнаты, ведущей в лабиринт? Существует ли подобная дверь в действительности и где?

Сплошные вопросы и ни одного ответа.

Должна признаться, это был первый сон, где присутствовал Гай, после давнишнего кошмара, когда он впервые появился в виде черноглазой сущности. Только сегодня я увидела его в том облике, в котором он существовал в действительности, впервые заглянула за стекла очков, увидела истинные глаза господина Лэндола, человека смертельно испуганного, загнанного в ловушку… кем-то расставленную. Кто такие Стражи и какую игру они затевают? Мотыльки в паутине…

Я задумалась так глубоко, что тихий кашель, раздавшийся от порога гостиной, не сразу привлек внимание. Обернувшись, увидела прислонившегося к косяку двери Томаса, бледного и безумно уставшего.

– Милый! – мигом соскочив с дивана, я подлетела к нему и прижалась к груди. У Тома не было сил даже обнять меня. Прислонился к стене как к единственной опоре, боялся отойти от нее на шаг. Я, не говоря ни слова, подвела мужа к дивану и направилась вниз за Софи.

Тихий голос остановил меня в дверях:

– Бертина покончила с собой…

«Бертина? Кто это?»

Ничего более в тот вечер он не сказал. Когда я вернулась с горничной, бедняга Томас, свернувшись калачиком на диване в гостиной, забылся сном.

8 марта 2013 года

Бертина Майер, дочь мецената из Баварии, дипломированный психолог, выпускница Кембриджа, приятная пухленькая брюнетка, представленная мне памятным вечером на балу-карнавале как подруга Мари-Энн и невеста Гая. Точнее, бывшая невеста. Они расстались сразу же после карнавала по неизвестной причине. Девушка не прощаясь покинула Торнбери и на протяжении нескольких лет я не слышала о ней ни слова. Новость о ее внезапной смерти привела меня в полное замешательство.

Все началось с неожиданного звонка Вильгельма, отца несчастной. Он разыскивал Томаса как последнюю надежду, единственную ниточку, которая укажет на местонахождение Мари-Энн и Бертины. Дочь назвала Томаса женихом своей подруги. Девушки на протяжении нескольких лет, пока учились в Кембридже, делили одну комнату в кампусе. По окончании университета они остались вместе, переехали в Лондон и сняли студио в районе Мэрилебон.

После месячного молчания и игнорирования звонков Вильгельм начал розыск дочери.

По известному адресу отцу никто не открыл дверь. Хозяин квартиры подтвердил: обе девушки уже несколько недель не появлялись, хотя арендная плата внесена за полгода вперед.

Разрываясь между желанием обратиться в полицию, открыв тем самым любопытствующей общественности створки шкафа, дать ей покопаться в семейном белье, и страхом за жизнь дочери, Вильгельм пошел путем частного расследования. Он начал разыскивать Мари-Энн, что и привело его в конце концов к Томасу. Родственников или знакомых семьи Мортон-Кингсли в Лондоне обнаружить не удалось. Дом родителей Мари в Сент-Джонс-Вуд долгое время пустовал, они проживали в Южной Африке на собственном ранчо. Следы девушек бесследно затерялись в многомиллионном городе.

Томас согласился помочь не на шутку встревоженному господину Майеру и, не теряя ни минуты, выехал в Лондон.

Им посчастливилось выйти на след Мари-Энн буквально сразу. У Тома сохранился ее номер – девушка не поменяла симку.

У бедного Вильгельма проснулась надежда, он заметно воодушевился, слыша, что Томас заговорил с Мари-Энн, но его радость была преждевременна: девушка ничего не знала о бывшей подруге или не хотела сообщать, – такой вывод после разговора с ней сделал Том.

– Нам надо поговорить с ней с глазу на глаз. Я уверен, Мари что-то скрывает.

Мужчины не теряя ни минуты отправились по новому адресу.

Новый приют Мари-Энн располагался в районе Тауэр-Хамлетс, где на улицах чаще встретишь выходца из Бангладеша, чем коренного лондонца. Странный выбор избалованной снобки. Томас был немало удивлен, увидев, где теперь живет его бывшая подруга.

Она, не изменяя прежней привычке, закатила глаза, изображая крайнюю степень удивления и радости от встречи, но ни ее ужимки, ни в спешке наложенный грим не могли скрыть бледности и припухлости лица, отечности век, кукольно-бессмысленных глаз, невыразительных и остекленевших.

Девушка долгое время не выпускала из рук бутылку. От нее пахнуло затхлой волной перебродившего алкоголя в смеси с проглоченной наспех шоколадной конфетой, кусочек которой растекся в уголке рта. Томас невольно поморщился и увернулся от требовательного поцелуя в губы.

После долгих уговоров, просьб, денежных посулов Мари начала давать информацию.

– Ну что вы от меня хотите? Я ничего не знаю о Берти, не слышала долгое время. Уже больше месяца! – глаза Мари неестественно сверкнули.

Томас понял истинную причину этого стеклянного блеска. Девушка серьезно подсела. И раньше ее настроение зависело от амфетаминов, а сейчас тем более. Он опустился на корточки перед хнычущей Мари-Энн и принялся вслух вспоминать прошлое – их встречи, поездки, счастливые минуты. Его тихий проникновенный голос сотворил чудо – девушка разрыдалась, а вместе с горькими пьяными слезами открылась правда.

Из всего сказанного выходило, что девушки потеряли друг друга из виду давно. Их жизнь покатилась под откос после отъезда из Торнбери; обе покидали дом с разбитыми сердцами и без надежды на лучшее. Но если Мари-Энн была готова к неудачному исходу авантюры с внебрачным ребенком, то Берта получила отставку от Гая неожиданно. В день велосипедной прогулки, во время ужина, сразу после моего ухода из-за стола Весельчак, как будто продолжая рассказывать анекдот, наклонился к уху бедняжки и бодрым тоном заявил:

– Ты мне надоела!

С того момента жизнь Бертины Майер дала трещину, а потом и вовсе разошлась по швам. Все началось с ежедневных девичников в клубах, невинных аперитивов-дижестивов, на время залечивающих душевные раны. Продолжилось более тяжелой артиллерией – неразбавленным виски и бурбоном. Но скоро на горизонте замаячил страшный десерт – верные спутники и советчики разбитых сердец, волшебные таблетки и порошки, уносящие кого в страну психоделического лета, кого в райский гарем, а Бертину – в любимую страну Оз, вымощенную желтым кирпичом. Детская сказка приходила в гости все чаще и чаще. Ее милые герои шли на променады по Бонд-стрит, ныряли в подземку на Пикадилли, подсматривали в примерочные кабинки в «Харродсе». Однажды Бертина заявила Мари, чтобы та освободила комнату, потому что Лев с Дровосеком – новые бойфренды – намерены переехать в их квартиру. Не хочешь повеселиться с моими ребятами? Пара на пару? Терпение Мари лопнуло, и она, не долго сомневаясь, покинула обезумевшую подругу.

Томас боялся обернуться и взглянуть на отца Бертины. Он гнал от себя тяжелые мысли и предчувствия, уже зародившиеся в голове. Попросил Мари вспомнить адреса мест, где могла быть сейчас потерявшаяся девушка, назвать любые имена их бывших знакомых – все, что могло хотя бы как-то помочь. Мари-Энн некоторое время напряженно думала, ее остекленевший взор приобрел осмысленность, и наконец она произнесла:

– Когда я последний раз затаривалась «снежком» у Салима, он говорил, что Баварскую Сардельку часто видят в Ист-Энде[21]. Али держит небольшой кебаб на Чемпелтон-Стрит. Все! Отстань от меня, малыш Томас, больше ничего не знаю. Давай-ка лучше выпьем за нашу встречу! Как я скучала по тебе!..

В глазах Мари-Энн появился приторный блеск. Томас поспешно встал и шагнул к прислонившемуся к стене, бледному как смерть Вильгельму.

– Нельзя терять ни минуты, у нас появился шанс.

Ему оставалось задать бывшей девушке лишь один вопрос:

– Мари, где сейчас Гай? – Томас через силу произнес имя бывшего друга.

Девушка криво усмехнулась:

– А братец нынче везде и нигде. Везде и нигде!

Разум алкоголички и наркоманки явно сбоил, девушка заговаривалась.

Но будто прочтя его мысли, она вдруг собралась и мило, вполне осмысленно улыбнулась:

– Если серьезно, то последний раз он мне звонил из французского Дижона. Летел в Венецию. У него дела в Италии. Я передам ему привет от тебя, если хочешь.

– Не надо, – глухо ответил Томас.

Несмотря на то, что был четверг, Саймон прервал деловую встречу в офисе и через час подъехал в назначенное место. Никто не хотел вмешивать в щекотливое дело полицию, надеясь обойтись малой кровью. В принципе, так и случилось.

Машина остановилась под невыразительной вывеской на арабском языке в узком, захламленном картонными коробками переулке. Вильгельм остался сидеть на заднем сидении, непрестанно бормоча только ему ведомые молитвы.

Братья поднимались на второй этаж по полутемной грязной лестнице, еще не до конца понимая, что их ждет. Их прошлые представления о борделе в районе для иммигрантов моментально разлетелись в прах, стоило открыться ужасающей действительности.

Все пространство над легальным кебабом занимал огромный полупустой зал; роль мебели исполняли засаленные подушки, сложенные в ряды матрасы, одеяла, превратившиеся в лохмотья. Среди вонючего хлама застыли в скрюченных позах странные существа – кто на полу, кто на корточках, окаменевшие, со стеклянными бессмысленными глазами. Безжизненные статуи, единственным движением которых были жадные глотки удушливого дыма из шахт. Клубы опия висели в воздухе. Зажав нос, братья разошлись по периметру комнаты, внимательно разглядывая каждую человеческую фигуру. Женщины среди них не было. Саймон подал брату знак, что спустится вниз и поговорит с официантом. Томас же огляделся в поисках глотка свежего воздуха. Он почти задохнулся от приторного запаха, голова поплыла по волнам душной смерти. В самом конце залы он заметил дверь, прикрытую темной ширмой, и, не теряя ни минуты, перешагивая полуживые трупы, бросился к ней.

Бертина пролежала в ледяной кровавой ванне в соседней с опиумным притоном комнате уже более суток. Она вскрыла себе вены сначала на ногах, а потом и на левой руке в надежде быстрее покинуть дикий мир порока, из которого не могла выбраться. Ее никто не хватился, никто не искал, кровь на поверхности воды успела окислиться и подернуться блестящей пленкой.

Больше Томас мне ничего не сказал, я же не осмелилась уточнять подробности.

17 июня 2022 г.

Сегодня утром по скайпу пришло сообщение от юриста одного известного всем господина, которого мы считали давно потерянным и, скорее всего, умершим. Известие сути дела не меняло. Худой как трость адвокат, в огромных, в поллица женских очках, сообщил, что два дня назад известный нам сэр Гай Фердинанд Лэндол скончался в психиатрической клинике под Лозанной, в Швейцарии. В его завещании указано имя леди Коллинз, ей надлежит передать небольшой сверток и письмо, которые прибудут в Лондон через неделю после сожжения тела сэра Гая и захоронения его праха в фамильном склепе в Уилл Лодж.

Подумав, я не стала делиться этой новостью с Томом.

Гай давно перестал существовать в его жизни. Нет смысла сообщать о его кончине.

Прах к праху.

Что касается меня, то, каюсь, я иногда думала о нем, хотя не часто, так как боялась привлечь обратно. Последний сон, связанный с ним, долгое время не выходил у меня из головы, но разгадать его так и не удалось. Я старалась гнать воспоминания о мерзком клоуне, жизненный путь которого можно проследить по остающимся трупам или исковерканным судьбам. Мысль материальна. Поэтому вспоминать получеловека из своих снов я пыталась как можно реже, надеясь, что хозяин быстрее призовет его к себе.

И это наконец случилось.

29 июня 2022 г.

Не думала, что Кольцо, о котором я почти забыла, найдет дорогу назад.

В свертке, завещанном мне Гаем, лежало то самое Кольцо, подаренное Фридой, ничуть не изменившееся, разве что приобретшее несколько новых царапин.

Долговязый поверенный мистера Лэндола приехал в Торнбери в сопровождении красивой рыжеволосой дамы, своего секретаря, и передал небольшой конверт, в котором находилось адресованное мне письмо, текст которого я переписываю сюда дословно.

«Привет, ханни Елена!

Если ты читаешь эти строки, то с большой вероятностью я отошел в мир иной, о чем ни секунды не жалею. Почему – сейчас поймешь и сделаешь собственные выводы, если не глупая! Ты всегда была умной девочкой. Кто кроме родственной души сможет меня понять? Только не делай удивленных глаз, прочитав слово «родственная».

Да, ты всегда стояла на той же ступеньке, что и я, только вряд ли догадывалась об этом. Правда, мы были по разную сторону зеркала. Мне стало ясно это с первого взгляда, ты же не отличалась прозорливостью. Чем и поплатилась! Здорово мы поглумились над тобой и Томом, развели как марионеток, как наивных детей, порой стыдно вспоминать. Спасибо тебе за доставленное удовольствие! До сих пор не пойму, как ты обнаружила наш сюрприз до того, как его найдет полиция? Это еще раз доказывает, что ты не догадываешься о своих возможностях… Увы, мой друг Томми также меня разочаровал – впервые сладкий мальчик проявил мужские качества и нарушил грандиозные планы. А впоследствии он не забывал их использовать? Я сейчас о мужских качествах! Пожалуй, применил пару раз, если у вас родился сын. Видишь, я не выпускал любимых друзей из виду.

А ты еще та штучка, Элен, я недооценил тебя! Окрутила его ловко и изящно, Мари-Энн и не снилось. Ты стала той, кем должна была быть моя недалекая сестра. Но сейчас не время жалеть о неудавшейся афере с замужеством.

Наверняка тебя волнует вопрос, зачем мне это понадобилось. Ты голову сломала, пытаясь проникнуть в мои дьявольские планы? Полагала, что не стоишь приложенных усилий? Видишь, я прав в своих догадках. А ларчик открывался просто! Я мастер иллюзий. Создав атмосферу таинственности, преследовал примитивную цель. Не надо блуждать в трех соснах, искусственно повышая собственную значимость, решение лежало у тебя под ногами. Простое, как все гениальное, – я инсценировал перформанс ради удовольствия, ради кайфа управлять людьми, че-ло-веч-ка-ми! Разве можно променять роль кукловода на любую другую?

Неслыханное наслаждение – сочинить историю любви и совместной жизни для лучшего друга и кузины, потом под несложным предлогом их развести, получив половину акций СС, которую мне, благодаря искусно составленному брачному договору, передала бы Мари-Энн. Я стал бы основным держателем портфеля и послал господ Коллинз к чертям! Предвосхищаю твой закономерный вопрос. Да, я в течение десяти лет скупал на бирже бумаги корпорации, и мне не хватало толики. Как жаль, что не удалось испить крови вашей семьи – напыщенных снобов, кичащихся своим рафинированным благородством, генеалогическим переростком древнего рода. Только по твоей вине мой тщательно продуманный план рухнул.

Но тогда я не сильно огорчился, получив взамен неслыханно щедрый подарок – Кольцо Намерения, считавшееся утерянным благодаря глупости предка.

Но ирония в том, что ты, не зная, какая сила сосредоточена в кольце, все равно достигла цели.

Ты не находишь это странным?

Прохвостка, ты обвела меня вокруг пальца, не отдала кольца по доброй воле. Правила Тонкого Мира незыблемы – кольцо хоть и не передало мне твой негатив, потому что было получено в бессознательном состоянии (здорово мы тебя удивили!), но и силу порастеряло.

Я следил за тобой в течение десяти лет и сделал один вывод: ты ДУРА, Элен Коллинз, – ты, имевшая возможность манипулировать людьми и событиями, отказалась от этого сокровища ради недолговечной плотской любви. Как недальновидно!

Поверь мне, стоящему сейчас перед открытой дверью в неизведанный до конца и такой желанный мир иллюзий, ты лишила себя главного – власти над этим миром.

Сейчас я расскажу тебе недолгую, но интересную сказку, перед началом вечного сна приоткрою тебе дверь в этот мир. Кто знает, вдруг когда-нибудь ты захочешь присоединиться к нам в хороводе утех?

Знаешь, Элен, что слаще всего в жизни? Нет, не то, что ты сейчас подумала! Слаще всего – дергать за ниточки, поднимая безвольные конечности, влезать в чужую голову и заполнять ее своими мыслями и желаниями, заставляя никчемных существ исполнять любой каприз.

Первое подопытное существо появилось у меня в колледже. Прыщавая толстуха Кэти Соммерс. Знаешь, самые внушаемые люди – это некрасивые девушки в пубертатном возрасте. Используя ее чрезмерную похоть, успешно культивируемую мной, я достиг первых успехов – приобрел послушных овец среди одноклассников.

Не буду утруждать твое внимание описанием совращения юнцов, тщательно фиксируемого на пленку, их неистовых пьяных оргий с Кетти, приводящих благовоспитанных родителей в ужас. Но скажу, что их отступные, данные мне с условием уничтожения порнографических негативов, стали первыми кирпичиками в строительстве Империи Наслаждения.

Но манипулировать Кэтти и ей подобными было скучно, потому что легко. Признаюсь тебе честно: познакомившись с Томасом, я испытал практически сексуальное возбуждение от соблазна сожрать его душу, тонкую и ранимую. И начал готовить особую стратегию. Но он оказался крепким орешком, твой муж. Легко соглашался провести ночь с понравившейся красоткой, которую я для него приготовил, но далее дело не шло – он не пускал ее в свою жизнь. Поэтому, поняв, что обычные правила игры не действуют, я лично вступил в борьбу за гастрономическое лакомство – стал ему близким другом, отзывчивым, понимающим, вездесущим, и стена недоверия дрогнула. Томас приоткрыл дверь, и я очень вежливо, не спеша, вошел… Нет, я не наследил там, я чувствовал себя как в музее, восхищенно смотрел по сторонам и наслаждался предвкушением победы. Ни одна человеческая душа не казалась мне таким деликатесом, как душа Коллинза-младшего. Но я откладывал, растягивал удовольствие. Знаешь, это как оттянуть оргазм с самой желанной женщиной. Хотя – откуда тебе это знать?

Я стал своим в его поместье. Дедушка Уильям, оказавшийся недостаточно стойким, давно плясал под мою дудку, исполнял любые просьбы. И только Том держал одну дверь в душе и в доме закрытой от меня, одну-единственную дверь, за которой висел портрет Белой Дамы, как ее прозвали обитатели Торнбери. Мне оставалось подобрать ключи только к этой комнате, когда я впервые столкнулся с призраком.

Представляю, как ты сейчас удивилась. Да, Элен, в Торнбери действительно обитает дух, но только не пресловутой Белой Ведьмы, как принято говорить, а старой женщины с растрепанными седыми волосами, отравленной кормилицы сэра Фитцджеральда, Фриды Альварес.

Является она выборочно и лишь в тот момент, когда обитателям Торнбери грозит опасность. Ты ее еще не встречала?

В ту памятную ночь старая карга почти придушила меня, навалившись во сне. Она вынудила поклясться жизнью, что я оставлю Томаса в покое.

Чертова ведьма, мне пришлось это сделать. Только поэтому твой ненаглядный сейчас с тобой, а не в моей власти. Но не получив его душу, я проглотил сотню других, так что усилия компенсированы.

Кроме того, я знал еще один источник нескончаемых удовольствий, который известен и тебе, моя сладкая путешественница. Необъятные, бесконечные миры сновидений, дарующие не только власть над созданными собственным воображением обитателями, но и над другими людьми.

Знаешь, почему я назвал тебя дурой? Потому что ты, научившись мыслить во сне, так и не нашла в себе силы или желания развивать свои способности. Я встречал твой праздно шатающийся образ, неумелый, словно вылепленный бездарным ремесленником, сравнимый по уровню развития с младенцем. Я следил за твоими созданиями, и лишь когда они стали переходить грань дозволенного и становиться опасными, позволил себе вмешаться. Помнишь черноглазых гостей – смешной образ я себе соткал? Но и здесь вездесущая старая ведьма встала на защиту и помогла тебе найти лазейку.

Потерпи немного, осталось совсем чуть-чуть, и письмо закончится. Мне остается лишь рассказать тебе о Нем.

Один раз, вернувшись из увлекательного путешествия по сонным мирам, я прихватил Его с собой – случайно, ненамеренно. Он подобно репью зацепился за ментальную оболочку и переполз в реальность.

Не жди, я не назову его имени. Скажу лишь, что мы стали единым существом.

Он – моим проводником и учителем в мире грез, я – его телом в мире людей.

Он дарил мне все новые наслаждения, чувственные, сексуальные, в объятиях самых красивых мужчин и женщин, созданных нашим общим неистовым воображением, я же давал ему то, что бестелесное существо не может почувствовать – плотскую страсть, боль и страдания людей.

Мы путешествовали по землям и странам в поисках циничной любви, с увлечением разбивали невинные сердца, смаковали доверчивые влюбленные души, находили удовлетворение в человеческих стонах, слезах и изрыгаемых проклятьях. Жажда моего альтер эго росла.

Постепенно я перестал замечать грань, когда он присутствует во мне, а когда нет, мы срослись подобно сиамским близнецам. Человеческие страдания стали для моей половины наркотиком, как для меня – плотские утехи во снах.

Но всему приходит конец, Элен. Мое тело, испытавшее все на свете наслаждения, устало, и умирает по простой причине: оно отравлено средствами, которые я применял, чтобы продлить существование в мире грез, подсознательно спасаясь от присутствия в реальности. Таким образом я старался восстановить равновесие и не дать Ему полностью овладеть мною. Можешь себе вообразить – мерзавец Гай пресытился человеческими слезами?

Мои Стражи разыграли очередной суд над Мотыльками. А я наконец понял, что такое быть любимым. Это искупило многое.

Прощаюсь и прошу: загляни на огонек, когда очередной раз создашь себе сон. Навести старого друга. Нам есть что обсудить. Поделиться опытом.

Ты знаешь, как меня найти: позови по имени – я откликнусь. Буду ждать тебя.

До встречи,

Гай,

Или, как ты меня еще именовала, –

Весельчак, Клоун, Джокер. Нас много».

Я несколько раз перечитала письмо.

Одна мистификация за другой. Темное альтер эго, семеро Стражей и Мотыльки. Долгожданная любовь как искупление. Финал похож на наркотический бред, не более того. Тем не менее я переписала письмо Гая в дневник, а потом сожгла.

Ничего не должно от него остаться, ничего, напоминающего о человеке, носившем имя Гай Фердинанд Лэндол, если только здесь, в моей тайной тетради.

Бедный больной Джокер, не справившийся с собственным демоном, позволившим завлечь его в бесконечный лабиринт страстей, и потерявший дорогу назад, к двери под номером «14 В»… Палата «14 В» в элитной лозанской клинике на берегу Лемана – именно в ней нашел свой последний приют Злой Клоун.

Я никогда не рассказывала Томми о Кольце – ни до, ни после его исчезновения. Я занудный. Тем более не скажу сейчас, когда не стало нашего главного врага и Кольцо вернулось. Пусть лежит и ждет своего часа или особого знака.

Уверена, каждый человек в состоянии творить чудеса и подстраивать под себя реальность – надо лишь следовать простым, как все гениальное, правилам. А кольцо – оно помогало мне даже когда было в руках Гая, тем более поможет и теперь, будучи рядом.

Глава 27

Мари. Недалёкое будущее. Эпилог

На этом записи в дневнике прерывались.

Мари с трудом оторвалась от чтения. Рукопись почти подошла к концу, если не считать нескольких страниц.

Немыслимо! То, что произошло с Элен, – невероятно и не может быть правдой. Мари знала совсем другую историю знакомства дедушки и бабушки. Это была случайная встреча в Москве, не более того. А сейчас… Невозможно поверить… Насколько Мари помнила, леди Элен не отличалась склонностью к сочинительству. Она до преклонного возраста сохранила детскую непосредственность мировосприятия. Видела людей насквозь, могла прочесть скрытые мотивы и обойти подводные камни в отношениях. И порой ее первое впечатление о человеке невозможно было изменить вовек.

В свое время, выйдя замуж за Томаса Коллинза, младшего сына Джорджа, она полностью и достаточно успешно заменила мужа в семейном бизнесе, возглавила отдел инвестирования в развивающиеся экономики стран Африки и Южной Азии в Collins Communications. Потом на смену Элен и дяде Саймону пришли их дети, Майкл и Кэролайн Коллинзы.

Дедушка Том так и не изменил своему призванию и любимому делу. До конца жизни его интересовали лишь филологические изыскания, а не продвижения ноу-хау.

Да, до Мари доходили слухи о Белой Женщине, но сколько бы она ни расспрашивала бабушку, та уходила от разговора, отшучивалась:

– В каждом старом доме живут призраки!

За окном стояла глубокая ночь, и Мари поняла, что с самого утра кроме чашки кофе ничего себе не позволила. Ей нестерпимо захотелось попить и что-нибудь закинуть в пустой желудок, поэтому она отложила на время тетрадь в сторону и спустилась на кухню. Проходя мимо комнаты бабушки, невольно приложила ухо к двери и притаилась, но, не услышав ни звука, решила, что старушка давно спит. Пока Мари готовила сэндвичи, она вспомнила, что не поменяла билеты на завтрашний самолет во Францию. Она подошла к светящемуся над столом табло и соединилась с сетью. Войдя на сайт авиакомпании, изменила имя покойного Томаса Коллинза на свое и подтвердила вылет. Захватив бутерброды и чай, Мари поднялась в комнату.

Перевернув несколько пустых страниц, она с удивлением обнаружила: последние записи бабушка сделала недавно, а если быть совсем точной, то вчера. Почерк полностью изменился, стал намного крупнее, а буквы дрожали и разбегались во все стороны.

Глава 28

Дневник. Эпилог

«Сегодня я открыла дневник после сорока лет забытья. Нет мне прощения, я безалаберная, безответственная старуха, которая на протяжении столь долгого времени не оставила ни одной полезной записи.

Что я могу сказать в свое оправдание? Лишь то, что была счастлива, безмерно счастлива за щедрый дар небес, за Томаса. Счастлива как маленький ребенок, долго ждавший загаданный подарок и нашедший его под елкой. Как женщина, всю жизнь мечтавшая о нежной, трогательной и взаимной любви. В этом мое главное оправдание.

Но совсем недавно произошло непоправимое. Ожидаемое, но всегда неожиданное. То, что начертано, но не оговорено по срокам… Любимый оставил меня одну, он не вернулся, заблудившись, и единственная его вина – он не попрощался, не предупредил, что уходит раньше и навсегда.

Сколько бы я ни рассуждала над превратностями судьбы, все равно не поняла бы правил ее игры. Зачем она забросила меня невесть куда, за двести лет до реальной жизни? Неужели ради того, чтобы встретиться с Фитцджеральдом, полюбить его, трагически потерять и вновь обрести в теле его потомка? В чем суть немыслимых временных катаклизмов? Или причина в странном кольце – кольце Благих Намерений, как его назвал бедный Гай, – которое нельзя было оставлять в том времени, чтобы не произошел неведомый поворот в истории? И я оказалась обычным инструментом равновесия?

Происшествие не поддается логическому объяснению, и сколько мы с Томми ни думали об этом, к единому мнению так и не пришли. Неисповедимы пути Его… или Их.

Возможно, сэру Фитцджеральду было уготовано страдание в искупление вины, о которой он не говорил и о которой умолчала Фрида. Но Томас не соглашался. Он подробно изучил семейные хроники: нигде не было упоминания о возможном проступке и о муках совести.

Также меня не оставляла мысль о Фриде и докторе Лукасе. И если следовать моей чудной теории, очень насмешившей Томаса, то сущности этих людей видоизменялись с течением времени.

Однажды я рассказала Томасу о своих чудесных снах. Особенно подробно об одном, когда увидела его маленьким мальчиком, потерявшимся в незнакомом городе. Он не мог представить себе, что светловолосой женщиной, несшей его на руках к маме, могла быть я, когда в реальности мне было немногим больше лет, чем ему.

Но разве мы можем знать все законы перекрещивания миров?

Еще больше удивило Томаса утверждение, что сущностью его мамы во сне стала Фрида, кормилица сэра Фитцджеральда.

Он отрицательно покачал головой и сказал:

– Не может быть, не верю я в переселение душ! Сон содержит лишь отрывки воспоминаний, тасующихся в произвольном порядке…

– Допустим! Но все равно в нашей с тобой истории слишком много чудесного! Я до сих пор не могу поверить, что ты влюбился в меня с первого взгляда, как только увидел в Москве. И готов был связать со мной жизнь спустя несколько дней знакомства! Все это очень странно… никогда не поверю, что нечто таинственное не вмешалось в ход нашей истории и не помогло нам остаться вместе.

Я помню тот разговор с Томом. Услышав о роли потустороннего в истории нашей любви, он нахмурился и очень серьезно ответил:

– Елена, скажу тебе сейчас то, чего никогда не повторю впредь, поэтому прими услышанное как аксиому и запомни. Не ищи таинственного там, где его нет. Я ждал тебя всю сознательную жизнь, еще задолго до того, как увидел в Москве. Если тебе доставляет удовольствие, могу говорить постоянно – ты была волшебной принцессой, сказочной красавицей, таинственной незнакомкой, благородной Дамой, ради которой средневековые рыцари совершали подвиги, ты была собирательным образом всех женщин мира. …Так что нет здесь никакой мистики и переселения душ. Я – То мас Джордж Коллинз, и никто более, хотя, возможно ты хочешь видеть во мне другого человека…

Я молчала и думала о своем.

«Все может быть. Все равно ты останешься для меня тем, кому я дала клятву верности в тени аллеи в конце лета 1810 года и сдержала обещание. А ты забыл об этом, родившись вновь. Но я люблю тебя от этого не меньше».

Иногда я размышляла, был ли Гай Лэндол продолжением сущности Лукаса, преследовавшего меня в реальной жизни, но я побоялась развить эту тему в разговоре с Томом. Мои догадки были бы осмеяны и последовал бы совет «срочно пей успокоительные или посети психиатра».

Каким бы Том ни был романтиком, он отверг теорию о преемственности любви. И у него своя жизнь, своя история, никак не связанная с прошлым и не согласующаяся с моими наивными иллюзиями.

В конце жизни часто вспоминаешь особо значимые моменты. Я вспоминаю только счастливые. Их было бесчисленное множество, но именно сейчас я вновь вижу себя и Томми на берегу океана, куда мы отправились ранней осенью. Погода уже портилась, часто дул прохладный атлантический ветер, но каждый день мы совершали длительные прогулки по вылизанным песочным пляжам, слушали пронзительные крики чаек, любовались зарождающимися за горизонтом массивными океаническими волнами, медленно надвигающимися на берег.

Я стою на безопасном расстоянии от набегающей воды, смотрю на бескрайний водный простор, украшенный кудрявыми гребнями, и тихонько плачу.

Том крепко обнимает меня и зародившуюся во мне новую жизнь.

– Что-то случилось?

Я слизываю соленые слезы, улыбаюсь и молчу.

– Ты дрожишь.

Поворачиваюсь к нему и с виноватой улыбкой утыкаюсь мокрым лицом в плечо. Ничего не говорю. Но он все понимает, он всегда все понимал без слов, а потом шепчет мне на ухо:

– Сейчас попрошу океан исполнить одно-единственное желание.

Я поднимаю на него удивленный вопросительный взгляд. Глаза Томаса смотрят вдаль, за линию горизонта, в неведомое. Через мгновение он произносит:

– Позволь нам прикоснуться к Вечности в один и тот же день…

Увы, его желанию не суждено было исполниться…

Сказочная история не смогла закончиться сказкой.

Воспоминания… воспоминания… красочные осколки пролетевшей жизни.

Рождение ребенка. По медицинским показаниям мне делали кесарево, и, к сожалению, я не смогла во сне услышать первый крик – его слышал Томас, принявший сына из рук акушера.

Воспоминания…

Мы подарили Майклу Фитцджеральду Коллинзу всю любовь, на которую были способны.

Только сейчас я понимаю, как устала и хочу отдохнуть.

Жаль, что не успею съездить во Францию – подышать океаном. Мари не догадывается об этом.

Не догадывается она и о том, что ее бабушке надо собираться в последний путь. Позавчера Томас вернулся и позвал меня к себе.

Он явился из памятного 2009 года, одетый в старинное платье для того чудесного карнавала, который организовал в мою честь. Любимый радостно приветствовал меня, спускаясь вниз по парадной лестнице поместья, как и тогда. Только я во сне оставалась дряхлой старушкой, а он стал молод и необычайно привлекателен. Стесняясь своего вида, я в ужасе попыталась скрыться, но он крепко обнял меня и прошептал:

– Пора прикоснуться. Вечность не ждет.

Сегодня я отдам дневник Мари; надеюсь, что она его прочтет и простит меня.

Последние годы я косвенно виню себя, что жизнь ее складывается нелепо. Она до сих пор одна, потому что боится впустить в сердце любовь.

Возможно, ты сейчас посмеешься над моими догадками, Мари, и отвергнешь их. Но, размышляя над тем, что случилось, почему любимый человек жестоко и подло предал тебя, я вижу себя на другой стороне весов, когда цинично предавала свою подругу. Полагая, что расплатилась за свой грех собственными страданиями, я жестоко ошибалась. Зло вернулось через поколение к тебе.

Рассматривая лишь негативную сторону моего поступка и анализируя ее, прихожу к неутешительному факту: случившееся с тобой – отголосок моей вины… Но позволь, Мари, неужели ты считаешь, что вариантность столь примитивна?

Совершив предательство много лет назад, я внесла маленький вклад в копилку всеобщего зла, который был уравновешен благими последствиями от него. Какие блага? – спросишь ты. Я раскаялась, научилась ценить истинные чувства и искренние отношения, не жить иллюзиями и не создавать кумира, любить ничего не прося взамен, радоваться каждому дню и не забывать, что он может стать последним. Мои визави прошли через вторую волну страсти и поняли, как они дороги друг другу. Поэтому нельзя однозначно утверждать, что предательство было истинным злом. Как и все явления в этом мире, оно имело отражение.

Так и ты должна по-другому взглянуть на произошедшее с тобой и увидеть в поступке Стефана благо, присланное свыше испытание, урок. Как профессионал, ты скорее всего давно составила его психологический портрет, обосновала подлый поступок с медицинской точки зрения, используя специальную терминологию, но легче тебе от этого не стало. Ты продолжаешь во всем винить себя, хотя на самом деле все твои возможные проступки были компенсированы спасением одной-единственной человеческой жизни – той несчастной девочки. Давнее происшествие на озере стало катализатором контрастности восприятия событий, приказом окружающим тебя лжецам скинуть маски. Оно стало истинным благом, позволившим освободиться от ненадежных и слабых людей. Странно, что я должна это пояснять дипломированному психологу.

Ты более никому ничего не должна. Но тем не менее, подобно обезумевшей белке, ты который год продолжаешь бессмысленный бег по кругу, проживая бездарную жизнь. Заключила себя под стражу и выбросила ключ от камеры, но не учла очевидного: в твоей темнице никогда не была заперта дверь. И в любой момент ты можешь выйти на свободу и воскликнуть: «Жизнь! Ты прекрасна и удивительна!»

Только ты сама в силах качнуть чашу весов в свою сторону и разорвать цепь одиночества!

Мы, и только мы, создаем собственный ад на земле, истязаем и мучаем себя, запрещаем, принуждаем, не позволяем, не верим, не дарим, не радуем, не берем, не любим и НЕ ЖИВЕМ в итоге.

Тебе сейчас столько, сколько было мне, когда началась эта чудесная история. Не сомневаюсь, скоро ты встретишь свою единственную любовь и вспомнишь мои слова. Хотя постой, позволь мне помечтать: ты ее уже встретила, только боишься впустить в свой потаенный мир, где есть место лишь человеческим порокам и психическим патологиям, самокопанию и самоистязанию.

Мари, ради кого ты живешь?

Поверь своей старой и мудрой бабушке: жить стоит только ради любви. Только она является индульгенцией за все возможные прегрешения.

Доверься человеку, который подарит тебе себя, цени каждое мгновение, проведенное рядом с ним, наслаждайся каждой минутой, каждым его дыханием и стуком сердца. Ибо жизнь так коротка!

Прощай, Мари, поцелуй от меня дочь, когда увидишься с ней, и моего любимого Майкла. Я всегда буду их любить и ждать. Теперь уже вместе с Томми.

Благой тебе ночи».

Мари, вся мокрая от слез, закрыла старую потрепанную тетрадь.

Вот и все…

Она знала, что бабушки нет в ее комнате. Она встретилась с дедушкой Томом, оба они на пути… к Океану.

Знала она и то, что, несмотря на ночь, подойдет к коммуникатору и наберет номер Пауля. Она соскучилась по нему и готова немедленно в этом признаться.

Сноски

1

Бейсджампинг (от англ. BASE jumping) – экстремальный вид спорта, в котором используется специальный парашют для прыжков с фиксированных объектов.

2

Крез (Croesus, Крошек;) – царь Лидии, известный своим несметным богатством. Царствовал в 560–546 гг. до Р. Х.

3

Танец буланже (La Boulanger) – один из наиболее популярных контрдансов конца XVIII – середины XIX века, который играл в Англии роль завершающего вечер танца и в котором принимали участие все приглашенные на бал.

4

«Игра окончена» (англ.)

5

Штюбли – типичный швейцарский деревенский ресторан, отличающийся по-домашнему теплой атмосферой и уютом.

6

Руноскрипт – сочетание нескольких рун.

7

От англ. Welcome forever – «Всегда добро пожаловать».

8

«De natura deorum» – классический труд римского философа Цицерона, где он употребил ставшее впоследствии знаменитым выражение «Suum cuique» – «Каждому – свое».

9

«Hotel California» – знаменитая песня группы Eagles из одноименного альбома.

10

Здесь: «О Боже! Как глупо и некрасиво!» (англ.)

11

Здесь: «Правда» (англ.)

12

«Добро пожаловать в прошлое» (англ.).

13

«Полегче, Иззи!» (англ.)

14

«Харродс» – самый известный универмаг Лондона.

15

Пеннивайз – персонаж романа ужасов «Оно», вышедшего в 1986 году и принадлежащего перу знаменитого американского писателя Стивена Кинга.

16

«Ведьма» (англ.)

17

Даблдекер – красный двухэтажный автобус, один из туристических символов Лондона.

18

Бифатеры (англ. Beefeater) – популярное прозвище церемониальных стражей лондонского Тауэра. Хотя формально бифитеры отвечают за надзор за заключёнными Тауэра и охрану королевских регалий…

19

«Лондон никогда не спит». (англ.)

20

Речь идет о знаменитой песне С. Уандера «I Just Called To Say I Love You».

21

Ист-Энд (англ. East End) – восточная часть Лондона, которую часто упрощенчески представляют по произведениям Диккенса и других авторов эпохи промышленной революции как район расселения бедноты и антипод фешенебельного Вест-Энда.

Content

Елена Граменицкая
Сказки для взрослых девочек. Часть 1. Кроличья нора, или Хроники Торнбери

Предисловие Мари. Недалекое будущее

Глава 1 Берегись цыган!

Глава 2 Провал в Кроличью Нору

Глава 3 Выпить чаю с Мартовскм Зайцем? Легко…

Глава 4 Если не знаешь, что сказать, говори правду…

Глава 5 Добро пожаловать в забытый мир книг

Глава 6 Фрида Альварес

Глава 7 Волшебные бобы

Глава 8 Мезальянс?

Глава 9 Бал. Занятный эксперимент

Глава 10 Пробуждение чувств

Глава 11 Почетный член Клуба Неудачников

Глава 12 Смотри не обожгись, держа в руках солнце!

Глава 13 Нора вновь приоткрылась

Глава 14 Мари. Недалекое будущее

Глава 15 Дневник. Продолжение

Глава 16 Люцидные сны

Глава 17 Портрет

Глава 18 Томас Коллинз

Глава 19 Возвращение в Торнбери

Глава 20 Бал. Занятный эксперимент номер два

Глава 21 Дневник Фитцджеральда

Глава 22 Склеп

Глава 23 Бегство

Глава 24 Загадки, разгадки

Глава 25 Хеппи-энд для Золушки

Глава 26 О чем в сказках обычно не пишут

Глава 27 Мари. Недалёкое будущее. Эпилог

Глава 28 Дневник. Эпилог

Сноски