Дороти Л. Сэйерс

Медовый месяц в улье

Dorothy L. Sayers

Busman’s Honeymoon

Перевод с английского

Олега Попова, Анны Савиных

This edition published by arrangement with David Higham Associates Ltd. and Synopsis Literary Agency

© The Trustees of Anthony Fleming deceased, 1923

Составитель и научный редактор серии Александра Борисенко Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

Не только Скотленд-Ярд: частный сыск и частная жизнь

История Питера Уимзи и Гарриет Вэйн рассказана в четырех романах и новелле:

“Сильный яд” (Strong Poison) – 1930 “Где будет труп” (Have His Carcase) – 1932 “Возвращение в Оксфорд” (Gaudy Night) – 1935 “Медовый месяц в улье” (Busman’s Honeymoon) – 1937 “Толбойз” (Talboys) – 1942

Кроме того, о семейной жизни Питера и Гарриет повествует неоконченный роман “Престолы, господства” (Thrones, Dominations), завершенный в 1998 году писательницей Джилл Пейтон Уолш, а также “Письма семейства Уимзи”, которые Дороти Л. Сэйерс публиковала в годы Второй мировой войны, – на их основе Уолш написала роман “Презумпция смерти” (A Presumption of Death), изданный в 2002 году.

Джилл Пейтон Уолш продолжает писать романы о героях Дороти Л. Сэйерс. Последние – “Изумруды Аттенбери” (The Attenbury Emeralds, 2010) и “Покойный ученый” (The Late Scholar, 2013).

Любовь, смерть и Англия

Все романы обычно

На свадьбах кончают недаром,

Потому что не знают,

Что делать с героем потом.

Константин Симонов

…Но это все такие пустяки

В сравнении со смертью и любовью.

Михаил Щербаков

“Медовый месяц в улье” и “Толбойз” – роман и новелла о семейной жизни Уимзи, объединенные общим местом действия. Старинный елизаветинский коттедж Толбойз расположен в тихой английской деревне, где Гарриет жила в детстве, – сюда молодожены отправляются в свой медовый месяц, а позже приезжают на лето с детьми. Произведения эти примечательны тем, что читатель в кои-то веки получает возможность увидеть литературных героев после того, как отзвучали свадебные колокола.

Церковь Святого Креста в Оксфорде, где поженились Питер и Гарриет.

Роман “Возвращение в Оксфорд” кончается так, что кажется, будто Сэйерс и впрямь решила отделаться от своего героя, – о чем же еще писать, если строптивая невеста приняла наконец предложение руки и сердца (да еще на латыни!). Но, к облегчению читателей, лорд Питер не исчез с литературного горизонта – вместо этого он появился перед публикой в новом качестве, на сцене.

К началу тридцатых годов лорд Питер был настолько популярен, что Сэйерс постоянно присылали киносценарии по мотивам ее книг, но все они, по ее мнению, никуда не годились. В 1935 году она сама приняла участие в написании сценария, по которому вышел фильм “Молчаливый пассажир” (The Silent Passenger), но опыт оказался неудачным. От ее текста практически ничего не осталось, исполнитель главной роли походил на итальянского официанта, и Сэйерс навсегда разочаровалась в экранизациях (второй фильм с Питером Уимзи, снятый в 1942 году, она даже не стала смотреть). Однако театральная постановка оказалась куда более сильным соблазном.

Театр всегда манил ее, с самого детства, начиная с домашних постановок, в которых участвовала вся семья. В полной мере ее талант развернулся в годы учебы в Оксфорде, где Сэйерс писала и ставила музыкальные пьесы вместе с членами основанного ею Общества взаимного восхищения. Некоторые из членов Общества остались ее ближайшими подругами на всю жизнь. Одной из них была Мюриэл Сент-Клер Бирн. У них с Дороти было много общего – счастливое детство среди взрослых, готовых развивать их способности, любимый Оксфорд, любовь к литературе и театру, привычка говорить цитатами. После окончания колледжа Сомервиль Мюриэл посвятила себя академической деятельности, преподаванию и театру. Она стала одним из крупнейших специалистов по елизаветинской эпохе и драматургии, преподавала в Королевской академии драматического искусства в Лондоне, а также выступила в роли летописца их с Дороти общей alma mater – в 1922 году вышла ее книга “Сомервиль, 1879–1921”.

Дороти Сэйерс привыкла обсуждать с подругой свои книги и полагаться на ее суждение – в частности, в 1935 году она одну за другой посылала ей свеженаписанные главы “Возвращения в Оксфорд”. Именно тогда и возникла идея совместного сочинения пьесы про Питера Уимзи, действие которой должно было происходить во время медового месяца. Впоследствии Сэйерс так рассказывала об этом в одном из интервью: однажды она пришла в гости к Мюриэл и Марджори[1] и стала рассказывать про трубочиста, который явился в ее домик в Уитеме, чтобы прочистить каминную трубу. Сэйерс изображала в лицах, как он снимал с себя свитер за свитером, как залезал в дымоход, повторяла насмешившие ее прибаутки, и вскоре вся компания рыдала от смеха. Тут-то и стало ясно, что это отличное начало пьесы. Сэйерс колебалась: она никогда не писала пьесы для профессионального театра. Мюриэл сказала: “Напишем вместе”.

Мюриэл и Дороти в Оксфорде.

Правда, судя по некоторым документам и переписке, подруги к этому моменту уже какое-то время обсуждали идею пьесы. Однако не приходится сомневаться, что неизвестный трубочист стал прообразом несравненного мистера Паффета. Пьеса была написана довольно быстро – к концу лета 1935 года все было готово. Сэйерс и Бирн встречались в Лондоне и Уитеме, посылали друг другу наброски, правили, обсуждали, дополняли друг друга и много смеялись. Получалась детективная комедия в декорациях елизаветинского коттеджа, с яркими второстепенными персонажами, изощренным способом убийства и соблюдением правил “честной игры”: сыщики и публика одновременно узнавали обо всех уликах и обстоятельствах, так что зрители при желании могли мысленно проводить собственное расследование.

Деннис Аранделл и Вероника Турли в роли Питера Уимзи и Гарриет Вэйн.

Так, за руку с Питером Уимзи, Сэйерс попала в вожделенный мир театра, который надолго станет частью ее жизни. Сэйерс всегда, начиная с этого первого опыта, принимала живейшее участие в выборе актеров, обдумывании костюмов и декораций, в репетициях, читках, обсуждениях. Ее завораживал этот яркий, избыточный мир, бурлящий эмоциями и страстями. Она сказала в одном из своих выступлений, что театр умеет делать то, что редко удается церкви: объединять людей чувством товарищества и любовью к общему делу.

Премьера спектакля “Медовый месяц в улье”[2] состоялась сначала в Королевском театре Бирмингема в ноябре 1936 года, а затем в лондонском Театре комедии в декабре 1936 года. Сэйерс осталась вполне довольна кастингом – миссис Раддл играла блестящая комическая актриса Нелли Бауман[3], роли Питера и Гарриет достались известным актерам того времени Деннису Аранделлу и Веронике Турли. Спектакль имел успех, его играли более 500 раз, рецензии были благоприятными (хотя некоторые из них, к ярости авторов и зрителей, выдавали разгадку). Затем были постановка в Нью-Йорке и несколько экранизаций по обе стороны океана. Теперь Дороти Сэйерс по праву могла считаться не только писателем, но и драматургом.

Между окончанием работы над сценарием и премьерой прошло почти полтора года – нужно было найти финансирование, договориться с театром, выбрать актеров и так далее. За это время Сэйерс не только завершила и выпустила в свет “Возвращение в Оксфорд”, но и написала еще один роман по мотивам пьесы – тот, который читатель сейчас держит в руках. По сравнению с пьесой в нем гораздо больше внимания уделяется отношениям главных героев. К детективной интриге и забавным диалогам в декорациях гостиной елизаветинского коттеджа добавился большой пролог (проталамий) и эпилог (эпиталамий)[4], были переработаны и дополнены некоторые диалоги между Питером и Гарриет.

Клуб университетских женщин на Одли-сквер (дом Питера и Гарриет).

Работа над пьесой прервала еще одно начинание – книгу “Престолы, господства”, которая так и не была закончена автором. Эта книга была дописана в 1998 году писательницей Джилл Пейтон Уолш на основе черновиков Сэйерс и представляет собой рассказ о семейной жизни Питера и Гарриет в Лондоне уже после медового месяца, но до рождения детей. Примечательно, что Сэйерс поселила молодых в доме на Одли-сквер, где с 1921 года находится Клуб университетских женщин – аналог мужских лондонских клубов, место, где выпускницы университетов могут останавливаться, обедать, работать, назначать встречи. В клубе есть даже “кабинет Гарриет” – потайная комната, куда можно попасть из библиотеки, отодвинув книжный стеллаж.

Тот факт, что Сэйерс начала писать этот роман, еще не завершив “Возвращение в Оксфорд”, ясно говорит о том, что она все-таки не собиралась “избавиться навсегда” от своего героя и закончить его историю свадьбой. Тема брака двух сильных, равных личностей чрезвычайно ее интересовала, и Сэйерс намеревалась разрабатывать ее дальше.

В 1939 году она пишет рассказ “Полицейский и привидения” (Haunted Policeman), который начинается с того, что у лорда Питера рождается первенец. Правда, основное действие рассказа никак не связано со счастливым событием – лорд Питер пошел прогуляться, чтобы успокоить нервы, и тут же ввязался в очередную историю. Однако первые страницы рисуют картину семейной идиллии:

– Это сделал я? – спросил его светлость.

– Все улики указывают на тебя.

<…>

– Ты уверена, что он такой, как надо? – спросил он с некоторой тревогой. – Конечно, твои произведения всегда безупречны, но никогда не знаешь, что получится в соавторстве.

– Думаю, сойдет, – сонно ответила Гарриет.

– Отлично. – Лорд Питер решительно повернулся к няньке. – Мы его берем. Заверните, отложите, пришлите мне счет. Очень интересное дополнение к тебе, Гарриет, но замена меня бы не устроила. – Его голос дрогнул: последние двадцать четыре часа выдались нелегкими, никогда в жизни он так не боялся.

Мы также обнаруживаем, что у молодого отца есть четкие представления о том, как обращаться с младенцами: “Скажите вашим нянькам, если я захочу взять сына на руки, то я возьму его на руки, если мать захочет поцеловать его, она его поцелует, черт побери. В моем доме не будет вашей дурацкой гигиены”. Врач добродушно соглашается, что немного микробов ребенку не повредят, и отказывается от предложенного бренди, поскольку ему еще принимать следующего. “Как, еще одного?” – с ужасом спрашивает его светлость. Но врач, разумеется, имеет в виду ребенка следующей пациентки.

Дороти Сэйерс в годы войны.

Во время войны Дороти Сэйерс не считала возможным писать детективы – она говорила, что убийств теперь достаточно и без нее. Но она согласилась публиковать в газете “Спектэйтор” так называемые “Письма семейства Уимзи” – переписку членов семьи о злободневных проблемах военного времени. Публикация предназначалась “для поднятия духа” читателей.

Иногда тон этих записок напоминает комедии Оскара Уайльда – например, одна из юных сотрудниц мисс Климпсон выражает опасение, что лорд Питер мог попасть в плен, а та отвечает, что лорд Питер никогда бы не совершил столь необдуманный поступок. (Как тут не вспомнить знаменитую реплику леди Брэкнелл: “Потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих, мистер Уординг, похоже на небрежность”[5].) “Кроме того, если б его убили, он наверняка дал бы нам знать”, – добавляет мисс Климпсон.

Вдовствующая герцогиня пишет Гарриет, как трудно подобрать футляр для противогаза в цвет к платью, и жалуется, что обувь в тон найти невозможно, так что придется, видимо, красить туфли.

В то же время переписка содержит и весьма серьезные рассуждения о войне, особенно когда Питер обращается к Гарриет:

…Ты писатель – и есть вещи, которые ты должна сказать людям, хотя это и трудно выразить. Ты должна найти слова.

Скажи им, что это совершенно новая битва и только они могут в ней победить, но биться придется каждому поодиночке. Они не должны ждать, когда их кто-то поведет за собой, – каждому придется решать за себя. Это война против подчинения вождям, и может так случиться, что мы выиграем ее на поле брани и проиграем в собственной стране.

Сэйерс пыталась соблюдать некоторую хронологию и связность событий. Как раз в эти годы она подружилась со специалистом по геральдике Уилфридом Скотт-Джайлсом и принялась вместе с ним сочинять летопись семейства Уимзи. Тогда же ее детективные романы начинают издаваться с биографией Питера, якобы написанной его дядюшкой, Полем Делагарди. Иногда в письмах или устно она сообщала друзьям, что произошло или произойдет с тем или иным членом клана Уимзи. В целом из рассказов, черновиков и устных сообщений вырисовывается следующая картина: первенец Питера и Гарриет, Бредон Делагарди Питер Уимзи, родился 15 октября 1936 года, его братья Роджер и Пол родились в 1938 и 1941 году соответственно. Всего чете Уимзи было суждено родить пятерых детей (двое, по всей видимости, появились на свет после войны). Питер всю войну прослужил в разведке, лишь иногда приезжая на побывку домой. Гарриет в самом начале войны уезжает с детьми в Толбойз – деревенский дом, полученный ею в подарок на свадьбу, – и забирает с собой племянников (детей сестры Питера Мэри, которая остается в Лондоне со своим мужем-полицейским). Они активно переписываются с герцогиней и приезжают в усадьбу Денверов на Рождество. Племянник Питера Сент-Джордж наконец получает возможность наслаждаться скоростью и риском – он военный летчик, и он погибнет на фронте.

Несмотря на то что Сэйерс, очевидно, продолжала думать о семье Уимзи как о реально существующих людях, она постепенно отдалялась от своего детективного творчества. С конца тридцатых годов она все больше времени посвящает религиозным пьесам и радиоспектаклям, после – теологическим сочинениям и переводу “Божественной комедии” Данте. После Второй мировой войны она практически не возвращалась к лорду Питеру, если не считать коротенькой радиопьесы о встрече двух знаменитых сыщиков: оказывается, в детстве Питер Уимзи обращался к Шерлоку Холмсу по поводу пропажи котенка[6].

Исследователь детектива Лерой Панек не без основания заметил, что Сэйерс напрасно оставила детективное творчество ради теологии, поскольку истории о лорде Питере – лучшие из ее теологических произведений.

Дороти Сэйерс в 1952 г.

И все-таки один раз Дороти Сэйерс отступила от собственных правил – в 1942 году она написала небольшую новеллу “Толбойз”, которая не была опубликована при ее жизни (новеллу нашли в архивах писательницы только в начале 1970-х годов). Это последнее законченное произведение об Уимзи, и это детектив, хотя он и не пополняет количество трупов. Название дома Толбойз придумала Мюриэл Сент-Клер Бирн во время работы над пьесой, и оно ничего не значит (Сэйерс отмечает, что это довольно типичное название для деревенского дома). Но сама новелла весьма примечательна, поскольку совершенно выбивается из того сравнительно стройного повествования, которое годами выстраивала писательница.

Удивительным образом, действие происходит вне времени, в вечной идиллии английской деревни. Биограф Сэйерс Барбара Рейнольдс пытается поместить действие новеллы в контекст, поясняя, что семья в эвакуации, а лорд Питер приехал с фронта, но в новелле нет никаких указаний на войну, никаких ее признаков: мистер Паффет готовит персики к выставке, Питер безмятежно играет с детьми, самая большая забота Гарриет – докучливая гостья, которая донимает ее новомодными веяниями в воспитании детей (Сэйерс никогда не упускала возможности поиздеваться над психологическими теориями, столь популярными в то время). Сыновья шалят, солнце сияет, дом и сад плывут в ленивом летнем покое. Что же случилось с хронологией и историческим фоном?

Исторический фон казался совершенно безнадежным. В 1941 году Сэйерс пишет письмо своему знакомому, мистеру Элиоту, – любезно благодарит его за помощь в публикации мемуаров Мюриэл Сент-Клер Бирн “Ребенок садовый обыкновенный” и дальше легким тоном, достойным вдовствующей герцогини Денверской, заявляет:

Не вижу никаких причин, почему бы войне не продолжаться вечно – во всяком случае, никаких веселых причин. Вероятно, полная победа Гитлера могла бы положить ей конец, но даже в этом я не уверена! Может быть, нам пора принять войну как естественное положение вещей и приспособиться к ней. Поэтам и писателям придется, ввиду нехватки бумаги, вернуться к искусству декламации, и мы не должны больше удивляться внезапным смертям или отсутствию бананов. Лично я рада избавиться от бананов – на вкус они напоминают лак для ногтей, не представляю, зачем мы тратили на них деньги.

Что ни говори, к отсутствию бананов привыкнуть куда легче, чем к внезапным смертям. И Сэйерс искала опору в том же, в чем и ее герои.

В романе “Медовый месяц в улье” есть эпизод, когда Гарриет остро осознает, что они с Питером – часть единого целого (первый раз эта мысль посещает ее в Оксфорде, когда она обнаруживает, что их академические мантии совершенно неотличимы):

Все дело в том, что он принадлежал к строго упорядоченному обществу. В отличие от большинства ее друзей, он говорил на языке, понятном ей с детства.

В Лондоне любой мог сделать что угодно или стать кем угодно. Но в деревне – не важно какой – они все неизменно оставались самими собой: священник, органистка, трубочист, сын герцога и дочь врача, – перемещаясь по отведенным им клеткам, как шахматные фигуры. Она испытала непонятное возбуждение. Ей подумалось: “Я замужем за самой Англией”, – и она крепче сжала его руку.

Сэйерс не раз упрекали в том, что она некритично относится к аристократии, идеализирует традиционный уклад и “добрую старую Англию”. Это неудивительно: в конце концов, она сама, как и ее герои, выросла в деревне, и отец ее был сельский священник, твердо стоявший на своей шахматной клетке. Толбойз с его тюдоровскими трубами, с цветочными выставками и церковным хором – главное противоядие тому безумию, в которое впал мир.

Война и смута сметают фигурки с доски, Дороти Сэйерс терпеливо собирает их и ставит на место. Вечной войне противостоит вечная Англия. Англия побеждает.

Александра Борисенко

Литература

Robert Kuhn McGregor & Ethan Lewis. Conundrums for the Long Week-End: England, Dorothy L. Sayers, and Lord Peter Wimsey. Kent, OH, & London: Kent State University Press, 2000.

LeRoy L. Panek. Watteau’s Shepherds: The Detective Novel in Britain 1914–1940. Bowling Green: Bowling Green University Popular Press, 1979.

Barbara Reynolds. Dorothy L. Sayers: Her Life and Soul. London: Hodder & Stoughton, 1993.

DOROTHY L. Sayers. The Letters of Dorothy L. Sayers Vol II: 19371943: From Novelist to Playwright. London: Hodder & Stoughton, 1995.

Dorothy L. Sayers, Jill Paton Walsh. Thrones, Domonations. London: Hodder Paperbacks, 1998.

Медовый месяц в улье

Это обойдется не без слез, ежели представить по-настоящему. Уж если я возьмусь, так пусть зрительный зал присматривает за своими глазами: я вызову ливни, я в некотором роде пособолезную… Рекулеса я сыграл бы на редкость или этакую роль, где кошку рвут в клочки, так что все трещит. Любовник – он соболезненней.

Уильям Шекспир «Сон в летнюю ночь»[7]

Посвящение Мюриэл Сент-Клер Бирн, Элен Симпсон и Марджори Барбер

Дорогие Мюриэл, Элен и Бар!

Один Господь знает, с каким образцовым женским терпением вы слушали эту историю про медовый месяц, пока она сочинялась. Боюсь даже подумать, сколько раз “в беседе мы солнца закат провожали”[8], и если бы мне сказали, что вы умерли, я бы немедленно решила, что свела вас в могилу своими рассказами. Но, как это ни странно, вы выжили, и я могу вас поблагодарить.

Ты, Мюриэл, можно сказать, заранее предназначалась в жертву, так как написала со мной пьесу, для которой этот роман – лишь бренные прикрасы[9]; тем больше мой долг перед тобой и тем сильней твои муки. Вы, Элен и Бар, были безрассудно закланы на алтаре той дружбы, на которую, как считается, женщины не способны вовсе – пусть будет стыдно тем, кто повторяет эту ложь.

Вам троим я смиренно подношу и со слезами посвящаю эту сентиментальную комедию.

Многие, в том числе и я, говорили, что любовная линия – незваный гость в детективной истории. Но ведь самим героям детективная линия вполне может показаться незваным гостем в истории их любви. Эта книга – именно такой случай. Кроме того, она дает ответ всем тем, кто участливо интересовался, как же лорд Питер и Гарриет уладили свои брачные дела. И если повествование невыносимо засахарено, а детектива в нем всего на грош, пусть торжественный повод послужит нам оправданием.

С вечной благодарностью,

Ваша Дороти Л. Сэйерс

Проталамий

Свадьбы

УИМЗИ – ВЭЙН. 8 ОКТЯБРЯ, В ЦЕРКВИ СВ. КРЕСТА, ОКСФОРД, ПИТЕР ГИБЕЛЬ БРЕДОН УИМЗИ, 2-Й СЫН ПОКОЙНОГО ДЖЕРАЛЬДА МОРТИМЕРА БРЕДОНА УИМЗИ, 15-ГО ГЕРЦОГА ДЕНВЕРСКОГО, И ГАРРИЕТ ДЕБОРА ВЭЙН, ЕДИНСТВЕННАЯ ДОЧЬ ПОКОЙНОГО ГЕНРИ ВЭЙНА, Д-РА МЕД., ИЗ ГРЕЙТ-ПЭГФОРДА, ХАРТФОРДШИР.

Мирабель, графиня Северна и Темзы – Гонории Лукасте, вдовствующей герцогине Денверской

Дорогая моя Гонория!

Итак, Питер действительно женился. Я заказала ивовые венки для половины знакомых дам[10]. Я знаю, что ива сбрасывает листья, но если сейчас можно достать только голые прутья, я вручу прутья, чтобы им было чем бить себя в грудь.

Скажи мне честно, как старуха старухе, что ты думаешь по этому поводу? Истинный циник должен порадоваться такому браку, поскольку он необычайно оживит сезон: подумать только, твой неотразимый сын-сердцеед и синий чулок оксфордско-блумсберского замеса! Я не настолько слепа, чтобы не видеть Питера насквозь, несмотря на все его кривляния, и сама бы вышла за него, будь я на полвека помоложе, просто для забавы. Но эта девушка действительно существо из плоти и крови? Ты говоришь, что она страстно ему предана, и я знаю, что у нее был скороспелый роман с каким-то поэтом, но, господи прости, что такое поэт? В постель не ляжет, не написав об этом песню. А Питеру мало просто преданной поклонницы, которая будет держать его за руку и читать ему стихи, ведь у него есть глупая милая склонность ограничиваться одной женщиной зараз, что при долгосрочных отношениях бывает неудобно. Правда, браки нынче нечасто бывают долгосрочными, но я не представляю себе, чтобы Питер заявился в бракоразводный суд по собственной прихоти, хотя если бы его призвал туда долг чести, он наверняка держался бы с достоинством. (Кстати, этот болван Хьюи, мой внучатый племянник, опять все испортил. Решив повести себя по-джентльменски, он отправился в Брайтон с какой-то нанятой девицей, а теперь судья не верит ни счетам из отеля, ни горничной, так как все персонажи ему слишком хорошо знакомы. Придется все начинать сначала[11].)

Ну что же, дорогая моя, поживем – увидим. Можешь быть уверена в моем расположении к жене Питера, хотя бы в пику Элен, которая точно сделает все возможное, чтобы ее новой невестке жизнь медом не казалась. Разумеется, мне плевать на всю ее снобскую болтовню про мезальянсы: она смешна и старомодна. По сравнению со всем этим сбродом из кинематографа и ночных клубов дочь сельского врача, даже после истории с поэтом, – чудо респектабельности. Если у женщины есть ум и сердце – этого достаточно. Как ты думаешь, они собираются заводить детей? Если да, то Элен просто взбесится: она-то ведь всегда надеялась, что деньги Питера достанутся Сент-Джорджу. Денвер же, насколько я понимаю, скорее беспокоится о том, чтобы род не прервался, если Сент-Джордж вдруг разобьется на этой своей машине. В общем, в любом случае кто-то будет недоволен, так что пусть поступают, как им нравится.

Прошу прощения, что не явилась на прием: вы очень ловко обвели вокруг пальца прессу, но моя астма сильно ухудшилась в последнее время. Я благодарна судьбе, что у меня хотя бы голова в порядке и чувство юмора на месте. Скажи Питеру, чтобы приехал ко мне с Гарриет, как только они вернутся из своего таинственного свадебного путешествия.

Всегда (несмотря на острый язык) любящая тебя

Мирабель, графиня Северна и Темзы

Миссис Чипперли Джеймс – достопочтенной миссис Трамп-Харт

…Дорогая, ты не поверишь! Питер Уимзи женился – то есть натурально женился – на этой невероятной женщине, которая жила то ли с большевиком, то ли с музыкантом и убила его, кажется. Точно не помню: это было давным-давно, а сейчас, что ни день, какие-нибудь странные дела творятся. Жаль, конечно, такое состояние пропало зря! Но согласись: это лишний раз показывает, что с Уимзи что-то не так… Этот его четвероюродный брат, что живет взаперти на маленькой вилле в Монте-Карло, более чем эксцентричен. И вообще, Питеру точно не меньше сорока пяти. Знаешь, дорогая моя, я всегда считала, что было не вполне разумно с твоей стороны пытаться заполучить его для Моники, но не хотела об этом говорить, видя, сколько ты прилагаешь усилий…

Миссис Далайла Снайп – мисс Амаранте Сильвестер-Квик

…Конечно, главная сенсация – свадьба Уимзи и Вэйн. Мне кажется, это какой-то социологический эксперимент, потому что, как ты знаешь, дорогая, он самый черствый сухарь в мире. И мне очень жаль девушку, несмотря на деньги, титул и все остальное, потому что ничто не может скрасить такой жизни – быть прикованной к болтливой ледышке в монокле, представь, дорогая, как это утомительно. Хотя вряд ли они долго продержатся…

Элен, герцогиня Денверская – леди Граммидж

Моя дорогая Марджори,

спасибо за твои заботливые расспросы. Вторник был крайне изнурительный, хотя сейчас я уже несколько пришла в себя. Это было нелегкое испытание для всех нас. Питер, разумеется, постарался быть как можно невыносимее, а он это умеет. Прежде всего он настоял на том, чтобы венчаться в церкви, хотя с учетом всех обстоятельств контора регистратора кажется мне более подходящим местом. В общем, мы бы смирились с церковью Св. Георгия на Ганновер-сквер, и я была готова сделать все, что в моих силах, чтобы церемония прошла как подобает, раз уж без нее не обойтись. Но свекровь забрала дело в свои руки, хотя я осталась в полной уверенности, что свадьба состоится в тот день, который предложила я, то есть в следующую среду. Но это, как ты увидишь, был очередной фокус Питера. Я чувствую себя несправедливо обойденной, тем более что мы очень старались быть любезными с девушкой и пригласили ее на обед.

И что же! В понедельник вечером, в Денвере, мы получили от Питера холодную телеграмму: “Если вы действительно хотите увидеть, как я женюсь, загляните завтра в два в церковь Св. Креста в Оксфорде”. Я была вне себя: так далеко, мое платье не готово, и вдобавок Джеральд, который пригласил шестнадцать гостей на охоту, рассмеялся как идиот и сказал: “Ай да Питер!” Он настоял на том, чтобы мы отправились вместе и предоставили гостей самим себе. Я подозреваю, что Джеральд знал обо всем заранее, хотя он это клятвенно отрицает. Но Джерри точно знал и поэтому остался в Лондоне. Я всегда говорю Джерри, что дядя значит для него больше, чем собственные родители; как ты понимаешь, я считаю влияние Питера крайне пагубным для мальчика в этом возрасте. Джеральд проявил мужскую солидарность и заявил, что Питер имеет право жениться где хочет и когда хочет; он не думает про трудности и неудобства, которые эти выходки создают другим людям.

Мы отправились в Оксфорд и отыскали назначенное место – невзрачную церквушку в каком-то переулке, мрачную и сырую. Оказалось, что невесту (у которой, слава богу, нет живых родственников) выдает женский колледж, подумать только! Когда я увидела Питера во фраке, у меня отлегло от сердца: я уже боялась, что он собрался жениться в мантии и академической шапочке. Джерри был шафером, свекровь приехала при полном параде и так сияла, будто ей есть чем гордиться. Еще они откопали старого дядюшку Поля Делагарди: в петлице гардения, сам скрипит от артрита, бедняжка, но пытается держаться бодрячком, что в его возрасте выглядит отвратительно. В церкви было много странных людей: из наших друзей почти никого не позвали, зато была эта смешная старуха Климпсон, всякие прихлебатели, которых Питер подцепил по ходу своих “дел”, и несколько полицейских. Чарльз и Мэри появились в последний момент, и Чарльз указал мне на человека в форме Армии спасения – по его словам, это бывший взломщик, но я в такое не верю, даже для Питера это было бы слишком.

Невеста появилась в окружении каких-то нелепых подружек – сплошь университетских преподавательниц! – а выдавала ее странная смуглая женщина, кажется ректор колледжа. Скажу с благодарностью: Гарриет (как мне теперь следует ее называть) с ее прошлым хватило чувства приличия не одеваться в белый атлас с флердоранжем, но я не могла отделаться от мысли, что скромный костюм был бы уместнее золотой парчи. Кажется, мне придется с ней поговорить по поводу ее нарядов, и, боюсь, это будет непросто. В жизни ни у кого не видела такого непристойно торжествующего выражения лица, но, полагаю, у нее в некотором роде есть на это право: надо признать, она очень ловко разыграла свои карты. Питер был бледен как полотно, я боялась, что его стошнит. Видимо, понял, в какую попал ловушку. Но все подтвердят: я как могла старалась открыть ему глаза. Венчали их по старому простому обряду из Книги общей молитвы, и невеста обещала “повиноваться” – я думаю, это у них такие шутки, потому что она явно упряма как мул.

В ризнице все целовались с кем попало, а потом всю эту пеструю компанию погрузили в автомобили (несомненно, за счет Питера), и мы отправились обратно в Лондон, преследуемые местными газетчиками. Все поехали в домик моей свекрови – все, включая полицейских и бывшего взломщика, – и после свадебного завтрака (который, надо признать, был очень хорош) дядюшка Делагарди произнес речь, образчик цветистого французского красноречия. Было много подарков, некоторые совершенно абсурдные – бывший взломщик подарил увесистый сборник напыщенных церковных гимнов. Потом жених и невеста исчезли, и мы долго их ждали, пока моя свекровь не спустилась и не объявила с довольным видом, что они полчаса назад уехали, не оставив адреса. Понятия не имею, где они сейчас, они никому ничего не сказали.

Все это поставило нас в крайне неприятное и смешное положение. Таково позорное окончание этого пагубного романа, и меня нисколько не утешает мысль, что столь сомнительную особу мне придется представлять как свою невестку. Мне с лихвой хватило бы и полицейского Мэри, но тот хотя бы тихий и воспитанный, а жена Питера прямо-таки притягивает к себе сплетни и скандалы. Тем не менее надо притвориться, что все как нельзя лучше: я никому не скажу всего того, что рассказала тебе.

С безмерной благодарностью за твое сочувствие, с любовью,

Элен Денвер

Мистер Мервин Бантер – миссис Бантер-старшей

Дорогая матушка,

я пишу из “неизвестного пункта назначения” за городом, надеясь, что это письмо, покинув меня, найдет дорогу к Вам. Из-за небольшой аварии в доме я пишу при свете свечи, так что, надеюсь, Вы простите мне плохой почерк.

Ну что же, матушка, мы благополучно поженились сегодня утром, и свадьба была замечательная. Жаль только, что Вы не смогли принять любезное приглашение его светлости, но, как я и сказал ему, в восемьдесят семь естественно ожидать некоторых недомоганий. Надеюсь, Ваша нога лучше.

Как я писал в прошлый раз, мы старались избежать вмешательства ее светлости, и это нам удалось, все сработало как часы. Новобрачная, то есть мисс Вэйн, уехала в Оксфорд еще накануне, а его светлость, лорд Сент-Джордж и я проследовали туда вечером и остановились в “Митре”. Его светлость очень тепло со мной побеседовал, упомянул мою двадцатилетнюю службу и выразил надежду, что мне будет уютно в новой семье. Я сказал: надеюсь, я знаю свое место, и постараюсь, чтобы мной были довольны. Боюсь, что наговорил лишнего, так как его светлость рассердился и велел мне не быть идиотом. Я осмелился прописать ему порцию брома и уложил-таки его спать, убедив его молодую светлость оставить моего хозяина в покое. Лорд Сент-Джордж не слишком внимателен к окружающим, но отчасти его шалости можно объяснить шампанским.

С утра его светлость выглядел спокойным и решительным, к моему огромному облегчению, так как мне предстояло много дел. Много незнатных друзей прибывали специально заказанным транспортом, и моей задачей было проследить, чтобы их хорошо приняли и не дали им заблудиться.

Затем, дорогая матушка, мы немного перекусили, и мне осталось одеть их светлости и доставить их в церковь. Мой хозяин был смирен как ягненок и не упрямился, даже не отпускал обычных своих шуток, а вот лорд Сент-Дж. бурлил весельем и доставил мне много хлопот. Он пять раз притворялся, будто потерял кольцо, и как раз когда нам пора было выходить, действительно не смог вспомнить, куда его положил. Но его светлость с присущим ему детективным талантом нашел кольцо и дальше держал его при себе. Несмотря на это происшествие, они у меня стояли на ступенях алтаря минута в минуту, и их вид делал мне честь. Не найти другого такого красавца, как молодой лорд, но, на мой взгляд, не может быть сомнений, кто из них более утонченный джентльмен.

Надо отдать должное леди: она не заставила себя ждать и выглядела замечательно, вся в золотом, с красивым букетом хризантем. Хорошенькой ее не назовешь, но у нее незаурядная внешность, и ручаюсь, что она не смотрела ни на кого, кроме его светлости. С ней были четыре дамы из колледжа, одетые не как подружки невесты, но очень элегантно, как настоящие леди. Его светлость был крайне серьезен на протяжении всей церемонии.

Затем мы все вернулись на прием в городской дом ее милости вдовствующей герцогини. Мне чрезвычайно понравилась манера новой хозяйки по отношению к гостям, открытая и дружелюбная ко всем сословиям, – но, конечно, его светлость мог выбрать только настоящую леди во всех отношениях. Я не жду от нее никаких неприятностей.

После приема мы тихо вывели жениха и невесту через заднюю дверь, заточив всех газетчиков в маленькой гостиной. А теперь, милая матушка, я должен рассказать Вам…

Мисс Летиция Мартин, декан колледжа Шрусбери, Оксфорд – мисс Джоан Эдвардс, лектору по естественным наукам того же учреждения

Дорогая Тедди!

Ну вот! Наша свадьба прошла – большое событие в истории колледжа! Мисс Лидгейт, мисс де Вайн, крошка Чилперик и твоя покорная были подружками невесты, а ректор выдавала ее замуж. Нет, моя дорогая, мы не напялили одинаковые платья[12]. Я лично думала, что мы более внушительно смотрелись бы в академических мантиях, но невеста сказала, что “бедного Питера” и так будут склонять на все лады в газетах. Поэтому мы просто явились в лучших воскресных нарядах, а я надела свои новые меха. Потребовались наши объединенные усилия, чтобы уложить волосы мисс де Вайн и поддерживать их в порядке.

Там были все Денверы. Вдовствующая герцогиня очаровательна, точь-в-точь маленькая маркиза восемнадцатого века, но нынешняя герцогиня сущая мегера: смотрела на всех волком и держалась так, будто проглотила кочергу. Очень забавно было наблюдать, как она пыталась свысока разговаривать с нашим ректором – но, разумеется, не на ту напала. Тем не менее и у ректора приключился свой конфуз: в ризнице она приблизилась к жениху с протянутой рукой и поздравительной речью, а он ее крепко обнял и поцеловал, и что за речь она заготовила, мы теперь никогда не узнаем! Затем он стал целовать всех нас по кругу (смелый человек!), и мисс Лидгейт так растрогалась, что ответила ему от всей души. После этого за дело взялся шафер (молодой красавчик Сент-Джордж), так что началась целая оргия поцелуев и нам пришлось заново укладывать волосы мисс де Вайн. Жених подарил каждой из подружек изящный хрустальный графин и набор граненых стаканов (для хереса – вот шалун, прости господи!), а ректор получила чек на 250 фунтов для латимеровской стипендии, что, по-моему, очень щедро.

Однако я слишком увлеклась и совсем забыла про невесту. Никогда не думала, что Гарриет может так сногсшибательно выглядеть. Я до сих пор склонна видеть ее угловатой растрепанной первокурсницей, костлявой и с недовольной миной. Вчера же казалось, будто она сошла с портрета эпохи Возрождения. Сначала я решила, что это эффект золотой парчи, но, подумав, пришла к выводу, что во всем виновата Великая Любовь. Было что-то величественное в том, как эти двое заявляли свои права друг на друга, как будто никто больше не имел значения или даже не существовал. На моей памяти это первый жених, по которому видно, что он твердо знает, что делает, и делает то, что хочет.

По дороге в город – кстати, лорд Питер решительно отказался от Мендельсона и “Лоэнгрина”, так что нам играли Баха – герцога милосердно оторвали от его недовольной герцогини и передали мне, чтобы я его развлекала. Он красив и глуп в духе сельского помещика, выглядит как осовремененный Генрих VIII, только без живота и бороды. Он спросил меня, не без волнения, как я считаю: действительно ли “девушка” влюблена в его брата? Я сказала, что уверена в этом, а он признался, что никогда не понимал Питера и не думал, что тот остепенится. “Но надо надеяться, все будет хорошо, правда же?” В глубоких тайниках подсознания, мне кажется, его гложет подозрение, что у брата есть что-то, чего нет у него, и неплохо было бы иметь это что-то, но надо ведь думать о поместье.

На приеме у вдовствующей герцогини было очень весело – и наконец-то на свадьбе можно было наесться! И напиться! Единственные, кому пришлось несладко, – это несчастные репортеры, которые к этому времени что-то унюхали и подходили целыми батальонами. Их решительно встречали два огромных лакея и направляли в отдельную комнату, обещая, что “их светлость выйдет к ним через несколько минут”. В конце концов “их светлость” вышел – не лорд Питер, а лорд Уэллуотер из министерства иностранных дел, и сделал пространное и крайне важное заявление про Абиссинию, которое они не осмелились прервать. Когда он закончил, наши лорд и леди уже ускользнули через заднюю дверь, и все, что ждало журналистов, – это полная комната свадебных подарков и остатки торта. Правда, к ним вышла вдовствующая герцогиня и была с ними очень мила, так что они разъехались вполне довольные, но без фотографий новобрачных и без сведений о медовом месяце. Честно говоря, не думаю, что кто-то, кроме вдовствующей герцогини, знает, куда жених с невестой отправились на самом деле.

Ну вот и все, и надеюсь, что они будут безумно счастливы. Мисс де Вайн полагает, что для этого оба чересчур умны, но я прошу ее не быть таким убежденным пессимистом. Я знаю множество пар, в которых и он и она тупы как дятлы, а счастья нет, – так что одно из другого не вытекает ни в какую сторону, согласна?

Всегда твоя Летиция Мартин

Отрывки из дневника Гонории Лукасты, вдовствующей герцогини Денверской

20 мая. С утра позвонил Питер, в сильном возбуждении, бедный ребенок, и сказал, что они с Гарриет всерьез и по-настоящему помолвлены, а это дурацкое министерство иностранных дел после завтрака снова посылает его в Рим – как это на них похоже, будто назло. Кажется, он совсем ошалел от досады и счастья. Отчаянно просил, чтобы я связалась с Г.: пусть почувствует, что ее готовы принять в семью. Бедная девочка, ей сейчас нелегко остаться одной против нас всех, когда она еще толком не уверена ни в себе, ни во всем остальном. Написала ей в Оксфорд, стараясь как можно убедительнее выразить, что я очень-очень рада, что Питер так счастлив с ней, и спросила, когда она будет в городе, чтобы я могла с ней увидеться. Милый Питер! Надеюсь и молюсь, чтобы она действительно любила его той любовью, в которой он нуждается. Я пойму это сразу, как ее увижу.

21 мая. После чая читала “Звезды смотрят вниз”[13] (N3: очень тоскливо и не то, что я представляла по названию, – наверное, я думала про рождественскую песнь, но сейчас вспоминаю, что это что-то связанное с Гробом Господним, – надо спросить Питера и узнать точно), и тут Эмили объявила “мисс Вэйн”. Была так удивлена и обрадована, что вскочила, совсем забыв про бедного Артаксеркса, который спал у меня на коленях и ужасно обиделся. Я сказала: “Моя дорогая, как приятно, что вы заглянули”. Она выглядела совсем по-другому, я бы ее не узнала, но я ведь видела ее пять с половиной лет назад, и едва ли можно ожидать цветущего вида от человека, сидящего на скамье подсудимых в этом унылом Олд-Бейли. Она сразу подошла прямо ко мне, встала, словно перед расстрельной командой, и отрывисто сказала своим необычным глубоким голосом: “Ваше письмо было такое доброе, я толком не знала, как на него ответить, и решила, что лучше приеду. Вы правда не слишком возражаете против нас с Питером? Просто я его ужасно люблю, и с этим ничего не поделаешь”. Тут я сказала: “Пожалуйста, любите его и дальше, потому что он очень этого хочет и он – мой любимый ребенок, хотя родителям не следует так говорить, но теперь я могу сказать это вам и очень этому рада”. Тут я ее поцеловала, а Артаксеркс пришел в такую ярость, что изо всех сил вонзил все когти ей в ноги, а я извинилась и отшлепала его, и мы сели на диван, и она сказала: “Знаете, я себе все время говорила по дороге из Оксфорда: если только я смогу посмотреть ей в глаза и все будет хорошо, то мне будет с кем поговорить про Питера. Только поэтому я не повернула обратно на полпути”. Бедное дитя, она и вправду ничего больше не хотела, она была как в тумане, потому что все произошло в воскресенье поздно вечером, и они полночи сидели в лодке и целовались как безумные, бедняжки, а затем ему пришлось уехать, ничего не устроив, и если бы не его перстень с печаткой, который он в спешке надел ей в последний момент, все это могло бы показаться сном. После того как она сопротивлялась все эти годы, она уступила сразу и во всем, как в колодец прыгнула, и теперь, кажется, не знает, что с собой делать. Сказала, что не помнит, чтобы когда-нибудь с раннего детства была так абсолютно и ошеломительно счастлива, и от этого ощущает внутри себя какую-то пустоту. Расспросив ее, я выяснила, что у нее буквально пустота внутри, потому что она, судя по всему, толком не ела и не спала с воскресенья. Послала Эмили за хересом и печеньем и заставила ее – в смысле, Г. – остаться на ужин. Беседовали про Питера, пока я чуть ли не услышала, как он говорит: “Мама, милая, это уже просто вакханалия” (или вакханалья?)… Г. увидела ту фотографию Питера работы Дэвида Беллецци, которую он так не любит, и я спросила, что она о ней думает. Она сказала: “Это симпатичный английский джентльмен, но никак не безумец, не любовник и не поэт, правда?” Согласна с ней. (Не пойму, почему я ее держу на виду, кроме как чтобы угодить Дэвиду.) Принесла наш семейный альбом. К счастью, она не стала сюсюкать и впадать в умиление по поводу Питера-младенца на коврике, – не выношу молодых женщин, проявляющих материнские инстинкты, хотя П. действительно был очень забавным ребенком, с эдаким хохолком, но теперь он прекрасно справляется со своими волосами, так что зачем ворошить прошлое? Она немедленно схватила те фотографии, которые Питер называет “мелкие шалости”[14] и “потерянная гармония”[15], и сказала: “Их сделал кто-то, кто его очень хорошо понимает, – Бантер?” Просто ясновидящая. Затем она призналась, что чувствует себя очень виноватой перед Бантером и надеется, что он выдержит этот удар, ведь если он уволится, это разобьет Питеру сердце. Прямо сказала ей, что судьба Бантера будет целиком зависеть от нее и что я уверена: Бантер не уйдет, если его не вынудят. Г. сказала: “Но вы же не думаете, что я стану вынуждать его! В том-то и дело: я хочу, чтобы Питер ничего не потерял”. Она погрустнела, и мы обе немного поплакали, пока нам вдруг не стало смешно, что мы плачем из-за Бантера, который просто сошел бы с ума от ужаса, если бы узнал о наших слезах. Так что мы приободрились, я подарила ей фотографии и спросила, какие у них планы, если они вообще успели что-то спланировать. Она сказала, что П. не знает, когда вернется, но она старается поскорее дописать новую книгу, чтобы быть готовой к сроку и иметь достаточно денег на подвенечное платье. Спросила, не посоветую ли я ей подходящего портного, – проявляет деловитость и не поскупится на действительно мастерски пошитый наряд, но нужно быть осторожной с рекомендациями, так как я не представляю, сколько люди зарабатывают написанием книг. Невежественно и глупо с моей стороны – так важно не уязвить ее гордость… В целом очень обнадеживающий вечер. Перед сном послала Питеру длинную восторженную телеграмму. Надеюсь, что в Риме не слишком душно и жарко, он плохо переносит жару.

24 мая. Чай с Гарриет. Пришла Элен – была очень груба и совершенно невыносима после того, как я представила Гарриет. Сказала: “Ну надо же! А Питер-то где? Опять сбежал за границу? Какой он все-таки безответственный сумасброд”. Стала подробно обсуждать светские новости, то и дело приговаривая: “Вы не знаете таких-то и таких-то, мисс Вэйн? Нет? Это старинные друзья Питера”, “Вы не охотитесь, мисс Вэйн? Нет? Какая жалость! Я все же надеюсь, что Питер не бросит охоту”. Гарриет очень разумно отвечала на все “нет” и “конечно”, без объяснений и извинений, которые всегда так опасны (милый Дизраэли!)[16]. Я спросила Гарриет, как продвигается книга и помогли ли советы Питера. Элен сказала: “Ах да, вы ведь пишете, правда?”, как будто никогда об этом не слышала, и поинтересовалась, как называется книга, чтобы взять ее в библиотеке. Гарриет ответила без тени улыбки: “Это очень мило с вашей стороны, но позвольте мне послать вам книгу – видите ли, мне бесплатно дают шесть авторских экземпляров”. Первое проявление характера, но я ее не виню. Извинилась за Элен после ее ухода и сказала: как я рада, что мой второй сын женится по любви. Боюсь, что мой словарный запас остается крайне старомодным, несмотря на тщательно подбираемое чтение. (Надо спросить Франклин[17], что я сделала с книгой “Звезды смотрят вниз”.)

1 июня. Письмо от Питера: снять с Михайлова дня[18]дом Белчестеров на Одли-сквер и обставить его.

Г., слава богу, готова предпочесть изящество восемнадцатого века хромированным трубам. Г. в ужасе от размеров дома, но рада, что от нее не требуется “свить гнездышко” для Питера. Я объяснила, что это его задача обустроить дом и ввести в него невесту – привилегия, которая, похоже, осталась только у аристократии и священников, которым дом достается вместе с приходом, и он им обычно слишком велик, бедняжкам. Г. отметила, что невесты коронованных особ, кажется, все поголовно сбиваются с ног, выбирая ткани для обивки, но я сказала, что это их долг перед грошовыми газетами, которые любят домовитых женщин, а жена Питера, к счастью, ничего никому не должна. Надо будет найти им экономку – кого-нибудь толкового, – Питер настаивает, что работу жены не должны прерывать свары слуг на кухне.

5 июня. Неожиданная вспышка родственных чувств в самой невыносимой форме. Сначала Джеральд – разумеется обеспокоенный рассказами Элен – спрашивал, презентабельна ли девушка и нет ли у нее современных идей, имея в виду детей, разумеется, то есть нежелание их заводить. Велела Джеральду заниматься своими делами, а именно Сент-Джорджем. Затем Мэри: младший Питер заболел ветрянкой, и будет ли эта девушка заботиться о Питере? Сказала ей, что Питер прекрасно может сам о себе позаботиться и вовсе не хочет себе жену, у которой голова забита ветрянкой и рецептами вареной рыбы. Нашла у Харрисона замечательное чиппендеиловское зеркало и подходящие к нему стулья с гобеленовой обивкой.

25 июня. Любовные грезы нарушены деловым разговором с Мёрблсом об акте имущественного урегулирования – это ужасно длинный документ, где учтены все мыслимые и немыслимые ситуации, включая смерть и повторный брак каждого, которые “разобраны”, как выражается Мёрблс, “в ЗАВЕЩАНИИ” (большими буквами). Не знала, что лондонская недвижимость столько приносит Питеру. С каждой статьей Г. чувствовала себя все более и более неуютно. Чтоб она совсем не впала в уныние, отвела ее пить чай к Рампельмайеру. В конце концов Г. мне сказала: “С тех пор как я окончила колледж, я не потратила ни пенса, который не заработала бы сама”. Ответила ей: “Ну что же, дорогая, так и объясните Питеру, но помните, что он дурацки самовлюблен, как и большинство мужчин, и не букашка, чтобы пахнуть слаще, когда его топчут”. Подумав, вижу, что имела в виду ромашку[19]. (Шекспир? Надо спросить Питера.) Хотела было написать об этом П., но лучше не надо: молодые должны справиться сами.

10 августа. Вернулась вчера из имения и обнаружила, что вопрос с имущественным урегулированием урегулирован. Г. показала мне три страницы понимания и сочувствия от П.: он начал словами “Конечно, я предвидел это затруднение” и закончил: “Либо мне, либо тебе придется пожертвовать своей гордостью – я могу только взывать к твоему великодушию, чтобы жертву принесла ты”. Г. сказала: “Питер всегда видит, в чем затруднение, – это так обезоруживает”. Полностью согласна – не выношу людей, которые “не понимают, к чему весь этот шум”. Г. теперь готова смиренно принять подобающий доход, но утешила свою гордость, заказав две дюжины шелковых рубашек в Берлингтонском пассаже и заплатив за них наличными. Проявляет упорную решимость делать как следует то, за что взялась, – поняла, что если Элен найдет к чему придраться, то Питеру придется несладко, и подходит к делу решительно и с умом. Есть за что хвалить образование – учит усваивать факты. Г. осваивается с фактами о положении Питера – наблюдаю с интересом. Длинное письмо от Питера, очень сомневается в Лиге Наций и посылает подробные инструкции насчет полок в библиотеку и кровати эпохи Вильгельма и Марии[20], также раздражается, что его держат в Риме “как водопроводчика, чтобы остановить дипломатические протечки”. Англичане крайне непопулярны в Италии, но у П. была утешительная дискуссия с Папой о старинной рукописи – эта смена темы, наверное, порадовала обоих[21].

16 августа. Гарриет ездила за город посмотреть на водяную мельницу (это как-то связано с ее новой книгой) и сказала, что возвращалась на машине через Хартфордшир и заехала посмотреть на свой старый дом в Грейт-Пэгфорде. Рассказывала о родителях – скромном сельском докторе и его жене. Отец неплохо зарабатывал, но ему в голову не приходило откладывать деньги (наверное, думал, что будет жить вечно). Однако он очень хотел, чтобы Г. получила хорошее образование – тоже неплохо, как оказалось. Г. призналась, что в детстве мечтала заработать денег и купить старый фермерский дом Толбойз в соседней деревне. По пути снова его увидела: елизаветинской эпохи, совершенно прелестный. Заметила, что все в жизни происходит совсем не так, как ожидаешь. Я сказала, что такое место вполне подойдет им с П., чтобы уезжать из города на выходные. Г. несколько ошеломлена, сказала: “Да, пожалуй”. Пока остановились на этом.

19 августа. Нашла идеальный полог для кровати. Элен говорит, что такие вещи крайне антисанитарны. Еще она говорит, что, по словам Джеральда, куропатки совсем перевелись и страна катится в пропасть.

20 августа. Г. написала Питеру насчет покупки Толбойз. Потому что Питер ведь “любит делать подарки”. Он и вправду любит, бедный мальчик! Полностью смирилась с фактами – похоже, что теперь Питеру разом воздастся за пять с половиной лет терпения. Мягко сказала ей, что, на мой взгляд, ничто не доставит П. большего удовольствия. Когда она ушла, станцевала небольшую джигу в гостиной, к удивлению Франклин (глупышка, давно должна бы уже изучить меня).

21 августа. Книга Гарриет закончена и послана издателю. К сожалению, это освобождает ее голову для волнений из-за Абиссинии[22], что невыносимо. Убеждена, что цивилизация погибнет и она больше никогда не увидит Питера. Вся как кошка на горячих кирпичах, говорит, что загубила пять лет жизни П. и не может себе этого простить, и бесполезно надеяться на то, что он вышел из призывного возраста, потому что вся его совесть исписана грифом “военная разведка”, и даже будь ему семьдесят, он все равно мог бы попасть под бомбежку или газовую атаку. Очень надеюсь, что у нас не будет новой войны – мясо по карточкам, сахара нет, люди гибнут – нелепо и бессмысленно. Интересно, мать Муссолини шлепала его слишком часто или слишком редко? В наше психологическое время никогда не угадаешь. Я хорошо помню, что шлепала Питера, но никаких особых отклонений у него это не вызвало, так что, скорее всего, психологи заблуждаются.

24 августа. Питер поручил агенту вести переговоры о Толбойз с текущим владельцем, человеком по имени Ноукс. Мне он пишет очень сдержанно, но видно, что он рад. Ситуация в Риме, насколько это касается его работы, по-видимому, проясняется. Г. все еще беспокоится из-за возможной войны.

30 августа. Гарриет в величайшем возбуждении от письма Питера, где он говорит: “Даже если это сумерки мирозданья, прежде чем упадет ночь, я усну в твоих объятьях” (узнаю старого велеречивого Питера двадцатилетней давности…) и добавляет, что водопровод в порядке и он попросил разрешения вернуться, а это уже имеет больше отношения к делу.

4 сентября. Люстры в большом салоне приведены в порядок. Джеральд говорит, что можно взять драпировки из Синей комнаты, – я думаю, они будут хорошо смотреться в верхнем холле. Отправила их в ремонт и чистку, в чем они очень нуждаются. (Питер бы сказал, что мои местоимения тоже, но я вполне понимаю, что я хочу сказать.) Артаксеркса стошнило в комнате Франклин – удивительно, насколько он привязан к ней, притом что она-то кошек терпеть не может.

7 сентября. Питер прислал телеграмму, что вернется на следующей неделе. Гарриет настояла на том, чтобы сводить меня на ужин и угостить шампанским. Весело сказала, что это ее последний шанс, так как Питер шампанского не признает. Утешила ее по случаю предстоящей потери свободы краткой и остроумной речью (по моим меркам точно краткой). Хотела бы я посмотреть на Элен, которая ведет меня ужинать, а потом выслушивает речь.

14 сентября. Питер вернулся. Они с Гарриет где-то поужинали, а потом он заглянул ко мне – один, так мило с его стороны, потому что я, конечно, сказала: “Приходите вместе”. Он выглядит похудевшим и усталым, но я думаю, что дело в Муссолини, или в погоде, или в чем-то таком, потому что он, очевидно, ни в чем не сомневается (кроме Лиги, естественно)… И меня так поразило, что он два часа сидел абсолютно тихо, без суеты и без особых разговоров. Это так необычно: как правило, он подпрыгивает, словно горох на раскаленной лопатке. Очень тронут моими хлопотами по поводу дома. Поручил мне нанять прислугу, так как у Гарриет нет опыта. Им понадобится примерно восемь слуг, помимо Бантера и экономки, – вот и славно, мне будет чем заняться.

15 сентября. Гарриет зашла сегодня утром, чтобы показать мне кольцо – один крупный рубин, старый Абрахамс огранил и оправил его по точным инструкциям. Бедная Г. смеялась над собой, потому что когда Питер ей его вчера вручал, она смотрела на Питера и через десять минут на спор не смогла даже назвать цвет камня. Говорит, испугалась, что никогда не научится вести себя, как все люди, но Питер только заметил, что его внешность впервые оценили выше рубинов. Питер присоединился к нам за ланчем – и еще Элен, которая потребовала, чтобы ей показали кольцо, и резко сказала: “Боже мой! Надеюсь, оно застраховано”. Надо отдать ей должное – ничего обиднее она не могла бы сказать, даже если бы обдумывала это две недели не покладая рук. Затем она выразила надежду, что они собираются тихо пожениться в конторе регистратора, но Питер заявил: нет, он скорее будет жениться на вокзале в зале ожидания, а если Элен стали посещать сомнения в вере, ей не обязательно украшать собой церемонию. На что Элен сказала: “А, понятно – значит, церковь Св. Георгия на Ганновер-сквер”, и стала все для них выбирать, включая дату, священника, гостей и музыку. Когда она дошла до “Гласа, над Эдемом веявшего”, Питер воскликнул: “О боже, это уже какая-то Лига Наций!”[23], и они с Гарриет стали сочинять непристойные стишки, а Элен пришлось помалкивать – она никогда не блистала в салонных играх.

16 сентября. Элен любезно подарила нам текст нового обряда церковного венчания[24], из которого убрано все неприличное, чем навлекла на себя насмешки. Питер бурно веселился по этому поводу – сказал, что все знает о “порождении детей” в теории, хотя и не на практике, но “приумножение человечества” любым другим методом кажется ему слишком сложным, и если он когда-либо позволит себе такие опасные развлечения, то, с разрешения жены, ограничится традиционной процедурой. Что же касается “дара воздержания”, ему такого и даром не надо и он готов это признать. На этом месте Элен встала и ушла, оставив П. и Гарриет за обсуждением слова “повиноваться”. П. сказал, что воспитание не позволяет ему командовать своей женой, а Г. возразила: но что если загорится дом или будет падать дерево, тогда ведь он не станет медлить с командами, чтобы спасти ее? П. сказал, что тогда они оба должны сказать “повиноваться”, но не слишком ли много радости репортерам? Оставила их спорить по этому поводу. Когда вернулась, обнаружила, что Питер согласился, чтобы ему повиновались, при условии, что он сможет “одарить” ее своим имуществом, а не “разделить” его с ней. Сокрушительная победа чувств над принципами.

18 сентября. Других слов, кроме “черт бы их побрал”, у меня нет. Эти отвратительные газеты раскопали старую историю про Гарриет и Филиппа Бойза. Питер в ярости. Гарриет говорит: “Этого следовало ожидать”. Ужасно боялась, что она предложит П. расторгнуть помолвку, но она держится очень благородно – думаю, она понимает, что Питер не выдержит всего этого по второму разу. Вероятно, виновата эта Сильвестер-Квик, которая так старалась окрутить Питера, – всегда подозревала, что она пишет колонку сплетен для воскресных газет. Элен (твердо, но неуклюже защищая интересы семьи) решила, что лучше всего будет закатить грандиозную свадьбу на весь высший свет и держаться уверенно. Решила, по известным одной ей причинам, что самый подходящий день – 16 октября. Любезно согласилась выбрать подружек невесты (наших друзей, так как друзья Г. “очевидно исключены”) и предложила свой дом для приема, а также десять вилл, принадлежащих обедневшей аристократии, для медового месяца. Питер, теряя терпение, сказал: “У кого свадьба, Элен? У тебя или у нас?” Джеральд пытался вести себя как Глава Семьи – все его проигнорировали. Элен снова изложила свою позицию и закончила словами: “Думаю, про 16-е мы договорились”. Питер сказал: “Думай что хочешь”. Элен сказала, что покинет нас до тех пор, пока Питер не поймет, что она делает для них все, что может, – и Джеральд смотрел так умоляюще, что Питер извинился за неучтивость.

20 сентября. Агент докладывает, что договорился о цене на Толбойз. Нужно много всего переделать и отремонтировать, но основа крепкая. Договорились о покупке с немедленной передачей владения – нынешний владелец может там остаться до конца медового месяца, а потом уже Питер приедет, посмотрит, какие изменения нужны, и пригласит рабочих.

25 сентября. Ситуация с Элен и газетами стала невыносимой. Питер расстраивается от мыслей о церкви Св. Георгия и обо всей этой шумихе. Гарриет страдает от вернувшегося комплекса неполноценности, который она изо всех сил скрывает. Пока никого не приглашала.

27 сентября. Питер пришел ко мне и сказал, что, если это не прекратится, они оба сойдут с ума. Они с Г. решили сделать все тихо, не говоря никому, кроме самых близких друзей. Небольшая свадьба в Оксфорде, прием здесь, медовый месяц в каком-нибудь тихом уголке сельской Англии. Я с готовностью согласилась им помочь.

30 сентября. Они договорились с Ноуксом, что проведут медовый месяц в Толбойз, о чем никто не должен знать. Видимо, Н. сможет быстро выехать и дать им напрокат мебель и т. д. Я спросила: “Как насчет КАНАЛИЗАЦИИ?” Питер сказал: черт с ней, с канализацией, – в его детстве в усадьбе не было ничего, достойного называться канализацией (мне ли не помнить!). Свадьба (согласно разрешению Архиепископа[25]) 8 октября, и пусть Элен до последнего момента думает что хочет – и газеты тоже. Гарриет испытала большое облегчение. Питер также добавляет, что медовый месяц в отелях отвратителен – собственная крыша (особенно елизаветинская) гораздо лучше подходит английскому джентльмену. Жуткая суматоха со свадебным платьем – от Уорта – в старинном духе, из жесткой золотой парчи, длинные рукава, квадратный вырез, волосы зачесать назад, никаких драгоценностей, кроме моих длинных сережек, которые принадлежали двоюродной бабушке Делагарди. (ЫБ: Издатель, кажется, высоко оценил новую книгу.) Г. будет выдавать ее колледж (по-моему, очень мило) – бесконечные телеграммы и клятвы хранить тайну. Бантер должен поехать в Толбойз заранее и убедиться, что там все в порядке.

2 октября. Бантера пришлось отменить. За ним по пятам ходит пресса. Обнаружил, как один журналист пытался пробраться в квартиру Питера через грузовой лифт. Б. едва избежал привлечения к суду за оскорбление с применением насилия. П. сказал, что придется поверить на слово продавцу касательно состояния Толбойз (включая канализацию). Оплата завершена, и Ноукс говорит, что все подготовит – он часто сдавал дом на лето, так что все будет в порядке… Элен волнуется, потому что до сих пор не разосланы приглашения на 16-е. Сказала ей, что, по-моему, про 16-е еще официально не объявлено(!). Элен спросила: “В чем дело? Питер струсил или эта девчонка опять ломает комедию?” Я намекнула, что свадьба – их личное дело, оба уже давно совершеннолетние. Из слуг они берут только Бантера, который стоит дюжины и сможет сделать все, что надо, с помощью кого-нибудь из местных. Я думаю, что Гарриет боится начинать семейную жизнь среди незнакомых слуг и Питер хочет оградить ее от этого. К тому же лондонские горничные в усадьбе – одна помеха. Если Гарриет сумеет правильно поставить себя с Бантером, у нее никогда не будет забот с прислугой.

4 октября. Зашла к Питеру в гости – он хотел посоветоваться насчет оправы для некоторых камней, которые привез из Италии. Пока я была у него, заказная почта принесла большой плоский конверт, надписанный рукой Гарриет. Задумалась, что это такое она захотела прислать, а не принести сама! (Любопытство меня погубит!) Смотрела, как Питер его открывает, притворяясь, что рассматриваю циркон (такой необычный цвет!). П. нелепо покраснел, как это с ним бывает, когда ему скажут что-нибудь слишком личное, и стоял, уставившись на содержимое, пока я не выдержала и не спросила: “Что это?” Он сказал странным голосом: “Подарок невесты жениху”. Меня некоторое время беспокоило, как она с этим справится, потому что не так-то легко на самом деле подарить что-то очень обеспеченному человеку, если ты сам не безумно обеспеченный, и неправильный подарок хуже, чем никакого, но ведь ужасно, когда тебе ласково говорят: “Ты сама – лучший подарок” – очень мило, но слишком покровительственно и в духе лорда Берли[26] – а у нас у всех, в конце концов, есть человеческие инстинкты, и делать подарки – один из них. Так что я бросилась взглянуть, и это оказалось письмо на одном листе, написанное очень красивым почерком семнадцатого века. Питер сказал: “Забавнее всего, что мне в Рим прислали каталог, и я до смешного рассердился, когда узнал, что оно продано”. Я удивилась: “Но ты ведь не собираешь рукописи”. А он ответил: “Не собираю, но эту я хотел для Гарриет”. Он перевернул ее, и я прочитала подпись: “Джон Донн”, и это многое объяснило, потому что Питер всегда был неравнодушен к Донну. Кажется, это очень красивое письмо от Д. к прихожанке – некой леди – о Божественной и человеческой любви. Я пыталась его прочитать, только мне никогда не удается разобрать такой старомодный почерк (интересно, что скажет Элен – наверняка сочтет, что золотая зажигалка была бы гораздо уместнее), – когда Питер подошел к телефону, набрал номер и сказал: “Послушай, душа моя”, – таким голосом, какого я у него никогда не слышала. Так что я выскочила из комнаты и столкнулась с Бантером, как раз входившим из холла. Боюсь, что Питер заигрывается, потому что, когда он вышел после звонка, Бантер доложил, что “забронировал лучший номер в “Лорде Уордене”[27]на ночь 16-го, милорд, а также каюту и поезд до Ментоны[28] в соответствии с инструкциями”. П. спросил, шли ли по следу чертовы шакалы. Б. сказал: да, главный шакал, как и предполагалось, подошел к нему, жадно втягивая носом воздух. Спросил: “Почему “Лорд Уорден”, а не ночной паром или аэроплан?” Б. ответил, что миледи подвержена морской и воздушной болезни. Шакал этим удовлетворился и дал ему 10 шиллингов, которые, как Б. говорит, он позволит себе отправить в Общество помощи заключенным. Я сказала: “Ну право, Питер!”, но он ответил: почему бы ему не организовать поездку на континент для достойных людей? – и отправил все бумаги мисс Климпсон для страдающего туберкулезом бухгалтера и его жены в стесненных обстоятельствах. (Узнать: чем можно стеснить обстоятельство?)

5 октября. Уорт постарался как следует и закончил платье. Несколько избранных друзей приглашены на показ приданого – включая мисс Климпсон, чудесным образом лишившуюся дара речи при виде норкового манто, которое Питер подарил Гарриет: 950 гиней[29] – пожалуй, немного чересчур, но это единственный его вклад, и Питер выглядел таким напуганным и виноватым, когда вручал его, точь-в-точь как в детстве, когда отец поймал его с полным мешком кроликов после ночи в гостях у этого старого жулика и браконьера Мерриуэзера, к которому он так привязался – а как у старика в коттедже пахло! Но манто очень симпатичное, и Г. не нашлась, что сказать, кроме “ах, мистер Рочестер!” – изображая Джен Эйр, про которую я всегда считала, что она отплатила черной неблагодарностью этому бедняжке, – ужасно огорчительно и вредно для нежных чувств, когда твоя невеста, пусть даже это и двоеженство, настаивает на серой альпаке, или мериносе, или что там было… Заметка гнусного шакала в “Морнинг стар”[30] – осмотрительно не подписанная, но хорошо узнаваемая. Элен позвонила, чтобы выяснить, правда ли это. Я честно ответила, что сплошные выдумки! Вечером сводила Питера и Гарриет на Чейни-Уок на обед к дядюшке Полю, который непременно хочет быть на свадьбе, несмотря на артрит. Заметила необычную скованность между П. и Г., у которых все было в порядке, когда я их вчера вечером провожала в театр и на ужин. Поль бросил на них один взгляд и начал болтать о своих вечных cloisonné[31] и о превосходстве естественно дозревших французских вин над портвейном[32]. Неловкий вечер, все не похожи на себя. Наконец Поль отправил П. и Г. домой на такси, сказав, что ему надо поговорить со мной о делах, – явная отговорка. Я спросила: не кажется ли ему, что что-то не в порядке? Поль ответил: “Au contraire, ma sœur, c’est nous qui sommes de trop. Il arrive toujours le moment où l’on apprend à distinguer entre embrasser et baiser”[33], добавив с характерной для него улыбкой: “Мне было интересно, сколько Питер продержится, не выпуская зверя из клетки, – он снова вылитый отец, Гонория, с примесью меня!” У меня не было ни сил, ни времени сердиться на Поля (который всегда был законченным распутником – и отец Питера тоже, конечно, при всей моей любви к нему), так что я сказала: “Да, Поль, но ты думаешь, что Гарриет?..” Поль сказал: “Ба! Вино, которое она пьет, выжато из винограда[34]. Il y a des femmes qui ont le génie…”[35] Я совершенно не выношу рассуждения Поля о le génie de l’amour[36], потому что он говорит и говорит, с каждым словом все больше офранцуживаясь, и сыплет историями из своего богатого прошлого, а он такой же француз, как и я, – ровно на одну восьмую, так что я поспешно ему сказала, что уверена в правильности его дискурса (интересно, я имела в виду “ракурс” или “диагноз”?), и, пожалуй, так оно и есть – никогда не видела, чтобы Поль неправильно оценивал ход романа. Думаю, это объясняет, почему они с Гарриет так хорошо поладили, несмотря на ее сдержанность и его вкусы в женщинах. Намекнула Полю, что ему пора спать, на что он мрачно сказал: “Да, Гонория, я очень стар, и у меня ноют кости. Мои пороки уже изменяют мне, и если бы я мог заново прожить жизнь, я бы предавался им еще чаще. К черту Питера! Il ne sait pas vivre. Mais je voudrais bien être dans ses draps”[37]. “Тебя самого скоро белой простыней накроют, – сказала я очень сердито, – не удивительно, что Питер зовет тебя дядей Пандаром[38], старый ты греховодник”. Поль сказал: “Но нельзя отрицать, что я нашел ему хороших учителей, и он никого из нас не опозорит”. На это ответить было нечего, и я отправилась домой… Опять взялась за “Звезды смотрят вниз”, обнаружила, что там полно крайне неприятных людей. Проблема в том, что ты никогда по-настоящему не представляешь себе своего сына в роли. Но не надо было так сердиться на Поля.

7 октября. Гарриет заглянула ко мне перед отъездом в Оксфорд – была очень любезна со мной. Я думаю, что она даст Питеру все, что ему нужно, – да, так я и думаю. Если это вообще возможно. Тем не менее где-то полчаса чувствовала себя подавленной. Позже, когда я возилась с подготовкой к свадебному завтраку – все сильно осложняется необходимостью хранить тайну, – меня отвлек звонок Питера, который вдруг сильно забеспокоился, что ночью был дождь, и дороги будут скользкие, и Гарриет занесет, и она разобьется по пути в Оксфорд. Попросила его не вести себя как дурачок и сказала, что если он хочет заняться чем-нибудь полезным для здоровья, то пусть придет и поможет Эмили вымыть все безделушки в сервантах в гостиной. Он не пришел, зато пришел Джерри, весь сияя оттого, что будет шафером, и разбил дрезденскую пастушку.

Позже. Питер и Джерри (слава богу!) отправились в Оксфорд и больше не путаются под ногами. Приготовления закончены, все желанные гости приглашены, и для нуждающихся заказан транспорт… Вечером междугородный звонок от разъяренной Элен из Денвера, которая получила телеграмму от Питера и спрашивала, как мы можем совершенно с ней не считаться. С превеликим удовольствием объяснила ей (очень подробно и за ее счет), что она этим обязана исключительно своей бестактности.

8 октября. Свадьба Питера. Слишком устала, напишу только, что все удалось. Г. была совершенно великолепна, как корабль, входящий в гавань: все сияет, флаги развеваются – там, где они должны развеваться у нынешних кораблей, – Питер жутко бледный, бедняжка, как в тот день, когда ему подарили первые часы и он едва мог сдержать страх, что они развалятся прямо на глазах, или окажутся ненастоящими, или еще что-нибудь стрясется, – но он взял себя в руки и был крайне любезен со всеми гостями (думаю, если бы он попался инквизиции, то использовал бы свои светские таланты, чтобы развлекать палачей). Вернулись в город к 5.30 (надо было видеть лицо Питера, когда он понял, что ему предстоит проехать 60 миль по переполненным дорогам в закрытом авто и в качестве пассажира! – но нельзя, чтобы он вез Г. в открытом “даймлере”, не сняв свадебного костюма и цилиндра). Без четверти семь их тайно вывели из дома – Бантер ждал в машине на дальней стороне парка…

11 вечера. Надеюсь, что с ними все в порядке, – надо теперь остановиться и постараться заснуть, а то с утра я буду как тряпка. “Звезды смотрят вниз” недостаточно утешительны для прикроватной книги – вернусь к “Алисе в Зазеркалье”.

Глава I

Твой лорд молодой

Я согласен с Драйденом,

что "женитьба – благородное дерзание”…

Сэмюэл Джонсон «Застольные беседы»[39]

Мистер Мервин Бантер, терпеливо ожидавший в “даймлере” на дальнем краю Риджентс-Парка, думал о том, что назначенное время приближается. На заднем сиденье лежали завернутые в одеяла ящики, содержавшие две с половиной дюжины бутылок марочного портвейна, и Бантер беспокоился о них. Если ехать быстро, вино придется выдерживать две недели, а если гнать изо всех сил – полгода. Еще Бантера беспокоили приготовления – или же отсутствие таковых – в Толбойз. Он надеялся, что, когда они приедут, все будет готово – иначе неизвестно, когда его хозяин и леди смогут поесть в следующий раз. Конечно, он запасся провизией в “Фортнуме”[40], но вдруг там не окажется ножей, вилок или тарелок? Мистер Бантер досадовал, что не поехал заранее, как ему сначала и поручили, чтобы за всем проследить. Не то чтобы его светлость не был готов претерпеть трудности, если нельзя иначе, но было бы неуместно просить его светлость что-либо претерпеть – к тому же мистер Бантер еще не был до конца уверен насчет леди. Что его светлости пришлось претерпеть от нее, знал, конечно, только он сам, но и мистер Бантер об этом догадывался. Нельзя отрицать, что теперь леди твердо встала на путь исправления, но еще предстояло выяснить, как она будет себя вести, когда столкнется с мелкими бытовыми неудобствами. У мистера Бантера была профессиональная привычка оценивать людей не по тому, как они встречают великие потрясения, а по их отношению к повседневным неурядицам. Он видел, как одна леди чуть не лишилась благосклонности его светлости (включая содержание и appartement meublé на авеню Клебер) за то, что в его присутствии несправедливо отругала камеристку, – но к женам подобные меры неприменимы. Мистер Бантер также беспокоился о том, как все пройдет у герцогини. В глубине души он не верил, что без его помощи хоть что-то можно сделать как следует.

Он испытал невыразимое облегчение, когда увидел, что такси прибыло, и убедился, что ни один газетчик не восседает на запасном колесе и не прячется в автомобиле поодаль.

– Вот и мы, Бантер. Все в порядке? Молодец. Я сяду за руль. Ты точно не замерзнешь, Гарриет?

Мистер Бантер подоткнул плед вокруг колен невесты.

– Ваша светлость не забудет, что мы перевозим портвейн?

– Я буду вести так осторожно, как будто это грудной младенец. Что это там на пледе?

– Несколько зерен, милорд. Я позволил себе убрать из ручной клади примерно один и три четверти фунта зерна, а также некоторое количество разнообразной обуви[41].

– Это, должно быть, лорд Сент-Джордж, – сказала Гарриет.

– Скорее всего, миледи.

Миледи – она никогда всерьез не думала, что Бантер признает ее новое положение. Кто угодно, только не Бантер. Но он, по-видимому, принял ее. А раз так, то невероятное действительно сбылось и она в самом деле замужем за Питером Уимзи. Она сидела и смотрела на Питера, пока автомобиль плавно скользил, временами ныряя в поток. Четкий орлиный профиль и узкие ладони на руле уже давно были ей знакомы, но сейчас это были лицо и руки незнакомца. (Св. Петр с ключами от рая и ада… Писательская привычка ко всему подбирать литературные аллюзии.)

– Питер?

– Да, милая?

– Я просто хотела проверить, узнаю ли я твой голос, – твое лицо почему-то стало чужим.

Она увидела, как дернулся угол его вытянутого рта.

– Я не похож на себя?

– Да.

– Не беспокойся, – невозмутимо ответил он. – Утро вечера мудренее.

Гарриет была слишком опытна, чтобы удивиться, и слишком честна, чтобы изобразить недоумение. Она вспомнила, что произошло четыре дня тому назад. Он привез ее домой после театра, они стояли у камина, и она что-то сказала, смеясь, – обычную ерунду. Он обернулся и произнес, неожиданно хрипло:

– Tu m’enivres![42]

Сочетание слов и голоса ударило как молния, показав прошлое и будущее в одной огненной трещине, от которой было больно глазам и за которой последовала густая, черная, бархатная темнота… Когда их губы нехотя расстались, он сказал:

– Прошу прощения, я не хотел будить весь зоопарк. Но, черт побери, я рад, что он есть и в нем нет облезлых тигров.

– Ты думал, что во мне проснется облезлый тигр?

– Я думал, что он, возможно, будет слегка недоверчив.

– Чего нет, того нет. Похоже, тигр совершенно новый. Раньше у меня его не было – было только доброе отношение к животным.

Питер продекламировал:

Ты мне подарила тигра —

Восхитительного тигра,

Ослепительного тигра

В глубине полночных чащ[43].

Кажется, никто другой не подозревал о существовании тигра, подумала Гарриет, кроме, конечно, старика Поля Делагарди, от чьего язвительного взгляда ничто не укроется.

Последней фразой Питера было:

– Я полностью выдал себя. Никогда не мог найти для этого ни английских слов, ни английских женщин. Кроме одной. Вот все, что я могу сказать в свое оправдание.

Огни Лондона постепенно оставались позади. Автомобиль разгонялся. Питер оглянулся через плечо:

– Бантер, мы не нарушаем сон младенца?

– В данный момент сотрясения крайне незначительны, милорд.

Эта мысль пробудила ассоциации.

– К слову о детях, Гарриет. У тебя есть твердое мнение по этому вопросу?

– Честно говоря, не знаю. Я выхожу за тебя не ради детей, если ты об этом.

– Слава богу! Не хочется рассматривать себя – или быть рассматриваемым другими – в этом сельскохозяйственном свете… Ты не особенно любишь детей?

– Детей вообще – нет. Но не исключаю, что когда-нибудь захочу.

– Своих?

– Твоих.

– А! – сказал он, немного ошарашенный. – Я понял. Это несколько. Ты когда-нибудь задумывалась, какой из меня будет отец?

– Я это точно знаю. Легкомысленный, извиняющийся, сомневающийся, обожаемый.

– Если я и сомневаюсь, Гарриет, то исключительно из-за глубокого недоверия к себе. Наш род уже довольно старый. Есть Сент-Джордж, совершенно бесхарактерный, и его сестра, совершенно безжизненная, не говоря о следующем за Сент-Джорджем и мной наследнике, он наш четвероюродный брат и совершенно безумен. И если ты вспомнишь, что я сам, по словам дяди Поля, весь – нос и нервы.

– То вспомню и как Клэр Клэрмон сказала Байрону: “Я навсегда запомню мягкость твоих манер и необузданную оригинальность твоих черт”.

– Нет, Гарриет, я серьезно.

– Твой брат женился на двоюродной сестре. А вот твоя сестра вышла за простолюдина, и с ее-то детьми все в порядке. Ты ведь не один этим займешься, а я отнюдь не голубых кровей. Что не так со мной?

– С тобой все в порядке, Гарриет, ты права. Ей-богу, права. Проблема в том, что я боюсь ответственности и всегда боялся. Милая, если ты хочешь и готова рискнуть…

– Не думаю, что это такой уж большой риск.

– Хорошо. Тогда решай сама. Если захочешь и когда захочешь. Когда я спрашивал тебя, я скорее ожидал услышать “нет”.

– И ужасно боялся, что я скажу: “Да, конечно!”

– Ну, пожалуй. Я не ожидал услышать то, что услышал. Очень смущает, когда тебя принимают всерьез – как человека.

– Но, Питер, если оставить в стороне мои чувства и твои кошмарные видения горгон-близнецов, девятиглавых гидр и других неведомых зверушек – ты сам хотел бы детей?

Ее позабавила борьба эмоций на его застенчивом лице.

– Такой эгоцентричный болван, как я, – сказал он наконец, – разумеется, хотел бы. Да. Да. Одному небу известно почему. Почему этого вообще хотят? Чтобы доказать, что ты тоже это можешь? Чтобы можно было хвастаться “моим мальчиком в Итоне”? Или?..

– Питер! Когда мистер Мёрблс составлял это твое чудовищно огромное завещание после нашей помолвки.

– Ох, Гарриет!

– Как передается твоя собственность? В смысле недвижимость?

– Ладно, – простонал он, – скелет выходит из шкафа. Майорат. Признаюсь. Но Мёрблс твердо убежден, что мужчина. Да перестань ты хохотать, черт побери, я не мог переспорить Мёрблса! И он сделал распоряжения на все случаи жизни…

Городок с широким каменным мостом и отражения огней в реке навевали еще свежие воспоминания о сегодняшнем утре. Закрытый автомобиль вдовствующей герцогини, которая скромно села рядом с водителем, сама Гарриет в золотом платье и мягкой меховой накидке и Питер, торжественный до нелепости, во фраке, с гарденией в петлице, старается удержать на колене шелковый цилиндр.

– Гарриет, мы пересекли Рубикон. Не раскаиваешься?

– Не более, чем когда мы той ночью плыли вверх по Черуэллу, встали у дальнего берега и ты задал тот же вопрос.

– Слава богу. Так держать, милая. Осталась еще одна река.

– Да, река Иордан.

– Если я тебя сейчас поцелую, я потеряю голову и с проклятым цилиндром случится что-нибудь непоправимое. Давай будем чужими и воспитанными, как будто мы и не женаты вовсе.

Еще одна река.

– Мы подъезжаем?

– Да, вот Грейт-Пэгфорд, где мы жили. Смотри! Вон наш старый дом с тремя ступеньками – там и теперь живет врач, в приемной горит свет. Через две мили поворот направо в Пэгфорд-Парву, а оттуда еще три мили до Пэгглхэма, дальше резко налево у большого амбара и прямо по дороге.

Когда Гарриет была совсем маленькая, у доктора Вэйна была двуколка, как у врачей в старинных романах. Гарриет много раз проезжала по этой дороге, сидя рядом с ним; иногда ей понарошку давали подержать вожжи. Потом появилась машина – маленькая и шумная, совсем не такая, как этот плавный длиннокапотный монстр. Доктор должен был выезжать на обход заранее, чтобы оставить запас времени на случай поломки. Вторая машина была более надежная – довоенный “форд”. Гарриет научилась его водить. Если бы отец был жив, ему бы сейчас было под семьдесят – и его странный новоиспеченный зять звал бы его “сэр”. Удивительно: возвращаешься домой – и не домой. Вот Пэгглхэм, где жила пожилая дама с ужасными ревматическими руками, миссис… миссис… миссис Уорнер ее звали – ее-то, должно быть, давно уже нет.

– Вот амбар, Питер.

– Воистину. А вон дом?

Дом, в котором жили Бэйтсоны – милая пожилая пара, настоящие Дарби и Джоан[44], оба прихрамывали. Они были всегда готовы принять юную мисс Вэйн и угостить ее клубникой и тминным кексом. Да, тот самый дом – нагромождение черных фронтонов, с двумя торчащими трубами, заслонявшими звезды. Открываешь дверь и сразу, через прихожую с земляным полом, идешь в большую кухню с деревянными скамьями и массивными дубовыми балками, увешанными ветчиной собственного копчения. Только Дарби и Джоан уже умерли, и новых хозяев должен встретить Ноукс (она смутно помнила его – суровый, хваткий мужчина, который давал напрокат велосипеды). Но в Толбойз ни в одном окне не горел свет.

– Мы припозднились, – с тревогой сказала Гарриет. – Наверное, он потерял надежду.

– Тогда мы ему ее вернем, – весело откликнулся Питер. – Нечего надеждами разбрасываться. Я сказал ему, что мы можем приехать в любое время после восьми. Похоже, это ворота.

Бантер вылез из машины и подошел к воротам в красноречивом молчании. Он знал, он нутром чуял: все пошло вкривь и вкось. Любой ценой, даже если бы пришлось душить репортеров голыми руками, следовало поехать вперед и проследить за приготовлениями. В свете фар на верхнем брусе ворот был ясно виден клочок бумаги. Бантер с подозрением посмотрел на него, аккуратно выдернул кнопку, прикреплявшую его к дереву, и, все так же не нарушая молчания, отнес бумажку хозяину.

Там было написано: “МОЛОКА И ХЛЕБА НЕ ОСТАВЛЯТЬ ДО ДАЛЬНЕЙШИХ РАСПОРЕЖЕНИЙ”.

– Гм! – сказал Питер. – Жилец, похоже, выехал. Записка, судя по ее виду, висит здесь уже несколько дней.

– Он обещал быть здесь, чтобы впустить нас, – сказала Гарриет.

– Вероятно, он поручил это кому-то другому. В письме нам слово “распоряжение” было написано правильно.

Этот “кто-то другой” не додумался, что молоко и хлеб могут понадобиться нам. Но это легко исправить.

Он перевернул листок, написал на обороте карандашом “МОЛОКА И ХЛЕБА, ПОЖАЛУЙСТА” и вернул Бантеру, который приколол его обратно и с недовольным видом открыл ворота. Автомобиль медленно поехал по короткому раскисшему проезду, по обеим сторонам которого на аккуратных клумбах росли хризантемы и георгины, а за ними виднелся темный силуэт живой изгороди.

“Машина гравия тут не помешает”, – отметил про себя Бантер, с презрительной миной пробираясь сквозь грязь. Когда он дошел до двери – массивной и неподатливой, на дубовом крыльце со скамейками по обе стороны, – его светлость уже выводил на клаксоне энергичную импровизацию. Ответа не было: ничто не шевельнулось в доме, ни одна свеча не зажглась, ни одно окно не открылось, ни один недовольный голос не спросил, чего им надо. Только раздраженно залаяла собака где-то неподалеку.

Мистер Бантер с мрачным хладнокровием взялся за тяжелый дверной молоток, и его удары раскатились в ночи. Собака снова залаяла. Он взялся за ручку, но дверь не поддалась.

– Господи! – сказала Гарриет.

Она чувствовала, что сама во всем виновата. Прежде всего, это была ее идея. Ее дом. Ее медовый месяц. Ее – что самое непредсказуемое – супруг. (Угнетающее слово, если подумать, состоящее из скрипа и стука.) Владелец. Тот, у кого были права – включая право не быть одураченным своей собственностью. Приборная панель не подсвечивалась, и Гарриет не видела его лица. Но она почувствовала, как он повернулся, опираясь левой рукой на спинку сиденья, и прокричал в окно с ее стороны:

– Проверьте сзади!

Его уверенный тон напомнил ей: Питер вырос в усадьбе и прекрасно знал, что сзади сельский дом укреплен хуже.

– Если там никого нет, идите на лай собаки.

Он снова погудел, собака ответила заливистым тявканьем, и темный силуэт Бантера скрылся за углом здания.

– Это, – удовлетворенно сказал Питер, бросая шляпу на заднее сиденье, – отвлечет его на некоторое время. Теперь мы уделим друг другу то внимание, которое в последние тридцать шесть часов уходило на всякую ерунду. Da mihi basia mille, deinde centum…[45] Женщина, ты понимаешь, что я своего добился? Что ты моя? Что ты теперь от меня не избавишься, пока нас не разлучит смерть или развод? Et tot millia millies quot sunt sidera cœlo…[46] Забудь про Бантера. Мне плевать, прогонит он собаку или собака прогонит его.

– Бедный Бантер!

– Да, бедняжка! Никакой ему свадьбы… Нечестно, правда? Все пинки ему, а все поцелуи мне. Не сдавайся, старина. Ах, если бы Дункан на стук очнулся![47]Еще несколько минут можно не спешить.

Возобновилась канонада дверного стука, и собака впала в истерику.

– Должен же кто-то когда-нибудь прийти, – сказала Гарриет, чье чувство вины не могли задушить никакие объятия, – ведь иначе.

– Иначе. Прошлую ночь ты провела на постели из гусиного пуха и так далее. Но постель из гусиного пуха и твой лорд молодой неразделимы только в балладах. Ты предпочтешь жениться с перьями или спать с гусями? Или обойдешься лордом в чистом поле?

– Он бы не застрял в чистом поле, если бы я не была такой идиоткой и не противилась церкви Св. Георгия на Ганновер-сквер.

– И если бы я не отказался от предложенных Элен десяти вилл на Ривьере!.. Ура! Кто-то заткнул собаку – это шаг в правильном направлении. Веселее! Ночь только началась, и мы еще можем найти постель из гусиного пуха в деревенском пабе – или в крайнем случае переночевать в стогу. Мне кажется, что если бы я не мог предложить тебе ничего, кроме стога, ты бы вышла за меня много лет назад.

– Очень может быть.

– Проклятие! Подумать только, чего я лишился.

– И я. Сейчас я могла бы брести за тобой с пятью детьми и подбитым глазом и говорить симпатичному полисмену: “Че вы к нему привязались – это ж мой старик. Что ж, ему и поучить меня нельзя?”

– Кажется, – с укоризной сказал ее муж, – подбитый глаз тебе милей пятерых детей.

– Разумеется. Фингала-то от тебя не дождешься.

– Да, вряд ли ты так легко отделаешься. Гарриет… я все думаю, смогу ли я хорошо с тобой обращаться.

– Мой милый Питер.

– Да-да, знаю. Но, видишь ли, я никогда не навязывался никому очень надолго. Кроме Бантера, конечно. Ты посоветовалась с Бантером? Как ты думаешь, он охарактеризует меня положительно?

– Судя по тому, что я слышу, – сказала Гарриет, – Бантер нашел себе подружку.

Из-за дома раздавались шаги двоих людей. Кто-то на повышенных тонах спорил с Бантером.

– Вот когда сама все увижу, тогда и поверю. Сколько раз повторять, мистер Ноукс в Броксфорде, уехал, как водится, в среду вечером, и ничего не сказал ни мне, ни кому другому, ни насчет продажи дома, ни насчет всяких лордов и леди.

Эти слова произнесла только что показавшаяся в свете фар суровая угловатая женщина неопределенного возраста, одетая в макинтош, вязаную шаль и мужской картуз, лихо укрепленный у нее на голове крупными блестящими шляпными булавками. Ее, похоже, не впечатлил ни размер машины, ни блеск хромированных деталей, ни яркость фар, так как, подходя со стороны Гарриет, она боевито сказала:

– Ну-с, кто вы такие и что вам надо, что вы такой шум подняли? Дайте-ка я на вас погляжу!

– Да ради бога, – ответил Питер.

Он включил подсветку приборной панели. Его светлые волосы и монокль произвели, по-видимому, неблагоприятное впечатление.

– Гм! – сказала женщина. – На вид кинозвезды. Ну да (кинув испепеляющий взгляд на меха Гарриет), кто ж еще, провалиться мне на этом месте.

– Простите, что побеспокоили вас, миссис, мм… – начал Питер.

– Раддл я, – представилась дама в картузе. – Миссис Раддл, почтенная мать семейства со взрослым сыном. Он сейчас идет из флигеля с ружьем, только штаны натянет, а то он их как раз уже снял, чтоб лечь вовремя, а то ему завтра рано на работу. И что вам неймется? Мистер Ноукс в Броксфорде, так я и сказала этому вашему парню, и от меня вы ничего не добьетесь, потому как это не мое дело, я ему только с уборкой помогаю.

– Раддл? – переспросила Гарриет. – Это он когда-то работал на мистера Вики из “Пяти вязов”?

– Да, он самый, – быстро ответила миссис Раддл, – но это уже пятнадцать лет тому. Я овдовела пять лет назад на Михайлов день, и муженек он был хороший, когда был в себе, конечно. А откуда вы его знаете?

– Я дочь доктора Вэйна, который жил в Грейт-Пэгфорде. Не помните его? Я помню ваше имя, и кажется, я вас видела. Но вы тогда жили не здесь. Ферма была у Бэйтсонов, а во флигеле жила женщина по фамилии Свитинг, которая держала свиней, а у ее племянницы что-то было не в порядке с головой.

– Боже мой! – воскликнула миссис Раддл. – Подумать только! Так вы – дочка доктора Вэйна, мисс? Коли присмотреться, так и вправду похоже. Но уж лет семнадцать прошло, как вы с доктором уехали из Пэгфорда. Я как услыхала, что он помер, горевала очень, хороший был доктор папаня ваш, мисс, он у меня Берта принимал, и хорошо, что я его позвала, а то Берт, так сказать, не тем концом явился в этот мир, а это – не приведи господь что такое. И как вы поживаете, мисс, после стольких-то лет? Мы слыхали, у вас было что-то с полицией, но, как я сказала Берту, мало ли что в газетах пишут.

– Это правда, миссис Раддл, но меня арестовали по ошибке.

– Чего же от них ждать! – сказала миссис Раддл. – Вот и Джо Селлон тут заявлял, что мой Берт ворует курей у Эгги Твиттертон. Каких курей, говорю, ты еще скажи, что он подобрал бумажник мистера Ноукса, из-за которого тот поднял такой шум. За курями надо к Джорджу Уизерсу на заднюю кухню идти, грю, там они и были, а как же. Тоже мне пылисмен называется. Да из меня пылисмен получше будет. Так ему и сказала. Ни за что не поверю тому, что эти полицейские плетут, хоть бы они мне приплатили, так что вы не подумайте, мисс. Чесслово, я очень рада вас видеть, мисс, такая раскрасавица, но если вам с джентльменом нужен мистер Ноукс…

– Он был нам нужен, но думаю, что и вы сможете нам помочь. Это мой муж, мы купили Толбойз и договорились с мистером Ноуксом, что приедем сюда на медовый месяц.

– Да что вы говорите! – воскликнула миссис Раддл. – От души поздравляю вас, мисс… мэм, и сэра. – Она вытерла костлявую руку о макинтош и протянула ее по очереди жениху и невесте. – Медовый месяц, ну надо же! Мне только минутку надо, чтобы чистую постель постелить, она у меня во флигеле уже проветрилась и готова, так что если вы мне дадите ключи.

– Но в том-то и беда, – сказал Питер, – что ключей у нас нет. Мистер Ноукс сказал, что все приготовит и будет нас здесь ждать.

– Опля! – удивилась миссис Раддл. – А мне ничего не сказал. Уехал в Броксфорд, в среду вечером, десятичасовым автобусом, и ничего никому не сказал, не говоря о том, чтобы мне за неделю заплатить.

– Но если вы у него убираете, – сказала Гарриет, – разве у вас нет ключей?

– Нет, у меня нет, – ответила миссис Раддл. – Дождешься от этого ключей, как же. Боится небось, чего-нибудь утащу. Как будто у него есть чего тащить. Но вот он всегда так. И на всех окнах засовы от воров. Сколько раз я Берту говорила: не дай бог пожар, а ключи только в Пэгфорде?

– В Пэгфорде? – сказал Питер. – Насколько я понял, вы сказали, что он в Броксфорде.

– Там он и есть, спит над своей радиолавкой. Но до него так просто не достучишься – на ухо туговат, а звонок в лавке. Вам лучше в Пэгфорд заехать к Эгги Твиттертон.

– У которой куры?

– К ней самой. Помните домишко у реки, мисс, то есть мэм, где жил старина Блант? Вот вам туда, и у нее есть ключ – она следит за домом, когда хозяин в отъезде, хотя, если подумать, на этой неделе я ее не видела. Может, нездоровится ей, ведь, если подумать, знай он про ваш приезд, ей-то он и рассказал бы.

– Наверное, так оно и есть, – сказала Гарриет. – Вероятно, она хотела вас предупредить, но заболела и не смогла. Мы отправимся к ней. Спасибо вам большое. Как вы думаете, у нее найдется для нас хлеб и немного масла?

– Ради бога, мисс… мэм, это и я могу. У меня дома свежий хлеб, только начатый, и полфунта масла. И, – добавила миссис Раддл, ни на секунду не забывая о главном, – чистая постель, как я сказала. Прям сейчас все принесу, а как вы и джентльмен вернетесь с ключами, так мигом все сделаю. Простите, мэм, как вас по мужу?

– Леди Питер Уимзи, – ответила Гарриет безо всякой уверенности.

– Подумать только! – воскликнула миссис Раддл. – Он так и сказал, – она кивнула в сторону Бантера, – но я не придала этому значения. Простите, мэм, но эти коммивояжеры и не такое наплетут, правда, сэр?

– Мы все придаем большое значение словам Бантера, – сказал Уимзи. – Это единственный из нас, кому можно доверять. Теперь, миссис Раддл, мы съездим к мисс Твиттертон за ключами и вернемся через двадцать минут. Бантер, вы останетесь здесь и поможете миссис Раддл. Здесь есть где развернуться?

– Хорошо, милорд. Нет, милорд, по-моему, здесь негде развернуться. Я открою ворота для вашей светлости. Позвольте мне, милорд. Цилиндр вашей светлости.

– Отдайте его мне, – предложила Гарриет, поскольку руки Питера были заняты ключом зажигания и выключателем стартера.

– Да, миледи. Спасибо, миледи.

– После чего, – сказал Питер, когда они задним ходом выехали за ворота и снова отправились в Грейт-Пэгфорд, – Бантер будет внятно разъяснять миссис Раддл, если она это еще не усвоила, что к лорду и леди Питер Уимзи обращаются “милорд” и “миледи”. Бедный Бантер! Никто еще так не ранил его чувства. На вид кинозвезды! Ну да, кто же еще! Эти коммивояжеры и не такое наплетут!

– Ах, Питер! Жаль, что я не могу выйти за Бантера. Я так его люблю.

– Сенсация! Признание невесты в брачную ночь! Титулованный жених зарезал слугу и покончил с собой! Я рад, что тебе нравится Бантер, – я многим ему обязан… Ты знаешь что-нибудь про эту Твиттертон, к которой мы едем?

– Нет, но мне кажется, что в Пэгфорд-Парве был старый батрак с такой фамилией, который бил жену или что-то в этом роде. Они не лечились у отца. Даже если она заболела, все равно странно, что она ничего не сообщила миссис Раддл.

– Чертовски странно. У меня есть кое-какие соображения насчет мистера Ноукса. Симкокс.

– Симкокс? А, это агент?

– Он удивился, что усадьба продается так дешево. Конечно, там только дом и несколько полей – похоже, что Ноукс уже продал часть угодий. Я послал чек Ноуксу в прошлый понедельник, платеж провели в четверг в Лондоне, не удивлюсь, если параллельно с этим еще кого-то провели.

– То есть?

– Наш друг Ноукс. На покупку дома это не влияет – документы в порядке, и дом не заложен, я проверил. То, что дом не заложен, может иметь разный смысл. Если у него были трудности, то следовало ожидать, что он заложит дом, но если трудности были очень велики, то он мог, напротив, держать недвижимость готовой к быстрой продаже. В твое время он держал велопрокат. А как шли дела с этим прокатом?

– Не знаю. Вроде бы он его продал, и покупатель потом жаловался, что его обманули. Считалось, что Ноукс – ушлый делец.

– Да, он купил Толбойз за гроши, судя по тому, что сказал Симкокс. Как-то надавил на стариков и прислал агентов. Мне кажется, что он любил покупать и перепродавать всякую всячину, надеясь нажиться.

– Он считался состоятельным. Всегда что-то затевал.

– Всякие мелкие предприятия, да? Скупал всякую мелочь, надеясь подлатать ее и выгодно продать, – в таком роде?

– Как раз в таком.

– Гм. Иногда это работает, иногда нет. У меня есть в Лондоне арендатор, который начинал двадцать лет назад с нескольких обшарпанных подвальных комнатушек. Я только что построил ему красивый доходный дом с солнечными балконами, с новомодным стеклом, которое пропускает ультрафиолетовые лучи, и прочими штуками. Он отлично на этом заработает. Но он еврей и хорошо понимает, что делает. Мои траты окупятся, и его тоже. Он умеет заставлять деньги работать. Мы пригласим его как-нибудь на обед, и он расскажет, как этого добился. Он начал в войну, и ему было нелегко вдвойне – из-за небольшого увечья и немецкой фамилии, но он еще успеет стать богаче, чем я.

Гарриет задала пару вопросов, на которые ее муж дал ответ, но настолько отсутствующим тоном, что она поняла: Питер уделяет добродетельному лондонскому еврею лишь четверть своего внимания, а ей – нисколько. Вероятно, обдумывает странное поведение мистера Ноукса. Она привыкла к тому, что Питер может внезапно скрыться в глубины своих мыслей, и не обижалась на это. Бывало, он, делая ей предложение, останавливался на полуслове, потому что краем глаза или уха заметил новую деталь детективной головоломки. Но его размышления скоро прервались: через пять минут они въехали в Грейт-Пэгфорд, и ему пришлось очнуться, чтобы спросить у Гарриет, как добраться до дома мисс Твиттертон.

Глава II

Постель из гусиного пуха

Как сделать брачную постель,

Не обсудили мы досель.

Майкл Дрейтон “Восьмая нимфика”[48]

Коттедж, у которого три стены были из желтого кирпича, а фасад – из красного, как у не самых красивых кукольных домиков, стоял на отшибе, так что, пожалуй, мисс Твиттертон не зря начала с того, что, высунувшись из верхнего окна, резким и возбужденным голосом осведомилась у своих посетителей о добропорядочности их намерений, и лишь потом осторожно приоткрыла дверь. Она оказалась невысокой светловолосой девицей за сорок, в розовом фланелевом халате, со свечой в одной руке и большим колокольчиком в другой. Она была явно взволнована и не могла понять, в чем дело. Дядя Уильям ничего ей не говорил. Она даже не знала, что он уехал. Он никогда не уезжает, не предупредив ее. Он никогда бы не продал дом, не сказав ей. Она повторяла эти заявления, держа дверь на цепочке, а колокольчик в руке, чтобы зазвонить, если подозрительный субъект в монокле прибегнет к насилию и ей придется звать на помощь. Наконец Питер достал из бумажника последнее письмо мистера Ноукса (которое он благоразумно положил туда перед выездом на случай, если возникнут разногласия по поводу достигнутых договоренностей) и протянул его в приоткрытую дверь. Мисс Твиттертон осторожно взяла его, как будто это была бомба, немедленно захлопнула дверь перед Питером и удалилась со свечой в гостиную, чтобы спокойно ознакомиться с документом. По-видимому, документ ее удовлетворил, так как она вернулась, распахнула дверь и пригласила посетителей в дом.

– Прошу прощения, – сказала мисс Твиттертон, проведя их в полную безделушек гостиную с гарнитуром под орех, обитым зеленым бархатом, – что так вас принимаю, садитесь, пожалуйста, леди Питер… Надеюсь, что вы простите мой наряд – ох ты боже мой, – но мой дом так одиноко стоит, и совсем недавно у меня ограбили курятник, и это все так необъяснимо, я совершенно не знаю, что и думать. Так странно. Я совсем не ожидала такого от дяди. и не представляю, что вы после этого думаете о нас обоих.

– Мы думаем, что очень неловко будить вас в это время, – сказал Питер.

– Сейчас всего лишь без четверти десять, – ответила мисс Твиттертон, неодобрительно взглянув на маленькие фарфоровые часы в виде анютиных глазок. – Конечно, для вас это ничто, но, понимаете ли, мы в деревне ложимся рано. Мне надо встать в пять, чтобы покормить пташек, так что я и сама – ранняя пташка, если только вечером нет занятий хора, а они по средам, это такой ужас, потому что в четверг базарный день, но так удобнее нашему дорогому викарию. Но конечно, если бы я хоть что-то знала об этом невероятном поступке дяди Уильяма, я бы вас там встретила, чтобы впустить в дом. Если вы подождете пять – или скорее десять – минут, пока я переоденусь в более подходящий туалет, я могла бы поехать с вами, я вижу, вы на прекрасном автомобиле, если вы не против…

– Не беспокойтесь, мисс Твиттертон, – сказала Гарриет, несколько встревоженная такой перспективой. – У нас достаточно запасов с собой, и миссис Раддл с нашим слугой прекрасно могут позаботиться о нас сегодня. Если вы только дадите нам ключи.

– Ключи, да-да. Такой ужас, что вам не удалось войти, а ночь очень холодная для этого времени года. О чем только думал дядя Уильям – и что он писал – боже мой! Его письмо так меня расстроило, что я не понимала, что читаю. Вы ведь приехали на медовый месяц? Как ужасно все вышло. Я надеюсь, вы хотя бы поужинали? Не ужинали? Я просто не могу понять, как дядя мог. Но вы ведь съедите пирога и выпьете моего домашнего вина?

– Нет-нет, не надо так из-за нас беспокоиться. – начала Гарриет, но мисс Твиттертон уже рылась в буфете. Пока она не видела, Питер поднес руки к лицу в жесте немого отчаяния.

– Вот оно! – с торжеством в голосе сказала мисс Твиттертон. – Я уверена, что после небольшого перекуса вам станет лучше. Мое пастернаковое вино в этом году удалось на славу. Доктор Джеллифилд выпивает стаканчик при каждом визите, что, могу похвастаться, не слишком часто бывает, потому что здоровье у меня прекрасное.

– Это не помешает мне за него выпить, – сказал Питер, опустошив стакан с проворством, которое могло быть истолковано как одобрение напитка, однако Гарриет подозревала, что он просто не хочет долго держать его во рту. – Позвольте, я налью вам?

– Как мило с вашей стороны! – воскликнула мисс Твиттертон. – Сейчас, конечно, довольно поздно, но я ведь не могу не выпить за ваше семейное счастье, правда? Не очень много, пожалуйста, лорд Питер. Наш дорогой викарий всегда говорит, что мое пастернаковое вино совсем не такое безобидное, как кажется… Господи! Но вы ведь выпьете еще капельку? У джентльмена голова всегда крепче, чем у дамы.

– Большое спасибо, – кротко сказал Питер, – но не забывайте, что я должен отвезти свою жену обратно в Пэгглхэм.

– Я уверена, что еще стаканчик ничему не помешает. Ладно, полстаканчика – вот и хорошо! И конечно, вам нужны ключи. Я сейчас же поднимусь за ними – я знаю, что мне не следует задерживать вас. Я отлучусь на минутку, леди Питер, так что съешьте, пожалуйста, еще кусок пирога, это домашний, я все пеку для себя, и для дяди тоже… Не представляю, что это на него нашло!

Мисс Твиттертон убежала, предоставив молодоженам любоваться друг другом в свете свечи.

– Питер, мой бедный, многострадальный, героический агнец, – вылей его в фикус.

Уимзи посмотрел на растение, подняв брови.

– Он и так на последнем издыхании. Думаю, из нас двоих я крепче. Твое здоровье, Гарриет. Можешь поцеловать меня, чтобы перебить вкус. Наша хозяйка не чужда некоторой утонченности (если можно так выразиться), я этого не ожидал. Она сразу правильно назвала твой титул, что необычно. В ее жизни есть привкус благородства. Кем был ее отец?

– По-моему, скотником.

– Тогда он нашел жену выше себя по положению. В девичестве ее, видимо, звали мисс Ноукс.

– Я припоминаю, что она была сельской учительницей где-то под Броксфордом.

– Тогда все понятно. Мисс Твиттертон спускается. В этот момент мы встаем, застегиваем пояс старого кожаного пальто, хватаем мягкую мужскую шляпу и немедленно отбываем.

– Вот ключи. – Запыхавшаяся мисс Твиттертон появилась в дверях со второй свечой. – Большой от задней двери, но она на засове. Маленький – от передней двери, там фирменный противовзломный замок, его трудно открыть, если не знать, как он работает. Может быть, мне все-таки поехать и показать вам.

– Нет-нет, мисс Твиттертон, я прекрасно знаю эти замки. Правда. Большое вам спасибо. Спокойной ночи. И наши искренние извинения.

– Это я должна извиниться за дядю. Совершенно не понимаю, почему он обошелся с вами так бесцеремонно. Я очень надеюсь, что в доме все в порядке. А то миссис Раддл не слишком сообразительна.

Гарриет заверила мисс Твиттертон, что Бантер обо всем позаботится, и им наконец-то удалось вырваться. На обратном пути не произошло ничего примечательного, если не считать заявления Питера, что “незабываемое” – самый точный эпитет для пастернакового вина мисс Твиттертон, и уж если в брачную ночь человека непременно должно тошнить, то можно было бы с тем же успехом провести ее на пароме Саутгемптон – Гавр.

К Бантеру и миссис Раддл тем временем присоединился запоздавший Берт (в штанах, но без ружья), но даже с такой поддержкой миссис Раддл выглядела заметно присмиревшей. Когда дверь открыли и Бантер достал электрический фонарик, все вошли в широкий каменный коридор, наполненный запахом сухой гнили и пива. Дверь справа вела в низкую, широкую, вымощенную камнем кухню с почерневшими от времени балками и необъятной старинной плитой, которая расположилась под огромным дымоходом, чистая и нарядная. В побеленном очаге стояла маленькая керосиновая плитка, а перед ним – кресло с продавленным от времени и употребления сиденьем. На сосновом столе красовались остатки двух вареных яиц, зачерствевшая горбушка и кусок сыра, а также чашка из-под какао и наполовину сгоревшая свеча в подсвечнике, предназначавшаяся для спальни.

– Ну вот! – воскликнула миссис Раддл. – Нет бы мистер Ноукс меня предупредил и я бы все убрала. Это небось евойный ужин, поел и уехал на десятичасовом автобусе. Но я ничего не знала, и ключей у меня нет, так что сами понимаете. Но теперь, м’леди, раз уж мы сюда вошли, я за минутку управлюсь. Мистер Ноукс завсегда ел здесь, но вам будет уютнее в гостиной, м’леди, вот сюда, здесь повеселее, так сказать, и мебель красивая, взгляните, м’лорд.

Тут миссис Раддл изобразила что-то вроде реверанса.

Гостиная действительно была “повеселее”, чем кухня. Два старых дубовых дивана, стоявшие друг напротив друга по обе стороны камина, и старомодные американские часы с недельным заводом на внутренней стене – вот все, что осталось от обстановки старинной фермы, которую помнила Гарриет. Отблески свечи, которую зажгла миссис Раддл, плясали на эдвардианских стульях с малиновой обивкой, на буфете с массивным верхом, на круглом столе красного дерева с блюдом восковых фруктов, на бамбуковой этажерке с торчащими во все стороны зеркалами и полочками, на горшках с фикусами, выстроенных в ряд на подоконнике, на странных растениях, подвешенных над ними в проволочных корзинках, на большом радиоприемнике, над которым висел неестественной формы кактус в бенаресском латунном кашпо, на зеркалах с нарисованными розами, на плюшевом честерфилде[49] цвета “электрик”, на двух коврах с кричащими и плохо сочетающимися узорами, положенных вплотную друг к другу, чтобы скрыть почерневший дубовый пол, – все это странное нагромождение предметов заставляло предположить, что мистер Ноукс обставил дом дешевой аукционной добычей, которую ему не удалось перепродать, а потом добавил к ней жалкие остатки настоящей старинной мебели и кое-что из своего радиомагазина. У них была возможность подробно осмотреть все это пестрое собрание: миссис Раддл обошла со свечой в руке всю комнату, чтобы продемонстрировать ее сокровища.

– Замечательно! – сказал Питер, прерывая панегирик радиоприемнику в устах миссис Раддл (“его, это, даже во флигеле слышно, когда ветер в ту сторону”). – В данный момент, миссис Раддл, нам нужны огонь и еда. Если вы раздобудете нам еще свечей, а Берт поможет Бантеру принести провизию из багажника, можно будет затопить камины…

– Камины? – Миссис Раддл немного растерялась. – Честно говоря, сэр, то есть м’лорд, мне не верится, что в доме есть хоть горсть угля. Мистер Ноукс, он уже давным-давно огня не разводил. Слишком много, говорил, эти толстые печи тепла сжирают. Все на керосинках – и готовка, и чтоб вечером посидеть. Уж и не упомню, когда тут кто в последний раз огонь разводил, окромя той молодой пары, что приезжала в августе четыре года назад, – лето такое холодное выдалось, а камин так и не растопился. Решили, что там птичье гнездо, а мистер Ноукс сказал, что не будет тратить свои кровные на прочистку дымоходов. Уголь, значит. В керосиновом сарае точно нету, разве в прачешной завалялся, но он там совсем давнишний, – с сомнением добавила она, как будто уголь мог испортиться при хранении.

– Я могу принести ведро-другое угля из флигеля, мам, – предложил Берт.

– Точно, Берт, – согласилась мать. – Берт у меня умница. Принеси. И растопки заодно. Можешь срезать через заднюю дверь – и как пойдешь, захлопни дверь в погреб, а то из нее холодом тянет. И еще, Берт, хороша я – забыла сахар, в буфете есть пакет, сунь в карман. Чай-то на кухне найдется, но мистер Ноукс пил с гранулированным[50], а ее светлости это не годится.

К этому моменту находчивый Бантер уже разыскал на кухне свечи и расставлял их в двух высоких латунных подсвечниках (одном из более приемлемых приобретений мистера Ноукса), стоявших на буфете. В данный момент он тщательно выскребал из подсвечников перочинным ножом застывший воск, всем своим видом давая понять, что аккуратность и порядок важнее всего, даже в трудную минуту.

– А если ваша светлость пройдет за мной, – сказала миссис Раддл, рванувшись к двери между стенными панелями, – я покажу вам спальни. Красота, а не комнаты, но жилая нонче только одна, если не брать летних дачников. Здесь ступенька, м’леди, осторожно, – хотя что я, вы ж дом этот знаете. Как огонь зажжем, я постель над ним протрясу, хотя сырости там взяться негде – до среды тут спали, а белье у меня прекрасно высушено, хотя это лен, у кого ревматизма нету, обычно его любят, и леди, и джентльмены. Надеюсь, вас устроят старые кровати с балдахином, мисс… мэм… м’леди. Мистер Ноукс хотел их продать, но тот джентльмен, что приехал их смотреть, сказал, что это не эти. не оригиналы, потому что их чинили от червоточин, и не сошелся в цене с мистером Ноуксом. Старая рухлядь, вот я их как называю. Когда я за Раддла шла, сказала ему: медные шишки, говорю, или никак, – и он мне как миленький раздобыл прекрасные медные шишки.

– Какая прелесть, – сказала Гарриет, проходя сквозь нежилую спальню с голым остовом кровати. Скатанные в рулон одеяла источали сильный нафталиновый запах.

– Не без того, м’леди, – согласилась миссис Раддл. – Иным гостям нравятся эти штуки, в старинном стиле, как они говорят. Полог в порядке, если вам надо, в отличном состоянии, мы с мисс Твиттертон его аккуратно запаковали под конец лета, и поверьте мне, м’леди, если вы с вашим благоверным. вашим лордом, м’леди, захочете какой помощи по дому, мы с Бертом всегда будем рады услужить, как я мистеру Бантеру только что говорила. Да, спасибо, м’леди. А вот, – миссис Раддл открыла следующую дверь, – спальня самого мистера Ноукса, как видите, тут все в порядке, окромя его причиндалов, которые я мигом уберу.

– Похоже, что он ничего с собой не взял, – сказала Гарриет, бросив взгляд на старомодную ночную рубашку, расстеленную на постели, и на бритву с губкой на умывальном столике.

– Да-да, м’леди. У него в Броксфорде все припасено, сел в автобус – и готово. Он чаще и был в Броксфорде, чем где еще, за лавкой приглядывал. Но я все мигом поправлю – только перестелю и тряпкой протру. Если хотите, могу вам чайник на “Беатрисе”[51]вскипятить, м’леди, и… – судя по торжествующей интонации мисс Раддл, этот довод не раз убеждал колеблющихся дачников, – внизу по этой лесенке, берегите голову, мэм, – современные удобства, мистер Ноукс поставил, как стал сдавать на лето.

– Ванная? – с надеждой в голосе спросила Гарриет.

– Э… нет, м’леди, не ванная, – ответила миссис Раддл, как будто надеяться на ванную было уж слишком, – но все остальное вполне современное, сами увидите, только утром и вечером надо в судомойне воду накачать.

– А, понятно, – сказала Гарриет. – Как мило. – Она взглянула через решетку. – Интересно, чемоданы уже занесли?

– Мигом сбегаю и гляну, – сказала миссис Раддл, ловко собирая все принадлежности мистера Ноукса с туалетного столика в свой фартук и не забыв прихватить ночную рубашку. – Вы оглянуться не успеете, как вещи будут наверху.

Тем не менее багаж принес Бантер. Гарриет отметила, что он выглядит несколько уставшим, и одарила его извиняющейся улыбкой:

– Спасибо, Бантер. Боюсь, мы доставили вам очень много хлопот. Его светлость?..

– Его светлость в компании молодого человека, именуемого Бертом, расчищают место в дровяном сарае, чтобы убрать автомобиль, миледи. – Он посмотрел на Гарриет, и сердце его растаяло. – Он поет песни по-французски, что, как я заметил, указывает на приподнятое настроение. Надеюсь, миледи, сегодня вы и его светлость будете так любезны не обращать внимания на временные неудобства, а потом соседнюю комнату можно будет использовать в качестве гардеробной[52] для его светлости, чтобы вашей светлости здесь было просторнее. Позвольте мне.

Бантер открыл дверцу гардероба, осмотрел висевшее в нем платье мистера Ноукса, покачал головой, снял одежду с крючков, перекинул через руку и унес. За пять минут он избавил комод от содержимого и еще за пять минут застелил листами свежей “Морнинг пост”, которые достал из кармана пиджака. Из другого кармана он извлек две новые свечи, которые вставил в подсвечники по обеим сторонам зеркала. Он унес желтое мыло мистера Ноукса, его полотенца и кувшин и вскоре вернулся с чистыми полотенцами и водой, нетронутым куском мыла в целлофане, маленьким чайником и спиртовкой. Поднося спичку к фитилю, он упомянул, что миссис Раддл поставила на керосинку десятипинтовый[53] чайник, который вскипит за полчаса, и спросил, будут ли еще какие-то пожелания в данный момент, так как, кажется, обнаружились небольшие затруднения с камином в гостиной и он хотел бы распаковать чемодан его светлости, прежде чем спускаться к камину.

С учетом обстоятельств Гарриет не пыталась переодеться: комната была просторная и красивая, с фахверковыми стенами, но в ней оказалось холодно. Она задумалась, не было бы Питеру, с учетом всех обстоятельств, лучше в отеле “Гигантик” где-нибудь на континенте. Оставалось надеяться, что после борьбы с дровяным сараем он сможет сесть к пылающему камину и спокойно приступить к запоздалому ужину.

Питер Уимзи тоже на это надеялся. У него ушло немало времени на то, чтобы освободить дровяной сарай, в котором было не так уж много дров, но зато содержалась уйма всякой рухляди вроде поломанных бельевых катков и тачек, останков двуколки для пони, пришедших в негодность жаровен и гальванизированного железного бака с дыркой. Но он не был уверен в погоде и не хотел оставлять миссис Мердл (девятый “даймлер” с таким именем) на ночь на улице. Вспоминая, как его леди высказалась в пользу стогов, он пел французские песни, но иногда переставал петь и задумывался: а не было бы ей все-таки лучше в отеле “Гигантик” где-нибудь на континенте?

Часы на деревенской церкви отбивали четверть одиннадцатого, когда он наконец-то заманил миссис Мердл в ее новое жилище и вернулся в дом, отряхивая паутину с рук. Как только Питер переступил порог, плотное облако дыма схватило его за горло и стало душить. Продвигаясь вперед, он добрался до кухонной двери, где с одного беглого взгляда убедился, что дом горит. Отступив в гостиную, Питер обнаружил вокруг себя лондонский смог, сквозь который смутно различил темные силуэты, возившиеся вокруг очага, подобно духам тумана. Он сказал “привет” и немедленно закашлялся. Из густых клубов дыма показалось создание, которое он, кажется, сегодня утром обещал любить и лелеять. Из ее глаз лились ручьи, она шла вслепую. Он протянул ей руку, и они оба зашлись в приступе кашля.

– Ой, Питер! – сказала Гарриет. – Кажется, дымоходы заколдованы.

Окна в гостиной были открыты, и сквозняк вынес в прихожую новый поток дыма. Вслед за ним появился Бантер, пошатывающийся, но в сознании, и распахнул переднюю и заднюю двери. Гарриет проковыляла наружу и села на крыльце на скамейку, чтобы прийти в себя на свежем воздухе. Вновь обретя способность видеть и дышать, она пошла обратно в гостиную и встретила Питера, выходившего из кухни в одной рубашке.

– Бесполезно, – сказал его светлость. – Ничего не выйдет. Дымоходы забиты. Я залезал в оба, не видно ни звездочки, а в кухонном колене, по моим ощущениям, бушелей пятнадцать[54] сажи. – Доказательства этого виднелись на его правой руке. – Не думаю, что их чистили в последние двадцать лет.

– На моей памяти их не чистили, – подтвердила миссис Раддл, – а на Рождественский платежный день будет одиннадцать лет, как я живу во флигеле.

– Значит, пора их чистить, – живо сказал Питер. – Пошлите завтра за трубочистом, Бантер. Разогрейте на керосинке черепахового супа и подайте нам на кухне фуа-гра, заливных перепелов и бутылку рейнского.

– Конечно, милорд.

– И я хочу вымыться. Кажется, на кухне был чайник?

– Да, м’лорд, – гордо ответила миссис Раддл. – Да, прекрасный чайник с пылу с жару. И если я только прогрею постель на “Беатрисе” в гостиной и постелю чистые простыни…

Питер с чайником скрылся в судомойне, куда за ним проследовала его невеста.

– Питер, я уже не извиняюсь за дом моей мечты.

– Извиняйся, если смеешь, и обними меня на свой страх и риск. Я черен, как скорпион у Беллока. “И гадко, мерзко, если он залезет к вам в кровать”[55].

– На чистые простыни. И, Питер, о Питер! Баллада не врет: постель – из гусиного пуха.

Глава III

Река Иордан

Как затянулся этот пир!..

Вот наконец и ночь – благая ночь,

Теперь уж проволочки прочь!..

<.. > Драгоценный

Забыв наряд, она скользнет в кровать:

Вот так душа из оболочки бренной

Возносится на небосклон;

Она – почти в раю, но где же он?

Он здесь; за сферой сферу проницая,

Восходит он, как по ступеням рая.

Что миновавший день? Он лишь зачин

Твоих ночных торжеств, епископ Валентин![56]

Джон Донн «Эпиталама в честь принцессы Елизаветы и пфальцграфа Фридриха»

Наливая суп и раскладывая фуа-гра и перепелов из разномастной посуды мистера Ноукса, Питер сказал Бантеру: – Мы сами за собой поухаживаем. Ради бога, перехватите чего-нибудь, и пусть миссис Раддл где-нибудь вам постелет. У меня сегодня обострение эгоизма, но вам незачем ему потворствовать.

Бантер мягко улыбнулся и исчез, заверив, что он “прекрасно справится, милорд, спасибо”.

Тем не менее он вернулся, когда дело дошло до перепелов, чтобы сообщить, что дымоход в спальне ее светлости чист в связи (как он предполагает) с тем обстоятельством, что со времен королевы Елизаветы в нем ничего не жгли. Поэтому в камине удалось развести небольшой огонь, который, как он надеется, хотя и ограничен в размере и размахе отсутствием подставок для дров, несколько скрасит суровость погоды.

– Бантер, – сказала Гарриет, – вы великолепны.

– Бантер, – сказал Уимзи, – вы морально разлагаетесь. Я велел вам позаботиться о себе. Это первый раз, когда вы отказались выполнять мои распоряжения. Надеюсь, подобное не повторится.

– Нет, милорд. Я отпустил миссис Раддл, заручившись ее услугами на завтра, при условии, что миледи это одобрит. Манеры миссис Раддл не блестящи, но, как я заметил, этого нельзя сказать о подсвечниках: до сих пор она поддерживала дом в состоянии похвальной чистоты. Если миледи не желает сделать другие распоряжения…

– Давайте, если можно, оставим все как есть, – попросила Гарриет, слегка смущенная тем, что решение зависит от нее (поскольку страдать от особенностей миссис Раддл больше всего придется Бантеру). – Она всегда здесь работала, знает, где что лежит, и очень старается.

Она неуверенно посмотрела на Питера, а он продолжил:

– Худшее, что о ней можно сказать, – ей не нравится мое лицо. Но страдать от этого будет она, а не я, это ведь ей придется на него смотреть. Пусть остается… Однако мы обсуждаем проблему неповиновения Бантера, от которой я не дам себя отвлечь ни на миссис Раддл, ни на другой ложный след.

– Да, милорд?

– Бантер, если вы немедленно не сядете и не поужинаете, я с позором выгоню вас из полка. Господи! – воскликнул Питер, кладя на треснутую тарелку огромный клин фуа-гра и протягивая ее слуге. – Вы понимаете, что будет с нами, если вы умрете от пренебрежения к себе и голода? Я вижу только два стакана, так что в наказание вы будете пить вино из чайной чашки, а потом скажете речь. Насколько мне известно, в воскресенье слуги устраивали праздничный ужин в доме моей матери. Речь, которую вы, Бантер, там произнесли, вполне подойдет – с необходимыми изменениями для нашего целомудренного слуха.

– Могу ли я со всем уважением поинтересоваться, – спросил Бантер, покорно пододвигая стул, – откуда ваша светлость об этом знает?

– Вам знакомы мои методы, Бантер. В этот раз Джеймс не смог удержать язык за зубами.

– А, Джеймс! – сказал Бантер тоном, который не предвещал Джеймсу ничего хорошего. Затем он немного посидел в задумчивости, но, когда к нему обратились, встал без особых колебаний, держа чашку в руке. – Мне поручено поднять бокал за здоровье счастливой пары, которая скоро… счастливой пары, которая сейчас перед нами. Исполнять поручения в этой семье – моя привилегия в течение вот уже двадцати лет, и эта привилегия была неописуемым удовольствием, кроме разве что случаев, когда приходилось фотографировать покойных, дошедших до нас не в лучшем состоянии сохранности.

Он остановился, как будто ожидая чего-то.

– Судомойка на этом месте вскрикнула? – спросила Гарриет.

– Горничная, миледи. Судомойку уже выгнали за то, что она хихикала во время речи мисс Франклин.

– Жаль, что мы отпустили миссис Раддл, – сказал Питер. – В ее отсутствие будем считать, что крик был должным образом испущен. Продолжайте!

– Спасибо, милорд. Быть может, – продолжил мистер Бантер, – мне следует извиниться, что я потревожил дам упоминанием о низменных материях, но перо ее светлости так украсило этот предмет, что тело убитого миллионера стало столь же приятно для созерцательных умов, как выдержанное бургундское для подлинного знатока. (Правильно! Правильно!) Его светлость известен как ценитель хорошего тела (Поскромнее, Бантер!) – во всех смыслах этого слова (смех) – и настоящей выдержки (одобрительные возгласы), также во всех смыслах этого слова (снова смех и аплодисменты). Позвольте мне выразить надежду, что этот союз счастливо соединит все то, за что мы ценим первоклассный портвейн: силу его тела укрепляет благодатный дух, а многолетняя выдержка приносит с собой благородную зрелость. Милорд и миледи – ваше здоровье! (Продолжительные аплодисменты, под которые оратор опустошил свою чашку и сел.)

– Клянусь честью! – воскликнул Питер. – Нечасто услышишь столь краткую и уместную заздравную речь.

– Ты должен ответить на нее, Питер.

– Я не такой оратор, как Бантер, но постараюсь… Кстати, мне кажется, или та керосинка действительно жутко воняет?

– По крайней мере, – сказала Гарриет, – дым из нее идет ужасный.

Бантер, сидевший спиной к ней, в тревоге встал.

– Боюсь, милорд, – заметил он после нескольких минут безмолвной борьбы, – что с горелкой случилась какая-то авария.

– Давайте посмотрим, – предложил Питер.

Последующая борьба не была ни безмолвной, ни успешной.

– Выключите эту проклятую штуку и унесите, – сказал Питер в конце концов. Он вернулся к столу. Его костюм ничуть не выиграл от следов жирной сажи, хлопья которой сейчас оседали повсюду в комнате. – В нынешних обстоятельствах, Бантер, в ответ на ваши добрые пожелания я могу только сказать, что моя жена и я искренне вас благодарим и надеемся, что все они исполнятся. От себя я хотел бы добавить, что тот не обделен друзьями, у кого есть хорошая жена и хороший слуга, и пропади я пропадом, если дам кому-то из вас повод уйти от меня к другому. Бантер, ваше здоровье – и пусть небеса пошлют ее светлости и вам стойкости терпеть меня столько, сколько мне суждено прожить. Предупреждаю, что сейчас я как никогда полон решимости прожить долго.

– На что, – ответил мистер Бантер, – за исключением стойкости, которая нам не понадобится, я скажу, если это уместно: аминь.

Тут все пожали друг другу руки, и воцарилась пауза, прерванная Бантером, который с застенчивой поспешностью заметил, что ему, пожалуй, пора заняться камином в спальне.

– А мы тем временем, – сказал Питер, – можем выкурить последнюю сигарету у “Беатрисы” в гостиной. Кстати, я правильно понимаю, что “Беатриса” способна согреть нам немного воды для умывания?

– Несомненно, милорд, – ответил мистер Бантер, – при условии, что мы найдем для нее новый фитиль. К моему сожалению, имеющийся фитиль следует признать неудовлетворительным.

– Ой! – сказал Питер, несколько растерянно.

И в самом деле, когда они дошли до гостиной, голубой огонек “Беатрисы” был на последнем издыхании.

– Может быть, попробовать камин в спальне? – предложила Гарриет.

– Хорошо, миледи.

– По крайней мере, – заметил Питер, зажигая сигареты, – спички по коробку чиркают нормально. Не все законы природы отменились назло нам. Завернемся в пальто и будем греться, как это принято у застигнутых темнотой путешественников в заснеженных землях. “Пускай в Гренландию навек” и так далее[57]. Увы, наша ночь едва ли продлится полгода. Уже за полночь.

Бантер ушел наверх с чайником в руке.

– Если ты уберешь из глаза это приспособление, – сказала через несколько минут леди Уимзи, – я смогу протереть тебе переносицу. Ты по-прежнему не жалеешь, что мы не поехали в Париж или Ментону?

– Нет, определенно нет. Во всем этом есть какая-то веская реальность. Убедительность.

– Даже меня все это почти убедило, Питер. Такая череда домашних приключений может случиться только с семьей. Никакого искусственного медоточивого глянца, который мешает людям узнать друг друга по-настоящему. Ты прекрасно проявил себя в трудную минуту. Это обнадеживает.

– Спасибо, но на самом деле мне совершенно не на что жаловаться. У меня есть ты, и это главное, а также кое-какая еда, и огонь, и крыша над головой. Чего еще желать?.. Кроме того, я ни за что не хотел бы остаться без речи Бантера и разговора с миссис Раддл – и даже пастернаковое вино мисс Твиттертон придает жизни неповторимый аромат. Конечно, я бы предпочел побольше соприкасаться с горячей водой и поменьше – с керосином. Не то чтобы в запахе керосина было что-то женоподобное, но я принципиально против мужских духов.

– Это приятный, чистый запах, – сказала его жена в утешение, – гораздо своеобразнее всяких порошков мироварника[58]. И я думаю, что Бантеру удастся тебя от него избавить.

– Надеюсь, – отозвался Питер.

Он вспомнил, что однажды было сказано о ce blond cadet de famille ducale anglaise[59], причем сказано устами леди, которая имела все возможности составить свое суждение: il tenait son lit en Grand Monarque et s’y démenait en Grand Turc[60]. Судьба, похоже, решила оставить ему единственный повод для тщеславия. И пусть. Он готов вести этот бой голым. Внезапно он рассмеялся:

– Enfin, du courage! Embrasse-moi, chérie. Je trouverai quand même le moyen de te faire plaisir. Hein? Tu veux? Dis donc!

– Je veux bien[61].

– Дорогая!

– Ой, Питер!

– Прости, тебе не больно?

– Нет. Да. Поцелуй меня еще.

В какой-то момент в течение следующих пяти минут Питер прошептал: “Не блеклые, но райские Канары”, и состояние Гарриет в этот момент было таково, что перед ее мысленным взором промелькнули блеклые райские птицы и облезлые тигры – и только дней через десять она определила источник цитаты[62].

Бантер спустился вниз. В одной руке у него был небольшой кувшин, от которого шел пар, а в другой футляр с бритвами и несессер. Через руку он перебросил купальное полотенце, пижаму и шелковый халат.

– Тяга в спальне вполне приличная. Мне удалось нагреть немного воды для миледи.

Его хозяин тревожно произнес:

– А мне что скажешь, ангел мой? А мне?[63] Бантер ничего не сказал, но его взгляд в сторону кухни был весьма красноречив. Питер задумчиво взглянул на свои ногти и содрогнулся.

– Леди, – изрек он, – отправляйтесь в постель и предоставьте меня моей судьбе.

Дрова в очаге весело потрескивали, а вода, сколько ее там было, кипела. Латунные подсвечники по обе стороны зеркала достойно несли свое огненное бремя. Большая кровать с выцветшим ало-голубым лоскутным одеялом и ситцевым пологом, потускневшим от возраста и стирок, на фоне бледных оштукатуренных стен смотрелась достойно, как королевская особа в изгнании. Гарриет, согревшаяся, напудренная и наконец-то избавленная от запаха сажи, замерла, держа в руке щетку для волос, и задумалась, а что же сейчас происходит с Питером. Она скользнула в холодную темноту гардеробной, открыла дальнюю дверь и прислушалась. Откуда-то снизу донесся зловещий лязг железа, за которым последовал громкий вскрик и взрыв сдавленного смеха.

– Бедный мой! – сказала Гарриет…

Она потушила свечи в спальне. Простыни, истончившиеся от возраста, были из хорошего льна, в комнате пахло лавандой. Река Иордан. Ветка отломилась и упала в очаг, взметнув сноп искр, и на потолке заплясали длинные тени.

Щелкнул дверной замок, и ее муж робко проскользнул внутрь. Весь его вид выражал столь плохо скрываемое торжество, что Гарриет не смогла сдержать смешок, хотя у нее трепетало сердце и что-то творилось с дыханием. Он упал перед ней на колени.

– Возлюбленная, – сказал он голосом, в котором боролись страсть и смех, – прими своего жениха. Вполне чистый и безо всякого керосина, но ужасно промокший и замерзший. Выскребли как щенка под колонкой в судомойне!

– Дорогой Питер!

(…en Grand Monarque…)

– Подозреваю, – продолжил он быстро, едва разборчиво, – серьезно подозреваю, что Бантер так развлекался. Так что я отправил его очистить бойлер от тараканов. Но какое это имеет значение?

И что вообще имеет значение? Мы здесь. Смейся, любимая, смейся. Здесь конец пути и начало блаженства.

Мистер Мервин Бантер, прогнав тараканов, наполнил бойлер, разложил под ним дрова так, что осталось только поджечь, завернулся в два пальто и плед и уютно устроился на двух креслах. Но заснул он не сразу. Нельзя сказать, что он тревожился, но одна беспокойная, хоть и благая, мысль его не оставляла. Он (преодолев столько препятствий!) довел своего фаворита до финишной ленточки и теперь должен был пустить его в свободный бег, но никакое уважение к приличиям не могло помешать его сочувственному воображению следовать за драгоценным питомцем до самого конца пути. С легким вздохом он пододвинул свечу, достал авторучку и блокнот и начал письмо матери. Он подумал, что исполнение этой сыновней обязанности сможет его успокоить.

Дорогая матушка,

я пишу из “неизвестного пункта назначения”…

– Как ты меня назвала?

– Ой, Питер, что за бред! Я не подумала.

– Как ты меня назвала?

– Мой лорд!

– Два слова, от которых я меньше всего в жизни ожидал, что они могут вызвать у меня воодушевление. Правду говорят, ценишь только то, что сам заработал. Слушай, дама моего сердца, до конца этой ночи я хочу побыть еще и королем и императором.

В обязанности историка не входит углубляться в предмет, который критик назвал “любопытными откровениями брачного ложа”. Достаточно того, что исполненный чувства долга Мервин Бантер через некоторое время отложил свои письменные принадлежности, задул свечу и расположился на отдых и что из всех, кто спал в ту ночь под древней крышей, у него была самая твердая и холодная постель – и самый спокойный и безмятежный сон.

Глава IV

Боги домашнего очага

Сэр, он сложил трубу в доме моего отца, и кирпичи целы по сей день, как живые свидетели[64].

Уильям Шекспир “Генрих VI”

Леди Питер Уимзи, осторожно приподнявшись в кровати, рассматривала своего спящего лорда. Сейчас, когда его насмешливые глаза были закрыты, а уверенный рот расслаблен, большой нос и спутанные волосы придавали ему вид неуклюжего птенца или школьника. А сами волосы светлые, почти как кудель, – мужчина с таким цветом волос выглядит даже как-то смешно. Несомненно, если их намочить и пригладить, они вновь вернутся к своему нормальному ячменному цвету. Вчера, после безжалостной Бантеровой помывки, вид этой шевелюры тронул ее, как перчатка убитого Лоренцо тронула Изабеллу[65], и ей пришлось вытереть Питеру голову полотенцем и только потом звать его туда, где, по сельскому присловью, “ему и было место”.

Бантер! В ее голову, опьяненную сном и тем счастьем, что сон несет[66], забрела случайная мысль о нем. Бантер уже встал и хозяйничает – она слышала, как внизу открывают и закрывают двери и двигают мебель. Ну и в передрягу попали они вчера! Но он чудесным образом все поправит, этот замечательный человек, так что можно будет спокойно жить и ни о чем не думать. Хотелось надеяться, что Бантер не всю ночь гонял тараканов, но сейчас все, что еще оставалось от ее сознания, было посвящено Питеру: она опасалась разбудить его, надеялась, что он скоро проснется сам, гадала, что он скажет. Если его первые слова будут по-французски, можно по крайней мере надеяться, что от событий ночи у него осталось приятное впечатление, но в целом, конечно, английский предпочтительнее – это будет значить, что он помнит, кто она такая.

В этот момент Питер шевельнулся, как будто потревоженный этой беспокойной мыслью, и, не открывая глаз, нащупал Гарриет и прижал ее к себе. И его первое слово было не английским и не французским, но длинным вопросительным “Мммм?”.

– Мм! – сказала Гарриет, покоряясь. – Mais quel tact, mon dieu! Saistu enfin qui je suis?[67]

– Да, моя Суламита, знаю, так что не надо ставить капканы моему языку. За свою беспутную жизнь я выучил, что первая обязанность джентльмена – помнить утром, кого он взял с собой в постель. Ты Гарриет; черна ты, но красива[68]. Кроме того, ты моя жена, и если ты об этом забыла, тебе придется все выучить заново.

– Ага! – сказал булочник. – Я так и думал, что здесь приезжие. От Ноукса или Марты Раддл не дождешься “пожалуйста” в записке. Сколько вам нужно хлеба? Я кажный день заезжаю. Отлично – крестьянский и бутербродный. И маленький черный? Есть, шеф. Держите.

– Будьте так любезны, – попросил Бантер, отступая в коридор, – положите хлеб на кухонный стол, у меня руки в керосине, очень вам признателен.

– Запросто, – сказал булочник, внося хлеб. – Керосинка не в порядке?

– Немного, – признался Бантер. – Я был вынужден снять и разобрать горелки, надеюсь, что теперь она будет работать как следует. Нам, конечно, было бы гораздо удобнее, если бы заработала печная вытяжка. Мы послали с молочником записку человеку по фамилии Паффет, который, как я понял, может помочь с прочисткой труб.

– Это правильно, – согласился булочник. – Он по профессии строитель, Том Паффет, но и от труб носа не воротит. Вы здесь надолго? На месяц? Хотите заказать хлеб на весь срок? А где же старина Ноукс?

– В Броксфорде, насколько я понимаю, – сказал мистер Бантер, – и мы хотели бы знать, что он себе думает. Ничего не подготовлено к нашему приезду, дымоходы не в порядке, несмотря на четкие письменные инструкции и все обещания, которые не были исполнены.

– А! – сказал булочник. – Обещать-то легко. – Он подмигнул. – Обещания ничего не стоят, а трубы – восемнадцать пенсов штука, включая сажу. Ну, мне пора. Как сосед соседу, могу вам чем-нибудь помочь, как буду в деревне?

– Раз вы так любезны, – ответил мистер Бантер, – пусть бакалейщик отправит к нам кого-нибудь со слоистым беконом и яйцами, это поможет нам пополнить скудное меню завтрака.

– Запросто, парень, – сказал булочник. – Скажу Виллису, чтобы послал своего Джимми.

– Только пусть Джордж Виллис не воображает, будто заполучил себе м’лорда в клиенты, – вставила миссис Раддл, вынырнув из гостиной в синем клетчатом фартуке и с закатанными рукавами, – а то “Домашнее и колониальное” дешевле на полпенни за фунт, не говоря о том, что лучче и постнее, и я ее запросто поймаю, как она мимо поедет.

– Сегодня придется обойтись Виллисом, – возразил булочник, – если вы не хочете завтракать в обед, а то “Домашнее и колониальное” сюда подъезжает уже после одиннадцати, а то и к полудню. На сегодня все? Ладушки. Привет, Марта. Пока, шеф.

Булочник поспешил к воротам, окликая свою лошадь, а Бантер подумал, что где-то рядом, по всей видимости, есть кинематограф.

– Питер?

– Да, мое сокровище?

– Кто-то жарит бекон.

– Бред. Кто станет жарить бекон на рассвете?

– На церкви пробило восемь, и солнце сияет.

– Ты нам велишь вставать? Что за причина?1 Но с беконом ты права. Запах ни с чем не перепутаешь. По-моему, он идет из окна. Это требует расследования… Кстати, великолепное утро. Ты голодна?

– Как волк.

– Не романтично, но обнадеживает. Честно говоря, я бы сам не отказался от обильного завтрака. В конце концов, я зарабатываю на жизнь тяжелым трудом. Я покричу Бантеру.

– Ради бога, надень что-нибудь. Если миссис Раддл увидит тебя свисающим из окна в таком виде, она тысячу раз упадет в обморок.

– Это будет ей сюрприз. Ничто так не радует, как новизна. Старина Раддл небось в постель в башмаках ложился. Бантер! Бантер! Черт, вот она, твоя Раддл. Хватит смеяться, брось мне халат. К-хм. доброе утро, миссис Раддл. Не передадите ли Бантеру, что мы готовы завтракать?

– Немедленно передам, м’лорд, – ответила миссис Раддл (все-таки он действительно лорд). Но в тот же день она отвела душу со своей подругой миссис Ходжес:

– В чем мать родила, миссис Ходжес, вы не поверите. Вот уж неловко было, прям не знала, куды глядеть. И волос на груди не больше, чем у меня самой.

Начало стихотворения Джона Донна “К восходящему солнцу”. Перевод с англ. Г. Кружкова.

– Это ж дворянство, – сказала миссис Ходжес, имея в виду первую часть обвинения. – Вы только посмотрите на фото из ихней Венеции, где они солнечные ванны принимают – так это у них называется. А вот у моей Сьюзен первый был просто чудо какой волосатый, прям как полость, какой в экипаже укрываются. Но, – добавила она таинственно, – это еще ни о чем не говорит, потому что детей у нее так и не было, пока он не умер и она не вышла за молодого Тайлера из Пайготс.

Когда мистер Бантер тактично постучал в дверь и вошел с деревянным ведерком, набитым растопкой, ее светлость уже исчезла, а его светлость сидел на подоконнике и курил сигарету.

– Доброе утро, Бантер. Действительно доброе.

– Прекрасная осенняя погода, милорд, вполне по сезону. Надеюсь, что ваша светлость осталась всем довольна.

– Гм. Бантер, вы знаете, что означает выражение arrière-pensée?[69]

– Нет, милорд.

– Я рад это слышать. Вы не забыли накачать воду в бак?

– Нет, милорд. Я починил керосинку и вызвал трубочиста. Завтрак будет готов через несколько минут, милорд, если вы не будете возражать против чая, так как у местного бакалейщика кофе только в бутылках[70]. Пока вы завтракаете, я постараюсь затопить камин в гардеробной, вчера я не пытался это сделать из-за недостатка времени, там дымоход закрыт доской – видимо, от сквозняков и голубей. Тем не менее полагаю, что она легко убирается.

– Хорошо. Есть теплая вода?

– Да, милорд, хотя должен отметить, что бойлер слегка течет и это создает затруднения с поддержанием огня. Я бы предложил ванны примерно через сорок минут, милорд.

– Ванны? Слава богу! Да, это будет прекрасно. От мистера Ноукса ничего не слышно, как я понимаю?

– Нет, милорд.

– Мы скоро им займемся. Я вижу, вы нашли подставки для дров.

– В угольном сарае, милорд. Вы наденете зеленый костюм или серый?

– Ни тот ни другой. Найдите мне свободную рубашку, фланелевые штаны и… вы взяли мой старый блейзер?

– Конечно, милорд.

– Тогда идите и займитесь завтраком, а то я, в отличие от великого герцога Веллингтона, не считаю, что есть много – моветон[71]. Слушайте, Бантер…

– Да, милорд?

– Мне чертовски неловко, что мы доставляем вам столько хлопот.

– Не беспокойтесь, милорд. Главное, чтобы ваша светлость были довольны…

– Да. Все в порядке, Бантер. Спасибо.

Он слегка похлопал Бантера по плечу, что можно было понять как выражение привязанности или как разрешение удалиться, и застыл, задумчиво глядя в камин, пока в комнату не вернулась его жена.

– Я сходила на разведку: никогда не была в той части дома. После спуска на пять ступенек к “современным удобствам” поворачиваешь за угол, поднимаешься на шесть ступенек, потом ударяешься головой, потом еще один коридор, небольшая развилка, еще две спальни и треугольный закуток, а дальше лестница на чердак. А бак живет в собственном чулане – открываешь дверь, падаешь на две ступеньки вниз, ударяешься головой и сразу падаешь подбородком на шаровой кран.

– Боже мой! Ты не вывела из строя шаровой кран? Женщина, ты понимаешь, что сельская жизнь полностью зависит от шарового крана в баке и кухонного бойлера?

– Я понимаю, но не думала, что ты тоже понимаешь.

– Не думала? Если бы твое детство прошло в доме со стапятьюдесятью спальнями и постоянными гостями, где каждую каплю надо вручную закачивать в бак, а горячую воду вообще носить в ведрах, потому что нормальных ванны всего две, а остальные – сидячие, и котел лопается как раз тогда, когда ты принимаешь принца Уэльского, ты бы знала о водопроводе и канализации все, что о них стоит знать.

– Питер, по-моему, ты обманщик. Ты можешь играть в великого детектива, ученого и искушенного горожанина, но на самом деле ты просто английский джентльмен-помещик, душа которого отдана конюшне, а помыслы – приходской водокачке.

– Да поможет Бог всем женатым! Ты проникла в самое сердце моей тайны. Нет – но мой отец был старой школы и считал, что все эти новомодные роскошества только изнеживают детей и балуют слуг… Войдите!.. Ах! Я никогда не жалел о Потерянном рае, с тех пор как узнал, что в нем нет яичницы с беконом.

– Беда с энтими дымоходами в том, – пророчески произнес мистер Паффет, – что они давно не чищены.

Это был весьма полный мужчина, а одежда делала его еще полнее. Она достигла того, что на современном медицинском жаргоне называется “высокой степенью луковизации”, так как состояла из зеленовато-черного костюма и разнообразных пуловеров, надетых один поверх другого, так что на шее образовывался ряд постепенно углублявшихся декольте.

– Во всем графстве не найдешь лучших дымоходов, – продолжил мистер Паффет, снимая пиджак и обнажая верхний свитер, сияющий красными и желтыми горизонтальными полосами, – если бы за ними хоть чуть-чуть следили, и кому это знать, как не мне, я ведь мальчишкой в них сотни раз залазил, папаша-то мой трубочист был.

– В самом деле? – спросил мистер Бантер.

– Сейчас закон этого не позволяет[72], – пояснил мистер Паффет, качая головой, увенчанной котелком. – Да и фигура у меня в эти годы уже не та. Но я знаю эти дымоходы, как говорится, от очага и до трубы и могу сказать, что лучшей тяги нельзя и желать. Если они на совесть вычищены, конечно. Но грош цена даже самому распрекрасному дымоходу, если он не чищен, – это как с ботинками, я уверен, мистер Бантер, что вы со мной согласитесь.

– Вполне согласен, – сказал мистер Бантер. – Не будете ли вы так любезны приступить к чистке?

– Ради вас, мистер Бантер, и ради леди и джентльмена я с удовольствием их почищу. Сам-то я строитель, но всегда рад помочь с дымоходом, когда позовут. У меня, можно сказать, слабость к дымоходам, ведь я в них как бы вырос, и хотя сам себя не похвалишь, мистер Бантер, но никто с дымоходом нежнее не обойдется, чем я. Главное, понимаете, в том, чтобы их знать – чтобы знать, где надо нежно и ласково, а где надо им дать почувствовать силу.

С этими словами мистер Паффет закатал свои многочисленные рукава, поиграл бицепсами, поднял свои штоки и щетки, которые лежали в проходе, и спросил, откуда начинать.

– Прежде всего нам понадобится гостиная, – ответил мистер Бантер. – В кухне я в данный момент могу обойтись керосинкой. Сюда, пожалуйста, мистер Паффет.

Миссис Раддл, которая для семейства Уимзи была новой метлой, вымела гостиную чисто и тщательно, очень аккуратно задрапировала самую уродливую мебель чехлами, покрыла скрипучие ковры газетой, украсила симпатичными дурацкими колпаками двух бронзовых всадников, которые стояли на пьедесталах по обе стороны камина и были слишком тяжелы, чтобы их сдвинуть, и завязала в тряпку засохший камыш в расписном куске водосточной трубы возле двери, потому что, как она заметила, “эти штуки ужас сколько пыли собирают”.

– А! – сказал мистер Паффет. Он снял свой верхний свитер, обнажив синий, разложил инструмент между зачехленными диванами и нырнул под занавеску, которой завесили камин на время чистки. Потом вынырнул, сияя от удовлетворения: – Ну, что я вам говорил? Полон дымоход сажи. Видать, с морковкина заговенья не чистили.

– Мы тоже так думаем, – сказал мистер Бантер. – Придется поговорить с мистером Ноуксом насчет этих дымоходов.

– Ха! – Мистер Паффет засунул свою щетку в дымоход и прикрутил шток к ее заднему концу. – Если бы я дал вам, мистер Бантер, по фунту (шток дернулся вверх, и он прикрутил следующий), по фунту за каждый пенс (он прикрутил еще один шток), за каждый пенс, что мистер Ноукс заплатил мне (он добавил еще шток), или какому другому трубочисту (он добавил еще шток) в последние десять лет, а то и поболе (он добавил еще один шток), за чистку вот энтих вот дымоходов (он добавил еще шток), даю вам слово, мистер Бантер (он прикрутил еще один шток и развернулся на корточках, чтобы финал был выразительнее), вы бы ни на пенс не разбогатели.

– Я верю вам, – сказал мистер Бантер. – И чем скорее этот дымоход станет чистым, тем более мы будем довольны.

И он ушел в судомойню, где миссис Раддл вычерпывала рукомойной миской кипяток из бойлера в большой купальный бидон.

– Миссис Раддл, ванну по лестнице понесу я сам. Можете проследовать за мной с бидонами, если угодно.

Возвращаясь такой процессией в гостиную, они с облегчением увидели, что из камина торчит только обширное основание мистера Паффета, а сам он издает громкие стоны и ободрительные крики, которые гулко отзываются в кладке дымохода. Всегда приятно видеть, что ближнему твоему еще тяжелее, чем тебе.

Ни в чем круговорот времен так не исправил перекос между мужчиной и женщиной, как в утреннем туалете. Женщина, если только она не поклоняется Культуре Высшей Красоты, теперь просто умывается, накидывает что-нибудь и спускается вниз. Мужчина же, оставаясь рабом пуговицы и бритвы, цепляется за древний церемониал копания и приводит себя в порядок в несколько этапов. Гарриет уже завязывала галстук, когда из соседней комнаты наконец-то донесся плеск воды. Определив по этим звукам, что ее новое приобретение – законченный копуша, она стала спускаться по ступенькам, которым Питер уже дал скорее точное, чем деликатное название “туалетная лестница”. Лестница вела в узкий коридор, содержавший вышеупомянутое современное удобство, обувной чулан и шкаф с метлами, откуда можно было попасть к судомойне и задней двери.

Сад, по крайней мере, был ухожен. За домом была капуста и грядки сельдерея, а также грядка спаржи, обильно укутанная соломой, и много яблонь, обрезанных по всем правилам науки. Имелся также небольшой парник, укрывавший зимостойкую виноградную лозу с полудюжиной гроздей черного винограда и некоторое количество менее холодостойких растений в горшках. Перед домом на солнце горели красивые георгины и хризантемы, а также грядка алого шалфея. Мистер Ноукс, по-видимому, не был лишен вкуса к садоводству или держал хорошего садовника. И это пока единственное известное нам достоинство мистера Ноукса, подумала Гарриет. Она обследовала сарай, где все инструменты были в порядке, и нашла садовые ножницы, вооружившись которыми атаковала длинную плеть виноградной лозы и жесткие бронзовые пучки хризантем. Она улыбнулась: вот, нашла, где “приложить женскую руку”, – и, подняв глаза, была вознаграждена прелестной картиной. Ее муж сидел, устроившись на подоконнике открытого окна, в халате, с “Таймс” на колене и сигаретой во рту, и стриг ногти так неторопливо, словно считал, что “вечны наши жизни”[73].

Против другой створки сидел большой рыжий кот, неизвестно откуда взявшийся и занятый тем, что тщательно вылизывал переднюю лапу, прежде чем почесать ею за ухом. Эти два изящных животных, тихо погруженные в себя, сидели в неколебимом спокойствии, подобные китайским божкам, пока представитель вида Homo Sapiens, с непоседливостью низшего существа, не поднял глаз от своего занятия, не увидел Гарриет и не сказал “Эй!”, в ответ на что кот обиженно поднялся, спрыгнул с окна и скрылся из виду.

– Это, – сказал Питер, который иногда проявлял пугающую способность повторять чужие мысли, – очень изящное, женственное занятие.

– Еще бы! – отозвалась Гарриет. Она стояла на одной ноге и рассматривала фунт-другой земли, приставшей к ее прочным ботинкам. – Мой сад прекрасен, видит Бог[74].

– А ножки – вроде двух мышат: шмыг из-под юбки – шмыг назад[75], – мрачно согласился лорд. – Скажи мне, с перстами пурпурными Эос, несчастного в комнате подо мной медленно умерщвляют или у него просто припадок?

– Я сама хотела бы это знать, – сказала Гарриет, ибо из гостиной раздавались странные сдавленные крики. – Пожалуй, пойду и выясню.

– Может, не надо? Ты так украшаешь пейзаж. Люблю пейзажи с людьми… О ужас! Какой страшный звук – как Нелл Кук из-под брусчатки![76] Кажется, он приближается, он уже в соседней комнате. Я становлюсь невротиком.

– Не похоже. Ты выглядишь отвратительно безмятежным и довольным жизнью.

– Так и есть. Но даже в счастье не следует забывать о других. Я уверен, что где-то в доме ближний попал в беду.

В этот момент Бантер вышел из передней двери и отошел спиной вперед на газон, воздев очи, словно ожидая небесного откровения, и сурово покачал головой, как лорд Барли в “Критике”[77].

– Еще не все? – раздался из окна голос миссис Раддл.

– Нет, – отозвался Бантер, возвращаясь, – похоже, мы вообще не продвигаемся.

– Похоже, – сказал Питер, – мы ожидаем счастливого события. Parturmnt montes[78]. По крайней мере, неизвестное создание громко стонет и мучается.

Гарриет сошла с грядки и соскребла землю со своих ботинок садовой табличкой.

– Пожалуй, я пока перестану украшать пейзаж и стану частью домашнего интерьера.

Питер слез с подоконника, снял халат и вытащил свой блейзер из-под рыжего кота.

– С этим дымоходом, мистер Бантер, одна беда, – произнес мистер Паффет, – сажа. – Выйдя, таким образом, тем же путем, которым вошел, он начал доставать щетку из дымохода, крайне неторопливо откручивая шток за штоком.

– Мы пришли к тому же выводу, – сказал мистер Бантер с сарказмом, не замеченным мистером Паффетом.

– Все она, – заявил мистер Паффет, – закаменелая сажа. Ежели в трубе вот так полно закаменелой сажи, нипочем дымоход тянуть не будет, и не просите. Без толку.

– Я об этом и не прошу, – возразил мистер Бантер. – Я прошу вас его прочистить, и все.

– Нет, мистер Бантер, – сказал мистер Паффет с видом оскорбленного достоинства, – вы только гляньте разок на энту сажу. – Он протянул чумазую руку, в которой лежало что-то вроде шлака. – Твердая, как кирпич, сажа-то, натвердо закаменела. Вся труба забита, щеткой не пробьешь, сколько силы на этом конце ни прилагай. Я в этот дымоход почитай сорок футов штоков засунул, мистер Бантер, чтоб пробить трубу, а это издевательство и над мастером, и над штоками.

Он вытянул очередной кусок своего инструмента и заботливо выпрямил его.

– Придется разработать какое-нибудь средство для преодоления препятствия, – сказал мистер Бантер, глядя в окно, – и немедленно. Ее светлость идет из сада. Можете унести поднос от завтрака, миссис Раддл.

– О! – сказала миссис Раддл, заглянув под крышки блюд, прежде чем поднять поднос с радиоприемника, на который Бантер его поставил. – Едят они хорошо, это добрый знак для молодоженов. Помню, когда мы с Раддлом поженились…

– Во всех лампах надо поменять фитили, – строго добавил Бантер, – и прочистить горелки, прежде чем вы их заправите.

– Мистер Ноукс давно лампы не жег, – фыркнула миссис Раддл. – Говорил, что и при свечах нормально видит. Жмотничал небось.

Она рванулась в кухню с подносом и, встретив Гарриет в дверях, сделала реверанс, от которого с блюд соскользнули крышки.

– О, вы нашли трубочиста, Бантер, – это прекрасно! Нам по звукам показалось, что здесь что-то стряслось.

– Да, миледи. Мистер Паффет был так любезен. Но, как я понимаю, он встретил непреодолимое препятствие в верхней части дымохода.

– Как мило, что вы пришли, мистер Паффет. Вчера вечером мы ужасно намучились.

Поняв по взгляду трубочиста, что желательна более явная благодарность, Гарриет протянула руку. Мистер Паффет посмотрел на нее, посмотрел на свою руку, задрал свитера, чтобы залезть в карман брюк, достал свежевыглаженный красный носовой платок, аккуратно встряхнул его, чтобы тот развернулся, перебросил через свою ладонь и так пожал пальцы Гарриет, подобно представителю коронованной особы, возлегшему с невестой своего хозяина через простыню.

– Вот что, м’леди, – сказал мистер Паффет, – я вообще завсегда готов помочь. Вы же сами понимаете, что коли дымоход забит, как этот, то получается издевательство над мастером и над его штоками. Но я не побоюсь сказать, что если кто и может выбить закаменелую сажу из энтой вот трубы, то это я. Дело все в опыте и в силе, которую я прикладываю.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – сказала Гарриет.

– Насколько я понимаю ситуацию, миледи, – вставил Бантер, – забита собственно наружная труба, а дымоход в порядке.

– Это верно, – согласился мистер Паффет, умиротворенный тем, что его оценили, – беда вся в трубе. – Он снял еще один свитер и остался в изумрудно-зеленом. – Я попробую пробить сажу одними штоками, без щетки. Может, получится одной силой. Иначе придется нести лестницы.

– Лестницы?

– Доступ с крыши, миледи, – объяснил Бантер.

– Как интересно! – сказала Гарриет. – Я уверена, что мистер Паффет как-нибудь справится. Бантер, можете найти мне для этих цветов вазу или что-то такое?

– Хорошо, миледи.

(Ничто, подумал Бантер, даже оксфордская степень, не помешает женщине отвлечься на что-то второстепенное. Но он с радостью отметил, что пока она держится великолепно. Ваза с водой – совсем небольшая плата за гармонию.)

– Питер! – крикнула Гарриет. (Если бы Бантер остался в комнате, он мог бы наконец признать за ней умение ухватить главное.) – Питер, милый! Трубочист пришел.

– О храброславленный герой! Вот идет он, мой трубочист, чтоб утишить мою беду[79]. – Он быстро прошлепал вниз. – Ты гениально умеешь сказать именно то, что надо! Всю жизнь я ждал этих прекрасных слов: “Питер, милый! Трубочист пришел”. Мы женаты, боже мой! Мы женаты. Эта мысль уже посещала меня, но теперь я точно знаю.

– Некоторых нелегко убедить.

– Не верю своему счастью: трубочист! Я душил в себе зародившуюся надежду. Я говорил себе: нет, это буря, маленькое землетрясение, или в крайнем случае это всеми брошенная корова медленно испускает дух в дымоходе. Я боялся обмануться в своих мечтаньях. Так давно никто не приносил мне весть о трубочисте. Обычно Бантер тайком приводит его, когда меня нет дома, боясь, что это причинит неудобство моей светлости. Только жена может проявить ко мне заслуженное неуважение и позвать меня, чтобы я увидел… господи!

Во время этой речи он обернулся, чтобы посмотреть на мистера Паффета, от которого были видны только подошвы ботинок. В этот момент из камина раздался такой громкий и длительный вой, что Питер заметно побледнел.

– Он застрял, да?

– Нет, это он прикладывает силу. В трубе окаменелая сажа или что-то в этом роде, и пробить ее очень трудно. Питер, мне жаль, что ты не видел эту комнату до того, как Ноукс забил ее бронзовыми всадниками, бамбуковыми этажерками и фикусами.

– Тсс! Нельзя кощунственно отзываться о фикусах. Это приносит несчастье. Что-нибудь ужасное высунется из дымохода и схватит тебя – бу!.. Боже мой! Посмотри на этот щетинистый ужас над радио!

– Некоторые готовы отдать несколько фунтов за такой хороший кактус.

– Они лишены воображения. Это не растение – это болезненный нарост, что-то неизлечимое, как почечная болезнь. И еще он заставляет меня задуматься, побрился ли я. И каков ответ?

– Мм… да, как атлас… нет, хватит! Я думаю, что если мы выставим это чудовище наружу, оно умрет из вредности. Кактусы очень нежные, хотя на вид и не скажешь, и мистер Ноукс заставит нас за него заплатить, как за золотой. На какой срок мы арендовали эту мрачную мебель?

– На месяц, но мы можем и быстрее от нее избавиться. Такой позор – набить этот благородный старый дом всякой гадостью.

– Тебе нравится дом, Питер?

– Прекрасный дом. Он как красивое тело, в которое вселился злой дух. И дело не только в мебели. Мне не нравится наш хозяин, или жилец, или кто он там. Мне кажется, что он замыслил что-то нехорошее и дом будет рад от него освободиться.

– Я думаю, дом его ненавидит. Наверняка Ноукс морил его голодом, мучил и оскорблял. Ведь даже дымоходы.

– Да, конечно, дымоходы. Как ты думаешь, я могу привлечь внимание нашего домашнего божества, нашего Лара?.. Э… Прошу прощения, мистер… э…

– Его зовут Паффет.

– Мистер Паффет. Эй, Паффет! Можно вас на секунду?

– Ну вот! – заворчал мистер Паффет, разворачиваясь на коленях. – Кто вы такой, чтобы тыкать меня в зад моими же штоками? Это издевательство над мастером и над его штоками.

– Прошу прощения, – сказал Питер. – Я кричал, но не смог привлечь ваше внимание.

– Я не в обиде, – ответил Паффет, явно несколько поддаваясь атмосфере медового месяца. – Вы – его светлость, как я понял. Надеюсь, что вы в добром здравии.

– Спасибо, нам все сейчас видится в розовом свете. Но дымоход, похоже, не совсем в добром здравии. Одышка, вероятно.

– Незачем на дымоход возводить напраслину, – сказал мистер Паффет. – Беда в трубе, как я объяснил вашей леди. Труба, понимаете ли, не по размеру дымохода, и в ней так закаменела сажа, что туда и ерш не протолкнешь, не то что щетку. Не важно, какой ширины ты дымоход проложишь, в конце дым все равно в трубу пойдет, и вот в трубе – ежели понимаете, о чем я, – как раз вся беда, ясно?

– Ясно. Даже тюдоровский дымоход мирно завершается трубой.

– Ага! – обрадовался мистер Паффет. – То-то и оно. Будь у нас тудоровская труба, все бы было в порядке. Тудоровской трубой, пожалуй, всякий трубочист с удовольствием займется и воздаст должное себе и штокам. А мистер Ноукс как-то раз снял часть тудоровских труб и продал их на солнечные часы.

– Продал на солнечные часы?

– Так и есть, м’леди. Скупердяй, я скажу. Он завсегда такой. А энти вот современные недотрубки, что он поставил, не годятся для дымохода такой длины и ширины, как тут у вас. Всякому ясно, что в них за месяц сажа закаменеет. Как трубу пробьем, дальше все легко. Конечно, еще какая-то сажа в коленах болтается, но энто не мешает, разве только если она не загорится, почему ее и следует убрать, и я ее уберу мигом, как только мы с трубой покончим, но пока сажа закаменела в трубе, никакой огонь в этом камине не развести, м’лорд, вот в чем суть.

– Вы все превосходно объяснили, – сказал Питер. – Я вижу, что вы мастер. Продолжайте проявлять мастерство. Не обращайте на меня внимания – я любуюсь вашими инструментами. Что это за бробдингнегский штопор? Так и хочется выпить.

– Спасибо, м’лорд, – ответил мистер Паффет, очевидно восприняв это как приглашение. – Делу время, потехе час. Когда дело закончу, не откажусь.

Он лучезарно улыбнулся, снял свой верхний зеленый слой и, оставшись в шетландском свитере со сложным узором, снова нырнул в дымоход.

Глава V

Ярость орудий[80]

И пошли Индюшка-Болтушка, Наседка-Соседка, Петушок-Пастушок, Гусак-Простак и Лиса-Хитрые глаза все вместе к королю, чтобы сказать, что небо падает[81].

Джозеф Джейкобс "Английские сказки”

– Я надеюсь, что не потревожила вас! – взволнованно проговорила мисс Твиттертон. – Я чувствовала, что должна забежать и посмотреть, как у вас дела. Я не могла заснуть, все время думала о вас… Дядя очень странно поступил – ужасно невнимательно!

– Ах, что вы! – сказала Гарриет. – Очень мило, что вы зашли, не присядете?.. Ох, Бантер! Получше вазы не нашлось?

– Ой! – вскричала мисс Твиттертон. – Вы нашли вазу-Бонзо![82] Дядя ее выиграл в лотерею. Такой забавный, правда – с цветами во рту и в розовом жилетике? И правда же хризантемы такие красивые? За ними Фрэнк Крачли ухаживает, он такой замечательный садовник… Ой, спасибо, спасибо вам большое – я только на минутку, не буду навязываться. Но у меня душа была не на месте. Надеюсь, вы хорошо провели ночь.

– Спасибо, – серьезно сказал Питер. – Временами просто превосходно.

– Я всегда считаю, что кровать – это самое важное. – начала мисс Твиттертон.

Мистер Паффет был явно шокирован этой репликой. Заметив, что у Питера предательски подрагивают губы, он отвлек внимание мисс Твиттертон, слегка ткнув ее локтем в ребра.

– Ой! – воскликнула мисс Твиттертон, связав наконец воедино состояние комнаты и присутствие мистера Паффета. – Боже мой, что стряслось? Неужели из дымохода опять валит дым? С этим дымоходом всегда сплошные мучения.

– Знаете что, – сказал мистер Паффет, готовый защищать дымоход, как тигрица защищает свое потомство, – это превосходный дымоход. Я сам лучше не сложил бы, учитывая длину труб и эти фронтоны. Но когда дымоход годами не чистят из-за чьего-то крохоборства, это издевательство над дымоходом и издевательство над трубочистом. И вы это знаете.

– Ох, боже мой! – простонала мисс Твиттертон, падая на стул и немедленно вставая. – Что же вы о нас подумаете. И куда дядя подевался? Если бы я знала, я бы точно. О! Вон Фрэнк Крачли! Я так рада. Может быть, дядя что-то ему сказал. Он каждую среду приходит работать в саду, как видите. Совершенно выдающийся молодой человек. Позвать его? Я уверена, он сможет нам помочь. Я всегда зову Фрэнка, когда что-то не так. Он непременно что-нибудь придумает.

Мисс Твиттертон подбежала к окну, еще не дождавшись от Гарриет “Да, позовите его”, и возбужденно закричала:

– Фрэнк! Фрэнк! Что случилось? Мы не можем найти дядю!

– Не можете найти?

– Нет: его здесь нет, и он продал дом этим леди и джентльмену, и мы не знаем, где он, а еще камин дымит и все вверх ногами. Что могло с ним приключиться?

Фрэнк Крачли заглянул в окно, почесывая затылок. По выражению его лица можно было подумать, что он совершенно сбит с толку, что, видимо, соответствовало действительности.

– Он ничего мне не говорил, мисс Твиттертон. Видно, в лавку уехал.

– Он был здесь, когда ты приходил в прошлую среду?

– Да, – сказал садовник, – был, как не быть. – Он остановился, и, кажется, ему пришла в голову мысль. – Он и сегодня должен быть здесь. Не можете его найти, говорите? Куда ж он делся?

– Этого-то мы и не знаем. Уехал и никого не предупредил! Что он тебе сказал?

– Я думал, что застану его здесь., хотя бы.

– Вы лучше зайдите, Крачли, – сказал Питер.

– Сейчас, сэр! – ответил Крачли с видимым облегчением от того, что имеет дело с мужчиной. Он удалился в сторону задней двери, где, судя по всему, миссис Раддл встретила его подробными объяснениями.

– Фрэнк, конечно, съездит в Броксфорд и узнает, что с дядей, – сказала мисс Твиттертон. – Может, дядя болен, хотя, если подумать, он бы тогда послал за мной, правда? Фрэнк может взять машину в гараже – он ведь работает шофером у мистера Хэнкока из Пэгфорда, и я заезжала к Фрэнку сегодня утром, но он уже выехал на своем такси. Он прекрасно разбирается в автомобилях и очень хороший садовник. Думаю, вы позволите мне сказать, что если вы купили дом и хотите, чтобы кто-то занимался садом…

– Он поддерживает его в превосходном состоянии, – сказала Гарриет. – Мне сад очень понравился.

– Я рада, что вам нравится. Он работает изо всех сил и очень хочет пробиться.

– Заходите, Крачли, – сказал Питер.

Садовник, переминавшийся у двери, стоял лицом к свету. Это был живой крепкий мужчина лет тридцати, одетый в аккуратную спецовку; кепку он из уважения к хозяевам снял и держал в руке. Его темные кудри, голубые глаза и крепкие белые зубы оставляли благоприятное впечатление, хотя он явно чувствовал себя не в своей тарелке. По его взгляду в сторону мисс Твиттертон Гарриет поняла, что он слышал ее панегирик и не одобряет его.

– Все это несколько неожиданно, верно? – спросил Питер.

– Ну да, сэр. – Садовник улыбнулся и быстро окинул взглядом мистера Паффета. – Я вижу, дымоход не в порядке.

– Да не дымоход, – в негодовании начал мистер Паффет.

Но мисс Твиттертон перебила его:

– Фрэнк, ты представляешь? Дядя продал дом и уехал, никому ничего не сказав. Я ничего не понимаю, это на него не похоже. Ничего не сделано, ничего не готово, никто вчера их не встретил, и миссис Раддл ничего не знала, кроме того, что он уехал в Броксфорд…

– Вы туда кого-нибудь отправили на поиски? – спросил молодой человек, тщетно пытаясь остановить словесный поток.

– Нет еще, если только лорд Питер. Вы не посылали? И правда, времени ведь не было? Даже ключей не оставил, и мне было очень стыдно, что вам пришлось вчера вечером за ними ехать, но я и представить себе не могла, и ты прекрасно мог бы сегодня утром заехать, Фрэнк, – или я сама могла бы съездить на велосипеде, но мистер Хэнкок сказал мне, что ты выехал на такси, так что я решила зайти сюда и посмотреть своими глазами.

Взгляд Фрэнка Крачли бродил по комнате, словно ища совета у чехлов на мебели, фикусов, камина, бронзовых всадников, котелка мистера Паффета, кактуса и радиоприемника, и наконец в немой мольбе остановился на Питере.

– Давайте-ка начнем сначала, – предложил Уимзи. – Мистер Ноукс был здесь в прошлую среду и тем же вечером ушел на десятичасовой автобус в Броксфорд. В этом не было ничего странного, как я понял. Но он собирался вернуться, чтобы подготовиться к нашему приезду, и вы, собственно, надеялись сегодня его здесь увидеть.

– Верно, сэр.

Мисс Твиттертон подскочила, ее рот округлился во взволнованное “о”.

– Он обычно здесь, когда вы приходите по средам?

– Когда как, сэр. Не каждый раз.

– Фрэнк! – возмущенно воскликнула мисс Твиттертон. – Это лорд Питер Уимзи. Ты должен звать его “милорд”.

– Сейчас это не важно, – сказал Питер добродушно, хотя ему совсем не понравилось, что его свидетеля перебивают.

Крачли посмотрел на мисс Твиттертон с выражением маленького мальчика, которого при всех отчитали за немытые уши, и сказал:

– Иногда он тут, а иногда и нет. Если здесь его нету (мисс Твиттертон нахмурилась), я беру ейные ключи (он кивнул в сторону мисс Твиттертон), чтобы войти, завести часы и поухаживать за цветами. Но сегодня утром я хотел его застать, потому что у меня к нему было отдельное дело. Потому я и почапал сразу в дом… Пошел, если вам так хочется, – добавил он сердито в ответ на взволнованные подсказки мисс Твиттертон. – Милорду это без разницы, по-моему.

– Его светлости, – тихо поправила мисс Твиттертон.

– Он вам прямо сказал, что будет здесь?

– Да, милорд. По крайней мере он сказал, что вернет мне кое-какие деньги, которые я вложил в это его дело. Обещал сегодня вернуть.

– Ох, Фрэнк! Ты опять огорчил дядю. Я же сказала тебе, что это все глупости про твои деньги. Я знаю, что у дяди с ними ничего не случится.

Питер встретился взглядом с Гарриет над головой мисс Твиттертон.

– Он сказал, что вернет их вам сегодня утром. Могу ли я спросить, была ли это сколько-нибудь значительная сумма?

– Сорок фунтов[83], – сказал садовник, – он их у меня вытянул на свою радиолавку. Для вас это, может быть, и немного, – продолжил он неуверенно, как будто пытаясь оценить, чего стоят титул Питера, его старый потертый блейзер, его слуга и непримечательный твидовый костюм жены, – но у меня есть на что их потратить, так я ему и сказал. Я попросил вернуть их на той неделе, и он, как обычно, стал заговаривать зубы: он, мол, таких сумм в доме не держит, все выворачивался…

– Фрэнк, разумеется, он таких сумм в доме не держит. Его вообще могли ограбить. Однажды он потерял бумажник, а в нем было целых десять фунтов.

– Но я уперся, – продолжил Крачли свою линию, – мол, мне надо их забрать, и наконец он сказал, что отдаст сегодня, потому что ему что-то заплатят.

– Он так и сказал?

– Да, сэр… милорд, а я ему: возвращайте, а не то я в суд пойду.

– Ох, Фрэнк, не надо было так говорить!

– А я сказал. Дай мне рассказать его светлости все, что его интересует.

Гарриет снова встретилась взглядом с Питером, и он кивнул. Деньги за дом. Но если Крачли знал и про это.

– Он не сказал, за что должен получить деньги?

– Скажет он, как же. Из него слова лишнего не вытянешь. Честно говоря, я и не думал, что он взаправду ожидал каких-то денег. Отговорки просто придумывал. Всегда с деньгами тянет до последнего, да и тогда пытается увильнуть. Чтоб проценты за полдня не потерять, значит, – добавил Крачли с неожиданной робкой улыбкой.

– Полезный принцип, ничего не скажешь, – сказал Уимзи.

– Это да, так он свое и скопил. Он человек зажиточный, мистер Ноукс. Но я все равно ему сказал, что мне нужны сорок фунтов на новый гараж для таксей.

– Для такси, – вставила мисс Твиттертон учительским тоном, неодобрительно покачав головой. – Фрэнк давно копит, чтобы завести свой собственный гараж.

– Так вот, – с ударением сказал Крачли, – деньги были нужны на гараж, и я сказал: “В среду зайду за деньгами или в суд пойду”. Так я сказал. И потом сразу ушел и больше его не видал.

– Понятно. Итак, – Питер перевел взгляд с Крачли на мисс Твиттертон и обратно, – сейчас мы съездим в Броксфорд и разыщем этого джентльмена, и тогда все выяснится. Тем временем мы хотим поддерживать порядок в саду, так что продолжайте как обычно.

– Очень хорошо, милорд. Мне приходить по средам, как и раньше? Мистер Ноукс платил мне пять шиллингов за день.

– Я буду платить столько же. Кстати, вы что-нибудь знаете про электростанции?

– Да, милорд. У нас одна стоит в гараже, где я работаю.

– Дело в том, – сказал Питер, улыбаясь своей жене, – что, хотя свечи и керосинки – это романтика и так далее, я думаю, нам придется электрифицировать Толбойз.

– Да хоть весь Пэгглхэм, милорд, – отозвался Крачли с неожиданным воодушевлением. – Я с большим удовольствием…

– Фрэнк, – радостно подхватила мисс Твиттертон, – все знает про технику!

Несчастный Крачли, готовый взорваться, поймал взгляд Питера и смущенно улыбнулся.

– Хорошо, – сказал лорд Питер. – Мы это скоро обсудим. А пока продолжайте делать то, что вы делаете по средам.

Тут садовник с благодарностью сбежал, а Гарриет подумала, что учительская привычка делать замечания вошла в кровь мисс Твиттертон, а ничто так не раздражает мужчин, как смесь укоров и похвал.

Скрип калитки вдалеке и шаги по дорожке нарушили тишину, воцарившуюся после ухода Крачли.

– Может быть, – проговорила мисс Твиттертон, – это дядя идет.

– Я очень надеюсь, – сказал Питер, – что это не какой-нибудь ушлый репортер.

– Нет, – возразила Гарриет, подбегая к окну. – Это викарий, он пришел с визитом.

– О, наш дорогой викарий! Может быть, он что-то знает.

– А! – сказал мистер Паффет.

– Великолепно, – отозвался Питер. – Я коллекционирую викариев. – Он присоединился к Гарриет на ее наблюдательном посту. – Весьма крупный экземпляр, шесть футов четыре дюйма или около того, близорукий, заядлый садовник, музыкален, курит трубку..

– Боже мой! – воскликнула мисс Твиттертон. – Вы знакомы с мистером Гудакром?

– Неряшлив, жена едва сводит концы с концами на его жалованье; продукт одного из старейших учебных заведений, урожай 1890 года – Оксфорд, я думаю, но все же не Кибл[84], хотя он настолько близок по взглядам к Высокой церкви, насколько ему позволяют прихожане[85].

– Он тебя услышит, – сказала Гарриет, когда преподобный джентльмен выдернул нос из середины куста георгинов и направил неуверенный взгляд сквозь очки в окно гостиной. – Насколько я помню викария, ты прав. Но почему Высокая церковь?

– Римское облачение и брелок на цепочке указывают ввысь. Вы знаете мои методы, Ватсон. Но пачка нотных листов с Te Deum под мышкой намекает, что на утрене поют, как принято в Официальной церкви, кроме того, хотя мы слышали, как на церкви пробило восемь, никто не звонил к ежедневной службе.

– Как тебе удается обо всем этом думать, Питер!

– Прошу прощения, – сказал ее муж, слегка покраснев. – Я не могу не замечать такие вещи, чем бы я ни был занят.

– Час от часу не легче! – ответила его леди. – Это шокировало бы даже миссис Шенди[86].

А мисс Твиттертон, совершенно сбитая с толку, поспешила объяснить:

– Ну конечно же, сегодня вечером занятия хора. По средам, знаете ли. Всегда по средам. Он несет ноты в церковь.

– Конечно, все так и есть, – с облегчением согласился Питер. – По средам всегда занятия хора. Quod semper, quod ubique, quod ab omnibus[87]. Ничего не меняется в английской глубинке. Гарриет, ты исключительно удачно выбрала дом для медового месяца. Я чувствую себя на двадцать лет моложе.

Он поспешно отошел от окна, поскольку викарий уже подходил к дому, и с выражением продекламировал:

– Сколь прекрасен дом в деревне, с древней сажей дымоход, и, венчая радость утра, глядь, викарий к нам идет![88] Вам это может показаться странным, мисс Твиттертон, но я тоже орал стишки из Мондера и Гарретта[89], уставясь в шею дочери кузнеца, когда пел в деревенском хоре, и призывал укротить зверя в тростнике, стадо волов среди тельцов народов[90], в собственной оригинальной аранжировке.

– Ох! – покачал головой мистер Паффет. – Неуклеписто там про тельцов народов.

Он неуверенно пошел к камину, как будто слово “сажа” задело в нем какую-то струну. Викарий скрылся из виду, взойдя на крыльцо.

– Дорогой, – сказала Гарриет, – мисс Твиттертон подумает, что мы оба сошли с ума, а мистер Паффет уже в этом уверен.

– Нет-нет, м’леди, – возразил мистер Паффет, – не сошли с ума, а просто счастливы. Знамо дело.

– Как мужчина мужчину, Паффет, – сказал Питер, – благодарю вас за эти добрые и прочувствованные слова. Кстати, а куда вы ездили на медовый месяц?

– Эрн-Бэй[91], м’лорд, – ответил Паффет.

– Боже мой! Да там Джордж Джозеф Смит убил свою первую “невесту в ванне”[92]. А мы об этом и не подумали! Гарриет…

– Чудовище, – сказала Гарриет, – ничего у тебя не выйдет! Здесь только сидячие ванны.

– Вот-вот! – воскликнула мисс Твиттертон, ухватившись за единственное слово в разговоре, в котором был хоть какой-то смысл. – Я всегда говорила дяде, чтобы он поставил ванну.

Прежде чем Питер мог предъявить дальнейшие доказательства сумасшествия, Бантер милостиво объявил:

– Преподобный Саймон Гудакр.

Викарий, худой, пожилой, гладко выбритый, с кисетом, выпирающим из растянутого кармана его “церковно-серого” костюма, и с большой, аккуратно заштопанной треугольной дырой на левой брючине, приближался к ним с видом спокойной уверенности, которую духовный сан добавляет к природной скромности. Его внимательный взгляд выделил из представшей перед ним группы мисс Твиттертон, и он одарил ее сердечным рукопожатием, одновременно поприветствовав мистера Паффета кивком и радостно проговорив: “Доброе утро, Том!”

– Доброе утро, мистер Гудакр, – печально прочирикала в ответ мисс Твиттертон. – Ужас, ужас! Вам сказали?..

– Да, в самом деле, – протянул викарий. – Вот так неожиданность! – Он поправил очки, неуверенно оглянулся и обратился к Питеру: – Извините за вторжение. Как я понимаю, мистер Ноукс… мм…

– Доброе утро, сэр, – сказал Питер, чувствуя, что лучше представиться самому, чем ждать, пока его представит мисс Твиттертон. – Рад вас видеть. Меня зовут Уимзи. Моя жена.

– Простите, у нас тут все кувырком, – добавила Гарриет.

Мистер Гудакр, подумала она, не слишком изменился за последние семнадцать лет. Он немного поседел, немного похудел, костюм немного растянулся на плечах и коленях, но по существу это был тот же мистер Гудакр, которого она с отцом иногда встречала, посещая больных в Пэгглхэме. Было ясно, что ее он совершенно не узнал, но, блуждая среди одних неизвестных, его взгляд зацепился за кое-что знакомое – старый темно-синий блейзер Питера с эмблемой оксфордского крикетного клуба на нагрудном кармане.

– В Оксфорде учились, я вижу, – радостно проговорил викарий, как будто это избавляло от всякой необходимости дальнейшей идентификации.

– Бэйлиол, сэр, – сказал Питер.

– Модлин, – ответил мистер Гудакр, не подозревая о том, что, скажи он “Кибл”, и репутация собеседника была бы погублена. Он снова пожал руку Питеру. – Боже мой! Уимзи из Бэйлиола. Откуда я вас?..

– Крикет, наверное, – любезно предположил Питер.

– Да, – сказал викарий, – да-да. Крикет и… Ой, Фрэнк! Я тебе мешаю?

Крачли, деловито заходя со стремянкой и лейкой, сказал “Нет, сэр, нисколько” тоном, который значил “Да, сэр, очень мешаете”. Викарий торопливо отступил.

– Садитесь, пожалуйста, сэр, – сказал Питер, расчехлив уголок деревянного дивана.

– Спасибо, спасибо, – поблагодарил мистер Гудакр, в то время как стремянку ставили в точности на то место, где он только что стоял. – Мне не следовало бы тратить ваше время. Крикет, конечно, и.

– Боюсь, что я уже перешел в категорию ветеранов, – сказал Питер, покачав головой. Но отвлечь викария было не так-то легко.

– Было что-то еще. Прошу прощения, я не запомнил, что говорил ваш слуга. Вы не лорд Питер Уимзи?

– Да, это мой титул. Невзрачная вещица, но собственно мне принадлежащая[93].

– Не может быть! – воскликнул мистер Гудакр. – Конечно, конечно. Лорд Питер Уимзи – крикет и криминалистика! Подумать только, какая честь. Мы с женой только на днях читали в газете заметку – очень увлекательную – о вашем детективном опыте.

– Детективном! – взволнованно пропищала мисс Твиттертон.

– Он совершенно безвреден, не бойтесь, – сказала Гарриет.

– Я надеюсь, – шутливо заметил мистер Гудакр, – что вы приехали в Пэгглхэм не для расследования.

– Я тоже очень надеюсь, – сказал Питер. – Честно говоря, мы приехали сюда, чтобы в тишине и покое провести медовый месяц.

– Надо же! – воскликнул викарий. – Это приятно. Позволю себе сказать: да благословит вас Бог и дарует вам счастье.

Мисс Твиттертон, в раздумьях о дымоходах и белье, глубоко вздохнула и насупилась в сторону Крачли, который из своей выгодной позиции на стремянке строил, как ей показалось, совершенно неподобающие гримасы над головами своих работодателей. Молодой человек немедленно принял неестественно серьезный вид и сосредоточился на вытирании воды, которая, пока он отвлекался, потекла через край горшка с кактусом. Гарриет искренне заверила викария, что они очень счастливы, и Питер поддержал ее, заметив:

– Мы поженились двадцать четыре часа назад и до сих пор женаты, что в наши дни можно считать рекордом. Но мы, падре, как видите, старомодные люди, выросли в глубинке. Моя жена вообще, можно сказать, жила с вами по соседству.

На лице викария колебания, счесть ли первое замечание забавным или огорчительным, сразу сменились жгучим любопытством, и Гарриет поспешила объяснить, кто она такая и что привело их в Толбойз. Если мистер Гудакр и читал или слышал что-то про обвинение в убийстве, он ничем этого не показал. Он просто выразил величайшую радость от того, что ему довелось снова встретить дочь доктора Вэйна и принять двух новых прихожан в свою паству.

– И вы, значит, купили дом! Подумать только! Я надеюсь, мисс Твиттертон, что ваш дядя не покидает нас.

Мисс Твиттертон, которая едва сдерживалась во все время этого длительного обмена представлениями и любезностями, завелась, как будто от этих слов внутри нее распрямилась пружина.

– Но поймите же, мистер Гудакр. Это просто ужасно. Дядя ни слова мне не сказал. Ни слова. Он уехал в Броксфорд или еще куда-то и вот так и оставил дом!

– Но он обязательно вернется, – сказал мистер Гудакр.

– Он сказал Фрэнку, что сегодня будет здесь, – правда, Фрэнк?

Крачли, который слез со стремянки и, похоже, с особой тщательностью выставлял радиоприемник ровнехонько под горшком, ответил:

– Так он сказал, мисс Твиттертон.

Он твердо сжал губы, как будто не хотел в присутствии викария говорить, что думает по этому поводу, и вышел через французское окно со своей лейкой.

– Но его здесь нет, – сказала мисс Твиттертон. – Все в таком беспорядке. И бедные лорд и леди Питер…

Она приступила к взволнованному описанию событий прошлой ночи, в котором ключи, дымоходы, новый гараж Крачли, постельное белье, десятичасовой автобус и желание Питера установить электростанцию оказались безнадежно перепутаны. Викарий время от времени охал и выглядел совершенно сбитым с толку.

– Непростое положение, непростое, – сказал он наконец, когда мисс Твиттертон выдохлась. – Мне очень неловко. Если мы с женой можем как-то вам помочь, леди Питер, я надеюсь, вы не постесняетесь этим воспользоваться.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказала Гарриет. – Но у нас все в порядке. Весело жить как на бивуаке. Только мисс Твиттертон, конечно, волнуется из-за дяди.

– Его, несомненно, где-то задержали, – сказал викарий. – Или, – пришла ему в голову светлая идея, – его письмо могло потеряться. Наверняка именно это и произошло. Почта – замечательное учреждение, но и на старуху бывает проруха. Я уверен, что вы найдете мистера Ноукса в Броксфорде целым и невредимым. Скажите ему, что я сожалею, что его не застал. Я заходил насчет пожертвования на концерт, который мы устраиваем в поддержку Фонда церковной музыки, – этим и объясняется мое вторжение. Увы, мы, священники, – неисправимые попрошайки.

– Хор все так же могуч? – спросила Гарриет. – Вы помните, как однажды ездили с ним в Грейт-Пэгфорд на Праздник урожая? Я потом сидела рядом с вами за чаем у священника, и мы подробно обсуждали церковную музыку. Вы все еще поете старого доброго фамажорного Баннета?

Она напела первые ноты. Мистер Паффет, который все это время не привлекал к себе внимания и в этот момент помогал Крачли протирать листья фикусов, поднял глаза и могучим рыком поддержал мелодию.

– Ах! – сказал польщенный мистер Гудакр. – Мы далеко продвинулись. Мы перешли к до-мажорному Стэнфорду. И на последнем Празднике урожая мы с большим успехом исполнили хор “Аллилуйя”.

– Аллилуйя! – Мистер Паффет издал громоподобную трель. – Аллилуйя! Ал-ли-луй-я!

– Том, – сконфуженно сказал викарий, – один из самых увлеченных моих хористов. И Фрэнк тоже.

Мисс Твиттертон взглянула на Крачли, словно готовясь осадить его, если он приступит к песнопениям. Она с облегчением увидела, что он отделился от мистера Паффета и поднимается на стремянку, чтобы завести часы.

– А мисс Твиттертон, разумеется, восседает за органом, – добавил мистер Гудакр.

Мисс Твиттертон слегка улыбнулась и посмотрела на свои пальцы.

– Но, – продолжил викарий, – нам очень нужны новые мехи. В старых уже заплата на заплате, и после того, как мы поставили новые язычки, они совсем не справляются. Хор “Аллилуйя” обнажил наши слабые стороны. Честно говоря, воздух вообще не шел.

– Я оказалась в таком затруднительном положении, – вставила мисс Твиттертон. – Совсем не представляла, что делать.

– Мисс Твиттертон следует избавить от затруднений любой ценой, – сказал Питер, доставая бумажник.

– Ой, подумать только! – воскликнул викарий. – Я… честно говоря… мне очень стыдно… вы так добры… такая большая сумма. может быть, вы захотите взглянуть на программу концерта. Подумать только! – Его лицо зажглось детской радостью. – Знаете, я так давно не держал в руках настоящую банкноту.

Гарриет увидела, как все в комнате застыли на миг, словно околдованные хрустом куска бумаги между пальцами викария. Мисс Твиттертон открыла рот от удивления; мистер Паффет остановился посреди работы с губкой в руке; Крачли, выходивший из комнаты со стремянкой на плече, обернулся, чтобы увидеть чудо; мистер Гудакр с восхищенной улыбкой на губах; несколько смущенный Питер, похожий на доброго дядюшку, подарившего приютским детям нового мишку… Они могли бы так позировать для обложки триллера “Банкноты в приходе”.

Затем Питер сказал некстати:

– Ну что вы, не за что.

Он поднял программу концерта, которую викарий уронил, вертя в руках банкноту, и остановившееся движение потекло дальше, как в кино. Мисс Твиттертон тихо, по-дамски кашлянула, Крачли вышел, мистер Паффет уронил губку в лейку, а викарий аккуратно убрал десятифунтовую банкноту в карман и внес сумму пожертвования в маленькую черную записную книжку.

– Это будет грандиозный концерт, – сказала Гарриет, заглядывая мужу через плечо. – Когда он? Будем ли мы здесь?

– Двадцать седьмого октября, – ответил Питер. – Разумеется, будем. Наверняка.

– Отлично, – согласилась Гарриет и улыбнулась викарию.

Какие бы фантастические картины совместной жизни с Питером ни рисовало ее воображение, ни одна из них не включала посещения деревенского концерта. Но конечно же они пойдут. Теперь она поняла, почему, несмотря на всю его переменчивость, светские причуды, тонкие недомолвки и непонятные увлечения, он всегда казался ей абсолютно надежным. Все дело в том, что он принадлежал к строго упорядоченному обществу. В отличие от большинства ее друзей, он говорил на языке, понятном ей с детства.

В Лондоне любой мог сделать что угодно или стать кем угодно. Но в деревне – не важно какой – они все неизменно оставались самими собой: священник, органистка, трубочист, сын герцога и дочь врача, – перемещаясь по отведенным им клеткам, как шахматные фигуры. Она испытала непонятное возбуждение. Ей подумалось: “Я замужем за самой Англией”, – и она крепче сжала его руку.

Безмятежная Англия, не подозревая о своем символическом значении, ответила пожатием локтя.

– Прекрасно! – от всего сердца сказал лорд Питер. – Фортепианное соло, мисс Твиттертон – это ни в коем случае нельзя пропустить. Преподобный Саймон Гудакр с песней “Гибрий Критянин”[94] – крепкая, мужская вещь, падре. Народные и матросские песни в исполнении хора.

(Он решил, что жена своими ласками показывает, что ей тоже нравится программа концерта. И в самом деле их мысли были не так далеки, поскольку он думал: ничего не меняется! “Гибрий Критянин”! В моем детстве ее пел второй священник – “Своим мечом пашу, и жну, и сею” – кроткое создание, которое мухи не обидит… Выпускник Мертона, кажется, или Корпуса?..[95] С баритоном, совершенно неожиданным при его тщедушном сложении. Он еще влюбился в нашу гувернантку…)

“Шенандоа”, “Рио-Гранде”, “В дальней Демераре”. Питер оглядел зачехленную комнату:

– Вот так мы себя и чувствуем. Это песня для нас, Гарриет.

Он запел:

– Вот мы сидим, как птицы в зарослях. Коллективное помешательство, подумала Гарриет, вступая:

– Птицы в зарослях.

Мистер Паффет не утерпел и присоединил свой рев:

– ПТИЦЫ в зарослях.

Викарий тоже не остался в стороне:

– Вот мы сидим, как птицы в зарослях, в дальней Демераре!

Даже мисс Твиттертон присоединила свое чириканье к последней строке.

А тот старик, он взял и помер, пам-пам-ля,

Взял и помер-помер,

Взял и помер-помер,

Тот старик, он взял и помер-пам-пам

В дальней Демераре!

(Это было как в том непонятно чьем стишке: “Вдруг все запели”.)

И вот мы сидим, как птицы в зарослях,

Птицы в зарослях,

Птицы в зарослях,

И вот мы сидим, как птицы в зарослях,

В дальней Демераре!

– Браво! – сказал Питер.

– Да, – проговорил мистер Гудакр, – мы исполнили это с большим воодушевлением.

– Ах! – вздохнул мистер Паффет. – Ничто так от бед не отвлекает, как хорошая песня. Правда, м’лорд?

– Правда! – сказал Питер. – Заботы, прочь![96]Eructavit cor meum[97].

– Что вы, что вы, – возразил викарий, – рано еще говорить о бедах, мои дорогие молодожены.

– Когда человек женится, – изрек мистер Паффет, – тут-то его беды и начинаются. Например, дети. Или окаменелая сажа.

– Окаменелая сажа? – спросил викарий, как будто он впервые задумался, а что делает мистер Паффет в этом домашнем хоре. – Ах да, Том, у тебя, похоже, небольшая беда с дымоходом мистера Ноукса, то есть лорда Питера. В чем с ним дело?

– Там, кажется, что-то ужасное, – сказал хозяин дома.

– Ничего подобного, – с укором возразил мистер Паффет. – Просто сажа. Закаменелая сажа. От небрежения.

– Я уверена, – проблеяла мисс Твиттертон, – что…

– Не виню никого из присутствующих, – перебил ее мистер Паффет. – Я сочувствую мисс Твиттертон и сочувствую его светлости. Так закаменела, что штоком не проткнешь.

– Беда, беда! – воскликнул викарий. Он собрался с духом, чтобы, как подобает его сану, вступить в борьбу с бедами своего прихода. – У одного моего друга была большая беда с окаменелой сажей. Но я смог помочь ему старинным способом. Я вот подумал. подумал. не здесь ли миссис Раддл? Бесценная миссис Раддл?

Гарриет, не найдя в вежливо бесстрастном лице Питера никакого намека, пошла звать миссис Раддл, которую викарий сразу же взял в оборот.

– О, доброе утро, Марта. Я вот подумал, нельзя ли нам позаимствовать старый дробовик твоего сына? Тот, которым он птиц пугает?

– Я могла бы зайти и спросить, сэр, – неуверенно сказала миссис Раддл.

– Пусть вместо вас пойдет Крачли, – предложил Питер. С этими словами он резко отвернулся и стал набивать трубку.

Гарриет, изучая его лицо, с опасением заметила, что его переполняют злорадные предчувствия. Какой бы катаклизм ни надвигался, он и пальцем не шевельнет, чтобы его остановить; он позволит небу упасть на землю, а сам закружится в старинном хороводе[98] на развалинах.

– Ну что ж, – уступила миссис Раддл, – Фрэнк-то, конечно, на подъем полегше меня будет.

– Заряженный, разумеется, – крикнул викарий ей вслед, когда она исчезла за дверью, и принялся объяснять окружающим: – Ничто не сравнится в расчистке окаменелой сажи с таким вот старым утиным дробовиком, когда из него стреляют вверх по трубе. Этот мой друг…

– Такие вещи не по мне, сэр, – сказал мистер Паффет, всей массой своего тела выражая праведное негодование и упрямую независимость в суждениях. – Главное – это сила, приложенная к штоку.

– Поверь мне, Том, – сказал мистер Гудакр, – дробовик мгновенно прочистил трубу моего друга. А это был весьма тяжелый случай.

– Я не спорю, сэр, – ответил мистер Паффет, – но такими лекарствами я не промышляю. – Он мрачно побрел к куче своих свитеров и взял верхний. – Если штоки не помогли, то нужны лестницы, а не взрывчатка.

– Но вы уверены, мистер Гудакр, – взволнованно воскликнула мисс Твиттертон, – что это вполне безопасно? Я всегда очень нервничаю, когда в доме есть ружья. Все эти несчастные случаи.

Викарий успокоил ее. Гарриет, видя, что хозяева дома избавлены от какой-либо ответственности за свои дымоходы, тем не менее решила, что нужно умиротворить трубочиста.

– Не покидайте нас, мистер Паффет, – взмолилась она. – Нельзя отказать мистеру Гудакру. Но если что-то случится.

– Сжальтесь над нами, Паффет, – подхватил Питер.

Маленькие блестящие глаза Паффета посмотрели в глаза Питера, похожие на два прозрачных серых озера обманчивой глубины.

– Ладно, – медленно сказал Паффет, – ради вас. Но не говорите, что я вас не предупреждал, м’лорд. Эта штука не в моих правилах.

– Дымоход ведь не обрушится? – спросила Гарриет.

– Дымоход-то не обрушится, – ответил мистер Паффет. – Если хотите ублажить старика, пусть это падет на вашу голову. Фигурально выражаясь, м’леди.

Питер добился нормальной тяги от своей трубки и, держа руки в карманах брюк, наблюдал за развитием драмы с довольным и отстраненным видом. Но когда вошли Крачли и миссис Раддл с ружьем, он начал отступать, бесшумно и спиной вперед, как кошка, случайно наступившая в лужу одеколона.

– Боже мой! – неслышно прошептал он. – Год Ватерлоо!

– Прекрасно! – воскликнул викарий. – Спасибо, спасибо, Марта. Теперь мы готовы.

– Быстро ты управился, Фрэнк! – воскликнула мисс Твиттертон. Она нервно рассматривала оружие. – Вы уверены, что оно не проявит инициативу и не выстрелит?

– Может ли армейский мул проявить инициативу и выстрелить? – тихо спросил Питер.

– Мне никогда не нравилось огнестрельное оружие, – заявила мисс Твиттертон.

– Нет-нет, – сказал викарий. – Поверьте мне, ничего плохого не случится.

Он взял ружье и осмотрел замок и спусковой механизм с видом человека, для которого баллистика – открытая книга.

– Все готово и заряжено, сэр, – проговорила миссис Раддл, гордясь расторопностью своего Берта.

Мисс Твиттертон легонько вскрикнула, и викарий, задумчиво отводя от нее дуло ружья, обнаружил, что целится в Бантера, входившего в тот момент в комнату.

– Прошу прощения, милорд, – сказал Бантер с величественной невозмутимостью, но с настороженным взглядом, – у входа стоит человек…

– Подождите немного, Бантер, – перебил его хозяин. – Сейчас начнется фейерверк. Дымоход очистят естественным расширением газов.

– Очень хорошо, милорд. – Бантер смерил взглядом сравнительную силу оружия и викария. – Извините, сэр. Может быть, вы позволите мне?..

– Нет-нет! – воскликнул викарий. – Спасибо. Я прекрасно справлюсь.

Он нырнул головой вперед под занавеску, держа ружье в руках.

– Гм! – сказал Питер. – Ты честней меня и лучше, Ганга Дин[99].

Он достал трубку изо рта, а свободной рукой прижал к себе жену. Мисс Твиттертон, за отсутствием мужа, к которому можно было бы прижаться, бросилась за защитой к Крачли, жалобно причитая:

– Ой, Фрэнк! Я обязательно закричу при выстреле.

– Нет причин для тревоги, – сказал викарий, выглядывая из-за занавеса, как балаганщик. – Итак – все готовы?

Мистер Паффет надел котелок.

– Ruat cælum![100] – сказал Питер, и ружье выстрелило.

Выстрел громыхнул, как трубный глас, и отдача была (что Питер и предвидел), как от ломовой лошади. Ружье и стрелок выкатились из очага и запутались в складках портьеры. Бантер рванулся на помощь, и в этот момент освобожденная вековая сажа безумным водопадом обрушилась вниз по дымоходу; она мягко, но с убийственной силой опустилась на пол и поднялась стигийским грибовидным облаком[101]. А вслед за ней летели грохочущим потоком куски кладки и раствора, гнезда галок, кости сов и летучих мышей, палки, кирпичи и металлические детали, а также осколки черепицы и горшков. Резкие вскрики миссис Раддл и мисс Твиттертон утонули в вулканическом рокоте и гуле, эхом катившемся от колена к колену сорокафутового дымохода.

– О, восторг! – воскликнул Питер, обнимая свою леди. – О, милосердный Иегова! О радость, что сторицей всем за беды воздана![102]

– Ну вот! – торжествующе подхватил мистер Паффет. – Что я вам говорил.

Питер открыл было рот в ответ, но увидел ослепленного и хрипящего Бантера, черного, как нубийские Венеры, и лишился дара речи от восхищения.

– О боже! – взвизгнула мисс Твиттертон. Она порхала по комнате, беспомощно подлетая к спеленатому викарию. – О ужас, ужас, ужас! О, Фрэнк! Боже мой!

– Питер! – прохрипела Гарриет.

– Я знал! – сказал Питер. – Э-ге-гей! Я знал! Ты кощунственно поносила фикусы, и вот нечто ужасное явилось из дымохода!

– Питер! Да это мистер Гудакр под занавеской.

– Э-ге-гей! – снова сказал Питер.

Он посерьезнел и стал помогать мистеру Паффету разматывать кокон с духовным лицом, а миссис Раддл и Крачли тем временем увели несчастного Бантера.

На свет показался несколько растрепанный мистер Гудакр.

– Надеюсь, вы не ушиблись, сэр? – озабоченно спросил Питер.

– Нет-нет, нисколько, – ответил викарий, потирая плечо. – Немного арники, и все быстро заживет! – Он разгладил свои редкие волосы и стал нащупывать очки. – Надеюсь, взрыв не напугал дам. Похоже, он возымел свое действие.

– Очень даже, – подтвердил Питер. Он достал из водосточной трубы стебель камыша и стал осторожно ковырять им в мусоре, а Гарриет, стряхивая тем временем сажу с викария, напомнила себе Алису, сдувающую пепел с Белого короля[103]. – Удивительно, чего только не найдешь в старых дымоходах.

– Надеюсь, не трупы, – сказал викарий.

– Только птичьи. И два скелета летучих мышей. И древняя цепь футов в восемь, которую раньше носили мэры Пэгглхэма.

– О! – воскликнул мистер Гудакр, в котором проснулся завзятый антиквар. – Старый подвес для горшка, скорее всего.

– Он самый, – поддержал его мистер Паффет. – Висел небось на одном из энтих карнизов. Гляньте-ка! Вот кусок одного из энтих самых вертелов, как раньше были. Смотрите-ка! Это перекладина и колесо, где цепь была протянута, значит. У моей бабки был точь-в-точь такой же.

– Ну что же, – сказал Питер. – По крайней мере мы несколько разворошили этот засор. Как вы думаете, теперь удастся пробить трубу штоками?

– Если труба еще на месте, – мрачно ответствовал мистер Паффет. Он нырнул в камин, куда за ним последовал и Питер. – Берегите голову, м’лорд, – может, еще какой кирпич шатается. Я бы сказал, что если приглядеться, то видно небо, и это заметно лучше, чем было утром.

– Прошу прощения, милорд!

– Да? – сказал Питер. Он вылез наружу и выпрямился, оказавшись нос к носу с Бантером, прошедшим суровую, но эффективную чистку. Он оглядел своего слугу с головы до ног. – Честное слово, Бантер, мой Бантер, я отмщен за насос в судомойне.

По лицу Бантера пронеслась тень какого-то сильного чувства, но многолетняя выучка взяла свое.

– Посетитель у входа, милорд, ищет мистера Ноукса. Я сообщил ему, что мистера Ноукса здесь нет, но он не готов удовлетвориться моими словами.

– Предложили ли вы ему поговорить с мисс Твиттертон? Что ему надо?

– Он говорит, милорд, что он по срочному личному делу.

Мистер Паффет, чувствуя, что его присутствие слегка излишне, задумчиво присвистнул и начал собирать свои штоки и перевязывать их веревочками.

– Что это за “посетитель”, Бантер?

Мистер Бантер слегка пожал плечами и развел руками:

– Судя по виду, финансист, милорд.

– Ха! – сказал мистер Паффет sotto voce[104].

– По имени Моисей?

– По имени Макбрайд, милорд.

– Терминологическое отличие. Ну что же, мисс Твиттертон, вы примете этого шотландского финансиста?

– Ах, лорд Питер, я совершенно не знаю, что ему сказать. Я ничего не знаю о делах дяди Уильяма. Я не знаю, понравится ли ему мое вмешательство. Если бы дядя…

– Вы предпочтете, чтобы я взял этого джентльмена на себя?

– Вы так добры, лорд Питер. Мне не хотелось бы вас беспокоить. Но когда дядя в отъезде и все так запутано… и джентльмены гораздо лучше разбираются в делах, правда, леди Питер? О ужас!

– Мой муж будет рад, – сказала Гарриет. Она испытывала ядовитое желание добавить: “Он все знает про финансы”, но, к счастью, ее упредил сам джентльмен.

– Ничто я так не люблю, – изрек его светлость, – как совать свой нос в чужие дела. Впустите его. И еще, Бантер! Позвольте мне посвятить вас в Наиславнейший Орден Дымохода за попытку спасения в борьбе с превосходящей стихией.

– Спасибо, милорд, – деревянным голосом ответил мистер Бантер, склоняя шею под цепь и кротко принимая вертел в правую руку. – Я вам очень обязан. Будут ли дальнейшие поручения?

– Да. Перед уходом уберите трупы. Но салюта не надо. Стрельбы на это утро хватит.

Бантер отвесил поклон, собрал скелеты в совок и удалился. Но Гарриет увидела, как, проходя за диваном, он размотал цепь и незаметно опустил ее в водосточную трубу, а вертел прислонил к стене. Джентльмен может подурачиться, но джентльмен джентльмена должен поддерживать свое положение. Нельзя появиться перед любопытными иудеями в образе мэра Пэгглхэма или кавалера Наиславнейшего Ордена Дымохода.

Глава VI

В армию снова[105]

Дни убивали дни,

За месяцем месяц мертвел,

Вот снова лето со мной,

И я лежу на траве,

Как раньше лежал и был рад

До знакомства с добром и злом[106].

Уильям Моррис “Прошла половина жизни"

Мистер Макбрайд оказался деловитым молодым человеком в котелке и галстуке, достойном сожаления. Его пронзительные черные глаза, казалось, составляли опись всего, что видят. Он быстро оценил викария и мистера Паффета, понял, что на них рассчитывать нечего, и прямиком направился к моноклю.

– Доброе утро! – сказал Макбрайд. – Лорд Питер Уимзи, я полагаю. Приношу извинения, что вынужден побеспокоить вашу светлость. Вы, значит, здесь гостите? А у меня небольшое дельце к мистеру Ноуксу.

– Ну да, – непринужденно ответил Питер. – В Лондоне с утра был туман?

– Не-а, – ответил мистер Макбрайд. – Тихий ясный день.

– Так я и думал. То есть я и думал, что вы приехали из Лондона. Терновый куст – мой дом родной, братец Лис. Но вы, конечно, могли по дороге еще куда-то заехать, потому я и спросил. Вы, кажется, не передавали своей визитной карточки.

– Послушайте, – сказал Макбрайд, произношение которого было чисто уайтчепельским, если не считать небольшого пришепетывания, – мне нужен мистер Ноукс. По личному, конфиденциальному делу.

При этих словах мистер Паффет поднял с пола длинный кусок бечевки и начал аккуратно и методично его сматывать, не слишком дружелюбно уставившись на посетителя.

– Что ж, – ответил Питер, – боюсь, вы приехали зря. Мистера Ноукса здесь нет. К нашему общему сожалению. Но вероятно, его можно найти в Брокс-форде.

– Не-а, – снова сказал мистер Макбрайд. – Этот номер не пройдет. Точно. – Шаги в дверях заставили его резко обернуться, но оказалось, это всего лишь Крачли, вооруженный ведром, метлой и совком. Мистер Макбрайд рассмеялся. – Я был в Брокс-форде, и там сказали, что он здесь.

– В самом деле? – спросил Питер. – Спасибо, Крачли. Подметите здесь и уберите эту бумагу. Сказали, что он здесь? Тогда они ошиблись. Его здесь нет, и мы не знаем, где он.

– Но как же так! – закричала мисс Твиттертон. – Его нет в Броксфорде? Тогда где же он? Это ужасно. Боже мой, мистер Гудакр, вы что-нибудь понимаете?

– Извините, что так пыльно, – проговорил Питер. – У нас было небольшое происшествие с сажей. Кстати, для грядок – незаменимая вещь. Говорят, отгоняет вредителей. Ей-богу. Но не будем отвлекаться: вот племянница мистера Ноукса, мисс Твиттертон. Может быть, вы изложите свое дело ей?

– Извините, – возразил мистер Макбрайд, – ничего не выйдет. Я должен встретиться лично с хозяином. И не пытайтесь от меня отвязаться, я все ваши уловки вижу. – Он ловко перепрыгнул через метлу, которой Крачли водил у него под ногами, и без приглашения уселся на диван.

– Молодой человек, – укоризненно сказал мистер Гудакр, – выбирайте выражения. Лорд Питер Уимзи лично заверил вас, что мы не знаем, где найти мистера Ноукса. Вы же не станете утверждать, что его светлость говорит неправду?

Его светлость, отошедший к этажерке и копавшийся в вещах, размещенных там Бантером, бросил взгляд на жену и скромно поднял бровь.

– Еще как стану, – ответил Макбрайд. – Никто не умеет так уверенно лгать, как британская аристократия. И глазом не моргнут. Лицо его светлости прямо находка для свидетельской трибуны.

– Где, – добавил Питер, извлекая коробку сигар и доверительно обращаясь к ней, – оно не раз бывало.

– Вот видите, – сказал Макбрайд, – слезайте с вашей кривой козы.

Он пренебрежительно вытянул ноги, показывая, что никуда не уйдет. Мистер Паффет, пошарив на полу возле его ног, нашел огрызок карандаша и, хрюкнув, засунул его себе в карман.

– Мистер Макбрайд, – сказал Питер, возвращаясь с коробкой сигар, – не хотите ли сигару? Итак, кого вы представляете?

Он свысока взглянул на своего посетителя и язвительно улыбнулся. Под его пронизывающим взглядом Макбрайд принял сигару, оценил ее качество, выпрямился и заговорщически подмигнул, признавая в собеседнике равного.

– Макдональда и Абрахамса. С Бедфорд-роу.

– Ага. Старая семейная фирма с севера Британии. Адвокатская контора? Так я и думал. Что-то выгодное для мистера Ноукса? Несомненно. Ну что же, вы его ищете, и мы тоже. И эта леди тоже…

– Да, в самом деле, – сказала мисс Твиттертон, – я очень беспокоюсь за дядю. Мы не видели его с прошлой среды, и я уверена.

– Но, – продолжил Питер, – в моем доме вы его не найдете.

– В вашем доме?

– В моем доме. Я только что купил этот дом у мистера Ноукса.

– Ого! – возбужденно воскликнул мистер Макбрайд, выпуская длинную струю дыма. – Так вот где собака зарыта. Купили дом, да? Деньги заплатили?

– Ну что вы, в самом деле?! – воскликнул возмущенный викарий.

Мистер Паффет, влезавший в свитер, замер с поднятыми над головой руками.

– Разумеется, – ответил Питер. – Именно деньги заплатил.

– Смылся, разрази меня гром! – воскликнул мистер Макбрайд.

Резким жестом он смахнул котелок с колена, и тот кувырком полетел к ногам мистера Паффета. Крачли выронил из рук подобранные с пола бумаги и застыл, вытаращив глаза.

– Смылся? – воскликнула мисс Твиттертон. – Что вы имеете в виду? Лорд Питер, что же он имеет в виду?

– Ох, не кричите! – взмолилась Гарриет. – На самом деле он знает не больше нас.

– Уехал, – объяснил мистер Макбрайд. – Сделал ноги. Драпанул. Смылся с деньгами. Теперь понятно? Тысячу раз говорил мистеру Абрахамсу. Если мы не сцапаем этого Ноукса, он смоется, говорил я. И он смылся, нет, что ли?

– Да, очень на это похоже, – сказал Питер.

– Смылся? – Крачли был в негодовании. – Легко вам сказать “смылся”. А как же мои сорок фунтов?

– Ой, Фрэнк! – воскликнула мисс Твиттертон.

– А, и вам тоже повезло, значит? – сказал мистер Макбрайд со снисходительным сочувствием. – Сорок фунтов, говорите? А как насчет нас? Как насчет денег нашего клиента?

– Каких денег? – прохрипела мисс Твиттертон, мучимая зловещим предчувствием. – Чьих денег? Я не понимаю. Какое это имеет отношение к дяде Уильяму?

– Питер, – начала Гарриет, – ты не думаешь?..

– Бесполезно, – ответил Уимзи. – Этого не скрыть.

– Видите? – сказал мистер Макбрайд. – Это исполнительный лист, вот что это. Всего-то на девятьсот фунтов.

– Девятьсот? – Крачли попытался схватить документ, как будто это были ликвидные ценные бумаги на названную сумму.

– Девятьсот фунтов! – Мисс Твиттертон взяла самую высокую ноту в хоре. Питер покачал головой.

– Капитал и проценты, – спокойно сказал мистер Макбрайд. – У “Леви, Леви и Леви”. За пять лет. Нельзя же ждать вечно, знаете ли.

– У моего дяди свое дело… – начала было мисс Твиттертон. – Здесь, должно быть, какая-то ошибка.

– Дело вашего дяди, мисс, – сказал мистер Макбрайд резко, но не без сочувствия, – не стоит выеденного яйца. Лавка заложена, товара на сто фунтов не наберется, да и тот вряд ли оплачен. Ваш дядя – банкрот, и все тут. Банкрот.

– Банкрот?! – взволнованно воскликнул Крачли. – А как же мои сорок фунтов, которые он заставил меня вложить в его дело?

– Вы их больше не увидите, мистер Как-вас-там, – прохладно ответил клерк. – Если только мы не поймаем старика и не вытрясем из него деньги. Да и тогда – не скажете ли, милорд, сколько вы заплатили за дом? Не обижайтесь, это важно.

– Шестьсот пятьдесят, – сказал Питер.

– Дешево, – лаконично отозвался Макбрайд.

– И мы так подумали, – ответил его светлость. – Для закладной дом оценивался в восемьсот. Но он принял наше предложение при условии оплаты наличными.

– Ноукс пытался его заложить?

– Не знаю. Я потрудился проверить, что дом не заложен. Остальное меня не интересовало.

– Хо! – сказал мистер Макбрайд. – Удачная сделка.

– В него придется вложить немало денег, – заметил Питер. – Честно говоря, если бы хозяин настаивал на большей сумме, мы бы не торговались – это место понравилось моей жене. Но он принял первое же наше предложение – не нам спрашивать почему. Бизнес есть бизнес.

– Гм! – с уважением сказал мистер Макбрайд. – И после этого аристократию упрекают в мягкотелости. Тогда, как я понимаю, вы не слишком удивлены.

– Ничуть не удивлен, – ответил Питер.

На лице мисс Твиттертон читалось крайнее недоумение.

– Ну, тем хуже нашему клиенту, – заявил мистер Макбрайд. – Шестьсот пятьдесят нас не покрыли бы, даже если бы мы их добыли. А теперь он сбежал с деньгами.

– Увильнул-таки, старый хрыч! – сердито вскричал Крачли.

– Тише, тише, Крачли, – умолял викарий. – Не забывайте, где вы. Подумайте о мисс Твиттертон.

– Еще есть мебель, – сказала Гарриет. – Она принадлежит ему.

– Если она оплачена, – уточнил мистер Макбрайд, окинув обстановку комнаты презрительным взглядом.

– Но ведь это ужасно! – воскликнула мисс Твиттертон. – Я не могу в это поверить! Мы всегда думали, что дядя вполне обеспечен.

– Теперь-то да, – сказал мистер Макбрайд. – И наверное, уже в тысяче миль отсюда. С прошлой среды ничего о нем не слышно? Ну вот, пожалуйста. Ловко выкрутился, ничего не скажешь. Что поделать, такой уж стал транспорт: недобросовестным должникам ничего не стоит смыться.

– Эй! – крикнул Крачли, полностью теряя контроль над собой. – Вы хотите сказать, что, даже если вы его отыщете, я свои сорок фунтов не верну? Это просто свинство, вот что это…

– Не торопитесь, – посоветовал Макбрайд. – Он ведь вас не сделал партнером или кем там еще? Нет? Ну так вам уже повезло. Мы не можем ничего с вас взыскать. Благодарите небеса, что отделались сорока фунтами. Зато приобрели ценный опыт.

– Да пошел ты! – проворчал Крачли. – Я-то свои сорок фунтов кое из кого вытрясу. Эй, ты, Эгги Твиттертон, ты знаешь, что он обещал мне заплатить. Я на тебя в суд подам. Жулик, мошенник.

– Тише, тише, – снова вмешался мистер Гудакр. – Мисс Твиттертон не виновата. Не нужно терять голову. Нам всем надо успокоиться и подумать.

– Вот именно, – сказал Питер. – В точности так. Постараемся сохранить умеренность, которая придавала бы ему мягкость[107]. И кстати, об умеренности, не промочить ли нам горло? Бантер! А, вы здесь. У нас в доме есть что выпить?

– Конечно, милорд. Рейнвейн, херес, виски…

Тут мистер Паффет решил вмешаться. Крепкие напитки были не по его части.

– Мистер Ноукс, – отметил он, ни к кому не обращаясь, – всегда держал в доме добрый бочонок пива. Этого у него не отнять.

– Превосходно. Мистер Макбрайд, как я понимаю, формально это пиво вашего клиента. Но если вы не возражаете.

– Ну, – уступил мистер Макбрайд, – капля пива ведь погоды не сделает?

– Бантер, кувшин пива и виски. И херес для дам.

Бантер отправился выполнять это умиротворяющее поручение, и атмосфера несколько разрядилась. Мистер Гудакр ухватился за последние слова и попытался перевести разговор на менее острую тему.

– Херес, – начал он с оживлением, – всегда казался мне крайне приятным вином. Я с большой радостью прочитал в газетах, что он снова вступает в свои права. И мадера тоже. Я слышал, херес и мадера опять пользуются успехом в Лондоне. И в университетах. Это очень обнадеживает. Не могу поверить, чтобы эти новомодные коктейли могли быть полезны для здоровья и приятны на вкус. Едва ли.

Но я не вижу ничего плохого в том, чтобы время от времени пропустить стакан старого доброго вина – ради желудка твоего[108], как сказал апостол. Оно очень укрепляет во время треволнений, таких как сейчас. Я боюсь, мисс Твиттертон, это было для вас тяжелым потрясением.

– Я никак не ожидала такого от дяди, – огорченно проговорила мисс Твиттертон. – Он был таким уважаемым человеком. Я не могу в это поверить.

– А я могу – запросто, – прошептал Крачли на ухо трубочисту.

– Заранее не знаешь, – сказал мистер Паффет, влезая в свое пальто. – Я всегда думал, что у мистера Ноукса денег куры не клюют. А он вон что, оказывается.

– Смылся с моими сорока фунтами! – Крачли машинально поднял бумаги с пола. – И даже два процента мне не заплатил, старый ворюга! Мне никогда не нравилась эта его затея с радиолавкой.

– Эх! – вздохнул мистер Паффет. Он схватил конец веревки, торчавший из кучи бумаг, и стал наматывать ее на пальцы: вдвоем с Крачли они смотрелись так, будто дородная старая дева и ее компаньонка сматывают шерсть для вязания. – Подальше положишь – поближе возьмешь, Фрэнк Крачли. Когда откладываешь деньги, никакая предосторожность не будет лишней. Подбирай их, когда попадутся, и клади в надежное место, как я эту бечевку, вот все и будет у тебя под рукой, когда понадобится. – Он засунул веревку в карман.

На это нравоучение Крачли ничего не ответил. Он вышел, пропуская Бантера, который с невозмутимым лицом нес на жестяном подносе черную бутылку, бутылку виски, глиняный кувшин, два вчерашних стакана, три хрустальных бокала (один с отколотым краем ножки), фарфоровую чашку и две оловянных кружки разного размера.

– Боже мой! – сказал Питер. Бантер на миг поднял глаза, несчастные, как у нашкодившего спаниеля. – Прямо-таки нерегулярные части с Бейкер-стрит[109]. Но главное, что у них у всех сверху дырка. Говорят, у Вулворта хороший выбор стекла. А пока, мисс Твиттертон, решайте: херес в “подарке из Маргита” или “Хейг”[110] в кружке?

– Ой! – воскликнула мисс Твиттертон. – В шифоньере точно должны быть бокалы… Спасибо большое, но так рано утром. и с них надо будет стереть пыль, потому что дядя ими не пользовался. Даже не знаю.

– Это только на пользу.

– Я думаю, вам надо чего-нибудь выпить, – сказала Гарриет.

– Вы так думаете, леди Питер? Ну. если вы настаиваете. Тогда только херес и только капельку. Конечно, сейчас уже совсем не так рано, правда? Ой, спасибо большое, это слишком много!

– Поверьте мне, – сказал Питер, – он ничуть не крепче вашего пастернакового вина.

Он с серьезным видом протянул ей кружку и налил немного хереса жене, которая взяла бокал, заметив:

– Ты мастер литот[111].

– Спасибо, Гарриет. Какого вам яда, падре?

– Хереса, спасибо. Хереса. Ваше здоровье, молодые. – Он торжественно чокнулся с кружкой мисс Твиттертон, к чему она была не готова. – Не теряйте духа, мисс Твиттертон. Все может быть не так плохо, как кажется.

– Спасибо, – сказал мистер Макбрайд, отстраняя стакан виски. – Я подожду пива, если вы не возражаете. Мой лозунг: ничего крепкого на работе. Я ничуть не рад, что принес в дом такую тревожную весть. Но дело есть дело, правда, ваша светлость? Надо ведь заботиться об интересах клиентов.

– Вы не виноваты, – сказал Питер. – Мисс Твиттертон понимает, что вы просто исполняете неприятную обязанность. Как говорится, не меньше служит тот высокой воле, кто ходит с исполнительным листом[112].

– Я уверена, – воскликнула мисс Твиттертон, – если бы мы только нашли дядю, он бы все объяснил.

– Если бы мы его нашли, – многозначительно произнес мистер Макбрайд.

– Да, – отозвался Питер, – ваше “если” – великое слово[113]. Если бы мы нашли мистера Ноукса… – Дверь открылась, и он с облегчением отмахнулся от вопроса. – Ах! Пиво, славное пиво!

– Прошу прощения, милорд. – Бантер стоял на пороге с пустыми руками. – Боюсь, мы нашли мистера Ноукса.

– Боитесь, что нашли?

Хозяин и слуга уставились друг на друга, а Гарриет, читая в их глазах непроизнесенные слова, подошла к Питеру и положила руку ему на плечо.

– Бога ради, Бантер, – напряженно проговорил Уимзи, – неужели вы нашли. Где? В подвале?

Напряжение разрядил голос миссис Раддл, похожий на вой банши:

– Фрэнк! Фрэнк Крачли! Это мистер Ноукс!

– Да, милорд, – сказал Бантер.

Мисс Твиттертон, проявив неожиданную сообразительность, вскочила на ноги:

– Он умер! Дядя умер!

Кружка выкатилась из ее рук и разбилась об пол у камина.

– Нет-нет, – сказала Гарриет, – они не об этом.

– Ох, не может быть, – проговорил мистер Гудакр. Он призывно посмотрел на Бантера, который склонил голову.

– Очень боюсь, что это так, сэр.

Крачли, оттолкнув его, ворвался в комнату:

– Что случилось? Чего матушка Раддл кричит? Где?..

– Я знала, я знала! – что было духу завопила мисс Твиттертон. – Я знала, что случилось что-то ужасное! Дядя умер и деньги пропали!

Ее охватил приступ резкого икающего смеха, она рванулась к Крачли, который отшатнулся с открытым ртом, вырвалась из рук поддерживавшего ее викария и истерически бросилась в объятия Гарриет.

– Ну вот! – сказал мистер Паффет. – Пойдемте-ка глянем.

Он направился к выходу и натолкнулся на Крачли. Бантер воспользовался всеобщим смятением, захлопнул дверь и загородил ее спиной.

– Подождите минуту, – сказал Бантер. – Лучше ничего не трогать.

Как будто эти слова были тем сигналом, которого он ждал, Питер поднял со стола свою остывшую трубку, вытряс ее себе на ладонь и бросил раздавленный пепел на поднос.

– Может быть, – предположил мистер Гудакр, надеясь на чудо, – он просто в обмороке.

Он энергично поднялся:

– Может быть, мы сможем ему помочь…

Его голос затих.

– Он мертв уже несколько дней, – сказал Бантер, – судя по его виду, сэр. – Он не сводил глаз с Питера.

– Деньги у него при себе? – спросил Макбрайд.

Викарий, не обращая на него внимания, задал еще один вопрос, разбившийся о невозмутимость Бантера, словно волна о каменную стену:

– Но как это случилось, мой дорогой? Он свалился с лестницы в припадке?

– Скорее уж горло себе перерезал, – фыркнул мистер Макбрайд.

Бантер, все еще глядя на Питера, сказал с нажимом:

– Это не самоубийство.

Почувствовав, что дверь уперлась ему в плечо, он посторонился и впустил миссис Раддл.

– О ужас! О ужас! – кричала миссис Раддл. Ее глаза сияли зловещим торжеством. – Эк его бедную головушку расколошматили!

– Бантер! – Питер наконец произнес главное слово: – Вы хотите сказать нам, что это – убийство?

Мисс Твиттертон выскользнула из рук Гарриет и сползла на пол.

– Я не могу этого утверждать, милорд, но ситуация крайне неприятным образом напоминает убийство.

– Дайте мне, пожалуйста, стакан воды, – попросила Гарриет.

– Да, миледи. Миссис Раддл! Стакан воды, быстрее!

– Вот, пожалуйста. – Питер не задумываясь налил воду в фужер и передал миссис Раддл. – Оставьте все как есть. Крачли, сходите за полицией.

– Если вам нужна пылиция, – сказала миссис Раддл, – так вон Джо Селлон – это констебль, молодой парень, прям сейчас у моих ворот стоит и с моим Альбертом лясы точит. Пять минут, как я его видела, а я-то знаю, что бывает, как мальчишки языками сцепятся…

– Воды, – напомнила Гарриет.

Питер прошествовал к Крачли, неся с собой стопку виски.

– Выпейте и возьмите себя в руки. А потом бегите к флигелю и приведите этого парня, Селлона или как его там. Быстро.

– Спасибо, милорд. – Молодой человек вышел из оцепенения и залпом проглотил виски. – Это меня порядком ошарашило.

Он вышел. Мистер Паффет последовал за ним.

– Как я понял, – сказал мистер Паффет, легонько толкая Бантера под ребра, – вы не успели пиво вынести до этой заварушки, а? Ничего, на войне и хуже бывает.

– Ей лучше, бедняжке, – сообщила миссис Раддл. – Вот так, держитесь, молодчина. Теперь вам надо полежать как следует и чашку чаю. Мне ее наверх свести, миледи?

– Да, – сказала Гарриет. – Я сейчас приду.

Она подождала, пока они уйдут, и повернулась к Питеру, который стоял неподвижно, уставившись на стол. “Господи! – подумала она, пораженная его лицом. – Он уже немолод, полжизни прошло – ему нельзя…”

– Питер, бедный мой, дорогой! А мы надеялись тихо провести медовый месяц!

Он обернулся на ее прикосновение и горько рассмеялся.

– К черту! – сказал он. – Ко всем чертям! Снова тянуть старую лямку. Rigor mortis[114] и кто видел его последним, пятна крови, отпечатки пальцев, следы, сбор информации и “я обязан вас предупредить”. Quelle scie, mon dieu, quelle scie![115]

Молодой человек в синей форме просунул голову в дверь.

– Ну, – спросил констебль полиции Селлон, – в чем дело?

Глава VII

Лотос и кактус

И молвит ложе: средь людей

Ничто не ново для меня:

Я с ними в счастье и в беде

За ночью ночь, день ото дня.

Я знаю, черен кто, кто бел,

Кто здрав, недужен кто в дому,

Кто стал отцом, кто овдовел,

Кто погрузился в сон, кто – в тьму..

Так, ночь глухую напролет

До первых утренних лучей

Скрипучий остов счет ведет

Преданьям забытых ночей.

И гонит мрак его рассказ

О радостях и о скорбях,

О всех признаньях в страшный час,

Рожденьях, свадьбах и смертях[116].

Джеймс Томсон “В комнате’’

Укрыв мисс Твиттертон, Гарриет оставила ее на брачной постели в компании грелки и аспирина, а сама тихо прошла в соседнюю комнату, где обнаружила, что ее лорд стягивает через голову рубашку. Она подождала, пока его лицо снова появится на свет, и сказала:

– Привет!

– Привет! Все спокойно?

– Да. Ей лучше. Что происходит внизу?

– Селлон позвонил с почты, к нам из Броксфорда едет суперинтендант с полицейским хирургом. Поэтому я поднялся, чтобы надеть рубашку с галстуком.

Конечно, подумала Гарриет, усмехнувшись про себя. У нас в доме покойник, поэтому мы надеваем рубашку с галстуком. Нет ничего очевиднее. До чего абсурдно ведут себя мужчины! И как изобретательно окружают себя броней! Какой это будет галстук? Черный – это явно перебор. Тускло-фиолетовый или в мелкую крапинку? Нет. Галстук полковых цветов. Это самое подходящее. Строго, официально, ни к чему не обязывает. Ужасно глупо и мило.

Она разгладила улыбку на лице и стала наблюдать за торжественным переносом личных вещей из карманов блейзера в подходящие места пиджака и жилета.

– Все это, – сказал Питер, – чертовски некстати. – Он сел на край кровати, чтобы заменить шлепанцы на коричневые туфли. – Ты не слишком расстроена, я надеюсь? – Голос его звучал несколько сдавленно, так как он наклонился, чтобы завязать шнурки.

– Нет.

– С одной стороны, к нам это не имеет никакого отношения. То есть его убили не из-за тех денег, которые мы ему заплатили. Все эти деньги лежали у него в кармане. В банкнотах.

– Боже мой!

– Нет сомнения, что он собирался скрыться, но кто-то ему помешал. Не сказал бы, что лично я сильно сожалею по этому поводу. А ты?

– Вообще-то нет. Только…

– Э?.. Ты все-таки расстроена. Черт!

– Да нет. Только когда думаю, как он все это время лежал в погребе. Я знаю, что это глупость, но мне жаль, что мы спали в его постели.

– Я боялся, что ты будешь об этом думать. – Он встал и на миг остановился у окна, глядя вниз на поле и лес, тянущиеся за дорогой. – Но знаешь, кровать, должно быть, такая же старая, как и весь дом, – по крайней мере остов. Она может рассказать много историй о рожденьях, свадьбах и смертях. От этого никуда не денешься – если не жить на новенькой вилле и не покупать мебель на Тоттенхэм-корт-роуд…[117] Однако я бы дорого дал, чтобы всего этого не произошло. Если ты будешь вспоминать об этом каждый раз.

– Ой, Питер, да нет. Я не про это. Дело не в том, что. Все было бы иначе, если бы мы по-другому сюда приехали.

– Вот именно. Предположим, я приехал бы сюда позабавиться с кем-то, до кого мне не было бы никакого дела. Тогда бы я чувствовал себя мерзко. Разумных причин для этого не нашлось бы и тогда, но я могу быть довольно неразумен, если хорошенько постараюсь. Но ведь сейчас речь идет о нас с тобой, и тут все иначе. Ничто из того, что сделали мы с тобой, не оскорбительно для смерти, если только так не думаешь ты, Гарриет. Я бы сказал, если что-то и может смягчить впечатление, которое оставила смерть этого несчастного, то это те чувства, которые мы… чувства, которые я испытываю к тебе, по крайней мере, и твои ко мне, если ты чувствуешь то же, что и я. Потому что в этом чувстве нет ничего низкого.

– Я знаю. Ты совершенно прав. Я больше не буду так про это думать. Питер, там не было. не было крыс в погребе?

– Нет, дорогая, никаких крыс. И все сухо. Превосходный погреб.

– Я рада. А то мне все мерещились крысы. Не то чтобы это было так важно, когда человек уже умер, но все остальное меня не так беспокоит, если только не думать о крысах. Честно говоря, сейчас меня уже ничего не беспокоит.

– Боюсь, нам нельзя уезжать из этих мест до конца дознания, но мы запросто можем поселиться где-нибудь еще. Именно об этом я хотел тебя спросить. Наверняка в Пэгфорде или Броксфорде есть приличная гостиница.

Гарриет задумалась:

– Нет. Пожалуй, я лучше останусь здесь.

– Ты уверена?

– Да. Это наш дом. Он никогда не был его домом – по-настоящему. И я не дам тебе повода думать, что есть разница между твоими чувствами и моими. Это будет еще хуже, чем крысы.

– Моя дорогая, я не предлагаю превратить наше пребывание здесь в испытание твоих чувств. Тщеславье шлет людей на риск, но только не любовь[118]. Мне легче: я был зачат и рожден в постели, на которой родились, женились и умерли двенадцать поколений моих предков, и некоторые из них, по мнению священника, кончили очень плохо, так что подобные страхи меня не преследуют. Но это не значит, что ты должна чувствовать так же.

– Не говори больше об этом. Мы останемся здесь и изгоним привидения. Я так хочу.

– Ладно, но если передумаешь, скажи, – ответил он, все еще не уверенный.

– Я не передумаю. Ты готов? Пойдем вниз. Пусть мисс Твиттертон поспит, если сможет. Если подумать, она не попросилась в другую спальню, а ведь это ее родной дядя.

– Сельские жители очень практично смотрят на жизнь и смерть. Они живут так близко к реальности.

– И люди твоего круга тоже. А вот мой круг гигиеничный и цивилизованный: проводят брачную ночь в отелях, рожают и умирают в больницах, не оскорбляя ничьих чувств. Кстати, Питер, нам ведь надо будет покормить всех этих врачей, суперинтендантов и прочих? Бантер сам с этим справится или я должна дать ему какие-то указания?

– Опыт научил меня, – сказал Питер, пока они спускались по лестнице, – что Бантера невозможно застать врасплох. Сегодня утром он добыл нам “Таймс”: всего лишь попросил молочника, чтобы тот поручил почтмейстерше позвонить в Броксфорд, чтобы “Таймс” передали автобусному кондуктору, который оставит газету на почте, а оттуда ее принесет девочка, разносящая телеграммы, – и это лишь пустяковый пример его энергии и находчивости. Но он, вероятно, сочтет за комплимент, если ты посоветуешься с ним о своем затруднении и похвалишь его, когда он скажет, что уже обо всем позаботился.

– Так и сделаю.

За то недолгое время, которое они провели наверху, мистер Паффет, очевидно, закончил чистить трубы, так как в гостиной с мебели сняли чехлы и развели огонь в очаге. На середину комнаты выдвинули стол, на нем стоял поднос с тарелками и приборами. Проходя в коридор, Гарриет заметила, что дом зажил своей жизнью. Перед закрытой дверью подвала стоял облаченный в форму констебль Селлон, подобно принцу Гарри с опущенным забралом, в гордых латах[119], готовый пресечь любое вмешательство в исполнение его обязанностей. На кухне миссис Раддл нарезала сэндвичи. В судомойне Крачли и мистер Паффет убирали кучу кастрюль, сковород и старых цветочных горшков из длинного соснового буфета, готовясь (как явствовало из наличия рядом с ними ведра с горячей водой) выскрести его начисто, чтобы он принял тело своего покойного хозяина. Задняя дверь была открыта, возле нее Бантер производил какие-то расчеты с двумя мужчинами, которые словно материализовались из воздуха со своим автофургоном. За ними можно было видеть мистера Макбрайда, прогуливавшегося по заднему двору с таким видом, словно он составлял опись его содержимого. И в этот момент раздался тяжелый стук во входную дверь.

– Это, должно быть, полиция, – сказал Питер. Он пошел открывать, и в этот же момент Бантер закончил свои расчеты, вошел и захлопнул заднюю дверь.

– О, Бантер, – сказала Гарриет, – я вижу, вы собираетесь нас кормить?..

– Да, миледи, мне удалось перехватить “Домашние и колониальные продукты” и раздобыть ветчины для сэндвичей. Еще есть банка фуа-гра и чеширский сыр, которые мы привезли из Лондона. Поскольку доступ к бочке с пивом в подвале в данный момент затруднен, я осмелился попросить миссис Раддл принести из деревни несколько бутылок “Басса”[120]. Если этого окажется недостаточно, в корзине с провизией есть банка икры, но, к сожалению, у нас нет лимонов.

– Ох, я не думаю, что икра задаст верный тон, Бантер, а вы?

– Я того же мнения, миледи. Только что прибыл багаж, отправленный “Картером Паттерсоном”. Я велел оставить его в керосиновом сарае, пока у нас не появится время с ним разобраться.

– Багаж! Я совсем про него забыла.

– Это совершенно естественно, миледи, если мне позволено так выразиться… Судомойня, – продолжил Бантер, слегка колеблясь, – показалась мне более подходящим местом, чем кухня, для. э… работы судебного врача.

– Безусловно, – веско сказала Гарриет.

– Да, миледи. Я спросил его светлость, пожелает ли он, с учетом сложившихся обстоятельств, чтобы я заказал уголь. Он сказал, что посоветуется с вашей светлостью.

– Он так и сделал. Можете заказать уголь.

– Замечательно, миледи. Мне кажется, между ланчем и ужином будет время, чтобы провести чистку кухонного дымохода, если полиция этому не помешает. Желает ли ваша светлость, чтобы я дал соответствующие поручения трубочисту?

– Да, пожалуйста. Не знаю, что бы мы делали без вашего внимания к деталям, Бантер.

– Благодарю вас, миледи.

Полицию провели в гостиную. Сквозь полуоткрытую дверь доносился высокий, ровный голос Питера, ясно излагавший все это невероятное дело с терпеливыми паузами на расспросы или чтобы дать задумчивому карандашу констебля догнать его. Гарриет сердито вздохнула:

– Как бы мне хотелось, чтобы его не беспокоили! Это ужасно.

– Да, миледи. – В лице Бантера что-то дрогнуло, как будто какое-то человеческое чувство пыталось прорваться наружу.

Он ничего не сказал, но от него повеяло чем-то, в чем Гарриет узнала сочувствие. Поддавшись порыву, она спросила:

– Вот интересно. Как вы думаете, я правильно делаю, что заказываю уголь?

Едва ли было честно выталкивать Бантера на столь нетвердую почву. Он остался бесстрастен:

– Не мне об этом судить, миледи.

Она решила не сдаваться:

– Вы знаете его гораздо дольше, чем я, Бантер. Если бы его светлость должен был думать только о себе, как вы считаете, он бы уехал или остался?

– В этих обстоятельствах, миледи, я полагаю, что его светлость решил бы остаться.

– Это я и хотела знать. Тогда давайте закажем угля на месяц.

– Безусловно, миледи.

Из гостиной вышли вновь прибывшие. Их представили: доктор Крэйвен, суперинтендант Кирк, сержант Блейдз. Открыли дверь в подвал. Кто-то достал электрический фонарик, и все они спустились вниз. Гарриет, низведенная до обычной женской роли – молчать и ждать, – пошла на кухню помогать с сэндвичами. Роль, хотя и скучная, оказалась небесполезной, ибо миссис Раддл стояла в дверях судомойни с большим ножом в руке, словно мясник, и, кажется, была готова провести вскрытие того, что принесут из подвала, что бы это ни было.

– Миссис Раддл!

Миссис Раддл резко дернулась и выронила нож.

– Осподи, м’леди! Вы меня так напугали.

– Хлеб хорошо бы резать потоньше. И закройте, пожалуйста, эту дверь.

Медленное, тяжелое шарканье. Затем голоса. Миссис Раддл прервала свой оживленный рассказ и прислушалась.

– Да, миссис Раддл?

– Да, м’леди. И я, значится, говорю ему: ты и не думай меня подловить, Джо Селлон, строишь тут из себя невесть кого, грю, и как у тебя нахалки хватает после того, как ты сел в лужу с курями Эгги Твиттертон. Нетушки, грю, вот придет нормальный полисмен, так пусть и спрашивает, что его душе угодно. А ты мной не командывай, я тебе в бабки гожусь. И блокнотик свой прибери, грю, не смеши мою кошку. Я, грю, все как есть расскажу, когда надо будет, не боись. А он мне: у вас, мол, права нет препятствовать представителю закона. Закона? – грю. Это ты-то – закон? Если закон – это ты, грю, то грош цена такому закону. Он прям покраснел. Вы еще пожалеете, грит. А я ему: как бы ты сам не пожалел. Так и сказала: не боись, все расскажу кому надо, а тебе перевирать не дам. А тут он и говорит…

В голосе миссис Раддл была странная смесь торжества и злости, которая, как чувствовала Гарриет, не вполне объяснялась инцидентом с курами. Но в этот момент из коридора вошел Бантер.

– Наилучшие пожелания от его светлости, миледи, а суперинтендант Кирк хотел бы на минутку с вами увидеться в гостиной, если у вас есть время.

Суперинтедант Кирк был крупный мужчина с мягким и задумчивым лицом. Похоже, он уже получил от Питера почти все нужные сведения, а потому задал совсем немного вопросов, чтобы уточнить время приезда в Толбойз и описание кухни и гостиной, когда они вошли. Особенно подробно он расспрашивал Гарриет о спальне. Вся ли одежда мистера Ноукса была там? Его туалетные принадлежности? Никаких чемоданов? Ничто не намекало, что он собирался спешно покинуть дом? Нет? Ну что же, это подтверждает версию, что мистер Ноукс собирался уехать, но не торопился. В частности, не ждал тем вечером никаких неприятных встреч. Суперинтендант премного благодарен ее светлости, ему неловко беспокоить бедную мисс Твиттертон, и к тому же немедленный осмотр спальни вряд ли что-то даст, так как ее содержимое не осталось нетронутым. Это, разумеется, относится и к остальным комнатам. Неудачно вышло, но никто в этом не виноват. Они, возможно, несколько продвинутся, когда услышат отчет доктора Крэйвена. Вероятно, он сможет им сказать, был ли Ноукс жив, когда упал с лестницы, ведущей в погреб, или его убили, а потом туда бросили. Крови нет, вот в чем загвоздка, хотя удар проломил череп. По крайней мере, никаких следов борьбы в доме не было? Никаких. Мистер Кирк премного благодарен.

Да не за что, сказала Гарриет и неуверенно спросила, не хочет ли он перекусить. Суперинтендант ответил, что не возражает, в данный момент гостиная ему больше не нужна. Он только хотел обменяться парой слов с этим самым Макбрайдом о финансовой стороне дела, но потом сразу же его отпустит. Он тактично отказался от приглашения за стол, но согласился перехватить хлеба с сыром на кухне. Когда доктор закончит, можно будет завершить опрос с учетом результатов медицинского исследования.

Годы спустя леди Питер Уимзи любила рассказывать, что первые дни медового месяца остались в ее памяти как длинная вереница разнообразных сюрпризов, прерываемая самыми невероятными трапезами. Впечатления ее мужа были еще менее связными: по его словам, в те дни ему казалось, что он слегка пьян и его подкидывают на одеяле. Капризная и своевольная судьба вдруг особенно резко дернула одеяло и забросила его к концу этого странного и неловкого ланча на седьмое небо. Он стоял у окна и насвистывал. Бантер, летавший по комнате, раздававший сэндвичи и устранявший следы беспорядка, которые оставались после отъезда трубочиста, узнал мелодию. Ее же он слышал вчера вечером в дровяном сарае. Ничто не могло хуже подходить к случаю, ничто не могло сильнее оскорбить врожденное чувство пристойности, но, подобно поэту Вордсворту, он мог сказать: “С восторгом слышу голос твой”[121].

– Еще сэндвич, мистер Макбрайд?

(Молодая жена в первый раз принимает гостей за своим столом. Странно, но так и есть.)

– Нет, спасибо, премного вам благодарен. – Мистер Макбрайд проглотил последний глоток пива и аккуратно вытер рот и пальцы носовым платком.

Бантер набросился на пустые тарелку и стакан.

– Надеюсь, вы поели, Бантер?

(Надо помнить о слугах. Лишь две вещи во вселенной неизменны: смерть и обед слуг – и вот они обе.)

– Да, спасибо, миледи.

– Как я понимаю, эта комната скоро понадобится полиции. Доктор еще там?

– По-видимому, он закончил свое исследование, миледи.

– Хорошенькое дельце, ничего не скажешь, – сказал мистер Макбрайд.

La caill’, la tourterelle

Et la joli’perdrix —

Auprès de ma blonde

Qu’il fait bon, fait bon, fait bon,

Auprès de ma blonde…[122]

Мистер Макбрайд оглянулся в возмущении. У него были свои представления о приличиях. Бантер рванулся к окну и привлек рассеянное внимание певца.

– Да, Бантер?

– Простите, ваша светлость. Но, учитывая печальное происшествие…

– Э… что? А, прошу прощения. Я издавал какие-то звуки?

– Мой дорогой.

Он едва заметно, украдкой, улыбнулся, как будто бросая ей вызов, но она не дрогнула и выдержала ровный тон укоряющей жены.

– Бедная мисс Твиттертон пытается заснуть.

– Да. Извини. Ужасно бестактно с моей стороны. Тем более в доме скорби и так далее. – В его голосе прозвучало странное раздражение. – Хотя лично мне не кажется, что хоть кто-нибудь – кто-нибудь – испытывает чувство утраты.

– Кроме этого Крачли с его сорока фунтами, – сказал мистер Макбрайд. – Он-то горюет взаправду.

– С этой точки зрения, – сказал его светлость, – вы должны быть главным плакальщиком.

– Думаете, меня ждут бессонные ночи? Это вряд ли, – возразил мистер Макбрайд. – Деньги-то не мои, – прямодушно добавил он. Он встал, открыл дверь и выглянул в коридор. – Надеюсь, они там не заснули. Мне надо немедленно ехать обратно в Лондон, поговорить с мистером Абрахамсом. Жаль, что у вас нет телефона. – Он замолк на мгновение. – На вашем месте я бы тоже особо не убивался. Как по мне, покойник был тот еще старый мошенник, туда ему и дорога.

Он вышел, и сразу задышалось легче, как если бы убрали похоронные букеты.

– Боюсь, что он прав, – сказала Гарриет.

– Ну и хорошо, так ведь? – нарочито легкомысленно отозвался Питер. – Когда я расследую убийство, не люблю излишне сочувствовать трупу. Личное отношение такого рода – дурной тон.

– Питер, тебе точно нужно это расследовать? Так не вовремя.

Бантер, сложив тарелки на поднос, отправился к выходу. Случилось неизбежное. Пусть сами договариваются. Его предупреждение прозвучало.

– Нет, не нужно. Но я думаю, что займусь этим делом. Убийства ударяют мне в голову, как вино. Я не могу от них отказаться.

– Даже сейчас? Никто от тебя этого не ждет! У тебя есть право иногда жить своей жизнью. И преступление такое мерзкое – грязное и противное.

– Вот в том-то и дело, – заговорил он с неожиданной страстью. – Потому-то я и не могу умыть руки. Оно не красочное. Оно не захватывающее. В нем нет ничего увлекательного. Грязная, скотская бойня, словно мясник поработал тесаком. Меня от него тошнит. Но кто я, черт подери, такой, чтобы выбирать себе преступления?

– Я понимаю. Но все-таки оно без спроса свалилось нам на голову. Тебя пока никто не просил помочь.

– Ты думаешь, меня так часто “просят помочь”? – спросил он с горечью. – В половине случаев я сам лезу помогать из чистого упрямства, из любопытства. Лорд Питер Уимзи, сыщик-аристократ, – боже мой! Состоятельный бездельник балуется расследованиями. Так ведь обо мне говорят?

– Иногда. Однажды я страшно вспылила, когда при мне так сказали. Еще до нашей помолвки. Это заставило меня задуматься, не слишком ли я к тебе привязалась.

– Серьезно? Тогда, пожалуй, мне не следует давать почву для таких обвинений. Какого дьявола люди вроде меня толкутся меж небом и землею?[123]Я не могу махнуть на все рукой просто потому, что случившееся создает неудобства для моей светлости, как Бантер говорит о трубочисте. Я ненавижу насилие! Я презираю войны, и убийства, и людей, которые ссорятся и дерутся, как звери! Не говори, что это меня не касается. Это касается всех.

– Конечно же касается, Питер. Продолжай. Во мне просто заговорила женщина или что-то в этом роде. Мне показалось, что тебе не помешало бы немного мира и покоя. Но похоже, лотофага[124] из тебя не выйдет.

– Я не могу быть лотофагом, даже с тобой, – сказал он прочувствованно, – когда отовсюду лезут трупы.

– И не надо, ангел мой, и не надо. Набери лучше полный рот колючего кактуса. И не обращай внимания на мои дурацкие попытки устлать твой путь лепестками роз. Нам не впервой вместе идти по следу. Только, – она на миг замялась, поскольку перед ней как кошмар замаячила еще одна разрушительная для брака опасность, – ты позволишь мне помогать тебе во всем?

К ее облегчению, он засмеялся:

– Хорошо, Domina[125]. Я обещаю тебе. Кактус обоим или никому, и никакого лотоса, пока его нельзя вкусить вместе. Я не буду притворяться правильным британским мужем – несмотря на твою опасную вспышку женской заботливости. Ефиоплянин останется черным и не отнимет пятен у барса[126].

Он, похоже, был доволен, но Гарриет обзывала себя дурой. Подстраиваться друг под друга оказалось не так просто. Нелепое обожание не мешает нечаянно причинить человеку боль. У нее было неловкое чувство, что она поколебала его уверенность и что они еще не до конца понимают друг друга. Он был не из тех мужчин, которым можно сказать: “Дорогой, ты неповторим, и все, что ты делаешь, правильно” – независимо от того, что ты думаешь. Он запишет тебя в дуры. И он был не из тех, кто говорит: “Я знаю, что делаю, поверь мне на слово”. (И слава богу!) Он хочет, чтобы ты соглашалась с ним осознанно или не соглашалась вовсе. И ее разум соглашался с ним, вот только чувства не хотели впрягаться в одну упряжку с разумом. Но было ли это ее чувство к Питеру, или ее чувство к мистеру Ноуксу, растерзанному ради их медового месяца[127], или просто эгоистичное желание, чтобы от нее отстали с трупами и полицейскими, она не знала.

– Не грусти, моя радость, – сказал Питер. – Может быть, они откажутся от моей помощи. Кирк может разрубить гордиев узел и прогнать меня.

– Ну и дурак же он будет! – возмущенно выпалила Гарриет.

Мистер Паффет вошел неожиданно и без стука.

– Мистера Ноукса выносят. Мне заняться кухонным дымоходом? – Он подошел к камину. – Отлично тянет теперь, а? Я всегда говорил, что дымоход в порядке. О! Хорошо, что мистер Ноукс уже не может видеть эту кучу угля. Вот огонь так огонь, любому камину сделает честь.

– Да-да, Паффет, – рассеянно сказал Питер. – Продолжайте.

Шаги на дорожке, и мимо окна проходит короткая мрачная процессия: сержант полиции и еще один человек несут носилки.

– Очень хорошо, м’лорд. – Мистер Паффет выглянул в окно и снял котелок. – И что дало ему его крохоборство? Ничего.

Он прошагал в кухню.

– De mortuis[128], – сказал Питер, – и так далее.

– Да уж, эпитафии бедняге достались одна другой хуже.

Труп и полиция – вот они, никуда от них не денешься, что бы ты по этому поводу ни чувствовал. Лучше смириться с положением и сделать все, что можешь. Вошел суперинтендант Кирк, а за ним Джо Селлон.

– Ну что ж, – сказал Питер. – Все готово к допросу с пристрастием?

– До этого вряд ли дойдет, милорд, – весело ответил мистер Кирк. – У вас с леди на прошлой неделе были занятия поинтереснее убийств, сдается мне. Да-да, Джо, заходи. Посмотрим, как у тебя со стенографией. Сержанта я послал в Броксфорд разузнать что сможет, поэтому Джо будет помогать мне с показаниями. Я хотел бы воспользоваться этой комнатой, если можно.

– Пожалуйста. – Видя, что взгляд суперинтенданта скромно устремлен на изящное изделие эдвардианских ремесленников, Питер немедленно пододвинул ему солидное высокое кресло с подагрическими ножками и подлокотниками и буйными завитками в изголовье. – Думаю, это как раз подойдет для вашей комплекции.

– Мило и внушительно, – добавила Гарриет.

Сельский констебль вставил свое слово:

– Это кресло самого Ноукса, то есть было его.

– Что ж, – сказал Питер, – сядет Галахад на место Мерлина.

Мистер Кирк, почти было опустивший свои солидные пятнадцать стоунов[129] в кресло, резко подскочил.

– Альфред, – выпалил он, – лорд Теннисон.

– С первой попытки, – сказал лорд Питер, слегка удивленный. В бычьих глазах суперинтенданта засияло воодушевление. – Я вижу, вы, суперинтендант, – человек начитанный.

– Люблю немного почитать в свободное время, – смущенно признался мистер Кирк. – Это способствует смягчению нрава. – Он сел. – Я часто думаю, что от нашей полицейской рутины человек, бывает, теряет широкий взгляд и вообще черствеет… Когда я это замечаю, я говорю себе: чего тебе, Сэм Кирк, не хватает, так это общения с каким-нибудь Великим Умом после ужина. Чтение делает человека знающим…

– Беседа – находчивым, – сказала Гарриет.

– А привычка записывать – точным, – отозвался суперинтендант. – Помни об этом, Джо Селлон, и следи, чтобы записи твои можно было разобрать.

– Френсис Бэкон[130], – сказал Питер с небольшим опозданием. – Мистер Кирк, вы мне по сердцу.

– Спасибо, милорд. Бэкон. Правда же, великий ум? И более того, он стал лордом-канцлером Англии, так что и юриспруденции он не чужд. Эх! Но пожалуй, перейдем к делу.

– Как это прекрасно сформулировал другой великий ум, “как бы чудесна ни была прогулка по саду ярких образов, не кажется ли вам, что мы отвлекли ваш разум от предмета почти равновеликой важности”?

– Что это? – спросил суперинтендант. – Это для меня что-то новое. “Сад ярких образов”, да? Вот красота так красота.

– “Кай Лунь”, – сказала Гарриет.

– “Золотые часы”, – уточнил Питер. – Эрнест Брама[131].

– Запиши мне это, хорошо, Джо? “Яркие образы” – как раз то, что находишь в поэзии, правда? Картины, можно сказать. И в саду – то, что называется цветы фантазии, извиняюсь за выражение. Итак… – Он сосредоточился и повернулся к Питеру. – Как я говорил, сейчас не время для игр воображения. Насчет тех денег, которые нашли при покойном. Сколько вы, говорите, заплатили ему за дом?

– Шестьсот пятьдесят в сумме. Пятьдесят при начале переговоров и шестьсот в платежный день[132].

– Все верно. Это объясняет те шестьсот фунтов, которые были у него в кармане. Он только что обналичил чек, и тут его прикончили.

– Платежный день был в воскресенье. Чек был подписан и отослан двадцать восьмого. Он должен был прийти в понедельник.

– Верно. Мы проверим в банке, хотя это на самом деле не обязательно. Интересно, что они подумали, когда он забрал сумму наличными, а не положил на счет. Гм. Жаль, что банки не должны нам сообщать, когда люди ведут себя так, словно собираются сбежать. Но конечно, это невозможно.

– Значит, деньги лежали у него в кармане, когда он сказал бедному Крачли, что ему не из чего отдать сорок фунтов. Он мог тогда же ему их отдать.

– Конечно мог, миледи, если бы хотел. Он был редкостный плут, этот мистер Ноукс. Настоящий Ловкий Плут.

– Чарльз Диккенс![133]

– Верно. Вот уж он кое-что в жуликах понимал, точно? Несладко жилось тогда в Лондоне, если верить его романам. Феджин и прочее. Но мы карманников не вешаем в наши дни. Итак… Отправив чек, вы просто приехали сюда через неделю, понадеявшись на него?

– Да. Вот, как видите, его письмо, в котором он пишет, что все будет готово. Оно обращено к моему агенту. Нам, конечно, стоило послать кого-нибудь вперед, чтобы проследить за подготовкой дома, но, как я уже говорил, газетчики не давали нам проходу, и.

– Да, от этих парней и нам много хлопот, – сочувственно сказал мистер Кирк.

– Когда они врываются к тебе в квартиру, – проговорила Гарриет, – и пытаются подкупить твоих слуг.

– К счастью, Бантер – Неподкупный с зеленым лицом.

– Карлейль, – одобрил мистер Кирк. – “Французская революция”[134]. Бантер ваш, кажется, молодчина. И голова на плечах имеется.

– Но мы, как оказалось, скрывались зря, – сказала Гарриет. – Сейчас они нас быстро нагонят.

– Эх! – вздохнул мистер Кирк. – Вот что значит быть известными людьми, все время находясь в потоке света, что падает на трон.

– Эй! – сказал Питер. – Так нечестно. Нельзя второй раз Теннисона[135]. Но это уже сделано, а что сделано… стоп, Шекспира лучше оставить на потом[136]. Смешнее всего то, что мы прямо сказали мистеру Ноуксу, что ищем тишины и покоя и не хотим, чтобы о нашем приезде раззвонили по всей округе.

– Ну, об этом он неплохо позаботился, – заметил суперинтендант. – Ей-богу, вы ему сыграли на руку, не правда ли? Проще простого: он уезжает, и никто его не хватится. Не думаю, что он собирался отправиться так далеко, как получилось, но тем не менее.

– То есть это точно не самоубийство?

– Вряд ли, с такими-то деньгами! И к тому же доктор говорит, что это абсолютно исключено. Мы к этому вернемся попозже. А сейчас насчет дверей. Вы уверены, что они обе были заперты, когда вы приехали?

– Абсолютно. Переднюю дверь мы сами отперли ключом, а заднюю – дайте вспомнить.

– Я думаю, ее отпер Бантер, – сказала Гарриет.

– Лучше позвать Бантера, – предложил Питер. – Он скажет точно. Он никогда ничего не забывает. – Он позвал Бантера, прибавив: – Чего нам здесь не хватает, так это звонка.

– И вы не видели никакого беспорядка, кроме того, о чем сказали, вроде яичной скорлупы. Никаких отпечатков? Никакого оружия? Ничто не опрокинуто?

– Я точно ничего не заметила, – сказала Гарриет. – Но там было довольно темно, и, конечно, мы ничего не искали. Мы не знали, что там есть что искать.

– Подождите-ка, – проговорил Питер. – Сегодня утром видел я что-то странное. Я… нет, не помню. Понимаете, из-за трубочиста все в доме передвинули. Уж не знаю, что мне показалось. Если что-то и было, этого больше нет. О, Бантер! Суперинтендант Кирк хочет знать, была ли задняя дверь заперта, когда мы вчера вечером приехали.

– На замок и задвижку, милорд, сверху и снизу.

– Вы не заметили чего-нибудь странного вообще в доме?

– Кроме отсутствия тех удобств, которые мы ожидали, – с чувством сказал Бантер, – таких как лампы, уголь, еда, ключ от дома, застеленные постели, прочищенные дымоходы, а также если исключить грязную посуду в кухне и присутствие личных вещей мистера Ноукса в спальне, – нет, милорд. В доме не было каких-либо аномалий или несоответствий, которые я бы заметил. Кроме.

– Да? – с надеждой сказал мистер Кирк.

– В тот момент я не придал этому значения, – медленно проговорил Бантер, как будто признавался в легком отступлении от своего долга, – но в этой комнате на серванте было два подсвечника. Обе свечи в них полностью сгорели. Полностью.

– Так и было, – подтвердил Питер. – Я помню, как вы вычищали воск перочинным ножом. Сгорели свечи ночи.

Суперинтендант, поглощенный выводами из показаний Бантера, не отреагировал на цитату, пока Питер не ткнул его под ребра и не повторил ее, добавив:

– Я же знал, что Шекспир мне еще понадобится![137]

– А? – вскинулся суперинтендант. – Свечи ночи? “Ромео и Джульетта” – но это здесь не подходит. Сгорели? Да. Значит, они уже горели в момент убийства. То есть уже стемнело.

– Он умер при свечах. Звучит как название высоколобого триллера. Одного из твоих, Гарриет. Когда найдешь это место, сделай отметку.

– Капитан Катль[138], – сказал мистер Кирк, на этот раз не проспав. – Второе октября – солнце садится где-то в полшестого. Нет, тогда было летнее время. Скажем, полседьмого. Не то чтобы нам это что-то давало. Вы не видели, чтобы тут валялось что-нибудь, что могло бы послужить орудием убийства? Не было киянки или дубинки, а? Никакого…

– Сейчас он это скажет! – прошептал Питер Гарриет.

– тупого предмета?

– Сказал!

– Я никогда не верила, что они действительно так говорят.

– Ну а теперь убедилась.

– Нет, – покачал головой Бантер, немного подумав. – Ничего подходящего под это описание. Ничего, кроме обычной домашней утвари на подобающих ей местах.

– Есть у вас идеи, – спросил его светлость, – о какой разновидности старого доброго тупого предмета идет речь? Размер? Форма?

– Об очень тяжелой, милорд, вот все, что я могу сказать. С гладким, тупым концом. В том смысле, что череп треснул, как яичная скорлупа, а кожа практически цела. Поэтому нет крови, которая могла бы нам помочь, и, что хуже всего, мы ни сном ни духом, в каком же месте это все стряслось. Знаете, доктор Крэйвен говорит, что покойный… Слушай, Джо, где то письмо, которое доктор написал, чтобы я послал его коронеру? Прочитай его светлости. Может, ему удастся понять, у него-то есть кое-какой опыт и образования побольше, чем у нас с тобой. Не понимаю, к чему врачам такие длинные слова. Оно, конечно, для общего развития полезно, этого я не отрицаю. Я примусь за него со словарем перед сном и наверняка наберусь учености. Но, по правде говоря, в наших краях мало убийств и насильственных смертей, поэтому у меня не очень-то много практики в технической части, так сказать.

– Хорошо, Бантер, – сказал Питер, видя, что суперинтендант закончил с ним. – Можете идти.

Гарриет показалось, что Бантер несколько разочарован. Он, безусловно, оценил бы высоконаучный лексикон доктора.

Констебль Селлон откашлялся и начал:

– “Глубокоуважаемый сэр, я обязан сообщить вам.”

– Не здесь, – прервал его Кирк. – Там, где он начинает про покойного.

Констебль Селлон нашел это место и снова откашлялся:

– “Я могу утверждать, по результатам внешнего осмотра” – здесь, сэр?

– Да, здесь.

– “Что покойного, по-видимому, ударили тяжелым тупым предметом со значительной контактной поверхностью…”

– То есть, – объяснил суперинтендант, – это не какая-то там мелкая фитюлька вроде молотка.

– “Слева в…” – я не могу разобрать, сэр. Похоже на “официальную”, но при чем тут это…

– Этого не может быть, Джо.

– И на “оригинальную” не похоже, нет хвостика, как у “р”…

– “Окципитальную”, наверное, – предположил Питер. – То есть в затылочную.

– Именно, – подтвердил Кирк. – По крайней мере, так оно и есть, не важно, как врачи это называют.

– Да, сэр. “Слева в окципитальную часть черепа, немного выше и позади левого уха, вероятная траектория удара – сзади в нисходящем направлении. Обширный перелом…”

– Здрасьте! – сказал Питер. – Слева, сзади в нисходящем направлении. Вот и еще один наш старый друг.

– Преступник-левша, – сказала Гарриет.

– Да. Удивительно, как часто они встречаются в детективах. Какой-то зловещий перекос всей личности.

– Это мог быть удар с разворота.

– Вряд ли. Кто станет бить человека бэкхендом?[139]Разве что местный чемпион по теннису решит покрасоваться. Или землекоп спутал старину Ноукса со сваей, которую надо забить.

– Землекоп ударил бы ровно по центру. Они тренированные. Думаешь, что они расплющат башку тому, кто держит эту штуку, но всегда обходится. Я это заметила. Но есть еще одно “но”. Насколько я помню Ноукса, он был ужасно высокий.

– Верно, – согласился Кирк, – такой он и был. Шесть футов четыре дюйма, только немного сутулился. Скажем, шесть футов два-три дюйма.

– Вам понадобится очень высокий убийца, – сказал Питер.

– А орудие с длинной ручкой не подойдет? Крокетный молоток? Или клюшка для гольфа?

– Да, или бита для крикета. Или кувалда, конечно же…

– Или лопата – плоской стороной.

– Или приклад ружья. Может быть, даже кочерга.

– Это должна быть длинная и тяжелая кочерга с толстой ручкой. По-моему, на кухне такая есть. Или даже метла, пожалуй.

– Не думаю, что метла достаточно тяжелая, хотя это и возможно. Как насчет топора, обухом, или кирки?

– Недостаточно тупые. И у них ровные края. Какие еще здесь есть длинные предметы? Я слышала слово “цеп”, но никогда их не видела. Дубинка со свинцовой заливкой, если она достаточно длинная. Мешок с песком не подойдет – они гнутся.

– Кусок свинца в старом чулке подойдет.

– Да, но послушай, Питер! Подойдет что угодно – даже скалка, если считать, что…

– Я думал об этом. Возможно, он как раз садился.

– Так что это мог быть и камень или пресс-папье, как вон там на подоконнике.

Мистер Кирк дернулся.

– Ух ты! – воскликнул он. – За вами не угонишься. Ничего не упустите, как я погляжу. И леди не уступает джентльмену.

– У нее работа такая, – объяснил Питер. – Она пишет детективы.

– В самом деле? – удивился суперинтендант. – Не сказал бы, что я их много читаю, хотя миссис Кирк не прочь полистать какого-нибудь Эдгара Уоллеса. Но вообще-то такие книги не способствуют смягчению нрава в человеке моей стези. Я как-то прочитал один американский рассказ, и то, как там действовала полиция. в общем, показалось мне неправильным. Эй, Джо, не передашь мне вон то пресс-папье? Стой! Не так! Тебе, что ли, про отпечатки пальцев не рассказывали?

Селлон, обхвативший камень своей огромной ладонью, застыл в неловкой позе и стал чесать затылок карандашом. Это был высокий парень с детским лицом, которому, по его собственным словам, более по душе было урезонивать пьяных, чем измерять следы и восстанавливать хронологию преступления. Наконец он разжал руку и принес пресс-папье на раскрытой ладони.

– На нем отпечатков не останется, – заметил Питер, – слишком неровная поверхность. На вид эдинбургский гранит.

– Но разбить голову им вполне можно, – отозвался Кирк. – По крайней мере, основанием или вот этим закругленным краем. Это же модель здания, да?

– По-моему, эдинбургского замка. На нем нет никаких следов кожи, волос или чего-то подобного. Минутку. – Питер поднял замок за удобно торчавшую трубу, осмотрел его поверхность в лупу и уверенно сказал: – Точно нет.

– Хм. Ну что же. Это нас никуда не привело. Теперь посмотрим на кочергу в кухне.

– На ней будет куча отпечатков. Бантера, мои, миссис Раддл – может быть, еще Паффета и Крачли.

– Вот ведь дьявол, – не удержался суперинтендант. – Но ты, Джо, все равно не прикасайся пальцами ни к чему, что похоже на орудие убийства. Если увидишь где-нибудь что-то из тех вещей, про которые говорили лорд и леди, то просто оставь их как есть и кричи мне, ясно?

– Да, сэр.

– Вернемся к отчету врача, – сказал Питер. – Как я понял, Ноукс не мог разбить себе затылок, упав с лестницы? Он был пожилой человек, да?

– Шестьдесят пять, милорд. Но здоров как бык, насколько мы можем сейчас судить. Да, Джо?

– Факт, сэр. Прямо хвастался этим. Всем растрезвонил, мол, доктор дает ему еще четверть века. Спросите Фрэнка Крачли. Он точно слышал. В Пэгфорде, в “Свинье и свистке”. И мистер Робертс, хозяин “Короны” в деревне, тоже не раз слышал.

– Ну да, очень может быть. Чванство всегда опасно. Вы, чванные от власти и богатств, – гм, это скорее что-то из мира его светлости, в общем, могилой завершится путь побед, как гласит элегия Грея[140]. Тем не менее он умер не от падения с лестницы, потому что у него на лбу синяк от удара о нижнюю ступеньку.

– О! – сказал Питер. – Значит, он был жив, когда падал?

– Да, – подтвердил мистер Кирк, слегка смущенный тем, что его слова предвосхищают. – К этому я и вел. Но опять же это ничего не доказывает, потому что, похоже, он умер не сразу. Согласно тому, что обнаружил доктор Крэйвен…

– Мне зачитать, сэр?

– Не стоит, Джо. Это сплошная болтовня. Я могу все объяснить его светлости без твоих причудливых толкований. Суть там вот в чем. Кто-то ударил его и расколол ему череп, и он, вероятно, упал и потерял сознание – сотрясение мозга, так сказать. Через некоторое время он, скорее всего, очнулся. Но, очнувшись, он, вероятно, не понимал, что его ударило, и ничего об этом не помнил.

– Именно, – с жаром подтвердила Гарриет. Это она знала точно – ей пришлось разбирать такую ситуацию в предпоследнем романе. – Все, что было перед самым ударом, должно было бесследно исчезнуть из памяти. Он даже мог потом встать и чувствовать себя нормально, хоть и недолго.

– Если не считать головной боли, – добавил мистер Кирк, любивший точность. – Но в общем это верно, как пишет доктор. Он мог сколько-то времени ходить и заниматься своими делами…

– Например, запереть дверь за убийцей?

– Вот именно, в том-то и беда.

– Затем, – продолжила Гарриет, – его наверняка одолели головокружение и сонливость, так ведь? Он пошел, например, попить или за помощью, и тут.

Память вдруг показала ей открытую дверь погреба, зиявшую между черным ходом и судомойней.

– Упал с лестницы в погреб и там умер. Дверь была открыта, когда мы пришли, – я помню, как миссис Раддл просила Берта ее закрыть.

– Какая жалость, что они не заглянули внутрь, – проворчал суперинтендант. – Не то чтобы это помогло бы покойному – он уже давно был мертв, – но если бы вы знали, вы бы могли сохранить дом in status quo, как говорится.

– Мы бы могли, – сказал Питер с ударением, – но, честно говоря, мы были к этому совершенно не расположены.

– Да, – задумчиво согласился Кирк, – я и не думаю, что вы были к этому расположены. Нет. Если подумать, это причинило бы вам большие неудобства. Но все равно жаль. Потому что, как видите, нам почти не за что зацепиться, и это факт. Бедного старика могли убить где угодно – в покоях хозяев, в каморке прислуги, в опочивальне дражайшей супруги.

– “Матушка гусыня”, – торопливо сказал Питер. – Не там, не там, дитя мое[141]. Фелиция Хеманс.

Пойдем дальше. Сколько он прожил после того, как его ударили?

– Доктор говорит, – вставил констебль, – от получаса до часа, судя по гемо-чему-то.

– Геморрагическому поражению? – спросил Кирк, беря в руки письмо. – Оно самое: геморрагический инсульт коры головного мозга. Это серьезно.

– Кровоизлияние в мозг, – сказал Питер. – Боже мой, у него была куча времени. Его могли вообще вне дома стукнуть.

– Но как вы думаете, когда это произошло? – спросила Гарриет. Она видела, как Питер старается снять с дома все подозрения на соучастие в убийстве, и досадовала, что продемонстрировала неравнодушие к этому вопросу. Питера это отвлекало, поэтому она старалась держаться сдержанного делового тона.

– Это, – сказал суперинтендант, – нам предстоит установить. Вечером в прошлую среду, если сопоставить отчет доктора с другими показаниями. Принимая во внимание свечи, уже в темноте. А это значит… Гм! Пожалуй, надо еще раз позвать этого самого Крачли. Похоже, он последний, кто видел покойного живым.

– Входит очевидный подозреваемый, – беспечно сказал Питер.

– Очевидный подозреваемый всегда невиновен, – в тон ему заметила Гарриет.

– В книгах, миледи, – уточнил мистер Кирк со снисходительным кивком в ее сторону, словно говоря: “Ох уж эти дамы, да хранит их Бог!”

– Ладно, ладно, – сказал Питер, – не надо впутывать в дело наши профессиональные предрассудки. Ну что, суперинтендант? Нам ретироваться?

– Как хотите, милорд. Я был бы рад, если бы вы остались. Вы бы могли мне помочь, раз вы всю механику знаете, так сказать. Хотя у вас же медовый месяц, а угодили вы прямиком в улей… – закончил он в сомнении.

– Да-да, – подхватила Гарриет. – Медовый месяц в улье. Растерзан ульем.

– Лорд Байрон! – крикнул мистер Кирк чересчур поспешно. – Растерзан ульем. Нет, как-то не клеится.

– Попробуйте “на потеху”, – предложил Питер. – Ладно, мы постараемся. Как я понимаю, курить в суде не возбраняется. К какому дьяволу я засунул спички?

– Пожалуйста, милорд, – сказал Селлон. Он достал коробок и зажег спичку.

Питер с любопытством посмотрел на него и заметил:

– Вот как! Вы левша.

– Смотря для чего, милорд. Пишу правой рукой.

– Только спички зажигаете и эдинбургский замок таскаете?

– Левша? – спросил Кирк. – А ведь и правда, Джо. Я надеюсь, что ты не тот высокий убийца-левша, которого мы ищем?

– Нет, сэр, – лаконично ответил констебль.

– Вот ведь заварушка была бы? – сказал его начальник, хохоча от души. – Пересудам конца бы не было. А теперь сбегай за Крачли. Хороший парень, – продолжил он, обращаясь к Питеру, когда Селлон вышел из комнаты. – Упорный, но не Шерлок Холмс, если вы понимаете. Медленно схватывает. Иногда мне кажется, что ему толком не до работы последнее время. Женился слишком рано, вот в чем дело, и детей завел, а это для молодого полицейского – одна обуза да и только.

– Ах! – сказал Питер. – Вообще, супружество – печальная ошибка.

Он положил руку на плечо жены, а мистер Кирк тактично углубился в свои записки.

Глава VIII

Фунты, шиллинги и пенсы

Моряк:

Дик Рид, клянусь, стараться смысла нет:

Он с совестью легко договорится,

А помощи ты от скупца не жди.

Рид:

Коль не помогут просьбы и мольбы

Смягчить такое каменное сердце,

Я прокляну его – и будь что будет[142].

“Арден из Феверсхема”

Садовник подошел к столу со слегка воинственным видом, словно ему казалось, что полиция преследует лишь одну цель: лишить его законных сорока фунтов. На вопросы он отвечал немногословно: имя Фрэнк Крачли, раз в неделю приходит работать в саду Толбойз, получает пять шиллингов в день, все остальное время водит грузовики и такси мистера Хэнкока, у которого гараж в Пэгфорде.

– И копил я, – настойчиво повторил Крачли, – на собственный гараж, только мистер Ноукс выудил у меня эти сорок фунтов.

– Это уже не важно, – сказал суперинтендант. – Денег не воротишь, а снявши голову, по волосам не плачут.

Крачли эти заявления показались не более убедительными, чем союзникам – заявление мистера Кейнса после заключения мирного договора: мол, их компенсации плакали, поскольку денег нет[143]. Природа человека отказывается верить, что денег нет. Гораздо более вероятной кажется версия, что деньги есть – надо их только достаточно решительно потребовать.

– Он обещал, – настаивал Фрэнк Крачли, упрямо пытаясь пробиться сквозь непонятливость мистера Кирка, – что сегодня мне их отдаст.

– Хорошо, – сказал Кирк, – предположим, он бы отдал, если бы кто-то не вмешался и не размозжил ему голову. Надо было не зевать и стребовать с него эти деньги на прошлой неделе.

Ну что за непроходимая тупость! Крачли терпеливо объяснил:

– Тогда у него их не было.

– Ой ли? – прищурился суперинтендант. – Это он вам так сказал.

Это был удар под дых. Крачли побелел.

– Вот те на! Не хотите же вы сказать…

– Да-да, деньги у него были, – подтвердил Кирк. Он рассчитывал, что эта информация развяжет свидетелю язык и сэкономит им немало усилий.

Крачли в крайнем волнении обратил безумный взгляд на остальных присутствующих. Питер кивком подтвердил слова Кирка. Гарриет, знававшая дни, когда потеря сорока фунтов была бы для нее большей катастрофой, чем потеря сорока тысяч фунтов для Питера, участливо сказала:

– Да, Крачли. Увы, все это время деньги были у него в кармане.

– Как! У него были деньги? Вы их нашли?

– В общем, нашли, – признался суперинтендант. – Нет причин это скрывать.

Он ждал, пока свидетель сделает очевидный вывод.

– Значит, если бы его не убили, я мог бы получить свои деньги?

– Если бы вы успели раньше мистера Макбрайда, – сказала Гарриет, проявив скорее честность, нежели уважение к тактике мистера Кирка.

Крачли, однако, нисколько не интересовался мистером Макбрайдом. Убийца лишил его законных денег, так что он не скрывал своих чувств.

– Черт! Я… Я… Да чтоб ему.

– Да-да, – проговорил суперинтендант, – мы понимаем. И теперь у вас есть шанс. Любые факты, которые вы нам сообщите.

– Факты! Меня обжулили, вот как это называется, и я.

– Слушайте, Крачли, – сказал Питер. – Мы знаем, что вам очень не повезло, но тут уж ничего не поделаешь. Тот, кто убил мистера Ноукса, вас здорово подвел, но его-то мы и ищем. Подумайте хорошенько и помогите нам с ним расквитаться.

Спокойный, ровный тон возымел действие. Лицо Крачли озарилось.

– Спасибо, милорд, – кивнул Кирк. – Хорошо сказано, коротко и ясно. – Итак, приятель, нам жаль, что вы лишились своих денег, а вы можете нам помочь. Понятно?

– Да, – сказал Крачли с лихорадочным рвением. – Хорошо. Что вы хотите узнать?

– Ну, прежде всего: когда вы в последний раз видели мистера Ноукса?

– В среду вечером, как я и говорил. Я закончил работу почти в шесть и зашел сюда, чтобы заняться цветами, и когда я закончил, он дал мне пять шиллингов, как обычно, и тогда я начал требовать свои сорок фунтов.

– Где это было? Здесь?

– Нет, на кухне. Он всегда там сидел. Я выхожу отсюда со стремянкой в руке…

– Со стремянкой? Зачем?

– Как зачем? Чтоб достать до кактуса и часов. Я каждую неделю завожу часы – у них недельный завод. И ни туда ни сюда без стремянки не дотягиваюсь. Иду, значит, на кухню, чтобы убрать стремянку, а он там сидит. Он платит мне мои деньги – полкроны, шиллинг, два шестипенсовых и шесть пенсов медяками[144], если хотите знать точно; все из разных карманов. Он любил изображать, будто последний пенни едва наскреб, но я к этому привык. И как он закончил свое представление, прошу я у него свой сороковник. Мне нужны эти деньги, грю…

– Именно так. Вам были нужны деньги на гараж. Что он на это сказал?

– Обещал, что отдаст в следующий раз, то есть сегодня. Я мог бы сообразить, что он только зубы заговаривает. Не в первый раз обещал, и всегда у него потом находилось какое-то оправдание. Но он обещал, свинья паршивая, что в этот раз уж точно – а что ему мешало, раз он уже собрался сбежать и набрал полные карманы денег, кровопивец.

– Ладно-ладно, – сказал Кирк с укоризной, бросив извиняющийся взгляд в сторону леди Питер. – Выбирайте выражения. Он был один на кухне, когда вы ушли?

– Да, один. Он не из тех, к кому соседи заходят поболтать. Я тогда ушел и больше его не видал.

– Вы ушли, – повторил суперинтендант, пока правая рука Джо Селлона напряженно выводила каракули, – а он остался на кухне. И когда.

– Нет, я этого не говорил. Он проводил меня по коридору, говоря, что с утра первым же делом отдаст мне деньги, а потом я услышал, как он запирает за мной дверь и закрывает засов.

– Какую дверь?

– Заднюю дверь. Он обычно через нее ходил. Передняя всегда стояла запертая.

– О! Там замок сам защелкивался?

– Нет, обычный врезной. Он не верил в эти йельские штучки[145]. Говорил, что их фомкой сорвать – раз плюнуть.

– Есть такое дело, – сказал Кирк. – То есть переднюю дверь можно было открыть только ключом – хоть изнутри, хоть снаружи.

– Верно. Я думал, что вы и сами это заметили, если смотрели.

Мистер Кирк, который и в самом деле старательно осмотрел запоры обеих дверей, только спросил:

– Ключ от передней двери когда-нибудь оставляли в замке?

– Нет, он носил его на своей связке. Ключ там небольшой.

– Вчера вечером его точно не было в замке, – добавил Питер. – Мы вошли отсюда с помощью ключа мисс Твиттертон, и в замке ничего не было.

– Вот именно, – сказал суперинтендант. – Вы не знаете, у кого-нибудь еще были ключи?

Крачли покачал головой:

– Мистер Ноукс ключи горстями не раздавал. А то, понимаете ли, вдруг кто-нибудь залезет и что-нибудь стащит.

– Вот как! Ладно, вернемся к делу. Вы ушли отсюда вечером в прошлую среду – во сколько?

– А кто его знает, – задумчиво проговорил Крачли. – Думаю, минут двадцать уже было. По крайней мере, когда я заводил эти часы, было десять минут седьмого. И они идут верно.

– Да, время правильное, – подтвердил Кирк, взглянув на свои часы.

Это подтвердили часы Гарриет и Джо Селлона. Питер, в удивлении посмотрев на свои часы, сказал “Мои остановились” таким тоном, как будто яблоко Ньютона полетело вверх или диктор Би-би-си употребил непристойное выражение.

– Может быть, – деловито предположила Гарриет, – ты забыл их завести.

– Я никогда не забываю их завести, – возмутился ее муж. – Хотя ты права: забыл. Видимо, вчера вечером я думал о чем-то другом.

– Что вполне естественно в такой день, – подхватил Кирк. – Вы не помните, шли те часы, когда вы приехали?

Вопрос отвлек Питера от раздумий о собственной забывчивости. Он опустил свои часы в карман, не заведя их, и уставился на комнатные.

– Да, – сказал он наконец, – шли. Я слышал, как они тикали, когда мы здесь сидели. Это была самая уютная вещь в доме.

– И они были точны, – заметила Гарриет, – потому что ты сказал, что уже за полночь, я посмотрела, и они показывали то же, что и мои часы.

Питер ничего не ответил, но почти неслышно просвистел пару нот. Гарриет осталась невозмутимой – двадцать четыре часа в браке научили ее, что если улавливать все намеки на Гренландию или что-то подобное[146], то никогда не сохранишь душевного равновесия.

Крачли сказал:

– Конечно, они шли. Я же говорю, у них недельный завод. И сегодня утром, когда я их заводил, не отставали. Что вообще могло стрястись?

– Ладно, ладно, – сказал Кирк. – Тогда мы положим, что вы ушли отсюда после 6:10 по этим часам, а сами часы идут точно, ну или почти точно. Что вы делали потом?

– Сразу пошел на занятия хора. Слушайте…

– Занятия хора, да? Это, пожалуй, нетрудно проверить. Во сколько занятия?

– В шесть тридцать. Я пришел заранее – спросите кого угодно.

– Разумеется, – согласился Кирк. – Это все обычная рутина, понимаете ли, – время уточнить и тому подобное. Вы ушли отсюда не раньше 6:10 и не позже, скажем, 6:25, чтобы успеть в церковь к 6:30. Так. И еще вопрос, просто для порядка: что вы делали после этого?

– Викарий попросил меня отвезти его на машине в Пэгфорд. Он не любит сам водить в сумерках. Человек уже немолодой. Там я поужинал в “Свинье и свистке” и посмотрел матч в дротики. Том Паффет может подтвердить. Он там был. Викарий предложил ему поехать с нами в Пэгфорд.

– Паффет кидает дротики? – радостно спросил Питер.

– Экс-чемпион. И до сих пор в грязь лицом не ударит.

– Ух ты! Несомненно, все дело в силе, которую он прилагает к дротикам. Он глубочайшей ночи был черней, как десять фурий злобен, словно Ад, неумолим и мощно потрясал огромным, устрашающим он дротом[147].

– Ха-ха-ха! – воскликнул Кирк, застигнутый врасплох и сильно развеселившийся. – Это здорово. Слышишь, Джо? Вот уж как здорово. Чернее ночи? Когда я его в последний раз видел, то, что торчало из кухонного дымохода, как раз таким и было! И мощно потрясал огромным, устрашающим он дротом – надо будет ему рассказать. Хуже всего, что он вряд ли слышал про Мильтона. Как десять фурий… вот так старина Паффет!

Суперинтендант еще раз повторил эту шутку, затем вернулся к допросу:

– С Паффетом мы скоро поговорим. Вы привезли мистера Гудакра обратно?

– Да, – нетерпеливо сказал Крачли. Джон Мильтон его не интересовал. – Я довез его до дома в пол-одиннадцатого или чуть позже. А потом поехал в Пэгфорд на велосипеде. В одиннадцать вошел к себе и сразу спать.

– Где вы ночуете? У Хэнкока в гараже?

– Да. Вместе со вторым его работником, Уильямсом. Он вам подтвердит.

Кирк вовсю выяснял дальнейшие подробности про Уильямса, когда в дверях показалось покрытое сажей лицо мистера Паффета.

– Прошу прощения, – вклинился в разговор мистер Паффет, – но с этой трубой у меня ничего не выходит. Вы хотите воспользоваться ружьем его преподобия? Или мне принести лестницы, покуда не стемнело?

Кирк открыл было рот, чтобы поставить Паффета на место, но не сдержался.

– Он глубочайшей ночи был черней, – весело пробормотал он. Новый способ применения цитат – не для наставления, – казалось, чрезвычайно его увлек.

– Боже мой, – сказала Гарриет. Она посмотрела на Питера. – Может, оставим это до завтра?

– Я хотел бы вам сообщить, м’леди, – заметил трубочист, – мистер Бантер сильно расстроен, что ему придется готовить ужин на этой дохлой керосинке.

– Пожалуй, я пойду и поговорю с Бантером, – проговорила Гарриет. Она чувствовала, что не может больше выносить его страданий. Кроме того, мужчины наверняка без нее лучше справятся. Выходя, она услышала, как Кирк зовет Паффета в комнату.

– Всего один вопрос, – сказал Кирк. – Крачли вот говорит, что в среду вечером он был на занятии хора с половины седьмого. Вы об этом что-нибудь знаете?

– Это правда, мистер Кирк. Оба мы там были. С полседьмого до полвосьмого. Гимн урожаю. Ибо Божья благодать вечно будет пребыва-ать…[148] – Обнаружив, что его голос лишен обычной силы, мистер Паффет прокашлялся. – Сажи наглотался, вот в чем дело. Вечно будет пребыва-ать. Вот теперь верно.

– И в пабе ты меня тоже видел, – сказал Крачли.

– Конечно видел, я же не слепой. Ты меня там высадил, отвез викария в приходской зал[149] и сразу вернулся ужинать, пяти минут не прошло. Хлеба с сыром взял и четыре с половиной пинты, я считал. Утопнешь ты когда-нибудь.

– Крачли все время был там? – спросил Кирк.

– До закрытия, до десяти. Потом мы снова заехали за мистером Гудакром. Вист закончился в десять, но мы прождали с десять минут, пока он болтал с мисс Муди. До чего ж языкастая старуха! Потом вернулся с нами. Верно говорю, Фрэнк?

– Верно.

– И если вы во мне не уверены, – продолжил мистер Паффет, выразительно подмигнув, – спросите Джинни, во сколько я вернулся. И Джорджа. Джинни еще ругалась, что я сел рассказывать Джорджу, как прошел матч. Ну да она четвертого ждет, поэтому очень ворчливая. Я говорю ей, нечего все валить на отца, но, чувствую, Джорджу тоже будет несладко.

– Замечательно, – сказал суперинтендант, – больше у меня вопросов нет.

– Хорошо, – отозвался мистер Паффет. – Тогда я пошел за лестницами.

Он ушел не мешкая, и Кирк снова обернулся к Крачли.

– Вроде все ясно. Вы ушли, скажем, в 6:20 и больше не возвращались. Вы оставили покойного одного в доме, задняя дверь, насколько вы помните, была заперта на замок и задвижку, а передняя на замок. А что с окнами?

– Он их все закрыл и запер до моего ухода. Как видите, на них всех противовзломные запоры. Мистер Ноукс не жаловал свежий воздух.

– Гм! – сказал Питер. – Похоже, он был весьма осторожен. Кстати, суперинтендант, вы нашли на теле ключ от передней двери?

– Вот его ключи, – ответил Кирк.

Питер достал из кармана ключ мисс Твиттертон, осмотрел связку, нашел такой же и сказал:

– Да, вот он.

Он положил оба ключа на ладонь, внимательно осмотрел их в лупу и наконец передал Кирку, заметив:

– Насколько я вижу, ничего особенного.

Кирк молча осмотрел ключи и спросил Крачли:

– Вы в течение недели сюда не возвращались?

– Нет. Мой день – среда. Мистер Хэнкок отпускает меня в среду с одиннадцати. И по воскресеньям, разумеется. Но в воскресенье меня тут не было. Я ездил в Лондон к девушке.

– Вы из Лондона? – спросил Питер.

– Нет, милорд. Но я там работал когда-то, и у меня остались друзья.

Питер кивнул.

– Можете сообщить нам еще что-нибудь? Не знаете, кто бы еще мог зайти тем вечером к Ноуксу? У кого еще был на него зуб?

– Да полно таких, – весомо сказал Крачли. – Но ничего из ряда вон выходящего.

Кирк был готов его отпустить, но Питер задал еще один вопрос:

– Вы что-нибудь знаете о бумажнике, который мистер Ноукс потерял некоторое время тому назад?

Кирк, Крачли и Селлон уставились на него. Питер ухмыльнулся:

– Нет, я не ясновидец. Поток красноречия миссис Раддл коснулся и этой темы. Что вы можете нам об этом сказать?

– Я только знаю, что он поднял большой шум, и все. Десять фунтов там было, по его словам. Вот если бы сорок, как у меня…

– Спасибо, достаточно, – сказал Кирк. – Мы что-нибудь об этом знаем, Джо?

– Нет, сэр. Кроме того, что его не нашли. Мы решили, что Ноукс выронил его из кармана на улице.

– Тем не менее, – добавил Крачли, – он поставил новые замки на дверях и окна сделал. Два года тому назад. Можете матушку Раддл спросить.

– Два года назад, – повторил Кирк. – Гм. Непонятно, как это связано с нашим случаем.

– Это может объяснить, – сказал Питер, – почему он так тщательно запирался.

– Ах да, разумеется, – согласился суперинтендант. – Ну что же, Крачли, спасибо, пока все. Не уходите далеко, вы можете нам снова понадобиться.

– Сегодня я здесь, – сказал Крачли. – Буду работать в саду.

Кирк проследил, как за ним закрылась дверь.

– Не похоже, чтобы это был он. Они с Паффетом предоставили алиби друг для друга.

– Паффет? Паффет сам себе лучшее алиби. Вы только на него взгляните. Тому, кто кроток нравом, не сердит, не нужен лом, не нужен цианид. Гораций, перевод Уимзи.

– Итак, свидетельство Паффета исключает Крачли. Хотя он мог сделать это позже. Доктор сказал: мертв около недели. Допустим, Крачли сделал это на следующий день…

– Вряд ли. Когда миссис Раддл пришла на следующее утро, она не смогла попасть в дом.

– Верно. Надо будет проверить алиби Фрэнка у этого Уильямса из Пэгфорда. Крачли мог вернуться и совершить свое черное дело после одиннадцати.

– Мог. Но не забывайте, что Ноукс не ложился. Может, раньше, скажем, в шесть вечера, перед уходом?

– Это не согласуется со свечами.

– Забыл про них. Но ведь свечи можно было зажечь в шесть часов, чтобы обеспечить алиби.

– Пожалуй, можно, – задумчиво согласился Кирк. Однако ему явно не приходилось сталкиваться со столь искушенными преступниками. Он поразмыслил немного, а потом сказал:

– А как же яйца и какао?

– В моей практике и их подделывали. Один убийца спал в двух постелях и съел два завтрака, чтобы добавить правдоподобия своей неубедительной истории.

– Гилберт и Салливан, – сказал суперинтендант без особой надежды.

– Я думаю, в основном Гилберт[150]. Если это Крачли, то, скорее всего, он все тогда же и совершил, потому что я не представляю, чтобы Ноукс мог впустить Крачли ночью. Зачем ему? Если только у Крачли в самом деле не было ключа.

– Ага! – сказал Кирк.

Он тяжело повернулся в кресле и посмотрел в глаза Питеру:

– Что вы искали на этих ключах, милорд?

– Следы воска в желобках.

– О! – сказал Кирк.

– Если с ключа сняли копию, – продолжил Питер, – то это случилось в последние два года. Выяснить это трудно, но возможно. Особенно если есть друзья в Лондоне.

Кирк почесал в затылке.

– Это было бы замечательно, – сказал он. – Но послушайте. Вот как я вижу это дело: если преступник Крачли, то как он упустил все эти деньги? В голове не укладывается. Неразумно как-то.

– Вы правы. Это самое загадочное во всем деле, независимо от того, кто убийца. Складывается впечатление, что оно вообще не из-за денег. Но другой мотив найти нелегко.

– Да, странно это, – сказал Кирк.

– Кстати, если бы после мистера Ноукса остались какие-то деньги, кому бы они отошли?

– А! – Лицо суперинтенданта засияло. – Это мы выяснили. Нашли вот это вот завещаньице в старой конторке в кухне.

Он достал документ из кармана и развернул его:

– “После уплаты моих законных долгов…”

– Прожженный циник! Такому наследству не позавидуешь.

– “…все, чем я буду обладать на момент смерти, достается моей племяннице и единственному живому родственнику Агнес Твиттертон”. Это вас удивляет?

– Ничуть. С чего бы?

Кирк, хоть и казался медлительным, заметил, как Питер на мгновение нахмурился, и немедленно воспользовался своим преимуществом.

– Когда Макбрайд, это семя иудино, выложил все начистоту, что сказала мисс Твиттертон?

– Э… ну, – сказал Питер, – она, естественно, пришла в негодование.

– Естественно. Это было для нее ударом, да?

– Не большим, чем можно было ожидать. Кстати, кто засвидетельствовал завещание?

– Саймон Гудакр и Джон Джеллифилд. Это врач из Пэгфорда. С этим все в порядке. Что сказала мисс Твиттертон, когда ваш слуга нашел тело?

– Ну, вскрикнула и забилась в истерике.

– А что-нибудь членораздельное она сказала?

Питер отметил, что чувствует странное отвращение. В теории он был с одинаковой легкостью готов отправить на виселицу женщину или мужчину, но воспоминание о мисс Твиттертон, испуганно прижавшейся к Гарриет, не давало ему покоя. Он был почти готов согласиться с Кирком в том, что семья для служителя закона – одна обуза да и только.

– Знаете, милорд, – сказал Кирк, не отводя своего мягкого, но по-бычьи непреклонного взгляда, – я кое-что слышал от остальных.

– Тогда почему вы их не расспросите? – спросил Питер.

– Сейчас расспрошу. Джо, попроси мистера Макбрайда зайти на минутку. Что же, милорд, вы джентльмен, и у вас есть чувства. Вполне понятно и делает вам честь. Но я полицейский и не могу позволить себе такой роскоши, как чувства. Это привилегия высших классов.

– Черт бы побрал высшие классы! – сказал Питер. Замечание Кирка уязвило его тем более, что он посчитал его заслуженным.

– А Макбрайд, – дружелюбно продолжал Кирк, – вообще ни к какому классу не относится. Если бы я спросил вас, вы бы сказали правду, но вас это задело бы. А можно выяснить у Макбрайда, которого это нисколько не заденет.

– Я понял, – отозвался Питер. – Вы специалист по безболезненным допросам.

Он подошел к камину и раздраженно пнул полено.

Тут в комнату энергично вошел мистер Макбрайд. На его лице было написано: чем скорее это закончится, тем скорее можно будет вернуться в город. Он уже рассказал полиции про финансовые обстоятельства дела и, как гончая, рвался с поводка полицейских формальностей.

– Мистер Макбрайд, еще один вопрос. Вы не заметили, какое влияние сегодняшняя страшная находка оказала на, так сказать, семью и друзей?

– Ну, – протянул Макбрайд, – они огорчились. А кто бы не огорчился?

(И стоило заставлять ждать из-за таких глупостей.)

– Не припомните ничего особенного?

– Ах да! – сказал мистер Макбрайд. – Я понял. Да, вот садовник – побелел как мел, было дело, – и пожилой джентльмен очень разволновался. У племянницы случилась истерика, но она-то не так удивилась, как остальные, да?

Он обращался к Питеру, который, уклонившись от его проницательного взгляда, отошел к окну и рассматривал георгины.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, когда слуга пришел и сказал, что нашли мистера Ноукса, она сразу же закричала: “Ах! Дядя умер”.

– Точно? – спросил Кирк.

Питер резко обернулся:

– Вы несправедливы, Макбрайд. По тому, как держался Бантер, это было всем ясно. Уж мне по крайней мере.

– Вам было ясно? – переспросил Макбрайд. – По-моему, вы не торопились в это поверить.

Он посмотрел на Кирка, а тот спросил:

– Мисс Твиттертон еще что-нибудь сказала?

– Она сказала: “Дядя умер, а деньги пропали”, только это. И тут ее стало корчить. Ничто так не пронзает сердце, как фунты, шиллинги и пенсы, правда?

– Ничто, – подтвердил Питер. – Вы, насколько я помню, спросили, не нашли ли на трупе деньги.

– Именно так, – согласился Макбрайд. – Мне он не родственник, понимаете ли.

Питер, все удары которого были парированы, сложил оружие и признал поражение.

– Вам, как юристу, должна быть видна широкая панорама христианской семейной жизни. Как вы ее оцениваете?

– Невысоко, – сухо ответил Макбрайд и повернулся обратно к столу. – Господин суперинтендант, я вам еще понадоблюсь? Мне надо вернуться в город.

– Пожалуйста. У нас есть ваш адрес. Хорошего дня, мистер Макбрайд, и большое спасибо.

Когда за ним закрылась дверь, Кирк перевел взгляд на Питера:

– Все правильно, милорд?

– Все правильно.

– Эх! Пожалуй, надо вызвать мисс Твиттертон.

– Я попрошу жену привести ее, – сказал Питер и выскользнул из комнаты.

Мистер Кирк выпрямился в кресле Мерлина и задумчиво потер руки.

– Настоящий утонченный джентльмен, Джо, – заметил мистер Кирк. – Из самого высшего света. Приятный и естественный, как ручку поцеловать. И образованный. Но он видит, куда дует ветер, ему это не по нраву. И я его не виню.

– Но он же не думает, что Эгги Твиттертон ухнула старику Ноуксу колотушкой по голове? Она ж такая хлипкая.

– Внешность обманчива, мой друг. Потому что самка зверя смертоноснее самца[151]. Редьярд Киплинг. Лорд это знает, но воспитание не дает ему признаться. И ведь он-то сказал бы поделикатнее, чем Макбрайд. Но вот здрасьте! Не поворачивался у него язык на такое. К тому же он прекрасно знал, что я все равно из Макбрайда все вытяну.

– Как я посмотрю, не очень-то он ей помог.

– Всякие такие чувства, – изрек Кирк, – обычно никому не помогают, только все запутывают. Но они красивы и при правильном подходе безвредны. Тебе надо будет научиться обходить их, когда имеешь дело со знатью. И запомни: то, о чем они умалчивают, гораздо важнее, чем то, о чем они говорят, особенно если они хорошо соображают, как этот наш джентльмен. Он прекрасно видит, что если Ноукса убили из-за наследства…

– Но у него не было никакого наследства.

– Я знаю. Но она не знала. Эгги Твиттертон не знала. И если его убили из-за наследства, так оно и понятно, почему шестьсот фунтов с трупа не прибрали. Возможно, она не знала, что они там, а если и знала – зачем ей забирать, все равно ей отойдет. Шевели мозгами, Джо Селлон.

Питер тем временем догнал мистера Макбрайда на пороге.

– Как вы доберетесь обратно?

– Бог его знает, – честно сказал мистер Макбрайд. – Я доехал до Грейт-Пэгфорда на поезде и сел на автобус. Если автобуса не окажется, придется искать машину. Не поверил бы, что в пятидесяти милях от Лондона есть такие места. Как можно в них жить – в толк не возьму. Но это, пожалуй, дело вкуса.

– Бантер может отвезти вас на машине в Пэгфорд, – предложил Питер. – Он им в ближайшее время не понадобится. Извините, что втянули вас во все это.

Мистер Макбрайд был благодарен, о чем и сказал.

– Такая у меня работа, – добавил он. – Вам и вашей леди в чем-то хуже всех пришлось. Меня самого никогда не привлекали эти деревни три на четыре. Вы ведь думаете, дамочка виновата? Конечно, ничего нельзя сказать наверняка, но в нашем деле надо очень внимательно смотреть на родственников, тем более если деньги замешаны. Бывают люди, которые и завещание не пишут – говорят, это все равно что подписать себе смертный приговор. И они не так уж и неправы. Но послушайте! Этот самый Ноукс был в весьма незавидном положении, так ведь? Может, он какие-то левые делишки обделывал? Видал я, как людей не только из-за денег пришлепывали. Ладно, всего хорошего. Мое почтение ее светлости, премного вам обязан.

Бантер подогнал автомобиль, и он сел, помахав рукой на прощание. Питер нашел Гарриет и объяснил, что от нее требуется.

– Бедняжка Твиттер, – сказала Гарриет. – Ты будешь при этом присутствовать?

– Нет. Пойду подышу свежим воздухом. Скоро вернусь.

– В чем дело? Кирк сказал что-то неприятное?

– Нет-нет, он беседовал со мной деликатно, в лайковых перчатках, так сказать. Принял во внимание мой титул, утонченность и прочие недостатки. Сам виноват, я на это напрашивался. О господи, снова викарий. Что ему надо?

– Они попросили его зайти еще раз. Выходи через заднюю дверь, Питер. Я возьму его на себя.

Кирк и Селлон наблюдали из окна за отъездом мистера Макбрайда.

– Мне, наверно, надо было самому привести Эгги Твиттертон, – предположил Селлон. – Может быть, ее светлость скажет жене, чтобы она ей кое на что намекнула.

– Беда с тобой в том, Джо, – ответил суперинтендант, – что у тебя, как это называется, никакой психологики. Ничего такого они не сделают. Они не попытаются замять уголовное дело и не станут препятствовать отправлению правосудия. Просто он не любит делать больно женщинам, а она не любит делать больно ему. Но ни тот ни другая и пальцем не шевельнет, чтобы нам помешать, потому что так не делается. А того, что не делается, они не сделают, вот и все.

Изложив таким образом моральный кодекс аристократии, мистер Кирк высморкался и вернулся на свое место. Тем временем дверь отворилась, впустив Гарриет и мистера Гудакра.

Глава IX

Времена и сезоны

Да знаешь ли ты, что такое честь?

Я расскажу – хотя и запоздало

Учение мое…

Теперь знаком ты с честью, и она

Исчезла без следа… [152]

Джон Уэбстер “Герцогиня Мальфи”

Преподобный Саймон Гудакр нервно заморгал, когда перед ним предстали два полицейских, готовых к бою, и хотя Гарриет, поднявшись по лестнице, предварила его появление бодрым “викарий хочет вам что-то сказать, суперинтендант”, его это нисколько не успокоило.

– Боже мой! Итак. Да. Я вернулся, чтобы узнать, не нужен ли я вам зачем-нибудь. Как вы и предлагали, понятно, как вы и предлагали. И сказать мисс Твиттертон – но я вижу, что ее здесь нет, – э… просто сказать, что я зашел к Лаггу по поводу… э… как его, гроба. Разумеется, должен быть гроб… Я не знаком с официальной процедурой в подобных случаях, но ведь несомненно понадобится гроб?

– Обязательно, – сказал Кирк.

– Да-да, спасибо большое, так я и предполагал. Я сказал Лаггу обратиться к вам, потому что, как я понимаю, тело уже не в доме.

– Оно в “Короне”, – сообщил суперинтендант. – Дознание придется провести там.

– Боже мой! – воскликнул мистер Гудакр. – Дознание, разумеется.

– Помощник коронера все устроит.

– Да, спасибо, спасибо. Э… Крачли заговорил со мной, когда я подходил к дому.

– Что он сказал?

– Ну… я думаю, что он думает, что его подозревают.

– Отчего он так думает?

– Боже мой! Боюсь, что лезу не в свое дело. Он не говорил, что так думает. Я только подумал, что он так думает, после того как поговорил с ним. Но я уверяю вас, суперинтендант, что могу подтвердить его алиби во всех подробностях. Он был на занятиях хора с 6:30 до 7:30, а потом отвез меня в Пэгфорд на партию в вист и привез обратно в 10:30. Так что, как видите…

– Все в порядке, сэр. Если на эти часы понадобится алиби, то вы и он вне подозрений.

– Я вне подозрений?! – воскликнул мистер Гудакр. – Господи боже мой, суперинтендант….

– Я просто пошутил, сэр.

Похоже, мистеру Гудакру шутка показалась крайне безвкусной. Но он лишь кротко ответил:

– Да, конечно. Ну что же, думаю, я могу заверить Крачли, что все в порядке. Я очень высокого мнения об этом молодом человеке. Очень сообразительный и работящий. Не следует придавать большого значения его досаде по поводу сорока фунтов. Это весьма серьезная сумма для человека его положения.

– Не беспокойтесь об этом, сэр, – сказал Кирк. – Очень рад, что вы подтверждаете его алиби на это время.

– Да, конечно. Я решил, что лучше самому это сообщить. Могу ли я еще как-то помочь?

– Спасибо большое, сэр. Даже и не знаю. После 10:30 в среду вы были дома, как я понимаю?

– Да, конечно же, – сказал викарий, нисколько не обрадовавшись такому пристальному интересу к его передвижениям. – Моя жена и мой слуга могут это подтвердить. Но вы вряд ли предполагаете…

– Мы пока что ничего не предполагаем, сэр. Это потом. Пока мы всем задаем обычные вопросы. Вы, случайно, не заходили сюда на прошлой неделе?

– Нет-нет. Мистер Ноукс был в отъезде.

– А, так вы знали, что он в отъезде, да, сэр?

– Нет, не знал. Но по крайней мере предполагал. То есть да, пожалуй, что знал. Я зашел сюда в четверг утром, но мне не открыли, так что я решил, что он в отъезде, как иногда бывало. Вообще-то мне кажется, что об этом мне сказала миссис Раддл. Да, так оно и было.

– Вы только один раз заходили?

– Боже мой, да. Я зашел по пустяковому поводу – из-за благотворительной подписки, как и сегодня. Я проходил мимо, увидел на воротах записку с просьбой привезти молока и хлеба и решил, что он вернулся.

– Да-да. Когда вы пришли в четверг, вы не заметили ничего странного возле дома?

– Господи, нет. Совершенно ничего необычного. Что там можно было заметить?

– Ну… – начал Кирк.

Но, честно говоря, что мог увидеть этот близорукий старичок? Следы борьбы? Отпечатки пальцев на двери? Следы на дорожке? Вряд ли. Мистер Гудакр, вероятно, заметил бы труп, если бы споткнулся об него, но ничего более мелкого не заметил бы.

Поэтому Кирк поблагодарил и отпустил викария, который еще раз повторил, что может дать полный отчет о перемещениях Крачли и своих собственных после половины седьмого, и засеменил прочь, задевая все на своем пути и торопливо бормоча на ходу: “Всего вам доброго, всего вам доброго…”

– Любопытно, – нахмурился Кирк. – Почему наш пожилой джентльмен хотел непременно нам сообщить, где кто был именно в эти часы. Мы сами пока не знаем, какое время нас интересует.

– Да, сэр, – сказал Селлон.

– Похоже, что он по этому поводу сильно волнуется. Но вряд ли все-таки… хотя, если подумать, рост у него достаточный. Он и тебя выше – практически ростом с мистера Ноукса, я думаю.

– Я уверен, – заявил констебль, – что викарий здесь ни при чем, сэр.

– А я что и говорю. Боюсь, Крачли вообразил, будто нам интересны именно эти часы только потому, что мы подробно его расспрашивали о вечере. Жизнь не сахар, – добавил Кирк жалобно. – Если задавать вопросы, дашь свидетелю понять, что именно ты ищешь; если не задавать, ничего не разузнаешь. И как только тебе покажется, что ты наконец-то что-то нащупал, тут же упираешься в судейские правила[153].

– Да, сэр, – почтительно согласился Селлон. Гарриет ввела мисс Твиттертон, он встал и пододвинул еще один стул.

– Ах, пожалуйста! – слабо воскликнула мисс Твиттертон. – Пожалуйста, не оставляйте меня, леди Питер.

– Нет, что вы, – сказала Гарриет.

Мистер Кирк поспешил приободрить свидетельницу:

– Садитесь, мисс Твиттертон. Нет никаких причин для беспокойства. Итак, прежде всего, как я понимаю, вы ничего не знали о договоренности вашего дяди с лордом Питером Уимзи – то есть о продаже дома и так далее. Нет. Хорошо. Итак, когда вы его видели в последний раз?

– Ох! Я его не видела, – тут мисс Твиттертон остановилась и стала тщательно считать на пальцах обеих рук, – дней десять. Я зашла в прошлое воскресенье после утрени. То есть я, конечно, имела в виду позапрошлое воскресенье. Дело в том, что я приезжаю сюда, чтобы играть на органе для нашего дорогого викария. Конечно, церковь крошечная и людей немного… но в Пэгглхэме никто не играет на органе, и, конечно, я рада помочь… И тогда я заходила к дяде и он выглядел совершенно обычно, и… и это был последний раз. Боже мой!

– Вы знали, что с прошлой среды его не было дома?

– Но он же был дома! – воскликнула мисс Твиттертон. – Он же так и не успел уехать.

– Именно так, – сказал суперинтендант. – Вы знали, что он был здесь и никуда не уезжал?

– Нет, конечно. Он часто уезжает. Он обычно говорит… то есть говорил мне. Но в Броксфорд он ездил постоянно. То есть, если бы я узнала, что он уехал, я бы не удивилась. Но я ничего об этом не знала.

– Не знали о чем?

– Ни о чем. То есть мне никто не говорил, что дядя уехал, и я думала, что он дома, – и так оно, конечно, и было.

– Если бы вам сказали, что дом заперт и миссис Раддл не может войти, вы бы не удивились, не стали беспокоиться?

– Нет-нет. Так часто бывало. Я бы подумала, что он в Броксфорде.

– Я правильно понимаю, что у вас есть ключ от передней двери?

– Да. И от задней тоже. – Мисс Твиттертон принялась рыться во вместительном старомодном ридикюле. – Но я никогда не открываю ключом заднюю дверь, потому что она всегда заперта, то есть на засове. Она достала большое кольцо с ключами.

– Вчера вечером я отдала их оба лорду Питеру – из этой связки. Я всегда держу их на одном кольце со своими. Они все время со мной. Кроме вчерашнего вечера, конечно, когда их взял лорд Питер.

– Гм! – сказал Кирк. Он достал два ключа лорда Питера. – Это они?

– Ну, наверное, они, если лорд Питер вам их передал, а как же еще.

– Вы никому не давали на время ключ от передней двери?

– О боже, нет! – отвечала мисс Твиттертон. – Никому. Если дядя уезжал, а Фрэнк Крачли хотел попасть в дом в среду утром, он всегда приходил ко мне, и я шла с ним и открывала ему дверь. Дядя был такой упрямый. И кроме того, я сама предпочитала зайти и убедиться, что во всех комнатах все в порядке. Вообще-то, если дядя был в Броксфорде, я приходила почти каждый день.

– Но на этот раз вы не знали, что он в отъезде?

– Нет, не знала. Об этом я вам все время и говорю. Я не знала. И разумеется, не приходила. И он ведь не был в отъезде.

– Именно так. Итак, вы точно уверены, что не оставляли эти ключи в таких местах, где их можно было бы украсть или позаимствовать?

– Нет, никогда, – серьезно ответила мисс Твиттертон.

Гарриет подумалось, что та, похоже, сама лезет в петлю. Она же не могла не видеть, что ключ к дому – это ключ к разгадке. Может ли невиновный человек настолько не понимать, что происходит? Суперинтендант продолжал свои вопросы без сантиментов:

– Где вы держите их ночью?

– Исключительно в своей спальне. Ключи, серебряный чайник моей дорогой мамы и перечницу тети Софи – свадебный подарок дедушке с бабушкой. Я каждую ночь забираю их с собой и ставлю на маленький столик у кровати, вместе с обеденным колокольчиком на случай пожара. И я уверена, что никто не зайдет, пока я сплю, потому что я всегда ставлю на верхней площадке лестницы шезлонг.

– У вас был обеденный колокольчик в руках, когда вы спустились к нам, – сказала Гарриет, стараясь подтвердить слова мисс Твиттертон. Тут ее внимание отвлек Питер, заглядывавший в окно через ромбовидные ячейки решетки. Она приветливо помахала ему в ответ. Похоже, прогулка развеяла его хандру и он снова заинтересовался делом.

– Шезлонг? – переспросил Кирк.

– Чтобы взломщик споткнулся, – совершенно серьезно объяснила мисс Твиттертон. – Это прекрасный способ. Видите ли, он споткнется, запутается, загремит, я его услышу и позову полицию обеденным колокольчиком из окна.

– Боже мой! – сказала Гарриет. (Лицо Питера исчезло – возможно, он возвращался в дом.) – Какая жестокость с вашей стороны, мисс Твиттертон. Бедняга может упасть и сломать себе шею.

– Какой бедняга?

– Взломщик.

– Но, дорогая леди Питер, я только и говорю, что взломщиков никогда не было.

– Ну что же, – сказал Кирк, – похоже, что никто больше не мог добраться до ключей. Теперь, мисс Твиттертон, насчет денежных затруднений вашего дядюшки…

– О боже, о боже! – перебила его мисс Твиттертон с неподдельным чувством. – Я ничего о них не знала. Это ужасно. Я была так потрясена. Я думала – мы все думали, – что дядюшка прекрасно обеспечен.

Питер вошел в комнату так тихо, что только Гарриет его заметила. Он остался у двери, заводя свои часы и выставляя на них время по стенным часам. По-видимому, он пришел в нормальное состояние, так как у него на лице читалась напряженная работа ума.

– Не знаете, он составил завещание?

Кирк задал вопрос как бы между прочим. Листок бумаги, в котором заключался ответ, был спрятан у него под блокнотом.

– Да, конечно, – сказала мисс Твиттертон, – я уверена, что он составил завещание. Не то чтобы от этого много зависело, потому что в семье осталась только я. Но он точно мне говорил, что составил. Он всегда говорил, когда я беспокоилась по какому-то поводу, – разумеется, я не слишком обеспечена, – он всегда говорил: не торопись, Эгги. Я не могу помочь тебе сейчас, потому что все деньги ушли в дело, но они достанутся тебе, когда я умру.

– Понятно. Вам никогда не приходило в голову, что он может передумать?

– Нет, зачем? Кому еще он мог все завещать? Кроме меня, никого нет. Но кажется, теперь ничего не осталось?

– Боюсь, что к этому все идет.

– Боже мой! Он это имел в виду, когда говорил, что все деньги ушли в дело? Что все пропало?

– Очень часто именно так и бывает, – сказала Гарриет.

– Так вот что… – начала мисс Твиттертон и осеклась.

– Вот что – что? – подсказал супериндендант.

– Ничего, – жалобно сказала мисс Твиттертон. – Просто одна вещь, о которой я подумала. Это личное. Но он однажды говорил, что не может свести концы с концами и что ему не платят по счетам… Ох, что я наделала? Как мне теперь объяснить?..

– Что? – снова спросил Кирк.

– Ничего, – поспешно повторила мисс Твиттертон. – Просто это так глупо с моей стороны. – Гарриет показалось, что мисс Твиттертон собиралась сказать что-то другое. – Он однажды занял у меня небольшую сумму – немного, – но, конечно, много у меня и не было. О боже! Я боюсь, что это так ужасно выглядит, что я как раз сейчас думаю о деньгах, но… Я очень надеялась, что у меня что-то останется на старость… и время сейчас не простое… и надо платить аренду за коттедж… и…

Она была готова расплакаться. Гарриет смущенно сказала:

– Не переживайте. Я уверена, что-нибудь подвернется.

Кирк не смог устоять.

– Мистер Микобер![154] – сказал он с некоторым облегчением. Слабое эхо за спиной привлекло его внимание к Питеру, и он обернулся. Мисс Твиттертон принялась лихорадочно искать в ридикюле носовой платок и нечаянно высыпала наружу целый водопад веревочек, карандашей и целлулоидных колечек для кольцевания кур.

– Я очень надеялась, что он их вернет, – всхлипывала мисс Твиттертон. – Ой, извините. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

Кирк откашлялся. Гарриет, у которой, как правило, имелся запас носовых платков, обнаружила, к своему недовольству, что как раз сегодня с ней был только один полотняный лоскуток – и тот настолько изысканный, что годился лишь для тех нечастых светлых слез, которых можно ожидать в медовый месяц. На помощь пришел Питер – его платок вполне мог сойти за юный, еще не выросший до конца белый флаг.

– Совершенно чистый, – весело сказал он. – У меня всегда есть запасной.

(Черта с два, подумала Гарриет. Ты просто чересчур вышколен.)

Мисс Твиттертон укрыла лицо в белом шелке и отчаянно сопела, в то время как Джо Селлон усердно изучал свои стенографические заметки. Молчание грозило затянуться.

– Мисс Твиттертон еще нужна вам, мистер Кирк? – наконец осмелилась Гарриет. – Потому что мне и правда кажется, что…

– Гм… Да, – сказал суперинтендант. – Если мисс Твиттертон будет не против рассказать нам, исключительно для проформы, разумеется, где она была вечером в прошлую среду.

Мисс Твиттертон бодро вылезла из носового платка.

– По средам же всегда занятия хора, – объявила она с неприкрытым удивлением, что кто-то может задать такой простой вопрос.

– Ах да, – согласился Кирк. – И я думаю, что вы, разумеется, заглянули к дядюшке, когда все закончилось?

– Нет-нет! Не заглянула. Я отправилась домой ужинать. Понимаете, в среду у меня очень напряженный вечер.

– В самом деле? – спросил Кирк.

– Да, конечно, ведь в четверг базарный день. Мне нужно было еще полдюжины кур убить и ощипать, прежде чем я легла. Я всегда из-за этого поздно ложусь в среду. Мистер Гудакр – он так добр и всегда говорит, что знает, как неудобно устраивать хор в среду, но некоторым из мужчин это больше подходит, так что, как видите…

– Убить и ощипать шесть штук, – задумчиво проговорил Кирк, словно оценивая время, которое это займет.

Гарриет в ужасе посмотрела на кроткую мисс Твиттертон:

– Вы хотите сказать, что сами их убиваете?

– Отчего же нет, – бодро ответила мисс Твиттертон. – Это гораздо легче, чем кажется с непривычки.

Кирк загоготал, а Питер, видя, что его жена придает слишком большое значение этому обстоятельству, весело пояснил:

– Моя дорогая, свернуть шею – это просто лов кость рук. Для этого не нужна сила. – Он скрутил руки в быстрой пантомиме.

Кирк, то ли искренне забывшись, то ли нарочно, добавил:

– Вот-вот. – И затянул воображаемую петлю на своей бычьей шее. – Что шею скручивать, что на виселице вздергивать, главное – рывок.

Его голова откинулась набок неприятным резким движением. Мисс Твиттертон издала вскрик ужаса – она, видимо, только теперь поняла, к чему ведут все эти вопросы и ответы. Гарриет заметно рассердилась. Мужчины, когда соберутся вместе, все ведут себя одинаково. Даже Питер. На миг они с Кирком оказались на другой стороне пропасти, и она ненавидела их обоих.

– Осторожнее, супер, – сказал Питер. – Мы пугаем дам.

– О боже, боже, так нельзя, – шутливо проговорил Кирк, но карие бычьи глаза были так же наблюдательны, как и серые глаза лорда. – Ну что же, спасибо, мисс Твиттертон. Пожалуй, пока это все.

– Вот и хорошо. – Гарриет встала. – Пойдемте посмотрим, как мистер Паффет справляется с кухонным дымоходом.

Она помогла мисс Твиттертон подняться и увела ее из комнаты. Когда Питер открывал им дверь, она бросила на него укоризненный взгляд, но, как и у Ланселота с Гвиневрой, тут взгляды их скрестились, и она свой отвела[155].

– Ах да, миледи! – сказал непреклонный суперинтендант. – Не будете вы так любезны позвать миссис Раддл? Нам надо немного уточнить, что когда произошло, – продолжил он, обращаясь к Селлону, который хмыкнул и достал ножик, чтобы наточить карандаш.

– Ну что же, – сказал Питер почти что с вызовом, – она все рассказала вполне честно.

– Да, милорд. Она прекрасно знала о завещании. Полузнайство ложь в себе таит[156].

– Не полузнайство – ученость! – раздраженно поправил его Питер. – Полуученость – Александр Поуп.

– В самом деле? – ответил мистер Кирк, ничуть не смутившись. – Надо будет записать на память. Эх! Не похоже, чтобы кто-нибудь еще мог завладеть ключами, хотя кто его знает.

– Я думаю, что она говорила правду.

– Мне кажется, есть разные виды правды, милорд. Есть правда, насколько ты ее знаешь, и есть правда, о которой тебя спросили. Но это не обязательно вся правда. Например, я не спрашивал эту хрупкую леди, не запирала ли она дом за кем-нибудь еще. Я только спросил: когда вы в последний раз видели вашего от… дядю? Понимаете?

– Да, понимаю. Я лично всегда предпочитаю не иметь ключа от дома, в котором нашли тело.

– Разумно, – признал Кирк. – Но бывают обстоятельства, в которых лучше, чтобы это был ты, чем кто-нибудь другой, если вы понимаете, о чем я. А иногда… Как вы думаете, что она имела в виду, когда воскликнула, что она наделала? А? Может быть, до нее дошло, что она могла оставить ключи на видном месте, как будто невзначай? Или…

– Это было про деньги.

– Может быть. А может, она подумала еще про что-то, что она сделала, но, как оказалось, это не принесло пользы ни ей, ни еще кому. Сдается мне, она что-то скрывает. Будь она мужчиной, я бы это быстро выяснил, но эти женщины! Начнут ныть и хлюпать, и все тут.

– Верно, – сказал Питер и сам в свою очередь на миг ощутил отвращение ко всему противоположному полу, включая жену. В конце концов, только что она чуть не отчитала его за спектакль со сворачиванием шеи. Да и женщина, которая сейчас входила, вытирая руки о фартук и крича с чувством собственной значимости: “Вы меня звали, мистер?” – тоже ничем не могла затронуть умолкнувшую в нем струну рыцарства. Кирк же знал правильный подход к таким вот миссис Раддл, которых он на своем веку встречал немало, и уверенно пошел в атаку.

– Да. Мы хотели немного уточнить время убийства. Крачли говорит, что видел мистера Ноукса живым и здоровым в среду вечером около двадцати минут седьмого. Как я понимаю, вы к этому моменту уже ушли домой?

– Да, ушла. Я к мистеру Ноуксу только по утрам хожу. После обеда меня не было в доме.

– И на следующее утро вы пришли и обнаружили, что дом заперт?

– Да. Я как следует постучала в обе двери – он туговат на ухо, и я всегда стучу как следует, а потом я покричала, значит, под окном спальни, потом опять стучу – и хоть бы хны, тут я и грю: черт с ним, небось опять в Броксфорд уехал. Сел, думаю, вчера вечером на десятичасовой. Ну конечно, грю, мог бы меня предупредить, да и за ту неделю не заплачено.

– Что вы еще сделали?

– А ничего. Что там еще делать? Только дать знать молочнику и пекарю, чтоб не заходили. И про газету. И сказать на почте, чтоб его письма относили ко мне. Только писем не было, всего два, и то счета, так что я их не переслала.

– О! – сказал Питер. – Так и надо поступать со счетами. Там, как несколько неожиданно сказал поэт, там пусть лежат, как гусь на златых яйцах.

Мистер Кирк был смущен этой цитатой и не смог ее распознать[157].

– Вы не думали послать к мисс Твиттертон? Она обычно приходила, когда мистер Ноукс был в отъезде. Вы должны были удивиться, не увидев ее.

– Не мое дело посылать за теми, кто решил не приходить, – заявила миссис Раддл. – Если мистеру Ноуксу нужна Эгги Твиттертон, пусть сам ей об этом скажет. По крайней мере, я так решила. Сейчас-то я, конечно, вижу, что он уже помер и не мог ничего сказать, но мне-то откуда было знать об этом? Мало того что мне за ту неделю не заплачено – посылай тут еще за две мили за всякими, как будто мне без этого нечего делать. Или марки на них трать. И вдобавок, – проговорила миссис Раддл со значением, – я так рассудила: коли он мне про отъезд не сказал, может, он и Эгги не предупредил, и нечего мне лезть в чужие дела, и не думайте.

– О! – воскликнул Кирк. – Значит, вы решили, что у него могут быть свои причины уехать по-тихому, так сказать?

– Ну, могут быть, могут и не быть. Я так рассудила. Ясно? Конечно, еще долг мне за неделю, но я не торопилась. Попроси я Эгги Твиттертон, она бы мне мигом заплатила.

– Конечно, – согласился Кирк. – Как я понимаю, вы не подумали попросить ее в воскресенье, когда она пришла играть на органе в церкви?

– Я? – сказала миссис Раддл весьма обиженно. – Я из методистов[158]. В их церкви уж никого нет, когда мы кончаем. Не то чтобы я никогда не была в церкви, но толку с этого чуть. Встать-сесть, встать-сесть, как будто коленям мало мытья полов по будням, а проповедь малюсенькая и без души. Мистер Гудакр, конечно, добрейший джентльмен и обходительный, ничего плохого не скажу, но я всю жизнь хожу в молельный дом, а это ведь другой конец деревни, и когда я сюда возвращаюсь, все уже разошлись и Эгги Твиттертон на своем велосипеде укатила. Так что, как видите, не могла я ее застать, даже если бы захотела.

– Конечно же не могли, – подтвердил Кирк. – Хорошо. Итак, вы не пытались сообщить об этом мисс Твиттертон. Как я понимаю, вы рассказали в деревне о том, что мистер Ноукс уехал?

– Рассказала, не скрою, – признала миссис Раддл. – А что в этом такого?

– Вы сказали нам, – вставил Питер, – что он уехал на десятичасовом автобусе.

– Я так подумала.

– Это выглядит вполне естественно, так что ни у кого не возникнет вопросов. Кто-нибудь захо дил к мистеру Ноуксу в течение недели?

– Только мистер Гудакр. В четверг с утра вижу, как он вокруг дому тыкается. Заметил меня и кричит: “Мистер Ноукс уехал?” Верно, грю, уехал в Броксфорд. А он: зайду, грит, в другой день. Не помню, чтоб еще кто заходил.

– То есть вчера вечером, – продолжил Кирк, – когда вы впустили в дом этих леди и джентльмена, все в доме было как обычно?

– Верно. Только на столе с ужина не убрано. Он завсегда ужинал аккурат в полвосьмого. Потом сидит с газетой на кухне, а в 9:30 приходит сюда новости слушать. Очень аккуратный джентльмен был, точный как часы.

Кирк просиял. Вот это он и хотел узнать.

– То есть он поужинал. Но его постель была не смята?

– Не смята. Но я, разумеется, поменяла белье для леди и джентльмена. Все честь по чести. Белье, – объяснила миссис Раддл, стараясь не оставить неясностей, – было готово с прошлой недели, оно уже в среду высохло, но я не могла его постелить – дом-то заперт! Ну, я его у себя на кухне положила аккуратно, и мне его только у огня погреть – и хоть короля с королевой принимай.

– Дело проясняется, – сказал Кирк. – Мистер Ноукс ужинал в 7:30, так что, вероятно, в это время он был еще жив.

Он посмотрел на Питера, но Питер больше не смущал его историями про убийц, съедавших ужин своих жертв, и суперинтендант решил продолжить:

– Он не ложился, и это нам дает… Миссис Раддл, не знаете, когда он обычно ложился?

– В одиннадцать, мистер Кирк, как часы, он выключал радио, и я видела, как его свеча поднимается по лестнице в спальню. Я его спальню из своего заднего окошка вижу как на ладони.

– Ага! А теперь, миссис Раддл, вспомните тот вечер среды. Вы видели, как его свеча поднималась в спальню?

– А ведь и вправду! – воскликнула миссис Раддл. – Вот вы сейчас спросили, мистер Кирк, и понимаю, что не видела. И помню, что назавтра так своему Берту и сказала: вот, грю, кабы не уснула, знала бы, что он уехал, раз света в спальне нет. Но вот ведь! – говорю. Так устала, что свалилась и сразу захрапела.

– Что ж, – сказал разочарованный Кирк, – это на самом деле не важно. Раз его постель не смята, он, скорее всего, был тогда внизу…

(Слава богу, подумал Питер, не в опочивальне дражайшей супруги.)

Миссис Раддл прервала его резким воплем:

– Ох, боже мой, мистер Кирк! Вот ведь оно что!

– Вам что-то пришло в голову?

Похоже, ей и правда что-то пришло в голову. Выражение ее лица, ее взгляд, метавшийся между Кирком, Селлоном и Питером, давали понять: она вспомнила не просто важную деталь, а что-то такое, от чего ей стало не по себе.

– Ну конечно. Не пойму, почему я раньше не сообразила, но у меня со всеми этими ужасами голова кругом идет. Ведь, если подумать, раз он не уехал на автобусе, то умер-то он еще до полдесятого.

Рука констебля застыла над блокнотом. Кирк резко сказал:

– Почему вы так думаете?

– Ну так его радио не работало, я Берту и говорю…

– Минутку. При чем тут радио?

– Ну как же, мистер Кирк, будь мистер Ноукс дома и жив, он бы ни за что не пропустил новости в девять тридцать. Он очень уважал последние новости, царствие ему небесное, хотя чем ему это помогло, я не знаю. И помню, в ту среду вечером Берту и говорю: странное дело, грю, мистер Ноукс сегодня свое радио не включал. Непохоже это на него, грю.

– Но вы же не могли услышать его радио из своего флигеля сквозь все эти закрытые двери и окна?

Миссис Раддл облизнула губы.

– Ну, не буду вас обманывать, мистер Кирк. – Она сглотнула и продолжила так же бойко, как и раньше, но ее взгляд избегал глаз суперинтенданта, сосредоточившись на карандаше Джо Селлона. – Я просто забежала сюда за несколько минут до половины, чтобы позаимствовать каплю керосина из сарая. И если бы радио работало, я бы его точно услышала, ведь тут сзади стены – одна штукатурка, а радио у него всегда ревело как зверь, а то он был туг на ухо.

– Понятно, – сказал мистер Кирк.

– Ничего плохого, – пояснила миссис Раддл, отходя от стола, – в том, чтобы позаимствовать каплю керосина.

– Ну, – сказал Кирк осторожно, – это к делу не относится. Новости в девять тридцать. Это на центральном вещании.

– Верно. До шестичасовых ему и дела не было. Питер взглядом спросил Кирка, подошел к радиоприемнику и поднял крышку.

– Настроено на местное, – заметил он.

– Ну, если вы его с тех пор не перенастраивали… Питер покачал головой, и Кирк продолжил:

– Похоже, что он его не включал – по крайней мере для новостей в девять тридцать. Гм. Мы подбираемся к цели, вам не кажется? Сокращаем неизвестное время. Правило на правило, правило на правило, тут немного и там немного…

– Исайя[159], – сказал Питер, закрывая крышку. – Или, что более подходит сейчас, Иеремия?

– Исайя, милорд, – никакого повода для плача я вокруг не вижу. Это все в высшей степени удовлетворительно. Мертв или без сознания в девять тридцать, в последний раз видели в живых около шести двадцати, поужинал в…

– Шести двадцати?! – воскликнула миссис Раддл. – Ладно вам! Он в девять был как огурчик!

– Что! Откуда вы знаете? Почему вы раньше об этом не сказали?

– Да я думала, вы знаете. Вы не спрашивали. А откуда я знаю? Видела я его, вот откуда. Эй! К чему вы подбираетесь? Меня во что-то впутать хотите? Вы не хуже меня знаете, что в девять он был жив. Вон Джо Селлон с ним разговаривал. Кирк застыл с раскрытым ртом.

– Э?.. – сказал он, уставившись на констебля.

– Да, – промямлил Селлон, – это правда.

– Разумеется, правда, – повторила миссис Раддл. Ее маленькие глаза засветились торжествующим злорадством, за которым скрывался смутный страх. – Тут ты меня не поймаешь, Джо Селлон. Иду я в девять с водой и вижу тебя как свой собственный нос: стоишь и говоришь с ним вот у этого окна. Ага! И слышала все! Такие выражения – постыдился бы, Джо, – не для ушей порядочной женщины. Иду я по двору – вы знаете, где насос, единственная питьевая вода, если не ходить в деревню, мистер Кирк, и он всегда разрешал свободно пользоваться насосом во дворе, если не для стирки, а стираю я всегда в дождевой, чтобы шерсть не повредить, и слышу тебя от насоса – вон поглядите сами. И грю себе: боже, грю, что же это творится? Захожу, значит, за угол дома и вижу Джо – прям в шлеме, так что ты тут не отвертишься.

– Хорошо, мэм, – сказал Кирк, потрясенный, но не спешивший обвинять своего подчиненного. – Премного обязан. Это значительно уточняет время убийства. В девять, вы сказали?

– Почитай ровно. На моих было десять минут, но они спешат. Спросите лучше Джо Селлона. Хочешь знать, который час, – спроси полицию![160]

– Очень хорошо, – ответил суперинтендант. – Нам нужно было просто немного уточнить этот пункт в показаниях… Два свидетеля лучше одного. Этого достаточно. Теперь идите и – внимание – рот на замке.

– Разумеется, – сказала миссис Раддл, негодуя. – Я не сплетница.

– Конечно же нет, – согласился Питер. – Это самое последнее, в чем можно вас обвинить. Но, понимаете ли, вы очень важный свидетель, вы и Селлон, и, скорее всего, разные люди, репортеры и так далее, попытаются из вас что-нибудь выудить. Так что вам надо проявлять осмотрительность – вот как Селлон – и ни слова им не говорить. Иначе вы очень затрудните работу мистера Кирка.

– Джо Селлон, подумаешь! – презрительно процедила миссис Раддл. – Да уж небось не хуже его справлюсь. Делать мне больше нечего, кроме как с газетчиками болтать. Проходимцы они все, да и только.

– Крайне неприятные люди, – согласился Питер. Он пошел к двери, аккуратно ведя миссис Раддл перед собой, как отбившуюся от стаи курицу. – Мы знаем, что на вас можно положиться, миссис Раддл, о строгая весталка тишины, питомица медлительных времен![161] Что бы вы ни делали, – добавил он серьезно, передвигая ее за порог, – не говорите ничего Бантеру – он самый страшный болтун в мире.

– Ни в коем случае, милорд, – сказала миссис Раддл.

Дверь закрылась. Кирк выпрямился в огромном кресле. Его подчиненный сидел сгорбившись и ждал взрыва.

– Итак, Джо Селлон. Что все это значит?

– Понимаете, сэр…

– Я разочарован в тебе, Джо, – озадаченно продолжил Кирк. В его голосе слышалось скорее огорчение, чем гнев. – Я удивлен. Значит, ты был там в девять вечера, разговаривал с мистером Ноуксом и ничего об этом не сказал? Где твое чувство долга?

– Я очень извиняюсь, сэр.

Лорд Питер Уимзи отошел к окну. Не следует вмешиваться, когда кто-то распекает своего подчиненного. Тем не менее…

– Извиняешься? Подходящее слово, нечего сказать. Ты, полицейский, скрыл важные сведения? И теперь извиняешься?

(Халатность. Да, на первый взгляд просто халатность.)

– Я не хотел… – начал Селлон. И затем, в ярости: – Я не знал, что старая проныра меня видела!

– Какая, к черту, разница, кто тебя видел? – воскликнул Кирк, раздражаясь все сильнее. – Ты должен был первым делом рассказать мне… Боже мой, Джо Селлон, не понимаю, что с тобой. Честное слово, не понимаю… Ну и вляпался ты, парень.

Бедняга Селлон сидел, ломая руки, и не находил другого ответа, кроме жалобного бормотания:

– Извините…

– Слушай, – сказал Кирк, с опасной нотой в голосе. – Что ты там такое делал, о чем ты не хочешь никому рассказывать?.. Говори!.. А, нет, постой-ка, постой-ка…

(Наконец он понял, подумал Питер и обернулся.)

– …ты ведь левша?

– Ради бога, сэр, ради бога! Это не я! Клянусь вам, не я! Господь свидетель, было из-за чего, но я его не убивал… Я и пальцем его не тронул…

– Было из-за чего?.. Давай же! Выкладывай! Что за дела у тебя были с мистером Ноуксом?

Селлон испуганно оглянулся. У него за спиной стоял Питер Уимзи с непроницаемым лицом.

– Я его не трогал. Я ему ничего не сделал. Умереть мне на месте, если я виновен!

Кирк покачал своей массивной головой, словно бык, которого донимают слепни.

– Что ты здесь делал в девять вечера?

– Ничего, – упрямо сказал Селлон. Возбуждение его прошло. – Просто время коротал.

– Время коротал! – повторил Кирк с таким презрением и раздражением, что нервы Питера не выдержали и он вмешался.

– Послушайте, Селлон, – проговорил он голосом, который заставлял многих попавших в беду рядовых поделиться своими жалкими тайнами. – Я очень советую вам все без утайки рассказать мистеру Кирку. Что бы это ни было.

– Хорошенькое дело, – прорычал Кирк. – Полицейский, служитель закона…

– Полегче с ним, суперинтендант, – сказал Питер. – Он еще мальчишка.

Он колебался. Возможно, Селлону будет легче без посторонних свидетелей.

– Пойду в сад, – сказал он примирительно. Селлон мгновенно обернулся:

– Нет, не надо! Я все расскажу. Ради бога, сэр! Не уходите, милорд. Я не смогу без вас! Я вел себя как круглый дурак.

– С кем не бывает, – мягко сказал Питер.

– Вот вы мне поверите, милорд. Боже милосердный, я пропал!

– Очень может быть, – мрачно согласился Кирк. Питер глянул на суперинтенданта – тот тоже понял, что Селлон обращается к авторитету более высокому и древнему, чем присутствующие, – и присел на краешек стола.

– Соберитесь с духом, Селлон. Мистер Кирк никого не осудит неправедно. В чем же было дело?

– Ну… Этот самый бумажник мистера Ноукса… который он потерял…

– Два года назад. Ну да, и что с ним случилось?

– Я его нашел. Я… Я… Он выронил его на дороге – там десять фунтов было. Я… моей жене было очень плохо после родов… Доктор сказал, что нужно специальное лечение… Я ничего не накопил… А жалованье невелико и денежное довольствие тоже… Я был последним дурнем… Я хотел сразу же положить его обратно. Я думал, что для мистера Ноукса, человека обеспеченного, это небольшая потеря. Я знаю, что от нас ждут честности, но это страшное искушение.

– Да, – сказал Питер. – Щедрая страна ожидает предельной честности за два-три фунта в неделю.

Кирк, казалось, лишился дара речи, так что Питер продолжил:

– И что было дальше?

– Ноукс об этом узнал, милорд. Не знаю как, но пронюхал. Угрожал донести на меня. Ну, конечно, это бы меня погубило. С работы бы выгнали, и кто меня после этого наймет? Вот и пришлось платить ему, сколько скажет, чтобы не проговорился.

– Платить ему?

– Это шантаж, – заявил Кирк, резко выйдя из оцепенения. Он произнес эти слова так, как будто нашелся наконец выход из невозможного положения. – Это уголовное преступление. И укрывательство.

– Называйте это как хотите, сэр, – для меня это был вопрос жизни и смерти. Доил меня на пять шиллингов в неделю все эти два года.

– Боже мой! – сказал Питер с отвращением.

– И я скажу вам, милорд, когда я сегодня утром пришел сюда и услышал, что он мертв, это было как милость божья… Но я не убивал его, клянусь вам. Вы мне верите? Милорд, вы-то мне верите. Это не я.

– Если бы это и были вы, я бы вас не винил.

– Но это не я, – горячо заверил его Селлон. Лицо Питера ничего не выражало, и он снова повернулся к Кирку: – Как хотите, сэр. Я знаю, что был дураком – и хуже того, – и я приму расплату. Но провалиться мне на месте, если это я убил мистера Ноукса.

– Ну, Джо, – сурово молвил суперинтендант, – и без этого все плохо. Ты вел себя как дурак, это точно. Нам придется потом с этим разобраться. А теперь лучше расскажи нам, что же тогда произошло.

– Я пришел к нему, чтобы сказать, что на той неделе у меня не было денег. А он рассмеялся мне в лицо, старый черт. Я…

– Когда это было?

– Я пришел сюда по дорожке и заглянул вон в то окно. Занавеска не была задернута, и внутри было темно. А потом я вижу, как он идет из кухни со свечой в руке. Он подносит свечу к часам, и я вижу: пять минут десятого.

Питер изменил позу и быстро сказал:

– Вы видели часы в окне. Вы уверены? Свидетель не уловил предупреждающего тона и кратко ответил:

– Да, милорд. – Он нервно облизнул губы и продолжил: – Потом стучу я в окно, он подходит и отпирает его. Я ему говорю, что денег нет, а он зловеще так смеется. “Хорошо, – говорит, – с утра на тебя донесу”. Тут я собрался с духом и говорю: “Не донесете. Это шантаж. Все эти деньги, которые вы с меня брали, – это шантаж, и вы за него под суд пойдете”. А он говорит: “Деньги? Ты не докажешь, что платил мне деньги. Где твои расписки? У тебя ничего на бумаге нет”. Тут я и выругался.

– Не удивительно, – сказал Питер.

– “Пошел вон”, – говорит он и захлопывает окно. Я попробовал двери, но они были заперты. Ну, я ухожу, и больше я его не видел.

Кирк выдохнул:

– Ты не заходил в дом?

– Нет, сэр.

– Ты говоришь всю правду?

– Как перед Богом, сэр.

– Селлон, вы уверены?

На этот раз предупреждения нельзя было не заметить.

– Святая правда, милорд.

Питер изменился в лице. Он встал и медленно отошел к камину.

– Гм, ну что же, – проговорил Кирк. – Я даже не знаю, что сказать. Вот что, Джо: поезжай-ка ты немедленно в Пэгфорд и проверь алиби у Крачли. Найди этого самого Уильямса из гаража и сними с него показания.

– Хорошо, сэр, – покорно сказал Селлон.

– Я поговорю с тобой, когда вернешься. Селлон снова сказал:

– Хорошо, сэр. – Он посмотрел на Питера, который уставился на горевшие поленья и не шевелился. – Надеюсь, вы будете не слишком суровы со мной, сэр.

– Не исключено, – чуть смягчился Кирк. Констебль вышел, понурив свои широкие плечи.

– Ну и что вы об этом думаете? – спросил суперинтендант.

– Звучит достаточно правдоподобно – в той части, которая касается бумажника. Так что вот вам мотив – замечательный новый мотив, цветет и пахнет. Поле несколько расширяется, согласитесь? Шантажисты, как правило, не ограничиваются одной жертвой.

Кирк едва ли заметил эту изобретательную попытку отвлечь его от естественных подозрений. Его заботило, что подчиненный не выполнил свой долг.

Воровство и сокрытие улик!.. Он бередил рану и тем больше сердился, что случившегося легко можно было избежать.

– Ну почему этот дурак не обратился к своему сержанту, если ему денег не хватало? Или ко мне? Чертовщина какая-то. Ничего не понимаю. Прямо поверить не могу.

– Есть многое на свете, – сказал Питер с грустным удивлением.

– Есть, милорд. В “Гамлете” много верного.

– О да. Подгнило что-то в датском королевстве. Взмутите ил деревенского пруда, и запах удивит вас.

Он беспокойно ходил по комнате. Свет, пролитый на дела мистера Ноукса, только подтверждал его подозрения, а если Питер кого и готов был душить собственными руками, так это шантажистов. Пять шиллингов в неделю в течение двух лет. Он не сомневался в этой части истории – никто не мог бы столько наговорить против себя, если не рассказывал правду. Тем не менее… Он резко остановился рядом с Кирком.

– Послушайте! – сказал он. – У вас ведь нет официального заявления о краже, так? И деньги были вы плачены – в двойном размере.

Кирк остановил его своим твердым взглядом.

– Вам-то легко быть мягкосердечным, милорд. Вы не несете ответственности.

На этот раз лайковые перчатки были сняты, и удар пришелся прямиком в челюсть.

– Ого! – задумчиво добавил Кирк. – Этот наш Ноукс был тот еще мошенник.

– Ужасная история. После такого, пожалуй, можно и… Но нет. Нельзя. Так в любом случае нельзя.

– Эх, к черту! – уныло сказал Питер.

– Что такое?

– Суперинтендант, мне очень жаль этого беднягу, но вот проклятье, похоже, все-таки придется вам сказать…

– Да?

Кирк понял, что сейчас грянет гром, и готовился принять удар. Он ведь сам говорил: приприте такого, как Питер, к стенке, и он скажет правду. И вот теперь его слова подтверждаются, на его же голову.

– Эта его история. Вроде все правдоподобно. Но нет. В одном месте он соврал.

– Соврал?

– Да… Он сказал, что не заходил в дом и что видел часы из окна…

– Да, и что?

– И вот я только что пытался сделать то же самое, когда выходил в сад. Я хотел выставить время на своих часах. И вот… это просто невозможно… Тот уродский кактус мешает.

– Как!

Кирк вскочил на ноги.

– Я говорю, мешает эта безобразная колючка. Закрывает циферблат. Из того окна время не видно.

– Не видно?

Кирк бросился к окну, заранее зная, что он там увидит.

– Можете попробовать с любого места, – сказал Питер. – Это абсолютно и несомненно невозможно. В то окно часы не видны.

Глава X

Деревенский паб

– А что мне было делать? – спросил я,

начиная горячиться.

– Что? Отправиться в ближайший кабачок!

Центр всех местных сплетен[162].

Артур Конан-Дойль “Одинокая велосипедистка”

К вечернему чаю полиция ушла из дома. Несчастный Кирк, убедившись, что циферблат через окно не виден – как ни извивайся, ни нагибайся и ни вставай на цыпочки, – заметно охладел к дальнейшему расследованию. Он нерешительно предположил, что Ноукс зачем-то вынул кактус из горшка после 6:20 и вернул его до 9:30, но не смог придумать никакого правдоподобного объяснения для столь бессмысленного поступка. Конечно, о том, что кактус был на месте в 6:20, было известно только со слов Крачли, хотя напрямую он этого не говорил. Крачли упомянул, что поливал кактус, но он мог снять его и оставить внизу: пусть Ноукс сам поставит его на место. Можно было спросить самого Крачли, но хоть Кирк и записал эту мысль в свой блокнот, он не слишком надеялся на результат. Он неохотно осмотрел спальни, изъял несколько книг и документов из секретера и еще раз допросил миссис Раддл про разговор Селлона с Ноуксом.

Улов был небогатый. Нашлась записная книжка, в которой среди прочих записей был список еженедельных платежей по пять шиллингов, помеченный инициалами “Дж. С.”. Это подтверждало историю, которая едва ли нуждалась в подтверждении. Кроме того, возникало подозрение, что Селлон признался скорее от безысходности, чем из раскаяния: если он знал о записной книжке, то понял, что лучше все рассказать самому – до того, как ему ее предъявят. Питер в ответ спросил: почему, если Селлон – убийца, он не обыскал дом в поисках компрометирующих документов? Этой мыслью Кирк изо всех сил старался себя успокоить.

На то, что имелись и другие жертвы шантажа, ничто не указывало, зато обнаружилось много свидетельств того, что дела Ноукса были еще в худшем состоянии, чем предполагалось. Нашлась весьма интересная папка с газетными вырезками, на которых рукой Ноукса были сделаны пометки: объявления о продаже дешевых домов на западном побережье Шотландии – страны, где почти невозможно взыскать долги по векселям, выданным в других местах. Вне всяких сомнений, Ноукс был “тот еще мошенник”, как и подозревал Кирк. Но к сожалению, в доказательствах нуждались не его злодеяния.

Миссис Раддл ничего полезного больше не сказала. Она слышала, как Ноукс захлопнул окно, и видела, как Селлон уходил в сторону главного входа. Она решила, что представление закончено, и поторопилась домой со своим ведром воды. Через несколько минут она вроде бы услышала стук в дверь и подумала: “Он еще на что-то надеется!” На вопрос, слышала ли она, о чем был спор, она с сожалением признала, что не слышала, но, злорадно усмехнувшись, прибавила, что об этом следует спросить Джо Селлона. Селлон, добавила она, частенько приходил к мистеру Ноуксу – и если полиция хочет знать ее мнение, пытался “деньгу занять”, а Ноукс больше давать не хотел. Миссис Селлон расточительна, это всем известно. Кирк хотел бы спросить миссис Раддл, не волновалась ли она по поводу исчезновения мистера Ноукса, раз до этого видела его бурную ссору с констеблем, но вопрос застрял у него в горле. Это означало бы, что в убийстве подозревают служителя закона, – у него язык не поворачивался даже произнести подобное, не имея тому веских доказательств. Его следующая неприятная задача заключалась в том, чтобы допросить Селлонов, и он не горел желанием за нее браться. В чернейшей меланхолии он отправился разговаривать с коронером.

Тем временем мистер Паффет, прочистив кухонную трубу сверху и поучаствовав в разведении огня, забрал свою плату и пошел домой, рассыпавшись в любезностях и благодарностях. Наконец, мисс Твиттертон, в слезах, но польщенная, была доставлена Бантером на машине в Пэгфорд. Ее велосипед при этом восседал на заднем сиденье, “высоко и у всех на виду”[163]. Гарриет проводила мисс Твиттертон и вернулась в гостиную, где ее господин и повелитель мрачно строил карточный домик из засаленной старой колоды, которую откопал на этажерке.

– Ну вот! – с наигранной радостью сказала Гарриет. – Все ушли. Наконец-то мы одни.

– Какое блаженство, – мрачно отозвался он.

– Да, я бы больше не вынесла. А ты?

– Тоже нет… И сейчас-то невыносимо.

Слова его не прозвучали грубо, в них слышались усталость и беспомощность.

– Я не хотела, – сказала Гарриет.

Он ничего не ответил, поглощенный пристраиванием четвертого этажа к своей конструкции. Гарриет немного за ним понаблюдала, а потом решила, что его лучше оставить в покое, и ушла наверх за бумагой и ручкой. Не мешало бы черкнуть несколько строк вдовствующей герцогине.

Проходя через гардеробную Питера, она увидела, что в ней изрядно потрудились. На окнах появились занавески, на полу – ковры, кровать была застелена. Гарриет задумалась на мгновение, значит ли это что-нибудь и что именно. В ее собственной комнате не осталось следов краткого пребывания мисс Твиттертон – одеяло вытрясено, подушки взбиты, грелка убрана, беспорядка на умывальном и туалетном столиках как не бывало. Дверцы и ящики, которые открывал Кирк, были закрыты, на подоконнике стояла ваза с хризантемами. Бантер прошелся по всему дому как паровой каток, разглаживая следы волнений. Она взяла то, что хотела, и вернулась вниз. Карточный домик уже насчитывал шесть этажей. При звуке ее шагов Питер вздрогнул, рука его сделала неловкое движение, и все хрупкое строение рухнуло. Он что-то пробормотал и упрямо начал его восстанавливать.

Гарриет посмотрела на часы. Было почти пять, самое время выпить чаю. Она уговорила миссис Раддл поставить чайник и накрыть на стол – скоро все будет готово. Затем села на диван и принялась за письмо. Герцогиня, вероятно, ожидает совсем не таких новостей, но крайне необходимо написать ей о случившемся, пока история не попала в заголовки лондонских газет. Кроме того, Гарриет хотела кое о чем ей рассказать – то, что рассказала бы в любом случае. Она закончила первую страницу и подняла глаза. Питер нахмурился; домик, вновь поднявшийся почти до пятого этажа, выглядел так, будто вот-вот снова рассыплется. Она невольно рассмеялась.

– Что смешного? – спросил Питер. Шатающиеся карты немедленно расползлись, и он раздраженно обругал их. Вдруг его лицо разгладилось, и уголок рта поднялся в знакомой полуулыбке.

– У всего есть комическая сторона, – извиняющимся тоном сказала Гарриет. – Так не похоже на свадьбу.

– Истинно так, господи! – печально подтвердил Питер. Он встал и подошел к ней. – Мне кажется, – проговорил он отстраненно и неуверенно, – что я веду себя как деревенщина.

– Правда? На это я могу только сказать, что ты весьма смутно представляешь себе деревенщину. То есть вообще не знаешь, что это такое.

Ее насмешка его не утешила.

– Я не рассчитывал, что все так получится, – сбивчиво пояснил он.

– Псих мой ненаглядный…

– Я хотел, чтобы у тебя все было чудесно.

Она ждала, пока он сам найдет ответ, что и произошло с обезоруживающей скоростью.

– Думаю, это тщеславие. Возьми перо и запиши[164]. “Его светлость испытывает крайний упадок духа по причине необъяснимой неспособности подчинить Провидение собственным планам”.

– Так твоей маме и передать?

– Ты ей пишешь? Боже мой, я совсем забыл, но очень рад, что ты помнишь. Бедная моя старушка, все это ее очень расстроит. Она крепко вбила себе в голову, что для ее светлоголового мальчика брак означает безмятежный рай от века до века, аминь[165]. Удивительно, как мало собственная матушка может о тебе знать.

– Твоя матушка – самая разумная женщина, какую я встречала. Она гораздо лучше тебя разбирается в жизни.

– Правда?

– Да, конечно. Кстати, ты не настаиваешь на праве мужа читать письма жены?

– Нет-нет, боже упаси! – в ужасе воскликнул Питер.

– Рада слышать. А то тебе могло не поздоровиться. Вот и Бантер возвращается, можно будет попить чаю. Миссис Раддл в таком возбуждении, что, наверное, вскипятила молоко и посыпала чаем сэндвичи. Надо было все время стоять над ней.

– Пошли к черту миссис Раддл!

– С удовольствием… но думаю, этим уже занялся Бантер.

Стремительное появление миссис Раддл с чайным подносом подтвердило эту гипотезу.

– Вот, – сказала миссис Раддл, с грохотом ставя свою ношу на маленький столик перед камином, – давно бы уже чай подала, кабы не полицейский из Броксфорда, который ворвался, как раз как я тосты жарила. У меня душа в пятки, уж думала, стряслось чего. Но это просто повестки от коронера. Целая пачка у него была. Вот ваша.

– Ах да, – сказал Питер, ломая печать. – Быстро они. “Получатель, лорд Питер Гибель Бредон Уимзи, согласно ордеру с собственноручной подписью и печатью Джона Перкинса…” – спасибо, миссис Раддл, можете не ждать.

– Это Перкинс, который юрист, – объяснила миссис Раддл. – Очень приятный джентльмен, говорят, хотя сама я его толком не видела.

– “…одного из коронеров Его Величества в указанном графстве Хартфордширском, должен явиться и предстать перед ним в четверг, на десятый день октября”… завтра вы его увидите и услышите, миссис Раддл… “в одиннадцать часов утра ровно в Коронерском суде в трактире “Корона”, расположенном в приходе Пэгглхэм указанного графства; там и тогда давать показания и быть опрошенным от имени Его Величества касательно смерти Уильяма Ноукса и не отлучаться без разрешения”.

– Вот те на, – возмутилась миссис Раддл, – а кто же моего Берта обедом накормит? Он ест в полдень, и я моему Берту голодать не позволю, даже ради самого короля Георга.

– Боюсь, Берту придется обойтись без вас, – торжественно сказал Питер. – Видите: здесь сказано:

“неисполнение сего на свой страх и риск”.

– Боже мой, – ужаснулась миссис Раддл. – Риск чего, хотелось бы знать?

– Тюрьмы, – сказал Питер ужасным голосом.

– Меня – в тюрьму? – воскликнула миссис Раддл в крайнем негодовании. – Хорошенькое дело для порядочной женщины.

– Но вы же можете попросить подругу накормить Берта обедом, – предложила Гарриет.

– Гм, – неуверенно проговорила миссис Раддл, – миссис Ходжес небось не откажет. Но ей охота будет прийти послушать, что там будет на дознании. О! испеку-ка я с вечера пирог да оставлю его Берту.

Она задумчиво направилась к двери, затем вернулась и хрипло прошептала:

– А про керосин говорить надо будет?

– Не думаю.

– Уф! – выдохнула миссис Раддл. – Ведь нет ничего плохого в том, чтобы позаимствовать каплю керосина, да и долить обратно проще простого. Но только заикнись об этом полиции, и они тут же вывернут все наизнанку.

– Думаю, вам не о чем беспокоиться, – сказала Гарриет. – Закройте, пожалуйста, дверь, когда будете выходить.

– Да, миледи, – с неожиданной покорностью проговорила миссис Раддл и тут же исчезла.

– Насколько я знаю Кирка, – сказал Питер, – полное дознание отложат[166], так что все должно пройти быстро.

– Да. Я рада, что Джон Перкинс не мешкал – не будет большой толпы зевак и репортеров.

– Тебе очень помешают репортеры?

– Гораздо меньше, чем тебе. Не делай из этого трагедию, Питер. Смирись с тем, что на этот раз в дураках остались мы.

– Ага, так оно и есть. А как Элен раскудахчется.

– Ну и пусть. Бедняжка, у нее так немного радостей в жизни. В конце концов, она все равно ничего не может нам сделать. То есть вот я, как видишь, наливаю тебе чай – правда, из отколотого носика, но тем не менее.

– Элен не налила бы мне чаю, поскольку я не оправдываю ее чаяний.

– И сама она тоже не смогла бы им насладиться – сколы на чайнике не давали бы ей покоя.

– Элен не терпит сколов.

– Разумеется. И она потребовала бы серебряный чайник – пусть даже и пустой. Вот тебе еще. Я не виновата, чай сам капает в блюдце. Это знак щедрой души, или переполненного сердца, или еще чего-то в этом роде.

Питер принял чай и стал пить его молча. Он по-прежнему был недоволен собой. Как будто он пригласил любимую женщину разделить с ним пир жизни и обнаружил, что их столик заняли чужие. Мужчины в таких унизительных обстоятельствах обычно придираются к официанту, ворчат на еду и решительно отказываются получать какое бы то ни было удовольствие от происходящего. Его хороших манер хватало, чтобы не допустить наихудших проявлений оскорбленного самолюбия, но сознание собственной вины не давало ему вести себя естественно. Гарриет сочувственно следила за его внутренней борьбой. Если бы они оба были лет на десять моложе, то ситуация разрешилась бы ссорой, слезами и примирительными объятиями, но для них этот путь был четко отмечен табличкой “ВЫХОДА НЕТ”. Ничего не поделаешь, Питер должен сам перестать дуться. Гарриет не вправе предъявлять ему претензии. Добрых пять лет она изливала на него свое дурное настроение, по сравнению с ней он держится очень неплохо.

Он отодвинул чайные принадлежности в сторону и зажег ей и себе сигареты. Затем, словно сыпля соль на старую рану, сказал:

– Ты принимаешь вспышки моего дурного нрава с похвальным терпением.

– Вот как ты это называешь? Видала я такие вспышки, по сравнению с которым это – разлитие небесной гармонии[167].

– Что бы это ни было, ты пытаешься отвлечь меня лестью.

– Ничуть. – Ну что же, он сам напрашивается. Лучше применить шоковую терапию и взять крепость штурмом. – Я просто пытаюсь тебе сказать как можно тактичнее, что, если только я смогу быть с тобой, меня не слишком огорчит, если я останусь глуха, нема, хрома, слепа и тупа, больна опоясывающим лишаем и коклюшем, если я окажусь в открытой лодке без еды и одежды, в ожидании близкой бури. А ты ведешь себя как дурак.

– Дорогая! – сказал он в отчаянии, покраснев. – И что мне, черт побери, на это ответить? Кроме того, что меня все перечисленное тоже не огорчит. Только я не могу избавиться от ощущения, что это я оказался тем идиотом, который погрузил нас в эту адову лодку, накликал бурю, сорвал с тебя одежду, выбросил за борт багаж, лишил тебя зрения, слуха, речи и ноги и заразил тебя коклюшем и… что там было еще?

– Опоясывающий лишай, – сухо сказала Гарриет. – Им нельзя заразить.

– Опять неудача.

Его глаза заплясали – и у нее словно что-то перевернулось внутри.

– О всеблагие боги! Сделайте меня достойным этой благородной жены. Однако я подозреваю, что мной манипулируют. Это бы чрезвычайно меня возмутило, если бы я не был переполнен тостами и нежностью – как ты могла заметить, эти две вещи часто идут рука об руку. И кстати, не сесть ли нам в машину и не поехать ли в Броксфорд поужинать? Там точно есть какой-нибудь паб, а глоток свежего воздуха поможет разогнать летучих мышей на моем чердаке.

– Неплохая идея. И давай возьмем с собой Бантера. Кажется, он уже много лет ничего не ел.

– Опять тебе не дает покоя мой Бантер! Но я знаю, что такое любовные страдания. Так и быть, бери Бантера, но я отказываюсь устраивать partie carrée[168]. Миссис Раддл с нами не поедет. Я подчиняюсь правилу Круглого стола: лишь одну любить на свете[169]. Конечно, я имею в виду одну зараз. Не буду притворяться, что у меня не было романов прежде, но ухаживать за двумя женщинами одновременно отказываюсь наотрез.

– Миссис Раддл может идти домой печь пироги. Я сейчас допишу письмо, и мы его отправим из Броксфорда.

Но Бантер почтительно попросил освободить его от участия в ужине – если, конечно, его светлость не нуждается в его услугах. Он бы предпочел, с их позволения, потратить столь любезно предоставленный ему досуг на визит в “Корону”. Небезынтересно было бы познакомиться с местными жителями, а что касается ужина, то мистер Паффет любезно намекнул, что в его доме всегда будут рады поскрести по сусекам и принять Бантера, когда бы он ни явился. – Это означает, – объяснил Питер, – что Бантер хочет послушать местные сплетни о покойном Ноуксе и его хозяйстве. Кроме того, он намерен установить дипломатические отношения с трактирщиком, торговцем углем, лучшим огородником, фермером, который недавно спилил дерево и может поделиться поленьями, мясником, который дольше всех дает мясу отвисеться[170], деревенским плотником и ассенизатором. Тебе придется ограничиться мной. Попытки сбить Бантера с его собственного таинственного пути ни к чему хорошему не приводят.

Когда Бантер вошел в “Корону”, бар был полон. Несомненно, ненавязчивое присутствие покойного мистера Ноукса за запертой дверью придавало особый аромат смеси легкого и горького эля. При появлении незнакомца оживленные голоса затихли, глаза обратились к двери, после чего все отвели взгляды и спрятались за поднятыми пивными кружками. Это полностью соответствовало этикету. Бантер поприветствовал компанию вежливым “добрый вечер” и попросил пинту старого эля и пачку “Плейерс”[171]. Мистер Гаджен, хозяин, исполнил заказ с приличествующей степенностью, отметив при размене десятишиллинговой купюры, что день выдался отличный. Бантер согласился с этим заявлением, добавив, что сельский воздух очень приятен после Лондона. Мистер Гаджен заметил, что многие лондонские джентльмены так говорят, и спросил, впервые ли его клиент в этих краях. Бантер сказал, что часто проезжал здесь, но никогда не останавливался и что Пэгглхэм прелестное место. Он также добавил, что родился в Кенте. Мистер Гаджен сказал: неужели? Там, кажется, растят хмель. Бантер подтвердил и это. Дородный одноглазый мужчина вставил, что в Кенте живет двоюродный брат его жены и там в округе один хмель. Бантер сказал, что там, где живет его мать, его тоже выращивают, но сам он мало знает о хмеле, поскольку с пяти лет жил в Лондоне. Худой мужчина с мрачным лицом сказал, что, видимо, тот галлон пива, который он купил у мистера Гаджена в прошлом июне, был из Кента. По-видимому, это был намек на расхожую шутку, так как все в баре понимающе рассмеялись и стали состязаться в остроумии, пока худой мужчина не прекратил обсуждение словами: “Ладно, Джим, считай, что это хмель, если тебе так больше нравится”.

Во время этого обмена любезностями лондонский гость тихо удалился и устроился в оконной нише со своей пинтой. Разговор переключился на футбол. Наконец полная женщина (это была не кто иная, как миссис Ходжес, подруга миссис Раддл) заметила с женской непосредственностью, которая врывается туда, куда венец творения не решится сделать шаг[172]:

– Кажется, вы потеряли клиента, мистер Гаджен.

– Эх! – сказал мистер Гаджен. Он кинул взгляд на сиденье в оконной нише, но увидел только затылок незнакомца. – Где-то убудет, где-то прибудет, миссис Ходжес. Я на пиве не много потеряю.

– Вы правы, – согласилась миссис Ходжес. – Да и нам невелика потеря. А правда, что от него специально избавились?

– Все может быть, – осторожно ответил мистер Гаджен. – Завтра узнаем.

– И это уж торговле не повредит, я думаю, – отметил одноглазый мужчина.

– Не знаю, – возразил хозяин. – Придется закрыться, пока все не кончится. Так оно приличнее. Да и мистер Кирк об этом отдельно напомнил.

Костлявая женщина непонятного возраста вдруг прощебетала:

– А как он выглядит, Джордж? Не дашь нам глянуть?

– Ну Кейти дает! – воскликнул мрачный, а трактирщик покачал головой. – Ни одного мужика не пропустит, ни живого, ни мертвого.

– Ладно вам, мистер Паддок! – сказала Кейти, и в баре снова засмеялись. – Вы-то в присяжных, вас за так в первый ряд посадят.

– Теперь от нас уже не требуют осматривать тело, – поправил ее мистер Паддок. – Если сами не попросим. Вот и Джордж Лагг, лучше его спросить.

Гробовщик вышел из внутренней комнаты, и все взгляды обратились к нему.

– Когда похороны, Джордж?

– В пятницу, – ответил мистер Лагг. Он заказал кружку горького и обратился к молодому человеку, который только что вышел из комнаты, запер ее и отдал ключ мистеру Гаджену: – Ступай, Гарри. Я скоро догоню. После дознания зашьем. А пока так полежит.

– Ага, – сказал Гарри. – Погода хорошая, ясная. Он заказал полпинты, быстро опрокинул ее и ушел со словами:

– До скорой встречи, папа.

Вокруг гробовщика образовался небольшой кружок из тех, кто испытывал нездоровый интерес к красочным подробностям случившегося. Вскоре из него донесся голос неугомонной миссис Ходжес:

– Если верить Марте Раддл, те, с кем он дел не имел, потеряют меньше всего.

– Вот! – сказал невысокий мужчина с рыжеватой челкой и проницательным взглядом. – Я уж давно сомневался. Старик небось за двумя зайцами гонялся. Хотя мне особо жаловаться не на что. Я каждый месяц выставляю счет, и мне за все уплачено – окромя той свиной шейки, на которую он жаловался. Это как с Хэтри[173] и другими большими компаниями, которые лопнули: перекладываешь деньги из одного дела в другое и в конце концов сам не знаешь, что твое, а что нет.

– Это верно, – согласился одноглазый посетитель. – Завсегда во что-нибудь вкладывался, он такой. Слышал звон, да не знал, где он.

– И обязательно все соки выжмет, – добавила миссис Ходжес. – Боже мой! Помните, как он давал в долг моей бедной сестре? Сердце кровью обливается, как подумаешь, сколько ей пришлось заплатить. И заставил ее отписать всю мебель.

– Ну, на мебели он толком не нажился, – заметил мужчина с песочной челкой. – Такая сырость была, когда ее с молотка пустили. Это было у Тома Даддена в Пэгфорде, и ни души кроме аукционера.

Древний старик с длинными седыми бакенбардами впервые подал голос:

– Неправедно нажитое впрок не идет. Так в Писании сказано. Ибо он угнетал, отсылал бедных; захватывал домы, которых не строил, – и мебель заодно; зато не устоит счастье его. В полноте изобилия будет тесно ему – верно же, мистер Гаджен? Убежит ли он от оружия железного[174] – да и куда бежать, когда десница Господня обратилась на грешника. Разве не приезжал сегодня из Лондона джентльмен с исполнительным листом на его имущество? Он сам провалился в яму, вырытую другому. Да захватит заимодавец все, что есть у него, – так сказано[175]. Ах! Да скитаются дети его, и просят хлеба…

– Успокойся, отец! – сказал трактирщик, видя, что пожилой джентльмен вошел в раж. – Слава богу, детей у него нету.

– Это верно, – согласился одноглазый, – но есть племянница. Теперь-то Эгги Твиттертон спустится с небес на землю. А то ходила задрав нос, мол, ее ждет наследство.

– Ну что ж, – сказала миссис Ходжес, – тем, которые себя выше других ставят, надо быть готовыми к разочарованиям. Отец-то ее был простой пастух у Теда Бейкера, как напьется, буянил и сквернословил, вот уж нечем гордиться.

– Это правда, – подтвердил старик. – Большой любитель распускать руки. Ужас, как его бедной жене доставалось.

– Если обращаться с человеком как с грязью, – высказался одноглазый, – то он и будет грязью. Дик Твиттертон был неплохой малый, пока ему не взбрело в голову жениться на школьной учительнице с эдакими закидонами и манерами. “Вытирай ботинки о коврик, – говорит, – прежде чем войти в гостиную”. И какой человеку толк от такой жены, если он пришел от скота весь в навозе и хочет ужинать?

– И ведь красавец был! – сказала Кейти.

– Ох, Кейти! – укоризненно проговорил мрачный. – Да, Дик наш Твиттертон был мужчина видный. На это учительница и клюнула. Ты поосторожнее со своим нежным сердцем, а то оно и тебя до беды доведет.

Последовал обмен шутками. Затем гробовщик сказал:

– А все-таки жаль Эгги Твиттертон.

– Ха! – отозвался мрачный. – А чего ей сделается. У ней куры и церковный орган, она неплохо справляется. Возраст, конечно, уже сказывается, но бывает и хуже, от добра добра не ищут.

– Ну вы даете, мистер Паддок! – воскликнула миссис Ходжес. – Уж не собираетесь ли вы к ней посвататься?

– И еще меня учит! – сказала Кейти, радуясь возможности отыграться.

Старик торжественно добавил:

– Подумай, что делаешь, Тед Паддок. У Эгги Твиттертон с обеих сторон плохая кровь. Не забывай: ее мать – сестра Уильяма Ноукса, а Дик Твиттертон буянил, сквернословил и не соблюдал день воскрес ный.

Открылась дверь, и вошел Фрэнк Крачли. С ним была девушка. Бантеру, сидевшему в одиночестве в своем углу, она показалась очень живой и задорной, а ее взгляд выдавал сметливый ум. У них были, судя по всему, довольно близкие отношения, и Бантер решил, что Крачли старается забыть свои утраты в объятиях Вакха и Афродиты. Он заказал юной леди большой бокал портвейна (Бантер слегка поежился[176]) и добродушно усмехался на многочисленные подначки, угощая всех вокруг.

– Ну что, Фрэнк, получил наследство?

– А как же, Ноукс ему свою долю обязательств оставил.

– Ты же вроде говорил, что прогорел со своими спекуляциями.

– Да у этих капиталистов всегда так. Как потеряют миллион – заказывают ящик шампанского.

– Слушай, Полли, ты не могла себе кого-нибудь получше спекулянта найти?

– Она думает, что он исправится, когда станет деньги ей приносить.

– Вот именно, – энергично сказала Полли.

– Подумываете ожениться, да?

– За подумать денег не берут, – сказал Крачли.

– А как насчет леди в Лондоне, Фрэнк?

– Это которой? – парировал Крачли.

– Ну дает! У него их столько, что уже со счету сбился.

– Ты поосторожнее, Полли. Он небось уже трижды женат.

– А мне-то что! – сказала Полли, гордо подняв голову.

– Ну вот, за похоронами и свадьба. Скажи, когда венчаетесь, Фрэнк.

– Мне еще на священника накопить надо, – добродушно ответил Фрэнк, – раз сорок фунтов пропали. Но оно почти того стоило – посмотреть на Эгги Твиттертон. “Как! Дядя умер, а деньги пропали! – говорит. – Кто бы мог подумать, он был так богат!” Тупая корова! – Крачли презрительно рассмеялся. – Допивай быстрее, Полли, если хочешь успеть на основной сеанс.

– А, так вот вы куда. Похоже, никакого траура по мистеру Ноуксу?

– По нему-то? – сказал Крачли. – Пусть не надеется. Еще чего! Старый пройдоха. Из милорда легче что-нибудь вытащить, чем из него. У того полон карман банкнот и нос как у сытого кролика.

– Эй, полегче! – одернул его мистер Гаджен с предостерегающим взглядом.

– Его светлость будет крайне обязан вам, мистер Крачли, – проговорил Бантер, вставая.

– Прошу прощения, – сказал Крачли, – не заметил вас. Никого не хотел обидеть. Просто пошутил. Чего вам, Бантер?

– Я ни от кого фамильярностей не потерплю, – с достоинством ответил тот. – Для вас я мистер Бантер, будьте так любезны. И кстати, мистер Гаджен, хотел попросить вас послать в Толбойз новую девятигаллоновую бочку, поскольку имеющаяся, как мы понимаем, принадлежит кредиторам.

– Запросто, – с готовностью отозвался хозяин. – Когда вам удобно?

– Завтра первым делом, – ответил Бантер, – и еще дюжину “Басса”, пока оно отстоится… О, мистер Паффет, добрый вечер! Я как раз собирался к вам зайти.

– Заходите, – радушно сказал мистер Паффет. – Я тут за элем к ужину зашел, а то Джордж по делам отлучился. У нас есть холодный пирог, и Джинни будет рада вас видеть. Налейте кварту, пожалуйста, мистер Гаджен.

Он протянул кувшин через стойку, и мистер Гаджен наполнил его, обращаясь при этом к Бантеру:

– Значит, договорились. Бочка приедет к десяти, и я сам зайду к вам и поставлю кран.

– Премного вам благодарен, мистер Гаджен. Я лично прослежу за ее получением.

Крачли воспользовался моментом, чтобы уйти со своей подругой. Мистер Паффет покачал головой:

– Опять в эту свою киношку. Я вот что скажу: все эти штуки кружат девушкам голову. Чулки там шелковые, то-се. В наши дни такого не было.

– Ах! Ладно вам, – сказала миссис Ходжес. – Полли давно уже гуляет с Фрэнком. Пора бы им на что-то решиться. Она хорошая девушка, хотя и держится дерзко.

– Решиться, говорите? – переспросил мистер Паффет. – Я-то думал, он решился из Лондона жену привезти. Хотя, может, он решил, что та ему откажет, раз он свои сорок фунтов потерял. Лови при отскоке, как говорится, – так нонче свадьбы играют. Что бы мужик ни делал, какая-нибудь красотка его поймает, хоть бы он вырывался и не шел в руки, как свинья в переулке. Но по мне, так хорошо, когда в сделке еще и деньги есть: как говорится, свадьба – это не просто четыре голых ноги в кровати.

– Во дает! – сказала Кейти.

– Да хоть бы и в шелковых чулках, не важно, – сказал мистер Паффет.

– Ну что ж, Том, – лукаво заметила миссис Ходжес, – вы вдовец и кое-что поднакопили, так что у некоторых из нас еще есть шанс.

– Шанс, говорите? – усмехнулся мистер Паффет. – Ну попробуйте. Итак, мистер Бантер, вы готовы?

– Фрэнк Крачли родился в Пэгглхэме? – спросил Бантер, пока они шли по дороге, неторопливо, чтобы пиво не превратилось в пену.

– Нет, – ответил мистер Паффет. – Он приехал из Лондона. По объявлению мистера Хэнкока. Уже шесть или семь лет здесь. Родителей, кажись, нет. Но он парень пробивной, только вот девки с него глаз не сводят, так что никак не может остепениться. Я думал, у него хватит ума не связываться с Полли Мэйсон – в смысле серьезно не связываться. Он вроде завсегда хотел жену, чтобы кое-чего в дом принесла. Ну да ладно. Что ни говорите, мужчина предлагает, а женщина потом располагает им всю жизнь, и беречься уже поздно. Посмотрите на своего джентльмена – за ним небось немало молодых богатых леди увивались. А он небось решил, мол, не нужны они ему. И вот он в свадебном путешествии, и, судя по их разговору с его преподобием, леди-то не богата.

– Его светлость, – сказал Бантер, – женился по любви.

– Я так и думал, – отозвался Паффет, перекладывая кувшин в другую руку. – Эх, ну что сказать, ему это по карману.

В заключение приятного и в целом полезного вечера мистер Бантер поздравил себя с тем, что ему удалось сделать много дел. Он заказал пиво, раздобыл (посредством Паффетовой Джинни) хорошую утку на завтра, а у мистера Паффета нашелся знакомый, который мог с утра прислать три фунта позднего гороха. Еще он нанял зятя мистера Паффета разобраться с протечкой бойлера и заменить два разбитых стекла в судомойне. Узнал, кто из фермеров сам коптит ветчину, и отправил в Лондон заказ на кофе, мясные консервы и джем. Перед уходом из Толбойз он помог Берту, сыну миссис Раддл, занести наверх багаж, а теперь разложил гардероб его светлости по имеющимся шкафам – насколько шкафы это позволяли. Миссис Раддл постелила ему в одной из задних комнат, и этот сам по себе незначительный факт вызывал у него некоторое удовлетворение. Он обошел дом, добавляя поленьев в огонь (и с удовольствием отмечая, что муж подруги миссис Раддл, мистер Ходжес, привез заказанные дрова). Он разложил пижаму его светлости, встряхнул вазочку с лавандой в спальне ее светлости, привел в порядок ее туалетный столик, сметя несколько зерен пудры и вернув в футляр маникюрные ножницы. Бантер с удовлетворением отметил отсутствие губной помады: его светлость особенно не любил розовые пятна на окурках. Также ему было приятно видеть, что ее светлость не красит ногти в цвет свежей крови: у нее имелся флакончик лака, но почти бесцветного. Хороший вкус, подумал Бантер, и взял пару плотных туфель, чтобы их почистить. Тут он услышал, как ко входу подъехал автомобиль, остановился перевести дух, а потом выскользнул по туалетной лестнице.

– Устала, Domina?

– Пожалуй, устала, но прогулка пошла мне на пользу. Столько всего произошло за эти дни, правда?

– Хочешь выпить?

– Нет, спасибо. Пожалуй, я сразу пойду наверх.

– Хорошо. Я только машину уберу.

Но этим уже занялся Бантер. Питер подошел к сараю послушать, что скажет ему слуга.

– Да, мы видели в Броксфорде Крачли и его подругу. Как сумрак ночной разгоняет денница и так далее[177]. Вы разложили грелки?

– Да, милорд.

– Тогда скорее в кровать. Я могу раз в жизни сам за собой поухаживать. На завтра серый костюм, с вашего разрешения и одобрения.

– Более чем уместно, милорд, если мне позволено так сказать.

– И ворота запрете? Нам надо учиться быть домовладельцами, Бантер. Купим кошку, пусть охраняет наши владения.

– Хорошо, милорд.

– Тогда это все. Спокойной ночи, Бантер.

– Спокойной ночи, милорд, и спасибо вам.

Когда Питер постучал в дверь, его жена сидела у огня, задумчиво полируя ногти.

– Послушай, Гарриет, ты не хочешь сегодня поспать со мной?

– Ну…

– Прошу прощения, это прозвучало несколько двусмысленно. Я хочу сказать, что мы можем спать в моей комнате. Я не буду тебя мучить, если ты устала. Или хочешь, поменяемся комнатами?

– Это очень мило с твоей стороны, Питер. Но я не думаю, что тебе следует потакать моим дурачествам. Неужто ты окажешься самоотверженным мужем?

– Боже упаси! Я буду самым своевольным тираном на свете. Но у меня бывают мгновения нежности – и мне не чужды человеческие безумства.

Гарриет встала, погасила свечи и вошла к нему, закрыв за собой дверь.

– Кажется, безумство – само себе награда, – сказал он. – Хорошо. Давай безумствовать вместе.

Глава XI

Полисменом быть ужасно тяжело[178]

Локоть.

Ей-богу, спасибо вашей милости.

Как угодно вашей милости, чтобы я поступил с этим отъявленным негодяем?

Эскал.

По правде сказать, полицейский, так как за ним водится много грехов, которые ты бы охотно раскрыл, если бы мог, то предоставь ему продолжать свои делишки, пока ты не узнаешь всего[179].

Уильям Шекспир “Мера за меру”

У бедного мистера Кирка вечер прошел весьма бурно. Он был человек добрый, соображал медленно, так что продумывать план действий в этой необычной ситуации, во-первых, было ему крайне неприятно, а во-вторых, потребовало большого напряжения ума.

Вернулся сержант, чтобы отвезти его в Брокс-форд. Мистер Кирк молча сидел на пассажирском сиденье, надвинув шляпу на глаза, а мысли его носились по кругу, как белка в колесе, не в силах разгадать загадку. Одно было ясно: надо убедить коронера ограничиться во время дознания минимумом показаний и отложить вердикт sine die[180] до окончания расследования. К счастью, теперь это допускалось законом[181], и если только мистер Перкинс не заупрямится, все может пройти очень хорошо. Бедному Джо Селлону, конечно, придется сказать, что он видел мистера Ноукса в живых в девять вечера, но если повезет, ему не надо будет вдаваться в детали касательно разговора. Главный камень преткновения – миссис Раддл: она любит распускать язык, а тут еще это неудачное дело с курами Эгги Твиттертон, из-за которого она осталась в обиде на полицию. К тому же имелся и такой неудобный факт: пара человек в деревне многозначительно покачивали головами, когда мистер Ноукс потерял свой бумажник, и намекали, что надо бы спросить об этом Марту Раддл, – это недоразумение она Джо Селлону не простила. Стоит ли без явных угроз и сомнительных приемчиков намекнуть ей, что чрезмерная откровенность на свидетельском месте может привести к вопросам о керосине? Или безопаснее просто намекнуть коронеру, что лишние разговоры Марты помешают полиции выполнять свои обязанности?

– Постой, Блейдс, – сказал суперинтендант вслух, прервав свои размышления. – C чего вдруг этот малый встал поперек движения? Эй, ты, тебе ничего лучше в голову не пришло, чем поставить свой грузовик на углу, где обзора нет? Если хочешь поменять колесо, проедь вперед и встань на обочине… Ладно, приятель, с меня хватит… Давай посмотрим на твои права…

Что же до Селлона… Нет, суперинтендант Кирк не позволит парковаться на поворотах. Ведь это еще опаснее, чем превышение скорости, если разгонится опытный водитель. Полиция старалась быть справедливой ко всем, это мировые судьи помешались на милях в час. Перед поворотом положено сбрасывать скорость – хорошо, потому что за углом какой-нибудь идиот может встать посреди дороги; но и наоборот, никто не должен вставать посреди дороги, потому что какой-нибудь идиот может выезжать из-за угла. Шансы равны, и вину следует распределять поровну – так будет справедливо. В таких простых вещах разобраться легко. А вот Джо Селлон… Ну, в любом случае Джо следует немедля снять с дела Ноукса. Раз так пошло, ему не годится вести это расследование. Да, кстати, миссис Кирк только на днях читала книгу, в которой один из полицейских, ведущих расследование, оказался убийцей. Он хорошо помнил, как рассмеялся и сказал: “Чего только эти писатели не придумают”. Леди Питер Уимзи, которая пишет подобные книги, легко поверит в похожую историю. Да и другие запросто поверят.

– Это Билл Скиптон там на перелазе, Блейдс? Ка жется, он не хочет, чтобы его заметили. Лучше присматривай за ним. Мистер Рейкс недавно жаловался по поводу своих птиц – не удивлюсь, если Билл опять взялся за свое.

– Есть, сэр.

Все это только доказывает, что начальнику следует не жалеть сил на знакомство со своими подчиненными. Участливые расспросы, вовремя сказанное слово – и Селлон не попал бы в эту передрягу. Что знает сержант Фостер о Селлоне? Надо будет выяснить. Очень жаль, в некотором роде, что Фостер холостяк, трезвенник и принадлежит к довольно строгой секте – Плимутской братии[182] или что-то в этом роде. В высшей степени надежный сотрудник, но не тот, кому молодой парень может довериться. Может быть, стоит уделять больше внимания этим чертам характера. У некоторых прирожденное умение общаться с людьми – скажем, вот у лорда Питера. Селлон никогда его раньше не видел, но был скорее готов рассказать все ему, чем своему начальнику. Обижаться на такое бессмысленно, это в порядке вещей. Для чего же еще нужен джентльмен, как не как для того, чтобы обратиться к нему со своими трудностями? Вспомнить хотя бы старого сквайра и его леди, когда Кирк был парнишкой, – круглые сутки все ходили к ним со своими бедами. Эта порода уже вымирает, а жаль. К новому хозяину усадьбы уже не зайдешь: во-первых, половину времени его там нет, во-вторых, он всю жизнь прожил в городе и не понимает, как все устроено в деревне… Но как Джо мог быть таким дурнем, чтоб соврать его светлости? Чего-чего, а этого джентльмен ни за что не спустит. Было видно, как он изменился в лице, когда услышал неправду. Нужны очень веские причины, чтобы соврать джентльмену, который проявляет интерес к твоим делам, – и даже думать не хотелось, что за причина была у Джо.

Автомобиль остановился перед домом мистера Перкинса, и Кирк вылез с глубоким вздохом. Может быть, Джо сказал-таки правду, надо будет в этом разобраться. А пока – делай все, что ждет тебя, – это Чарльз Кингсли или Лонгфелло?[183] – и, боже мой, вот как раз иллюстрация того, что получается, когда хромым собакам приходится преодолевать перелаз на своих троих.

Коронер согласился, ввиду того, что следствие не закончено, и учитывая имеющиеся сведения, провести дознание как можно более формально. Кирк был рад, что мистер Перкинс юрист, – коронеры-медики часто придерживаются самых странных взглядов на свою роль и законные полномочия. Нельзя сказать, чтобы полиция пыталась урезать привилегии коронера: бывали случаи, когда дознание очень кстати помогало добыть информацию, до которой никак иначе было не добраться. Глупая публика поднимает шумиху, заступаясь за свидетелей, но публика всегда так – кричат, что хотят защиты, а потом лезут под ноги, когда пытаешься ее им обеспечить. Хотят всего и сразу. Нет, коронер не помешает, просто действовать он должен под руководством полиции – так считал Кирк. В любом случае мистер Перкинс не собирался мешать; кроме того, он был сильно простужен и потому не возражал, если все закончится как можно быстрее. Ну вот, с этим покончено. Теперь насчет Джо Селлона. Сначала надо заглянуть в участок и посмотреть, нет ли каких срочных дел.

Первое, что Кирку вручили в участке, – это рапорт самого Джо Селлона. Он допросил Уильямса, который уверенно подтвердил, что Крачли вернулся в гараж почти в одиннадцать и сразу отправился в постель. Они спали в одной комнате, и кровать Уильямса стояла между дверью и кроватью Крачли. Уильямс сказал, что точно проснулся бы, если бы ночью Крачли куда-то выходил, потому что дверь сильно скрипит, а спит он чутко. Вообще-то он проснулся в час, когда кто-то погудел и постучал в дверь гаража. Оказался грузовик с подтекавшей топливной магистралью – надо было починить и заправить. В тот момент Крачли спал: Уильямс видел его, когда зажег свечу и пошел вниз разбираться с машиной. Окно было маленькое слуховое – никто не мог из него вылезти и спуститься, и никаких следов таких попыток не было.

Кажется, все в порядке, но в любом случае это ничего не доказывает, потому что, судя по всему, Ноукса убили до половины десятого. Если только миссис Раддл не врет. А у нее не было причин врать, насколько Кирк видел. Она отважилась признаться, что заходила в керосиновый сарай, а наговаривать на себя зазря она не стала бы. Если только не соврала специально, чтобы насолить Джо Селлону. Кирк покачал головой: это было бы слишком смелое предположение. Но не важно, врет она или не врет, – любое алиби надо тщательно проверить. Алиби Крачли оказалось надежным. Если только не предполагать, что Джо Селлон и здесь солгал. Проклятье! Своим людям доверять невозможно… Безусловно, Джо надо убрать с этого дела. И более того, для соблюдения формальностей показания Уильямса надо будет перепроверить и подтвердить – досадная трата времени. Он спросил, где Селлон, и узнал, что тот, подождав немного в надежде увидеть суперинтенданта, около часа тому назад отправился обратно в Пэгглхэм. Значит, они разминулись по дороге. Почему он не поехал в Толбойз? Ох уж этот Джо Селлон!

Что еще? Ничего особенного. Констебля Джордана вызвали в “Королевский дуб”, чтобы разобраться с посетителем, который употреблял оскорбительные выражения и жесты в адрес хозяина и нарушал общественный порядок; одна женщина заявила о пропаже сумочки, в которой были 9 шиллингов 4 пенса, обратный билет и ключ от входной двери; заходил санитарный инспектор по поводу свиной чумы на ферме Дачета; ребенок свалился в реку со Старого моста и был героически спасен проходившим мимо инспектором Гауди; констебль Норман был сбит с велосипеда датским догом, сорвавшимся с поводка, и вывихнул большой палец; о деле Ноукса доложили по телефону главному констеблю, который был прикован к постели гриппом, но требовал немедленного и подробного письменного рапорта; из центра пришли инструкции, что полиция графства Эссекс объявила в розыск молодого бродягу около семнадцати лет от роду (описание прилагается), подозреваемого во взломе и незаконном проникновении в дом в Сэфрон-Уолдене (подробности прилагаются) и краже куска сыра, часов “Ингерсолл” и садовых ножниц на общую сумму 3 шиллинга 6 пенсов, – вероятно, сейчас подозреваемый находится в Хартфордшире; было заявление по поводу пожара в дымоходе на Южной авеню; один домовладелец пожаловался на лающую собаку; двух мальчишек привели в участок за игру в “корону и якорь” на ступенях веслианской часовни; сержант Джейкс мастерски выследил и призвал к ответу негодяя, который устроил в понедельник ложную пожарную тревогу. В общем, тихий, спокойный день. Мистер Кирк терпеливо слушал, отвечал словами участия или похвалы, когда надо, а потом позвонил в Пэгфорд и попросил сержанта Фостера. Тот, однако, был в Снеттисли по поводу той недавней мелкой кражи со взломом. Да, разумеется. Ну что же, подумал Кирк, ставя свою аккуратную подпись на разных рутинных документах, ферма Дачета находится в пэгглхэмском округе, ей-то и сможет заняться Джо Селлон, на свиной чуме он дров не наломает. Он распорядился по телефону, чтобы сержант Фостер явился к нему, как только вернется, а затем, совершенно опустошенный, пошел домой, чтобы насладиться, насколько настроение позволяло, ужином из мясного пирога, кекса с изюмом и пинты легкого эля.

Он как раз заканчивал и уже чувствовал себя несколько лучше, когда приехал сержант Фостер. Сержант был доволен собственными успехами в раскрытии кражи, излучал преданность служебному долгу, поскольку явился в Броксфорд, вместо того чтобы вкушать вечернюю трапезу, и явно не одобрял выбранный начальником напиток к ужину. Кирку всегда было трудно с Фостером. Во-первых, эта его манера добродетельного трезвенника: Кирку не нравилось, когда его вечернюю пинту называли “алкоголем”. Потом, Фостер, будучи гораздо младше его по званию, намного правильнее говорил: он окончил плохую среднюю школу вместо хорошей начальной и верно ставил все ударения, хотя серьезную литературу не читал и поэзию не цитировал, да и не рвался особенно. В-третьих, Фостер был вечно недоволен – считал, что его обходят с повышением, которого, как ему казалось, он заслуживает. Он был превосходный полицейский, но чего-то ему не хватало, однако он не понимал, чем уступает другим, и подозревал, что Кирк его недолюбливает. В-четвертых, Фостер все всегда делал строго по правилам. Возможно, это и был его главный недостаток – нехватка воображения, как в работе, так и в общении с подчиненными.

Как ни странно, Кирк чувствовал себя не в своей тарелке, несмотря на свой возраст и звание. Он подождал, пока Фостер закончит рассказ о краже в Снет-тисли, а затем изложил все детали дела в Толбойз.

Общую канву Фостер уже знал, так как Пэгглхэм относился к Пэгфордскому округу. Поэтому первый рапорт Селлона поступил к нему через десять минут после рапорта из Снеттисли. Не умея находиться в двух местах одновременно, он тогда позвонил в Брокс-форд и спросил указаний. Кирк велел ему отправляться в Снеттисли: убийством он (Кирк) займется лично. Вот так Кирк всегда оттирает его от важных дел. Вернувшись в Пэгфорд, он обнаружил крайне неудовлетворительный рапорт Селлона – и ни самого Селлона, ни новостей о нем. Пока Фостер это переваривал, его вызвал Кирк. Вот он прибыл и готов выслушать все, что суперинтендант хочет ему сказать. И действительно, пора бы уже что-нибудь ему сказать. Но то, что сказал Кирк, ему не понравилось. И по мере того, как эта позорная история обрастала новыми подробностями, Фостеру все больше казалось, что его обвиняют – но в чем? Похоже, в том, что он не кормит грудью селлоновского младенца. Какая вопиющая несправедливость! Неужели суперинтендант рассчитывал, что Фостер станет проверять семейный бюджет всех деревенских констеблей в округе Пэгфорда? Надо было раньше заметить, что этот молодой человек “чем-то озабочен”, – гм, вот, значит, как. Констебли всегда чем-то озабочены – как правило, шашнями с молодыми девицами или завистью к коллегам. Ему хватало возни с сотрудниками пэгфордского участка, а женатые полисмены в маленьких деревушках обычно способны сами о себе позаботиться. А если они не в состоянии содержать себя и свои семьи на крайне щедрое жалованье и довольствие, то и семью заводить незачем. Фостер видел миссис Селлон и счел вертихвосткой, до свадьбы была смазливая и вся в побрякушках. Он ясно помнил, как предостерегал Селлона от этого брака. Если бы, попав в финансовые затруднения, Селлон пришел к нему (как ему и следовало, тут Фостер был полностью согласен), он бы напомнил, что ничего иного и не следовало ожидать, если пренебрегать советом вышестоящего офицера. Он бы также подчеркнул, что если отказаться от пива и сигарет, то можно сэкономить немалые деньги, помимо спасения собственной души, – если предполагать, что у Селлона есть какой-то интерес к этой бессмертной субстанции. Когда он (Фостер) служил констеблем, он каждую неделю откладывал значительную сумму. – Добрые сердца дороже венца, – говорил Кирк, – и тот, кто это сказал, сам удостоился венца[184]. Обратите внимание, я не говорю, что вы где-то пренебрегли своим долгом, – но такая жалость, что карьера молодого парня будет разрушена только из-за того, что ему вовремя не помогли делом или добрым советом. Не говоря уже об этом подозрении, которое, надеюсь, не оправдается.

Для Фостера это было чересчур, и больше молчать он не мог. Он объяснил, что предлагал помощь и добрый совет, когда Селлон надумал жениться, однако не заметил никакой благодарности.

– Я сказал ему, что он делает глупость и что эта девчонка его погубит.

– Вот как? – спокойно ответил Кирк. – Ну, тогда неудивительно, что он не обратился к вам, когда попал в переплет. Я и сам бы не пришел к вам на его месте. Видите ли, Фостер, когда молодой парень на что-то решился, ни к чему обзывать его избранницу. Этим вы только отношения испортите и поставите себя в такое положение, из которого ничего хорошего не выйдет. Как я ухаживал за миссис К., я бы ни слова против нее слушать не стал, хоть от самого главного констебля. Ни за что. Просто поставьте себя на его место.

Сержант Фостер кратко ответил, что не может поставить себя на место человека, натворившего глупостей из-за юбки, – и еще менее может понять присвоение чужих денег, нарушение служебного долга и неспособность написать нормальный рапорт своему непосредственному начальнику.

– Я ничего не смог разобрать в рапорте Селлона. Он его принес, но так и не доложился толком Дэвидсону, который дежурил в участке, а теперь куда-то подевался и никто его не может найти.

– Это как?

– Он не вернулся домой, – сообщил сержант Фостер, – не звонил и ничего не передавал. Не удивлюсь, если он сбежал.

– Он в пять вечера был здесь и искал меня, – сказал несчастный Кирк. – Принес рапорт из Пэгфорда.

– Он написал его в участке, как мне доложили, – ответил Фостер. – И оставил кучу стенографических заметок, которые сейчас перепечатывают. Дэвидсон говорит, что они неполные. Я думаю, они обрываются там, где…

– А вы чего хотите? – прервал его Кирк. – Не думаете же вы, что он станет записывать собственное признание? Бросьте… Меня другое беспокоит: если он был здесь в пять, то мы должны были его встретить на пути отсюда в Пэгглхэм, раз уж он направлялся домой. Надеюсь, он не натворит глупостей. Только этого нам не хватало. Может, он сел на автобус – но где тогда его велосипед?

– Если он и сел на автобус, то до дома он на нем не доехал, – мрачно сказал сержант.

– Его жена, наверно, волнуется. Пожалуй, надо нам с этим разобраться. Мы же не хотим, чтобы стряслось какое-нибудь несчастье. И куда он мог деться? Садитесь на велосипед – хотя нет, так не пойдет, это слишком долго, и у вас выдался тяжелый день. Я пошлю Харта на мотоцикле выяснить, видел ли кто-нибудь Селлона возле пиллингтонской дороги – там сплошные леса… и река…

– Вы же не думаете?..

– Я не знаю, что и думать. Отправлюсь проведать его жену. Вас подвезти? Велосипед можно будет завтра прислать, а в Пэгглхэме вы сядете на автобус.

Сержант Фостер не смог найти ничего обидного в этом предложении, хотя его голос и звучал оскорбленно. Похоже, все будут прыгать вокруг Селлона, и послушать Кирка, так при любом развитии событий виноват окажется он, Фостер. Кирк с облегчением увидел, что перед самым Пэгглхэмом они обогнали местный автобус, – теперь он мог высадить своего аскетического товарища и не идти к Селлону вместе с ним.

Он застал миссис Селлон, как выразилась бы миссис Раддл, “в чувствах”. Она была готова упасть в обморок от страха, когда открыла ему дверь, и, по-видимому, только что плакала. Это оказалась хрупкая светловолосая женщина, на вид беззащитная и оттого еще более привлекательная. Кирк заметил, с раздражением и умилением одновременно, что на подходе еще один ребенок. Она предложила ему войти, извиняясь за состояние комнаты, где действительно был некоторый беспорядок. Двухлетний мальчик, чье появление на свет и стало косвенной причиной всех несчастий Селлона, шумно носился по дому, таская за собой деревянную лошадку на скрипучих колесах. Стол уже давно был накрыт для чаепития.

– Джо еще не пришел? – довольно приветливо спросил Кирк.

– Нет, – сказала миссис Селлон. – Не знаю, что с ним случилось. Ой, Артур, потише, пожалуйста! Его весь день нет, и ужин стынет… Ох, мистер Кирк! Джо не попал в беду? Марта Раддл такое рассказывала… Артур! Плохой мальчик, если не перестанешь, я заберу лошадку.

Кирк схватил Артура и твердо зажал его между своими массивными коленями.

– Веди себя хорошо, – велел он. – А подрос-то как! Скоро хлопотно с ним будет. Вот что, миссис Селлон, – я хотел поговорить с вами про Джо.

Как местный житель – уроженец Грейт-Пэгфорда – Кирк пользовался некоторым преимуществом. До этого он видел миссис Селлон два или три раза, но, по крайней мере, он был не совсем чужой и потому она не так его боялась. Миссис Селлон сочла возможным поделиться с ним своими горестями и бедами. Как Кирк и подозревал, она знала про Ноукса и пропавший бумажник. Конечно, муж не рассказал ей об этом сразу, но позже, когда еженедельные платежи Ноуксу стали сильно сказываться на семейном бюджете, она “вытянула” из него всю историю. С тех пор она все боялась, как бы не случилось чего-то ужасного. А потом, ровно неделю назад, Джо должен был пойти и сказать Ноуксу, что на этой неделе он не может заплатить. Он вернулся “весь страшный” и сказал, что “теперь им конец”. Он всю неделю “как-то странно себя вел”, а теперь мистер Ноукс мертв, Джо пропал, Марта Раддл сказала ей, что была ужасная ссора, и “ах, я не знаю, мистер Кирк, я так боюсь, что он чего-нибудь натворил”.

Кирк, со всем возможным тактом, спросил, не рассказывал ли ей Джо что-нибудь про свою ссору с Ноуксом. В общем-то нет. Он только сказал, что мистер Ноукс не желает ничего слушать и все кончено. На вопросы не отвечал – было похоже, что ему все безразлично. Потом он вдруг заявил, что хорошо бы все бросить и уехать к старшему брату в Канаду, и спросил, поедет ли она с ним. Она сказала: да боже мой, Джо, не станет же мистер Ноукс доносить на тебя, ведь столько времени прошло – это же позор, и после того, как мы столько заплатили! Джо только мрачно сказал: ну, завтра увидишь. А потом сел, обхватив голову, и ничего от него было не добиться. На следующий день они услышали, что мистер Ноукс уехал. Она боялась, что он поехал в Броксфорд доносить на Джо, но ничего не случилось, и муж слегка повеселел. А потом, сегодня утром, она услыхала, что Ноукс мертв, и ей настолько легче стало, что вы и представить себе не можете. А теперь Джо куда-то пропал, пришла Марта Раддл и всякого наговорила – и раз мистер Кирк знает о бумажнике, она поняла, что это открылось, и, господи, что же ей делать и где же Джо?

Все это звучало весьма неутешительно для Кирка. Его бы очень обрадовало, если бы Джо открыто поговорил со своей женой о ссоре. И ему крайне не понравилось упоминание брата в Канаде. Если Селлон действительно избавился от Ноукса, у него были примерно такие же шансы сбежать в Канаду, как стать королем Каннибальских островов, и, подумав, он бы это осознал, но то, что первый безотчетный импульс был бежать из страны, не сулило ничего хорошего. Тут Кирк понял, что, кто бы ни совершил убийство, ему после этого пришлось весьма непросто. Крайне маловероятно, что убийца сам сбросил Ноукса по лестнице в погреб – иначе почему бы дверь была открыта? Убийца, ударив Ноукса и считая, что покончил с ним, ожидал – но чего? Скажем, если он напал на Ноукса в гостиной, кухне или еще где-то на первом этаже, тело могли бы заметить, как только кто-то заглянул бы в окно – миссис Раддл, или почтальон, или любопытный деревенский парень, или викарий во время одного из своих визитов. Или Эгги Твиттертон могла заехать навестить дядюшку.

Тело могли обнаружить в любой момент. Какой-то бедолага (Кирк на миг пожалел преступника) целую неделю сидел как на иголках и недоумевал! Тело должны были обнаружить самое позднее в следующую среду (то есть сегодня), потому что Крачли приходил раз в неделю. Если, конечно, убийца знал об этом, а не знать было трудно, если только убийцей не окажется кто-то чужой, какой-нибудь захожий бродяга, и как бы это было хорошо!

(Обдумывая все это, Кирк продолжал в своей неторопливой манере утешать миссис Селлон, говоря, что Джо могли вызвать на какое-то неожиданное происшествие, что он послал полицейского на поиски, что констебль в форме не может просто так пропасть, что незачем воображать себе всякие ужасы.)

Как странно, что Селлон…

Да, черт побери, это было странно – страннее, чем ему хотелось бы думать. Это нужно взять и хорошенько переварить. Слушая жалобы миссис Селлон, он не мог как следует размышлять… И время не сходилось, потому что Крачли был в доме уже больше часа, когда нашли тело. Если бы Джо Селлон болтался рядом, скажем, в одиннадцать часов, а не после двенадцати… Совпадение. Он выдохнул.

Миссис Селлон продолжала причитать: – Мы так удивились, когда Вилли Эббот принес сегодня утром молоко и сказал, что какой-то джентльмен снял Толбойз. Мы совершенно ничего об этом не знали. Я сказала Джо: не мог же, говорю, мистер Ноукс просто уехать и сдать дом, – мы-то, конечно, решили, что он сдал его, как обычно, – никому об этом не сказав, говорю. А Джо весь радостный такой стал. Я говорю: думаешь, он куда-то уехал? – говорю. Странно это, говорю, а он мне: не знаю, но скоро выясню. И пошел. Потом вернулся, завтрак едва доел и говорит: ничего, говорит, не слышно, только приехали леди и джентльмен, а Ноукса не найти. И опять ушел, и больше я его не видела.

Ну да, подумал Кирк, это все и спутало. Он забыл про Уимзи, которые приехали и все перевернули. Не будучи наделен богатым воображением, он все же ясно представлял себе, как Селлон, напуганный тем, что в доме кто-то есть, бежит узнать новости, как он, совершенно ошеломленный тем, что тела не нашли, не решается подойти и прямо спросить, но бродит вокруг дома, выдумывая поводы поговорить с Бертом Раддлом – а Раддлов он не любит, – и ждет, ждет, пока его позовут, – а он знает, что должны позвать его, единственного представителя власти, – и надеется, что в доме ему позволят осмотреть труп, убрать все улики…

Кирк стер пот со лба, извинился, заметил, что в комнате жарковато. Он не слышал ответа миссис Селлон, воображение вело его дальше.

Ведь убийца… лучше не называть его Селлоном… убийца обнаружил в доме не беспомощную пару лондонских дачников, не рассеянных супругов-художников, начисто лишенных практической сметки, не симпатичную школьную учительницу на пенсии, выехавшую в деревню на несколько недель насладиться свежим воздухом и свежими яйцами, а герцогского сына, которому никто не указ, который твердо знает, где кончается власть деревенского бобби, который распутал больше убийств, чем произошло в Пэгглхэме за четыре века, жена которого пишет детективы, а слуга умеет находиться одновременно повсюду, не поднимая лишнего шума. Но если предположить, только предположить, что первыми там появились бы Эгги Твиттертон и Фрэнк Крачли – как и должно было быть? Даже деревенский бобби мог вертеть ими как угодно: взять дело на себя, выставить их из дома, расставить все так, как ему захочется…

Мозг Кирка работал медленно, но, взявшись за дело, он выдавал такие результаты, что его хозяин только диву давался.

Он пытался как-то поддержать разговор с миссис Селлон, но тут от калитки донесся звук подъезжающего мотоцикла. Выглянув в окно, он увидел, что это сержант полиции Харт, а за ним Джо Селлон, как два рыцаря-тамплиера в одном седле[185]. – Ну вот и наш Джо! – сказал Кирк, изображая радость. – Целый и невредимый.

Но ему не нравилось измученное, подавленное лицо Селлона. Харт уже вел того через палисадник, а Кирк не представлял, как будет его расспрашивать.

Глава XII

Поскрести по сусекам

Эгей, друзья! Да что вы за народ,

Которому воспитанность в новинку?

Мы что, должны с почтеньем вас принять,

Или наш дом – ваш постоялый двор,

Куда ломиться можно среди ночи?

Откуда спешка, что не может ждать?

Владеете вы, что ли, сей землей

И вам закон не писан?[186]

Джон Форд “Жаль, что она шлюха”

Суперинтендант Кирк был избавлен от большей части своего тяжкого долга: изнурительного допроса Селлон сейчас не выдержал бы. Сержант Харт напал на его след в Филлингтоне, где он проезжал на велосипеде около половины седьмого. Затем отыскалась девушка, видевшая, как по тропинке через поле в направлении Блэкрейвенского леса, который летом кишит туристами и школьниками, шел полицейский. Она его запомнила, поскольку в таком месте не часто увидишь офицера в форме. Следуя этому указанию, Харт нашел велосипед Селлона, прислоненный к изгороди неподалеку от начала тропки. Вспомнив, что лесок спускается к берегу речки Пэгг, он встревожился и поспешил в погоню. Сгущались сумерки, а среди деревьев было совсем темно. Харт принялся обыскивать окрестности при свете фонарика, крича во все горло. Три четверти часа спустя (ему показалось, что времени прошло намного больше) он наткнулся на Селлона, сидевшего на поваленном дереве. Тот ничего не делал – просто сидел. Казалось, что он не в себе. Харт спросил, какого черта он тут забыл, но внятного ответа не добился. Тогда он сердито велел Селлону немедленно взять себя в руки, мол, его ищет суперинтендант. Селлон, ничего не сказав, безропотно пошел за ним. Будучи опять спрошен, что привело его в такое место, ответил, что “пытался все обдумать”. Харт, не посвященный в подробности пэгглхэмского дела, не понял ровным счетом ничего. Решив, что констебль сейчас не в том состоянии, чтобы управлять велосипедом, он посадил его на багажник и доставил домой. Кирк сказал, что все было сделано правильно.

Все это Харт рассказывал в гостиной. Миссис Селлон между тем увела Джо на кухню и упрашивала его хоть немного поесть. Кирк отослал Харта в Броксфорд, объяснив, что Селлон нездоров и попал в передрягу, и наказав не болтать об этом. Затем вернулся к своей заблудшей овце.

Вскоре суперинтендант пришел к выводу, что, если не считать тревоги, Селлон страдает в основном от переутомления и голода (ведь, припомнил он, констебль не обедал, хотя в Толбойз щедро угощали ветчиной, а также хлебом и сыром). Когда констебля наконец удалось разговорить, тот поведал, что, написав рапорт после допроса Уильямса, отправился прямиком в Броксфорд в надежде, что Кирк уже там. Ему не хотелось после случившегося возвращаться в Толбойз – он решил, что лучше не мозолить глаза. Прождал суперинтенданта с полчаса, но все расспрашивали его об убийстве, и в конце концов он понял, что больше не выдержит. Покинув участок, он поехал к каналу и пошатался там немного возле газового завода, собираясь вернуться назад. Но вдруг нахлынули мысли о том, что же он натворил и как же теперь быть, ведь даже если он сможет снять с себя обвинение в убийстве, все равно пути назад нет. Селлон снова сел на велосипед и поехал куда-то, сам не помнит куда и зачем, так как в голове у него все путалось и он решил, что прогулка поможет навести в голове порядок. Он помнит, как проезжал Филлингтон и как шел через поле. В Блэкрейвенский лес он пошел безо всякой цели – просто бродил. Кажется, уснул. Думал было утопиться в реке, но побоялся расстроить жену. И ему очень, очень жаль, сэр, но больше он ничего сказать не может, кроме того, что не убивал. Но, добавил он вдруг, если его светлость ему не поверит, то и никто другой не поверит тоже.

Кирк счел, что причины недоверия его светлости не стоит объяснять прямо сию секунду. За самовольную отлучку он обозвал Селлона безмозглым сопляком и сказал, что все ему поверят, если только он будет говорить правду. И шел бы он лучше спать, чтоб проснуться в здравом уме, и так уже перепугал жену до полусмерти. Скоро уж десять. (Проклятье! Рапорт главному констеблю так и не написан!) Кирк заглянет сюда утром перед дознанием. – Тебе, ясное дело, надо будет дать показания, – сказал Кирк, – но я поговорил с коронером, может, он и не станет так уж на тебя наседать, раз расследование еще идет.

Селлон в ответ лишь обхватил голову руками, и Кирк, убедившись, что в таком состоянии с ним говорить бесполезно, ушел. Прощаясь с миссис Селлон, он как мог ее утешил и посоветовал не донимать мужа вопросами, а дать ему отдохнуть и постараться ободрить.

По пути в Броксфорд суперинтендант напряженно размышлял. Из головы никак не шел Селлон, стоящий у двери флигеля Марты Раддл в ожидании…

Утешала его одна вещь, хотя логики в ней и не было, – чудная фраза: “Если его светлость мне не поверит, то и никто другой не поверит тоже”. Если уж на то пошло, у Уимзи нет оснований верить Селлону, смысла в этом никакого, но прозвучало это… искренне, что ли. Он вспомнил, как Селлон в отчаянии кричал: “Не уходите, милорд! Вы-то мне поверите”. Обшаривая картотеку памяти, Кирк наконец нашел слова, подходящие к случаю: “ Ты потребовал суда кесарева, к кесарю и отправишься”[187]. Но кесарь отклонил апелляцию.

Озарение посетило суперинтенданта позднее, когда он, умирая от усталости, терпеливо сочинял рапорт главному констеблю. Он вдруг замер с пером в руке, уставившись в стену. А это мысль, это мысль. И ведь он один раз уже почти подобрался к разгадке, только не додумал до конца. Но конечно же это все объясняет. Объясняет слова Селлона – и оправдывает его. Объясняет, как ему удалось увидеть часы в окно, объясняет, как Ноукса убили в запертом доме и почему его не ограбили, это объясняет и убийство – подчистую объясняет, потому что, победно сказал сам себе Кирк, никакого убийства не было!

Минутку, осекся суперинтендант, любивший тщательно все продумывать. Спешить не стоит. Тут в самом начале большущая загвоздка. И как же ее прикажете обойти?

Загвоздка была такой: чтобы версия работала, требовалось допустить, что кактус перемещали. Кирк раньше уже отмел эту мысль как глупую, но тогда он не понимал, как много она может объяснить. Покидая Толбойз, он даже поговорил с Крачли, застав того среди хризантем. С осторожными расспросами он, по собственному мнению, справился отлично. Не бухнул напрямик: “Вы вернули кактус на место перед уходом?”, чтобы не привлекать внимание к факту, который пока что оставался секретом между самим Кирком и его светлостью. Не надо, чтобы слухи о нем достигли ушей Селлона, прежде чем суперинтендант сам ему все скажет так, как считает нужным. Так что он просто притворился, будто не помнит обстоятельств последнего разговора Крачли с Ноуксом. Это было на кухне? Да. А после кто-то из них вернулся в гостиную? Нет. Но кажется, Крачли сказал, что тогда поливал “энти цветы”? Нет, он уже закончил и как раз убирал стремянку. А! Значит, Кирк спутал. Простите. Он только хотел понять, сколько длилась их ссора с Ноуксом. Когда Крачли занимался цветами, Ноукс там тоже был? Нет, он был на кухне. Но разве Крачли не выносил цветы на кухню для полива? Нет, он полил их прямо там, и завел часы, и вынес стремянку, и только после этого Ноукс с ним расплатился за день, и они заспорили. Говорили минут десять, не больше, или около того. И спором-то не назовешь. Ну, может, пятнадцать. Крачли кончает работать точно в шесть – он берет пять шиллингов за восемь часов, если вычесть обед. Кирк извинился за свою ошибку: его стремянка сбила с толку, он думал, она нужна Крачли, чтобы вынимать цветы из подвесных кашпо. Нет, он их поливает со стремянки, вот как нынче утром, они ж над головой висят, – ну и чтоб часы завести. Вот и все. Все как обычно, он всегда на стремянку встает, а потом ее на кухню убирает. “Вы ведь не к тому ведете, – воинственно добавил Крачли, – что я забрался на ту стремянку с молотком да и тюкнул старикашку по кумполу?” Эта оригинальная мысль еще никому не приходила в голову. Кирк ответил, что ничего особенного не думает, а просто пытается уяснить как следует, что за чем было. Он остался доволен: Крачли явно решил, что все подозрения связаны со стремянкой.

Но, увы, не удалось подтвердить, что в 18:20 кактус был вынут из кашпо. И все же – допустим, Ноукс зачем-то вынул его сам. Зачем? Трудно сказать. Но, допустим, он увидел, что с кактусом что-то неладно – мучнистая роса или чем там эти уродцы хворают. Может, он его снял, чтобы протереть – да, но он прекрасно мог сделать это и со стремянки или даже со стула, с его-то ростом. Плохо. Что еще может стрястись с растением? Ну, горшок становится тесен. Кирк не знал, подвержены ли этому кактусы, но, допустим, ты хочешь посмотреть, не проросли ли корни сквозь отверстие в дне горшка. Для этого горшок надо вынуть. Или постучать по нему, чтобы… нет, его только что поливали. Стоп! Ноукс не видел, как Крачли это делал. Может, он заподозрил его в небрежности. Может, он пощупал землю и решил, что она недостаточно влажная, а затем… Или, еще лучше, подумал, что воды слишком много. Эти верблюжьи колючки сырости не любят. Или любят? Досадно ничего про это не знать. Познания Кирка в садоводстве ограничивались привычными клумбами и грядками.

Так или иначе, не было ничего невозможного в том, что Ноукс вынул кактус с какой-то своей целью. Нельзя доказать, что не вынимал. Допустим, вынул. Отлично. Тогда в 9 часов приходит Селлон и видит, как Ноукс заходит в комнату… Тут Кирк снова остановился. Если Ноукс, как обычно, собирался слушать новости в 9:30, то пришел слишком рано. По словам Селлона, он вошел и посмотрел на часы. Покойник не носил часов, и Кирк поначалу решил, что он вошел, чтоб посмотреть, скоро ли вечерний выпуск. Но ведь не исключено, что он собирался вернуть кактус на место и поэтому пришел чуть раньше. Прекрасно. Он входит. Думает: успею ли я притащить этот самый цветок из судомойни или откуда там, пока новости не начались? Смотрит на часы. Затем Джо Селлон стучит в окно – и начинается. Они поговорили, Джо уходит. Старик притаскивает свой горшок и залезает на стул или чего там, чтоб повесить его на место. Или, может, берет стремянку. Тем временем он видит, что уже полдесятого, и начинает торопиться. Наклоняется слишком сильно, или поскальзывается, или неловко слезает со стремянки – и вот он уже валится навзничь и расшибает свой котелок об пол – или, еще лучше, об угол дубовой спинки дивана. Лежит без памяти. Вскоре приходит в себя, убирает стул или стремянку или что там, а потом – ну, мы знаем, что с ним потом случилось. Вот так вот. Проще пареной репы. Ключей никто не крал, дубликатов не делал, тупых предметов не прятал и не лгал при исполнении – ничего не было, простой несчастный случай. И все говорят чистую правду.

Кирк был так поражен красотой, простотой и экономичностью этой версии, как, должно быть, был поражен Коперник, когда впервые придумал поставить Солнце в центр Солнечной системы и увидел, что планеты больше не выписывают сложные и несуразные геометрические кренделя, а дисциплинированно и с достоинством движутся по кругу. Он сел и любовно размышлял над ней минут десять, прежде чем решился ее проверить. Боялся, что очарование пропадет.

Однако теория – всего лишь теория, ее надо подтвердить уликами. Во всяком случае, убедиться, что ей ничто не противоречит. Первым делом – может ли человек помереть, просто упав вот так со стремянки?

Бок о бок с томами английских поэтов и философов (полкроны за штуку), прикрытые с правого фланга “Крылатыми словами” Бартлетта, а с левого – полезной полицейской книжкой, где все преступления систематизированы согласно способу совершения, стояли, высокие и грозные, два синих тома “Судебной медицины” Тейлора, этого кодекса беззакония, этого путеводителя по тайным тропам смерти. Кирк частенько их изучал, готовя себя к неожиданностям на стезе долга. Теперь он снял с полки том первый и листал страницы, пока не дошел до колонтитула “Внутричерепное кровоизлияние вследствие травмы или болезни”. Он искал историю о джентльмене, выпавшем из экипажа. А вот и он, как живой на страницах отчета больницы Га я за 1859 год: “Джентльмен выпал из экипажа и упал, ударившись головой так сильно, что лишился чувств. Через некоторое время он очнулся и почувствовал себя настолько хорошо, что вновь поднялся в экипаж, и спутник довез его до дома его отца. Джентльмен оставил происшествие без внимания, сочтя пустячным случаем, но вскоре почувствовал тяжесть и сонливость и принужден был лечь в постель. Его симптомы ухудшались, и спустя час он скончался от истечения крови в мозг”.

Восхитительный, но неудачливый джентльмен, чье имя неведомо, чьи черты в тумане, чья жизнь покрыта тайной, чья слава переживет замшелый мрамор царственных могил![188] Он жил в отцовском доме, значит, скорее всего, был молод и холост – должно быть, щеголял в новом плаще-крылатке и носил роскошные шелковистые бакенбарды, которые тогда только входили в моду. Как же его угораздило выпасть из экипажа? Лошадь ли понесла? Смотрел ли он на вино, как оно краснеет?[189] Экипаж, как мы видим, не пострадал, а спутник был достаточно трезв, чтобы отвезти его домой. Храбрый джентльмен (раз он решился вновь сесть в экипаж), предупредительный джентльмен (ведь он рассказал о происшествии, чтобы родители не волновались), чья безвременная смерть наверняка вызвала громкие стенания барышень в кринолинах. Кто мог знать, что почти восемьдесят лет спустя суперинтендант полиции сельского округа прочтет его короткую эпитафию: “Джентльмен выпал из экипажа…”

Не то чтобы суперинтендант Кирк утруждал свое воображение этими биографическими догадками. Его сердило, что в книге не указывалась ни высота экипажа, ни скорость, с которой он двигался. Правомерно ли сравнивать это падение с падением пожилого человека со стремянки на дубовый пол? Следующий приведенный случай относился к делу еще меньше: восемнадцатилетнего юношу ударили по голове в драке, после чего он десять дней жил как ни в чем не бывало, на одиннадцатый почувствовал головную боль и ночью скончался. Следом за ним шел пьяный возчик пятидесяти лет, который свалился со своей телеги и умер. Это несколько обнадеживало, вот только несчастный падал три или четыре раза, и напоследок понесшая лошадь швырнула его под колеса телеги. Но все же его случай показывал, что падение с небольшой высоты может серьезно навредить. Кирк минутку подумал и подошел к телефону.

Доктор Крэйвен терпеливо выслушал теорию Кирка и согласился, что она привлекательна. – Только я при всем желании не смогу сказать коронеру, что покойный упал на спину. На спине нет ни одного синяка, и на левом боку тоже. Если вы читали мой отчет, то должны были увидеть, что все следы падения находились справа и спереди, кроме, собственно, удара, послужившего причиной смерти. Я вам еще раз их перечислю. На правом предплечье и локте сильные кровоподтеки со значительными повреждениями поверхностных сосудов. Это значит, что они были нанесены незадолго до смерти. Я бы сказал, что, когда его ударили за левым ухом, он упал вперед на правый бок. Кроме этого – только синяки и незначительные ссадины на голенях, ладонях и на лбу. Ладони и лоб запачканы пылью. Это, думаю, свидетельствует о том, что он поранился, упав вперед со ступенек погреба. Вскоре за тем наступила смерть, так как из этих ран крови вытекло совсем немного. Я, разумеется, исключаю гипостаз в результате того, что он неделю пролежал ничком в погребе. Все эти следы, естественно, расположены на передней части тела.

Кирк не помнил, что значит “гипостаз”, который доктор к тому же невнятно произнес, однако сообразил, что его теорию эта штука не подкрепляет. Он спросил, мог ли Ноукс погибнуть, ударившись головой при падении.

– Несомненно, – ответил доктор Крэйвен. – Но вам придется объяснять, как это он ударился за тылком, а упал лицом вниз.

Этим Кирку и пришлось удовольствоваться. Похоже, его складная теория дала трещину. Возникла в лютне трещина на горе, та трещина погасит звуки вскоре[190], подумал он скорбно. Но, сердито потряс он головой, что бы там ни писал Теннисон, без боя он не сдастся. Суперинтендант призвал на помощь более полнокровного и подходящего поэта – того, кто “считал, что мы падаем, чтобы встать, отступаем, чтоб снова драться”[191], – сказал жене, что скоро придет, и потянулся за шляпой и пальто. Только разочек еще взглянуть бы на гостиную, авось и поймешь, как это он так упал.

Гостиная Толбойз была темна, но в окне наверху и в кухне свет еще горел. Кирк постучал в дверь, которую тотчас открыл Бантер в одной рубашке.

– Прошу прощения, что беспокою его светлость так поздно, – начал Кирк, только сейчас вспомнив, что уже двенадцатый час.

– Его светлость уже лег, – сказал Бантер.

Кирк объяснил, что неожиданно возникла необходимость вновь осмотреть гостиную и что ему непременно нужно сделать это до дознания. Его светлости совершенно не обязательно спускаться самому. Ничего не нужно, кроме разрешения войти.

– Нам менее всего хотелось бы, – отвечал Бантер, – препятствовать представителю закона в исполнении служебного долга, но позвольте обратить ваше внимание, что час уже поздний и доступное освещение недостаточно. Кроме того, гостиная расположена точно под спальней его…

– Суперинтендант! Суперинтендант! – раздался сверху тихий насмешливый голос.

– Милорд? – Мистер Кирк сошел с крыльца, чтобы разглядеть говорившего.

– “Венецианский купец”, акт пятый, сцена первая. “Но тише! Спит луна с Эндимионом. Будить ее нельзя”[192].

– Прошу прощения, милорд, – сказал Кирк, горячо радуясь тому, что его лицо под маской ночи скрыто[193]. И ведь леди все слышит!

– Не за что. Что я могу для вас сделать?

– Просто позвольте мне еще раз осмотреть первый этаж, – попросил Кирк извиняющимся тоном.

– Суперинтендант, будь вечны наши жизни, кто б вашу просьбу предал укоризне?[194] Но делайте что хотите. Только, как пел поэт, подобно ста викариям, придите как прах времен и сгиньте с утром в унисон. Первое – Марвелл, второе – Руперт Брук[195].

– Премного обязан, – ответил мистер Кирк сразу и про разрешение, и про информацию. – Дело в том, что у меня появилась мысль.

– Мне бы ваши заботы. Желаете развить ее сию минуту или до утра потерпит?

Мистер Кирк настоятельно попросил его светлость не беспокоиться.

– Что ж, удачи и спокойной ночи.

И все же Питер колебался. Природное любопытство боролось в нем с совершенно здравым и верным ощущением, что следует доверять умственным способностям Кирка и не мешать тому вести собственное расследование. Здравое ощущение победило, но он еще пятнадцать минут восседал на подоконнике, прислушиваясь к шорохам и стукам снизу. Затем хлопнула входная дверь и раздались шаги по дорожке.

– У него плечи разочарованного человека, – сказал Питер жене. – Он нашел дырку от бублика.

Это была чистая правда. Трещина в лютне Кирковой теории расширилась и с неприятной быстротой погасила все, что он мог сказать в оправдание Джо Селлона. Мало того что чрезвычайно трудно представить, каким образом Ноукс мог упасть, ударившись сразу и сзади и спереди, – теперь стало очевидно, что кактус ни на минуту не покидал своего места.

Кирк предусмотрел две возможности: кашпо могли снять с цепи или внутренний горшок могли вынуть из кашпо. По тщательном осмотре он отказался от первого варианта. Латунное кашпо имело дно конической формы и не могло стоять, более того, чтобы ослабить нагрузку на крючок, кольцо, соединяющее три цепочки, идущие от краев самого кашпо, было примотано к первому звену цепи над крюком шестью витками толстой проволоки, концы которой аккуратно заправили внутрь плоскогубцами. Никто в здравом уме не стал бы расплетать все это, когда мог просто вынуть горшок. Но тут Кирк совершил открытие, которое, хотя и делало честь его детективным способностям, сводило к нулю вероятность того, что горшок вынимали. По венчику сияющего латунного кашпо шла полоса сквозных отверстий, складывающихся в сложный узор, и было видно, что глина цветочного горшка в этих местах почернела: несомненно, от полировальной пасты. Если горшок вынимали с момента последней чистки, то его невозможно было вернуть на место с такой математической точностью, чтобы по краям отверстий не показалась полоска чистой красной глины. Разочарованный Кирк поинтересовался мнением Бантера. Недовольный, но готовый оказывать содействие, Бантер полностью согласился. Мало того, когда они вдвоем попытались сдвинуть горшок внутри кашпо, оказалось, что он там сидит весьма плотно. Без посторонней помощи никто бы не смог, втиснув горшок в кашпо, повернуть его так, чтобы ажурная полоска совпала с пятнами на глине, – уж точно это не удалось бы пожилому человеку в спешке и при свете свечи. Цепляясь за призрак надежды, Кирк спросил:

– А Крачли не полировал кашпо этим утром?

– Полагаю, что нет, он не приносил полироваль ную пасту и не пользовался принадлежностями, хра нящимися в кухонном шкафу. Что-то еще на сегодня?

Кирк беспомощно оглядел комнату.

– Часы, надо думать, – уныло сказал он, – тоже не переносили?

– Проверьте сами, – предложил Бантер.

Но на оштукатуренной стене не нашлось следов от крючка или гвоздя, на котором могли бы временно висеть часы. К востоку обнаружился гвоздь с “Пробуждением души”[196], а к западу ажурный кронштейн с гипсовым слепком – оба слишком легкие для часов, да и из окна их не было видно.

Кирк сдался:

– Похоже, это все. Большое вам спасибо.

– Это вам спасибо, – сурово отозвался Бантер. Преисполненный достоинства, несмотря на домашнее облачение, он проводил незваного гостя до дверей, словно эскортировал герцогиню.

Кирк по-человечески жалел, что не отложил проверку своей теории до окончания дознания. Все, чего он добился, – это ее полного опровержения, так что теперь не мог, не покривив душой, даже намекнуть на такую возможность.

Глава XIII

Ищите там и сям

– А я говорю – змея! – повторил Голубь…

и добавил дрожащим от сдерживаемых рыданий голосом:

– Чего я только не делал, а им все мало!

– Не имею ни малейшего понятия, о чем вы, – сказала Алиса.

– Корни деревьев, берега рек, изгороди, —

продолжал Голубь, не обращая на нее внимания, —

но эти змеи! Им все мало![197]

Льюис Кэрролл “Алиса в Стране чудес”

– А чего суперинтендант хотел вчера вечером? – поинтересовался лорд Питер Уимзи у Бантера.

– Желал удостовериться, милорд, мог ли кто-либо вынуть висящий кактус из кашпо во время известных событий минувшей недели.

– Как, опять? Я думал, он уже понял, что никто не мог. Стоит только взглянуть на следы от полировальной пасты. Нет нужды залезать на стремянку и среди ночи биться в стены, как шмель в бутылке.

– Совершенно верно, милорд. Но я почел за лучшее не вмешиваться, а ваша светлость пожелали, чтобы полиции предоставили все условия.

– А, действительно. Его мозги крутятся не быстрее, чем мельницы богов. Но ему присущи и другие божественные качества: он великодушен и, подозреваю, милосерден. Изо всех сил старается оправдать Селлона. Это вполне естественно. Но он атакует сильную сторону обвинения, а надо бы атаковать слабую.

– Питер, а что ты сам думаешь о Селлоне?

Они завтракали наверху. Гарриет, полностью одетая, курила, выпуская дым в окно. Питер, в промежуточной стадии (халат), грел у камина спину и ноги. Рыжий кот, явившийся с утренним обходом, занял позицию у него на плече.

– Не знаю, что и думать. Дело в том, что у нас чертовски мало пищи для размышлений. Похоже, думать еще рано.

– Селлон не похож на убийцу.

– Они вообще очень редко похожи на убийц. На человека, способного так беззастенчиво лгать, он тоже не похож. Разве что по очень важной причине. Но люди лгут, когда боятся.

– Наверное, он сказал про часы и только тогда понял, что это подразумевает пребывание в доме.

– Да. Когда говоришь полуправду, нужно соображать молниеносно и просчитывать шаги вперед. Ложь от начала до конца будет связной и последовательной. А поскольку он, очевидно, вообще не собирался рассказывать про ссору, ему пришлось сочинять на ходу. Но я что-то не пойму, как Селлон пробрался в дом?

– Должно быть, его впустил Ноукс.

– Именно. Старый человек заперся один в доме. К нему приходит молодой, здоровый, сильный – и в страшной ярости. Затевает ссору, сквернословит и, не исключено, угрожает. Старик посылает его подальше и захлопывает окно. Молодой дубасит в дверь и хочет войти. С чего бы старику его пускать? Однако он это делает, к тому же любезно поворачивается спиной, чтобы удобнее было стукнуть его тяжелым тупым предметом. Это возможно, но, как сказал бы Аристотель, это “невероятное возможное”[198].

– Допустим, Селлон сказал, что все же достал деньги, тогда Ноукс его впустил и сел, чтобы написать… нет, расписку он, конечно, писать бы не стал. Ни строчки на бумаге. Разве что Селлон ему угрожал.

– Если бы Селлон достал деньги, Ноукс велел бы ему передать их через окно.

– Допустим, он и передал – или сказал, что передаст. Ноукс открыл окно, а Селлон в него забрался. Или он не смог бы? Проемы тут довольно узкие.

– Ты даже не представляешь, – невпопад сказал Питер, – как бодрит возможность поговорить с кем-то, кто мыслит методически. Полицейские – отличные ребята, но они усвоили один-единственный принцип расследования – жалкую фразу cui bono[199]. Они гоняются за мотивом, а ведь для этого нужен психолог. С присяжными то же самое. Если они видят мотив, то сразу норовят вынести приговор, сколько бы ни твердил им судья, что доказывать мотив не обязательно и что на нем одном нельзя строить обвинение. Ты должен показать, как все произошло, – а потом, если хочешь, можно докопаться и до мотива, подкрепить доказательства. Если преступление могло быть совершено только так и не иначе и если совершить его таким образом мог только один человек, то преступник у тебя в кармане, с мотивом или без. У нас есть Как, Когда, Где, Зачем и Кто. Знаешь Как – знаешь и Кто. Так говорил Заратустра.

– Похоже, я вышла замуж за своего единственного просвещенного читателя. С другого конца этот клубок разматывается точно так же. С художественной точки зрения это абсолютно верно.

– Я заметил: что верно в искусстве, обычно верно и в жизни. Как кто-то сказал, природа, в сущности, – закоренелый плагиатор искусства[200]. Выкладывай свою теорию, только помни, что догадаться, как можно было совершить нечто, и доказать, что нечто было совершено именно так, – не одно и то же. Прости, но твои коллеги нередко пренебрегают этим немаловажным различием. Путают внутреннюю убежденность с юридическим доказательством.

– Я в тебя сейчас чем-нибудь запущу… Слушай, а ты не думаешь, что в Ноукса чем-нибудь запустили?

Через окно? Черт! Теперь у меня сразу две теории. Нет, погоди!.. Селлон добивается, чтобы Ноукс открыл окно, и карабкается внутрь. Ты не ответил насчет ширины проемов.

– Думаю, я бы в них пролез, но я уже в плечах, чем Селлон. Хотя по принципу “пролезет голова, пролезет и все остальное”, полагаю, он бы тоже смог. Но не быстро, и Ноукс, конечно, сразу понял бы, что он собирается сделать.

– И тут наступает момент для броска. Допустим, Селлон полез в окно, а Ноукс всполошился и бросился к двери. Тогда Селлон мог что-нибудь схватить.

– Что?

– Ты прав. Вряд ли он специально взял с собой камень или что-то такое. Но мог подобрать его в саду, прежде чем вернуться к окну. Или… знаю! Пресс-папье с подоконника. Он мог его схватить и запустить в спину убегавшему Ноуксу. Так получается? Я не особо смыслю в траекториях и всем таком.

– Очень может быть. Пойду посмотрю.

– Хорошо. А, да. Тогда ему оставалось только окончательно залезть в окно, взять пресс-папье, положить на место и вылезти через то же окно.

– Да неужели?

– Конечно нет, оно же было заперто изнутри. Нет. Он закрыл и запер окно, вытащил ключи у Ноукса из кармана, открыл входную дверь, вернул ключи на место и – ну, ему пришлось уйти, оставив дверь открытой. А Ноукс, очнувшись, любезно ее за ним запер. Эту возможность нам придется допустить независимо от того, кто убийца.

– Гарриет, это блестяще. Подкопаться почти невозможно. И вот что я еще тебе скажу: Селлон – единственный, кто мог, почти ничем не рискуя, оставить дверь незапертой. Это даже было бы на руку.

– Тут я за тобой не поспеваю. Почему?

– Да потому, что он сельский полицейский. Смотри, что происходит дальше. Среди ночи он решает обойти округу. В рапорте потом напишет, что его внимание к дому привлекли свечи, все еще горевшие в гостиной. Вот почему он их не задул, о чем позаботился бы любой другой убийца. Он идет к двери – открыто. Заходит, видит, что все выглядит прилично и естественно, а затем спешит известить соседей, что какой-то бродяга проник в дом и стукнул мистера Ноукса по голове. Плохо, когда ты последним видел убитого живым, но первым обнаружить тело – это хитрый ход. Должно быть, он здорово напугался, обнаружив запертую дверь.

– Да. Наверное, это заставило его отказаться от плана. Особенно если он заглянул в окно и увидел, что Ноукса нет там, где он его оставил. Ведь занавески не были задернуты? Нет, я помню, когда мы приехали, все было открыто. Что он подумал?

– Подумал, что Ноукс остался жив, и стал ждать утра, гадая, когда – и как…

– Бедняга! А потом, когда ничего так и не произошло и Ноукс пропал – тут есть от чего помешаться.

– Если все было именно так.

– А потом приехали мы и… Наверное, он все утро торчал поблизости, ожидая худшего. Когда тело нашли, он ведь оказался тут как тут?.. Как-то это жутковато.

– Это всего лишь гипотеза. Мы ни слова из нее не можем доказать. За это вас, охотников до загадок, и не любят. Любая правдоподобная версия тут же признается разгадкой. Давай придумаем гипотезу про кого-нибудь еще. Кого бы взять? Давай миссис Раддл? Она крепкая пожилая леди, и ее не назовешь такой уж душкой.

– Да зачем же миссис Раддл…

– Не важно. “Зачем”! Из “зачем” каши не сваришь. Миссис Раддл пришла позаимствовать каплю керосина. Чуткий Ноукс ее услыхал. Пригласил войти и объясниться. Сказал, что сомневается в ее честности. Она ответила, что он должен ей недельное жалованье. Слово за слово – он кинулся на нее. Она схватила кочергу. Он бросился бежать, а она швырнула кочергу ему вслед и попала по затылку. Когда люди выходят из себя, такого “зачем” вполне достаточно. Разве что тебе милее мысль, что Ноукс делал миссис Раддл непристойные предложения, на одно из которых она достойно ответила.

– Болван!

– Ну, не знаю. Взгляни на Джеймса Флеминга и Джесси Макферсон[201]. Сам бы я не польстился на миссис Раддл, но у меня придирчивый вкус. Отлично. Миссис Раддл дубасит Ноукса по голове и… погоди, тут все чудно складывается. В страшном смятении она бежит к флигелю, вопя: “Берт! Берт!

Я убила мистера Ноукса!” – “Что за чушь”, – отвечает Берт, они вдвоем возвращаются к дому и как раз видят, как Ноукс, шатаясь, спускается в погреб. Берт за ним…

– Не оставляя следов?

– Он снял на ночь башмаки и прибежал в домашних туфлях. А между домом и флигелем сплошь трава. Берт говорит: “Теперь-то он уж точно помер”. Миссис Раддл идет за лестницей, а Берт запирает дверь и кладет ключ в карман покойнику. Затем поднимается наверх, вылезает на крышу через люк и спускается по лестнице, которую держит миссис Раддл.

– Питер, ты это все серьезно?

– Серьезно не могу, пока не осмотрю крышу. Но кое-что они упустили: Берт оставил открытой дверь погреба. Они надеялись, что это будет выглядеть, словно с Ноуксом произошел несчастный случай. Но наше прибытие их смутило. Тело обнаружить должны были не мы. Это было уготовано для мисс Твиттертон. Известно, что ее легко одурачить, но про нас они ничего не знали. Для начала миссис Раддл вовсе не обрадовалась нашему появлению, но раз уж мы настояли на своем, добыли ключ и вошли – что ж, она постаралась сделать, что могла. Вот только… она крикнула Берту: “Захлопни дверь в погреб, а то из нее холодом тянет!” Видимо, решила дать себе немного времени и сначала прикинуть, что мы такое. И кстати, только со слов миссис Раддл мы знаем, что Ноукс умер именно в это время или что он не ложился в постель и так далее. Все могло случиться гораздо позже ночью, а еще лучше наутро, потому что тогда он был бы уже одет, а ей оставалось бы только заново застелить постель.

– Что? Утром? Вся эта возня на крыше? А если бы кто-нибудь шел мимо?

– Берт чистит водосточные желоба. Ничего плохого в том, чтобы почистить сток.

– Сток? Как это… Сток – стекать – воск – оплывшие свечи! Разве они не доказывают, что все случилось ночью?

– Не доказывают. Намекают. Для начала мы не знаем, какой длины они были. Может, Ноукс слушал радио, пока они не выгорели до подсвечников. Расчетливость, Гораций![202] Это ведь миссис Раддл сказала, что радио не включали, и тем ограничила время убийства сроком с 9 до 9:30, сразу после ссоры Селлона с Ноуксом. И уходить, не дослушав, чем кончится перепалка, – это не особенно похоже на миссис Раддл, если подумать. Если посмотреть предвзято, то все ее поступки выглядят странно. И у нее на Селлона зуб, который она превосходным образом в него вонзила.

– Да, – задумчиво протянула Гарриет. – Знаешь, когда мы с ней готовили сэндвичи, она все время будто бы намекала на что-то. И очень ловко отказалась отвечать на вопросы Селлона до прихода суперинтенданта. Но, Питер, неужели ты и правда думаешь, что у них с Бертом на двоих хватит мозгов, чтобы провернуть этот финт с ключами? И что им достало здравого смысла и выдержки не притронуться к деньгам?

– А это уже хороший вопрос. Но кое-что я знаю. Вчера Берт принес из сарая длинную лестницу и лазил на крышу вместе с Паффетом.

– Питер! Так вот оно что!

– Еще одна хорошая улика пропала. Мы знаем, по крайней мере, что лестница есть, но как отличить, какие следы когда оставили?

– Чердачный люк.

Питер мрачно усмехнулся:

– Когда я встретил Паффета, несшего лестницу, тот сообщил, что Берт только что поднялся этим путем на крышу – проверить, нет ли где-нибудь в трубе “сажной крышки” для чистки дымохода. Он поднялся по туалетной лестнице и прошел через твою спальню, пока мисс Твиттертон допрашивали внизу. Ты его не слышала? Ты привела мисс Твиттертон, а он взбежал наверх, pronto[203].

Гарриет прикурила новую сигарету.

– Теперь слушаем доводы против Крачли и викария.

– Ну, тут будет посложнее, из-за алиби. Нам надо объяснить молчание радиоприемника, разве что кто-то из них в сговоре с миссис Раддл. Сначала возьмем Крачли. Если это он, то история с залезанием в окно не пройдет, потому что он не мог оказаться на месте раньше, чем Ноукс лег спать. Он высадил викария возле его дома в 10:30 и вернулся в Пэгфорд до одиннадцати. У него не было времени на долгие переговоры под окнами и выкрутасы с ключами. Разумеется, при условии, что подтверждается время его возвращения в гараж – если он виновен, то, конечно, подтвердится, это же часть плана. Если это Крачли, то убийство умышленное, а значит, он мог заранее украсть ключ или снять с него копию. И если это он, то все совершилось ранним-ранним утром. Скажем, поехал по вызову за несуществующим пассажиром и так далее. Оставил где-нибудь машину, дошел до дома, отпер дверь – гм, дальше не так складно. Ноукс был наверху, не одет, в постели. Не понимаю. Если уж он на него напал, должен был ограбить – а ведь не ограбил.

– А теперь ты и сам спрашиваешь “зачем”. Допустим, Крачли хотел ограбить дом и рылся, например, в конторке на кухне, где нашли завещание. А Ноукс его услышал и спустился.

– Задержавшись, чтобы повязать галстук, и предусмотрительно захватив все свои драгоценные банкноты?

– Нет, конечно. В ночной сорочке. Он обнаружил Крачли, тот на него бросился. Он попытался бежать, и тут Крачли его ударил. Подумал, что убил, перепугался и убежал. Закрыл дверь снаружи. Затем Ноукс очнулся, удивился, что это он тут делает, вернулся в спальню, оделся, почувствовал себя плохо, пошел к задней двери, чтобы позвать миссис Раддл, и упал с лестницы.

– Великолепно. А кто постель застелил?

– Ах ты, черт! И мы ничего не придумали про радио.

– Нет. У меня была идея, что Крачли вывел радио из строя, желая обеспечить себе алиби на вечер накануне убийства. У меня это было убийство, но ты меня запутала своей версией об ограблении конторки.

– Прости. Я погналась за двумя зайцами. Крачли в качестве отвлекающего маневра слабоват. Кстати, а сейчас радио работает?

– Вот и узнаем. А если нет – что это доказывает?

– Ничего, если только не выяснится, что его намеренно вывели из строя. Кажется, оно работает от батареек. Нет ничего проще, чем ослабить контакт так, чтобы это выглядело случайностью.

– Старик Ноукс легко мог сам такое починить.

– Точно. Мне сбегать вниз и узнать, работает оно сейчас или нет?

– Спроси Бантера. Он знает.

Гарриет подошла к лестнице и окликнула Бантера. Вернувшись, сказала:

– Работает превосходно. Бантер проверял его вчера вечером, когда нас не было.

– А! Тогда это вообще ничего не доказывает. Возможно, Ноукс попытался его включить, искал поломку вплоть до конца выпуска новостей, потом все же починил и ушел.

– Он мог это сделать в любом случае.

– Расчет времени опять псу под хвост.

– Это очень удручает.

– Правда? Но зато оставляет простор для викария, нанесшего смертельный удар между 10:30 и 11 часами.

– Зачем же викарию… Прости! Я опять спрашиваю “зачем”.

– В семье с обеих сторон чрезвычайно силен ген любопытства. Гарриет, подумай как следует насчет детей. Они с пеленок будут совершенно невыносимыми.

– Непременно. Ужасающе. Тем не менее я считаю, что с убедительным мотивом все выглядит гораздо аккуратнее. Убийство от нечего делать нарушает все законы детективного жанра.

– Ну хорошо. Ладно. Будет у мистера Гудакра мотив, я что-нибудь придумаю. Около 10:35 он приходит от своего дома и стучит в дверь. Ноукс его впускает – почему бы не впустить викария, который всегда казался мирным и дружелюбным. Но под свойственным его профессии аскетизмом наш викарий прячет подавленные чувства, конечно же отвратительные, столь свойственные священникам из наших реалистических романов. Как и Ноуксу, разумеется. Прикрываясь кампанией по борьбе за нравственность, викарий обвиняет Ноукса в совращении деревенской девушки, которую сам подсознательно вожделеет.

– Конечно! – радостно воскликнула Гарриет. – Как же я сама не додумалась! Что может быть очевиднее. Между ними вспыхивает жалкая старческая потасовка, и в припадке безумия один воображает себя молотом Господним, как пастор в рассказе Честертона[204]. Он укладывает Ноукса ударом кочерги и удаляется. Ноукс приходит в чувство – дальше мы знаем. Это чудесно объясняет, почему деньги остались нетронутыми: мистер Гудакр их не взял бы.

– Точно. А теперь викарий ведет себя так мило и невинно, потому что припадок прошел и он все начисто забыл.

– Раздвоение личности. Похоже, пока это наша лучшая попытка. Осталось только выяснить, как зовут деревенскую девушку.

– Это даже не обязательно. Викарий мог питать нездоровое влечение к чему-нибудь другому – скажем, платоническую страсть к фикусу или странную, ревнивую любовь к кактусу. Он большой садовод, а эти растительно-минеральные увлечения бывают весьма пагубны. Помнишь героя рассказа Идена Филпоттса, который возжелал чугунный ананас и размозжил им череп ближнему своему?[205] Можешь верить или не верить, но не к добру викарий пришел в этот дом, и когда старик Ноукс рухнул на колени и вскричал: “Забери мою жизнь, но пощади честь моего кактуса!” – тот занес над ним горшок с фикусом.

– Все это очень хорошо, Питер, но бедного старика взаправду убили.

– Сердце мое, я это знаю. Но пока мы не поймем, как именно, все теории стоят одна другой. В этом проклятом мире наш удел – либо смеяться, либо вечно плакать. Мне тошно при мысли о том, что я мог спуститься в тот подвал, сразу как мы приехали. Тогда бы мы справились гораздо лучше – все было бы нетронуто, улики на местах и никакие Раддлы, Паффеты и Уимзи не шастали бы по дому, переворачивая все вверх дном. Господи! Еще никогда я не проводил ночь так бездарно!

Если он хотел ее рассмешить, на этот раз результат превзошел все надежды и мечты.

– Бесполезно, – сказала Гарриет, наконец успокоившись. – Никогда, ни за что мы не будем ничего делать как люди. Мы всегда будем смеяться, когда надо плакать, и заниматься любовью вместо работы, и станем предметом сплетен и героями скандалов. Перестань! Что скажет Бантер, если увидит, что у тебя все волосы в пепле? Лучше одевайся и взгляни в лицо обстоятельствам. – Она вернулась к окну. – Смотри! По дорожке идут два человека, один с фотоаппаратом.

– Дьявол!

– Пойду их развлекать.

– Не ходи одна, – рыцарски сказал Питер и спустился следом.

Бантер, стоя в дверях, вел безнадежную словесную баталию.

– Ничего не выйдет, – сказал Питер. – Убийство просочится. Здравствуйте! Ах, это вы. Салли, да? Так-так. Вы трезвы?

– К сожалению, – ответил мистер Солком Гарди, с которым Уимзи водил дружбу. – Как стекло. Нет ли у вас чего-нибудь, старина? После того, как с нами обошлись во вторник, с вас причитается.

– Виски этим джентльменам, Бантер. И добавьте в него лауданум[206]. А теперь, дети, не будем тянуть время, потому что дознание в одиннадцать, и в халате я туда явиться не могу. Зачем пожаловали? “Роман в высшем обществе” или “Таинственная смерть в гнездышке новобрачных”?

– И то и другое, – с ухмылкой ответил Гарди. – Думаю, нам лучше начать с поздравлений и соболезнований. Написать, что вы оба удручены? Или, наоборот, следует сообщить великой британской нации, что вы безоблачно счастливы вопреки неблагоприятным обстоятельствам?

– Будьте оригинальнее. Напишите, что мы деремся как кошка с собакой и маленькое детективное расследование – единственное, что может скрасить свинцовую скуку.

– Это была бы отменная статья, – с сожалением покачал головой Гарди. – Как я понял, вы работаете в паре?

– Даже и не думаем. Этим полиция занимается. Скажите, когда хватит.

– Большое спасибо. Ваше здоровье! Конечно же полиция – официально. Но, черт возьми, у вас должен быть личный интерес к этому делу. Ну же, Уимзи, взгляните на вещи с нашей колокольни! Это же событие века. Знаменитый сыщик-любитель женится на писательнице, сочиняющей детективы, и в брачную ночь находит труп.

– Мы его не нашли. В этом вся загвоздка.

– Ага! А почему?

– Потому что наутро мы вызвали трубочиста, и в суматохе все улики были уничтожены, – сказала Гарриет. – Лучше мы вам сами про это расскажем.

Она взглянула на Питера, тот кивнул. “Лучше мы, чем миссис Раддл”, – подумали оба. Они постарались изложить всю историю как можно короче.

– Можно ли сказать, что у вас есть версия преступления?

– Да, – ответил Питер.

– Отлично!

– Моя версия – это вы, Салли, подбросили труп ради красивого заголовка.

– Жалею, что не додумался. И больше ничего?

– Говорю вам, – сказал Питер, – улики уничтожены. Откуда взяться версии, если нет улик?

– Скажу начистоту, – добавила Гарриет. – Он буксует.

– Как увязший в грязи автомобиль, – подтвердил ее муж. – И жена моя буксует. И это единственное, в чем мы заодно. Когда мы устаем бить посуду, то принимаемся высмеивать буксовку друг друга. Полиция тоже буксует. Либо готовится со дня на день произвести арест. Одно из двух, сами выбирайте.

– Что ж, – сказал Салли, – все это чертовски досадно и неприятно, да еще и я вам надоедаю, но ничего не могу поделать. Можно мы сделаем снимки? Живописная тюдоровская ферма с настоящими балками, восхитительно деловая невеста в твидовом костюме, а жених вылитый Шерлок Холмс. Вам бы трубку и унцию табаку.

– Или скрипку и кокаину? Поторопитесь, Салли, давайте заканчивать. И послушайте, старина, – я понимаю, вам надо зарабатывать на хлеб, но, ради бога, проявите немного такта.

Солком Гарди, чьи фиалковые глаза лучились искренностью, обещал, что проявит. Но Гарриет чувствовала, что интервью их обоих сильно подкосило, причем Питер пострадал сильнее. Он тщательно выбирал слова, а в легкомысленном тоне голоса звенели хрупкие стеклянные ноты. И это еще только начало. Внезапно решившись, она вышла из комнаты вслед за журналистами и прикрыла дверь.

– Мистер Гарди, послушайте! Я знаю, мы абсолютно беспомощны. С тем, что пишут газеты, можно только смириться. Я это хорошо знаю, я через это прошла. Но если вы напишете про нас с Питером какую-нибудь мерзость – вы знаете, о чем я, – такое, от чего люди корчатся со стыда и мечтают умереть, – это будет убийственно для нас и очень гадко с вашей стороны. Питер не такой уж толстокожий.

– Дорогая мисс Вэйн, простите, леди Питер… Да, кстати, забыл спросить, вы продолжите писать и после свадьбы?

– Да, конечно.

– Под тем же именем?

– Естественно.

– Я могу написать об этом?

– Да, можете. Можете написать все, кроме жуткой матримониальной чепухи вроде “сказал он, счастливо усмехнувшись при взгляде на свою молодую жену” и прочей романтической мути. Нам и так непросто приходится, оставьте нам каплю человеческого достоинства, если сможете. Послушайте! Если вы сохраните разумную сдержанность и заставите остальных не слишком лютовать, ваши шансы получать от нас информацию сильно вырастут. В конце концов, мы с ним оба представляем Новости, а Новости вредно злить, не так ли? Питер с вами очень хорошо обошелся, рассказал все, что мог. Не надо усложнять ему жизнь.

– Клянусь, я буду стараться, – сказал Салли. – Но редакторы – это редакторы…

– Редакторы – упыри и людоеды.

– Это так. Но я сделаю все возможное. А про ваше писательство – не могли бы вы дать мне какой-нибудь эксклюзив на эту тему? Муж приветствует ваше решение продолжить карьеру – как-то так? Считает, что женщины не должны быть прикованы к дому? Вы предвкушаете, как будете черпать материал для своих романов из его сыщицкого опыта?

– Да чтоб вас! – сказала Гарриет. – Ну почему вам все обязательно надо “очеловечить”? Да, я точно продолжу писать, и он совершенно не возражает, наоборот, полностью поддерживает. Только не заставляйте его произносить это с гордостью и нежностью или еще с чем-нибудь тошнотворным, пожалуйста!

– Нет-нет. А сейчас вы пишете что-нибудь?

– Нет, я только что закончила книгу. Но уже придумала новую. Представляете, вот только что!

– Отлично!

– Про убийство журналиста. Называться будет “От любопытства кошка сдохла”.

– Прекрасно! – невозмутимо отозвался Салли.

– И еще, – добавила Гарриет, ведя его между кустиками хризантем, – мы сказали вам, что я бывала здесь в детстве, но не упомянули, что здесь жила славная пожилая пара, они часто зазывали меня к себе и угощали пирогами и клубникой. Это очень мило и “очеловечивает”, а они уже мертвы, так что им все равно.

– Великолепно!

– А вся уродливая мебель и фикусы принадлежали Ноуксу, мы тут ни при чем. Он был хватким человеком: продал тюдоровские трубы на солнечные часы. – Гарриет открыла калитку, и Салли с фотографом смиренно вышли наружу.

– А это, – торжествующе продолжила Гарриет, – чей-то рыжий кот. Мы ему понравились. За завтраком он сидит у Питера на плече. Про животных все любят. Рыжего кота можете брать.

Она заперла калитку и улыбнулась репортерам на прощание.

Солком Гарди вдруг подумал, что жена Питера Уимзи почти красавица, когда волнуется. Он понимал ее беспокойство по поводу чувств Питера. Похоже, она действительно любит паршивца. Гарди глубоко растрогался, поскольку виски был налит щедрой рукой. Он решил сделать все, что в его силах, чтобы не задеть их достоинство.

Уже пройдя пол-улицы, он спохватился, что совсем забыл опросить слуг. Обернулся, но Гарриет все еще стояла, опершись на калитку.

Мистеру Гектору Панчену из “Морнинг стар” повезло меньше. Он прибыл через пять минут после отбытия Солкома Гарди и нашел леди Питер Уимзи там же, у калитки.

Поскольку протиснуться мимо нее он не мог, то был вынужден выслушать историю не сходя с места, причем в том виде, в котором леди сочла нужным ее преподнести. На середине он почувствовал, что в шею сзади дует теплом, и резко обернулся.

– Это всего лишь бык, – сердечно сказала Гарриет. Мистер Панчен, будучи горожанином, побледнел. Быка сопровождали шесть любопытных коров. Их присутствие гарантировало хорошее поведение быка, но журналист этого не знал. Для него они все были одинаково огромными рогатыми зверюгами. Учтиво отогнать их он не мог, потому что леди Питер заботливо чесала быку лоб, делясь интересными и неизвестными подробностями из своего детства в Грейт-Пэгфорде. Он не покинул пост, ибо репортер должен идти на риск ради выполнения профессионального долга, однако, как ни старался, слушал не слишком внимательно.

– Вы любите животных?

– Да, очень. Скажите об этом вашим читателям, это вызывает симпатию, правда?

– Само собой, – ответил Гектор Панчен.

Все это прекрасно, но бык-то стоял с его стороны забора, а она – с другой. Корова дружелюбно лизала ему ухо – поразительно, какие у них шершавые языки.

– Простите, что я не открываю калитку, – сказала Гарриет, очаровательно улыбаясь. – Я люблю коров, но только не у себя в саду.

К его смущению, она перелезла через забор и твердой рукой проводила его к автомобилю. Интервью было окончено, и репортеру так и не представилось возможности “очеловечить” тему убийства. Коровы, опустив головы, разбрелись, дав дорогу машине. По замечательному совпадению, как только журналист уехал, откуда ни возьмись появился пастух, дотоле невидимый, и принялся собирать стадо. Завидев Гарриет, он ухмыльнулся и дотронулся до своей кепки. Гарриет побрела к дому и не успела до него дойти, как коровы снова собрались у калитки. У открытого окна кухни стоял Бантер и протирал бокалы.

– Коровы на улице, – сказала Гарриет. – Очень удобно.

– Да, миледи, – скромно отвечал Бантер. – Они пасутся на газоне. Как я понимаю. Весьма, с позволения сказать, подходящее решение.

Гарриет открыла рот и снова закрыла – ее посетила мысль. Она прошла по коридору и открыла заднюю дверь. Не слишком удивившись, увидела потрясающе уродливого бульмастифа, привязанного веревкой к скребку для обуви. Бантер вышел из кухни и неслышно прошел в судомойню.

– Это наш пес, Бантер?

– Хозяин привел его утром, миледи, и спрашивал, не желает ли его светлость приобрести подобное животное. Насколько я понимаю, это прекрасная сторожевая собака. Я предложил оставить его здесь до тех пор, пока его светлость не даст ответ.

Гарриет пристально посмотрела на Бантера. Тот, не шелохнувшись, выдержал взгляд.

– А об аэропланах вы подумали, Бантер? Можно посадить на крышу лебедя.

– Про лебедей, миледи, я ничего не слышал. Но знаю человека, который держит козу…

– Как повезло мистеру Гарди.

– Пастух опоздал, – вдруг гневно проговорил Бантер. – Ему были даны четкие инструкции. Потерянное время будет вычтено из его заработка. Мы не позволим с собой так обращаться. Его светлость к этому не привык. Прошу прощения, миледи, – коза прибыла, и, боюсь, могут возникнуть некоторые сложности в связи с собакой у порога.

На том Гарриет его и покинула.

Глава XIV

О сысках и следствиях[207]

Любовь? Люблю ли я? Мой мир

Окрашен светом чьих-то ясных мыслей,

А раньше был я погружен во мрак,

Как храм Венеры в темноте ночной.

Но в этой мгле святое что-то было,

Нежнее и воздушней, чем иное,

И как слепцов ласкает лунный свет,

Оно меня незнаемо ласкало.

Потом, как взрыв звезды давно знакомой,

Пришла любовь[208].

Томас Ловелл Беддоуз “Второй брат”

Коронер все-таки не ограничился установлением личности убитого, однако проявил похвальную сдержанность при допросе свидетелей. Мисс Твиттертон в новом с иголочки черном платье, бойкой шляпке, плотно охватывающей голову, и старомодном черном пальто, ожившая ради такого случая, показала сквозь всхлипы, что тело принадлежит ее дяде Уильяму Ноуксу и что она не видела дяди с позапрошлого воскресенья. Она объяснила, что дядя жил то в Броксфорде, то в Пэгглхэме, и упомянула про два комплекта ключей. Коронер вежливо, но твердо пресек ее попытку рассказать также о продаже дома и внезапно обнаружившейся ужасной финансовой ситуации. Затем ее место занял лорд Питер Уимзи, кроткий и человечный внешне[209]. Он кратко и бесстрастно доложил о своих удивительных приключениях в брачную ночь. Он передал коронеру различные документы, подтверждающие покупку дома, и вернулся на место, сопровождаемый гулом сочувственного одобрения. Затем настал черед бухгалтера из Броксфорда, заявившего, что по результатам предварительного изучения отчетности радиолавка находится при смерти. Мервин Бантер, вдумчиво подбирая слова, рассказал о визите трубочиста и последовавшем обнаружении тела. Доктор Крэйвен назвал причину и вероятное время смерти, описал повреждения и сообщил, что, по его мнению, такие травмы нельзя причинить самому себе, не могли они возникнуть и вследствие случайного падения.

Следующим был Джо Селлон, очень бледный, но владеющий собой. Он сказал, что его позвали осмотреть мертвое тело, и описал, как оно лежало в погребе.

– Вы деревенский констебль?

– Да, сэр.

– Когда вы в последний раз видели покойного живым?

– В среду вечером, сэр, в пять минут десятого.

– Расскажите о вашей встрече.

– Да, сэр. Мне нужно было обсудить с покойным одно дело личного свойства. Я проследовал к дому и около десяти минут беседовал с ним через окно гостиной.

– Он выглядел как обычно?

– Да, сэр. Но только мы повздорили, и он слегка разошелся. Когда мы закончили разговор, он закрыл и запер окно. Я проверил обе двери – они были заперты. Тогда я ушел.

– Вы не входили в дом?

– Нет, сэр.

– И в 9:15 вы оставили его живым и здоровым?

– Да, сэр.

– Очень хорошо.

Джо Селлон хотел было уйти, но среди присяжных поднялся мрачный человек, которого Бантер повстречал в пабе.

– Мистер Перкинс, мы хотели бы спросить свидетеля, о чем он повздорил с покойным.

– Вы слышали, – сказал коронер, слегка смутившись. – Присяжные желают знать причину вашей ссоры с покойным.

– Да, сэр. Покойный угрожал заявить на меня за нарушение долга.

– А! – отвечал коронер. – Что ж, мы здесь не для того, чтобы проверять ваше служебное соответствие. Ведь это он угрожал вам, а не вы ему?

– Верно, сэр, хотя я признаю, что разозлился и резко ему отвечал.

– Понимаю. В ту ночь вы не возвращались к его дому?

– Нет, сэр.

– Очень хорошо. Достаточно. Суперинтендант Кирк.

Небольшой всплеск эмоций, вызванный показаниями Селлона, разбился о неколебимое бесстрастие мистера Кирка, который очень медленно и в мельчайших подробностях описал расположение комнат в доме, характер запоров на дверях и окнах и то, как трудно было установить факты из-за беспорядка, вызванного (совершенно неожиданно, но очень некстати) прибытием новых обитателей. Следующим свидетелем была Марта Раддл. Она пребывала в сильном волнении и очень стремилась помочь правосудию. Это стремление ее и погубило.

– …до того ошарашена, – говорила миссис Раддл, – что пальцем ткни – я там же бы и грохнулась. Приехали среди ночи, так сказать, а машина до того громадная, отродясь таких не видала, разве только в кино, божечки, что? Говорю, сперва не по верила ему, сэр, да и кто бы поверил-то, говорю же, вылитые артисты, извиняюсь, еще б я не обшиблась, ведь автомобиль-то страх какой, а леди в шубе, а у джентльмена в глазу стекло, как у Ральфа Линна[210], а больше ничего и не разглядеть в такой…

Питер обратил монокль на свидетельницу c таким свирепым изумлением, что хихиканье переросло в громкий смех.

– Будьте любезны отвечать на вопрос, – досадливо сказал мистер Перкинс. – Вы удивились, услышав, что дом продан. Пожалуйста, опишите, в каком со стоянии вы нашли дом.

Из вороха не относящихся к делу сведений коронер выудил факт, что постель была застелена, на столе находились остатки ужина, а дверь в погреб стояла распахнутой настежь. С усталым вздохом (потому что был сильно простужен и мечтал скорей закончить и добраться до дому) он спросил свидетельницу о событиях позапрошлой среды.

– А как же, видела я Джо Селлона, – сказала миссис Раддл. – Не полицейский, а загляденье – такими словами ругался, что приличной женщине слушать-то совестно, оно и понятно, что мистер Ноукс захлопнул окно у него перед носом…

– Вы видели, как он это сделал?

– Да вот как вас вижу, так и видела. Стоял там, в руке подсвечник, что ж его не видеть-то, и смеялся, аж чуть не лопнул, еще бы – Джо Селлон до того потешный был. Я себе и говорю – хороша из тебя полиция, Джо, а я и раньше это знала, ведь без меня ты бы нипочем не дознался, кто покрал курей у мисс Твиттертон…

– Мы сейчас расследуем не это, – начал коронер. Но тут вновь поднялся мрачный присяжный и сказал:

– Жюри присяжных хотело бы знать, слышала ли свидетельница, из-за чего была ссора.

– Слыхала, – ответила свидетельница, не дожидаясь реплики коронера. – Из-за жены евонной, вот из-за чего, а я так скажу…

– Из-за чьей жены? – спросил коронер. Зал зашелестел в предвкушении.

– Джо, конечно. “Что ты с моей женой сделал, старый мерзавец?!” – он кричал и еще прибавил пару слов, об которые я язык марать не стану.

– Это ложь, сэр! – взвился Джо Селлон.

– Ну-ну, Джо, – сказал Кирк.

– Мы вас выслушаем сию минуту, – сказал мистер Перкинс. – Итак, миссис Раддл, вы уверены, что слышали эти слова?

– Скверные слова, сэр?

– Слова “что ты сделал с моей женой?”.

– А, это – это я слыхала, сэр.

– А какие-либо угрозы?

– Н-нет, сэр, – с сожалением сказала миссис Раддл, – только то, что мистеру Ноуксу гореть в нехорошем месте, сэр.

– Очень хорошо. Говорилось ли о том, каким образом он туда попадет?

– Сэр?

– Упоминалась ли смерть или убийство?

– Сама не слыхала, сэр, но ни капельки б не удивилась, если б он сказал, что убьет мистера Ноукса. Ни капельки.

– Но на самом деле вы ничего подобного не слышали?

– Нет, не скажу, чтобы слыхала.

– И когда мистер Ноукс закрыл окно, он был жив и здоров?

– Да, сэр.

Кирк перегнулся через стол и зашептал что-то коронеру, после чего тот спросил:

– А дальше вы что-нибудь слышали?

– Не хотела я дальше ничего слышать, сэр. Только слышала, как Джо Селлон лупит в дверь.

– Вы слышали, как мистер Ноукс его впустил?

– Впустил?! – вскричала миссис Раддл. – Это зачем же мистеру Ноуксу его впускать? Мистер Ноукс нипочем не впустил бы никого, кто крыл бы его такими словами. Он страсть боязливый был, мистер-то Ноукс.

– Понятно. На следующее утро вы пришли к дому и вам никто не ответил?

– Так. Я и говорю себе: мистер Ноукс-то небось в Броксфорд уехал…

– Да, вы нам это уже говорили. И несмотря на то что накануне вечером вы слышали ужасную ссору, вам не пришло в голову, что с мистером Ноуксом могло что-нибудь случиться?

– Да нет, не пришло. Я решила, он в Броксфорд поехал, он туда частенько…

– Именно. И пока мистера Ноукса не нашли мертвым, вы не думали про эту ссору и не придавали ей значения, правда?

– Да пока до меня не дошло, что он, должно, помер до половины десятого.

– Откуда вы это знаете?

Миссис Раддл принялась чрезвычайно многословно излагать историю с радиоприемником. Питер Уимзи написал несколько строчек на клочке бумаги, сложил его и отдал Кирку. Тот кивнул и передал листок коронеру, который, дождавшись окончания истории, спросил:

– Мистер Ноукс торговал радиодеталями?

– Да, сэр.

– Если бы приемник сломался, он смог бы его починить?

– О да, сэр. Он уж в этих штуках понимал.

– Но слушал только вечерние новости?

– Точно, сэр.

– В котором часу он обычно ложился спать?

– В одиннадцать часов, сэр. Точный он был как часы: ужин в полвосьмого, новости в полдесятого, в одиннадцать спать – то есть это когда он дома ночевал.

– Хорошо. А как вышло, что в половине десятого вы оказались поблизости и слышали, работает ли радио?

Миссис Раддл колебалась.

– Я только сходила к сараю, сэр.

– Да?

– Кое за чем, сэр.

– Да?

– Всего лишь чуточку керосина, сэр, – сказала миссис Раддл, – я его честно утром вернула, сэр.

– Вот как. Ну что ж, это не наше дело. Спасибо. Джозеф Селлон, вы хотите еще что-нибудь сказать?

– Да, сэр. Только одно, сэр. Я про миссис Селлон этого не говорил. Я, может, сказал так: “Не заявляйте на меня, сэр, не то мне конец, а что тогда станет с моей женой?” Это все, сэр.

– Покойный был как-то связан с вашей женой?

– Нет, сэр. Конечно же нет, сэр.

– Думаю, лучше спросить вас, не затаила ли предыдущая свидетельница на вас обиду.

– Ну, сэр, это все куры мисс Твиттертон. По долгу службы мне пришлось допросить ее сына Альберта. И она, надо думать, обиделась.

– Понятно. Думаю, на этом… да, суперинтендант? Мистер Кирк получил очередную записку от своего высокородного коллеги. Похоже, она его озадачила, однако он честно задал вопрос.

– Ну, – сказал мистер Перкинс, – надо думать, вы и сами могли у него спросить. Тем не менее. Суперинтендант желает знать, какой длины была свеча в руке у покойного, когда тот подошел к окну.

Джо Селлон замер.

– Не знаю, сэр, – наконец проговорил он. – Я не заметил. Кажется, ничего необычного в ней не было.

Коронер вопросительно посмотрел на Кирка, который не знал, в чем смысл вопроса, и покачал головой.

Мистер Перкинс раздраженно высморкался, отпустил свидетеля и повернулся к присяжным.

– Что ж, джентльмены, похоже, сегодня мы дознание не закончим. Сами видите, точное время смерти покойного установить невозможно, ведь не исключено, что вечерние новости он не слушал из-за по ломки радиоприемника, который впоследствии мог починить. Вы слышали, что полиция испытывает значительные трудности со сбором улик, поскольку (в результате неудачного стечения обстоятельств, в котором совершенно некого винить) все возможные улики были уничтожены. Я правильно понимаю, что полиция хотела бы отложить дознание?

Кирк подтвердил, что да, правильно, коронер отложил дознание на две недели, и так много обещавшее событие закончилось безо всякого блеска.

На выходе из импровизированного зала суда Кирк догнал Питера.

– Старая ведьма! – проворчал он. – Перкинс ей, конечно, спуску не дал, но зря он меня не послушал – не надо было принимать показания, только чтоб личность установить.

– Думаете, это было бы разумно? Она всей деревне прожужжала бы уши своей историей, и все бы решили, что вы побоялись выслушать ее на дознании. Он, по крайней мере, позволил ей открыто выразить неприязнь к Селлону. Полагаю, этим он сослужил вам хорошую службу – лучше, чем вы думаете.

– Может, вы и правы, милорд. Я на это иначе смотрел. А зачем вы спросили про свечу?

– Проверял, насколько хорошо он все запомнил. Если не уверен насчет свечи, то и про часы мог просто выдумать.

– И правда, – проговорил Кирк.

Он не очень-то понимал, при чем тут это. Уимзи, по правде сказать, тоже.

– Он мог соврать про время, – шепнула Гарриет мужу на ухо.

– Мог. Странно, что соврал. На часах миссис Раддл было то же самое.

– Детектив Хокшоу[211] в пьесе “Кто перевел часы?”.

– Батюшки! Вы только гляньте! – гневно вскричал Кирк.

Питер глянул. Миссис Раддл, стоя на крыльце, продолжала давать показания репортерам.

– Боже правый! Питер, а ты не можешь их про гнать? Как звали того молодца, который прыгнул в пропасть?[212]

– Для Рима все граждане равны…

– Но англичанину подавай лорда. Потому и прошу.

– Моя жена, – скорбно сказал Питер, – охотно бросит меня львам, если ей будет надо. Moriturus…[213] Ну ладно, попробуем.

Он решительно приблизился к журналистам. Мистер Панчен, увидев, что благородная дичь идет к нему прямо в руки и тучные Васанские тельцы[214] не защитят ее, спикировал на него с ликующим клекотом. Их окружили остальные стервятники.

– А я говорю, – раздался поблизости недовольный голос, – что мне тоже надо было дать показания. Суд должен знать про те сорок фунтов. А они хотят это дело замять, да и все.

– Не думаю, Фрэнк, что для них это так важно.

– А для меня важно. И потом, разве он не обещал заплатить мне в среду? Я считаю, коронеру надо бы про это сказать.

Солком Гарди, уже урвавший свой кусок лорда Питера, не выпустил миссис Раддл из зубов. Гарриет коварно решила лишить его этой добычи.

– Мистер Гарди, если вы хотите информацию из первых рук, поймайте лучше садовника Фрэнка Крачли. Вон он, вон там, беседует с мисс Твиттертон. Его не вызывали на дознании, и остальные не знают, что ему есть что сказать.

Салли рассыпался в благодарностях.

– Если вы ему понравитесь, – добавила Гарриет со змеиной улыбкой, – то он ни с кем, кроме вас, не станет говорить.

– Большое спасибо за наводку.

– Мы же договорились, – сказала сияющая Гарриет. Гарди все прочнее утверждался во мнении, что Питер женился на самой очаровательной женщине в мире. Он ринулся к Крачли и вскоре уже удалялся вместе с ним в направлении бара. Внезапно оставшаяся без внимания миссис Раддл негодующе озиралась кругом.

– Ах вот вы где, миссис Раддл! Вы не видели Бантера? Пусть он отвезет нас с вами домой и вернется за его светлостью, а то мы останемся без ланча. Я просто умираю с голоду. Что за нахальные, надоедливые люди эти газетчики!

– Что правда то правда, м’леди. Я с ихней братией и знаться не желаю!

Она вскинула голову, отчего гагатовые украшения на ее шляпке зазвенели, и забралась в машину вслед за хозяйкой. Сидя посреди этого великолепия, она сама почувствовала себя кинозвездой. Надо же, репортеры! Когда машина тронулась, щелкнули шесть фотоаппаратов.

– Ну, теперь вы попадете во все газеты, – сказала Гарриет.

– Надо думать! – ответила миссис Раддл.

– Питер.

– Мадам?

– Как странно, что возникло это предположение про миссис Селлон – после того, что мы с тобой тогда придумали.

– Деревенская матрона вместо деревенской девы. Да, очень странно.

– Ты думаешь, в этом может что-то быть?

– Как знать.

– Ты ведь несерьезно это сказал тогда?

– Я всегда стараюсь городить ахинею, в которую точно никто не поверит. Никогда не получается. Хочешь еще котлетку?

– Хочу, спасибо. Бантер стряпает как домашний ангел. Кажется, Селлон на удивление хорошо справился с допросом.

– Нет ничего лучше, чем говорить чистую формальную правду – и не более. Должно быть, Кирк его натаскал. Интересно, был ли Кирк… нет, к черту! Мне это неинтересно. Не желаю беспокоиться обо всех этих людях. В этот медовый месяц нам поразительно не хватает времени друг для друга. И кстати, викарий хочет видеть нас сегодня вечером. Он устраивает прием. Будет херес.

– Прием? Херес? Боже милостивый!

– Херес предоставит он, а состоится ли прием, зависит от нас. Его жена будет страшно рада нас видеть и просит извинения, что не зашла сама – днем у нее Женский институт[215].

– Думаешь, надо пойти?

– Думаю, мы должны. Наш пример вдохновил его ввести моду на херес, он специально посылал за бутылкой.

Гарриет испуганно смотрела на мужа:

– Куда?

– В лучшую пэгфордскую гостиницу… Я с благодарностью принял приглашение от нас обоих. Не надо было?

– Питер, ты ненормальный. У мужчин не бывает настолько развито чувство общественного долга. Гостиничный херес в доме викария! Заурядные, порядочные мужи будут сплетничать и хвастать, пока жены не растащат их по домам на арканах. Уж это не может тебе понравиться. Ты же не захочешь надевать крахмальную сорочку?

– А им будет приятно, если я ее надену? Думаю, да. К тому же ты хотела показать мне какое-то новое платье.

– Ты слишком хорош для этого мира… Конечно, пойдем, выпьем их херес, и будь что будет. Но до вечера мы можем побыть эгоистами и пошалить?

– Как именно?

– Поедем куда-нибудь вдвоем.

– Поедем, три тысячи чертей!.. Это и есть твое представление о счастье?

– Признаю глубину своего падения. Не топчи поверженную женщину. Попробуй этих… не знаю чего – этих бантеровских штучек. Выглядят изумительно.

– Насколько эгоистично мне позволено пошалить? Можно ехать быстро?.. То есть очень быстро?

Гарриет подавила дрожь. Она любила водить и даже ездить пассажиром, но на скорости выше семидесяти миль в час у нее начинало сводить живот. Что ж, брак – это компромисс.

– Да, можно очень быстро, если хочешь.

– Это ты слишком хороша для этого мира!

– И слишком хороша, чтобы умереть… Но если очень быстро, то, значит, по шоссе.

– Верно. Ну, едем очень быстро по шоссе, и дело с концом.

Пытка длилась только до Грейт-Пэгфорда. К счастью, им не повстречалось ни одной заблудшей овцы суперинтенданта Кирка, припаркованной на углу, зато на выезде они пронеслись мимо такси с Фрэнком Крачли за рулем, который проводил их изумленным и восхищенным взглядом. Миновав полицейский участок на скромных разрешенных тридцати милях, они взяли западнее и свернули на проселок. Гарриет, затаившая дыхание еще в Пэгглхэме, наконец вдохнула и заметила спокойным уверенным голосом, что сегодня прекрасный день для прогулки.

– Правда? А дорога тебе понравилась?

– Очень. Столько поворотов! – с жаром сказала она. Он рассмеялся:

– Prière de ne pas brutaliser la machine[216]. И чем я только думал – видит бог, я и сам много чего боюсь. Я, видимо, весь в отца. Он был старой школы: либо сам прыгай через барьер, либо получи кнута и никаких глупостей. Это работало – до известной степени. Учишься притворяться, что не боишься, а потом расплачиваешься ночными кошмарами.

– По тебе этого не скажешь.

– Ты меня скоро разоблачишь, я уверен. Вот скорости я не боюсь – поэтому так люблю рисоваться. Но даю слово, сегодня больше не буду.

Он позволил спидометру упасть до 25, и они в молчании потащились по улочкам куда глаза глядят. Примерно в тридцати милях от дома им попалась деревушка – старая, с новой церковью и прудом по сторонам аккуратной лужайки. Все это лепилось к подножию небольшого холма. Напротив церкви узкая скверная дорога поднималась к вершине.

– Давай туда поднимемся, – сказала Гарриет, когда Питер потребовал распоряжений. – Кажется, с холма хороший вид.

Машина свернула и стала лениво взбираться по холму между живых изгородей, уже тронутых осенью.

Слева внизу простиралась прелестная сельская Англия – зеленая, коричневая, с окруженными лесом полями, спускавшимися к речке, которая мирно мерцала под октябрьским солнышком. Тут и там среди пастбищ виднелись светлые проплешины стерни, а над деревьями плыл синий дым, поднимавшийся из красных труб фермерского дома. Справа у изгиба дороги стояла разрушенная церковь – от нее остались только паперть и заалтарная арка. Остальной камень, несомненно, пошел на строительство новой церкви в центре деревни. Однако за осиротевшими могилами с древними плитами кто-то тщательно ухаживал, а внутри церковной ограды был разбит палисадник с цветочными клумбами, солнечными часами и деревянной скамейкой, где можно было посидеть и насладиться видом. Питер вдруг вскрикнул и затормозил на краю лужайки.

– Чтоб я пропал, если это не наша труба!

– По-моему, ты прав, – протянула Гарриет, разглядывая солнечные часы, чья колонна и впрямь поразительно походила на “тудоровскую трубу”. Вслед за Питером она вышла из машины и прошла через ворота. При близком рассмотрении солнечные часы оказались сборищем разномастных элементов: циферблат и гномон были старинные, вместо основания лежал жернов, а колонна отзывалась на стук гулкой пустотой.

– Я верну свою трубу, – решительно сказал Питер, – даже ценой жизни. Подарим деревне взамен симпатичный каменный столб. Всяк сверчок знай свой шесток. Всякий будь с своею милой. Всяк ездок с своей кобылой, и конец – всему венец[217]. Это придает новый смысл старинному выражению “труба зовет”. Станем выслеживать наши проданные трубы до самых границ графства, как римские легионы разыскивали потерянных орлов Вара[218]. Думаю, вместе с трубами из дома ушла удача. Наш долг – ее вернуть.

– Это будет весело. Я утром посчитала: не хватает только четырех труб. Судя по всему, теперь осталось три.

– Я уверен, это наша. Что-то мне подсказывает. Давай заявим наши претензии на нее актом легкого вандализма, результат которого смоет первый же дождь.

Он торжественно достал карандаш и начертал на трубе: “Толбойз. Suam quisque homo rem meminit[219]. Питер Уимзи”. Затем передал карандаш жене, которая приписала “Гарриет Уимзи” и поставила дату.

– Впервые так подписываешься?

– Да. Буквы слегка пьяные, но это из-за того, что я писала на корточках.

– Не важно – это событие. Займем же эту прекрасную скамью и предадимся созерцанию пейзажа.

Если кто-то захочет проехать мимо – машина дорогу не загораживает.

Скамья оказалась крепкой и удобной. Гарриет сняла шляпу и села, с наслаждением подставив волосы нежному ветерку. Взгляд ее праздно блуждал по залитой солнцем долине.

Питер повесил шляпу на протянутую руку упитанного херувима XVIII века, сидевшего на ближайшей могиле с замшелой книгой на коленях, сел на край скамьи и задумчиво уставился на свою спутницу.

Чувства его пребывали в смятении, причем и убийство, и проблема Джо Селлона и часов были разве что второстепенными раздражающими факторами. От этих событий он абстрагировался и попытался упорядочить хаос своих эмоций.

Он добился, чего хотел. Почти шесть лет он упрямо шел к одной цели. И до самого момента триумфа ни разу не задумался о том, какими будут последствия его победы. За два последних дня ему было некогда подумать. Он понимал только, что столкнулся с совершенно незнакомой ситуацией, и с его чувствами происходило нечто очень странное.

Он заставил себя беспристрастно рассмотреть собственную жену. В лице виден характер, но никто никогда бы не назвал его красивым, а Уимзи всегда – бездумно и высокомерно – считал красоту необходимым условием. Длиннорукая, длинноногая, крепкая, с разболтанной свободой в движениях, которую только недостаток уверенности мешал назвать грацией. Но Уимзи мог перечислить – а захоти он, то и назвать своими – два десятка женщин, превосходящих ее формами и изяществом. Голос глубокий и притягательный, но, в конце концов, когда-то ему принадлежала обладательница лучшего лирического сопрано Европы. Что еще? Светло-медовая кожа и упрямый дотошный ум, от которого загорается его собственный. И все же ни одна женщина не будоражила его кровь так, как эта. От одного взгляда или звука голоса его пробирает до костей.

Теперь он знал, что она умеет отвечать страстью на страсть с пылом, превосходящим любые ожидания. И еще – с изумленной благодарностью, которая говорила ему больше, чем могла догадываться Гарриет. Воспитание строго запрещало им даже упоминать имя ее покойного любовника, но Питер, интерпретируя факты в свете своего немалого опыта, мысленно награждал несчастного молодого человека эпитетами, самыми нежными из которых были “неуклюжий чурбан” и “эгоистичный щенок”. Однако делить с женщиной блаженство страсти ему не в новинку. Необычным было то, какую огромную важность приобрели отношения в целом. Дело вовсе не в том, что теперь их союз нельзя расторгнуть без скандала, денежных затрат и участия мучителей-адвокатов. Дело в том, что впервые в жизни его действительно интересовали отношения с любимой женщиной. Раньше он смутно воображал, что, когда желание будет утолено, душа и разум возлягут рядом, как лев с ягненком, но не тут-то было. Ему вручили скипетр и державу, а он боится принять власть и провозгласить это царство своим.

Он вспомнил, как когда-то заявил дяде с напыщенным догматизмом, приличествующим гораздо более молодым людям: “Разумеется, можно любить головой, так же как и сердцем”. Мистер Делагарди сухо ответил: “Несомненно, при условии, что ты не станешь думать требухой вместо мозга”. Именно это с ним сейчас, по ощущениям, и происходило. При попытках думать его кишки мягко, но неумолимо сжимала невидимая рука. Он стал уязвим с той стороны, где до сих пор всегда был непоколебимо уверен в себе. По безмятежному лицу жены он понял, что она сумела вернуть себе всю уверенность, потерянную в прошлом. До свадьбы он ни разу не видел ее такой.

– Гарриет, – вдруг сказал он, – а что ты дума ешь о жизни? То есть хороша ли жизнь как таковая? Стоит того?

(Во всяком случае, с ней можно не бояться игривого возмущения: “Что за вопрос в медовый месяц!”)

Она обернулась к нему с готовностью, словно обрадовавшись случаю сказать то, что давно хотелось:

– Да! Я всегда была абсолютно уверена, что жизнь вещь хорошая, надо только ее наладить. Я ненавидела почти все, что со мной происходило, но все время знала, что это просто плохие вещи, а не все вообще плохо. Даже в самые ужасные минуты я никогда не думала о самоубийстве и не хотела умереть – только выбраться из грязи и начать все сначала.

– Это достойно восхищения. У меня всегда было наоборот. Мне нравится практически все, что случается, – пока это случается. Только вот приходится постоянно действовать: стоит остановиться – все кажется тленом, и плевать, если завтра я отправлюсь к праотцам. Во всяком случае, так я сказал бы раньше.

А сейчас… не знаю. Начинаю подозревать, что что-то в этом все же есть. Гарриет…

– Помнишь сказку “Что муженек ни сделает, все к лучшему”?

– Если есть хоть малейший шанс наладить твою жизнь… Начали мы что надо – кровь и убийство. Как только разделаемся со всем этим, я в лепешку разобьюсь. Но, видишь, все повторяется заново, как нарочно.

– Да нет же, я о том и пытаюсь тебе сказать. Вроде бы должно повторяться, но не повторяется. Все наладилось. Я всегда знала, что так будет, надо только упорно дожидаться чуда.

– Гарриет, честно?

– Кажется чудом, что можно смотреть в будущее и видеть, как к тебе одно за другим приближаются мгновения, и каждое несет что-нибудь хорошее, вместо того чтобы говорить себе: “Ладно, это было почти не больно, и сейчас будет вполне терпимо, если только из-за угла не выскочит что-нибудь мерзкое”.

– Неужели все было так плохо?

– Не так уж, потому что привыкаешь все время жить в ожидании новой неприятности. Но когда необходимость в этом исчезла – о, тогда все иначе, настолько, что и словами не передать. Ты… ты… да черт бы тебя побрал, Питер, ты прекрасно знаешь, что с тобой я словно на небесах, так какой смысл щадить твои чувства?

– Не знаю и не могу поверить, но иди сюда, и я попытаюсь. Вот так лучше. В обьятьях он ее сжимал, когда вернулся с моря меч[220]. Нет, ты не слишком тяжелая, не надо меня оскорблять. Послушай, душа моя, если это правда хотя бы наполовину, я начну бояться смерти. В моем возрасте это легкомыслие. Нет-нет, не надо извиняться. Я люблю новые ощущения.

Женщины и ранее находили райское блаженство в его объятиях – и сообщали ему об этом в красноречивых выражениях. Он охотно принимал их заверения, поскольку ему было, в общем, все равно, рай это или Елисейские Поля, – лишь бы место было приятным. Теперь же он был так смущен и встревожен, словно кто-то решил, будто у него, Питера, есть душа. По логике вещей приходилось признать, что у него столько же прав на душу, сколько и у других, но в голову лезло издевательское сравнение с верблюдом и игольным ушком, и это робкое притязание тут же умирало, превратившись в глупое допущение. Ибо не таковых есть Царствие небесное[221]. Ему принадлежат царства земные. Ими и следует довольствоваться, хотя в наше время хороший вкус велит делать вид, что ты их не желаешь и не заслуживаешь. Но тревожило странное опасение, что он вторгся в слишком высокие материи, словно его с руками и ногами засасывало в гигантскую давильную машину, которая выжимала из него нечто доселе неведомое, да и сейчас крайне смутное и непонятное. Vagula, blandula[222], подумал он, божественно непредсказуемая, ничего не определяющая – как могла она стать тем, с чем приходится считаться? Он отмахнулся от этой мысленной мошки и крепче сжал в объятиях жену, словно хотел напомнить себе, как осязаема плоть. Она довольно хрюкнула в ответ, и этот нелепый звук будто бы выбил пробку и выпустил фонтан смеха, таившийся глубоко внутри Питера. Смех пузырился и булькал, торопясь вырваться на волю. Кровь вскипала в жилах, а дыхание замерло: на легкие обрушился фонтан блаженства. Он чувствовал себя одновременно нелепым и всемогущим. Он ликовал. Ему хотелось кричать.

На самом деле он не шевельнулся и не издал ни звука. Сидел тихо, позволив загадочному восторгу овладеть собой. Что бы это ни было, оно внезапно вырвалось наружу, опьяненное новой свободой. Вело оно себя крайне глупо, чем и пленяло.

– Питер?

– Да, моя леди?

– У меня есть деньги?

От такого дурацкого и неуместного вопроса фонтан взвился до небес.

– Дорогая моя дурочка, конечно же есть. Мы с тобой полдня убили, подписывая бумаги.

– Да, я знаю, но где они? Я могу выписать на них чек? Я тут подумала – я ведь своему секретарю не заплатила жалованье, а у меня сейчас ни пенни своих денег, только твои.

– Они не мои, они твои собственные. По акту имущественного урегулирования. Мёрблс все это объяснял, но ты, наверное, не слушала. А что это за внезапное обнищание?

– А то, мистер Рочестер, что я не собиралась выходить замуж в серой альпаке. И потратила все, что у меня было, и еще немножко, чтобы ты мной гордился. Я оставила бедную мисс Брэйси в расстроенных чувствах, заняв у нее в последний момент десять шиллингов на бензин до Оксфорда. Давай, смейся! Да, я убила свою гордыню – но, Питер! Это была прекрасная смерть.

– Полный обряд жертвоприношения. Гарриет, вот теперь я верю, что ты меня любишь. Что-либо столь неописуемо, столь изумительно правильное невозможно совершить нечаянно. Quelle folie – mais quel geste![223]

– Я так и думала, что это тебя позабавит. Поэтому и рассказала, вместо того чтобы взять у Бантера марку и написать в банк.

– Это значит, что ты простила мне мою победу. Щедрая женщина! Пока ты такова, расскажи мне еще кое-что. Как, черт побери, ты смогла помимо прочего позволить себе автограф Донна?

– Специально постаралась. Три рассказа по пятьсот слов для журнала “Жуть”. Сорок гиней штука.

– Вот как? Рассказ о том, как юноша убил тетушку бумерангом?

– Да, и о противном биржевом маклере, которого нашли в гостиной викария с проломленным черепом. Как нашего Ноукса… О боже, я совсем забыла про бедного мистера Ноукса.

– К чертям Ноукса! Нет, зря я это сказал. Вдруг он и правда у них. Викария помню. А третий какой? Повар, подмешавший синильную кислоту в миндальную глазурь?

– Да. Где ты добыл это низкопробнейшее чтиво? Может, Бантер в минуты досуга изучает такие издания?

– Нет, он читает журналы по фотографии. Но на свете существуют агентства, составляющие подборки вырезок.

– Неужели? И давно ли ты собираешь вырезки?

– Уже шесть лет как. Они влачат жалкое существование в запертом ящике, но Бантер притворяется, что про них не знает. Когда какой-нибудь наглый тупоумный критик доводит меня до изжоги, он вежливо приписывает мою ярость плохой погоде. Твоя очередь смеяться. Мне нужно было орошать что-нибудь слезами, а материалом ты меня не баловала. Однажды я протянул три недели на старой заметке из “Панча”. Бесчеловечный изверг, дьяволица, скажи хотя бы, что тебе меня жаль!

– Я не могу ни о чем жалеть, я забыла, как это делается.

Он молчал. Фонтан превратился в ручей. Он бежал сквозь его сознание, искрясь и хохоча, и разливался в широкую реку, которая подхватила его и понесла, утопив в своих водах. Не в силах об этом говорить, он мог лишь искать спасения в глупостях.

Жена, посмотрев на него, задумчиво положила ноги на скамью, чтобы снять вес с его коленей, и погрузилась в то же настроение.

Неизвестно, вышли бы они из безмолвного транса сами или, в духе экстатической пары Донна[224], уподобились бы надгробным статуям и просидели бы до ночи, не меняя позы. Три четверти часа спустя снизу поднялся бородатый старик на скрипучей повозке, запряженной лошадью. Он рассеянно скользнул по ним взглядом, не проявив любопытства, но чары рассеялись. Гарриет поспешно соскочила с колен мужа и встала на ноги. А Питер, который в Лондоне скорее бы умер, чем стал обниматься на людях, как ни странно, не выказал никакого смущения, но сердечно приветствовал возчика.

– Вам моя машина не мешает?

– Нет, сэр, спасибо. Не беспокойтесь.

– Хороший денек. – Он неторопливо подошел к воротам, а старик остановил лошадь.

– Ваша правда. Очень хороший.

– Приятное тут у вас местечко. А кто поставил скамейку?

– А сквайр наш, сэр, мистер Тревор, из большого дома. Для женщин ее вкопал, которые по воскресеньям-то сюда приходят, цветы носят и все такое. Новой церкви-то пяти лет нету, народ и ходит на могилы на старое кладбище. Теперь-то тут, понятно, не хоронят, но сквайр сказал – а пусть всем будет приятственно и удобственно. Тут подъем-то дай бог, старым да малым тяжко. Вот он и вкопал.

– Мы ему очень признательны. А солнечные часы здесь давно стоят?

Возчик усмехнулся:

– Какое там, сэр, бог с вами. Часы-то эти, солнечные, стало быть, такое дело. Верхушку викарий нашел в мусоре, когда старую церковь разгребал, а Билл Маггинс и говорит: “За старой мельницей камень валяется, в самый раз под эти часы подло жить, ежели только отыщем трубу какую водосточную вставить между”. А Джим Хотри говорит: “Там в Пэгглхэме, – говорит, – один человек, у него с полдюжины труб старых, печных, значит, продает он их. Чего думать-то”. Они, значит, сказали викарию, а тот сказал сквайру нашему, а потом все вместе собрали, а Джо Дадден и Гарри Гейтс все на раствор посадили, а викарий в книжке прочел, как верхушку приладить, чтоб верное время показывала. Ежели вы, сэр, посмотрите, она не врет почти. Ясное дело, летом-то на час отстает, потому как следует Божьему времени, а нам приходится жить по правительственному. Занятно, что вы про часы спрашиваете, и знаете почему? Да потому, что тот самый человек, что продал викарию трубу эту, так его только вчера мертвым нашли. В собственном доме, да. И говорят, убили его!

– Да что вы! Как все странно в этой жизни. Как называется ваша деревня? Лопсли? Большое спасибо. Вот, выпейте капельку… Кстати, у вас на левой зад ней подкова болтается.

Возчик ответил, что не замечал, и поблагодарил наблюдательного джентльмена. Лошадь потрусила дальше.

– Пора нам домой, – неохотно сказал Питер, – а то не успеем переодеться к вечеринке у викария. Но к сквайру заглянем в ближайшее время. Я решил непременно добыть трубу.

Глава XV

Херес и горькая настойка

Дурак, лицемер, злодей!

Не смей меня обзывать!

Джордж Лилло “ Трагедия Джорджа Барнвелла”

“Хорошо, что мы взяли на себя труд одеться понаряднее”, – думала Гарриет. Жена викария (которая, как она смутно помнила с детства по благотворительным базарам и цветочным выставкам, всегда была дородной, приветливой и румяной) ради такого повода надела черное кружевное платье и довольно смелый короткий жакет из шелкового бархата с цветочным рисунком. Она вышла навстречу гостям, лучезарно улыбаясь.

– Бедняжки! Такое потрясение! Как мило, что вы к нам пришли. Надеюсь, Саймон извинился за то, что я не зашла к вам сама, но мне весь день вздохнуть некогда было: то дом, то приходские хлопоты, то Женский институт. Проходите, присаживайтесь у камина. Дорогая, вы-то, разумеется, старый друг, хотя вряд ли меня помните. Позвольте, муж поможет вам снять пальто. Какое чудесное платье! Прелестный цвет. Надеюсь, вы не против, что я так говорю. Я люблю, когда вокруг радостные цвета и радостные лица. Идите, сядьте на диван, вот сюда, к этой зеленой подушке – будет очень живописно… Нет-нет, лорд Питер, не садитесь! Это кресло-качалка, оно нападает на людей врасплох. Мужчины обычно выбирают вот это – хорошее, глубокое. Саймон, куда ты подевал сигареты?

– Вот же они, вот. Надеюсь, вам понравятся. Сам я курю трубку и, боюсь, не разбираюсь. О нет, благодарю вас, благодарю вас – трубка только после ужина. Я попробую сигарету, просто для разнообразия. Дорогая, ты не присоединишься к нам в этом маленьком распутстве?

– Ох, обычно я себе не позволяю, – сказала миссис Гудакр, – из-за прихожан. Это очень глупо, но надо же подавать пример.

– Те прихожане, что перед вами, – заметил Питер, убедительно чиркая спичкой, – уже безнадежно развращены и вряд ли покаются.

– Ну тогда я, пожалуй, попробую, – решилась супруга викария.

– Браво! – сказал мистер Гудакр. – Вот теперь у нас и вправду веселая вечеринка. Итак! Разливать херес – моя привилегия. Думаю, не ошибусь, если скажу, что херес – единственное вино, с которым мирно уживается богиня Никотиния.

– Совершенно верно, падре.

– О, вы согласны! Очень рад, очень рад. А вот – ах да! Попробуете этих маленьких печений? Какое замечательное разнообразие! Прямо-таки embarras de richesses![225]

– Они так продаются, это ассорти, – просто сказала миссис Гудакр. – Называется “коктейльное печенье”. На прошлой игре в вист они у нас тоже были.

– Конечно, конечно! А какие тут с сыром внутри?

– Эти, кажется, – сказала многоопытная Гарриет, – и те длинненькие.

– Так и есть! Сколько всего вы знаете. Прошу, проведите меня по этому восхитительному лабиринту. Надо заметить, что собраться вот так перед ужином – это прекраснейшая идея!

– Вы точно не хотите с нами поужинать? – заботливо спросила миссис Гудакр. – Или остаться на ночь? Гостевая комната у нас всегда наготове. Неужели вам уютно в Толбойз после всех этих ужасов? Я велела мужу сказать вам, что если мы можем хоть чем-то помочь…

– Он добросовестно передал ваше любезное предложение, – ответила Гарриет. – Вы очень добры. Но, право же, у нас все в порядке!

– Что ж, думаю, вам хочется быть вдвоем, так что я не буду навязываться, как старая клуша. В нашем положении вечно суешь нос в чужие дела – с самыми благими намерениями. Я убеждена – это дурная привычка. Кстати, Саймон, бедная миссис Селлон ужасно расстроена. Нынче утром она заболела, нам пришлось послать за фельдшерицей.

– Да что же это! – воскликнул викарий. – Несчастная женщина! Марта Раддл на дознании наговорила что-то несусветное. В этом не может быть ни капли правды.

– Разумеется. Чепуха. Марта Раддл любит быть в центре внимания. Зловредная тетка. Хотя нельзя не признать – даже при том, что мистер Ноукс теперь мертв, – он был препротивным стариком.

– Но конечно, не в том смысле, дорогая?

– Как знать. Но я хотела сказать, что не виню Марту Раддл за нелюбовь к нему. Тебе-то хорошо, Саймон. Ты всегда ко всем милосерден. К тому же ты с ним ни разу не говорил ни о чем, кроме сада. Хотя на самом деле там вся заслуга Фрэнка Крачли.

– Фрэнк и правда очень искусный садовник, – подтвердил викарий. – У него любая работа спорится. Моментально нашел поломку в моторе моего автомобиля. Уверен, он далеко пойдет.

– С девушкой по имени Полли он уже далековато заходит, – парировала его жена. – Пора бы назначать день свадьбы. Ее мать на днях ко мне приходила. “Миссис Мэйсон, вы же знаете девушек, они теперь совершенно неуправляемые, – сказала я ей. – На вашем месте я бы поговорила с Фрэнком и спросила, какие у него намерения”. Но что мы все о приходских делах.

– Мне должно быть стыдно, – сказал викарий, – что я плохо думал о Фрэнке Крачли. И о бедном Уильяме Ноуксе тоже. Скорее всего, это пустые сплетни. Подумать только! Когда я заходил туда в прошлый четверг, он уже лежал мертвый! Помню, я специально к нему зашел, хотел подарить Teesdalia nudicaulis для альпийской горки – он любил скальные растения. Сегодня утром я с большой грустью посадил ее здесь.

– Вы любите растения еще сильнее, чем он, – заметила Гарриет, оглядывая обшарпанную комнату, уставленную цветочными горшками.

– Боюсь, я вынужден согласиться с вашим укором. Садоводство – моя слабость. Жена говорит, что оно слишком дорого обходится, и, полагаю, она права.

– Я говорю, что ему нужна новая сутана, – рассмеялась миссис Гудакр, – но если ему милее альпийские горки, это его дело.

– Интересно, – мечтательно протянул викарий, – что станет с растениями Ноукса. Видимо, отойдут Эгги Твиттертон.

– Не знаю, – сказал Питер. – Вероятно, все продадут за долги.

– Как же так! – воскликнул викарий. – Ох, надеюсь, за ними будут правильно ухаживать. Особенно за кактусами. Они нежные создания, а холода не за горами. Помню, в тот четверг заглянул в окно и подумал, что нехорошо оставлять их в этой комнате без камина. Пора их на зиму убирать под стекло. Особенно большой в подвесном горшке и тот новый, что стоит на окне. Но вы, разумеется, будете хорошо топить.

– Конечно будем, – кивнула Гарриет. – Теперь, когда у нас вычищены трубы – с вашей помощью. Надеюсь, ваше плечо уже не болит.

– Еще ноет. Совсем немного. Но пустяки, легкий ушиб, и все… Если их будут продавать, надеюсь предложить цену за кактусы, если только Эгги Твиттертон не захочет выкупить их для себя. И конечно же с твоего позволения, милая.

– Честно говоря, Саймон, я считаю эти кактусы отвратительными и уродливыми. Но готова их приютить. Я же знаю, ты много лет по ним сохнешь.

– Надеюсь, что не сохну, – сказал викарий. – Но, боюсь, должен сознаться в слабости к кактусам.

– Это нездоровая страсть, – ответила жена.

– Но, дорогая, дорогая, не стоит так преувеличивать. Прошу, леди Питер, еще бокал хереса. Не отказывайтесь!

– Мне горошек-то ставить, мистер Бантер? Бантер, прибиравший в гостиной, прервал свое занятие и подошел к двери с некоторой поспешностью.

– Я займусь горошком, миссис Раддл, когда придет время. – Он взглянул на часы, которые показывали пять минут седьмого. – Его светлость очень придирчив к горошку.

– Да ну? – Похоже, миссис Раддл восприняла реплику как приглашение к разговору, так как появилась на пороге. – Совсем как мой Берт. Бывало, говорит:

“Ма, терпеть не могу, когда он жесткий”. А ведь он то и дело жесткий выходит. Или разварится, все шкурки отдельно. То одно, то другое.

Бантер оставил это заявление без комментариев, и она сделала еще попытку:

– Вот те штуки, что вы велели начистить. Кажись, хорошо вышло?

Она представила на освидетельствование латунную вилку для тостов и фрагмент вертела, который так неожиданно выпал из дымохода.

– Спасибо, – сказал Бантер и повесил вилку на гвоздь у камина, а второй предмет, поразмыслив, поместил на этажерку.

– Даже странно, – не унималась миссис Раддл, – до чего господа носятся со всяким старьем. Чудно! А по мне, так барахло это все.

– Это очень старая вещь, – ответствовал Бантер, отступив назад, чтобы полюбоваться.

– Самое место им в трубе-то было, – фыркнула миссис Раддл. – Нет уж, мне подавай газовую духовку. Я б не отказалась – как у моей сестры, что в Бигглсуэйде живет.

– В газовых духовках нередко гибнут люди, – мрачно сообщил Бантер. Он взял блейзер хозяина, встряхнул и, оценив по его весу содержимое карманов, вынул из одного трубку, кисет и три коробка спичек.

– Господи, мистер Бантер, да что вы такое говорите! Неужто нам мало трупов в доме! И как они тут жить могут – не пойму!

– Что касается его светлости и меня самого, то мы к трупам привыкли.

Он извлек из блейзера еще несколько коробков, а в самой глубине гнезда обнаружил свечу зажигания и штопор.

– Эх! – сказала миссис Раддл с глубоким сенти ментальным вздохом. – А где ему хорошо, там и она счастлива. Эх! Чего там, сразу видно – без ума она от него.

Бантер, вытащив из другого кармана два носовых платка, мужской и женский, снисходительно их сравнивал.

– Это чувство весьма подобает молодой замужней женщине.

– Счастливые денечки! Но то ли будет, мистер Бантер. В конце концов, мужчина – это мужчина. Раддл-то когда выпивал лишку, так всегда меня колотил почем зря. А так он муж хороший был и деньги в дом приносил.

– Прошу вас, – сказал Бантер, рассредоточивая спичечные коробки по комнате, – впредь не проводить подобных сравнений, миссис Раддл. Я служу его светлости двадцать лет, другого джентльмена с таким мягким характером вы не найдете.

– Вы за ним не замужем, мистер Бантер. Захотели – за месяц предупредили, и все.

– Надеюсь, я и сам способен оценить преимущества своего положения. Двадцать лет службы и ни одного грубого слова, ни одного несправедливого поступка. – В голосе послышалось едва уловимое волнение. Бантер положил пудреницу на этажерку, затем бережно сложил блейзер и повесил через руку.

– Везет вам. Про бедного мистера Ноукса такого не скажешь. Хоть он и покойник, а я молчать не стану: он был сварливый, скупой грубиян и вечно всех подозревал. Бедный старый джентльмен.

– “Джентльмен”, миссис Раддл, – это довольно растяжимое понятие. Его светлость…

– Глядите! – перебила миссис Раддл. – Не иначе, сон юной любви[226] к нам по дорожке идет.

Бантер угрожающе сдвинул брови.

– К кому относится ваша реплика, миссис Раддл? – спросил он голосом, достойным Юпитера Громовержца.

– Да это ж Фрэнк Крачли, кто еще-то.

– А! – Юпитер стих. – Крачли? Что же, он ваш избранник?

– Да ну вас, мистер Бантер! Мой? Нашли дуру! Нет, Эгги Твиттертон. Носится с ним, как кошка с котенком.

– В самом деле?

– В ее-то возрасте! Все молодится, ишь. Смотреть тошно. Кабы она знала, что знаю я… а вишь!

Интригующее откровение было прервано явлением Крачли.

– Здрасьте, – обратился он к обоим сразу. – На сегодня есть работа? Я забежал, думаю: вдруг что надо? Мистеру Хэнкоку я еще час-другой не нужен буду.

– Его светлость распорядился помыть машину, но сейчас он опять на ней уехал.

– А! – Крачли, очевидно, понял это как намек, что можно в охотку посплетничать. – Ну, денек-то слав ный как раз.

Он сделал осторожную попытку сесть, но поймал взгляд Бантера и пришел к компромиссу, небрежно облокотившись на край скамьи.

– Ты не слышал, на когда назначили похороны? – спросила миссис Раддл.

– Завтра, полдвенадцатого.

– Самое время – он же тут неделю с лишним пролежал. Плакать никто не станет, помяните мое слово. Некоторые Ноукса и вовсе терпеть не могли, не говоря уж о том, кто его прикончил.

– На дознании они немного узнали, – заметил Крачли.

Бантер открыл этажерку и выбирал из ее разношерстного содержимого винные бокалы.

– Замять дело они пытались, да и все, – сказала миссис Раддл. – Представить все так, будто между ним и Джо Селлоном ничего не было. Надо было видеть рожу этого Кирка, когда Тед Паддок начал вопросы задавать.

– Похоже, они торопились с этим покончить.

– Не хотят, чтоб люди думали, что бобби может быть тут замешан. Слыхал, как коронер мне рот заткнул, только я начала рассказывать? Ага! Но газетчики-то все поняли и своего не упустили.

– Позвольте спросить, поделились ли вы с ними своим мнением?

– Может, поделилась, а может, и нет, мистер Бантер, а только в ту же минуту явился милорд, и они на него слетелись, как пчелы на мед. Он со своей миледи завтра во всех газетах будут. И меня тоже на карточку сняли, с миледи вместе. А приятно, когда про твоих друзей в газетах пишут, так ведь?

– Попрание глубоко личных чувств его светлости не может принести мне никакого удовлетворения, – с упреком сказал Бантер.

– А! Кабы я им выложила все, что думаю про Джо Селлона, меня б на первой странице пропечатали. И как только его на свободе-то оставили. Он нас всех перережет прямо в постелях. Я как только увидала тело бедного мистера Ноукса, так сразу и подумала:

“Ага, а что это тут Джо Селлон-то крутится? А ведь он последним видел беднягу живьем!”

– Значит, вы тогда уже знали, что преступление было совершено в среду вечером?

– Ну конечно нет, тогда не знала… Послушайте, мистер Бантер, не надо говорить чего я не говорила!

– Я думаю, вам следует быть внимательнее, – сказал Бантер.

– И правда, мамаша, – поддержал его Крачли, – выдумывать всякую всячину до добра не доведет.

– У меня-то, – парировала миссис Раддл, отступая к дверям, – на мистера Ноукса зуба не было. Не то что не буду говорить у кого – с ихними сорока фунтами.

Крачли проводил ее взглядом.

– Боже всемогущий, ну и язык! Как она только слюной своей не травится. Грош цена ее показаниям. Паршивая старая сорока!

Бантер своего мнения не выразил, но подхватил блейзер Питера и еще несколько разбросанных предметов одежды и ушел на второй этаж. Крачли, избавленный от пристального надзора за соблюдением общественных приличий, тихонько подошел к камину.

– Хо! – сказала миссис Раддл. Она принесла за жженную лампу, поставила на стол в дальнем конце комнаты и обернулась к Крачли с ведьминской улыб кой. – Ждешь поцелуев в сумерках?

– Это вы о чем? – мрачно спросил Крачли.

– Вон Эгги Твиттертон спускается с холма на велосипеде.

– Боже ты мой! – Молодой человек метнул быстрый взгляд в окно. – Точно, она. – Он почесал в затылке и тихо выругался.

– Хорошенький ответ на девичью молитву!

– Слушайте, мамаша. Моя девушка – Полли. Сами знаете. С Эгги Твиттертон у меня отродясь ничего не было.

– У тебя с ней нет, а у нее с тобой – может, и было, – афористически изрекла миссис Раддл и вышла, не дожидаясь ответа.

Когда Бантер спустился с лестницы, Крачли задумчиво поигрывал кочергой.

– Позвольте спросить, зачем вы здесь околачиваетесь? Работа ваша снаружи. Если хотите дождаться его светлости, ступайте в гараж.

– Послушайте, мистер Бантер, – серьезно сказал Крачли. – Разрешите мне немножко тут посидеть. Там рыщет Эгги Твиттертон, а стоит ей меня углядеть… понимаете? Она слегка… – И он многозначительно постучал себя по лбу.

– Гм! – ответствовал Бантер.

Он подошел к окну и увидел, как мисс Твиттертон слезает с велосипеда у калитки. Она поправила шляпку и принялась шарить в корзинке, привязанной к рулю. Бантер резко задернул занавески.

– Но долго вам тут просидеть не удастся. Его свет лость и ее светлость могут вернуться в любую ми нуту. Что теперь, миссис Раддл?

– Я тарелки расставила, как вы велели, – объявила она с видом скромной добродетели.

Бантер нахмурился. В передник миссис Раддл было что-то завернуто, и она, говоря, продолжала оттирать это что-то. Бантер подумал, что обучить ее манерам, подобающим прислуге в приличном доме, будет нелегко.

– И я нашла второе блюдо для овощей. Только оно разбитое.

– Очень хорошо. Можете взять и помыть эти бокалы. Графинов здесь, похоже, нет.

– Это ничего, мистер Бантер. Я бутылки-то уж скоро ототру.

– Бутылки? – У Бантера мелькнуло страшное подозрение. – Какие бутылки? Что у вас в руках?

– Как что? Одна из старых бутылок, что вы привезли, ох и грязные! – Она торжественно предъявила свой трофей. – Все известкой перемазаны.

У Бантера перед глазами все закружилось, и он схватился за спинку дивана.

– Боже мой!

– На стол ее такую не поставишь, это уж как пить дать!

– Женщина! – вскричал Бантер, выхватив у нее бутылку. – Это кокберн[227] девяносто шестого года!

– Не может быть! – озадаченно сказала миссис Раддл. – Надо же. А я думала, это пьют.

Бантер с трудом владел собой. Ящик был оставлен в кладовке из соображений безопасности. Погреб полиция перевернула вверх дном, но по английскому закону в собственной кладовке человек в своем праве. Дрожащим голосом он сказал:

– Надеюсь, вы не стали трогать остальные бутылки.

– Только распаковала да стоймя поставила, – энергично заверила его миссис Раддл. – А ящики на растопку пойдут.

– Да чтоб вас! – взревел Бантер. Маска слетела в одночасье, и натура, сверкая кровью на клыках[228], прыгнула, как тигр из засады. – Чтоб вас! Уму непостижимо! Весь винтажный портвейн его светлости!!! – Он воздел к небу дрожащие руки. – Паршивая старая проныра! Настырная безмозглая карга! Кто велел совать нос в мою кладовую?!

– Помилуйте, мистер Бантер! – сказала миссис Раддл.

– Валяй! – воодушевленно сказал Крачли. – Вон кто-то пришел.

– А ну выметайтесь отсюда! – бушевал Бантер, не обращая внимания. – Пока я шкуру с вас не содрал!

– Да откуда мне знать-то было?

– Вон!!!

Миссис Раддл отступила, не потеряв достоинства:

– Ну и манеры!

– Тут уж вы по уши вляпались, мамаша, – заметил Крачли, ухмыляясь.

Миссис Раддл обернулась на пороге.

– Теперь сами за собой грязь убирайте, – пригвоздила она напоследок.

Бантер скорбно баюкал в руках оскверненную бутылку.

– Весь портвейн! Весь! Две с половиной дюжины – все растрясены к чертям! А ведь его светлость вез их на заднем сиденье и вел машину тихо и бережно, будто дитя качал.

– Это точно чудо, – сказал Крачли, – судя по тому, как он сегодня летел в Пэгфорд. Чуть не снес с дороги меня и старое такси.

– Две недели в доме не будет ни капли годного портвейна! А он ведь так любит выпить бокал после ужина!

– Ну, не повезло ему, вот и все, – сказал Крачли с тем философским отношением, какое мы приберегаем для чужих бед.

Бантер испустил вопль Кассандры:

– Этот дом проклят!

Он обернулся, и дверь резко распахнулась, впустив мисс Твиттертон. Получив в лицо заряд красноречия, та отскочила с тихим визгом.

– Мисс Твиттертон пришла, – без необходимости сообщила миссис Раддл и удалилась.

– Боже мой! – ахнула бедная гостья. – Прошу прощения. А… дома ли леди Питер? Я только принесла ей… Ой, наверное, их нет… Миссис Раддл такая бестолковая… Может быть… – Она умоляюще переводила взгляд с одного мужчины на другого. Бантер, взяв себя в руки, вновь надел маску невозмутимости, и эта метаморфоза окончательно добила мисс Твиттертон.

– Если вас не затруднит, мистер Бантер, не были бы вы так любезны передать леди Питер, что я принесла ей немножко яиц от своих курочек?

– Разумеется, мисс Твиттертон.

Приличия были нарушены, и заглаживать этот промах сию минуту не имело смысла. Он принял корзину со снисходительным добродушием, какое подобает дворецкому милорда при общении со скромным вассалом.

– Это палевые орпингтоны, – объяснила мисс Твиттертон, – они… у них такие славные коричневые яички, правда? И я подумала, может быть…

– Ее светлость будет вам очень признательна за заботу. Вы сможете подождать ее?

– О, благодарю вас… Но я не знаю…

– Я ожидаю их возвращения в ближайшее время. Они у викария.

– О! – сказала мисс Твиттертон. – Да. – Она беспомощно опустилась на предложенный стул. – Я думала просто отдать корзину миссис Раддл, но она, кажется, очень взволнована.

Крачли коротко хохотнул. Он порывался сбежать, но Бантер и мисс Твиттертон закрывали ему путь к выходу, и он, похоже, сдался. Бантер был рад возможности объясниться.

– Это я очень взволнован, мисс Твиттертон. Миссис Раддл бесцеремонно взболтала весь винтажный портвейн его светлости, который спокойно отстаивался после перевозки.

– Какой кошмар! – вскричала мисс Твиттертон, уловив, что несчастье, хотя и малопонятное, является бедствием вселенского масштаба. – Он весь испорчен? Кажется, в “Свинье и свистке” есть очень хороший портвейн, вот только дорогой – четыре шиллинга шесть пенсов бутылка, и за пустые денег не возвращают.

– Боюсь, что в нашем случае это едва ли подойдет.

– Или, может быть, они захотят моего пастернакового вина? Я с большим удовольствием…

– Ха! – сказал Крачли. Затем ткнул большим пальцем в сторону бутылки в руках Бантера. – А почем то, что ихняя светлость предпочитают?

Больше Бантеру было не вынести. Он шагнул к двери.

– Двести четыре шиллинга за дюжину!

– Итишь! – сказал Крачли.

Мисс Твиттертон не поверила ушам:

– Дюжину чего?

– Бутылок! – сказал Бантер. Он вышел, решительно хлопнув дверью. Плечи его поникли, дух был поколеблен.

Мисс Твиттертон, быстро посчитав на пальцах, в смятении обернулась к Крачли. Тот стоял, насмешливо улыбаясь и больше не делая попыток увильнуть от разговора.

– Двести четыре… это же семнадцать шиллингов бутылка! Это… это безнравственно!

– Да. Не нашего с тобой полета птица, да? Ишь! Он-то запросто может вынуть из кармана сорок фунтов, от него не убудет. Да только не вынет!

Он подошел к камину и красноречиво сплюнул в огонь.

– Но, Фрэнк! Не надо так озлобляться. Нельзя же ждать, что лорд Питер…

– “Лорд Питер”! Кто ты такая, чтоб звать его по-домашнему? Возомнила себя невесть кем!

– Так его положено называть, – выпрямилась мисс Твиттертон. – Я прекрасно знаю, как обращаться к титулованным особам.

– Что да то да! – саркастически ответил садовник. – В лучшем виде. И его чертову камердинеру “мистер” говоришь. Ты кончай с этим, девочка моя. Тебе он “милорд”, как и всем нам… Хоть мамаша твоя была учительша, да папаша-то коров пас у Теда Бейкера. И раз уж она с ним связалась, то тебе теперь чваниться не с чего.

– Я убеждена, – голос мисс Твиттертон дрожал, – что уж от кого, а от тебя я подобные вещи выслушивать не обязана.

Крачли набычился:

– Вот оно что, да? По-твоему, ты вроде как себя унижаешь, когда со мной якшаешься? Хорошо! Иди и целуйся с господами. “Лорд Питер”!

Он сунул руки глубоко в карманы и сердито прошагал к окну. Он так явно хотел затеять ссору, что даже мисс Твиттертон не могла этого не заметить. Причина была очевидна. На свою беду, она игриво погрозила пальцем:

– Фрэнк, Фрэнк, какой ты дурачок! Ты, кажется, ревнуешь!

– Ревную?! – Он уставился на нее и засмеялся, показав все зубы. Смех был не из приятных. – Отлично! Забавная мысль! Что, принялась его светлости глазки строить?

– Фрэнк! Он женатый человек, что ты такое говоришь?

– Еще б не женатый. Связан по рукам и ногам. Сунул голову прямо в петлю. “Да, дорогой!”, “Нет, дорогая!”, “Обними меня скорей, дорогой”. Прелестно!

Мисс Твиттертон считала, что да, прелестно, и так и сказала:

– Конечно, это прекрасно, когда два человека так преданы друг другу.

– Любовь в высшем обществе. А ты хочешь на ее место, правда?

– Ты думаешь, я хотела бы с кем-то поменяться местами?! – вскричала мисс Твиттертон. – Но, Фрэнк! Если бы только мы с тобой могли скорей пожениться…

– Ага! – удовлетворенно сказал Крачли. – Да ведь дядюшка Ноукс сунул палку в это колесо.

– Ох, я весь день ищу тебя, чтобы обсудить, как нам быть дальше.

– Нам?

– Я не о себе пекусь, Фрэнк. Я ради тебя будут работать не разгибаясь.

– И кукиш с маслом заработаешь. А как же мой гаражец? Кабы ты тут не лебезила, я б уж давно выколотил из старого черта свои сорок фунтов.

Мисс Твиттертон дрогнула под его гневным взглядом.

– Пожалуйста, не сердись на меня. Никто из нас не мог этого знать. И что самое ужасное…

– Что там еще?

– Я… я… я немножко откладывала. По чуть-чуть. У меня в сберегательной кассе было почти пятьдесят фунтов.

– Пятьдесят? – переспросил Крачли, слегка смягчившись. – Хорошее “немножко”.

– Я собиралась вложить их в гараж. Хотела сделать тебе сюрприз…

– Ну и что с ними стряслось? – При виде ее умоляющих глаз и дрожащих костлявых рук он снова начал раздражаться. – Почта разорилась?

– Я… я одолжила их дяде. Он сказал, ему не хватает – кто-то не заплатил по счетам…

– Но у тебя же ведь есть расписка, – нетерпеливо и взволнованно сказал Крачли. – Это твои деньги. Они не имеют права их захапать. Ты их вернешь – у тебя расписка есть. Давай ее мне, я поговорю с этим Макбрай-дом. Это, по крайней мере, покроет мои сорок фунтов.

– Но я и не подумала просить у дяди расписку. Мы же родня. Я не могла.

– Не подумала?.. Никакого документа?! Вот же блаженная дура!

– Фрэнк, дорогой. Мне так жаль. Кажется, все на свете пошло не так. Но ты бы и сам подумать не мог, а я – тем более…

– Угу. Я-то сделал бы все по-другому, можешь мне поверить.

Он скрипнул зубами и пнул пяткой полено в очаге, так что полетели искры.

Мисс Твиттертон смотрела на него с несчастным видом. Затем в ней зажглась новая надежда.

– Послушай, Фрэнк! Может быть, лорд Питер одолжит тебе денег на гараж? Он ведь так богат.

Крачли это обдумал. Для него “богач” означало “слабак”. Возможно, если он произведет хорошее впечатление… хотя для этого придется пресмыкаться перед титулом.

– Факт. Этот может.

Мисс Твиттертон порозовела. Ей представилось, что возможность уже стала реальностью. Мечты уносили ее в радужное будущее.

– Конечно одолжит. И мы сразу сможем пожениться, поселимся в том коттедже на углу – помнишь, на шоссе, ты еще сказал, что там будет останавливаться много машин. А я бы вносила свою лепту. Мои палевые орпингтоны…

– Вечно ты со своими орпингтонами!

– И я могу давать уроки игры на фортепиано. Ученики найдутся. Малышка Элси, дочка начальника станции…

– К чертям малышку Элси! Слушай сюда, Эгги, пора нам все прояснить. Когда мы собирались ожениться и получить денежки твоего дяди – это одно дело. Это бизнес. Но если твоих денег не будет, все отменяется. Поняла?

Мисс Твиттертон издала слабое блеяние. Он продолжил без обиняков:

– Мужчине, который начинает жить, нужна жена, так? Славная цыпочка, чтоб было к кому домой идти. Чтоб было за что подержаться. А не тощая старая курица с выводком палевых орпингтонов.

– Как ты можешь так говорить?

Он грубо схватил ее за плечо и развернул лицом к зеркалу с нарисованными розами.

– Посмотри на себя, дура старая! Это ж все равно что на бабке жениться.

Она отпрянула назад, и он оттолкнул ее прочь.

– Изводишь меня хуже училки: “Фрэнк, следи за манерами” да “говори правильно”! И перед его светлостью подхалимничаешь: “Фрэнк такой умный” – тьфу! Дураком меня выставила.

– Я только хотела помочь тебе достичь успеха.

– Ага, хвасталась мной, будто я твоя вещь. Небось мечтаешь взять меня в спальню, как свой серебряный чайник, – и толку тебе от меня там будет как от чайника.

Мисс Твиттертон зажала уши руками.

– Я не буду слушать – ты с ума сошел. Ты…

– Думала купить меня дядюшкиными деньгами? Ну и где они?

– Почему ты со мной так жесток? После всего, что для тебя сделала?

– Наделала ты много чего. Выставила меня на посмешище, втянула в такую катавасию… На всех перекрестках вопила, мол, мы только и ждем, когда викарий объявит день свадьбы…

– Я никому ни слова не сказала. Честно, честно, никому!

– Да неужто? А чего тогда Раддлиха болтает?

– А если и сказала, – крикнула мисс Твиттертон в приступе отчаянной храбрости, – почему бы и нет? Ты мне все время твердил, что я тебе нравлюсь. Ты так говорил! Ты говорил.

– Мало ли что…

– Но ты правда это говорил. Не может быть, чтоб ты был таким жестоким! Ты не знаешь, ты не знаешь… Ну Фрэнк, пожалуйста! Милый Фрэнк, я знаю, ты пережил ужасное разочарование, но ты не можешь всерьез… не можешь! Я… я… О Фрэнк, пожалей меня, я так тебя люблю.

В исступленной мольбе она бросилась ему на шею. От прикосновения ее мокрых щек и жилистого тела он пришел в дикую ярость.

– Отлезь от меня, иди к черту! Убери свои куриные лапы! Заткнись! Видеть тебя тошно.

Он оторвал мисс Твиттертон от себя и с силой швырнул на диван. Она ушиблась, шляпка гротескно съехала на одно ухо. Крачли с торжеством любовался ее нелепой беспомощностью и слезливым унижением, и тут у ворот раздался и замер глубокий рев выхлопной трубы “даймлера”. Щелкнула задвижка, послышались шаги на дорожке. Мисс Твиттертон, всхлипывая и судорожно глотая воздух, искала носовой платок.

– Да чтоб вам в пекло провалиться! – сказал Крачли. – Идут.

К шороху гравия добавилось тихое пение на два голоса:

Et ma joli’ colombe

Qui chante jour et nuit,

Et ma joli’ colombe

Qui chante jour et nuit,

Qui chante pour les filles

Qui n’ont pas de mari

Auprès de ma blonde

Qu’il fait ban, fait bon, fait bon.

Auprès de ma blonde

Qu’il fait bon dormir.

– Вставай, дуреха! – прошипел Крачли, нашари вая кепку.

Qui chante pour les filles

Qui n’ont pas de mari.

Qui chante pour les filles

Qui n’ont pas de mari.

Кепка нашлась на подоконнике, он рывком натянул ее на уши.

– Лучше бы тебе убраться поскорей. Я пошел. Теперь ликующий женский голос звенел один:

Pour moi ne chant guere

Car j’en ai un joli.

Если не слова, то мелодия своим бесцеремонным ликованием пронзила сердце мисс Твиттертон, и она жалко съежилась на жестком сиденье. Дуэт воссоединился:

Auprès de ma blonde

Qu’il fait bon, fait bon, fait bon.

Auprès de ma blonde

Qu’il fait bon dormir[229].

Она подняла горестное заплаканное лицо, но Крачли уже ушел, и тут она вспомнила слова. У ее матери, школьной учительницы, была книжка французских песен – хотя школьников такой песне учить было, конечно, нельзя. Голоса доносились уже из коридора.

– А, Крачли! – буднично и повелительно. – Мо жете поставить машину.

И голос Крачли, бесцветный и почтительный, будто не он только что произносил такие жестокие слова:

– Очень хорошо, милорд.

Где выход? Мисс Твиттертон вытерла слезы. В этот коридор нельзя, там они все… и Фрэнк… и Бантер может прийти из кухни… и что подумает лорд Питер!

– Что-нибудь еще на сегодня, милорд?

– Нет, спасибо. Это все. Доброй ночи. Дверная ручка повернулась под его рукой. Затем раздался мягкий дружелюбный голос ее светлости:

– Доброй ночи, Крачли.

– Доброй ночи, милорд. Доброй ночи, миледи. Дверь открылась. Охваченная паникой, мисс Твиттертон вслепую бросилась вверх по лестнице, ведущей в спальню.

Глава XVI

Венец супружества

Норберт:

Не объясняй: пусть будет так.

Вот жизни пик.

Констанция:

Твоя! Твоя! Твоя!

Норберт:

А мы с тобой – какое дело нам,

Каким сюда извилистым путем

Мы в сердце лабиринта угодили?

Иным случалось гибель находить,

Ища то место, что мы здесь нашли[230].

Роберт Браунинг “На балконе”

– Так-так-так! – сказал Питер. – Вот мы и вернулись. – Он снял с жены плащ и ласково коснулся ее шеи.

– Гордые выполненным долгом.

Он смотрел, как она идет через всю комнату.

– Выполнять долг – это так вдохновляет! Ощущаешь себя таким возвышенным. Даже голова кружится.

Она опустилась на диван, лениво раскинув руки.

– Я тоже слегка пьяна. Не может же это быть из-за викариева хереса?

– Ни в коем случае. Хотя я, пожалуй, пивал напитки и похуже. Ненамного и всего однажды. Нет, это просто возбуждающий эффект добродеяния. Ну или деревенский воздух.

– Приятно, хотя и отдает в голову.

– О, несомненно. – Он размотал шарф с шеи, повесил его и плащ на спинку дубового дивана и нерешительно зашел за спину Гарриет. – То есть да, несомненно. Как шампанское. Почти как влюбленность. Но вряд ли причина в этом, как ты думаешь?

Она запрокинула голову. Улыбка на перевернутом лице показалась ему странной и интригующей.

– Исключено. – Она перехватила его блуждающие руки, с молчаливым протестом отвела их от своей груди и прижала подбородком.

– И я так думаю. Ведь мы все-таки женаты. Или нет? Нельзя быть женатым и влюбленным. В того же человека, я имею в виду. Так не положено.

– Ни в коем случае.

– Жалко. Потому что сегодня я чувствую себя совсем юным и глупым. Нежным и гибким, как очень молодой горох. Категорически романтичным.

– Милорд, для джентльмена в вашем положении это позор.

– Положение мое ужасно – психика вконец расшатана. Хочу, чтобы вступили оркестровые скрипки и полилась нежная музыка и чтобы осветитель включил луну…

– И на нее дружно завыли певцы!

– Почему бы и нет, черт побери? Я требую нежной музыки! Отпустите меня, девушка! Посмотрим, чем нам поможет Би-би-си.

Она разжала руки и в свою очередь проводила его взглядом до радиоприемника.

– Стой там, Питер. Нет, не поворачивайся!

– Почему? – Он послушно замер. – Что, мое жалкое лицо начинает действовать тебе на нервы?

– Нет, я просто восхитилась твоей спиной. У нее такой упругий абрис, одно удовольствие смотреть. Разит наповал.

– Правда? Я-то не вижу. Но надо сказать портному. Он всегда дает мне понять, что моя спина – это его заслуга.

– А твои уши, затылок и переносица – тоже его заслуга?

– Никакая лесть не будет слишком грубой для представителя моего жалкого пола. Я урчу, как кофемолка. Но лучше бы ты выбрала более отзывчивые части тела. Трудновато выражать любовь затылком.

– В том-то и дело. Мне нужна роскошь безнадежной страсти. Чтобы я могла сказать себе: “Вот его обожаемый затылок, но никакими словами мне его не смягчить”.

– Я бы не был так уверен. Однако постараюсь отвечать твоим требованиям. Избранница владеет моим сердцем, но костям хозяин я. Скелет нетленный до поры послушен веленьям бренной плоти и души[231]. Какого черта я тут торчу?

– Ради нежной музыки.

– А, точно. Итак, мои маленькие менестрели с Портленд-Плейс![232] Отрок в миртовом венке и плющом увита дева![233]

– Хрррр! – отозвался динамик. – …Затем подготавливают ложе. В компост следует внести хорошо перепревший конский навоз или…

– Спасите!

– Ну, хватит, – сказал Питер, выключая радио, – вполне достаточно.

– Какой извращенец.

– Отвратительно. Напишу возмущенное письмо сэру Джону Рейту[234]. Это неслыханно: только человек переполнился самых чистых и святых чувств, вообразил себя Галахадом, Александром и Кларком Гейблом одновременно, когда он, так сказать, оседлал облако и вознесся в небеса…

– Мой бесценный! Это точно не херес?

– Херес! – Его настроение взмыло ввысь и низверглось фонтаном конфетти. – Клянусь тебе священною луной…[235] – Он запнулся, жестикулируя в сторону темного угла. – Эй! Кто повесил луну не с той стороны?

– Какая небрежность со стороны осветителя.

– Снова пьян, как обычно… Возможно, ты права насчет хереса… К черту луну, она протекает. О дщерь луны, не вызывай во мне прилив морской![236] – Он обернул ножку лампы носовым платком и перенес ее, поставив рядом с Гарриет, так что оранжево-красное платье засияло в ее свете, как орифламма[237].

– Так лучше. Начнем все сначала. Клянусь тебе священною луной, что серебрит цветущие деревья… Обрати внимание на цветущие деревья. Malus aspidistriensis[238]. Приобретены администрацией специально для этой сцены за баснословные деньги…

Их голоса смутно доносились до Эгги Твиттертон, которая сидела, вся дрожа, в комнате наверху. Она хотела улизнуть по черной лестнице, но внизу стояла миссис Раддл и вела продолжительную дискуссию с Бантером, чьи реплики из кухни были не слышны. Она собиралась уходить, но раз за разом возвращалась со свежими аргументами. В любой момент она могла удалиться окончательно, и вот тогда…

Бантер вышел из кухни так тихо, что мисс Твиттертон услышала его, только когда точно под ней вдруг громыхнуло:

– Мне больше нечего сказать вам, миссис Раддл. Доброй ночи.

Задняя дверь захлопнулась, послышался звук задвигаемого засова. Бесшумно теперь не уйти. Потом раздались шаги на лестнице. Мисс Твиттертон поспешно ретировалась в спальню Гарриет. Шаги стали слышнее, они миновали развилку на лестнице и приблизились. Мисс Твиттертон отступила еще дальше и, к своему ужасу, оказалась в ловушке в мужской спальне, где пахло лавровишневой водой и харрисовским твидом. Из соседней комнаты доносилось потрескивание пламени, стук колец занавески по карнизу, тихий звон и журчание воды, наливаемой в кувшин. Затем засов отодвинули, и мисс Твиттертон, не дыша, скользнула в темноту лестничного проема.

– Ромео был зеленым дурнем, и яблоки на его деревьях зеленые и кислые. Сядь вот здесь, Ахолиба, и играй царицу в короне из виноградных листьев, со скипетром из камыша. Дай-ка твой плащ, и я буду изображать царей у твоей постели. Говори, пожалуйста, роль легко и без запинки[239]. Говори! Лошади бьются, терпенья в них нет…[240] Прости, сбился на другое стихотворение, но я бью копытом изо всех сил. Говори же, златоголосая леди. “Я – царица Ахолиба…”[241] Она засмеялась, и комнату огласила величественная чепуха:

Я – царица Ахолиба,

Я умею слова целовать,

С нежных губ ненароком слетающие.

Украшенье моей стены —

Кость, которую дали слоны

И другие млекопитающие.

Жаром пышут мои уста,

Но постель моя полупуста:

Я уже не горю, но таю еще[242].

– Питер, ты сломаешь кресло. Ты с ума сошел!

– Любимая, мне положено. – Он отбросил плащ и встал перед ней. – Когда я пытаюсь быть серьезным, то выхожу кромешным дураком. Это идиотизм. – В голосе зазвучали нерешительные ноты. – Только подумать – смешно же, – сытый, ухоженный, состоятельный англичанин сорока пяти лет в крахмальной рубашке и при монокле стоит на коленях перед женой – причем, что еще смешнее, перед своей – и говорит ей… говорит…

– Скажи мне, Питер.

– Не могу. Не смею.

Она подняла его голову, обхватив ладонями, и то, что она увидела в его лице, заставило ее сердце замереть.

– Нет, мой дорогой, не надо… Нельзя же так. Страшно быть такой счастливой.

– Вовсе нет, – быстро ответил он, осмелев от ее страха.

Весь мир на шаг подвинулся к могиле;

Лишь нашей страсти сносу нет,

Она не знает дряхлости примет,

Ни завтра, ни вчера – ни дней, ни лет,

Слепящ, как в первый миг, ее бессмертный свет[243].

– Питер…

Он покачал головой, раздосадованный своим бессилием:

– Как мне найти слова? Их все забрали поэты, мне нечего ни сказать, ни сделать.

– Разве что добиться того, чтобы я впервые в жизни поняла их смысл.

Он не поверил своим ушам.

– Я это смог?

– Ох, Питер. – Как-то надо было его убедить, было очень важно, чтобы он верил. – Всю жизнь я блуждала в потемках… но теперь у меня есть твое сердце, и мне довольно.

– О чем же все великие слова, как не об этом? Я люблю тебя – с тобою я покоен – я пришел домой.

В гостиной было так тихо, что мисс Твиттертон решила, будто там никого нет. Она бесшумно спустилась по ступенькам, опасаясь, как бы не услышал Бантер. Дверь была не заперта, и она открыла ее дюйм за дюймом. Лампу переставили, поэтому она очутилась в темноте, но комната все же не была пуста. У дальней стены в ярком круге света замерли, как на картине, две фигуры: темноволосая женщина в огненном платье обвивала руками склоненные плечи мужчины, чья золотая голова покоилась у нее на коленях. Они были настолько неподвижны, что даже большой рубин на ее пальце не мерцал, а ровно сиял. Мисс Твиттертон обратилась в камень и не смела шагнуть ни вперед, ни назад.

– Дорогой. – Слово было сказано шепотом, оба остались недвижны. – Душа моей души. Мой люби мый, мой муж. – Руки, должно быть, сильнее сжали объятие, потому что красный камень вдруг сверкнул огнем. – Ты мой, ты мой, ты весь мой.

Голова поднялась, и в его голосе зазвучало то же торжество, что и в ее:

– Твой. Какой ни есть – весь твой. Со всеми недостатками, всей дурью – твой целиком и навеки. Покуда у этого несчастного, пылкого, фиглярствующего тела есть руки, чтобы тебя обнять, и губы, чтобы сказать “я люблю тебя”…

– Ооо! – простонала мисс Твиттертон со сдавленным всхлипом. – Я не могу, это невыносимо!

Мизансцена лопнула, как мыльный пузырь. Исполнитель главной роли вскочил на ноги и отчетливо произнес:

– Да чтоб тебя разорвало!

Гарриет встала. Ее восторженное состояние бесследно испарилось, уступив место стремительной ярости и обиде за Питера, поэтому она заговорила резче, чем хотела:

– Кто это? Что вы здесь делаете? – Она вышла из круга света и вгляделась в сумрак. – Мисс Твиттертон?

Мисс Твиттертон онемела и перепугалась до потери соображения. Она истерически глотала воздух. Со стороны камина раздался угрюмый голос:

– Так и знал, что выставлю себя идиотом.

– Что-то случилось, – сказала Гарриет, смягчаясь и успокаивающе протягивая руку. Мисс Твиттертон обрела дар речи:

– О, простите меня… я не знала… я не хотела… – тут воспоминание о собственном горе взяло верх, – о, я так кошмарно несчастна!

– Думаю, – сказал Питер, – мне лучше пойти проверить, перелит ли портвейн.

Он быстро и тихо вышел, не закрыв за собой дверь. Но зловещие слова успели проникнуть в сознание мисс Твиттертон. Ее вновь охватил ужас, слезы высохли, не пролившись.

– Боже, боже мой! Портвейн! Он сейчас снова рассердится.

– Господи! – воскликнула сбитая с толку Гарриет. – Что стряслось? О чем вы?

Мисс Твиттертон содрогнулась. По донесшемуся из коридора зову “Бантер!” она поняла, что кризис неотвратим.

– Миссис Раддл сделала с портвейном что-то ужасное.

– Бедный мой Питер! – сказала Гарриет. Она тревожно прислушалась к голосам. Бантер бормотал какие-то пространные объяснения.

– О боже, боже, боже! – причитала мисс Твиттертон.

– Но что могла натворить эта женщина? Мисс Твиттертон точно не знала.

– Кажется, встряхнула бутылку, – промямлила она. – Ой!

Громкий вопль страдания сотряс воздух. Питер перешел на крик:

– Как?! Всех моих цыпляток вместе с маткой?..[244]

В последнем слове мисс Твиттертон со страхом опознала ругательство.

– Ой-ой-ой! Надеюсь, до рукоприкладства не дойдет.

– До рукоприкладства? – переспросила Гарриет, одновременно рассерженная и позабавленная. – Нет, не думаю.

Но тревога заразна, к тому же известны случаи, когда бывалые мужчины вымещали гнев на слугах. Женщины прильнули друг к другу в ожидании взрыва.

– Что ж, Бантер, – донеслось издалека, – я могу лишь сказать: не допускайте этого впредь… Хорошо… Боже милостивый, дружище, в этом нет необходимости… Конечно, вы не… Пойдемте лучше осмотрим трупы.

Звуки затихли, и женщины с облегчением выдохнули. Нависшая над домом ужасная угроза мужского насилия рассеялась.

– Ну вот, все обошлось, – сказала Гарриет. – Моя дорогая мисс Твиттертон, что с вами? Вы вся дрожите… Ведь вы же не думали всерьез, что Питер станет… станет швырять вещи или тому подобное? Идите, сядьте к огню. У вас ледяные руки.

Мисс Твиттертон позволила усадить себя на диван.

– Простите, я… это было так глупо. Но… я всегда так боюсь, когда джентльмены сердятся… и… и… в конце концов, они ведь мужчины… а мужчины та кие страшные!

Окончание фразы она выпалила с судорожным всхлипом. Гарриет поняла, что здесь кроется что-то посерьезнее бедного дяди Уильяма и пары дюжин портвейна.

– Дорогая мисс Твиттертон, что случилось? Как вам помочь? С вами кто-то плохо обошелся?

Сочувствия мисс Твиттертон не выдержала. Она вцепилась в ласковые руки.

– О, миледи, миледи, мне стыдно вам рассказывать. Он говорил такие кошмарные вещи. Пожалуйста, простите меня!

– Кто? – спросила Гарриет, садясь рядом.

– Фрэнк. Ужасные вещи… Я знаю, я немного старше его. Верно, я так глупа… Но он правда говорил, что я ему нравлюсь!

– Фрэнк Крачли?

– Да. Я же не виновата, что дядины деньги… Мы собирались пожениться, только ждали, когда вернутся сорок фунтов и мои скромные сбережения, которые занял дядя. И теперь они все пропали, и наследства от дяди нет, и он говорит, что терпеть меня не может, а я… я так его люблю!

– Мне очень жаль, – беспомощно сказала Гарриет. Что еще тут скажешь? Ситуация и смехотворная и гнусная.

– Он… он… он назвал меня старой курицей! – Выговорив самое страшное, мисс Твиттертон продолжала уже свободнее: – Он так разозлился из-за моих сбережений, но мне и в голову не пришло просить у дяди расписку.

– Ох ты господи!

– Я была так счастлива, думала, что мы поженимся, как только у него наладится с гаражом. Только мы никому не говорили, потому что, понимаете, я немного старше его, хотя, конечно, положение у меня повыше. Хотя он старается выбиться и стать лучше…

Как тяжко, подумала Гарриет, и как неизбежно! Вслух она сказала:

– Дорогая моя, если он с вами так обращается, он ни ка пельки не лучше. Он недостоин чистить ваши туфли.

Питер тем временем пел:

Que donnerez-vous, belle,

Pour avoir votre ami?

Que donnerez-vous, belle,

Pour avoir votre ami?

(Кажется, он уже пришел в себя, подумала Гарриет.)

– И он такой красивый… Мы встречались на клад бище – там есть милая скамейка. Вечером там ни кого не бывает. Я позволяла ему себя целовать…

Je donnerais Versailles,

Paris et Saint Denis!

– А теперь он меня ненавидит… Я не знаю, что де лать… Лучше утопиться. Никто не знает, на что я по шла ради Фрэнка…

Auprès de ma blonde

Qu’il fait bon, fait bon, fait bon.

Auprès de ma blonde

Qu’il fait bon dormir![245]

– Ну, Питер! – сердито прошептала Гарриет. Она встала и захлопнула дверь, отгородившись от этой бессердечной демонстрации счастья. Мисс Твиттертон, погруженная в свои переживания, тихо плакала в уголке дивана. Гарриет обнаружила в себе самые разные чувства – одно под другим, слоями, как неаполитанское мороженое:

Ну и что мне с ней делать?..

Он поет по-французски…

Должно быть, ужин уже скоро…

Есть какая-то Полли…

Миссис Раддл их доведет до ручки…

Bonté d'dme…[246]

Старый Ноукс лежал мертвый у нас в погребе…

(Eructavit cor meuml)

Бедный Бантер!

Селлон?..

(Qu’il fait bon dormir…[247])

Знаешь Как – знаешь и Кто…

Этот дом…

Мое он сердце взял, а я – его…[248]

Она пришла в себя и подошла к дивану.

– Послушайте! Не плачьте так горько. Он того не стоит. Честно. На десять миллионов мужчин не найдется и одного, из-за которого стоило бы так убиваться. – Людям бесполезно говорить та кое. – Постарайтесь его забыть. Я знаю, это кажется невозможным…

Мисс Твиттертон подняла взгляд:

– Вы бы не сочли это таким уж простым делом?

– Забыть Питера? – (Нет, и другое – тоже.) – Ну, разумеется, Питер…

– Да, – сказала мисс Твиттертон без обиды в голосе. – Вы из тех, кому повезло. Я уверена, вы этого заслуживаете.

– Твердо знаю, что не заслуживаю.

(Черта с два, милейший, много лучше! Если принимать каждого по заслугам…[249])

– И что вы, должно быть, думаете обо мне! – вскричала мисс Твиттертон, внезапно возвращаясь к действительности. – Надеюсь, он не слишком рас сердился. Понимаете, я услышала, как вы заходите в дом, а встречи с кем-либо я просто не вынесла бы, поэтому убежала наверх, а потом было так тихо, что я подумала, вы ушли, и спустилась. И увидела вас, таких счастливых…

– Это совершенно не важно, – поспешно сказала Гарриет. – Прошу вас, не придавайте этому значения. Он знает, что это просто случайность. Ну же, не плачьте.

– Мне надо идти. – Мисс Твиттертон сделала слабую попытку поправить растрепавшиеся волосы и кокетливую шляпку. – Ну и вид у меня, наверное.

– Все в порядке. Вам только нужно немного припудриться. Где моя… ой, я оставила ее у Питера в кармане. Нет, вот она, на этажерке. Это Бантер. Он всегда за нами прибирает. Бедный Бантер – история с портвейном, должно быть, страшный удар для него.

Мисс Твиттертон терпеливо стояла, пока ее приводили в порядок, словно малыш в руках проворной няньки.

– Вот – вы выглядите замечательно. Видите? Ни кто ничего не заметит.

Зеркало! При мысли о нем мисс Твиттертон сжалась, но ее подстегнуло любопытство. На нее смотрело ее собственное лицо, но какое странное!

– Я никогда раньше не пудрилась. Я… я себя чувствую такой легкомысленной. – Она зачарованно рассматривала свое отражение.

– Ну, – сказала Гарриет, – иногда это полезно. Позвольте, я заправлю вот этот завиток сзади…

В зеркале возникло ее собственное смуглое разгоряченное лицо, и она, к стыду своему, увидела, что в волосах до сих пор осталась виноградная ветвь.

– Боже мой! Как глупо я выгляжу! Мы дурачились.

– Вы выглядите прелестно, – сказала мисс Твиттертон. – О господи… Надеюсь, никто не подумает…

– Никто ничего не подумает. А теперь обещайте мне, что больше не будете так горевать.

– Да, – скорбно сказала мисс Твиттертон. – Я попытаюсь. – На ее глаза медленно набежали две больших слезы, но она вспомнила про пудру и аккуратно их промокнула. – Вы так добры. Мне надо бежать.

– Доброй ночи.

За открывшейся дверью обнаружился Бантер, он топтался неподалеку с подносом.

– Надеюсь, я не задержала ваш ужин.

– Нисколько, – сказала Гарриет, – еще не время. Так до свидания и не тревожьтесь. Бантер, пожалуйста, проводите мисс Твиттертон.

Она постояла, рассеянно разглядывая свое лицо в зеркале, так и не выпустив из рук виноградную плеть.

– Бедняжка!

Глава XVII

Венец власти

Один вскричал: “Помилуй Бог!”, другой

Вскричал: “Аминь”, как будто видел эти

Палаческие руки[250].

Уильям Шекспир “Макбет”

Осторожно вошел Питер с графином.

– Все в порядке, – сказала Гарриет. – Она ушла. Он поставил вино, тщательно рассчитав расстоя ние от огня, и светски заметил:

– Мы все же нашли графины.

– Да, я вижу.

– Господи, Гарриет, что я говорил?

– Ничего страшного, дорогой. Всего лишь цитировал Донна.

– И все? Мне-то казалось, что я и от себя пару фраз вставил… Ну да какая разница. Я люблю тебя, и мне плевать, сколько народу это знает.

– Благослови тебя бог.

– И все же, – продолжил он, решив раз и навсегда покончить со щекотливой темой, – этот дом действует мне на нервы. Скелеты в дымоходе, трупы в погребе, пожилые дамы за дверью… Перед сном надо будет заглянуть под кровать… Ой!

Он нервно вздрогнул оттого, что вошел Бантер с торшером в руках, и замаскировал смущение, лишний раз наклонившись пощупать графин.

– Это все-таки портвейн?

– Нет, кларет. Несколько моложавый, но приятный леовиль с незначительным осадком. Судя по всему, хорошо перенес дорогу – он вполне прозрачен.

Бантер поставил торшер у камина, метнул на графин взгляд, исполненный немой боли, и неслышно удалился.

– Не я один страдаю, – сказал его хозяин, покачав головой. – Бантер очень нервничает. Принял близко к сердцу этот беспораддлок – это была последняя капля. Сам-то я люблю и суету и суматоху, если в меру, но у Бантера твердые принципы.

– Да. К тому же, хотя со мной он само очарование, твоя женитьба, должно быть, стала для него ужасным ударом.

– Скорее потребовала эмоционального напряжения. И еще он слегка волнуется за это расследование. Полагает, что я не вкладываю в него душу. Например, сегодня…

– Боюсь, он прав, Питер. Женщина тебя соблазнила.

– O felix culpa![251]

– Разбазариваешь время на кладбищах, вместо того чтобы идти по следу. Правда, следов-то и нет.

– А если были, Бантер наверняка их собственноручно стер – вместе со своей подельницей Раддл. Раскаяние ест его душу, как гусеница капустный кочан… Но он совершенно прав, до сих пор я только лишь бросил подозрение на несчастного мальчишку Селлона – хотя, судя по всему, с тем же успехом мог выбрать кого угодно другого.

– Например, мистера Гудакра. У него нездоровая страсть к кактусам.

– Или треклятых Раддлов. Кстати, в то окно я пролезаю. Я попробовал сегодня днем.

– Правда? А ты узнал, мог ли Селлон перевести часы миссис Раддл?

– А!.. Ты сама этим занялась. Детективщика хлебом не корми, дай решить проблему часов. Ты похожа на кота, который сожрал канарейку. Выкладывай – что ты выяснила?

– Их не могли перевести больше чем на десять минут в обе стороны.

– В самом деле? А откуда у миссис Раддл часы, отбивающие четверти?

– Это свадебный подарок.

– Разумеется. Да, понимаю. Их можно перевести вперед, но нельзя выправить обратно. И отвести назад тоже. Не больше чем на десять минут. За десять минут можно успеть многое. Селлон сказал, что было пять минут десятого. Тогда, по всем правилам, ему нужно алиби на… Нет, Гарриет! Это бессмысленно. Алиби на момент убийства полезно, только если ты потрудился отметить этот самый момент. Чтобы десятиминутное алиби сработало, нужно, чтобы время было установлено с точностью до десяти минут. Можешь придумать что-нибудь с приемником? Вы, детективщики, такое обожаете.

– Нет, не могу. Часы и радио должны к чему-то сводиться, но они не сводятся. Я думала и думала…

– Ну, знаешь, мы только вчера начали. Кажется, что давно, но это не так. Не торопись! Мы и пятидесяти пяти часов не женаты.

– А кажется, будто вечность… Нет, я имею в виду не то, что имею в виду. Кажется, будто всегда были женаты.

– Так и есть – с сотворения мира… Проклятье, Бантер, чего вам надо?

– Меню, милорд.

– О! Спасибо. Черепаший суп… излишне урбанистично для Пэгглхэма. Слегка не соответствует. Не важно. Жареная утка и зеленый горошек – уже лучше. Местная продукция? Хорошо. Тосты с грибами …

– Грибы с поля за флигелем, милорд.

– С по… Боже милостивый, надеюсь, что это и правда грибы. Отравленных трупов нам не хватало.

– Никакого яда, милорд. Я употребил некоторое количество, чтобы в этом убедиться.

– В самом деле? “Верный камердинер рискнул жизнью ради хозяина”. Очень хорошо, Бантер. Да, кстати, это вы играли в прятки с мисс Твиттертон у нас на лестнице?

– Милорд?

– Все хорошо, Бантер, – быстро сказала Гарриет. Бантер понял намек и исчез, бормоча “очень хорошо”.

– Она пряталась от нас, Питер. Когда мы пришли, она плакала. Не хотела, чтобы ее видели в слезах.

– Вот как, – сказал Питер. Объяснение его удовлетворило, и он обратил все свое внимание на вино.

– Крачли ведет себя с ней как последняя свинья.

– Правда? Вот те на. – Он повернул графин.

– Он с ней, бедняжкой, крутил любовь.

Словно в подтверждение того, что он человек, а не ангел, его светлость разразился ироническим хохотом.

– Питер, это не смешно.

– Прости, моя дорогая. Ты совершенно права. Не смешно. – Внезапно он выпрямился и сказал с нажимом: – Отнюдь не смешно. А она любит мерзавца?

– Без памяти. Они собирались пожениться и открыть гараж – на те сорок фунтов и ее скромные сбережения, только они тоже пропали. И вот он обнаружил, что она ничего не получит в наследство… Почему ты так на меня смотришь?

– Гарриет, мне это совершенно не нравится. – Он смотрел на нее с ужасом.

– Еще бы, он ее тут же бросил. Скотина!

– Да-да. Но ты понимаешь, что ты мне рассказываешь? Она, разумеется, отдала бы ему деньги? Сделала бы для него все, что угодно?

– Она сказала – никто не знает, на что я пошла ради него. Ой, Питер! Ты же не всерьез! Это не может быть крошка Твиттертон!

– Почему? – выпалил он с вызовом.

Она приняла его прямо, стоя перед мужем и положив руки ему на плечи, так что их глаза оказались на одном уровне.

– Это мотив – я вижу, это мотив. Но ты и слышать не хотел о мотивах.

– У меня сейчас барабанные перепонки лопнут! – почти сердито прокричал он. – Из мотива не слепишь обвинения. Но если ты знаешь Как, то Зачем довершает дело.

– Ну хорошо. – Надо биться на его поле. – Как? Против нее ты обвинения не придумал.

– Нет необходимости. С ее “Как” и ребенок бы справился. У нее есть ключ от дома и нет алиби после половины восьмого. Убийство кур не может быть алиби для убийства человека.

– Но как она разбила ему череп? Она хрупкая, а он был крепким мужчиной. У меня бы не вышло размозжить твою голову, а ведь мы почти одного роста.

– Только у тебя бы и вышло. Ты моя жена. Ты можешь поймать меня врасплох – как и любящая племянница дядюшку. Представить не могу, чтобы Ноукс позволил Крачли или Селлону подкрасться к нему сзади. Другое дело – женщина, которую он знает и которой доверяет.

Он сел за стол к ней спиной и взял вилку.

– Смотри! Вот я сижу, пишу письмо или разбираю счета… Ты суетишься где-нибудь поодаль… Я не за мечтаю, я к этому привык. Ты тихонько берешь кочергу. Не бойся, ты ведь знаешь, что я тугоух. Подходи слева, не забывай, что моя голова немного наклонена в сторону ручки… Теперь два быстрых шага, резкий удар по черепу – не слишком сильный, – и ты чрезвычайно богатая вдова.

Гарриет поспешно опустила кочергу.

– Племянница. Вдова – отвратительное слово, словно выдра. Давай остановимся на племяннице.

– Я валюсь, стул из-под меня выскальзывает, я ушибаюсь об стол правой стороной. Ты стираешь с кочерги отпечатки пальцев…

– Да – и потом просто открываю дверь своим ключом, выхожу и запираю за собой, только и всего. А ты, надо думать, приходишь в чувство, аккуратно убираешь то, что писал…

– И убираю себя в погреб. Вот именно.

– Ты, наверное, с самого начала про это подумал?

– Да. Но мне хватило неразумия сказать себе, что мотив недостаточен. Я не мог представить, что Твиттертон пойдет на убийство ради расширения курятника. Так мне и надо за слабоумие. Мораль такова: сосредоточься на Как, а уж Зачем кто-нибудь подаст тебе на серебряном подносе. – Прочтя в ее глазах протест, он серьезно добавил: – Это сильнейший мотив, Гарриет. Последняя попытка женщины средних лет обрести любовь – и деньги, чтобы осуществить эту попытку.

– Для Крачли это тоже мотив. Может быть, она его впустила? Или одолжила ключ, не зная, для чего он ему?

– У Крачли время не сходится. Хотя, возможно, он был сообщником. Тогда у него сейчас есть чертовски веская причина бросить ее. Вообще-то это лучшее, что он может сделать, даже если только подозревает ее. – Его голос, твердый как кремень, резанул Гарриет.

– Все очень хорошо, но чем ты докажешь?

– Ничем.

– Ты же сам говорил! Нет смысла показывать, как это можно было совершить. Убить мог кто угодно – Селлон, Крачли, мисс Твиттертон, ты, я, викарий или суперинтендант Кирк. Но ты не установил, как это было сделано.

– Боже милостивый, я сам знаю! Нам нужны доказательства. Факты. Как? Как? Как? – Он вскочил на ноги и замолотил руками в воздухе. – Нам бы рассказал дом, если бы только крыша и стены могли говорить. Все люди лгут! Дайте мне немого свидетеля, он лгать не умеет!

– Дом?.. Питер, мы сами заткнули ему рот. Связали по рукам и вставили кляп. Его надо было спрашивать в ночь на среду, но сейчас это безнадежно.

– Это меня и мучает. Ненавижу валять дурака со всякими “возможно” и “вероятно”. А Кирк, похоже, не настроен глубоко копать. Он будет вне себя от радости, если отыщет более подходящего подозреваемого, чем Селлон. Тут же ухватится за мотив Крачли и Твиттертон.

– Но, Питер…

– А потом он, весьма вероятно, – продолжал он, поглощенный технической стороной вопроса, – потерпит неудачу в суде из-за нехватки доказательств. Разве что…

– Но, Питер! Ты же не скажешь Кирку про Крачли и мисс Твиттертон!

– Конечно, он должен узнать. Это же факт. Вопрос в том, поймет ли он…

– Питер, нет! Так нельзя! Бедная женщина и ее жалкий роман – об этом нельзя рассказывать полиции, это слишком жестоко. Полиции, господи ты боже мой!

Тут он впервые осознал, что говорит.

– Ох. Я боялся, что до этого дойдет, – тихо произнес он, отвернувшись к огню. – Нельзя скрывать улики, Гарриет, – сказал он через плечо. – Ты сама велела мне делать свое дело.

– Тогда мы не знали этих людей. Она сказала мне по секрету. Она… она была мне благодарна. Доверилась мне. Нельзя пользоваться людским доверием, чтобы затянуть петлю у человека на шее. Питер… – Он стоял, уставившись в огонь. – Это омерзительно! – в ужасе выкрикнула Гарриет. Ее волнение разбивалось о его непреклонность, как волна о камни. – Это… это жестоко…

– Убийство жестоко.

– Я знаю, но…

– Ты видела, как выглядят убитые. Я видел тело этого старика. – Он обернулся и посмотрел ей в лицо. – Жаль, что мертвые так тихо себя ведут, – их легче забыть.

– Мертвые мертвы. А нам надо хорошо относиться к живым.

– Я о живых и думаю. Пока мы не доберемся до истины, в этой деревне каждая живая душа будет под подозрением. Хочешь, чтобы Селлона повесили из-за нашего молчания? А Крачли нужно оставить под подозрением, раз преступление больше некому приписать? И пусть все живут в страхе, зная, что кто-то из них – убийца?

– Но доказательств нет! Нет!

– Есть факт. Мы не можем перебирать. Кто бы ни пострадал, истину нужно установить. И больше ничего ни черта не значит.

Этого она не могла отрицать. В отчаянии она спросила напрямик:

– Но разве обязательно своими руками?..

– А! – сказал он изменившимся тоном. – Да. Я дал тебе право спрашивать об этом. Выйдя замуж за меня и мою работу, ты обвенчалась с бедой.

Он протянул руки, как бы прося ее посмотреть на них. Странно, что это те же самые руки, что прошлой ночью… Их спокойная сила завораживала. Моим рукам-скитальцам дай патент обследовать весь этот континент…[252] У него такие нежные и опытные руки… Что это за опыт?

– Эти палаческие руки[253], – сказал он, глядя на нее. – Но ты это знала, не так ли?

Конечно знала, но… Она выпалила правду:

– Тогда мы не были женаты!

– Не были… Большая разница, да? Ну, Гарриет, теперь женаты. Связаны узами. Боюсь, настала минута, когда кому-то надо уступить – тебе, или мне, или… или узам.

(Так скоро? “Твой, целиком и навеки” – он ее, или грош цена всему доверию.)

– Нет. Нет!.. Любимый, что с нами происходит? Что случилось с нашей гармонией?

– Разрушена. Тому виной насилие. Стоит ему начаться, и конца не будет. Рано или поздно оно доберется до всех нас.

– Но… так не должно быть. Мы можем этого избежать?

– Только убежав. – Он уронил руки в жесте бессилия. – Может быть, лучше нам убежать. Я не вправе втягивать в этот хаос женщину, в особенности жену. Прости меня. Я так долго был сам себе хозяин, что, должно быть, забыл смысл слова “обязательство”. – Ее побелевшее лицо поразило его. – Нет, дорогая моя, не расстраивайся так. Только скажи, и мы тут же уедем. Оставим это скверное занятие и больше никогда не станем вмешиваться в подобное.

– Ты всерьез это предлагаешь? – недоверчиво спросила она.

– Конечно всерьез. Я же это сказал. – У него был голос побежденного человека.

Она ужаснулась тому, что натворила.

– Питер, ты безумен. Никогда не смей такое предлагать. Что бы ни вкладывалось в понятие брака, брак – не это.

– Не что, Гарриет?

– Нельзя позволять любви искажать свои суждения. Что ж у нас была бы за жизнь, если б я знала, что, женившись на мне, ты перестал быть собой?

Он снова отвернулся, а когда заговорил, голос его звучал странно:

– Дорогая моя девочка, большинство женщин сочли бы это триумфом.

– Знаю. Я их слышала, – сказала она с неожиданным даже для себя презрением. – Они этим хвастают: “Мой муж сделает для меня все, что угодно…” Это унизительно. Человек не должен обладать такой властью над другим человеком.

– Но эта власть реальна, Гарриет.

– Тогда, – горячо вскинулась она, – мы не будем ею пользоваться. В случае разногласий будем ссориться, как джентльмены. Нет супружескому шантажу.

Он минутку помолчал, прислонившись спиной к каминной трубе. Затем сказал с наигранной легкостью:

– Гарриет, у тебя отсутствует драматическое чутье. Ты хочешь сказать, что в нашей семейной комедии не будет больших постельных сцен?

– Именно. Никакой вульгарщины.

– Ну слава богу!

Внезапно его напряженное лицо расколола знакомая озорная улыбка. Но Гарриет была еще слишком напугана, чтобы улыбнуться в ответ.

– Не только у Бантера есть принципы. Ты должен делать то, что считаешь правильным. Обещай мне. Не важно, что думаю я. Клянусь, что никогда не буду пытаться на тебя повлиять.

Он взял ее руку и торжественно поцеловал:

– Спасибо, Гарриет. Вот это любовь и уважение. Они постояли немного. Оба понимали, что до стигли чего-то невероятно, вселенски важного. За тем Гарриет вернулась на землю:

– В любом случае ты был прав, а я не права. Это придется сделать. Во что бы то ни стало – как только мы докопаемся до истины. Это твоя работа, ее надо делать.

– Ну, при условии, что я способен ее делать. В данный момент я не на высоте.

– В конце концов ты окажешься на высоте. Все хорошо, Питер.

Он рассмеялся – и тут вошел Бантер с супом.

– Сожалею, что ужин опоздал, миледи.

Гарриет посмотрела на часы. Ей казалось, что пережиты нескончаемые годы. Но стрелки показывали четверть девятого. С того времени, как они вернулись домой, прошло всего полтора часа.

Глава XVIII

Солома в волосах

Поймать мерзавца!

Потаскушку взять![254]

Уильям Шекспир “Генрих VI”

– Принципиально важно, – говорил Питер, чертя суповой ложкой на скатерти, – установить работающую систему водяного отопления и построить ванную над судомойней. Вот тут можно сделать котельную, чтобы туда был прямой ток воды из бака. Это даст нам прямой водоотвод из ванны в клоаку – позволь мне облагородить ее таким названием. Думаю, рядом с ван ной найдется место для еще одной небольшой спальни, а когда мы захотим простора, сможем перестроить чердак. Электростанция поместится в конюшне.

Гарриет согласилась и внесла свою лепту:

– Бантер неодобрительно отзывается о кухонной плите. Говорит, мол, это предмет старины, миледи, но, если ему позволительно сказать, старины не самой блистательной. Кажется, это середина викторианской эпохи.

– Отмотаем несколько эпох назад – до тюдоровского времени. Предлагаю устроить открытый очаг с вертелом и зажить как бароны.

– А вертел будет крутить поваренок? Или такая косолапая собака, как были в то время?[255]

– Ммм… нет, тут я готов пойти на компромисс и вращать вертел при помощи электричества. И завести электрическую плиту для тех дней, когда нам не захочется старинной жизни. Хочу взять лучшее из обоих миров: выглядеть живописно я готов, но что касается лишений и тяжкого труда – тут я пас. Уверен, что учить современную собаку вращать вертела – тяжкий труд.

– Кстати о собаках: мы оставим себе этого жуткого бульмастифа?

– Мы наняли его лишь до похорон. Если только тебе он не понравится. Он донельзя любвеобилен и необуздан, но вполне годится, чтобы играть с детьми. Козу же я, напротив, отослал домой. Она отвязалась, когда нас не было дома, и съела грядку капусты и передник миссис Раддл.

– А ты уверен, что я не захочу оставить ее и поить детей молоком?

– Твердо уверен. Потому что она – козел.

– О! Одна вонь и никакой пользы. Хорошо, что его забрали. А мы будем держать живность?

– А кого ты хочешь держать? Павлинов?

– Для павлинов нужна галерея. Я думала про свиней. Они уютные, а когда у тебя мечтательное и праздное настроение, можно пойти почесать им спинки, как мистер Болдуин[256]. А утки издают приятные звуки. Но кур я не хочу.

– У кур сварливые лица. Кстати, я не уверен, что перед ужином ты была неправа. В принципе следует информировать Кирка, но хотелось бы знать, как он воспользуется полученными сведениями. Если ему втемяшится в голову…

– Кто-то пришел. Если это Кирк, придется решать скорее.

Вошел Бантер, принеся с собой аромат – но лишь аромат – шалфея и лука.

– Милорд, там явилась одна персона…

– Отошлите ее прочь. Персон я больше не вынесу.

– Милорд…

– Мы ужинаем. Отошлите ее. Скажите, чтобы зашла позже.

Снаружи послышалось шуршание ног по гравию, и тут же в комнату ворвался дородный пожилой еврей.

– Профтите за вторжение, – пропыхтел он, задыхаясь. – Не хотел причинять неудобфтво. Я, – добавил он услужливо, – “Мофф и Ифаак”…

– Вы ошиблись, Бантер. Это не персона – это фирма.

– И у меня в руках…

– Бантер, примите у фирмы шляпу.

– Прошу прощения, – сказала фирма, чье нежелание разоблачиться было продиктовано скорее забывчивостью, чем недостатком вежливости. – Прошу, не обижайтефь. Но у меня ефть закладная на мебель из этого дома, и я пробежал…

Раздался громовой стук в дверь, и он в отчаянии воздел руки. Бантер спешно вышел.

– Закладная?! – воскликнула Гарриет. Незваный гость живо повернулся к ней.

– За ффуду в фемьдефят три шефьдефят шефть, – сказал он, захлебываясь эмоциями, – и я пробежал ффю дорогу от автобуфной офтановки – ффю до рогу, а фзади человек…

Он был прав: сзади был человек. Отпихнув Бантера, он возмущенно закричал:

– Мистер Соломонс, мистер Соломонс! Так нечестно. Все имущество в этом доме – собственность моих клиентов, и душеприказчица согласилась…

– Добрый вечер, мистер Макбрайд, – вежливо произнес хозяин дома.

– Ничего не могу поделать, – сказал мистер Соломонс, заглушая ответ Макбрайда. Он вытер лоб носовым платком. – У наф закладная на мебель – взгляните на дату документа.

– Нашему уже шестой год идет, – твердо ответил мистер Макбрайд.

– Мне плевать, даже ефли он идет фтолько же, фколько “Тетушка Чарли”![257]

– Джентльмены, джентльмены! – примирительно сказал Питер. – Нельзя ли разрешить это дело по-дружески?

– Наш фургон приедет за имущефтвом завтра, – сказал мистер Соломонс.

– Фургон нашего клиента уже едет, – ответил мистер Макбрайд.

Мистер Соломонс испустил вопль протеста. Питер попытался снова:

– Заклинаю вас, джентльмены, проявить уважение если не ко мне, то к моей супруге. Мы ужинаем, а вы собираетесь увезти стол и стулья. Нам нужно спать – что же, вы и без кровати нас оставите? Если уж на то пошло, у нас тоже есть некоторые права на мебель, поскольку мы ее арендовали. Умоляю, не нужно такой спешки… Мистер Макбрайд, вы нас давно знаете и (надеюсь) любите – уверен, вы пощадите наши нервы и чувства и не прогоните нас спать в стогу на пустой желудок.

– Милорд, – сказал мистер Макбрайд, тронутый этим призывом, но не забывший о долге, – в интересах наших клиентов…

– В интерефах нашей фирмы, – поправил мистер Соломонс.

– В наших общих интересах, – сказал Питер, – прошу, сядьте за стол и разделите с нами жареную утку с яблочным соусом, фаршированную луком и шалфеем. Вы, мистер Соломонс, так долго бежали – вам нужно подкрепить силы. Вы, мистер Макбрайд, вчера с чувством говорили об английском семейном укладе – не согласитесь ли понаблюдать его в лучших проявлениях? Не разрушайте наш счастливый дом! Ломоть жаркого и бокал сухого помогут уладить любые разногласия.

– В самом деле, – сказала Гарриет. – Присоединяйтесь к нам. Бантер не переживет, если птица пересохнет в духовке.

Мистер Макбрайд колебался.

– Вы очень добры, – голодным голосом начал мистер Соломонс. – Ефли ваша фветлофть…

– Нет-нет, Солли, – перебил мистер Макбрайд. – Так нечестно.

– Дорогая, – сказал Питер с вежливым поклоном, – ты прекрасно знаешь, что приглашать к ужину деловых партнеров без предупреждения и невзирая на обстоятельства – это неисправимая привычка всех мужей. Без этой привычки и дом не дом. Поэтому я не стану извиняться.

– Конечно, – отозвалась Гарриет. – Бантер, эти джентльмены ужинают с нами.

– Очень хорошо, миледи. – Он возложил проворные руки на мистера Соломонса и освободил того от пальто. – Позвольте мне.

Мистер Макбрайд без дальнейших споров разделся сам и помог Питеру принести к столу еще два стула, попутно заметив:

– Не знаю, Солли, сколько вы под них ссудили, но они того все равно не стоят.

– Если вас интересует наше мнение, – сказал Питер, – вы можете все забрать завтра, пожалуйста, ни в чем себе не отказывайте. А теперь – все удобно расположились? Мистер Соломонс справа, мистер Макбрайд слева. Бантер, кларет!

Размякнув от леовиля и сигар, мистер Соломонс и мистер Макбрайд по-братски отбыли без четверти десять, предварительно совершив тур по дому для учета своих активов. Питер, сопровождавший их с целью охраны собственного имущества, вернулся, держа в руке маленький соломенный вигвам – такие надевают на винные бутылки при перевозке.

– Для чего это, Питер?

– Для меня, – ответил его светлость. Он принялся методично вынимать соломинки и по одной вставлять их себе в волосы. К тому моменту, как Бантер объявил, что пришел суперинтендант Кирк, у него получилось сносное птичье гнездо.

– Добрый вечер, мистер Кирк, – поздоровалась Гарриет, вложив в слова все доступное ей гостеприимство.

– Добрый вечер, – ответил суперинтендант. – Боюсь, я помешал. – Он взглянул на Питера, который корчил страшные рожи. – Поздновато для визитов.

– Это, – сказал Питер, – бес Флибертиджиббет. Он выходит, как погасят в домах огни, и бродит до первых петухов[258]. Возьмите соломинку, суперинтендант. Она вам скоро понадобится.

– Нет, не берите, – спохватилась Гарриет. – У вас усталый вид. Возьмите вина, виски или еще чего-нибудь, а на мужа не обращайте внимания. С ним иногда такое бывает.

Суперинтендант рассеянно поблагодарил ее. Похоже, у него рождалась какая-то мысль. Он медленно открыл рот и снова посмотрел на Питера.

– Садитесь, садитесь, – приветливо сказал тот. – Сперва с фиванцем мудрым потолкую[259].

– Есть! – вскричал мистер Кирк. – “Король Лир”!

Хоть мне от вас закрыть велели входы

И бросить вас на жертву грозной ночи,

Но я решился вас найти и скрыть[260].

– Тут вы попали в точку, – сказала Гарриет. – Мы уж совсем было думали, что нас выгонят в грозную ночь. Отсюда и безумие и солома.

Мистер Кирк поинтересовался, как такое возможно.

– Ну, у мистера Соломонса из “Мосса и Исаака” закладная на мебель, а у вашего старого друга мистера Макбрайда – судебное постановление на арест мебели в счет долга, и оба они пришли одновременно и хотели мебель забрать. Но мы накормили их ужином, и они ушли с миром.

– Вы спросите, – добавил Питер, – зачем предпочли они фунт падали трем тысячам дукатов?[261] Не могу вам ответить, но так и было.

Мистер Кирк замолчал так надолго, что и Питер и Гарриет подумали, что его поразила внезапная афазия, но в конце концов торжествующе улыбнулся и подал голос:

– Нет лучшей платы, чем большая радость! “Венецианский купец”![262]

– О, Даниил здесь судит![263] Гарриет, суперинтендант усвоил нашу идиотскую манеру беседовать. Он человек был, человек во всем; ему подобных мне уже не встретить[264]. Передай ему стакан – он заслужил. Скажите, когда хватит. Смогу ли я незримых духов слать за чем хочу, во все концы земли?[265]

– Спасибо, – сказал суперинтендант, – не слишком крепко, милорд, если можно. Пусть будет благороден, и все стихии так в нем соединим…[266]

– Чтоб ложка в нем стоять могла бы, – продолжил Питер.

– Нет, – возразил мистер Кирк. – Это сюда не слишком подходит. Но все равно спасибо. Ваше здоровье.

– А где вы были сегодня? – спросил Питер, взяв табуретку и усевшись у камина между женой и Кирком.

– Я, милорд, ездил в Лондон.

– В Лондон? – сказала Гарриет. – Очень хорошо, Питер. Подвинься сюда еще чуть-чуть и дай мне вынуть солому. Il m’aime – un peu – beaucoup…[267]

– Но не к королеве английской[268], – продолжил суперинтендант. – Я ездил к девушке Фрэнка Крачли. В Клеркенуэлл.

– У него и там есть девушка?

– Passionément – à la folie…[269]

– Была.

– Pas du tout. Il m’aime…[270]

– Я узнал адрес у этого Уильямса из гаража Хэнкока. А она хорошенькая.

– Un peu – beaucoup…

– И при деньгах…

– Passionément…

– Жила с отцом и вроде как души не чаяла во Фрэнке Крачли. Но потом…

– À la folie…

– Ну вы знаете девушек. Возник какой-то другой парень…

Гарриет замерла с двенадцатой соломинкой в руке.

– Долго ли, коротко ли, три месяца назад она вышла за другого.

– Pas du tout! – подытожила Гарриет и бросила солому в огонь.

– Быть того не может! – сказал Питер, поймав взгляд Гарриет.

– Но когда я выяснил, кто ее отец, тут меня так и подбросило.

– Ее отец разбойник был и самодур кровавый, он в итальянском городке свой суд вершил неправый[271].

– Ничего подобного. Он… Ага! – воскликнул мистер Кирк, не донеся стакан до рта. – Угадайте, чем он занимается – изо всех людских ремесел и профессий?

– Судя по тому, что вы выглядите, словно, так сказать, нашли ключ, способный разомкнуть гордиев узел…

– Представить не могу, – поспешно перебила Гарриет. – Мы сдаемся.

– Ну, если сдаетесь, – протянул Кирк, с сомнением поглядев на Питера, – тогда я вам скажу. Ее отец торгует скобяными изделиями, а еще он слесарь. Делает ключи на заказ.

– Господи боже, да что вы говорите!

Кирк сделал большой глоток и кивнул со значением.

– Я больше скажу, – продолжил он, с размаху ставя стакан на стол, – я вам больше скажу, не так давно – примерно полгода назад – юный Крачли явился к нему как ни в чем не бывало и попросил сде лать ключ.

– Полгода назад! Ну и ну.

– Шесть месяцев. Но, – продолжал суперинтен дант, – вот еще что. Я скажу, и вы удивитесь. При знаюсь, я сам удивился… Спасибо, не откажусь… В общем, насчет ключа старичок не стал отмалчи ваться. Похоже, перед тем как разбежаться, молодые люди слегка поцапались. Как бы там ни было, выго раживать Фрэнка Крачли он не торопился. И когда я спросил, он тут же и ответил и, больше того, по вел в мастерскую. Он старик педантичный – когда делает новый ключ, оставляет у себя слепок. Гово рит, люди часто теряют ключи, удобно, когда все под рукой. Не знаю. Не удивлюсь, если к нему раньше уже приходили следователи. Ладно, это тут ни к селу ни к городу. Он привел меня, показал слепок ключа. И как вы думаете, что это за ключ?

Питер, уже получивший нагоняй, в этот раз решился только развести руками. Но Гарриет почувствовала, что от них ожидается некий ответ. Собрав все изумление, какое способен выразить человеческий голос, она спросила:

– Но не хотите же вы сказать, что это ключ от од ной из дверей нашего дома?!

Мистер Кирк ударил себя по ляжке широкой ладонью.

– Ага! Что я говорил? Я знал, что вы попадетесь! Нет, и ничего подобного. Что вы теперь на это скажете?

Питер подобрал остатки соломенного вигвама и принялся сооружать себе новый головной убор. Гарриет поняла, что ее попытка удалась даже лучше, чем планировалось.

– Поразительно!

– Ничего подобного, – повторил суперинтендант. – Это была громадная штуковина, похожая на ключ от церкви.

– А снимал он его с ключа или с воскового слепка? – поинтересовался Питер, быстро перебирая пальцами соломинки.

– С ключа. Он его принес. Сказал, что это ключ от сарая, который он снял для хранения каких-то вещей. Мол, ключ принадлежит владельцу, а ему нужен свой.

– Я бы сказала, что сделать ключ для арендатора – обязанность хозяина, – вставила Гарриет.

– Согласен. Крачли объяснил, что ключ у него был, да потерялся. И учтите, это может быть правдой. Во всяком случае, старик сделал для него только один этот ключ – по его словам, а я не думаю, что он врал. Так что я уехал вечерним поездом несолоно хлебавши. Но когда поужинал, то говорю себе: а ведь это, грю, ниточка. Никогда не бросай ниточку, прежде узнай, куда она тянется. Так что поехал я в Пэгфорд искать нашего приятеля. Ну, в гараже его не было, но Уильямс сказал, что видел, как он ехал на велосипеде по дороге на Эмблдон-Овербрук – вы, может, знаете – милях в полутора от Пэгфорда в сторону Лопсли.

– Мы сегодня проезжали там. Прелестная церквушка с граненым шпилем.

– Да, шпиль там есть. Ну, я решил поискать своего джентльмена, поехал дальше и – помните там сарай с черепичной крышей? Примерно три четверти мили от Пэгфорда?

– Я его заметила, – сказала Гарриет. – Он стоит посреди поля.

– Точно. Ну вот, еду я там и вижу в поле свет, как от велосипедного фонаря, и тут меня осеняет, что с полгода назад Крачли подрядился на тракторе что-то сделать для мистера Моффата, чей сарай. Смекаете? Я просто сложил в голове то и другое. Вылезаю из машины и иду через поле на свет фонаря. Он не торопился – просто шел с велосипедом – а я-то шел быстро, и на середине поля он меня, должно быть, услышал, потому что остановился. Подхожу к нему и вижу, кто это.

Суперинтендант снова замолчал.

– Выкладывайте, – сказал Питер. – На этот раз мы сдаемся. Это был не Крачли. Это был мистер Гудакр или хозяин “Короны”.

– Снова попались, – весело сказал Кирк. – Крачли это был как миленький. Я спросил, что он тут делает, а он ответил, мол, это его дело, и мы слегка поспорили, и я сказал, что хотел бы знать, зачем ему ключ от сарая мистера Моффата, а он спросил, что я хочу сказать, – короче говоря, я сказал, что посмотрю, что там в сарае, а он, черт возьми, пойдет со мной. Ну, мы пошли, он здорово надулся, но сказал: “Не того вы взялись трясти”, а я сказал: “Посмотрим”. Дошли мы до двери, я говорю: “Давайте сюда ключ”, а он:

“Говорю вам, нет у меня ключа”, а я: “Тогда что вам нужно тут посреди поля? Здесь ведь нету ничего, и я, говорю, все равно посмотрю, что в сарае”. Тут я беру и толкаю дверь, а она, не моргнув, открывается. И что, вы думаете, было в том сарае?

Питер осмотрел свою соломенную косичку и связал ее концы. Получилась корона.

– Скажу наугад, – ответил он, – там была Полли Мэйсон.

– Ах ты! – воскликнул суперинтендант. – Только я хотел вас снова подловить! Точно, Полли Мэйсон, и она ничуть не испугалась при виде меня. “Ну, девочка, – говорю я ей, – не нравится мне, что ты тут сидишь. Это что еще такое?” А Крачли говорит:

“Не твое дело, легавый тупица. Она старше возраста согласия”. – “Может, и так, – говорю, – но у нее есть мама, – говорю, – которая воспитала ее порядочной девушкой, и, больше того, мы тут имеем взлом и проникновение, а это гражданское правонарушение, и мистер Моффат этого так не оставит”. Ну и мы обменялись еще парой слов, а девочке я сказал: “Давай-ка сюда ключ, он не твой, и если у тебя есть хоть какое-то соображение или чутье, ты поедешь со мной домой”. Ну, в конце концов привез я ее домой, а уж сколько она мне надерзила по дороге… Ну а этого мялорда я оставил с носом – прошу прощения, милорд, не хотел обидеть.

Питер закончил корону и надел ее.

– Странная штука, – заметил он. – Мужчины вроде Крачли – с большими белыми зубами – практически всегда донжуаны.

– Однако не легкомысленные, – добавила Гарриет. – Две струны для пользы и одна для удовольствия.

– У Фрэнка Крачли, – проворчал Кирк, – слишком длинная та штука, которой кошка вылизывается.

“Легавый тупица”, надо же. Я ж его, наглого пса, затравлю, не помилую.

– Налицо явная нехватка утонченных чувств, – сказал Питер. – Офелья стих мне украшает, но Хлоя – истинный мой Пыл[272]. Однако просить отца Офельи сделать ключ для Хлои – это… бестактно.

– Я не учитель воскресной школы, – продолжал суперинтендант, – но эта Полли Мэйсон напрашивается на неприятности. “В то воскресенье будет оглашение брака”, – говорит она мне на голубом глазу. А я ей: “Да неужто? На твоем месте, девочка, я бы побежал к викарию со всех ног, пока твой кавалер не передумал. И если вы с ним собираетесь сделать все по-людски, вам не нужны ключи от чужих сараев”. Не стал ничего говорить про девушку в Лондоне, потому что там все кончено, но где одна, там может быть и две.

– Их и было две, – решительно сказала Гарриет, – и вторая была тут, в Пэгфорде.

– Как так?

Гарриет второй раз за вечер изложила свою историю.

– Черт возьми! – воскликнул мистер Кирк, от души рассмеявшись. – Эгги Твиттертон, бедная старушка! Целуется на кладбище с Фрэнком Крачли. Вот это номер!

Комментариев не последовало. Вскоре Кирково веселье стихло, и вновь стало понятно, что он вынашивает мысль. Взгляд остановился, губы беззвучно шевелились. Питер и Гарриет смотрели на него затаив дыхание.

– Минутку, минутку, – пробормотал он. – Эгги Твиттертон, так? С юным Крачли? Это наводит на какую-то мысль, определенно наводит… Не говорите, не говорите… Да! Я так и знал, что додумаюсь!

– Я тоже, – тихо буркнул Питер.

– “Двенадцатая ночь”! – ликующе выкрикнул мистер Кирк. – Орсино! “Стара, ей-богу. Муж быть должен старше своей жены”[273]. Так и знал, что у Шекспира что-то было. – Он снова замолк, потом заговорил другим тоном: – Эге! Все это хорошо, но смотрите-ка: если Эгги Твиттертон хотела отдать деньги Фрэнку Крачли и если у нее был ключ от дома, что могло ей помешать… а?

– Абсолютно ничего, – ответил Питер. – Только вам придется это доказать.

– Я все время за ней наблюдал. В конце концов, она сказала то, что сказала. И она знала про завещание и все такое. И коли уж на то пошло, кто бы это ни сделал, ему ведь надо было как-то попасть в дом?

– Почему? – спросил Питер. – Откуда вы знаете, что Ноукса не убили в саду, когда он вышел?

– Нет, вот этого как раз не было, и вы это знаете не хуже меня. А почему? Ни на его ботинках, ни на куртке – там, где он упал – не было ни земли, ни гравия. А в это время года, да еще после дождя, который лил на прошлой неделе, должны были быть. Нет, милорд, это силки для куликов![274] Меня вы так не поймаете.

– “Гамлет”, – кротко сказал Питер. – Хорошо. Давайте мы теперь с вами поделимся тем, что нам пришло в голову насчет проникновения в дом.

Около часа спустя суперинтендант был поколеблен, но не переубежден.

– Смотрите сюда, милорд, – проговорил он на конец. – Я вас понял, и вы во многом правы. Что толку говорить “он мог бы” или “она могла бы”, если всегда найдется умный адвокат, который скажет, что “мог” не значит “сделал”. Признаю, что слегка поторопился: упустил из виду и окно, и чердачный люк, и то, что в покойного могли что-нибудь бросить. Лучше поздно, чем никогда. Утром я снова приду, и мы все те места посмотрим. И вот еще что. Я приведу Джо Селлона, и вы сможете сами посмотреть, пролезет ли он сквозь эти, как их – проемы, верно? Потому что, откровенно-то говоря, из него двоих таких, как вы, милорд, можно выкроить, а вдобавок сдается мне, что вы сквозь что угодно сможете пролезть, в том числе сквозь судью и присяжных, уж простите за такие слова… Нет, вы не поймите меня неправильно – я не собираюсь ничего вешать на Эгги Твиттертон. Я собираюсь выяснить, кто убил покойного, и доказать это. И докажу, даже если мне все тут придется прочесать частым гребнем.

– Тогда, – сказал Питер, – вам придется встать ни свет ни заря, чтобы наши лондонские друзья не вынесли из дома всю мебель.

– Прослежу, чтоб они не вынесли чердачный люк, – сострил суперинтендант. – И двери с окнами. А теперь мне пора домой – и очень прошу прощения за то, что помешал вам и ее светлости отдыхать.

– Не стоит. Прощай! Прощанья сладостна игра![275] Мы провели чудесный шекспировский вечер, не так ли?

– Ну, он, по крайней мере, кажется разумным, – сказала Гарриет, дождавшись, пока ее лорд проводит суперинтенданта до дверей. – Ох! Надеюсь, что сегодня больше никто не придет.

– Nous menons une vie assez mouvementée[276]. Не припомню подобных дней. Бантер совсем измучен – я отослал его спать. Что до меня, то я, кажется, не тот, кем был до завтрака.

– Да я, кажется, даже не та, кем была до ужина. Питер, мне страшно. Я всегда презирала желание обладать и чуралась его. Ты ведь знаешь, я всегда пыталась от него убежать.

– Мне ли не знать. – Он скривился. – Бежала со всех ног, как Черная королева[277].

– Да, я знаю. А теперь сама первая начала, это я-то! Ума не приложу, что на меня нашло. Это страшно. И что, теперь со мной всегда так будет?

– Не знаю, – легко сказал он. – Не могу представить. Мой опыт относительно женщин, как и у доброго доктора Ватсона, охватывает множество стран на трех отдельных континентах…[278]

– Почему отдельных? Что, континенты обычно купажированные, как чаи?

– Не знаю. Так в книжке. На трех отдельных континентах. По моему опыту, ты абсолютно беспрецедентна. Никогда не встречал никого похожего.

– Почему? Стремление обладать не беспрецедентно.

– Напротив – его везде как грязи. Распознать его в себе и выбросить за борт – вот что необычно. Девочка моя, если хочешь быть нормальным человеком, надо дать ему волю, так чтоб и тебе, и всем вокруг было тошно. И надо как-то иначе его назвать – преданностью или самопожертвованием, чем-то в таком роде. Если ты и дальше будешь проявлять такое здравомыслие и великодушие, все подумают, что нам друг на друга плевать.

– Ну… если я еще когда-нибудь сделаю что-то подобное – ради всего святого, не поддавайся. Не поддашься?

– Если до этого дойдет, то надо бы. Я не смогу жить в борьбе. Во всяком случае, с тобой.

– Поверить не могу, что ты так слаб. Как будто обладанием можно насытиться. Уступишь однажды – придется уступать снова и снова. Это как датские деньги[279].

– Не ругай меня, Domina. Если это повторится, я поколочу тебя палкой. Обещаю. Но я не сразу понял, с чем столкнулся – la femme jalouse de l’oeuvre[280], абсолютно разумным возражением или браком как таковым. Нельзя же ожидать, что быть женатым – это все равно что не быть женатым? Я подумал, что, возможно, иду не туда. Подумал, что если я покажу тебе, где загвоздка… Не знаю, что я подумал. Не важно. Помню только, что ты сказала и как у меня от этого перехватило дыхание.

– А я помню только, что начала вести себя по-свински, а потом передумала. Питер, это не уничтожило то, что ты сказал раньше? Не испортило все?

– Уверенность, что я могу доверять тебе больше, чем себе? А ты как думаешь? Но послушай, душа моя, давай, ради бога, возьмем слово “обладать”, повесим ему на шею кирпич и утопим. Не желаю ни произносить, ни слышать его – даже в самом грубом физическом смысле. Оно бессмысленно. Мы не можем друг другом обладать. Можем только все отдать, рискнув всем, что имеешь[281], – Шекспир, как сказал бы Кирк… Не знаю, что на меня сегодня нашло. Похоже, что-то сорвалось с цепи. Я сказал слова, о которых думал, что не смогу выговорить раньше, чем доживу до ста лет – а тогда их уже и нечего говорить.

– Наверное, это такой день. Я тоже много чего сказала. Кажется, я сказала все. Кроме…

– Это правда. Этого ты так и не сказала. Всегда находишь для этого другие слова. Un peu d’audace, que diable!..[282] Ну?

– Я люблю тебя.

– Сказано смело, хотя мне пришлось вытаскивать это из тебя, как пробку из бутылки. И почему эта фраза такая трудная? “Я” – личное местоимение, именительный падеж, Л-Ю-Б-Л-Ю – люблю, глагол, действительный залог, значение – что ж, согласно правилу мистера Сквирса[283], ступай в постель и поработай над этим.

Окно все еще было открыто; погода стояла странно тихая и теплая для октября. Где-то поблизости кот – вероятно, рыжий и облезлый – возвысил голос в долгом вопле неутолимой страсти. Правая рука Питера пошарила по подоконнику и схватила гранитное пресс-папье. Однако потом он передумал, разжал пальцы, другой рукой опустил раму и запер окно. – Кто я такой, чтобы бросать камень в ближнего своего?

Он зажег свечу, погасил лампы и стал подниматься по лестнице.

Две минуты спустя Бантер, движимый бог знает каким свирепым импульсом, швырнул сапог из окна задней спальни, и на этом вопль затих.

Глава XIX

Колючий плод

Край без кровинки

Край колючего кактуса

Каменные истуканы

Воздвигнутые воспринять

Молитвенность мертвых рук

В мерцаньи кончающейся звезды…

Между замыслом

И воплощением

Между порывом

И поступком

Опускается Тень[284].

Т.С. Элиот “Полые люди”

– Питер, что тебе снилось под утро? Ты так стонал. Он был раздосадован.

– Господи, я что, опять за свое? Я думал, что на учился держать свои сны при себе. Я что-то говорил? Выкладывай, не щади меня.

– Я не смогла разобрать слов. Но звучало это, как будто – мягко говоря – тебя что-то тяготит.

– Какой я, должно быть, приятный сожитель, – горько сказал он. – Я знаю. Мне об этом и раньше говорили. В постели великолепен – пока не усну. Я не имел права рисковать, но ведь всегда надеешься, что когда-нибудь пройдет. Впредь я буду уходить.

– Не валяй дурака, Питер. Твой сон закончился, как только я тебя обняла.

– Верно. Теперь вспоминаю… Мы впятнадцатером шли через колючую пустыню, и все были скованы вместе. Я что-то забыл – сделать или сказать кому-то, – но цепь не давала остановиться… Песок набился в рот, кругом мухи и другие твари… На нас были синие мундиры, и надо было идти…

Он осекся.

– Не знаю, почему мундиры синие. Обычно сны как-то связаны с войной. А рассказывать сны – это последняя стадия эгоизма.

– Я хочу послушать. Звучит очень скверно.

– Оно и было скверно… Наши ботинки развалились от ходьбы… Я посмотрел вниз и увидел вместо ног кости, причем черные, потому что давным-давно мы были повешены и начинали уже рассыпаться на куски.

– Mais priez dieu que tous nous veuille absoudre[285].

– Да, это оно. Очень похоже на Ballade des Pendus[286]. Только было жарко, небо раскалилось, и мы знали, что конец пути будет хуже его начала. И во всем был виноват я, потому что забыл – не знаю что.

– А чем все кончилось?

– Оно не кончилось. Оно изменилось, когда ты ко мне прикоснулась, – кажется, дождь пошел и еще какие-то хризантемы… Это был всего лишь старый сон про ответственность, к тому же в щадящем варианте. И это, кстати, странно – я ведь знаю, что я что-то забыл. Когда проснулся, на языке вертелось – но потом пропало.

– Вернется, если не будешь его тревожить.

– Хорошо бы, тогда бы меня не так мучило чувство вины… Здравствуйте, Бантер, что это у вас? Почта? Боже милостивый, что у вас в руках?

– Наш шелковый цилиндр, милорд.

– Цилиндр? Не говорите чепухи, Бантер. В деревне мы такого не носим.

– Сегодня утром похороны, милорд. Я подумал, что ваша светлость, возможно, пожелает их посетить. В другой стопке молитвенники и черный костюм.

– Но на деревенские похороны я уж точно могу пойти без траурного костюма и цилиндра!

– Традиционные знаки уважения высоко ценятся в сельских сообществах, милорд. Но как будет угодно вашей светлости. Прибыли два фургона за мебелью, милорд. Внизу ждут суперинтендант Кирк, мистер Макбрайд и мистер Соломонс. С позволения вашей светлости – полагаю, мне следует поехать на машине в Броксфорд и заказать вещи первой необходимости, такие как пара складных кроватей и котелок.

– Питер, – сказала Гарриет, подняв глаза от своей корреспонденции, – тут письмо от твоей мамы. Она пишет, что сегодня уезжает во Вдовий дом[287]. Охота в поместье закончена, Джеральд и Элен едут на уикенд к лорду Аттенбери. Она спрашивает, не хотим ли мы присоединиться к ней на день-два. Думает, нам не помешает развеяться и отдохнуть – не друг от друга, как она предупредительно уточняет, а от того, что она называет домоводством.

– Моя мать – удивительная женщина. Ее способность попадать в яблочко – это почти колдовство, тем более что на первый взгляд она палит не глядя. Домоводство! Судя по всему, у нас один только дом и останется.

– Как тебе ее идея?

– На твое усмотрение. Нам придется куда-то уехать, если только ты и вправду не предпочитаешь котелок и походную кровать, которых, как намекает Бантер, нам тут не избежать. Но говорят, что неразумно раньше времени осложнять семейную жизнь свекровью.

– Свекровь свекрови рознь.

– Верно, и тебе, что важно, не станут докучать другие свойственники. Мы как-то говорили о том, чтобы съездить в старый дом, когда там никого не будет.

– Я хочу поехать, Питер.

– Хорошо, значит, поедешь. Бантер, пошлите ее милости телеграмму, что мы приедем сегодня вечером.

– Очень хорошо, милорд.

– Его удовлетворение искренне, – сказал Питер, когда Бантер оставил их. – Ему жаль бросать рассле дование, но раскладные кровати и котелок даже Бантера могут сломить. Я в известной мере благодарен мистеру Соломонсу за то, что он форсировал события. Мы не сбежали, мы получили приказ отступать и мо жем рассчитывать на почетные условия капитуляции.

– Ты правда так думаешь?

– Вроде бы да. Да.

Гарриет взглянула на него и ощутила разочарование – так часто бывает, когда получаешь то, чего, казалось, хотел.

– Ты никогда не захочешь сюда вернуться. Он ответил не сразу:

– Я не знаю. Заключите меня в скорлупу ореха… Если бы только не мои дурные сны[288].

Но дурные сны обеспечены ему в этом доме, на который ляжет тень поражения… Он сменил тему, спросив:

– От матушки есть еще какие-нибудь новости?

– Не совсем новости. Конечно, она ужасно переживает, что нам приходится иметь дело с этими непр-р-риятностями. Думает, что нашла нам очень подходящую пару горничных, которые могут начать с ноября. Люстру повесили, и каждую подвеску по отдельности заглушили, чтобы не звенела; настройщик играл на пианино час напролет, и она ни разу не звякнула.

Артаксеркс во вторник вечером поймал мышь и положил ее в спальную туфлю Франклин. Твой племянник разошелся во мнениях с полицейским, но объяснил, что женит своего дядю, и отделался штрафом и предупреждением. Это все. Остальное более или менее сводится к тому, что она рада, что я даю тебе хорошую характеристику и что начать с небольших неприятностей, может быть, и неплохо.

– Возможно, она права. Я, кстати, благодарен за отзыв. Тем временем тут для тебя записка от дяди Пандара – то есть дяди Поля, – вложенная в письмо ко мне, в котором он имеет наглость надеяться, что возникшее в последние годы пристрастие к тому, что он называет “разнузданными оргиями добродетели”, не заставило меня позабыть métier d’époux[289]. Он рекомендует une vie réglée[290] и умоляет, чтобы я не позволял себе s’émotionner outre mesure[291], поскольку волнение чревато упадком les forces vitales[292]. Никто не сумеет вложить в письмо с добрыми советами больше циничных бестактностей, чем мой дядя Пандар.

– У меня тоже добрые советы, но не особенно циничные.

На самом деле г-н Делагарди писал следующее:

ДОРОГАЯ МОЯ ПЛЕМЯННИЦА!

Надеюсь, мой нелепый, но в целом приятный племянник старается наполнить вашу чашу вином жизни. Позвольте старику, который хорошо его знает, напомнить: то, что для вас вино, для него – хлеб. Вы слишком благоразумны, чтобы вас оскорбила подобная franchise[293]. Мой племянник вовсе не благоразумен – il nest que sensible et passablement sensuel. Il a plus besom de vous que vous de lui; soyez généreuse – с est une nature qu’on ne saurait gdter. Il sent le besom de se donner – de s'epancher; vous ne lui refuserez certes pas ce modeste plaisir. La froideur, la coquet-terie тёте, le tuent; il ne salt pas s’imposer; la lutte lui répugne. Tout cela, vous le savez déja. – Pardon! je vous trouve extrèmement sympathique, et je crois que son bien-être nous est cher à tous deux. Avec cela, il est marchand du bonheur à qui en veut; j’espère que vous trouverez en lui ce qui pourra vous plaire. Pour le rendre heureux, vous navez qua être heureuse; il supporte mal les souffrances d’autrui. Recevez, ma chère тёсе, mes voeux les plus smcères[294].

Питер ухмыльнулся.

– Даже спрашивать ничего не буду. Чем меньше обсуждаешь дядюшкины добрые советы, тем скорее от них оправишься. Он в высшей степени невыносим, а его суждения отвратительно здравы. Он считает, что я страдаю от романтизма сердца, которое играет на моем трезвом рассудке, как кошка на банджо. На самом деле г-н Делагарди писал следующее:

… Cette femme te sera un point d’appui. Elle n’a connu jusqu’ici que les chagrins de Vamour; tu lui en apprendra les délices. Elle trouvera en toi des délicatesses imprévues, et quelle saura apprécier. Mais surtout, топ ami, pas de faiblesse! Ce n’est pas une jeune fille niaise et étourdie; с est une intelligence forte, qui aime à résoudre les problèmes par la tête. II ne faut pas être trop soumis; elle ne t’en saura pas gré. II faut encore moms I'enjôler; elle pourra se raviser. II faut convamcre; je suis persuadé quelle se montrera magnamme. Tâche de comprimer les élans d’un coeur chaleureux – ou plutôt réserveles pour ces moments d'mtimité conjugale ой lis ne seront pas dé-placés et pourront te servir à quelque chose. Dans toutes les autres circonstances, fais valoir cet esprit raisonneur dont tu n’es pas entièrement dépourvu. A vos âges, il est néces-saire de préciser, on ne vient plus à bout d’une situation en se Uvrant à des étremtes effrénées et en poussant des ens déchirants. Raidistoi, afm d'mspirer le respect à ta femme; en lui tenant tête tu lui foumiras le meilleur moyen de ne pas s’ennuyer…[295]

Питер, скривившись, сложил и убрал эпистолу подальше, а затем спросил:

– Ты собираешься на похороны?

– Пожалуй, нет. У меня нет черного платья под стать твоему цилиндру, лучше я останусь тут, пригляжу за дуэтом Соломонс – Макбрайд.

– Это может сделать Бантер.

– Нет-нет, он мечтает попасть на погребение. Я видела, как он чистил свой лучший котелок. Ты спустишься?

– Ни за что. У меня тут письмо от агента, с которым я просто вынужден разобраться. Я думал, что все замечательно уладил, но один арендатор решил докучать мне именно сейчас. А Джерри вляпался в историю с женщиной, и ему ужасно неловко меня беспокоить, но появился муж с блеском шантажиста в глазах, и что же ему теперь делать?

– Святые угодники! Опять этот мальчишка!

– Чего я точно не буду делать – это посылать чек. Так случилось, что я хорошо знаю данных леди и джентльмена. Все, что тут требуется, – это решительное письмо и адрес моего адвоката, который тоже все про них знает. Но я не смогу писать внизу, где под окнами крадется Кирк и оценщики дерутся из-за этажерок.

– Конечно не сможешь. Я спущусь и прослежу. Работай спокойно… А ведь я раньше думала, что ты трутень господень без единой заботы.

– Недвижимость сама за собой не следит, увы! И племянники тоже. Ага! Дядя Пандар дает фамильярные советы? Позволь, я запечатлею фамильярный совет там, где он принесет наибольшую пользу… Бывает и на моей улице праздник… C’est bien, embrassemoi…. Ah, non! Voyons, tu me dépeignes…. Allons, hop! Il faut être sérieux[296].

Разобравшись с корреспонденцией и будучи, невзирая на капризные протесты, втиснут в черный костюм и крахмальный воротничок, Питер сошел вниз и обнаружил, что суперинтендант Кирк собирается уходить, а мистер Макбрайд только что вышел победителем из жаркого трехстороннего спора между ним самим, мистером Соломонсом и пыльным должностным лицом, назвавшимся представителем душеприказчицы. К какому именно деловому соглашению пришли стороны, Питер не спросил и так никогда и не узнал. В итоге было решено, что мебель увезут, и Гарриет (от имени Питера) отказалась от любых претензий на нее на тех основаниях, что а) они до сих пор ничего не заплатили за ее использование, б) она им и даром не нужна, даже если бы в придачу давали фунт чаю, и в) они уезжают на уикенд, причем г) будут рады поскорее избавиться от этой мебели и поставить на ее место свою.

После того как дело было улажено, мистер Мак-брайд испросил у суперинтенданта разрешения приступать. Кирк мрачно кивнул.

– Не везет? – спросил Питер.

– Ни капельки, – ответил Кирк. – Все как вы сказали. Наверху все захватано Паффетом и Бертом Раддлом, но как поймешь, не относятся ли какие из отпечатков к прошлой неделе? На полу нету вмятины, которую мог бы оставить брошенный камень, – но, с другой стороны, этот старый дуб до того твердый, что на него хоть всю неделю камни швыряй – следа не оставишь. Ну уж не знаю. Первый раз вижу такое убийство. Совсем не за что зацепиться.

– А вы пытались просунуть Селлона в окно?

– Джо Селлона? – Кирк фыркнул. – Вы пойдите в деревню да поглядите на Джо Селлона. Фью! Расскажите мне о заторах на дороге! Отродясь такого не видывал. Тут собралось пол-Пэгфорда да почитай весь Броксфорд, а еще газетчики из Лондона, из “Вестника Броксфорда и Пэгфорда”, из “Рекламного приложения северного Харта”, а вдобавок малый с таким, знаете, киноаппаратом, а перед “Короной” столько машин, что внутрь не пройдешь, а в баре такая толпа, что никого обслужить не могут. У Джо забот полон рот. Я там оставил своего сержанта ему в помощь. И еще! – с негодованием прибавил суперинтендант. – Как только мы ухитрились аккуратненько припарковать двадцать машин в проулке возле поля мистера Гидди, как является парнишка и пищит: “Ой, мистер, пропустите, пожалуйста, – я корову к быку привел”. И все пришлось двигать по новой. Досадно – это не то слово. Однако и это когда-нибудь кончится, что утешает. Я приведу сюда Джо после похорон, чтоб ничего не мешало.

Люди мистера Макбрайда работали профессионально. Гарриет наблюдала, как пристанище ее медового месяца стремительно превращается в пыльную пустыню, усеянную соломой и упаковочными ящиками, свернутыми занавесями и картинами, протянувшими свои паучьи проволочки, как силки, и думала: неужели и вся ее замужняя жизнь будет такой же каруселью? Характер – это судьба[297]: возможно, в них с Питером есть что-то такое, что не позволяет довести до конца никакое дело без нелепейших помех и внезапных перемен участи. Помогая упаковывать каминные приборы, она вспомнила, как замужняя подруга рассказывала ей про свой медовый месяц, и рассмеялась.

“Джим мечтал о тихом местечке, и мы уехали в крошечную рыбацкую деревушку в Бретани. Там, конечно, было очень мило, но почти все время лил дождь, и нам, к несчастью, было совершенно нечем заняться. Нет, мы были по уши влюблены, я ничего не говорю, – но уж слишком много часов надо было убить, а тихо сидеть и читать казалось как-то неправильно. Все же не зря люди ездят в медовый месяц по всяким достопримечательностям – это помогает планировать время”.

Но не всегда все идет, как планировалось. Гарриет подняла взгляд от каминных приборов и с некоторым удивлением увидела Фрэнка Крачли.

– Не нужна ли вам помощь, миледи?

– Ой, Крачли, я не знаю. Вы сейчас свободны? Крачли объяснил, что привез пассажиров из Грейт-Пэгфорда на похороны, но сейчас они отправились обедать в “Корону” и в его услугах пока не нуждаются.

– Но разве вы не хотите пойти на похороны? Вы ведь в пэгглхэмском хоре? Викарий говорил, что будет служба с хором.

Крачли помотал головой:

– Я тут поругался с миссис Гудакр – по крайней мере, она на меня ругалась. Это все Кирк… проныра. Викариевой жене нечего нос совать в мои дела с Полли Мэйсон. Я пришел насчет оглашения брака, а миссис Гудакр на меня напустилась.

– Вот как, – сказала Гарриет. Ей и самой не очень-то нравился Крачли, но, поскольку он, очевидно, не знал, что мисс Твиттертон предала свои несчастья огласке, она решила не демонстрировать знакомство с темой. Мисс Твиттертон, вероятно, уже жалеет, что все рассказала. И, заведя об этом разговор с Крачли, она только усугубит унижение бедной женщины. Кроме того, в окне скорчился один из грузчиков, бережно укладывавший бронзовых всадников и прочие произведения искусства в ящик, а другой, стоя на стремянке, освобождал стены от расписных зеркал и явно нацеливался на часы.

– Очень хорошо, Крачли. Помогите рабочим, если нужно.

– Да, миледи. Мне вынести эти вещи?

– Да нет, пока не надо. – Она повернулась к человеку в окне, который поместил последнее страшилище в ящик и набивал крышку.

– Не могли бы вы не трогать пока остальную мебель в этой комнате? Муж придет сюда с похорон, возможно, не один. Нам понадобятся несколько стульев.

– Будет сделано, леди. Можно нам перейти наверх?

– Конечно. Да и эта комната нам нужна ненадолго.

– О’кей, леди. Пошли. Сюда, Билл.

Билл, тощий мужчина с усами, придававшими ему виноватый вид, послушно спустился со стремянки.

– Ладно, Джордж. Те кровати с балдахинами-то так быстро не разберешь.

– Вам нужна помощь? Вот этот человек – здешний садовник.

Джордж уставился на Крачли, который взял стремянку и перенес в центр комнаты.

– Там в теплице цветы какие-то. Нам про них особых распоряжений не дали, но сказали вынести всё.

– Да, растения придется отдать, и те, что здесь, – тоже. Но это будет позже. Крачли, пойдите осмотрите теплицу.

– И в сарае там полно всего, – сказал Джордж. – Там Джек, ему помощь не помешает.

Крачли снова поставил стремянку к стене и вышел. Джордж и Билл удалились наверх. Гарриет вспомнила, что на этажерке лежат табак и сигары Питера, и взяла их. Затем, будто пораженная молнией, побежала в кладовую. Ее уже опустошили. Она бросилась в погреб, словно за ней мчались фурии, и даже не успела вспомнить, что некогда лежало у подножия этих ступеней. Внутри была тьма египетская, но она зажгла спичку и наконец выдохнула. Все было в порядке. Две с половиной дюжины портвейна спокойно лежали на полках, снабженные запиской, написанной большими буквами: “СОБСТВЕННОСТЬ ЕГО СВЕТЛОСТИ. НЕ ТРОГАТЬ”. Поднявшись к свету, она столкнулась с Крачли, который входил в дом через заднюю дверь. При виде Гарриет он вздрогнул.

– Я проверяла, как там вино. Вижу, Бантер написал предупреждение. Но вы, пожалуйста, скажите тем людям еще раз, чтобы они и пальцем не трогали бутылки. Ни в коем случае.

Крачли широко улыбнулся, и Гарриет увидела, каким симпатичным он может быть. Причины опрометчивости мисс Твиттертон и Полли Мэйсон стали ей понятнее.

– Это они навряд ли сделают, миледи. Мистер Бантер сам с ними поговорил. Очень серьезно. Видать, сильно дорожит этим вином. Слышали бы вы, как он вчера бранился на Марту Раддл…

Гарриет пожалела, что не слышала, и с трудом удержалась, чтобы не начать расспрашивать очевидца, но сочла, что развязность Крачли вряд ли стоит поощрять. Кроме того, он был в ее черном списке, знал он это или нет. Она сказала с нажимом:

– Так проследите, чтобы они об этом не забыли.

– Хорошо. А бочку им, наверно, взять можно.

– Да-да, она не наша. Наше пиво только в бутылках.

– Очень хорошо, миледи.

Крачли снова вышел, так и не взяв то, за чем приходил. Гарриет вернулась в гостиную. Терпеливо и жалостливо она вынула фикусы из кашпо и сгрудила их на полу, как маленькое печальное стадо, присоединив к ним уродливый кактус, похожий на переполненную игольницу, и молодой каучуконос. К этим растениям она была на редкость равнодушна, однако их освящали сентиментальные воспоминания: над ними смеялся Питер. Ей пришло в голову, что она совершенно помешалась на Питере, раз его смех способен освятить фикус.

– И очень хорошо, – произнесла Гарриет вслух. – Помешалась так помешалась.

Она выбрала самый большой фикус и поцеловала его бесстрастный блестящий лист.

– А тебя, – радостно сообщила она кактусу, – я целовать не буду, пока ты не побреешься.

Вдруг в окне возникла голова, изрядно ее напугав.

– Простите, миледи, – сказала голова. – Там детская коляска в сарае, она ваша?

– Что? О господи, нет, – ответила Гарриет, ярко представив себе, что чувствовал Питер вчера вечером. (“Так и знал, что буду выглядеть идиотом”, – похоже, они оба на это обречены.) – Наверное, покойный хозяин купил ее на распродаже.

– Как скажете, леди, – сказала голова (предположительно Джекова) и удалилась, насвистывая.

Ее собственная одежда была упакована. После завтрака к ней поднялся Бантер – Питер в это время отвечал на письма – и стал свидетелем ее битвы с оранжевым платьем. Задумчиво понаблюдав с минуту, он предложил помощь, которая была с облегчением принята. В конце концов, наиболее интимные предметы были уложены раньше – хотя потом, увидев свое белье распакованным, она не могла припомнить, как завернула его в столько слоев бумаги, и удивилась тому, что она, оказывается, умеет аккуратно укладывать вещи.

Так или иначе, все было сделано.

В гостиную вошел Крачли с несколькими стаканами на подносе:

– Подумал тут, что вам они могут понадобиться, миледи.

– О, спасибо, Крачли. Это очень кстати. Да, наверное понадобятся. Поставьте их вон туда, хорошо?

– Да, миледи.

Уходить он словно бы не собирался. Помолчал, потом заговорил снова:

– Тот парень, Джек, спрашивает, что ему делать со всякими консервами и бутылками.

– Скажите, пусть оставит в кладовой.

– Он не знает, какие ваши, миледи.

– Все, что с ярлыком “Фортнум энд Мэйсон”. Остальное, скорее всего, здешнее.

– Очень хорошо, миледи… Можно ли спросить, вернетесь ли вы и его светлость сюда? Потом?

– Да, Крачли. Я уверена, что вернемся. Вы беспокоитесь о своей работе здесь? Конечно. Мы, возможно, уедем на время, пока тут все переделывают, но хотим, чтобы вы содержали сад в порядке.

– Спасибо, миледи. Очень хорошо. Повисла неловкая тишина. Затем:

– Простите, миледи. Я тут подумал, – он нервно крутил в руках кепку, – раз мы с Полли Мэйсон будем жениться, может быть, его светлость… Мы собирались открыть гараж, только вот те сорок-то фунтов я потерял… Если бы в долг, то, миледи, мы бы все вернули в срок…

– А, понимаю. Что ж, Крачли, про это я ничего сказать не могу. Вам нужно говорить с его светлостью лично.

– Да, миледи. Если б вы замолвили за меня словечко…

– Я подумаю.

Хоть убей, она не могла вложить в голос хоть толику участия, ее так и подмывало сказать: “А сбережения мисс Твиттертон мы тоже должны вам возместить?” С другой стороны, в просьбе не было ничего странного, ведь Крачли не мог знать, что ей известно. Разговор был окончен, но молодой человек медлил, и Гарриет с облегчением услышала, как к воротам подъехала машина.

– Они вернулись. Много времени это не заняло.

– Да, миледи, это дело недолгое.

Секунду поколебавшись, Крачли вышел. Вошла большая компания – если все они приехали в “даймлере”, то выглядели как компания гробовщиков. Но нет, с ними был викарий, а он, вероятно, подвез кого-нибудь на своем автомобильчике. На викарии была сутана, в одной руке он нес стихарь и оксфордский капюшон, а другой отечески поддерживал мисс Твиттертон. Настроение у нее, как сразу заметила Гарриет, было куда лучше, чем накануне вечером. Хотя глаза ее покраснели от погребального плача, а рукой в черной лайковой перчатке она комкала носовой платочек с траурной каймой, статус главной плакальщицы над столь солидным гробом, очевидно, укрепил ее самомнение. За ней следовала миссис Раддл. На ней был плащ несуразного старомодного покроя, блестевший черным бисером, а гагатовые украшения на шляпке подпрыгивали еще веселее, чем на дознании. Она сияла. Ей на пятки наступал Бантер, груженный стопкой молитвенников и строгим котелком. Он мог по контрасту сойти за самого близкого и любящего родственника усопшего – настолько был погружен в приличествующую скорбь. Следом, как ни странно, шел мистер Паффет в забавной иззелена-черной визитке, не поддающейся датировке. Он застегнул ее поверх всех свитеров – с риском для пуговиц. Костюм дополняли рабочие брюки. Гарриет подумала, что венчался он, несомненно, в этой же визитке. Котелок был не тот, что в среду утром, но являл собой модель с загнутыми полями, столь любимую золотой молодежью 90-х годов.

– Ну вот и вы! – воскликнула Гарриет.

Она поспешила было к мисс Твиттертон, но остановилась на полпути из-за появления мужа, который задержался, чтобы накрыть радиатор ковриком. Сейчас вид у него был слегка бравурный, возможно от застенчивости. Впечатление от темного костюма и шарфа, черного пальто строгого покроя и туго свернутого шелкового зонта немного смазывал цилиндр, легкомысленно сдвинутый набекрень.

– Алло-алло-алло! – сердечно сказал его светлость. Он поставил зонт, скромно улыбнулся и эффектным движением снял цилиндр.

– Входи и садись, – сказала Гарриет, приходя в себя. Она подвела мисс Твиттертон к креслу и сочувственно пожала руку в черной лайке.

Его светлость обвел взглядом свои владения и обратился к ним с чувством:

– Иерусалим, счастливый дом![298] Это ли город, который называли совершенством красоты?[299] Горе тебе, опустошитель![300] Колесница Израиля и конница его![301]

Судя по всему, он пребывал в том неустойчивом настроении, которое нередко настигает людей после посещения похорон и других торжественных церемоний.

– Питер, веди себя прилично! – прошипела Гарриет и быстро повернулась к мистеру Гудакру с вопросом: – Много ли людей было на похоронах?

– Очень много посетителей, – ответил викарий. – Выдающееся количество.

– Как отрадно, – вскричала мисс Твиттертон, – что дядю так уважают! – По ее щекам разлился розовый румянец, она казалась почти хорошенькой. – Такое море цветов! Шестнадцать венков – включая ваш прекрасный дар, милая леди Питер.

– Шестнадцать! Подумать только! – сказала Гарриет, которую будто ударили в солнечное сплетение.

– И полный хор! – продолжала мисс Твиттертон. – Такие трогательные гимны. И дорогой мистер Гудакр…

– Слова его преподобия, – сообщил мистер Паффет, – прямо за душу брали, так сказать.

Он достал большой красный платок в белый горошек и трубно высморкался.

– Просто красота, – согласилась миссис Раддл. – Не видала похорон лучше, а я ведь сорок с лишним лет хожу на все похороны в Пэгглхэме.

Она обратилась к мистеру Паффету за подтверждением, и Гарриет, воспользовавшись возможностью, спросила Питера:

– Мы посылали венок?

– Бог его знает. Бантер, мы посылали венок?

– Да, милорд. Тепличные лилии и белые гиацинты.

– Строго, просто и подобает случаю. Бантер сказал, что очень признателен.

– Там были все, – сказала мисс Твиттертон. – И доктор Крэйвен пришел, и старые мистер и миссис Соуэртон, и Дженкинсы из Броксфорда, и тот странный молодой человек, который приходил сообщить нам о дядиных несчастьях, а мисс Грант привела школьников, и все они принесли цветы.

– И Флит-стрит[302] в полном составе, – добавил Питер. – Бантер, я вижу стаканы на радиоприемнике. Нам бы не помешало выпить.

– Очень хорошо, милорд.

– Боюсь, пивную бочку конфисковали, – сказала Гарриет, глядя на мистера Паффета.

– Вот незадача, – сказал Питер. Он снял пальто, а вместе с ним – последние остатки степенности. – Что ж, Паффет, придется вам разок снизойти до бутылочного. Говорят, его изобрел Исаак Уолтон[303]. Однажды на рыбалке он…

Его разглагольствование было неожиданно прервано Биллом и Джорджем, сошедшими со второго этажа. Один из них нес трюмо и умывальник, а другой – кувшин и небольшой букет ночных ваз. Обоим, похоже, нравилось, что в комнате собралась такая большая компания. Джордж радостно подошел к Питеру.

– Извиняюсь, шеф, – проговорил он, помавая вазами в сторону мисс Твиттертон, сидевшей возле лестницы. – Там наверху всякие бритвы и серебряные помазки…

– Фу! – серьезно сказал его светлость. – Грубостью вы ничего не добьетесь. – Он стыдливо набросил пальто на непристойный фаянс, добавил шарф, увенчал кувшин цилиндром и завершил картину, повесив зонтик на протянутую руку Джорджа. – Вальсируйте отсюда через другую дверь и попросите моего слугу объяснить, что тут к чему.

– Будет сделано, шеф, – отвечал Джордж и удалился, неуклюже переступая ногами, потому что цилиндр норовил перевесить всю конструкцию.

Викарий, ко всеобщему удивлению, разрядил обстановку, заметив с мечтательной улыбкой:

– Можете мне не верить, но в Оксфорде я как-то раз водрузил этот предмет на Памятник мученикам[304].

– Правда? – отозвался Питер. – А я был в числе тех, кто привязал по зонтику над каждым из цезарей[305]. Зонтики принадлежали членам колледжа. А! Вот и выпивка.

– Спасибо, – сказала мисс Твиттертон. Она грустно покачала головой, глядя в стакан. – Как вспомню, что в прошлый раз, когда мы угощались хересом лорда Питера…

– И не говорите, и не говорите! – подхватил мистер Гудакр. – Спасибо. А! Вот это я понимаю.

Он задумчиво подержал вино во рту, явно сравнивая его букет с букетом лучшего пэгфордского хереса – не в пользу последнего.

– Бантер, в кухне есть пиво для Паффета.

– Да, милорд.

Мистер Паффет, которому напомнили, что он находится, некоторым образом, не на своем месте, подхватил свой изогнутый котелок и сердечно произнес:

– Очень любезно со стороны вашей светлости. Пойдем, Марта. Снимай шляпку, шаль и давай подсобим тем юношам снаружи.

– Да, – сказала Гарриет. – Миссис Раддл, вы понадобитесь Бантеру – нужно будет приготовить какой-то обед. Мисс Твиттертон, вы останетесь? Поешьте с нами!

– Ой, нет, нет. Мне надо домой. Вы очень добры.

– Только не спешите уходить, – добавила Гарриет, когда Паффет и миссис Раддл исчезли. – Я так сказала только из-за миссис Раддл, которую иногда нужно поторопить, хотя по-своему она великолепная прислуга. Мистер Гудакр, не хотите ли еще капельку хереса?

– Нет-нет. Мне уже нужно бы домой.

– Не забудьте ваши растения, – сказал Питер. – Гарриет, мистер Гудакр убедил мистера Макбрайда отдать кактусы в хорошие руки.

– За вознаграждение, несомненно?

– Конечно, конечно, – сказал викарий. – Я ему заплатил. Это только справедливо. Он должен блюсти интересы своих клиентов. С другим человеком – кажется, его фамилия Соломонс – пришлось потруднее, но нам удалось договориться.

– Как же вам это удалось?

– Ну… я заплатил и ему тоже, – признался викарий. – Но совсем немного. Незначительную сумму. Меньше, чем они стоят. Не хотелось думать, что их отвезут на склад, где о них некому заботиться. Крачли за ними так хорошо ухаживал. Он прекрасно разбирается в кактусах.

– В самом деле? – спросила мисс Твиттертон так резко, что викарий уставился на нее в замешательстве. – Рада слышать, что Фрэнк Крачли выполнил какие-то из своих обязательств.

– Что ж, падре, – сказал Питер, – лучше вы, чем я. Мне они не нравятся.

– Они, может быть, не всем по вкусу. Но этот вот, например, – вы должны признать, что это в своем роде выдающийся экземпляр.

Шаркая ногами, он подошел к висящему кактусу и близоруко воззрился на него с преждевременной гордостью обладателя.

– Дядя Уильям, – проговорила мисс Твиттертон дрожащим голосом, – очень гордился этим кактусом.

Ее глаза наполнились слезами, и викарий быстро обернулся к ней:

– Я знаю. Поверьте, мисс Твиттертон, у меня ему будет хорошо и спокойно.

Мисс Твиттертон молча кивнула, но дальнейшему проявлению чувств помешал Бантер, который подошел к ней и сказал:

– Извините. Грузчики собираются очистить чердак и пожелали, чтобы я осведомился, что следует сделать с различными сундуками и предметами с ярлыком “Твиттертон”.

– О боже мой! Конечно же. Господи… Пожалуйста, скажите им, что мне лучше самой подняться и посмотреть… Понимаете, – боже, как же я забыла? – там хранится множество моих вещей. – Она обернулась к Гарриет и затрепетала. – Надеюсь, вы не будете против… Я не отниму у вас много времени… Но лучше бы мне самой взглянуть, что там мое, а что нет. Видите ли, мой домик так мал, и дядюшка любезно разрешал мне держать некоторое имущество… кое-что из вещей дорогой мамочки…

– Ну разумеется, – сказала Гарриет. – Вы можете ходить где хотите, а если нужна помощь…

– О, спасибо вам большое. О, мистер Гудакр, спасибо.

Викарий, учтиво распахнув дверь на лестницу, протянул руку.

– Поскольку я через несколько минут уже уйду, то попрощаюсь сейчас. Ненадолго. Я конечно же зайду вас проведать. А пока не позволяйте себе раскисать. На самом деле я хочу попросить вас быть храброй и разумной и прийти играть нам на органе в воскресенье, как обычно. Придете? Мы все на вас очень рассчитываем.

– Ах да… в воскресенье. Конечно, мистер Гудакр, если вы хотите, то я очень постараюсь…

– Буду очень рад.

– О, спасибо. Я… вы… все ко мне так добры.

Мисс Твиттертон унеслась вверх по лестнице в вихре благодарности и смущения.

– Бедная женщина! Бедная душа! – сказал викарий. – Чрезвычайно огорчает эта нераскрытая тайна, нависшая над нами…

– Да, не слишком приятно, – рассеянно ответил Питер.

Гарриет поразил его холодный задумчивый взгляд, обращенный к двери, за которой скрылась мисс Твиттертон. Она подумала про чердачный люк – и про ящики. Обыскал ли Кирк ящики? А если нет, тогда что? Может ли в одном из них что-нибудь лежать? Тупой предмет, возможно, слегка в крови, с прилипшими волосами? Ей казалось, что они уже очень долго стоят и молчат, когда мистер Гудакр, который вернулся к любовному созерцанию кактуса, вдруг произнес:

– Нет, это очень странно – действительно странно!

Питер вздрогнул, словно выходя из транса, и пересек комнату, чтобы посмотреть на странность. Викарий с глубоко озадаченным видом вглядывался в кошмарное растение над головой. Питер тоже вгляделся, однако мало что увидел, так как дно горшка находилось в трех-четырех дюймах выше его роста.

– Только взгляните! – Голос мистера Гудакра определенно дрожал. – Видите, что это?

Нащупав в кармане карандаш, он в волнении указывал им на что-то в середине кактуса.

– Отсюда, – сказал Питер, отступая назад, – похоже на пятно мучнистой росы, хотя издалека плохо видно. Но для кактуса это, возможно, просто здоровый румянец.

– Это мучнистая роса, – проворчал викарий. Гарриет, почувствовав, что здесь не помешает вдумчивое сочувствие, забралась на диван, чтобы оказаться вровень с растением.

– Тут есть еще, на верхней стороне листьев, если только это листья, а не стебли.

– Кто-то заливал его водой. – Викарий переводил обличающий взгляд с мужа на жену.

– Никто из нас его не трогал, – сказала Гарриет. Вдруг она вспомнила, что с кактусом возились Кирк и Бантер. Впрочем, едва ли они его поливали.

– Я гуманный человек, – начал Питер, – и хотя мне это колючее страшилище не нравится…

Тут он тоже осекся, и Гарриет увидела, что он переменился в лице. Это ее испугало. Такое лицо могло быть у того утреннего измученного сновидца.

– Что случилось, Питер? Он ответил полушепотом:

– Ах какой колючий плод, колючий плод, колючий плод. Здесь мы водим хоровод…[306]

– По окончании лета, – не унимался викарий, – воду следует расходовать крайне экономно, крайне!

– Это, разумеется, не мог быть Крачли: он разбирается в кактусах, – сказала Гарриет.

– Думаю, это он и был, – сказал Питер, словно возвращаясь откуда-то издалека. – Гарриет, ты слышала, как Крачли говорил Кирку, что в прошлую среду полил его и завел часы, а потом пошел к Ноуксу за жалованьем.

– Да.

– А позавчера ты видела, как он его снова поливал.

– Конечно, мы все это видели. Мистер Гудакр пришел в ужас:

– Но, дорогая леди Питер, он не мог так сделать. Кактус – пустынное растение. В холодное время его надо поливать всего один раз в месяц.

Питер, вынырнув на миг, чтобы разрешить эту маленькую загадку, казалось, вернулся в свой кошмар. Он бормотал: “Не могу вспомнить…”

Но викарий не обращал внимания.

– Его недавно кто-то трогал. Вижу, вы удлинили цепь.

Питер судорожно вздохнул:

– Вот оно. Цепь. Мы были скованы друг с другом. Напряжение ушло с его лица, оно стало пустым, как маска.

– Что там с цепью, падре?

Глава XX

Знаешь Как – знаешь и Кто

А вот и лестница, что мне нужна!

Уильям Шекспир “Два веронца”[307]

Гарриет привыкла, что в Толбойз их все время прерывают в неподходящий момент, и совсем не удивилась, когда на этих словах появился Бантер, словно услышав выходную реплику. За ним маячили Паффет и Крачли.

– Если это не слишком побеспокоит вашу светлость, эти люди очень хотели бы вынести мебель.

– Понимаете, – добавил мистер Паффет, выходя вперед, – они ж на контракте. И кабы мы тихонько перекинули им кое-что отсюда… – Он красноречиво махнул пухлой рукой в сторону невероятно тяжелого буфета с массивными верхними полками.

– Хорошо, – сказал Питер. – Но побыстрее. Берите и уходите.

Бантер и Паффет взялись за ближний край буфета, который, покачиваясь, отошел от стены, демонстрируя украшенную паутиной заднюю поверхность. Крачли приподнял дальний край и попятился с ним к двери.

– Да, – продолжил мистер Гудакр, чей ум, ухватившись за что-нибудь, держался предмета с цепкостью морского анемона. – Да. Видимо, старая цепь истерлась. Эта лучше. Так кактус гораздо проще разглядеть.

Буфет медленно преодолевал порог, но грузчики-любители чего-то не учли. И он застрял. Питер с внезапным нетерпением стянул с себя пиджак.

“Как он ненавидит плохую работу”, – подумала Гарриет.

– Полегоньку, полегоньку, – сказал Паффет. Благодаря то ли везению, то ли высшему руководству неподъемное чудище сдвинулось с места и плавно прошло в дверь, как только Питер приложил к нему руки.

– Вот и все! – сказал Питер, закрыв дверь и став к ней спиной с красным от напряжения лицом. – Да, падре, вы говорили про цепь. Она была короче?

– А как же. Уверен в этом. Совершенно уверен. Дайте-ка подумать… Дно горшка раньше было вот здесь. – Он поднял руку чуть выше своего – весьма высокого – роста.

Питер подошел ближе.

– Дюйма на четыре выше. Уверены?

– Да, вполне. Да, и еще…

В оставшуюся без охраны дверь снова вошел Бантер, вооруженный платяной щеткой. Он направился к Питеру, схватил его сзади и принялся чистить ему брюки. Мистер Гудакр с большим интересом наблюдал за этой сценой.

– А! – сказал он, пропуская Паффета и Крачли к дивану, стоявшему у окна. – Вот что хуже всего в этих старых тяжелых буфетах. За ними очень сложно подметать. Жена на наш все время ворчит.

– Бантер, хватит. Можно я останусь пыльным? Бантер мягко улыбнулся и приступил к другой ноге.

– Боюсь, я доставил бы вашему великолепному слуге много мучений, будь я его нанимателем, – продолжал викарий. – Меня всегда ругают за не опрятность.

Краем глаза он заметил, что за двумя мужчинами закрылась дверь, и, хоть ум его и не поспевал за увиденным, сделал попытку это увиденное осмыслить:

– Это ведь Крачли? Надо было спросить его…

– Бантер, вы слышали, что я сказал. Если мистеру Гудакру нравится, можете почистить его. Я не дамся. Я отказываюсь.

Несмотря на легкомысленный тон, его голос прозвучал жестче, чем Гарриет доводилось когда-либо слышать. Она подумала: “Впервые после женитьбы он забыл о моем существовании”. Она подобрала брошенный им пиджак и стала искать в нем сигареты, однако от нее не ускользнул ни быстрый взгляд Бантера – снизу вверх, – ни то, что Питер едва заметно дернул головой.

Бантер безмолвно переключился на викария, а Питер, освободившись, направился прямо к камину. Там он остановился и обвел комнату взглядом.

– И действительно! – сказал мистер Гудакр с явным удовольствием. – Впервые в жизни меня обслуживает камердинер.

– Цепь, – сказал Питер. – Так где же?..

– Ах да, – вернулся мистер Гудакр к своим баранам. – Я собирался сказать, что это определенно новая цепь. Старая была латунной, под стать горшку, тогда как эта…

– Питер! – вырвалось у Гарриет.

– Да. Теперь я понял.

Он схватил декоративную водосточную трубу, выбросил из нее сухую траву и поднял ее кверху. Как раз в этот момент вошел Крачли, на этот раз в сопровождении Билла, и двинулся к оставшемуся дивану.

– Если вы не против, шеф.

Питер быстро вернул трубу на место и сел на нее.

– Против, – сказал он. – Мы тут не закончили. Выйдите. Нам надо на чем-то сидеть. Я улажу это с вашим нанимателем.

– А-а, – протянул Билл. – Ну, как скажете, шеф. Но учтите, эту работу надо закончить сегодня.

– Закончите, – ответил Питер.

Джордж мог и возразить, но Билл, очевидно, обладал более уравновешенным темпераментом, а может, думал прежде всего о себе. Он покорно сказал: “Ладно, шеф”, – и вышел, уведя Крачли.

Когда дверь закрылась, Питер поднял трубу. На ее дне лежала латунная цепь, свернутая кольцами, как спящая змея.

– Цепь, выпавшая из дымохода, – сказала Гарриет. Питер скользнул по жене взглядом, будто они не знакомы:

– Новую цепь повесили, а старую спрятали в дымоход. Зачем?

Он раскачивал цепь, глядя на кактус, висящий над радиоприемником. Мистер Гудакр был глубоко заинтригован.

– А вот это, – произнес он, берясь за конец цепи, – весьма похоже на прежнюю цепь. Смотрите. Она почернела от сажи, но если потереть, то видно, что она светлая.

Питер отпустил свой конец цепи, и та со звоном повисла в руке викария. Затем он остановил взгляд на Гарриет и обратился к ней, словно к самому сообразительному на вид ученику в отстающем классе:

– Крачли поливал кактус, который полил за неделю до того и который нужно поливать раз в месяц…

– В холодное время года, – вставил мистер Гудакр.

– Он стоял вот тут на стремянке. Он вытер горшок. Спустился. Поставил стремянку вот сюда, к часам. Вернулся сюда, к приемнику. Можешь вспомнить, что он сделал потом?

Гарриет закрыла глаза, представив себе комнату такой, какой она была в то странное утро.

– Кажется…

И снова их открыла. Питер нежно положил руки на края радиоприемника.

– Да. Именно так. Я знаю. Он выдвинул приемник вперед, чтобы он стоял точно под горшком. Я сидел близко к нему, на краю дивана, поэтому и запомнил.

– Я тоже это заметила. Но вспомнить не смогла. Он тихо придвинул радио к стене и сам шагнул вперед. Теперь горшок висел точно над его головой – на три дюйма выше ее.

– Надо же, – сказал мистер Гудакр, с удивлением обнаружив, что происходит нечто важное, – как это все загадочно.

Питер не ответил – он стоял, тихо поднимая и опуская крышку радиоприемника.

– Вот так, – шептал он. – Вот так… Говорит Лондон.

– Боюсь, я слишком бестолков, – снова вступил викарий.

На сей раз Питер посмотрел на него и улыбнулся.

– Глядите! – Он слегка тронул горшок, и тот плавно закачался на восьмифутовой цепи. – Это возможно. Господи! Это возможно. Мистер Ноукс ведь был примерно с вас ростом, так, падре?

– Около того. Около того. Я был, может быть, на дюйм его выше, но не более.

– Будь я повыше, – с сожалением сказал Питер, который нервно относился к своему росту, – у меня было бы побольше мозгов. Но лучше поздно, чем никогда.

Он снова оглядел комнату, скользнул взглядом по Гарриет и викарию и остановился на Бантере.

– Видите, – сказал он, – у нас есть первый и последний член последовательности – надо только вставить средние члены.

– Да, милорд, – бесцветным голосом согласился Бантер. Сердце его забилось. На этот раз обратились не к молодой жене, а к нему, к старому испытанному товарищу, с которым раскрыта сотня дел. Он откашлялся. – Если позволите внести предложение, то лучше сначала удостовериться, что цепи отличаются по длине.

– Совершенно верно, Бантер. Так держать. Берите стремянку.

Гарриет смотрела, как Бантер залезает на стремянку и берет латунную цепь, машинально протянутую викарием. Но шаги на лестнице услышал Питер. Не успела мисс Твиттертон войти, как он бросился ей наперерез, а когда она повернулась, закрыв дверь за собой, он уже стоял рядом.

– Ну вот, все в порядке, – радостно сказала мисс Твиттертон. – Ой, мистер Гудакр, я думала, вас уже не застану. Хорошо, что кактус дяди Уильяма достанется вам.

– Бантер как раз этим занимается, – сказал Питер. Он стоял между ней и стремянкой, надежно закрывая ее четырем футам восьми дюймам обзор своими пятью футами девятью дюймами. – Мисс Твиттертон, если вы правда закончили, то не могли бы сделать кое-что для меня?

– Ну конечно – если только я справлюсь!

– Кажется, я выронил где-то в спальне свою авторучку, и опасаюсь, что кто-то из этих ребят на нее наступит. Если вас не затруднит…

– Что вы, я с удовольствием! – вскричала мисс Твиттертон, радуясь простому заданию. – Сию минуту побегу искать. Всегда говорю, что у меня талант находить вещи.

– Вы невероятно добры, – сказал Питер, мягко подвел ее к выходу, открыл дверь и закрыл за ней. Гарриет ничего не сказала. Она знала, где Питерова ручка, потому что видела ее во внутреннем кармане пиджака, когда искала сигареты. У нее похолодело под ложечкой. Бантер, быстро спустившись со стремянки, стоял с цепью в руке, словно готовился по сигналу заковать преступника в кандалы.

– Разница четыре дюйма, милорд. Хозяин кивнул.

– Бантер… нет, давай ты, – увидев Гарриет, он за говорил с ней, как с лакеем. – Поднимись по черной лестнице и запри там дверь. И сделай так, чтобы она тебя не услышала, если получится. Вот ключи от дома. Запри двери – переднюю и заднюю. Убедись, что Раддл, Паффет и Крачли в доме. Если кто-нибудь что-нибудь скажет – это я приказал. И верни ключи мне – ты поняла?.. Бантер, возьмите стремянку и посмотрите, нет ли в стене или потолке с той стороны камина какого-нибудь крюка или гвоздя.

Выйдя из комнаты, Гарриет пошла по коридору на цыпочках. По доносившимся из кухни голосам и приглушенному звону она поняла, что обед готовят – а может быть, уже и едят. В открытую дверь она увидела затылок Крачли, подносившего кружку ко рту. За ним стоял мистер Паффет. Его широкие челюсти мерно двигались. Миссис Раддл она не увидела, но тут из судомойни раздался ее голос: “Джо это был, он самый, торчал, как нос у него на лице, а нос-то у него дай бог, сами видели, но куда там! Он только о женушке своей и печется…” Кто-то засмеялся. Гарриет показалось, что это Джордж. Она торопливо миновала кухню, взбежала по туалетной лестнице, заперев по пути заднюю дверь, и очутилась, задыхаясь скорее от волнения, чем от спешки, под дверью собственной комнаты. Ключ был внутри. Она тихо повернула ручку и вошла. Там было пусто, за исключением ее собственных коробок и деталей кровати, приготовленных к выносу. Из другой комнаты слышалось негромкое шуршание, затем мисс Твиттертон взволнованно защебетала себе под нос (совсем как Белый кролик, подумала Гарриет): “О боже, боже! Куда же она пропала?” (или, может быть, “я же совсем пропала”?) Несколько мгновений Гарриет стояла с ключом в руке. Войти и сказать: “Мисс Твиттертон, он знает, кто убил вашего дядю, и…” Как Белый кролик – белый кролик в клетке…

Она вышла и заперла за собой дверь.

Теперь обратно в коридор… и незаметно пройти мимо открытой двери. Никто не обратил на нее внимания. Она заперла входную дверь, и дом оказался закупорен, так же как и в ночь убийства.

Она вернулась в гостиную. Прошло так мало времени, что Бантер все еще стоял у камина на стремянке, обшаривая темные балки при свете карманного фонарика.

– Крюк с винтом, милорд. Выкрашен в черный цвет и ввинчен в балку.

– А! – Питер на глаз прикинул расстояние от крюка до радиоприемника. Гарриет подала ему ключи, и он рассеянно сунул их в карман, даже не кивнув.

– Доказательство, – сказал он. – Наконец хоть какое-то доказательство. Но где же…

Викарий, который, казалось, вдумчиво складывал в голове два и два, прочистил горло.

– Правильно ли я понимаю, – спросил он, – что вы обнаружили, что называется, ключ к разгадке?

– Нет. Мы его ищем. Ключ. Ариаднину ключевую нить. Маленький клубок бечевки, чтобы пройти лабиринт – да, бечевки… Кто сказал “бечевка”? Паффет это был! Вот кто нам нужен!

– Том Паффет! – воскликнул викарий. – Не хо телось бы думать, что Паффет…

– Приведите его, – велел Питер. Бантер уже сошел со стремянки.

– Да, милорд, – отозвался он и стремительно вышел. Взгляд Гарриет упал на цепь, которая лежала там, где Бантер ее оставил, – на крышке приемника. Она взяла ее, и звяканье привлекло Питера.

– Это убрать. Дай мне.

Оглядев комнату в поисках укрытия, он хихикнул и двинулся к камину.

– Вернем ее туда же, где была, – сказал он, нырнув под колпак дымохода. – Подальше положишь – поближе возьмешь, как любит говорить Паффет. – Он снова вынырнул, отряхивая руки.

– Там, видимо, есть выступ, – заметила Гарриет.

– Да. Цепь сдвинуло выстрелом. Если бы Ноукс чистил свои дымоходы, его убийцу вряд ли бы нашли. Что, падре, не делать ли нам зло, чтобы вышло добро?[308]

От богословской дискуссии мистера Гудакра спасло появление мистера Паффета в сопровождении Бантера.

– Вы меня спрашивали, м’лорд?

– Да, Паффет. Когда вы наводили тут порядок в среду – после того, как мы обрушили сажу, – помните, вы подобрали с пола веревку?

– Веревку? – переспросил мистер Паффет. – Ежели вам веревка нужна, милорд, так вы по адресу обратились. Я как вижу веревочку, милорд, так сразу подбираю да сматываю, глядишь пригодится. – Он, кряхтя, задрал свои свитера и принялся вытаскивать из карманов мотки веревки, как фокусник достает цветные бумажки. – Тут у меня какие хотите, выбирайте. Как я сказал Фрэнку Крачли, подальше положишь – поближе возьмешь, так и…

– Вы сказали это про веревку, так ведь?

– Верно, – отвечал мистер Паффет, с трудом извлекая на свет толстый шнур. – Я подобрал тут с полу веревочку и говорю ему – намекая на те его сорок фунтов, – говорю ему…

– Я же помнил, что вы что-то подобрали. Наверное, сейчас вы уже не сможете сказать, какая это веревка?

– А-а! – просиял мистер Паффет. – Теперь понял, милорд. Вам надо ту самую веревку. Ну не знаю. Не скажу, которая тут та. Не смогу. Но веревка была хорошая – хороший толстый кусок, с ярд[309] примерно, и без единого узла. Но какой это кусок – тот или этот, – не скажу, не буду врать.

– С ярд? – переспросил Питер. – Должна быть длиннее.

– Нет, – возразил мистер Паффет. – Веревка – нет, ну четыре фута[310], не больше. Там еще был добрый кусок черной рыболовной лески, футов двадцать, может – но вы-то веревку ищете.

– Я ошибся, – сказал Питер. – Надо было, конечно, сказать “леска”. Естественно, леска. И черная. Какая же еще. Она у вас с собой?

– А! – воскликнул мистер Паффет. – Если вам леску надо, так бы и сказали. Подальше положишь…

– Спасибо, – перебил Питер, мигом выхватив моток черной лески из неповоротливых пальцев трубочиста. – Да. Это она. Выдержит двадцатифунтового лосося. Спорю, у нее грузила на обоих концах. Так я и думал.

Он продел конец лески сквозь кольцо на венчике горшка, сложил вместе оба конца с грузилами и вручил Бантеру, который безмолвно взял их, залез на стремянку и зацепил двойную леску за крюк на потолке.

– О! – сказала Гарриет. – Я поняла. Питер, какой ужас!

– Натяните, – скомандовал Питер, не обратив на нее внимания. – Смотрите не запутайте леску.

Бантер натянул леску, слегка крякнув, когда она врезалась ему в пальцы. Горшок, снизу поддерживаемый Питером, крутнулся, дернулся, пошел вверх, так что его было уже не достать, и поднялся по широкой дуге на конце железной цепи.

– Все в порядке, – сказал Питер. – Кактус не вы падет. Он там намертво сидит, вы же знаете. Натяги вайте ровно.

Он подобрал свободный конец лески, свисавший с крюка. Теперь горшок лежал на боку, горизонтально под балками, а кактус выступал из него по бокам. В полумраке он походил на рака-отшельника, силящегося выползти из раковины.

Викарий, задрав голову, отважился предостеречь:

– Умоляю, будьте осторожны, дружище. Если эта штука выскользнет и опустится, она легко может убить кого-нибудь.

– Очень легко, – сказал Питер. – Я тоже так подумал. – Он вернулся к радиоприемнику, держа в руке натянутую двойную леску.

– По весу приближается к четырнадцати фунтам[311], – заметил Бантер.

– Это чувствуется, – мрачно отозвался Питер. – Как же вы с Кирком не заметили, что он столько весит, когда его осматривали? Его чем-то утяжелили – похоже, свинцовой дробью. Все было спланировано заранее.

– Так вот как женщина могла проломить череп высокого мужчины, – сказала Гарриет. – Женщина с сильными руками.

– Или кто угодно, кого в тот момент не было в доме, – сказал Питер. – У кого было железное алиби. Господь создал силу, падре, а человек создал орудие.

Он подтянул концы лески к приемнику – длины как раз хватило. Затем поднял крышку, просунул под нее леску и опустил крышку заново. Пружинная защелка выдержала вес, грузила зацепились за кромку, хотя, как заметила Гарриет, под тяжестью горшка радиоприемник с одного края слегка оторвался от пола. Но дальше он подняться не мог, потому что его ножки уперлись в край деревянного дивана, над которым тонкая черная леска протянулась, почти невидимая, к крюку в балке.

Резкий стук в окно заставил всех вздрогнуть. Снаружи Кирк и Селлон взволнованно махали руками. Питер быстро подошел к окну и открыл решетку, а Бантер, спустившись со стремянки, сложил ее и отодвинул к стене.

– Да? – сказал Питер.

– Милорд, – торопливо заговорил Селлон, – милорд, я вам не лгал. Из окна видно часы. Мистер Кирк только что сказал мне…

– Верно, – подтвердил Кирк. – Половина первого, ясно как день… Ого! – добавил он, приглядевшись. – Они сняли кактус.

– Нет, не сняли, – отозвался Питер. – Кактус по-прежнему на месте. Вы лучше заходите. Входная дверь заперта. Возьмите ключи и заприте за собой… Все в порядке, – добавил он Кирку на ухо, – но не шумите там – возможно, придется кого-то арестовать.

Оба полицейских исчезли в мгновение ока. Мистер Паффет, задумчиво чесавший в затылке, обратился к Питеру:

– Что-то несуразное у вас получилось, м’лорд. Вы точно уверены, что оно не сорвется? – И, словно в качестве меры предосторожности, он нахлобучил котелок.

– Если только кто-нибудь не откроет приемник, чтобы послушать граммофонную вакханалию в 12:30… Ради бога, падре, не трогайте крышку!

Викарий, подошедший было к приемнику, при звуках повелительного голоса виновато отпрянул.

– Я только хотел поближе взглянуть на веревочку, – объяснил он. – Ее ведь совершенно не видно на фоне стены. Удивительно. Это, видимо, потому, что она такая черная и такая тонкая.

– В этом и есть смысл лески. Простите за крик, но держитесь подальше, вдруг оборвется. Вы понимаете, что из всех нас под угрозой только вы?

Викарий удалился в угол, чтобы обдумать это. Дверь распахнулась, и миссис Раддл, незваная и нежеланная, громко объявила:

– Пылиция пришла!

– Вот те раз! – сказал мистер Паффет. Он попытался выставить ее, но миссис Раддл твердо вознамерилась выяснить, что здесь так долго обсуждают. Она решительно встала у двери, уперев руки в боки.

Кирк перевел свой бычий взгляд с Питера на потолок, где обнаружил поразительное явление: кактус, парящий в воздухе словно Гудини, без видимой поддержки.

– Да, – сказал Питер. – Вот он где. Но не трогайте приемник, или я не ручаюсь за последствия. Полагаю, именно там кактус находился в 21:05 в позапрошлую среду, поэтому Селлону и удалось увидеть часы. Это называется реконструкцией преступления.

– Преступления? – переспросил Кирк.

– Вам нужен был тупой предмет, которым можно ударить высокого мужчину сзади и сверху. Вот он. Им можно проломить череп быку – если правильно приложить силу, вот так, например.

Кирк снова посмотрел на горшок.

– Гмм… – произнес он медленно. – Мило… но хорошо бы иметь доказательства. Когда я осматривал горшок, на нем не было ни крови, ни волос.

– Конечно не было! – выкрикнула Гарриет. – Его протерли.

– Когда и как? – спросил Питер, резко повернувшись к ней.

– Не раньше минувшей среды. Позавчера. Ты только что нам напомнил. В среду утром прямо на наших глазах – мы все сидели и наблюдали. Это Как, Питер, это Как!

– Да, – подтвердил он, улыбаясь в ответ на ее возбуждение. – Это Как. Теперь мы знаем Как – значит, знаем и Кто.

– Слава богу, наконец мы что-то знаем, – сказала Гарриет. В данный момент ее мало волновало и Как, и Кто. Она торжествовала, увидев гордую посадку головы Питера, который улыбался ей, слегка покачиваясь с пятки на носок. Работа закончена – и, в конце концов, поражения не было. А значит, не будет больше жутких снов о скованных и сломленных людях, бредущих по пустыне среди колючих кактусов в поисках чего-то забытого.

Но викарий, не будучи женой Питера, воспринял все иначе.

– Вы утверждаете, – потрясенно произнес он, – что когда Фрэнк Крачли полил кактус и вытер гор шок… Но это ужасное умозаключение! Фрэнк Крачли поет у меня в хоре!

Кирк, казалось, был доволен.

– Крачли? А это уже кое-что. У него был зуб из-за сорока фунтов… Он решил рассчитаться со стариком и жениться на наследнице… Двух зайцев одним тупым предметом, а?

– На наследнице?! – воскликнул викарий, снова остолбенев. – Но он женится на Полли Мэйсон – сегодня приходил насчет оглашения брака.

– Это очень печальная история, мистер Гудакр, – сказала Гарриет. – Он был тайно помолвлен с мисс Твиттертон, но он… тссс!

– Вы думаете, они были заодно? – начал Кирк, а затем внезапно осознал, что мисс Твиттертон находится с ними в комнате.

– Я нигде не могу найти вашу авторучку, – серьезным извиняющимся голосом сказала мисс Твиттертон. – Надеюсь, что… – Тут она уловила странное напряжение в атмосфере и заметила, что Джо Селлон с открытым ртом смотрит туда, куда все остальные смотреть избегают. – Боже правый! Какая необычайная вещь! Как же дядин кактус туда забрался?

Она ринулась прямо к радиоприемнику. Питер поймал ее и оттащил.

– Это вряд ли, – загадочно бросил он Кирку через плечо, отводя мисс Твиттертон к тому месту, где, окаменев от изумления, стоял викарий.

– Так, давайте по порядку, – сказал Кирк. – Как именно, по-вашему, он это обделал?

– Если этот капкан был расставлен в вечер убийства, к 18:20, когда ушел Крачли (тут мисс Твиттертон сдавленно пискнула), то, когда Ноукс пришел, как всегда, в половине десятого, чтобы включить радио и послушать новости…

– А он пришел, – вставила миссис Раддл, – точно, как часы…

– Почему тогда…

Гарриет пришло в голову возражение, и, что бы Питер о ней ни подумал, она должна была его высказать.

– Но, Питер, неужели кто-нибудь даже при свете свечей мог подойти к радиоприемнику, не заметив, что над ним нет кактуса?

– Я думаю… – начал Питер.

Тут резко распахнулась дверь, ударив миссис Раддл по локтю, и вошел Крачли. В одной руке он нес торшер, а зашел, судя по всему, чтобы захватить что-то по дороге на улицу, к фургону, потому что он крикнул кому-то невидимому за спиной:

– Ладно, я возьму и потом закрою!

Он успел поравняться с радиоприемником, когда Питер спохватился:

– Что вы хотите, Крачли?

Его тон заставил Крачли обернуться.

– Ключ от радио, милорд, – быстро сказал он и, все еще глядя на Питера, поднял крышку.

На миллионную долю секунды мир замер. Затем тяжелый горшок обрушился, как цеп, сверкнув на солнце. Он скользнул в дюйме над головой Крачли, побелевшего от ужаса, и разбил на тысячу звенящих кусочков стеклянную колбу лампы.

Тогда и только тогда Гарриет поняла, что все закричали, и она в том числе. Потом на несколько секунд воцарилась тишина, а над головами, сверкая, раскачивался по дуге большой маятник.

– Не подходите, падре, – предостерег Питер. Его голос прорвал напряженную тишину. Крачли повернулся к нему со зверским лицом.

– Черт! Проклятый хитрый черт! Как ты узнал? Чтоб ты сдох – как ты узнал, что это я? Я тебе горло перегрызу!

Он бросился вперед. Гарриет увидела, что Питер приготовился драться, но Кирк и Селлон поймали Крачли в прыжке, когда тот выскочил из-под смертоносных качелей. Он вырывался, задыхаясь и рыча по-звериному:

– Пустите, чтоб вас! Я до него доберусь! Расставил на меня капкан, да? Да, я его убил. Старый козел меня надул. И ты тоже, Эгги Твиттертон, чтоб тебе пусто было! У меня отобрали мое! Я его убил – и ни за грош!

Бантер тихо поднялся, поймал раскачивающийся горшок и остановил его. Кирк произносил:

– Фрэнк Крачли, вы арестованы…

Остальные слова потонули в бешеных воплях арестованного. Гарриет отошла подальше и встала у окна. Питер не двигался. Он предоставил Бантеру и Паффету помогать полицейским. Но даже при их содействии те не сразу сумели выволочь Крачли из комнаты.

– Боже мой! – сказал мистер Гудакр. – Это отвратительно! – Он подобрал свои стихарь и накидку.

– Держите его! – взвизгнула мисс Твиттертон, когда борющиеся прокатились мимо нее. – Какой ужас! Не пускайте его! Подумать только – я ведь думала, что мы близки! – Ее личико исказилось от ярости. Она побежала вслед за ними, потрясая сжатыми кулаками и потешно выкрикивая: – Зверь! Животное! Как ты мог убить бедного дядю!

Викарий обернулся к Гарриет:

– Простите меня, леди Питер. Долг велит мне быть с этим несчастным молодым человеком.

Она кивнула, и он вышел из комнаты вслед за остальными. Миссис Раддл, не дойдя до двери, увидела свисавшую с горшка леску и остановилась во внезапном озарении.

– Ишь ты! – торжествующе воскликнула она. – Экая странная штука. Она точно так висела, когда в среду утром я пришла прибраться перед трубочи стом. Отцепила да на пол бросила.

Она оглянулась в ожидании похвалы, но Гарриет была уже не в силах что-либо комментировать, а Питер так и стоял неподвижно. Постепенно миссис Раддл осознала, что момент для аплодисментов прошел, и удалилась. Затем от группы в дверях отделился Селлон и вернулся в комнату. Его шлем сидел набекрень, а мундир был разорван у ворота.

– Милорд, я прямо не знаю, как вас благодарить. Теперь я оправдан.

– Все в порядке, Селлон. Этого достаточно. А теперь ступайте, будьте другом.

Селлон вышел. Повисла пауза.

– Питер, – сказала Гарриет.

Он огляделся кругом и увидел в окно, как волокут в четыре руки все еще сопротивляющегося Крачли.

– Иди сюда, возьми меня за руку, – попросил он. – Эта часть работы всегда меня угнетает.

Эпиталамий

I. Лондон: публичное покаяние

Булава:

Тебя, братец, недаром зовут

милосердным человеком, соседушка.

Кизил:

Верно, я по своей воле и собаки бы

не повесил, а тем более человека[312].

Уильям Шекспир “Много шума из ничего”

Превосходные детективные романы, которыми мисс Гарриет Вэйн неизменно радует сердца любителей убийств (см. рецензии на задних обложках), обыкновенно заканчиваются на высокой ноте. Мистер Роберт Темплтон – знаменитый, хоть и эксцентричный сыщик – в последней главе эффектно разоблачает убийцу и быстро удаляется со сцены под гром аплодисментов. Занудную работу по подготовке дела к суду он оставляет другим.

В реальной жизни, как выяснилось, все происходит иначе. Знаменитый сыщик, наспех затолкав в себя хлеба с сыром (да и то он едва смог съесть – настолько был погружен в мысли), провел остаток дня в полицейском участке, давая нескончаемые показания. Показания дали и жена сыщика, и его слуга, а потом всех троих бесцеремонно выставили, пока показания давали трубочист, уборщица и викарий, после чего полиция была готова, если все пойдет хорошо, посвятить ночь записи показаний арестованного. Еще одним приятным сюрпризом стал запрет сыщику покидать страну и вообще куда-либо уезжать, не предупредив заранее полицию, поскольку следующим этапом должна была стать серия повесток в суд. Вернувшись из полиции, семейство сыщика обнаружило в доме двух констеблей, которые фотографировали, измеряли и собирались изъять радиоприемник, латунную цепь, крюк и кактус в качестве вещественных доказательств A, B, C и D. Эти предметы составляли теперь всю обстановку дома, не считая личных вещей хозяина: Джордж и Билл закончили работу и отбыли на своем фургоне. Их с трудом удалось убедить не забирать приемник, но на этот раз закон все же восторжествовал. В конце концов полиция ушла и оставила хозяев вдвоем.

Гарриет оглядела пустую гостиную, как ни странно, почти ничего не чувствуя. Сесть было не на что, кроме подоконника, и она уселась на него. Наверху Бантер запирал сундуки и чемоданы. Питер бесцельно мерил шагами комнату.

– Поеду в Лондон, – вдруг сказал он, вскользь посмотрев на Гарриет. – Не знаю, захочешь ли ты со мной.

Это было некстати, потому что по его голосу было непонятно, хочет он, чтобы она поехала, или нет. Она спросила:

– Ты останешься там на ночь?

– Вряд ли, но мне надо повидать Импи Биггса. Так вот в чем загвоздка. Сэр Импи Биггс был ее адвокатом, когда ее саму судили, и Питер не был уверен, как она отреагирует на упоминание его имени.

– Его хотят пригласить обвинителем?

– Нет, я хочу, чтобы он был защитником. Естественно. Что за глупый вопрос.

– Крачли, конечно, нужен адвокат, – продолжал Питер, – хотя сейчас он не в состоянии что-либо обсуждать. Но его уговорили согласиться на адвоката. Я на этого адвоката посмотрел и предложил привезти Бигги. Крачли не надо знать, что мы имеем к этому отношение. Может быть, он и спрашивать не станет.

– С сэром Импи нужно встретиться сегодня?

– Лучше бы сегодня. Я ему позвонил из Броксфорда. Он в парламенте, но может повидать меня, если я зайду после прений по какому-то биллю, в которых он участвует. Боюсь, для тебя это будет слишком поздно.

– Ну, – сказала Гарриет, твердо решившая быть благоразумной во что бы то ни стало, – я лучше поеду с тобой. Потом мы можем переночевать в гостинице, если хочешь, или в доме твоей мамы, если там есть слуги, а если ты предпочтешь остаться в своем клубе, то я всегда могу позвонить подруге или взять свою машину и поехать в Денвер вперед тебя.

– Находчивая женщина! Тогда поедем в город, а там посмотрим, как пойдет.

Кажется, ее готовность приспосабливаться его успокоила. Он вышел наружу и занялся машиной. Со второго этажа спустился взволнованный Бантер:

– Миледи, как вы хотите распорядиться тяжелым багажом?

– Я не знаю, Бантер. Во Вдовий дом мы его, конечно, взять не можем, а если везти в Лондон, то там его негде оставить, разве что в новом доме, а мы туда, наверное, еще не скоро переедем. И тут я его оставлять не хочу, за ним некому присматривать, раз нас здесь какое-то время не будет. Даже если его светлости – то есть нам – придется покупать какую-то мебель.

– Совершенно верно, миледи.

– Вы, наверное, не знаете, что, скорее всего, решил бы его светлость?

– Нет, миледи, с сожалением должен сказать, что не знаю.

В течение двадцати лет без малого все планы, о которых знал Бантер, включали в себя квартиру на Пикадилли, и он в кои-то веки растерялся.

– Вот что, – сказала Гарриет. – Пойдите к викарию и от моего имени спросите миссис Гудакр, нельзя ли нам на несколько дней оставить багаж у нее, пока мы не решим, как быть. Тогда она сможет отослать его за наш счет. Придумайте какое-нибудь объяснение, почему я не пришла сама. Или найдите лист бумаги, я напишу записку. Мне лучше быть здесь, вдруг я понадоблюсь его светлости.

– Прекрасно вас понимаю, миледи. С позволения сказать, думаю, что это великолепное решение.

Уезжать, не сказав Гудакрам au revoir[313], было, наверное, очень нехорошо. Но помимо того, что могло понадобиться или не понадобиться Питеру, Гарриет пугала мысль о расспросах миссис Гудакр и стенаниях мистера Гудакра. Бантер, вернувшись с сердечной запиской и согласием супруги викария, доложил, что мисс Твиттертон сейчас тоже у священника. Гарриет возблагодарила небеса за то, что отделалась от визита.

Миссис Раддл, казалось, исчезла (на самом деле она и Берт с шиком пили чай в обществе миссис Ходжес и еще парочки соседей, охочих до новостей с пылу с жару). Только мистер Паффет задержался, чтобы с ними попрощаться. Он не навязывался, но, когда машина выехала в переулок, внезапно выскочил из-за соседских ворот, за которыми, похоже, мирно покуривал.

– Хотел только удачи вам пожелать, м’лорд и м’леди, и надеюсь, мы вас здесь скоро опять увидим. Правда, вам тут не так уютно было, как вы надеялись, но ежели вы из-за этого невзлюбите наш Пэгглхэм, то не мне одному будет жалко. А ежели пожелаете трубы как следует починить или другую какую работу – дымоходы чистить, приколотить чего, – только скажите, а я уж с радостью сделаю.

Гарриет от всей души его поблагодарила.

– Есть одно дело, – сказал Питер. – В Лопсли на старом кладбище стоят солнечные часы, сделанные из нашей трубы. Я напишу сквайру и предложу ему новые часы взамен. Могу я сказать ему, что вы заедете за старыми и проследите, чтобы трубу вернули на место?

– Будет сделано, пожалуйста, – ответил мистер Паффет.

– И если вы узнаете, куда попали остальные трубы, дайте мне знать.

Мистер Паффет с готовностью обещал сообщить. Они пожали ему руку и уехали, а он стоял в переулке, жизнерадостно размахивая котелком, пока машина не повернула за угол.

Около четырех миль они проехали в молчании. Затем Питер сказал:

– Я знаю одного архитектора, который неплохо справится с расширением ванной. Зовут его Типпс. Он простой парень, но хорошо чувствует исторические здания. Он перестраивал церковь в денверском поместье, а подружились мы с ним лет тринадцать назад, когда ему не повезло найти у себя в ванной труп[314]. Черкну ему пару строк.

– Кажется, он то, что надо… Значит, ты не невзлюбил Толбойз, как выражается Паффет? Я боялась, что ты захочешь от него избавиться.

– Пока я жив, – ответил он, – туда не ступит нога никакого хозяина, кроме нас с тобой.

На этом она успокоилась и больше ничего не стала говорить. В Лондон они приехали к ужину.

Сэр Импи Биггс вырвался со своих прений около полуночи. Он радостно и дружески поздоровался с Гарриет, а уж Питера приветствовал как старого друга, почти родственника, поздравив затем обоих, как полагается, с законным браком.

Хотя больше эту тему не обсуждали, как-то само собой стало понятно, что о ночевке Гарриет у подруги или отъезде в поместье в одиночку речи не идет. После ужина Питер просто сказал: “Ехать пока смысла нет”. Они завернули в кинотеатр и посмотрели “Микки-Мауса” и учебный фильм о тяжелой металлургии.

– Так-так, – сказал сэр Импи. – Стало быть, вы хотите, чтобы я взялся кого-то защищать. Видимо, речь о той истории в Хартфордшире.

– Да. И предупреждаю заранее – шансов у защиты мало.

– Не важно. Нам и раньше доводилось вести совершенно безнадежные дела. Если вы за нас, то мы, уверен, сможем дать славный бой.

– Я не за вас, Бигги. Я свидетель обвинения. Королевский адвокат[315] свистнул.

– Только этого не хватало. Тогда зачем вы нанимаете адвоката обвиняемому? Откупаетесь от совести?

– Более или менее. Дело это вообще довольно гнилое, и нам бы хотелось сделать для парня все возможное и так далее. Мы явились туда прямо из-под венца, как с картинки, а потом началась эта свистопляска, и местные бобби ничего не могли понять. И мы вмешались, не снимая шелковых перчаток, и уличили бедолагу, у которого ни гроша за душой и который не сделал нам ничего плохого, только сад окучивал – в общем, мы хотим, чтобы вы его защищали.

– Вы бы лучше начали сначала.

Питер начал сначала и дошел до конца, прерываемый только въедливыми вопросами старого адвоката. Времени на это ушло много.

– Ну, Питер, и прелестную же свинью вы мне подкладываете. Включая признание вины подсудимым.

– Он сказал это не под присягой. Потрясение – нервы – я его запугал нечестным трюком с кактусом.

– А если он повторил это в полиции?

– Вынудили, засыпав вопросами. Не станете же вы волноваться из-за такой мелочи.

– Но есть цепь, крюк и свинец в горшке.

– Кто сказал, что их туда поместил Крачли? Может, старина Ноукс так развлекался.

– Но он полил кактус и протер горшок.

– Пустяки! По поводу метаболизма кактусов мы имеем только частное мнение викария.

– А от мотива вы тоже можете избавиться?

– На одном мотиве нельзя построить обвинение.

– Можно – по мнению девяти присяжных из десяти.

– Ну хорошо. Мотив был еще у нескольких человек.

– Например, у этой вашей Твиттертон. Мне намекнуть, что она могла это сделать?

– Если вы полагаете, что ей хватило бы мозгов сообразить, что маятник обязательно пройдет строго под точкой подвеса.

– Гм. Кстати. Предположим, что вы не приехали. Что тогда сделал бы убийца? Как вы думаете, что произошло бы?

– Если убийца – Крачли?

– Мм, да. Он, должно быть, ожидал, что первый человек, который войдет в дом, найдет тело на полу гостиной.

– Я это продумал. Если б все шло как обычно, этим человеком стала бы мисс Твиттертон, у нее был ключ. Крачли ею помыкал как хотел. Помните, они ведь встречались по вечерам на кладбище Грейт-Пэгфорда. Ему ничего не стоило бы узнать, собирается ли она навестить дядю на неделе. Если бы она сообщила о таком намерении, он бы принял меры – отпросился бы на часок в гараже по личному делу и повстречал бы мисс Твиттертон по дороге к дому. Если бы миссис Раддл додумалась рассказать мисс Твиттертон, что старый Ноукс исчез, все было бы еще проще. Она бы первым делом посоветовалась с дорогим Фрэнком, который все знает. А еще лучше – все произошло бы почти так, как и произошло: миссис Раддл приняла все как должное и ничего никому не сказала. Тогда Крачли пришел бы в Толбойз, как обычно, в среду утром, обнаружил (к своему удивлению), что не может попасть в дом, взял ключ у мисс Твиттертон и сам бы нашел тело. В любом случае он оказался бы на месте преступления первым – с мисс Твиттертон или без нее. Если бы он был один – очень хорошо. Если нет – отправил бы ее на велосипеде за полицией, а сам бы в это время убрал леску, протер горшок, вытащил другую цепь из дымохода и в целом придал бы комнате невинный вид. Уж не знаю, почему он засунул цепь в трубу с самого начала, но, возможно, Ноукс застал его врасплох, когда он ее заменил, и ему пришлось быстро от нее избавляться. Вероятно, он решил, что там ее никто не найдет, и не стал суетиться.

– А если бы Ноукс зашел в гостиную между 18:20 и девятью часами?

– Тут он рисковал. Но старый Ноукс был “точен как часы”. Он ужинал в 19:30. Солнце село в 18:38, а комната темная и с низкими окнами. После семи часов туда можно было зайти в любой момент – скорее всего, он ничего бы не заметил. Но вы обыграйте это как хотите.

– Должно быть, утро после вашего прибытия было для него не из приятных, – сказал сэр Импи. – Если, конечно, обвинение справедливо. Странно, что он не пытался убрать цепь после того, как преступление открылось.

– Пытался, – возразила Гарриет. – Он приходил три раза, когда в доме были грузчики, и весьма недвусмысленно пытался выставить меня из комнаты, чтобы я осмотрела какие-то консервы. Один раз я вышла и встретила его в коридоре на полпути к гостиной.

– А! – сказал сэр Импи. – И вы готовы подтвердить это под присягой. Вы двое почти не оставляете мне шансов. Если бы вам, Питер, было на меня не наплевать, вы женились бы на женщине поглупее.

– Боюсь, в этом отношении я эгоист. Но вы ведь возьметесь, Бигги, и сделаете что можете?

– Да – чтобы сделать вам приятное. Подвергнуть вас перекрестному допросу будет одно удовольствие. Если придумаете какие-нибудь неудобные для себя вопросы – дайте знать. А теперь уходите. Я старый стал, мне пора в постель.

– Ну вот и все, – сказал Питер. Они стояли на тротуаре, слегка дрожа от холода. Было почти три часа ночи, ветер обжигал. – Что теперь? Ищем гостиницу?

(Какой тут правильный ответ? Вид у него был одновременно усталый и беспокойный – в таком состоянии почти любой ответ будет неправильным.) Она решила рискнуть:

– Далеко ли до поместья Денверов?

– Чуть больше девяноста миль, скажем, девяносто пять. Хочешь поехать прямо сейчас? Можем взять машину, к половине четвертого уже выедем из Лондона. Обещаю не гнать, ты сможешь поспать в дороге.

Чудесным образом ответ оказался правильным. Она сказала:

– Да, поедем.

Они поймали такси. Питер назвал адрес гаража, где оставил машину, и они покатили по безмолвным улицам.

– Где Бантер?

– Поехал поездом, чтобы сообщить, что мы можем немного припоздниться.

– А твоя мама не будет против?

– Нет. Она меня сорок пять лет знает.

II. Denver Ducis[316]: сила и слава[317]

– А мораль отсюда такова, —

сказала Герцогиня…[318]

Льюис Кэрролл “Алиса в Стране чудес”

И снова Большой северный тракт, миля за милей, через Хатфилд, Стивенидж, Балдок, Бигглсуэйд, на северо-восток до границы Хартфордшира. Той же дорогой они ехали четыре дня назад, а сзади сидел Бантер, а под ногами у него лежали две с половиной дюжины портвейна, завернутые в одеяло. Гарриет почувствовала, что засыпает. Однажды Питер дотронулся до ее руки со словами: “Вот поворот на Пэгфорд”. Хантингдон, Чаттерис, Марч – еще севернее и восточнее, и ветер с горького северного моря все резче дует по широкой равнине, и впереди в холодном небе встает серый отсвет, возвещающий зарю.

– Где мы сейчас?

– Въезжаем в Даунхэм-Маркет. Только что проехали Денвер – настоящий Денвер. До поместья Денвера еще около пятнадцати миль.

Машина проскочила сквозь город и повернула прямо на восток.

– Сколько времени?

– Начало седьмого. Я старался ехать в среднем тридцать пять.

Теперь Топь была у них за спиной, и местность становилась более лесистой. Когда взошло солнце, они скользнули в крошечную деревушку с церковью, и часы на башне пробили четверть.

– Denver Ducis, – сказал Питер. – Он медленно пустил машину по узкой улице. По освещенным окнам было видно, в каких домах мужчины и женщины поднимаются на раннюю работу. Из одних ворот вышел мужчина, пригляделся к машине и дотронулся до шляпы. Питер ответил на приветствие. Теперь они уже выехали из деревни и мчались вдоль низкой стены, над которой нависали высокие лесные деревья.

– Вдовий дом с другой стороны, – сказал Питер. – Быстрее ехать через парк.

Они въехали в высокие ворота. В рассветных сумерках виднелись сидящие на столбах каменные звери с гербовыми щитами в лапах. При звуках клаксона из сторожки у ворот выбежал мужчина в рубашке, и ворота закрылись.

– С добрым утром, Дженкинс, – сказал Питер, остановив машину. – Простите, что бужу вас так рано.

– Не извиняйтесь, милорд. – Сторож обернулся и крикнул через плечо: – Мать! Тут его светлость!

Он был немолод и говорил с фамильярностью старого слуги.

– Мы вас ждали в любой момент, и чем раньше, тем для нас лучше. Это ведь наша новая ее светлость?

– В точку, Дженкинс.

Кутаясь в шаль и приседая, из сторожки вышла женщина. Гарриет пожала руки обоим.

– Разве так, милорд, надо вводить невесту в дом? – с упреком спросил Дженкинс. – Мы во вторник в вашу честь в колокола звонили, а к приезду собирались вас встретить как положено.

– Я знаю, знаю, – сказал Питер. – Но я ведь с детства ничего не мог сделать как положено. Кстати о детях: как мальчики?

– Мальчики хоть куда, спасибо, милорд. Билл на той неделе получил сержантские нашивки.

– Удачи ему, – с чувством произнес Питер. Он выжал сцепление, и они двинулись по широкой буковой аллее.

– От ваших ворот до дверей, кажется, миля?

– Около того.

– А оленей вы в парке держите?

– Держим.

– А павлинов на галерее?

– Боюсь, что да. Все как в книжках.

В дальнем конце аллеи вырисовывался большой дом, против солнца казавшийся серым, – длинный палладианский фасад со спящими окнами, а за ним трубы, башенки, беспорядочно расположенные крылья – странные, прихотливые побеги архитектурной фантазии.

– Он не очень старый, – извиняющимся тоном сказал Питер, когда они свернули, оставив дом слева. – Не раньше королевы Елизаветы. Ни донжона, ни рва. Замок рухнул много лет назад, за что ему спасибо. Но начиная с того времени у нас представлены образцы всех худших стилей и парочка лучших. А уж Вдовий дом – это безупречный Иниго Джонс[319].

Гарриет, сонно спотыкавшаяся на лестнице безупречного Иниго Джонса, следуя за высоким лакеем, услышала на площадке стук каблуков и восторженные вопли. Лакей вжался в стену, и мимо него пронеслась вдовствующая герцогиня в розовом халате. Седые косицы развевались, а на плече, цепляясь что есть сил, сидел Артаксеркс.

– Дорогие мои, как я рада вас видеть! Мортон, подите разбудите Франклин и сейчас же пошлите ее к ее светлости. Вы, должно быть, устали и умираете с голоду. Какой кошмар, несчастный молодой человек! Милая, у вас руки ледяные. Надеюсь, Питер не гнал сто миль в час, утро ужасно холодное. Мортон, вы что, не видите, Артаксеркс меня царапает? Снимите его сию минуту, глупый вы человек. Я вас положу в Гобеленовой комнате, она теплее. Господи! Да я словно целый месяц вас обоих не видела. Мортон, скажите, чтоб немедленно подавали завтрак. А тебе, Питер, нужна горячая ванна.

– Ванны, – сказал Питер. – Настоящие ванны – это, несомненно, хорошо.

Они прошли по широкому коридору с акватинтами на стене и двумя-тремя столиками в псевдокитайском стиле королевы Анны[320], на которых стояли вазы “розового семейства”[321]. У двери Гобеленовой комнаты стоял Бантер, который либо очень рано встал, либо вовсе не ложился, потому что одет он был с безупречностью, достойной Иниго Джонса. Франклин, тоже безупречная, но несколько взбудораженная, прибыла почти в ту же минуту. До слуха донесся живительный звук льющейся воды. Герцогиня поцеловала их обоих и велела им делать что хотят, а она не собирается их беспокоить. Дверь еще не успела закрыться, а они уже слышали, как она энергично распекает Мортона за то, что тот не идет к дантисту, угрожая ему флюсами, периодонтитом, заражением крови, несварением и полным комплектом вставных зубов, если он не перестанет вести себя как ребенок.

– Вот, – говорил Питер, – один из приличных Уимзи – лорд Роджер, он дружил с Сидни[322], писал стихи, умер молодым от изнурительной лихорадки и так далее. Это, как видишь, королева Елизавета, она тут частенько ночевала и едва не обанкротила семью. Портрет приписывают Цуккаро[323], но это не он.

С другой стороны, герцог того же времени написан действительно Антонисом Мором[324], и это лучшее, что можно о нем сказать. Он из нудных Уимзи, и скупость была его главной чертой. Эта старая ведьма – его сестра, леди Стейвсакр, которая дала пощечину Фрэнсису Бэкону. Ей тут делать нечего, но Стейвсакрам сейчас нужны деньги, и мы ее выкупили…

Лучи предвечернего солнца косо падали сквозь длинные окна галереи и выхватывали то синюю ленту ордена Подвязки, то алый мундир, освещали тонкие руки кисти ван Дейка, играли на пудреных локонах Гейнсборо и вдруг бросали яркий отсвет на чье-то суровое белое лицо в обрамлении мрачного черного парика.

– Тот жуткий тип скандального вида – это… я забыл, который герцог, но его звали Томас, а умер он около 1775 года. Его сын безрассудно женился на вдове чулочника – вот она. Похоже, по горло сыта сплетнями. А вот и блудный сын – взгляд как у Джерри, правда?

– Да, очень похоже. А это кто? Такое странное лицо – лицо визионера. Симпатичное.

– Это младший сын, Мортимер, он был безумен как шляпник и основал новую религию, с единственным адептом в своем лице. Это доктор Джервейс Уимзи, декан Св. Павла, принял мученичество при королеве Марии. Это его брат Генрих – в день восшествия королевы Марии на престол он поднял ее штандарт в Норфолке. Уимзи всегда отлично удавалось служить и нашим и вашим. Это мой отец – похож на Джеральда, но выглядит лучше… А это Сарджент[325] – портрет тут висит только поэтому.

– Сколько тебе здесь, Питер?

– Двадцать один. Полон иллюзий, из кожи вон лезу, чтобы выглядеть умудренным. Сарджент меня раскусил, черт бы его побрал! Здесь Джеральд с лошадью, это Фёрс[326]; а внизу, в жуткой комнате, которую он зовет своим кабинетом, есть портрет лошади с Джеральдом кисти Маннингса[327]. Это мама кисти Ласло[328] – первоклассный портрет. Написан много лет назад, конечно. Правда, ее характер может передать разве что киносъемка. Ускоренная.

– Я от нее в восторге. Когда я перед обедом спустилась вниз, она была в зале – мазала Бантеру йодом нос, поцарапанный Артаксерксом.

– Этот кот всех царапает. Я видел Бантера – он был сильно смущен. “Слава богу, милорд, цвет снадобья весьма нестоек”. Маме негде развернуться в небольшом доме. Штатом прислуги в усадьбе она командовала с блеском, ее смертельно боялись. Ходит легенда, что она лично утюжила спину старому дворецкому, когда тому прострелило поясницу. Но сама она говорит, что это был не утюг, а горчичники. Ну что, ты осмотрела всю Комнату ужасов?

– Мне нравится их разглядывать, хотя я сочувствую вдове чулочника. Еще я хочу побольше про них узнать.

– Тебе надо найти миссис Свитэппл. Она экономка и знает их всех как облупленных. Я лучше покажу тебе библиотеку, хотя она оставляет желать лучшего. В ней полно ужасного мусора, а хорошие вещи не каталогизированы. Ни отец, ни дед никак ей не занимались, и на Джеральда надежды нет. Сейчас там возится один старичок. Мой четвероюродный брат – не сумасшедший из Ниццы, а его младший брат. Беден как церковная мышь, так что торчать тут ему весьма по нраву. Он старается как может и действительно много знает об антиквариате, но очень близорук и метода у него никакого, к тому же не способен сосредоточиться на чем-то одном. Это большой бальный зал – он действительно очень хорош, если только ты в принципе не против помпезности. Отсюда неплохой вид на галереи и садовый пруд, который выглядел бы более выразительно, если бы фонтаны работали… Эта дурацкая штука среди деревьев – пагода сэра Уильяма Чемберса, а вон там крыша оранжереи… Смотри, смотри! Вот! Ты настаивала на павлинах – не говори, что тебя ими не обеспечили.

– Ты прав, Питер, – все как в книжках.

Они спустились по большой лестнице, прошли через холодный зал со статуями и затем по длинной крытой галерее – в другой зал. Когда они остановились перед дверью, украшенной классическими пилястрами и резным карнизом, их догнал лакей.

– Вот библиотека, – сказал Питер. – Да, Бейтс, что такое?

– Мистер Леггатт, милорд. Он хотел повидать его милость – срочно. Я сказал, что он уехал, но ваша светлость здесь, и он спросил, не уделите ли вы ему минуту.

– Это, должно быть, насчет той закладной, но я ничего тут не могу поделать. Ему нужен мой брат.

– Он очень хочет поговорить с вашей светлостью.

– Ну… хорошо, я приму его. Гарриет, ты не против? Это ненадолго. Осмотри библиотеку. Ты можешь обнаружить там кузена Мэтью, но он совершенно безобиден – только очень застенчив и слегка глуховат.

Библиотека с высокими стеллажами и нависающей галереей выходила на восток, и сейчас в ней было уже почти темно. И тихо. Гарриет бродила, наугад снимая с полок тома в телячьей коже, вдыхала сладкий, душный запах старых книг и улыбалась, заметив над одним из каминов резную панель, где по выпуклой гирлянде из цветов и пшеничных колосьев сновали убежавшие с герба мыши Уимзи. Большой стол, заваленный книгами и бумагами, принадлежал, как она решила, кузену Мэтью. Посередине лежал наполовину исписанный дрожащим старческим почерком листок – видимо, фрагмент семейной хроники. Рядом на пюпитре стояла толстая рукописная книга со списком хозяйственных расходов за 1587 год. Гарриет несколько минут изучала ее, разобрав такие пункты: “на 1 пару подушек краснаго сарацинскаго шелку для покоев моей леди Джоан” и “2 фунта весу натяжных крюков и 3 фунта гвоздей на то ж”. Затем она продолжила свою экспедицию, пока не свернула в дальний отсек библиотеки и не наткнулась вдруг на пожилого джентльмена в халате. Он стоял у окна с книгой в руках, и фамильные черты были так заметны – особенно нос, – что она не усомнилась в том, кто перед ней.

– Ой! – сказала Гарриет. – Я не знала, что тут кто-то есть. Вы ведь… – У кузена Мэтью конечно же есть фамилия, сумасшедший кузен из Ниццы был, как она вспомнила, наследником после Джеральда, Питера и их потомков, значит, они должны быть Уимзи. – Вы ведь мистер Уимзи? – Хотя, конечно, он с тем же успехом может быть полковником Уимзи, сэром Мэтью Уимзи или даже лордом Каким-нибудь. – Я жена Питера, – добавила она, объяснив свое присутствие.

Пожилой джентльмен очень мило ей улыбнулся и поклонился, слегка махнув рукой, словно говоря: “Будьте как дома”. Он был лысоват, седые волосы очень коротко подстрижены над ушами и на висках. Она решила, что ему лет шестьдесят пять. Предоставив таким образом комнату в ее распоряжение, он вернулся к книге, а Гарриет поняла, что он не расположен беседовать, а также вспомнила, что он глух и застенчив, и решила его не беспокоить. Пять минут спустя она подняла взгляд от стеклянной витрины с миниатюрами и увидела, что он покинул свой пост и теперь разглядывает ее с маленькой лестницы, ведущей на галерею. Он снова поклонился, и цветастые полы халата исчезли из виду в тот самый момент, когда кто-то включил свет в другом конце библиотеки.

– Сидите в темноте, о леди? Прости, что так долго. Пойдем, выпьем чаю. Этот тип никак не отставал. Я не могу помешать Джеральду, если он решит отка зать ему в праве выкупа – на самом деле я сам ему это посоветовал. Кстати, мама пришла, и в Синей ком нате подали чай. Она хочет, чтобы ты взглянула на ка кой-то фарфор. Она страстно увлекается фарфором.

Кроме герцогини, в Синей комнате был худой сутулый старик, опрятно одетый в старомодный костюм с бриджами, в очках и с жидкой седой козлиной бородкой. При появлении Гарриет он поднялся со стула, вышел вперед, протянул руку и нервно что-то проблеял.

– Приветствую, кузен Мэтью! – прокричал Питер, энергично хлопая старого джентльмена по плечу. – Дайте я вас представлю жене. Это мой кузен, мистер Мэтью Уимзи, который не дает книгам Джеральда рассыпаться в прах от ветхости и забвения. Он пишет историю семьи начиная с Карла Великого и дошел уже до битвы в Ронсевальском ущелье[329].

– Здравствуйте, – сказал кузен Мэтью. – Я… я надеюсь, поездка была приятной. Ветер сегодня промозглый. Питер, дорогой мой мальчик, как твои дела?

– Вот вас увидел, и все отлично стало. Покажете мне новую главу?

– Не главу. Нет. Несколько страниц. Боюсь, я увлекся побочной линией исследования. Думаю, что напал на след неуловимого Саймона – того брата-близнеца, который исчез и, по слухам, пошел в пираты.

– Да что вы! Правда? Отличная работа. Это маффины? Гарриет, ты, надеюсь, разделяешь мою страсть к маффинам. Я собирался это выяснить до женитьбы, но возможности не представилось.

Гарриет взяла маффин и повернулась к кузену Мэтью:

– Я только что очень глупо ошиблась. Встретила кого-то в библиотеке, подумала, что это вы, и обратилась к нему “мистер Уимзи”.

– Что? – переспросил кузен Мэтью. – Кого? Кого-то в библиотеке?

– Я думал, все уехали, – сказал Питер.

– Может быть, мистер Лидделл заходил полистать хроники графства, – предположила герцогиня. – Почему он не попросил чаю?

– Думаю, это кто-то, живущий в доме, – сказала Гарриет, – потому что он был в халате. Ему за шестьдесят, на макушке лысина, остальные волосы очень коротко стрижены, и он очень похож на тебя, Питер, во всяком случае в профиль.

– О боже, – сказала герцогиня. – Это, должно быть, Старый Грегори.

– Ух ты! А ведь правда, – согласился Питер с полным ртом. – Вообще это большая любезность со стороны Старого Грегори. Обычно он не показывается в такой ранний час – во всяком случае гостям. Это тебе комплимент, Гарриет. Старикан молодец.

– Кто такой Старый Грегори?

– Дай подумать… Он был каким-то кузеном восьмого… или девятого… которого-то герцога. Кузен Мэтью? В общем, времени Вильгельма и Марии. Он ведь не говорил с тобой? Он всегда молчит, но мы надеемся, что однажды решит заговорить.

– В прошлый понедельник я уж было думал, что заговорит, – сказал мистер Уимзи. – Он стоял у полок в четвертом отсеке, я был вынужден его побеспокоить, чтобы добраться до писем Бредона. Я сказал: “Умоляю извинить меня, только на мгновение”, а он улыбнулся, кивнул и хотел что-то сказать. Но передумал и исчез. Я испугался, что мог оскорбить его, но через минуту он появился вновь – вежливейшим образом, у камина – и дал мне понять, что не обижен.

– Вы массу времени тратите, раскланиваясь и расшаркиваясь с фамильными привидениями, – заметил Питер. – Вы бы просто проходили сквозь них, как Джеральд. Это гораздо проще и безвредно для обеих сторон.

– Уж ты бы помолчал, Питер, – сказала герцогиня. – Я ясно видела, как однажды на галерее ты снял шляпу перед леди Сьюзен.

– Что ты, мама! Это чистая выдумка. На кой черт мне шляпа на галерее?

Если бы можно было вообразить, что Питер или его мать способны на такую неучтивость, Гарриет заподозрила бы продуманный розыгрыш. Она осторожно сказала:

– Звучит уж слишком сказочно.

– Не слишком, – возразил Питер. – Потому что это все бессмысленно. Они не предсказывают смертей, не находят спрятанные сокровища, ничего не указывают и никого не тревожат. Слуги и те на них внимания не обращают. А кто-то их вообще не видит – Элен, например.

– Вот! – воскликнула герцогиня. – Я же помню, что хотела что-то тебе рассказать. Ты не поверишь – Элен настояла на том, чтобы устроить новую гостевую ванную в западном крыле, как раз там, где всегда гуляет дядя Роджер. Так глупо, так необдуманно. Ведь хотя все и знают, что они бесплотные, кто угодно – скажем, миссис Эмброуз – смутится при виде начальника караула, выходящего из шкафа для полотенец, когда нельзя ни принять его, ни отступить в коридор. Кроме того, по-моему, влага и тепло не идут на пользу его эманациям, или как их там называют, – при нашей последней встрече он был какой-то туманный, бедняжка!

– Иногда Элен бывает немного бестактна, – сказал мистер Уимзи. – Ванная, конечно, была нужна, но она вполне могла разместить ее дальше и оставить дяде Роджеру кладовую горничных.

– Я ей так и сказала, – подхватила герцогиня, и беседа потекла в новое русло.

“Однако, – думала Гарриет, потягивая вторую чашку чая, – призраком Ноукса Питера, похоже, не испугаешь”.

– Но если я веду себя назойливо, – говорила гер цогиня, – пусть меня лучше усыпят, как бедного Агага, – не библейского, конечно, а того, который был до Артаксеркса, он был персидский голубой, – и не знаю, почему бы не усыплять тех, кто этого хочет, когда человек уже старый и больной и сам себе обуза, – но я боялась, что вы станете нервничать, когда это случится впервые, поэтому и упомянула… Хотя, возможно, после женитьбы все будет иначе и этого не случится вовсе… Да, это “Рокингем”[330], одна из удачных вещей, – большинство из них так дешево расписаны, но это один из пейзажей Брамельда…[331] Ни за что не подумаешь, что такой болтливый человек может быть таким неприступным, но я себе всегда говорю, что нелепо притворяться, будто у тебя нет слабостей, – очень глупо, потому что они у всех есть, только мой муж и слышать об этом не желал… Правда, замечательная ваза?.. По глазури понятно, что это “Дерби”, но роспись сделана леди Сарой Уимзи, которая вышла замуж за графа Северна и Темзы, – это она с братом и их собачкой, а тут можно разглядеть смешную церквушку, она стоит там, на берегу озера… Они продавали белье[332] художникам-любителям, а те потом отсылали его обратно на фабрику для обжига. Тонкая вещь, да? Уимзи либо очень тонко чувствуют живопись и музыку, либо не чувствуют вовсе.

Она склонила голову набок, как птичка, и посмотрела на Гарриет поверх вазы своими яркими карими глазами.

– Я что-то такое подозревала, – сказала Гарриет, отвечая на то, о чем в действительности хотела поговорить герцогиня. – Я помню, однажды он закончил расследование, а потом мы с ним ужинали. Он выглядел совершенно больным.

– Вы знаете, он не любит ответственности, – объяснила герцогиня. – Война и разное другое не пошли людям на пользу в этом смысле… Целых полтора года… Вряд ли он когда-либо вам о них расскажет, во всяком случае, тогда вы будете знать, что он исцелился… Я не хочу сказать, что он сошел с ума, ничего такого, и он всегда был очень милым, только вот смертельно боялся спать… и совсем не мог приказывать, даже слугам, и очень от этого страдал, бедный ягненочек!.. Думаю, если четыре года подряд отдавать людям приказы, посылая их на мины, то заработаешь – как это сейчас называют? – то ли комплекс, то ли расстройство чего-то, мотивации или фрустрации… О, простите, моя дорогая, не стоит сидеть, прижимая к себе чайник. Отдайте его мне, я верну его на место… Хотя на самом деле я гадаю на кофейной гуще, потому что не знаю, как он сейчас эти вещи переживает, да, наверное, и никто не знает, кроме Бантера, – а учитывая, в каком долгу мы перед ним, Артаксерксу следовало хорошо подумать, прежде чем его царапать… Надеюсь, Бантер не создает вам трудностей.

– Он чудесный – и удивительно тактичен.

– Так мило с его стороны, – искренне сказала герцогиня. – Потому что с этими преданными людьми бывает очень непросто… А ведь если кому-то и можно поставить в заслугу исцеление Питера, то только Бантеру, и с этим нельзя не считаться.

Гарриет попросила рассказать про Бантера.

– Ну, до войны он был лакеем у сэра Джона Сандертона, а потом служил у Питера в части… сержантом или кем-то… но они попали в какую-то – как американцы называют трудное положение? – передряга, да? – да, вместе попали в передрягу и cдружились… И Питер обещал дать Бантеру работу – если оба вернутся с войны живыми, сказал прийти к нему… Ну и в январе 1919-го, кажется, – да, правильно, я помню, что было жутко холодно, – Бантер явился сюда и сказал, что дал деру из армии…

– Герцогиня, Бантер не мог так сказать!

– Конечно, дорогая, это я так грубо выразилась. Он сказал, что добился демобилизации и немедленно пришел получить место, обещанное ему Питером. Так вышло, моя дорогая, что в тот день Питеру было особенно плохо – ничего не мог делать, только сидел и дрожал… Мне Бантер с виду понравился, и я сказала: “Что ж, попытайтесь, но я не думаю, что он сможет принять какое-либо решение”. Впустила его. В доме было темно, потому что Питеру, судя по всему, не хватило духу включить свет… поэтому он спросил, кто пришел. “Сержант Бантер, милорд, прибыл, чтобы поступить на службу к вашей светлости, как условились”, – ответил Бантер, и включил свет, и задернул шторы, и с того момента взял инициативу на себя. Кажется, он устроил все так, что многие месяцы Питеру не нужно было отдавать приказы даже относительно сифона с содовой… Он нашел ту квартиру, привез Питера в Лондон и все сам сделал… Помню – надеюсь, я не слишком утомила вас Бантером, милая, но это правда очень трогательно, – помню, однажды утром я приехала в Лондон рано утром и заглянула к ним. Бантер только подавал Питеру завтрак – тогда он вставал поздно, потому что спал очень плохо, – вышел с тарелкой в руках и сказал: “Ваша милость! Его светлость велел мне убрать с глаз долой чертовы яйца и принести сосиску”. Его так переполняли чувства, что он поставил горячую тарелку на стол в гостиной и испортил полировку… С тех сосисок, – торжественно заключила герцогиня, – у Питера все пошло на лад!

Гарриет поблагодарила свекровь за эти подробности.

– Когда начнется суд, в случае кризиса я буду слушаться Бантера. Как бы там ни было, я очень вам благодарна за предупреждение. Обещаю не душить его супружеской заботой – от нее, вероятно, будет только хуже.

– Кстати, – сказал Питер на следующее утро. – Я очень прошу прощения и так далее, но ты вытерпишь поход в церковь?.. То есть нам с тобой было бы правильно показаться на семейной скамье… Людям будет что обсудить, и все такое. Конечно, если ты не будешь чувствовать себя как святой Ктототам[333] на железной решетке – будто тебя жарят и края уже обуглились. Только если это станет сравнительно легкой пыткой, вроде колодок или позорного столба.

– Конечно, я пойду в церковь.

Было немного странно благочестиво стоять в холле рядом с Питером, дожидаясь старших, чтобы пойти к утрене. Гарриет словно вернулась в детство. Герцогиня спустилась, натягивая перчатки, точь-в-точь как когда-то мама, сказала: “Не забудь, милый, сегодня сбор пожертвований”, – и вручила сыну свой молитвенник, чтобы он его нес.

– Да, еще! – воскликнула герцогиня. – Викарий прислал записку, что у него разыгралась астма, а второй священник в отъезде, так что, раз Джеральда нет, он будет весьма признателен, если ты прочтешь из Писания.

Питер любезно сказал, что прочтет, но надеется, что отрывок будет не про Иакова, которого он терпеть не может.

– Нет, милый. Это славный тоскливый кусочек из Иеремии. У тебя получится намного лучше, чем у мистера Джонса, потому что я всегда следила за твоими аденоидами и заставляла тебя дышать носом. По дороге мы заедем за кузеном Мэтью…

Маленькая церковь была набита битком.

– Аншлаг, – сказал Питер, обозревая паству от входа. – Мятный сезон[334] уже начался, как я погляжу. – Он снял шляпу и со сверхъестественной предупредительностью повел своих дам по проходу.

– …во веки веков, аминь.

Прихожане со скрипом и шуршаньем уселись на места и приготовились благосклонно выслушать еврейское пророчество в исполнении его светлости. Питер, взяв тяжелые закладки красного шелка, оглядел церковь, привлек внимание задних скамей, крепко ухватил латунного орла за оба крыла, открыл рот и затем замер, направив ужасный монокль на маленького мальчика, сидевшего прямо под кафедрой.

– Это Вилли Блоджетт? Вилли Блоджетт окаменел.

– Больше не щипай сестру. Так не годится.

– А ну-ка сиди смирно! – громким шепотом сказала мама Вилли Блоджетта. – Честное слово, мне стыдно за тебя.

– Сим начинается Пятая глава Книги пророка Иеремии. Походите по улицам Иерусалима, и посмотрите, и разведайте, и поищите на площадях его, не найдете ли мужа, творящего суд, ищущего истины?..

(В самом деле. Фрэнк Крачли в местной тюрьме – слушает ли он про мужа, творящего суд? Или до вынесения приговора на церковную службу не ходят?)

– За то поразит их лев из леса, волк пустынный опустошит их, барс будет подстерегать у городов их…

(Похоже, Питеру нравится этот зоопарк. Гарриет заметила у семейной скамьи сидящих кошек на месте обычных наверший – несомненно, в честь герба Уимзи. В восточной части южного нефа был придел с высокими надгробиями. Тоже Уимзи, решила она.)

– Выслушай это, народ глупый и неразумный, у которого есть глаза, а не видит…

(Только подумать, как они все глазели на Крачли, вытиравшего горшок! Чтец, которого не тревожили эти ассоциации, спокойно перешел к следующему стиху – захватывающему, про то, как волны устремляются и бушуют[335].)

– Ибо между народом Моим находятся нечестивые: сторожат, как птицеловы, припадают к земле, ставят ловушки и уловляют людей…

(Гарриет подняла глаза. Почудилась ли ей заминка в голосе? Питер безотрывно смотрел в книгу.)

– …и народ Мой любит это. Что же вы будете делать после всего этого? Сим кончается Первое Чтение.

– Прочитано очень хорошо, – сказал мистер Уимзи, – просто великолепно. Я всегда слышу каждое ваше слово.

– Слышала бы ты, как старина Джеральд продирается через Евеев, Ферезеев и Гергесеев[336], – шепнул Питер на ухо Гарриет.

Когда запели Te Deum, Гарриет снова вспомнила Пэгглхэм: интересно, нашла ли мисс Твиттертон в себе силы сесть за орган?

III. Толбойз: небесный венец

Я буду караулить тьму,

И колокол пробьет

Наутро другу моему

Последних восемь нот[337].

А.Э. Хаусман “Шропширский парень”. Песнь IX

После магистратского суда и до самой сессии выездного[338] их отпустили, так что остаток медового месяца они все-таки провели в Испании.

Вдовствующая герцогиня написала, что в Толбойз отправили мебель из поместья и что штукатурка и покраска закончены. А новую ванную лучше обустраивать, когда пройдут морозы. Но жить в доме уже можно.

И Гарриет ответила ей, что они вернутся домой к началу суда и что у них счастливейший брак на свете – вот только Питеру опять снятся сны.

Сэр Импи Биггс вел перекрестный допрос:

– И вы ждете, что присяжные поверят, будто этот превосходный механизм провисел незамеченным с шести двадцати до девяти часов?

– Я ничего не жду. Я описал механизм в том виде, в котором мы его соорудили.

Судья:

– Свидетель может говорить только о том, что он знает, сэр Импи.

– Конечно, милорд.

Дело сделано. Сомнение в том, что свидетель рассуждает здраво, посеяно…

– Итак, ловушка, которую вы расставили подсудимому…

– Насколько я понял, свидетель сказал, что ловушка была расставлена с целью эксперимента и что подсудимый вошел неожиданно и привел ловушку в действие раньше, чем его успели предупредить.

– Это так, милорд.

– Благодарю, ваша светлость… Как повлияло на подсудимого случайное срабатывание этой ловушки?

– Он выглядел очень напуганным.

– Охотно верю. И изумленным?

– Да.

– Будучи, что совершенно естественно, удивлен и встревожен, сохранил ли он способность говорить хладнокровно и сдержанно?

– Хладнокровия и сдержанности там и близко не было.

– Как вы думаете, он понимал, что говорит?

– Вряд ли я могу об этом судить. Он был взволнован.

– Можете ли вы сказать, что он был взбешен?

– Да, это слово описывает его очень точно.

– Он был не в своем уме от ужаса?

– Я не компетентен, чтобы делать такие выводы.

– Итак, лорд Питер. Вы очень четко объяснили, что это орудие разрушения в самой нижней точке своей амплитуды находилось не менее чем в шести футах от земли?

– Да, это так.

– И не нанесло бы никакого вреда человеку ниже шести футов ростом?

– Точно так.

– Мы слышали, что рост подсудимого – пять футов десять дюймов. Таким образом, он не подвергался никакой опасности?

– Ни малейшей.

– Если бы подсудимый сам подготовил горшок и цепь, как утверждает обвинение, разве не знал бы он лучше, чем кто-либо другой, что ему самому нечего бояться?

– В таком случае он, конечно, должен был бы это знать.

– Но он был в большом смятении?

– Да, действительно, в большом смятении.

Внимательный свидетель, не высказывающий собственного мнения.

Агнес Твиттертон, возбужденный и недоброжелательный свидетель, чья очевидная обида на подсудимого принесла ему больше пользы, чем вреда. Доктор Джеймс Крэйвен – свидетель, сыплющий техническими подробностями. Марта Раддл – болтливый, отвлекающийся свидетель. Томас Паффет – неторопливый и нравоучающий свидетель. Преподобный Саймон Гудакр, свидетель поневоле. Леди Питер Уимзи, очень тихий свидетель. Мервин Бантер, почтительный свидетель. Констебль полиции Джозеф Селлон, немногословный свидетель. Суперинтендант Кирк, официально непредвзятый свидетель. Странный владелец скобяной лавки из Клеркенуэлла, который продал подсудимому мешок свинцовой дроби и железную цепь, – ключевой свидетель. Затем сам подсудимый, свидетель собственной защиты – из рук вон плохой свидетель, то замкнутый, то наглый.

Сэр Импи Биггс блистал красноречием от имени подсудимого, “этого трудолюбивого и честолюбивого молодого человека”, намекал на предвзятость “леди, у которой могла быть причина полагать, что с ней скверно обошлись”, выражал снисходительный скепсис относительно “столь живописного орудия разрушения, сконструированного джентльменом, известным своей изобретательностью”, пылал праведным гневом в адрес вывода, сделанного на основе “слов, случайно вырвавшихся у запуганного человека”, изумлялся тому, что обвинение не предоставило “ни крупицы прямых доказательств”, со страстным волнением призывал присяжных не приносить драгоценную молодую жизнь в жертву столь шаткому обвинению.

Обвинитель собрал воедино нити доказательств, тщательно спутанные сэром Импи Биггсом, и сплел из них петлю толщиной с канат.

Судья снова все расплел, чтобы продемонстрировать присяжным, какова прочность каждой отдельной нити, и передал им аккуратно систематизированный материал.

Жюри присяжных совещалось в течение часа.

Появился сэр Импи Биггс.

– Если все это время они колеблются, то могут и оправдать, хотя он сделал все, чтобы этого не случилось.

– Не надо было пускать его давать показания.

– Мы советовали ему воздержаться. Самомнения ему не занимать.

– Вон они идут.

– Господа присяжные, пришли ли вы к соглашению по поводу вердикта?

– Да, пришли.

– Признаете вы подсудимого виновным или невиновным в убийстве Уильяма Ноукса?

– Виновным.

– Вы считаете, что он виновен, и это ваш единогласный вердикт?

– Да.

– Подсудимый, вам было предъявлено обвинение в убийстве, и на суде против вас выступала корона.

Корона признала вас виновным. Можете ли вы сказать что-то в свою защиту, чтобы вас не приговорили к смерти, как того требует закон?

– Плевать я хотел на вас на всех! Вы ничего не смогли доказать. Его светлость – богатый человек, а у него на меня зуб – у него и у Эгги Твиттертон.

– Подсудимый, жюри присяжных, вдумчиво и терпеливо выслушав ваше дело, признало вас виновным в убийстве. Я всецело согласен с этим вердиктом. Приговор, вынесенный вам судом, состоит в том, что вы направитесь отсюда к месту, из коего вы прибыли, и оттуда к месту казни, где будете повешены за шею, и будете висеть так, пока не умрете, и ваше тело будет похоронено на территории тюрьмы, в стенах которой вы проведете свои последние дни, и да помилует Господь вашу душу.

– Аминь.

Одной из самых восхитительных черт английского уголовного правосудия считается его скорость. Почти сразу после вашего ареста назначают суд, который занимает, самое долгое, три-четыре дня, а после приговора (если, конечно, вы не станете его обжаловать) вас казнят в течение трех недель.

Крачли отказался от обжалования и предпочел заявить, что да, это он убил и что убил бы снова, и пускай делают что хотят, а ему без разницы.

В результате Гарриет пришла к выводу, что три недели – это худший срок ожидания из возможных. Осужденного следует казнить наутро после приговора, как после трибунала, чтобы он получил разом всю дозу страданий, и дело с концом. Или тогда уж пусть все тянется месяцами и годами, как в Америке, пока не устанешь до такой степени, что уже ничего не будешь чувствовать.

В эти три недели хуже всего, по ее мнению, была непоколебимая любезность и жизнерадостность Питера. Если он не торчал в тюрьме графства, терпеливо осведомляясь, может ли он что-нибудь сделать для осужденного, значит, он был в Толбойз. Всегда предупредительный, он восхищался обустройством дома и новой мебелью или катал жену по окрестностям в поисках пропавших труб и других достопримечательностей. Душераздирающая любезность перемежалась судорожными вспышками утомительной страсти, которые пугали ее не только бездумной несдержанностью, но и очевидным автоматизмом и тем, что в них было так мало личного. Она их поощряла, потому что потом он спал как убитый. Но с каждым днем он все надежнее отгораживался от нее оборонительными укреплениями и все меньше видел в ней личность. От такого его настроения она чувствовала себя несчастной, как чувствовала бы любая женщина на ее месте.

Гарриет была невыразимо благодарна герцогине, которая предупредила и тем самым до некоторой степени вооружила ее. Она засомневалась в том, что ее собственное решение “не душить супружеской заботой” было мудрым. Попросила совета в письме. Ответ герцогини освещал множество тем и в конечном счете сводился к фразе “пусть сам выпутывается”.

В постскриптуме говорилось: “Скажу одно, моя милая, – он все еще рядом, и это обнадеживает. Мужчине так легко оказаться где-то еще”.

Примерно за неделю до казни к ним пришла миссис Гудакр в сильном волнении.

– Этот негодяй Крачли! – заявила она. – Я как знала, что Полли Мэйсон окажется в положении. Так и есть! И что теперь делать? Даже если ему разрешат жениться, и если он сам захочет – а ему, я вижу, на девочку плевать, – что лучше для ребенка, когда отца вовсе нет или когда его повесили за убийство? Вот уж не знаю! Даже Саймон не знает, хотя он, конечно, говорит, что надо жениться. Почему бы и нет – Крачли-то уж точно никакой разницы. Но теперь девочка не хочет, говорит, что не пойдет за убийцу, и я ее понимаю! Ее мать в страшном расстройстве, конечно. Надо было ей держать Полли при себе или отправить служить в хороший дом – я говорила, что она слишком юна для работы в пэгфордском магазине тканей и очень легкомысленна, но сейчас об этом уже поздно толковать.

Питер спросил, знает ли Крачли.

– Девочка говорит, что нет… Боже ты мой! – воскликнула миссис Гудакр, которой внезапно от крылись варианты развития событий. – А если бы деньги мистера Ноукса не пропали, а Крачли бы не разоблачили, что бы тогда было с Полли? Он собирался прикарманить эти деньги не мытьем, так катаньем… Если на то пошло, дорогая моя леди Питер, Полли чудом избежала такой участи, о которой даже не догадывалась.

– Ой, до этого могло и не дойти, – сказала Гарриет.

– Может, и так, но где одно нераскрытое убийство, там и другие. Однако вопрос не в этом. Вопрос в том, что нам делать с ребенком, который скоро родится.

Питер ответил, что, по его мнению, Крачли следует хотя бы сообщить. По крайней мере, у него будет шанс сделать то, что можно сделать. Он предложил устроить миссис Мэйсон встречу с начальником тюрьмы. Миссис Гудакр сказала, что это очень любезно с его стороны.

Провожая миссис Гудакр до калитки, Гарриет призналась, что ее мужу будет полезно сделать для Крачли что-нибудь конкретное: он так беспокоится.

– Еще бы, – ответила миссис Гудакр. – По нему видно, что он из таких. Саймон тоже места себе не на ходит, когда бывает вынужден с кем-то сурово обойтись. Но таковы уж мужчины. Хотят сделать все правильно, а последствия им конечно же не нравятся. Бедняжки, ни чего не поделаешь. Они не умеют мыслить логически.

Вечером Питер сообщил, что Крачли был очень зол и категорически заявил, что больше не хочет иметь дела ни с Полли, ни с другими бабами, черт бы их побрал. Он также отказался видеться с миссис Мэйсон, с Питером и с кем-либо еще и сказал начальнику тюрьмы, чтоб его, черт возьми, оставили в покое.

Затем Питер стал думать, что можно сделать для девушки. Гарриет дала ему время побороться с этой задачей (которая была хороша, по крайней мере, тем, что выполнима), а потом спросила:

– А ты не можешь поручить это мисс Климпсон? С ее связями в Высокой церкви она, наверное, сможет найти какую-нибудь подходящую работу. Я эту девушку видела, она неплохая, правда. А ты мог бы помочь деньгами и тому подобным.

Он посмотрел на нее так, будто увидел впервые за две недели.

– Ну конечно же. У меня, кажется, размягчение мозгов. Мисс Климпсон – очевидное решение. Сию минуту напишу ей.

Он достал ручку и бумагу, написал адрес и “Дорогая мисс Климпсон!”, а затем беспомощно застыл с ручкой в руке.

– Послушай… Думаю, ты сможешь написать лучше, чем я. Ты видела девушку. Ты сможешь объяснить… Господи, как же я устал!

Это была первая трещина в его броне.

В ночь перед казнью он в последний раз попытался увидеться с Крачли, вооружившись письмом мисс Климпсон с превосходными и разумными предложениями относительно будущего Полли Мэйсон.

– Я не знаю, когда вернусь. Не жди меня, ложись спать.

– Ох, Питер…

– Говорю же, ради бога, не жди меня.

– Хорошо, Питер.

Гарриет пошла искать Бантера и обнаружила, что он проверяет “даймлер” от капота до задней оси.

– Его светлость берет вас с собой?

– Не могу сказать, миледи. Он не дал мне указаний.

– Постарайтесь поехать с ним.

– Сделаю все, что в моих силах, миледи.

– Бантер… Что обычно бывает?

– Когда как, миледи. Если приговоренный способен вести себя доброжелательно, реакция не так болезненна для всех. С другой стороны, иногда нам случалось садиться на ближайший корабль или самолет, следующий за границу, и преодолевать значительные расстояния. Но обстоятельства тогда, разумеется, были другими.

– Да. Бантер, его светлость особо подчеркнул, что не желает, чтобы я дожидалась его возвращения. Но если он вернется ночью и не будет… если он будет очень тревожиться… – Фразу никак не удавалось закончить. Гарриет начала снова: – Я пойду наверх, но не думаю, что смогу уснуть. Я посижу у камина в своей комнате.

– Очень хорошо, миледи.

Они обменялись понимающими взглядами.

Машина была подана к крыльцу.

– Отлично, Бантер. Спасибо.

– Ваша светлость не нуждается в моих услугах?

– Разумеется, нет. Нельзя оставлять ее светлость одну в доме.

– Ее светлость любезно разрешила мне уехать.

– Вот как.

В наступившей тишине Гарриет, стоявшая на крыльце, успела подумать: “А сейчас он спросит, уж не вообразила ли я, что ему нужен санитар!” Затем раздался голос Бантера, в котором звучала точно выверенная нота оскорбленного достоинства:

– Я ожидал, что ваша светлость пожелает, чтобы я сопровождал вас, как обычно.

– Понятно. Хорошо. Залезайте.

Старый дом составил Гарриет компанию в ее бдении. Он ждал вместе с ней. Злой дух покинул его, а сам он был выметен и убран[339] и готов принять дьявола – или ангела. Уже пробило два, когда она услышала шум мотора.

Раздались шаги по гравию, дверь открылась и закрылась, голоса послышались и смолкли – наступила тишина. Ни шороха, ни звука на лестнице – и вдруг Бантер постучал к ней в дверь.

– Ну что, Бантер?

– Сделано все, что возможно, миледи. – Они говорили шепотом, словно обреченный был уже мертв. – Он далеко не сразу согласился встретиться с его светлостью. В конце концов начальник тюрьмы его уговорил, и его светлость смог передать сообщение и ознакомить заключенного с мерами, принятыми относительно будущего молодой женщины. Насколько я понял, он очень мало этим интересовался. Мне сказали, что заключенный по-прежнему угрюм и непокорен. Его светлость вышел от него в весьма расстроенных чувствах. В подобных обстоятельствах он всегда просит прощения у приговоренного. Судя по всему, он его не получил.

– Вы сразу поехали домой?

– Нет, миледи. Покинув тюрьму в полночь, его светлость поехал в западном направлении и ехал очень быстро около пятидесяти миль. В этом нет ничего необычного, нередко он вот так едет ночь напролет. Затем он внезапно остановился на перекрестке, подождал несколько минут, словно пытался принять решение, повернул и поехал прямо сюда, причем еще быстрее. Когда мы вошли, его била дрожь, но он отказался от еды и питья. Сказал, что уснуть не сможет, так что я разжег хороший огонь в гостиной. Оставил его сидящим на диване. Я поднялся сюда по черной лестнице, миледи, потому что он, полагаю, не хочет, чтобы вы за него волновались.

– Правильно, Бантер. Я рада, что вы так сделали. Где вы будете?

– Я побуду в кухне, миледи, чтобы услышать, если он меня позовет. Вряд ли его светлость меня потребует, но если да, то я буду готовить себе легкий ужин.

– Превосходный план. Я думаю, его светлость предпочтет, чтобы его предоставили самому себе, но если он спросит обо мне – но только когда и если спросит, – скажите ему…

– Да, миледи?

– Скажите ему, что в моей комнате все еще горит свет и что, по вашему мнению, я очень беспокоюсь о Крачли.

– Очень хорошо, миледи. Желает ли ваша светлость, чтобы я принес вам чаю?

– О. Спасибо, Бантер. Да, чаю я хочу.

Когда чай был принесен, она с жадностью его выпила и села, прислушиваясь. Все было тихо, только церковные часы отбивали четверти. Но, перейдя в соседнюю комнату, она смогла расслышать беспокойные шаги этажом ниже.

Она вернулась к себе и стала ждать. В ее голове снова и снова крутилась одна и та же мысль: нельзя идти к нему, он должен прийти ко мне. Если он не захочет, значит, я потерпела полное фиаско, тень которого будет с нами всю жизнь. Но решить должен он, а не я. Мне придется смириться. Нужно терпеть. Что бы ни случилось, мне нельзя к нему идти.

В четыре утра по церковным часам она услышала звук, которого ждала: скрипнула дверь у подножия лестницы. Несколько секунд тишины – она решила, что он передумал. Она затаила дыхание, пока не услышала шаги, которые медленно и неохотно поднялись по ступенькам и вошли в соседнюю комнату. Она испугалась, что там они и остановятся, но на этот раз он сразу подошел и распахнул дверь, которую она оставила незапертой.

– Гарриет…

– Входи, милый.

Он подошел и тихо встал рядом с ней, весь дрожа. Она протянула ему руку, и он жадно ухватился за нее, неуверенно положив другую руку ей на плечо.

– Ты мерзнешь, Питер. Иди ближе к огню.

– Я не мерзну, – сердито сказал он, – это мои по ганые нервы. Не могу с ними справиться. Видимо, после войны я так и не пришел в норму. Ненавижу все это. Я пытался перетерпеть в одиночку.

– Но зачем?

– Это все проклятое ожидание конца…

– Я знаю. Я тоже не могу спать.

Он стоял как деревянный, протянув руки к огню, пока его зубы не перестали стучать.

– На тебя весь этот ужас тоже обрушился. Прости. Я забыл. Звучит идиотски. Но я всегда был один.

– Да, конечно. Я точно такая же. Уползаю прочь и прячусь в углу.

– Ну, – сказал он, на мгновение становясь похожим на себя, – мой угол – это ты. Я пришел спрятаться.

– Да, любимый.

В этот момент для нее зазвучали фанфары.

– Могло быть и хуже. Хуже всего, когда они не признаются, тогда снова перебираешь все улики и думаешь, а вдруг ты все же ошибся… А иногда они до ужаса хорошие люди…

– А что Крачли?

– Похоже, ему на всех плевать и он ни о чем не жалеет, кроме того, что попался. Ненавидит Ноукса так же сильно, как в тот день, когда убил его.

Полли он не интересовался, только сказал, что она дура и стерва, а я еще дурее, раз трачу на нее время и деньги. А Эгги Твиттертон, как и нам всем, он желает сдохнуть, и чем скорее, тем лучше.

– Питер, какой ужас!

– Если есть Бог – или суд, – что теперь будет? Что мы наделали?

– Я не знаю. Но не думаю, что мы могли как-то повлиять на приговор.

– Наверное, нет. Хотелось бы больше знать об этом.

Пять часов. Он поднялся и стал смотреть в темноту, в которой пока не было видно никаких признаков грядущего рассвета.

– Еще три часа… Они дают им какое-то снотворное… Это милосердная смерть по сравнению с большинством естественных… Только вот ожидание и то, что ты заранее знаешь… И еще это некрасиво… Ста рик Джонсон был прав: шествие к Тайберну[340] было не так мучительно…[341] В садовничьих перчатках, прост, палач к тебе войдет…[342] Однажды я добился разрешения присутствовать при повешении… Решил, что лучше знать… но это не отучило меня вмешиваться.

– Если бы ты не вмешался, это мог быть Джо Селлон. Или Эгги Твиттертон.

– Знаю. Я все время себе это твержу.

– А если бы ты не вмешался шесть лет назад, это почти наверняка была бы я.

При этих словах он перестал ходить туда-сюда, как зверь в клетке.

– Гарриет, если бы тебе пришлось пережить такую ночь, зная, что тебя ждет, то эта ночь и для меня стала бы последней. Смерть была бы пустяком, хотя тогда ты значила для меня гораздо меньше, чем сейчас… Какого черта я напоминаю тебе о тогдашнем ужасе?

– Если бы не он, нас бы здесь не было – мы бы никогда не встретились. Если бы Филиппа не убили, нас бы здесь не было. Если бы я с ним не жила, я б не вышла за тебя замуж. Все было неправильно, все не так – а в итоге я каким-то образом получила тебя. Что все это значит?

– Ничего. Кажется, в этом нет никакого смысла. Он отбросил эту мысль прочь и снова беспокойно зашагал по комнате.

Немного спустя он спросил:

– “Молчальница прелестная моя” – кто так называл жену?

– Кориолан[343].

– Беднягу тоже мучили… Я так благодарен, Гарриет, – нет, это неверно, ты не по доброте, ты просто такая и есть. Ты, наверное, страшно устала?

– Ни капельки.

Ей было трудно думать о Крачли, скалящемся в лицо смерти, как загнанная крыса. Его предсмертные муки она воспринимала только через призму тех мучений, которые испытывал ее муж. Но сквозь страдание его души и ее собственной невольно пробивалась уверенность, похожая на далекий звук фанфар.

– Знаешь, они ненавидят казни. Казни бередят остальных заключенных. Те колотят в двери, никому не дают покоя. Все на нервах… сидят в клетках, как звери, поодиночке… Ад какой-то… Все мы сидим в одиночках… “Не могу выйти”, – твердил скворец…[344] Если б только можно было вылететь на минутку, или уснуть, или перестать думать… Да чтоб эти проклятые часы сгорели! Гарриет, ради бога, не отпускай меня… вытащи меня… взломай дверцу…

– Тише, душа моя. Я здесь. Мы будем вместе.

С восточной стороны темнота в окне начала бледнеть – это были предвестники зари.

– Не отпускай меня.

Они ждали. Стало светать.

Внезапно он сказал: “Да черт возьми!” – и начал плакать, сначала неловко и неумело, потом свободнее. Он сжался в комок у ее колен, а она обняла его и так держала, прижав к груди и обхватив руками его голову, чтобы он не услышал, как часы пробьют восемь.

В лампаде Туллии чудесный свет

Горел пятнадцать сотен лет.

Но спорят с древнею святыней

Два светоча любви, зажженных ныне!

Огонь неутомим,

И все, что ни соприкоснется с ним,

Он обратит в огонь и жадно сгложет,

Но вас пожар любовный сжечь не может:

Вы сами – пламя! Каждому из вас

Дано гореть, и жечь, ввергать в экстаз,

И вспыхивать, как в первый день, от взора милых глаз[345].

Джон Донн “Эпиталама по случаю бракосочетания графа Сомерсета”

Толбойз

– Отец!

– Да, сын мой.

– Вы помните эти персики мистера Паффета, большущие, прямо огромные, которые вы мне сказали не рвать?

– Да?

– Вот я их рванул.

Лорд Питер Уимзи перевернулся на спину и в ужасе уставился на своего отпрыска. Его жена отложила шитье.

– Что за хулиганство, Бредон! Бедный мистер Паффет собирался выставить их на цветочной выставке[346].

– Ну, мамочка, я не специально. Это на спор. Ограничившись таким своеобразным объяснением, мастер Бредон Уимзи снова обратил свой честный взгляд на отца. Отец застонал и сел.

– И что, обязательно ставить меня в известность? Я надеюсь, Бредон, что из тебя не вырастет зануда.

– Понимаете, отец, мистер Паффет меня увидел. И он собирается зайти к вам на пару слов, только чистый воротничок наденет.

– А, понятно, – с облегчением сказал его светлость. – И ты решил, что лучше разобраться с этим делом сейчас, пока версия другой стороны не разгневала меня еще сильнее?

– Если вы не против, сэр.

– Это, по крайней мере, разумный подход. Хорошо, Бредон. Поднимись в мою спальню и приготовься к экзекуции. Трость за туалетным столиком.

– Да, отец. Вы ведь скоро придете, сэр?

– Я оставлю ровно столько времени, сколько нужно, чтобы осознать содеянное и раскаяться. Вперед!

Нарушитель поспешил в направлении дома и скрылся из виду, экзекутор же тяжело поднялся на ноги и неторопливо зашагал следом, грозно закатывая рукава.

– О боже! – воскликнула мисс Кверк. Она в ужасе смотрела сквозь очки на Гарриет, которая безмятежно вернулась к своим лоскуткам. – Но вы ведь конечно же не позволите ему бить малютку тростью?

– Позволю? – Вопрос позабавил Гарриет. – Вряд ли это подходящее слово.

– Но, Гарриет, милая, так же нельзя. Вы не понимаете, как это опасно. Он может необратимо травмировать мальчика. Маленьких людей надо переубеждать, а не ломать их дух жестокостью. Когда вы так унижаете ребенка и причиняете ему боль, вы заставляете его чувствовать себя беспомощным и неполноценным, и все это подавленное возмущение прорвется потом самым необычным и ужасающим образом.

– Не думаю, что он возмущается, – сказала Гарриет. – Он привязан к отцу.

– Ну, если так, – парировала мисс Кверк, – то это какой-то мазохизм и его надо прекратить, то есть плавно увести в другом направлении. Это противоестественно. Как можно испытывать здоровую привязанность к тому, кто тебя бьет?

– Не знаю, но так часто бывает. Мать Питера лупцевала его шлепанцем, и они всегда были лучшими друзьями.

– Если бы у меня был собственный ребенок, – сказала мисс Кверк, – я бы никому не позволила и пальцем его тронуть. Всех моих маленьких племянников и племянниц воспитывают по современным просвещенным принципам. Они даже не знают слова “нельзя”. Вот посмотрите, что получается. Именно потому, что вашему мальчику сказали не рвать персики, он их сорвал. Если бы ему не запретили, он бы не ослушался.

– Да, – сказала Гарриет, – думаю, так оно и есть. Он бы все равно сорвал персики, но непослушания в этом бы не было.

– Вот именно! – торжествующе воскликнула мисс Кверк. – Видите: вы выдумываете преступление, а потом наказываете за него бедного ребенка. К тому же если бы не запрет, он бы оставил фрукты в покое.

– Вы не знаете Бредона. Он ничего не оставляет в покое.

– Конечно, – сказала мисс Кверк, – и не оставит, пока вы будете окружать его запретами. Он берет чужое в знак протеста.

– Ну, он нечасто так протестует. С другой стороны, конечно, трудно отказаться от спора с таким большим мальчиком, как Джордж Уоггет. Я думаю, это был Джордж, как всегда.

– Несомненно, – заметила мисс Кверк, – все деревенские дети воспитаны в атмосфере придирок и ответного протеста. Такие вещи заразны. Демократические принципы – это прекрасно, но я не думаю, что разумно допускать контакт вашего мальчика с заразой.

– Вы бы запретили ему играть с Джорджем Уоггетом? Мисс Кверк была начеку.

– Я никому бы ничего не запрещала. Я попыталась бы подыскать ребенку более подходящую компанию. Можно было бы поощрять заботу Бредона о его маленьком братишке, это дало бы полезный выход его энергии и позволило бы ему чувствовать свою значимость.

– Ой, да он и так очень добр к Роджеру, – спокойно сказала Гарриет. Она подняла глаза и увидела, как наказующий и наказанный выходят из дома, взявшись за руки. – По-моему, они большие друзья. Бредон был очень горд, когда его повысили до трости, он считает, что это благородно и по-взрослому… Ну, разбойник, сколько тебе досталось?

– Три, – доверительно сообщил мастер Бредон. – Ужасно сильных. Один за хулиганство, один за то, что был таким ослом, что попался, и один за то, что в жаркий день немо-верно всем мешал.

– О господи, – воскликнула мисс Кверк, сраженная подобной безнравственностью. – А ты сожалеешь, что сорвал персики бедного мистера Паффета и ему не достанется приза на выставке?

Бредон посмотрел на нее с удивлением.

– Мы с этим закончили, – сказал он с ноткой возму щения в голосе.

Отец решил, что стоит вмешаться.

– В этом доме такое правило, – объявил он, – после того как нас наказали, больше ничего говорить нельзя. Тема выводится из обращения.

– Ох, – вздохнула мисс Кверк. Она все еще чувствовала, что надо как-то поддержать жертву жестокости и смягчить психологические последствия. – Раз ты хороший мальчик, не хочешь теперь посидеть у меня на коленях?

– Нет, спасибо, – ответил Бредон. Воспитание или естественная вежливость подсказали ему, что нужен более развернутый ответ. – Но все равно большое вам спасибо.

– В жизни не слышал более бестактного предложения, – сказал Питер.

Он плюхнулся на шезлонг, схватил своего сына и наследника за ремень и лицом вниз положил его себе поперек колен.

– Полдник тебе придется есть на четвереньках[347], как Навуходоносору.

– Кто такой Навуходоносор?

– Навуходоносор, царь Иудейский…[348] – начал было Питер. Его версия беззаконий этого персонажа была прервана появлением из-за дома плотной мужской фигуры, вопреки сезону одетой в свитер, вельветовые брюки и котелок. – “Сбылось проклятие мое, воскликнула Шалотт”.

– Кто такая Шалотт?

– Перед сном расскажу. Вон идет мистер Паффет, дыша угрозами и убийством[349]. Нам придется встать и встретить его лицом к лицу. Добрый день, Паффет.

– День добрый, м’лорд и м’леди, – сказал мистер Паффет. Он снял котелок и стер струящийся пот со лба. – И мисс, – добавил он с невнятным жестом в сторону мисс Кверк. – Я осмелился, м’лорд, зайти…

– Это, – сказал Питер, – было очень любезно с вашей стороны. Иначе, разумеется, мы бы сами зашли к вам и попросили бы прощения. Нами овладело неожиданное непреодолимое стремление, обусловленное, пожалуй, красотой плодов и рискованным характером предприятия. Мы очень надеемся, что оставшегося хватит для цветочной выставки, и проследим, чтобы подобное не повторилось. Мы хотели бы отметить, что уже приняты справедливые меры в виде трех горячих, но если нас ожидает еще что-нибудь, мы постараемся принять это с подобающим раскаянием.

– Ну вот! – огорчился мистер Паффет. – Я так Джинни и сказал: Джинни, грю, надеюсь, молодой джентльмен не расскажет ихней светлости. Они небось рассердются, грю, и того гляди ему всыплют. Ой, папаша, грит она, беги скорей, плюнь на парадный пиджак и скажи ихней светлости, что он не рвал, разве пару персиков, и много еще осталось. Ну я спешу как могу, только сполоснуться пришлось, а то из свинарника, да воротничок чистый одел, но годы уже не те, и солидность наросла, на холм уже так быстро не поднимусь. Не за что было лупить молодого джентльмена, м’лорд: я его поймал, пока он много не напортил. Мальцы они мальцы и есть – и чем хошь поручусь, его кто-то из этих дьяволят подбил, прошу прошшения, м’леди.

– Что ж, Бредон, – произнес отец, – со стороны мистера Паффета очень любезно так подойти к делу. Проводи-ка мистера Паффета в дом и попроси Бантера нацедить ему стакан пива. А по дороге можешь сказать ему все, что тебе подсказывают лучшие чувства.

Он подождал, пока эта странная пара прошла половину газона, и окликнул гостя:

– Паффет?

– Да, м’лорд? – отозвался мистер Паффет, возвращаясь один.

– А на самом деле большой был ущерб?

– Нет, м’лорд. Я грю, всего два персика, я вовремя вышел из-за сарая, и его как ветром сдуло.

– Слава богу! С его слов я подумал, что он все слопал. И вот что, Паффет. Не спрашивайте Бредона, кто его на это подбил. Он вряд ли скажет, но почувствует себя немножко героем, оттого что промолчал.

– Понял, – сказал мистер Паффет. – Настоящий бла-ародный молодой джентльмен, а?

Он подмигнул и грузно зашагал догонять раскаивающегося грабителя.

Все думали, что инцидент исчерпан, и все (кроме мисс Кверк) очень удивились, когда на следующее утро[350] мистер Паффет пришел во время завтрака и без предисловий заявил:

– Прошу прошшения, м’лорд, но у меня все-все мои персики ночью ободрали, и мне бы узнать кто.

– Оборвали все персики, Паффет?

– Все до единого, м’лорд, по сути говоря. А завтра цветочная выставка.

– Опля! – сказал мастер Бредон. Он поднял глаза от своей тарелки и обнаружил, что на него уставилась мисс Кверк.

– Это большое свинство, – заметил его светлость. – Вы кого-нибудь подозреваете? Или хотите, чтобы я помог вам разобраться в этом деле?

Мистер Паффет неторопливо перевернул котелок в своих широких ладонях.

– Не хочу беспокоить вашу светлость, – медленно произнес он. – Но мне подумалось, что кое-кто в этом доме может прояснить дело, как грится.

– Не думаю, – сказал Питер, – но легко спросить. Гарриет, не знаешь ли ты, случайно, чего-нибудь об исчезновении персиков мистера Паффета?

Гарриет покачала головой:

– Ничего. Роджер, лапочка, пожалуйста, не брызгай так яйцом. У тебя уже усы как у мистера Биллинга.

– Можешь ли ты нам помочь, Бредон?

– Нет.

– Что “нет”?

– Нет, сэр. Мама, можно, пожалуйста, я выйду из-за стола?

– Минуточку, солнышко. Ты не сложил салфетку.

– Ой, забыл.

– Мисс Кверк?

Мисс Кверк, пораженная этим запирательством, не отрывала глаз от старшего мастера Уимзи и вздрогнула, услышав свое имя.

– Знаю ли я что-нибудь? Что ж! – Она колебалась. – Бредон, мне рассказать папе? Или ты лучше сам расска жешь?

Бредон быстро взглянул на отца, но не ответил. Этого и следовало ожидать. Бейте ребенка, и из него вырастет лгун и трус.

– Давай, – вкрадчиво сказала мисс Кверк, – будет гораздо приличнее, лучше и смелее признаться, правда же? Мама и папа очень расстроятся, если мне придется им рассказать.

– Что рассказать? – спросила Гарриет.

– Дорогая моя Гарриет, – ответила мисс Кверк, раздраженная этим глупым вопросом, – если я скажу что, я это расскажу, так ведь? А я совершенно уверена, что Бредон предпочел бы рассказать сам.

– Бредон, – сказал отец, – ты догадываешься, что имеет в виду мисс Кверк? Если да, то можешь рассказать, и мы двинемся дальше.

– Нет, сэр. Я ничего не знаю о персиках мистера Паффета. Теперь можно я выйду из-за стола, мама, ну пожалуйста?

– Ох, Бредон! – укоризненно воскликнула мисс Кверк. – Я же тебя видела собственными глазами! Ни свет ни заря – в пять утра. Может, скажешь, что ты делал?

– А, это! – сказал Бредон и покраснел. Мистер Паффет почесал в затылке.

– Что ты делал? – мягко спросила Гарриет. – Ты ведь не хулиганил, солнышко? Или это секрет?

Бредон кивнул:

– Да, секрет. Мы кое-чем занимались. – Он вздохнул. – Не думаю, что это хулиганство, мам.

– А я все же думаю, что это оно, – безнадежным тоном сказал Питер. – Так часто выходит с твоими секретами. Это не нарочно, я уверен, но есть у них такая особенность. Считай, что я тебя предупредил, Бредон, и больше так не делай, а лучше исправь то, что сделал, пока я об этом не узнал. Это ведь не имеет отношения к персикам мистера Паффета?

– Нет-нет, отец. Мама, пожалуйста, можно?..

– Да, милый, можешь выйти из-за стола. Но попроси разрешения у мисс Кверк.

– Мисс Кверк, позвольте мне, пожалуйста?

– Да, конечно, – траурным голосом произнесла мисс Кверк.

Бредон быстро сполз со стула, сказал: “Мне очень жаль, мистер Паффет, что так вышло с вашими персиками”, – и вырвался на волю.

– Мне не хотелось об этом говорить, – начала мисс Кверк, – но я думаю, мистер Паффет, что ваши персики в дровяном сарае. Я сегодня рано проснулась и увидела, как Бредон и еще один мальчик переходят двор, неся что-то в ведре. Я помахала им из окна, и они поспешили в сарай с весьма заговорщицким видом.

– Что же, Паффет, – сказал его светлость. – Все это очень прискорбно. Мне пойти и осмотреть место происшествия? Или вы хотите обыскать дровяной сарай? Я уверен, что ваших персиков там нет, хотя не знаю, на что вы там наткнетесь.

– Я был бы рад вашему совету, м’лорд, – ответил мистер Паффет, – коли у вас найдется время. Меня вот что ставит в тупик: там широкая грядка, а следов нет, так сказать, кроме разве следов молодого хозяина.

А поскольку следы – это вроде стезя вашей светлости, я и осмелился прийти. Но мастер Бредон сказал, что это не он, и я думаю, что следы остались со вчерашнего, хотя как может хоть взрослый, хоть ребенок через эту самую сырую грядку перейти и ни следа не оставить, если у него крыльев нет, ни я, ни Джинни не разберем.

Мистер Том Паффет гордился своим огороженным садом. Он сам построил стену (будучи строителем по профессии) – это было красивое кирпичное сооружение в десять футов высотой, увенчанное со всех четырех сторон благородным парапетом из бутылочных осколков. Сад лежал через дорогу от маленького домика, в котором жил хозяин с дочерью и зятем, в него вела добротная деревянная калитка, на ночь запиравшаяся на висячий замок. По бокам от него зеленели другие пышные сады. Земля сзади была в глубоких бороздах и все еще сырая – солнце выглянуло только в последние дни.

– Вон ту калитку, – сказал мистер Паффет, – вчера заперли в девять вечера, как всегда, и когда я сегодня в семь утра пришел, она таки была заперта, так что тот, кто это сделал, должен был лезть через эту вот стену.

– Понятно, – ответил лорд Питер. – Мое демоническое дитя еще в нежном возрасте, но, должен признать, оно способно почти на все, при должном наущении и поощрении. Все же я не думаю, что после вчерашнего мелкого происшествия он бы это сделал, а если бы и сделал, то, я уверен, признался бы.

– Думаю, вы правы, – согласился мистер Паффет, отпирая калитку, – хотя когда я был таким пацаном, как он, если бы эта старуха ко мне цеплялась, я бы что угодно сказал.

– Я тоже, – сказал Питер. – Это подруга моей невестки, которой, как нам сказали, нужно отдохнуть в деревне. Нам всем, я чувствую, скоро нужно будет отдохнуть в городе. Хорошие у вас сливы. Гм. Гравий – не лучшая субстанция для следов.

– Не лучшая, – согласился мистер Паффет. Он провел гостя между аккуратными клумбами и грядками в дальний конец сада. Там у подножия стены тянулась полоса шириной футов в девять, середина которой была пуста, если не считать нескольких рядов позднего горошка. В дальней части, упираясь в стену, стояло персиковое дерево, среди темной листвы которого розовел большой одинокий плод. Через грядку тянулся двойной ряд мелких следов.

– Вы рыхлили эту грядку после вчерашнего визита моего сына?

– Нет, милорд.

– Значит, он с тех пор здесь не появлялся. Это точно его следы – уж я-то знаю, я на них на своих клумбах насмотрелся. – Рот Питера слегка дернулся. – Смотрите! Он подошел очень осторожно, самым благородным образом стараясь не наступать на горошек. – Он стянул один персик и проглотил его на месте. Я, с естественным для родителя беспокойством, задаюсь вопросом, выбросил ли он косточку, и с облегчением замечаю, что выбросил. Он пошел дальше, сорвал второй персик, вы вышли из-за сарая, он дернулся, как пойманный воришка, и в спешке убежал – на этот раз, к моему сожалению, наступив на горошек. Я надеюсь, что вторую косточку он тоже где-то оставил. Что же, Паффет, вы правы: других следов нет. Интересно, мог ли вор положить доску и пройти по ней?

– Здесь нет досок, – сказал мистер Паффет, – кроме той небольшой, с нее я рассаду сажаю. В ней три фута или около того. Хотите глянуть на нее, м’лорд?

– Незачем. По некотором размышлении становится ясно, что невозможно перейти девятифутовую грядку по трехфутовой доске, не передвигая доску, и что нельзя одновременно стоять на доске и ее передвигать. Вы уверены, что другой нет? Да? Тогда этот вариант отпадает.

– Может, он с собой принес?

– Стены сада высокие, и залезть на них трудно даже без дополнительного бремени в виде девятифутовой доски. Кроме того, я практически уверен, что доской не пользовались. Иначе, я думаю, от ее краев остались бы какие-то следы. Нет, Паффет, эту грядку никто не пересекал. Кстати, не кажется ли вам странным то, что вор оставил нетронутым всего один большой персик? Он бросается в глаза. Просто шутки ради? Или… подождите минутку, что это?

Что-то привлекло его внимание у дальнего края грядки, футов на десять правее того места, где они стояли. Это был персик – твердый, красный и не совсем спелый. Лорд Питер поднял его и задумчиво повертел в руках.

– Вор сорвал персик, обнаружил, что он не спелый, и раздраженно швырнул его прочь. Похоже на правду, Паффет, как вы думаете? И если я не ошибаюсь, у подно жия дерева разбросано довольно много свежих листьев. Часто ли, срывая персик, заодно обрывают листья?

Он в ожидании посмотрел на мистера Паффета, который ничего не ответил.

– Я думаю, – продолжил Питер, – надо пойти и по смотреть с улицы.

Прямо за стеной шла полоса разросшейся травы. Мистер Паффет направился прямо к ней, но Питер задержал его повелительным жестом и продемонстрировал прекрасный образчик сыскной работы в классическом стиле. Его светлость, растянувшись на животе, осторожно засовывал свой длинный нос и длинные пальцы в каждый пучок травы, а мистер Паффет стоял, расставив ноги и упершись руками в колени, и взволнованно смотрел на него. Наконец сыщик сел на корточки и сказал:

– Все ясно, Паффет. Это были двое мужчин. Они пришли по улице со стороны деревни в подбитых гвоздями ботинках и принесли лестницу. Они поставили лестницу здесь – трава, как видите, до сих пор слегка примята, и в земле две отчетливые вмятины. Один залез наверх и оборвал персики, а другой, я думаю, стоял внизу на страже и принимал добычу в сумку, корзину или что-то в этом роде. Это не детская шалость, Паффет. По ширине шага видно, что это взрослые мужчины. Каких врагов вы нажили себе в вашем безобидном деле? Или кто ваши главные соперники по части персиков?

– Ну как, – неторопливо сказал мистер Паффет, – викарий наш там персики выставляет, и доктор Джел-либэнд из Грейт-Пэгфорда, и Джек Бейкер – это полицейский наш, значит; приехал, когда Джо Селлон отправился в Канаду. И еще старина Крич – мы с ним поспорили из-за дымохода. И Мэггс, кузнец, – ему не по нраву пришлось, когда я в прошлом году утер ему нос своими кабачками. А, еще Уоггет, мясник, он персики выставляет. Но не знаю, кто бы из них мог провернуть такую штуку. И еще, м’лорд: как они достали персики? Им было не дотянуться с лестницы, да и со стены, не говоря о том, что на этих осколках не посидишь. Дерево на пять футов ниже стены.

– Это просто, – сказал Питер. – Подумайте про оборванные листья и персик на краю грядки и пред ставьте себе, как бы вы это проделали. Кстати, если вам нужны доказательства того, что крали с этой стороны, возьмите лестницу и посмотрите. Чем хотите поручусь: вы увидите, что один оставшийся персик скрыт под листьями от любого, кто смотрит на него сверху, хотя он вполне отчетливо виден из сада. Нет, трудность не в том, чтобы понять, как это сделали; трудность в том, чтобы схватить преступников. К сожалению, нет ни одного следа, достаточно четкого, чтобы разобрать весь рисунок гвоздей на подошвах.

Он поразмышлял минуту, пока мистер Паффет смотрел на него с таким видом, словно ждал, что ему непременно покажут очередной чудесный фокус.

– Можно обойти все дома, – продолжил его светлость, – и спросить или поискать. Но удивительно, как бесследно исчезают предметы и как мгновенно замолкают люди, если начинаешь задавать вопросы. Особенно дети. Вот что, Паффет, не исключено, что мой блудный сын все-таки прольет на это некоторый свет. Но позвольте провести допрос мне – тут нужен особый подход.

Есть один недостаток у отъезда из городского дома с десятью слугами в отдаленную деревушку. Когда вы втиснулись в дом сами и втиснули туда трех детей, и незаменимого слугу, и столь же незаменимую и преданную служанку, то пространство и время оказываются почти полностью занятыми. Можно, забрав мужа к себе в комнату и устроив двух старших детей в его гардеробной, поместить еще одну особу – какую-нибудь мисс Кверк, – которую тебя попросили приютить, но невозможно бегать за этой особой целый день и следить, чтобы с ней ничего не стряслось. Особенно если ты пишешь романы, а сама только и мечтаешь от души подурачиться с любимым, но отвлекающим от работы мужем, без детей, книги, слуг и гостей. Гарриет Уимзи, сидя в гостиной, писала как одержимая, глядя одним глазом на страницу, а другим на мастера Пола Уимзи, который сидел у окна и потрошил своего старого плюшевого кролика. Она напряженно прислушивалась, не кричит ли маленький Роджер: он возился со щенком на газоне, и это в любой момент могло кончиться бедой. Ее сознание было занято сюжетом, а подсознание – тем, что она на три месяца запаздывала с книгой. Если к ней и приходила смутная мысль о старшем сыне, то это были лишь раздумья, мешает ли он Бантеру в его делах или просто, как обычно, втихую замышляет какой-нибудь сюрприз поужаснее для своих родителей. Для себя он представлял опасность в последнюю очередь – у этого ребенка был редкий талант приземляться, как кошка, на все четыре лапы. Гарриет было совершенно не до мисс Кверк. Мисс Кверк тем временем обыскала дровяной сарай, но он был пуст, и среди его содержимого она не нашла ничего подозрительнее топорика, пилы, клетки для кроликов, куска старого ковра и мокрого круглого следа среди опилок. Она не удивилась, что улики уничтожены: Бредон на редкость настойчиво стремился выйти из-за стола за завтраком, а родители преспокойно позволили ему уйти. Питер также не потрудился обыскать участок, он сразу ушел из дому вместе с этим Паффетом, который, конечно, не мог настаивать на обыске. Питер с Гарриет самым явным образом старались замять расследование, они не хотели признавать последствия своих порочных педагогических заблуждений.

– Мама! Пойдем иглать со мной и с Бом-бомом!

– Сейчас, солнышко. Мне осталось закончить совсем чуть-чуть.

– Сейчас – это когда, мама?

– Очень скоро. Где-то через десять минут.

– Что такое десять минут, мама?

Гарриет отложила ручку. Как сознательный родитель, она не могла упустить такую возможность. Говорят, что четыре года – слишком рано, но дети бывают разные и можно попробовать.

– Смотри, солнышко. Вот часы. Когда эта длинная стрелка доберется досюда, пройдет десять минут.

– Когда это добелется досюда?

– Да, солнышко. Посиди тихо совсем чуть-чуть, смотри на нее и скажи мне, когда она будет там.

Перерыв. Мисс Кверк к этому времени обыскала гараж, теплицу и сарай с генератором.

– Она не двигается, мама.

– Двигается, но только очень-очень медленно. Надо очень внимательно на нее смотреть.

Мисс Кверк добралась до самого дома. Она вошла в заднюю дверь и прошла сквозь судомойню в коридор, в котором, помимо прочего, была дверь в обувной чулан. В этом убежище она нашла деревенскую девочку, чистившую пару не самых крупных ботинок.

– Ты не видела?.. – начала мисс Кверк. Тут ее взгляд упал на ботинки. – Это ботинки мастера Бредона?

– Да, мисс, – ответила девочка с напуганным видом, присущим молодым слугам, к которым вдруг обратились посторонние.

– Они очень грязные, – сказала мисс Кверк. Она вспомнила, что Бредон вышел к завтраку в чистых сандалиях. – Дай мне их на минутку.

Девочка оглянулась, ища помощи и совета, но Бантер и горничная, похоже, были далеко, и нельзя было отказать в просьбе леди, гостящей в доме. Мисс Кверк заполучила ботинки в свое распоряжение.

– Я сейчас верну их, – пообещала она, кивнув, и по шла дальше. Свежая, сырая земля на ботинках Бредона и что-то, принесенное тайком в ведре, – чтобы сложить два и два, не нужно быть Питером Уимзи. Но Питер Уимзи отказывается искать в нужном месте. Мисс Кверк ему покажет.

Мисс Кверк пошла дальше по коридору и подошла к двери. В этот момент дверь открылась и из-за нее показалось лицо Бредона, сильно испачканное. Увидев мисс Кверк, он скрылся, как кролик в норе.

– Ага! – сказала мисс Кверк. Она быстро толкнула дверь. Но даже шестилетний ребенок, обладая достаточным ростом и решительностью, может правильно воспользоваться засовом.

– Роджер, солнышко, не надо! Если трясти, они не будут идти быстрее. У бедных часов от этого только заболит животик. Ой, смотри, что натворил Пол со своим кроликом! Помоги ему собрать кусочки, милый, и тогда, вот увидишь, десять минут и пройдут.

Когда Питер вернулся из сада мистера Паффета, его жена и две трети потомства кувыркались на газоне с Бомбомом. Его пригласили присоединиться, и он присоединился, но голова его была занята другим.

– Странное дело, – жалобно отметил он, – хотя моя шумная семья постоянно ездит на мне верхом (что в данный момент было правдой), нужной ее части никогда нет под рукой. Где эта чума Бредон?

– Я предпочла не уточнять.

Питер встал и пошел, со впившимся в его плечо как пиявка младшим сыном, искать Бантера, который всегда все знал.

– Мастер Бредон, милорд, в данный момент занят препирательствами с мисс Кверк через дверь котельной.

– Боже мой, Бантер! А кто из них внутри?

– Мастер Бредон, милорд.

– Уф! Я боялся, что нам придется проводить спасательную операцию. Сними с меня этого инкуба и верни его ее светлости.

Все посулы мисс Кверк были бессильны выманить Бредона из котельной. Она мгновенно обернулась на голос Питера:

– Питер! Заставьте ребенка выйти наружу. У него там эти персики, и я уверена, что ему будет плохо.

Лорд Питер приподнял свои и без того достаточно удивленные брови.

– Если ваши искусные попытки не удались, – сказал он, – то будет ли толк от моих жестоких угроз, как вы думаете? К тому же, даже если бы он в самом деле ел персики, разве следовало бы нам столь безапелляционно подавлять это естественное выражение его индивидуальности? И с чего вы вдруг вообразили, что мы храним персики в котельной?

– Я знаю, что они там, – ответила мисс Кверк. – И я не виню ребенка. Если побить мальчика за воровство, он украдет снова. Кроме того, посмотрите на эти ботинки, в которых он ходил на улицу утром, – они все покрыты сырой землей.

Лорд Питер взял ботинки и с интересом их осмотрел.

– Элементарно, Ватсон. Но позвольте мне намекнуть, что даже домашнему сыщику-практику необходима некоторая подготовка. Эта земля другого цвета, чем земля в саду мистера Паффета, и на самом деле вообще не садовая земля. Далее, если вы потрудитесь взглянуть на клумбы, вы увидите, что они не такие влажные, чтобы оставить столько грязи на паре ботинок. В-третьих, я способен справиться с любыми расследованиями внутри семьи. И в-четвертых, не приходит ли вам в голову, что с вашей стороны довольно невежливо настаивать на том, что мой сын лжец?

– Хорошо, – сказала мисс Кверк, слегка покраснев. – Извлеките его оттуда и увидите.

– Но зачем мне извлекать его оттуда и развивать у него ужасный фрустрационный комплекс, связанный с котельной?

– Как хотите, – ответила мисс Кверк. – Это не мое дело.

– Именно, – сказал Питер.

Он подождал, пока она сердито прошествовала прочь, и позвал:

– Бредон! Можешь выходить. Она ушла. Раздался лязг железа, и его сын, как угорь, выскользнул наружу, тщательно закрыв за собой дверь.

– Не очень-то ты чистый, как я вижу, – бесстрастно заметил отец. – Похоже, в котельной нужна уборка. Я и сам-то не слишком чистый, если на то пошло. Я ползал по земле за садом мистера Паффета, пытаясь узнать, кто украл персики.

– Она говорит, что я.

– Открою тебе тайну, Бредон. Взрослые не всегда все знают, хотя стараются сделать вид, будто это так. Это называется “поддерживать статус”, и из-за этого возникает большинство войн, опустошающих европейский континент.

– Я думаю, – сказал Бредон, привыкший к бессмысленным пассажам в речи отца, – что она глупая.

– Я тоже, но я этого не говорил.

– И грубая.

– И грубая. Я, с другой стороны, глуп, но редко когда груб. А твоя мама и не грубая, и не глупая.

– А я?

– Ты эгоистичный экстраверт самого необузданного свойства. Зачем ты надел ботинки, когда пошел бродить по грязи? Гораздо легче отчистить ноги, чем ботинки.

– Там чертополох и крапива.

– Истинно так, царь![351] Ага, я понял, где это. Возле ру чья в дальнем конце загона… Это твой секрет у тебя в котельной?

Бредон кивнул, упрямо сжав губы.

– Не поделишься со мной? Бредон замотал головой.

– Нет, вряд ли, – честно сказал он. – Понимаете, вы можете решить, что это надо запретить.

– Неловкое положение. Мой долг часто велит мне что-то запретить. Мисс Кверк считает, что я никогда ничего не должен запрещать, но я не чувствую за собой способности зайти так далеко. Интересно, что за чертовщину ты приволок. У нас были тритоны, лягушки и колюшки, а на головастиков сейчас не сезон. Надеюсь, что это не гадюки, Бредон, а то ты раздуешься и посинеешь. Я могу вынести всякую живность, но только не гадюк.

– Это не гадюки, – ответил его сын с пробуждающейся надеждой. – Хотя очень похоже. И я не знаю, что он ест. Вот что: если его можно оставить, вы не против на минутку зайти внутрь, а то вдруг он уползил из ведра?

– В таком случае, – ответил его светлость, – нам следует немедленно обыскать помещение. У меня нервы крепкие, но если он вдруг залезет в дымоход и выберется на кухню…

Лорд Питер поспешно последовал в котельную за своим отпрыском.

– Напрасно вы всегда говорите о ребенке вообще, как будто все дети одинаковы, – сказала Гарриет слегка раздраженно, потому что она очень не любила, когда ей разъясняют ее обязанности, отвлекая тем самым от их исполнения. – Даже мои трое совсем разные.

– Матери всегда думают, что их дети особенные, – сказала мисс Кверк. – Но основополагающие принципы детской психологии едины для всех. Я занималась этой темой. Возьмем наш вопрос о наказаниях. Когда вы наказываете ребенка…

– Какого именно ребенка?

– Любого ребенка – вы повреждаете хрупкий механизм его взаимодействия с миром. Некоторые вырастают запуганными, некоторые ожесточаются, но в любом случае вы порождаете чувство неполноценности.

– Все не так просто. Не будем говорить о любом ребенке – возьмем моих. Если читать нотацию Бредону, он заупрямится. Он сам прекрасно знает, когда нахулиганил, и иногда предпочитает хулиганить и принимать последствия. Роджер – совсем другое дело. Не думаю, что мы когда-нибудь будем сечь Роджера, потому что он ранимый, легко пугается и любит, когда взывают к его чувствам. Но он уже начинает ощущать некоторую неполноценность в сравнении с Бредоном, потому что его не секут. Я думаю, нам придется убедить его, что розги – это прерогатива старшего сына. Это сгодится, если только нам не придется сечь Пола.

В этой речи было столько чудовищных ошибок, что мисс Кверк не знала, с чего начать.

– По-моему, большая ошибка – сеять в неокрепшие умы заблуждение, что в старшинстве есть какое-то превосходство. Мои маленькие племянницы и племянники…

– Да, – сказала Гарриет. – Но людей надо готовить к жизни, не правда ли? Придет день, когда они поймут, что все недвижимое имущество Питера – майорат.

Мисс Кверк сказала, что ей гораздо больше нравится французский обычай делить все имущество поровну: это гораздо лучше для детей.

– Да, но это очень плохо для имущества.

– Но Питер не стал бы ставить имущество выше детей! Гарриет улыбнулась:

– Дорогая моя мисс Кверк! Питеру пятьдесят два, и в нем просыпаются предки.

Питер в тот момент не выглядел и не вел себя как пятидесятидвухлетний; в нем быстро просыпались гораздо более далекие и древние предки, чем английские джентльмены-землевладельцы. Он с некоторым трудом извлек змею из поддувала и теперь сидел на куче угольного шлака, наблюдая, как змея извивается на дне ведра.

– Ну и великан! – сказал он почтительно. – Как ты его поймал, старина?

– Ну, мы пошли за уклейками, а он приплыл, и Джои Мэггс поймал его своим сачком. И хотел убить его, потому что он кусается, но я сказал, что он не кусается, ведь вы научили нас различать змей. И Джо сказал: “А слабо проверить?”, а я сказал: “Пусть кусает”, и он сказал:

“Спорим?”, а я сказал: “Да, если ты мне его потом отдашь”, так что я протянул руку, но он, конечно, не кусался, и Джордж тогда помог мне принести его в ведре.

– То есть Джои Мэггс поймал его своим сачком, так?

– Да, но я знал, что это не гадюка. И пожалуйста, сэр, можете купить мне сачок, а то у Джо такой большой и хороший сачок, только он сегодня сильно опоздал, и мы думали, что он не придет, и он сказал, что кто-то спрятал его сачок.

– Вот как? Это очень интересно.

– Да. Можно мне сачок, пожалуйста?

– Можно.

– О, спасибо, отец. Можно мне оставить змея, ну пожалуйста, и чем он питается?

– Жуками, я думаю. – Питер опустил руку в ведро, и змея обвилась вокруг его запястья и заскользила вверх. – Давай, Катберт. Ты напоминаешь мне, как я был в школе и мы засунули точно такого же, как ты… – Он осекся, но было поздно.

– Куда, отец?

– Ну, был один учитель, которого все ненавидели, и мы положили ему в постель ужа. Так часто делают. Я вообще-то думаю, что ужи для этого и предназначены.

– Это большое хулиганство – засовывать змей в кровати противным людям?

– Да. Исключительное хулиганство. Ни один приличный мальчик даже не подумает о таком… Слушай, Бредон…

Гарриет Уимзи иногда с недоумением рассматривала своего старшего сына: “Знаешь, Питер, этот ребенок выглядит крайне неубедительно. Я-то знаю, что он твой, потому что он больше ничьим быть не может.

И цвет более-менее правильный. Но откуда у него такое круглое и невозмутимое лицо и невероятно курносый нос?”

Но в тот момент, в котельной, над извивающимся Катбертом, круглолицый Уимзи и узколицый Уимзи смотрели друг на друга, исполняясь ужасного, проказливого сходства.

– О, отец!

– Не знаю, что скажет твоя мать. Нам страшно попадет. Лучше предоставь это мне. Теперь беги и спроси Бантера, нет ли у него чего-нибудь вроде мешка для муки и крепкой веревки, потому что Катберта не заставишь сидеть в ведре. И ради бога, не ходи с видом Гая Фокса, готовящего пороховой заговор. Когда принесешь мешок, пойди и умойся. Я хочу отправить тебя с запиской к мистеру Паффету.

В последний раз мистер Паффет появился сразу после ужина, объясняя, что не мог прийти раньше из-за “делишка по дороге на Лопсли”. Он был благодарен и удивлен.

– Подумать только, что это был старина Билли Мэггс со своим братом, и все из-за тех кабачков, пропади они пропадом. Надо же так затаить обиду, а? И ведь сами персиков не выставляют. Не пойму я их. Сказал, что это была шутка. Шутка? – грю. А что мировой судья скажет про такие вот шутки? Ну да главное – персики ко мне вернулись, и выставка завтра, так что, видать, ничего с ними не стрясется. Хорошо, что Билли с маль чишками не съели всю кучу.

Семейство поздравило мистера Паффета с таким счастливым завершением инцидента. Мистер Паффет усмехнулся:

– Так и вижу: Билли Мэггс и этот его никчемный братец стоят там на лестнице и ловят персики сачком мальца Джои. Во потеха была бы, если бы кто мимо прошел. Умниками себе кажетесь, грю, да его светлость и одним глазом на место не взглянули, как говорят:

“Да тут, Паффет, Билли Мэггс с братцем всю стену истоптали, что стадо слонов”. То-то дурацкий у него был вид. Конечно, теперича мне ясно, что это только сачком можно так листья обломать. Но тот незрелый-то он и не споймал. Билл, грю, будешь так ловить – не выйдет из тебя рыбака. Хорошо я его уел. Но слушайте, м’лорд, как вы узнали, что это был сачок Джои Мэггса? Он не один такой.

– Грамотный допрос нужного свидетеля, – пояснил его светлость. – Джои Мэггс навел на след, сам того не подозревая. Но не надо его винить, Паффет. Он ничего об этом не знал, как и мой мальчишка. Джо сказал Бредону одну вещь, и мне удалось сложить два и два.

– Ах да, – спохватился мистер Паффет, – я совсем забыл, у меня теперь больше персиков, чем надо для выставки, и я осмелился принести полдюжины для мастера Бредона. Прямо скажу, где-то с полминуты я думал, что это он. Только с полминуты, но, зная мальчишек, я на него подумал.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала Гарриет. – Бредон сейчас в постели, но мы отдадим их ему утром. Он с удовольствием их съест и будет очень рад, что вы простили его за первые два.

– А, те! – ответил мистер Паффет. – Не надо о них больше. Это так, просто шалость. Ладно, всем спокойной ночи, и большое спасибо вашей светлости. Надо же, – добавил мистер Паффет, пока Питер про вожал его до двери, – подумать только: Билли Мэггс и этот его долговязый братец ловят персики детским сачком с моей стены. Ну и смеху будет сегодня в “Ко роне”!

Мисс Кверк ничего не сказала. Питер ускользнул наверх по задней лестнице и через спальню Гарриет прошел к себе. В большой кровати под балдахином один мальчик спал, второй же, когда отец осторожно приблизился, сел и спросил:

– Вы сделали дело, мистер Скаттерблад?

– Нет, капитан Тич[352], но ваши приказы будут выполнены быстрее, чем вы завяжете булинь. Тем временем доблестный мистер Паффет возвратил себе потерянное сокровище, настиг преступников и повесил их на нок-рее после скорого трибунала. Он послал вам долю добычи.

– Здорово! А она что сказала?

– Ничего. Учти, Бредон, если она извинится, придется отозвать Катберта. Гостья – это гостья, пока она ведет себя как джентльмен.

– Да, ясно. Я так надеюсь, что она не извинится!

– Надеяться на это крайне безнравственно. Если ты будешь так прыгать, разбудишь брата.

– Отец! Как вы думаете, она упадет в припадке с пеной у рта?

– Я очень надеюсь, что нет. Итак, я пошел подвергать опасности жизнь мою[353]. Если я не вернусь, помните, что я был верен “Веселому Роджеру”. Спокойной ночи, капитан Тич.

– Спокойной ночи, мистер Скаттерблад. Я вас очень люблю.

Лорд Питер Уимзи обнял сына, превратился в мистера Скаттерблада и тихо прокрался по задней лестнице в котельную. Катберт, надежно спрятанный в мешок, дремал на грелке и никак себя не проявил, пока его несли наверх.

Мисс Кверк не извинилась, и тему персиков больше не затрагивали. Но она, видимо, почувствовала некоторую напряженность в атмосфере, так как раньше обычного отправилась в постель, сославшись на усталость.

– Питер, – сказала Гарриет, когда они остались одни, – что вы с Бредоном задумали? Вы с самого ланча неестественно тихие. Явно затевается какая-то шалость.

– Для Тича или Скаттерблада, – с достоинством ответил Питер, – нет слова “шалость”. У нас в открытом море это называется пиратством.

– Я знала, – обреченно сказала Гарриет. – Если бы я предвидела, какое разрушительное воздействие сыновья окажут на твой характер, я бы тебе ни одного не доверила. О боже! Как хорошо, что эта женщина отправилась спать, она так мешает.

– О да. Я думаю, что она ознакомилась с детской пси хологией на женской странице “Морнинг стар”. Гарриет, отпусти мне сейчас все мои будущие грехи, чтобы я мог наслаждаться ими без угрызений совести.

Его жена не осталась равнодушной к этому призыву, отметив через некоторое время:

– Есть что-то прискорбно легкомысленное в том, чтобы заигрывать с собственной женой после семи лет брака. Мой господин имеет удовольствие отправиться в постель?

– Твой господин имеет величайшее удовольствие. Ее господин, который в неканоническом процессе отпущения грехов без исповеди и покаяния совсем забыл о самом грехе, был возвращен к реальности восклицанием жены, когда они проходили через гардеробную.

– Питер! Где Бредон?

От необходимости ответа его избавил ряд длинных взвизгиваний, от которых стыла кровь, и последовавший за ними невнятный вскрик.

– Господи! – воскликнула Гарриет. – Что-то слу чилось с Полом! – Она кинулась через свою комнату на туалетную лестницу, которая была связана дополни тельным пролетом с задними спальнями. Питер нето ропливо последовал за ней.

На площадке стояла мисс Кверк в ночной рубашке. Она зажала голову Бредона под мышкой и шлепала его с впечатляющим усердием, но без особого результата. При этом она продолжала визжать. Бредон, привычный к более методичному наказанию, держался невозмутимо, но няня, высунувшая голову из соседней двери, кричала: “Господи, да что ж это?” Бантер в пижаме с грохотом спустился с чердака, вооруженный длинными каминными щипцами. Увидев хозяина и хозяйку, он остановился и, смутно припомнив армейские дни, взял свое оружие на караул.

Питер схватил мисс Кверк за руку и освободил голову сына из захвата.

– Боже мой! – сказал он. – Я думал, вы против те лесных наказаний.

Мисс Кверк не была настроена на этические дискуссии.

– Этот мерзкий мальчишка! – вскричала она, тяжело дыша. – Он подложил змею мне в постель. Отвратительную, склизкую змею. Змею!

– Очередное неверное умозаключение, – сказал Питер. – Я сам ее туда подложил.

– Вы? Вы подложили змею мне в постель?

– Но я все об этом знал, – вставил Бредон, беспокоясь о том, чтобы почести и вина были распределены справедливо. – Идея его, а змея моя.

Отец одернул его:

– Я не говорил тебе вылезать из постели.

– Нет, сэр, но вы же не говорили не вылезать.

– Вот, – заметил Питер с мрачным удовлетворением, – ты и получил то, за чем шел.

Он утешительно потрепал сына по попе.

– Ха! – сказал Бредон. – Она и шлепать-то не умеет.

– Можно спросить, – произнесла оскорбленная мисс Кверк с дрожью в голосе, – почему меня надо было подвергнуть этому гнусному надругательству?

– Мне кажется, – сказал Питер, – что я страдал от нарастающего возмущения. Лучше дать этим импульсам естественный выход, вы ведь так считаете? Вытеснение всегда крайне опасно. Бантер, найдите мастеру Бредону его ужа и осторожно верните его в котельную. Он отзывается на имя Катберт.

Примечания

1

Марджори Барбер тоже была выпускницей Сомервиля и снимала дом вместе с Мюриэл Сент-Клер Бирн.

2

Английское название пьесы и романа – Busman's Honeymoon (“Медовый месяц водителя автобуса”), которое отсылает к идиоматическому выражению busman's holiday – “отпуск водителя автобуса”, означающему ситуацию, когда человек проводит свободное время так же, как рабочее. Удержавшись от соблазна назвать роман по-русски “Станки, станки, станки” (по известному анекдоту), переводчики постарались иначе выразить идею не слишком удавшегося медового месяца.

3

Отрывок из этого спектакля можно посмотреть здесь: http://www.britishpathe.com/video/busmans-honeymoon

4

Проталамий и эпиталамий – греческие слова, обозначающие свадебные песни, одна из которых поется молодым до того, как они взошли на брачное ложе, а вторая – после.

5

Оскар Уайльд. “Как важно быть серьезным”. Перевод с англ. И. Кашкина.

6

Эта пьеса включена в книгу “Только не дворецкий: Золотой век британского детектива”. М.: Астрель: CORPUS, 2012.

7

Перевод с англ. М. Лозинского.

8

Каллимах из Кирены. Эпитафия Гераклиту. Перевод с древнегреч. Л. Блюменау.

9

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт II, сцена 2: “А многословье – бренные прикрасы”. Перевод с англ. М. Лозинского.

10

Ивовые венки носят в знак траура, особенно девушки, потерявшие

11

В то время в Англии для того, чтобы получить развод, необходимо было доказать в суде неверность одного из супругов. Обычно вину брал на себя муж, для чего нанимал “спутницу” и специально создавал “компрометирующие обстоятельства”.

12

В Англии на свадьбах подружки невесты обычно одеты в платья одного цвета, из одинаковой материи.

13

"Звезды смотрят вниз" – роман Арчибальда Кронина (1896–1981) о тяжелой жизни английских угольщиков. Опубликован в 1935 году, то есть был совсем новым, когда герцогиня его читала. Название представляет собой несколько сокращенную цитату из рождественского гимна.

14

Фото, по-видимому, названо в честь короткометражной американской комедии 1898 года.

15

А это – в честь песни Артура Салливана (1842–1900) на стихи Аделаиды Энн Проктер (1825–1864), написанной им в 1877 году у постели умирающего брата.

16

Бенджамин Дизраэли (1804–1881) – один из многих английских политиков, которым приписывается фраза “Никогда не извиняйся, никогда не объясняй”.

17

Камеристку хозяйки дома было принято называть не по имени, а по фамилии.

18

29 сентября, один из четырех так называемых платежных дней для распространенной в Англии аренды с поквартальной оплатой. Три других дня в Англии и Уэльсе – Рождество (25 декабря), Благовещение (25 марта), Иванов день (24 июня).

19

Вдовствующая герцогиня действительно имела в виду ромашку и с Шекспиром почти угадала – это цитата из новеллы Роберта Грина “Филомела, соловей леди Фитцуолтер” (1592): “Ромашку чем чаще топчут, тем слаще источаемый запах”. Комментаторы Шекспира традиционно приводят эту цитату как параллель к фразе Фальстафа из первой части “Генриха IV” Шекспира, акт 2, сцена 4: “Правда, ромашка, чем больше ее топчут, тем скорее растет, но молодость тем быстрее истощается, чем больше ее растрачивают”. Перевод с англ. Е. Бируковой.

20

Конец XVII в.

21

В 1930-е годы отношения Папы с режимом Муссолини были весьма напряженными.

22

После столкновения у приграничного форта в конце 1934 года Италия накапливала войска в подконтрольном ей Сомали, а Абиссиния (ныне Эфиопия) весь 1935 год пыталась добиться справедливости в Лиге Наций. Англия принимала активное участие в переговорах. За пять дней до свадьбы Питера и Гарриет Италия вторгнется в Абиссинию и захватит большую часть территории.

23

Питер вспоминает про Лигу Наций, поскольку по-английски звучание слова Эдем (Eden) совпадает со звучанием фамилии тогдашнего министра иностранных дел, Энтони Идена.

24

Видимо, имеется в виду так называемый “Молитвенник 1928 года”, в котором текст обряда венчания был несколько изменен по сравнению с Книгой общей молитвы.

25

Архиепископ Кентерберийский (духовный глава Церкви Англии) выдавал специальное разрешение на брак, которое позволяло венчаться в любой церкви, даже если никто из пары не был ее прихожанином.

26

Лорд Берли – персонаж одноименного стихотворения (1842) Альфреда Теннисона (1809–1892) – знакомится с крестьянской девушкой, притворяясь бедным художником, а после свадьбы приводит ее в свое роскошное поместье. Ее тяготят почести, не положенные ей по рождению, и она вскоре умирает, несмотря на все богатство и благополучие. Этот сюжет Питер и Гарриет обсуждали во время своей первой встречи в тюрьме.

27

“Лорд Уорден” – отель в Дувре рядом с железнодорожным вокзалом и причалом для паромов во Францию, обычное место ночлега для путешествующих через пролив. Открылся в 1853 году, закрылся в 1939-м, сейчас сдается под офисы.

28

Ментона – французский курортный город на Лазурном берегу, на границе с Италией.

29

Одна гинея – 1,05 фунта стерлингов. Через некоторое время читатель сможет сравнить это с ценой, за которую Уимзи купил Толбойз.

30

“Морнинг стар” – выдуманная газета, фигурирует во многих романах Сэйерс. Та газета, которую читали в СССР на уроках английского языка, получила это название уже после смерти писательницы.

31

Клуазонне – техника нанесения эмали на металлическую поверхность, при которой сначала к поверхности припаиваются проволочки, разделяющие ее на отсеки, а потом каждый отсек заливается эмалью своего цвета. Применяется для посуды, украшений, безделушек.

32

Портвейн в то время крепили при помощи бренди, а французские вина дозревали в бутылках без крепления.

33

“Напротив, сестрица, это мы здесь лишние. У всех обязательно наступает момент, когда они учатся видеть разницу между поцелуями и кое-чем покрепче” (фр.).

34

Слова Яго из I сцены II действия трагедии Шекспира “Отелло”, которые он произносит, объясняя Родриго, что Дездемона – вполне земная женщина, а не воплощенное совершенство: “Вино, которое она пьет, выжато из винограда. Будь она совершенством, она бы никогда не полюбила Мавра”. Перевод с англ. М. Лозинского.

35

У некоторых женщин есть талант… (фр.)

36

Таланте любви (фр.).

37

Не умеет он жить. Но я хотел бы оказаться между его простыней (фр.).

38

Пандар – сводник из средневековой легенды о Троиле и Крессиде.

39

По всей видимости, цитата выдумана самой Сэйерс.

40

“Фортнум энд Мейсон” – универсальный магазин в Лондоне, основан в 1707 году, рассчитан на богатых покупателей и известен своими экзотическими продовольственными товарами.

41

Здесь смешаны два свадебных обычая: жениха и невесту, выходящих из церкви, посыпают зернами риса или пшеницы, а на транспорт, увозящий их в свадебное путешествие, привязывают старые ботинки.

42

Ты меня опьяняешь! (фр.)

43

У Сэйерс, как и у ее героини, сильна была писательская привычка к литературным аллюзиям. “Облезлые тигры” упоминаются в стихотворении Ральфа Ходжсона “Небесные колокола”, кроме того, в 1934 году вышел роман Говарда Спринга с таким названием. Стихотворение же про “восхитительного и ослепительного” тигра придумала сама Сэйерс (по свидетельству ее биографа Барбары Рейнольдс).

44

Эти имена, впервые употребленные в стихотворении Генри Вудфолла “Не забыты радости любви” (Henry Woodfall, The Joys of Love Never Forgot. A Song, 1735), стали нарицательными для обозначения нежно влюбленных пожилых супругов.

45

Из V стихотворения Катулла к Лесбии:

Поцелуй меня тысячу раз

и еще сотню раз.

Перевод с лат. М. Сазонова.

46

Из “Седьмого поцелуя” Иоанна Секунда:

Тысяч тысячи многие, —

Сколько [в море Сицилии

Капель,] звезд ли на небе…

Перевод с лат. С. Шервинского.

Эту и предыдущую цитаты приводит Роберт Бертон, рассуждая о поцелуях в своей “Анатомии меланхолии”.

47

У. Шекспир. “Макбет”. Акт II, конец сцены 2. Перевод с англ. М. Лозинского.

48

Из книги английского поэта Майкла Дрейтона (1563–1631) “Элизиум муз” (1630). Книга состоит из вступления и десяти нимфик (nimphall) – историй о населяющих этот элизиум нимфах. В восьмой нимфике три нимфы готовятся выдать свою подружку за эльфа и обсуждают детали свадьбы.

49

Большой диван с прямыми подлокотниками той же высоты, что и спинка.

50

По всей видимости, имеется в виду грубый, неочищенный сахар с более крупными кристаллами.

51

“Беатриса” – модель керосинки, выпускалась с начала XX века.

52

Супружеская спальня считалась комнатой жены, и к ней почти всегда примыкала так называемая гардеробная, которая использовалась как личная комната мужа.

53

Объемом приблизительно в пять с половиной литров.

54

Немного больше половины кубометра.

55

Лорд Питер цитирует конец стихотворения Хилэра Беллока (18701953) “Скорпион” (1896):

Как сажа, черен скорпион,

Ему бы все кусать,

И гадко, мерзко, если он

Залезет к вам в кровать.

Перевод с англ. М. Полыковского.

56

Перевод с англ. Г. Кружкова.

57

Джон Гей. “Опера нищего” (1727). Далее же вот как:

Пускай в Гренландию навек

Меня сошлют с моей красоткой —

Покажется мне теплым снег,

А ночь полярная короткой.

Перевод с англ. П. Мелковой.

58

Песн. 3:6: Кто эта, восходящая от пустыни как бы столбы дыма, окуриваемая миррою и фимиамом, всякими порошками мироварника?

59

Этом молодом блондине из семьи английских герцогов (фр.).

60

Он стелил постель как король и усердствовал в ней как султан (фр.).

61

– Итак, смелее! Поцелуй меня, дорогая. Я все равно найду, чем тебя порадовать. А? Хочешь? Ответь же! (фр.)

– Хочу (фр.).

62

Джон Донн. Элегия 18 “Путь любви”. С райскими Канарами там сравниваются губы возлюбленной.

63

У. Шекспир. “Бесплодные усилия любви”. Акт V сцена 2. Перевод с англ. М. Кузмина, с изменениями.

64

Часть 2, акт IV, сцена 2. Перевод с англ. Е. Бируковой.

65

Персонажи баллады Джона Китса “Изабелла, или Горшок с базиликом” (1818), основанной на новелле из “Декамерона” Боккаччо (день четвертый, новелла пятая). Изабелла выкапывает перчатку из могилы своего убитого возлюбленного Лоренцо, целует и прячет на груди.

66

Цитата из стихотворения УБ. Йейтса (1865–1939) “О женщине” (1919).

67

Боже мой, какой такт! Ты знаешь, кто я? (фр.)

68

Песн. 1:4.

69

Задняя мысль, т. е. пришедшая слишком поздно (фр.).

70

Растворимого кофе тогда не было, но продавался готовый кофе в бутылках, известный своим низким качеством и не слишком приятным вкусом.

71

Лорд Питер цитирует шуточное стихотворение Эдмунда Клерихью Бентли:

Великий герцог Веллингтон

Считал: есть много – моветон.

Живот от голода свело,

И тут случилось Ватерлоо.

Перевод с англ. М. Виноградовой.

72

В 1875 году актом Парламента трубочистов обязали регистрироваться в полиции и им было запрещено использовать детский труд.

73

Цитата из стихотворения Эндрю Марвелла (1621–1678) “К стыдливой возлюбленной”:

Сударыня, будь вечны наши жизни,

Кто бы стыдливость предал укоризне?

Перевод с англ. Г. Кружкова.

74

Строка из стихотворения Томаса Эдварда Брауна (1830–1897) “Мой сад”.

75

Цитата из “Свадебной баллады” сэра Джона Саклинга (1609–1642). Перевод с англ. М. Бородицкой.

76

Нелл Кук – персонаж одноименной баллады Ричарда Харриса Бархэма (1788–1845), служанка каноника Кентерберийского собора. Убила каноника за блуд с якобы племянницей и исчезла, но из-под одного из камней возле входа в жилище каноника несколько недель раздавался вой, а когда через два века камень отодвинули, там обнаружился женский скелет.

77

Пьеса Ричарда Шеридана, впервые поставлена в 1779 году.

78

Горы рожают (лат.). Начало древней поговорки, известной по-русски как “гора родила мышь”. Латинская версия встречается у Горация в “Науке поэзии”.

79

Питер переиначивает строку из песни Майкла Уильяма Балфа (1808–1870) на стихи Альфреда Теннисона “Выйди в сад поскорее, Мод”. Перевод с англ. Г. Кружкова.

80

Название взято из эссе Томаса Брауна (1605–1682) “Религия врача” (1643).

81

Имена персонажей даны в переводе Н. Шерешевской.

82

Бонзо – пес, герой популярных комиксов Джорджа Стадди, выходивших в 1920-е годы.

83

В пересчете на современные цены, в зависимости от метода, это составит от 2 400 до 12 тысяч фунтов.

84

Кибл – оксфордский колледж, основанный в 1870 году сторонниками Высокой церкви в честь Джона Кибла, одного из лидеров Оксфордского движения.

85

Высокой церковью называют извод англиканства, максимально приближенный по обрядам к католичеству. Прихожане английской деревушки могли не одобрять слишком пышные обряды.

86

Миссис Шенди, мать Тристрама Шенди (героя одноименного романа Лоренса Стерна), имела обыкновение во всем соглашаться с мужем. Шокировать ее было нелегко.

87

Ныне, и присно, и во веки веков (лат.).

88

Это явно пародийное стихотворение принадлежит перу Мюриэл Сент-Клер Бирн, в соавторстве с которой Дороти Сэйерс написала пьесу. Источник пародии неизвестен.

89

Издатели “Методистского журнала трезвости”, в котором публиковались различные христианские песенки.

90

Лорд Питер цитирует утреннюю молитву (псалом 68, стих 30, в русской Библии псалом 67, стих 31) в версии Книги общей молитвы:

“Укроти зверя в тростнике, стадо волов среди тельцов народов, хвалящихся слитками серебра; рассыпь народы, желающие браней”.

91

Эрн-Бэй – приморский городок в Кенте.

92

Джордж Джозеф Смит (1872–1915) утопил трех своих жен в ванне. Первое из этих преступлений действительно совершено в Эрн-Бэй в 1912 году, и за него он был осужден и повешен. Дело широко освещалось в прессе и упоминается во многих детективах.

93

Чуть измененная цитата из комедии У. Шекспира “Как вам это понравится”, акт V сцена 4. Перевод с англ. П. Вейнберга.

94

Песня Джеймса Уильяма Эллиотта (1833–1915) на слова Томаса Кэмпбелла (1777–1844), представляющие собой перевод застольной песни античного поэта Гибрия Критянина.

95

Мертон, Корпус (Корпус-Кристи) – оксфордские колледжи.

96

Эта фраза начинает английскую народную песню, в 1935 году свой вариант музыки к ней написал Бенджамин Бриттен.

97

“Излилось из сердца моего” (лат.) – начало 45-го псалма (в Синодальном переводе 44-го).

98

Цитата из пьесы Кристофера Марлоу “Эдуард II” (1593), акт I, сцена I:

“…и юноши, подобно козлоногим, закружатся в старинном хороводе”. Перевод с англ. А. Радловой.

99

Конец стихотворения Редьярда Киплинга “Ганга Дин” (1892) об индийце-водоносе, ценой жизни спасшем английского солдата. Перевод с англ. Е. Витковского.

100

Да рухнет небо! (лат.) Конец крылатой фразы Fiatiustitia,ruatcaelum – “Пусть справедливость восторжествует, даже если небо рухнет”.

101

До Хиросимы оставалось еще семь лет.

102

Питер цитирует рождественский гимн “Тьма тем” Генри Олфорда (1810–1871).

103

Это происходит в первой главе “Алисы в Зазеркалье” (1872) Льюиса Кэрролла (1832–1898).

104

Тихо, шепотом (итал.).

105

Глава названа по стихотворению (1894) Редьярда Киплинга о солдате, не сумевшем после увольнения встроиться в мирную жизнь и заново пошедшем в армию под чужим именем. Перевод с англ. Э. Ермакова.

106

Перевод с англ. О. Попова.

107

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт III, сцена 2. Перевод с англ. К. Р.

108

Тим 5:23. Впредь пей не [одну] воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов.

109

Так Шерлок Холмс называл ватагу уличных мальчишек, услугами которых он пользовался. В их честь названа глава в романе “Знак четырех”.

110

“Хейг” (Haig) – марка шотландского виски.

111

Литота – стилистический оборот, содержащий художественное преуменьшение.

112

Питер переиначивает конец сонета Джона Мильтона (1608–1674) “О слепоте” (ок. 1655): “Не меньше служит тот // Высокой воле, кто

стоит и ждет”. Перевод с англ. С. Маршака.

113

У. Шекспир, “Как вам это понравится”, монолог Оселка в конце пьесы. Перевод с англ. В. Левика.

114

Трупное окоченение (лат.).

115

Какая скука, боже мой, какая скука! (фр.)

116

Перевод с англ. И. Мокина

117

Тоттенхэм-корт-роуд – улица в Лондоне, на которой расположено множество мебельных магазинов.

118

Завершающая строка стихотворения Джеймса Генри Ли Ханта (17841859) “Перчатка и львы” (1836). Перевод с англ. В. Кормана. Эти слова принадлежат королю, подводящему мораль истории. Первое изложение этого сюжета принадлежит Фридриху Шиллеру (“Перчатка”, 1797), откуда он попал в русскую поэзию в переводах Жуковского и Лермонтова.

119

У. Шекспир. “Генрих IV”. Часть 1, акт IV сцена 1. Перевод с англ. Е. Бируковой.

120

“Басс" – светлое горькое пиво.

121

Цитируется стихотворение Уильяма Вордсворта (1770–1850) “Кукушка” (1802). Перевод с англ. Д. Мина.

122

И перепел, и горлинка,

И куропатка тут.

С моей малышкой рядом

Так хорошо, так хорошо,

С моей малышкой рядом. (фр.)

Французская народная песня, на момент своего написания в начале XVIII века бывшая солдатским маршем, а сейчас ставшая детской. Перевод А. Савиных.

123

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт III, сцена i. Перевод с англ. Б. Пастернака.

124

Лотофаги – в гомеровской “Одиссее” беззаботный народ, который употребляет одурманивающие семена лотоса, чтобы удалиться от бед окружающего мира.

125

Госпожа (лат.).

126

Питер перефразирует Иер. 13, 23: “Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою и барс – пятна свои?”

127

Аллюзия на строки из поэмы Байрона “Паломничество Чайльд-Гарольда” (Песнь 4, 141), где гладиатор “растерзан ради римского праздника”.

128

Питер цитирует начало латинского афоризма De mortuis aut bene, aut nihil (“О мертвых либо хорошо, либо ничего”).

129

95 кг (имеется в виду собственный вес суперинтенданта).

130

“Опыты, или Наставления нравственные и политические” (1597), глава L “О занятиях науками”.

131

Цитата из романа Эрнеста Брамы “Золотые часы Кай Луня” (1922). Имеется в виду эпизод, в котором астролог вначале предсказывает императору несметные богатства, но вскоре переходит к восхвалению метафорических красот поэтического языка. Император же пытается вернуть астролога к первому, более важному, предмету разговора. Эту же фразу процитировала Гарриет во время своей первой встречи с Питером, в романе “Сильный яд”.

132

То есть 29 сентября, в День архангела Михаила.

133

Ловкий плут – прозвище Джека Даукинса, главаря шайки мальчишек-карманников в романе “Приключения Оливера Твиста” (1839). Перевод с англ. А. Кривцовой.

134

У Карлейля это стандартная характеристика Робеспьера, например: “Тысяча восемьсот девять человек лежат мертвыми; двести шестьдесят трупов нагромождено на самом Пон-Шанж”, и среди них один невинный, вспоминая о котором Робеспьер будет впоследствии “почти плакать”. Один, а не Двое, о ты, Неподкупный с зеленым лицом? Если так, санкюлотская Фемида может считать себя счастливой, ведь она так спешила!” Часть 3, книга 1, глава VI. Перевод, сверенный А. Бергом.

135

Суперинтендант цитирует посвящение к “Королевским идиллиям”. Перевод с англ. В. Лунина.

136

Лорд Питер начинает цитировать фразу леди Макбет “Что сделано, того не переделать”. У. Шекспир. “Макбет”. Акт V сцена 1. Перевод с англ. М. Лозинского.

137

У. Шекспир. “Ромео и Джульетта”. Акт III, сцена 5. Перевод с англ. А. Григорьева.

138

Этот персонаж романа Чарльза Диккенса “Домби и сын” в главе 15 говорит: “В притчах Соломоновых ты найдешь следующие слова: “Пусть никогда не будет у тебя недостатка в друге нуждающемся и в бутылке для него!” Когда найдешь это место, сделай отметку”. Перевод с англ. А. Кривцовой.

139

Бэкхенд – удар слева в теннисе.

140

Томас Грей (1716–1771) “Элегия на сельском кладбище” (1751). Перевод с англ. С. Черфаса.

141

Рефрен из стихотворения “Лучшая страна” (The Better Land) Фелиции Хеманс (1793–1835), популярного в школьных хрестоматиях.

142

Анонимная пьеса 1592 года, в разное время приписывавшаяся Шекспиру, Марло и другим драматургам той поры. Перевод с англ. И. Мокина.

143

И до, и после заключения Версальского мирного договора по окончании Первой мировой войны знаменитый экономист Джон Мейнард Кейнс, успевший поработать над его экономическими положениями, заявлял, что у Германии не будет средств выплачивать положенные контрибуции победившим странам. Его вариант договора, с меньшими требованиями к Германии, принят не был.

144

В кроне 5 шиллингов, в шиллинге 12 пенсов.

145

“Йель” – крупная фирма по производству замков, основанная в середине XIX века американским инженером Лайнусом Йелем, изобретателем цилиндрового замка.

146

В третьей главе Питер упоминал Гренландию, цитируя Джона Гея:

Пускай в Гренландию навек

Меня сошлют с моей красоткой.

147

Дж. Мильтон. “Потерянный рай”. Книга 2. Перевод с англ. А. Штейнберга с изменениями.

148

Строка, которую поет Паффет, не из “Гимна урожаю” (слова Генри У. Бейкера, музыка – преп. Э.В. Холла), а из другого гимна – “Славьте Господа-царя” Дж. Антса на слова того же Г.У. Бейкера, которые, в свою очередь, восходят к тексту Дж. Мильтона.

149

Подобие сельского клуба – здание для церковных, благотворительных и общественных собраний, концертов, праздников.

150

Гилберт и Салливан – авторы популярных комических опер, причем А. Салливан (1842–1900) композитор, а У.Ш. Гилберт (1836–1911) – автор либретто. По всей видимости, упомянутая фраза встречается в опере “Микадо”, хотя она также приписывается другому мастеру музыкальной комедии – Джорджу Роби (1869–1954).

151

Редьярд Киплинг, “Самка” (The Female of the Species, 1911). Перевод с англ. В. Румынского.

152

Перевод с англ. И. Мокина.

153

Судейские правила (Judges’Rules) – свод правил по сбору и оформлению доказательств. Были приняты в 1912 году и отменены в пользу ныне действующего кодекса в 1984-м. Суперинтендант, судя по всему, имеет в виду, что по этим правилам необходимо сразу сообщить допрашиваемому, подозревают ли его в чем-либо или он просто свидетель.

154

Персонаж романа Чарльза Диккенса “Дэвид Копперфильд” (1850).

155

А. Теннисон. “Ланселот и Элейн”. Перевод с англ. В. Лунина.

156

А. Поуп. “Опыт о критике” (1711). Перевод с англ. А. Субботина, с изменениями.

157

То же может сказать о себе и переводчик.

158

Христианские течения вне англиканской церкви: баптисты, методисты и некоторые другие – объединялись под общим названием “нонконформисты”, и с XIX века их права признавались в специальном законе, в том числе право собираться в собственных специально устроенных молельных домах.

159

А именно 28:10.

160

Фраза из популярной мюзик-холльной песенки “Спроси полицию” (1889) Э.У. Роджерса и А.Э. Дюрандо.

161

Цитата из стихотворения Джона Китса (1795–1821) “Ода к греческой вазе” (1819). Перевод с англ. Г. Кружкова.

162

Перевод с англ. Н. Санникова.

163

Отсылка к мемуарам сэра Джеймса Мелвилла (XVI в.), в которых “высоко и у всех на виду восседает” королева Елизавета I.

164

Цитата из стихотворения, которое читает Шалтай-Болтай в VI главе “Алисы в Зазеркалье” (1864) Люиса Кэрролла (1832–1898). Перевод с англ. Д. Орловской.

165

Еф. 3:21.

166

Коронерское дознание откладывают, если полиция считает, что собрано недостаточно сведений. В таком случае коронер только оглашает личность умершего и факт смерти, а основное дознание проводят позже.

167

Переиначеная цитата из “Алисы в Зазеркалье”Льюиса Кэрролла.

168

Вечеринка на две пары (фр.).

169

Слегка измененная цитата из посвящения к “Королевским идиллиям” Альфреда Теннисона. Перевод с англ. В. Лунина.

170

Технология сухой выдержки мяса на холоде для улучшения его вкуса как раз набирала популярность в эти годы. В наши дни она не используется из-за дороговизны.

171

Сигареты фабрики “Джон Плейер и сыновья”.

172

Аллюзия на известную в английской литературе цитату из поэмы “Опыт о критике” Александра Поупа (1688–1744):

Всегда туда кидается дурак,

Где ангел не решится сделать шаг.

Перевод с англ. А. Субботина.

173

Кларенс Хэтри (1888–1965) – английский бизнесмен. Банкротство “Хэтри груп” в 1929 году за девять дней до краха Уолл-стрит было весьма громким событием.

174

Иов 20:19 слл.

175

Пс. 108:10–11.

176

Портвейн считался мужским напитком. Дамам в приличном обществе полагался херес.

177

Питер вспоминает песню из второго действия “Оперы нищего” Джона Гея:

Как сумрак ночной разгоняет денница,

Мужскую печаль исцеляет девица.

Перевод с англ. П. Мелковой.

178

Цитируется опера Гилберта и Салливана “Пензанские пираты”. Перевод с англ. Г. Бена.

179

Акт II, сцена 1. Перевод с англ. М. Зенкевича.

180

Без указания даты (лат.).

181

А именно новой редакцией Закона о коронерах, принятой в 1926 году. По ней же заседатели на дознании освобождались от обязанности осматривать тело умершего (о чем рассказывает посетитель паба в гл. X).

182

Кальвинистское религиозное течение, основано в 1830 году в Плимуте.

183

Это, с небольшим искажением, Чарльз Кингсли (1819–1875), “Тому Хьюзу: приглашение на рыбалку” (1856):

Делай то, что ждет тебя,

Скуки не боясь,

Поднимай хромых собак

Через перелаз.

Перевод с англ. О. Попова.

184

Поэт Альфред Теннисон (1809–1892) с 1850 года до своей смерти был поэтом-лауреатом (почетная должность с хорошим содержанием, на которую назначает английский король). Здесь цитируется его стихотворение “Леди Клара Вир де Вир” (1842). Перевод с англ. О. Попова.

185

Эмблемой ордена тамплиеров были два рыцаря на одном коне – символ готовности делиться с ближним.

186

Перевод с англ. В. Сонькина.

187

Деян. 25:12.

188

У. Шекспир. Сонет 55. Перевод с англ. С. Маршака.

189

Притчи 23:31:

Не смотри на вино, как оно краснеет, как оно искрится в чаше,

как оно ухаживается ровно:

впоследствии, как змей, оно укусит, и ужалит, как аспид;

глаза твои будут смотреть на чужих жен, и сердце твое заговорит развратное…

190

А. Теннисон. “Королевские идиллии”.

Безверье – в лютне трещина на горе,

Та трещина погасит звуки вскоре,

Которым не ожить уже потом.

Перевод с англ. В. Лунина.

191

Строка из стихотворения “Эпилог” Роберта Браунинга (1812–1889).

192

Перевод с англ. И. Мандельштама.

193

У. Шекспир. “Ромео и Джульетта”. Сцена на балконе (акт II, сцена 2). Джульетта:

Мое лицо под маской ночи скрыто,

Но все оно пылает от стыда

За то, что ты подслушал нынче ночью.

Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

194

Стихотворение Эндрю Марвелла “К стыдливой возлюбленной”, которое уже цитировалось выше:

Сударыня, будь вечны наши жизни,

Кто бы стыдливость предал укоризне?

Перевод с англ. Г. Кружкова.

195

Из поэмы Руперта Брука “Грантчестер”:

Там танец духов на заре,

Там сто викариев.

Ко мне Они придут как прах времен

И сгинут с утром в унисон…

Перевод с англ. А. Рытова.

196

Видимо, речь о репродукции картины Джеймса Сента.

197

Перевод с англ. Н. Демуровой.

198

В “Поэтике” Аристотеля говорится: “Невозможное, но вероятное следует предпочитать тому, что возможно, но невероятно”. Перевод с древнегреч. В. Аппельрота.

199

Кому выгодно (лат.).

200

Оскар Уайльд сказал примерно это в эссе “Упадок искусства лжи”: “Жизнь действительно подражает искусству куда больше, чем искусство – жизни”.

201

Речь о громком убийстве служанки Джесси Макферсон, совершенном в 1862 году в Глазго. В числе подозреваемых был 87-летний хозяин дома Джеймс Флеминг, которого к тому же обвиняли в домогательствах к служанке. Однако суд признал виновной другую служанку, Джесси Маклохлан.

202

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт I, сцена 2:

Расчетливость, Гораций! С похорон

На брачный стол пошел пирог поминный.

Перевод с англ. Б. Пастернака.

203

Быстро (ит.).

204

Рассказ “Молот Господень” из сборника “Неведение отца Брауна”.

205

Рассказ Филпоттса “Железный ананас” вышел в 1926 году. Он входит во вторую антологию детективных рассказов, которую составила Дороти Сэйерс.

206

Лауданум – опиумная настойка на спирту, популярное в викторианские времена успокоительное и снотворное средство.

207

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт V, сцена 1:

Первый могильщик: …Стало быть, кто в своей смерти не повинен, тот своей жизни не губил.

Второй могильщик: Это по какой же статье? Первый могильщик: О сысках и следствиях.

Перевод с англ. Б. Пастернака.

208

Перевод с англ. В. Сонькина.

209

Цитата из “Потерянного рая” Мильтона: “Тут, насупротив, / Под нялся Велиал; он кротким был / И человечным внешне…” Книга вто рая. Перевод с англ. А. Штейнберга.

210

С этим актером, прославившимся в амплуа богатого болвана с моноклем, Уимзи сравнивают не впервые: в романе “Убийству нужна реклама” одна из героинь характеризует его как “нечто среднее между Ральфом Линном и Берти Вустером”.

211

Детектив Хокшоу – персонаж популярных комиксов, выходивших в Америке в 1913–1922 годах, а затем снова возродившихся в 1933–1952-м.

212

По римской легенде, когда на Форуме разверзлась бездна, гадатели сообщили, что туда надо бросить самое ценное, что есть у народа. Пока народ гадал, что это значит, воин Марк Курций в полном вооружении на коне бросился в провал, поняв, что самое ценное у римского народа – это доблесть его граждан. На Форуме до сих пор есть участок под названием Курциево озеро с рельефом времен императора Августа, на котором изображен подвиг Курция.

213

Идущий на смерть (лат). “Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя” (Ave, Caesar, morituri te salutant) – так приветствовали императора гладиаторы, отправлявшиеся на арену.

214

Псалом 21:13–14:

Множество тельцов обступили меня; тучные Васанские окружили меня, Раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий.

215

Сеть общественных организаций, объединяющих женщин в сельских районах Британии.

216

Просьба не обращаться с механизмом грубо (фр.). Лорд Питер цитирует стандартную надпись на французских механических игрушках: “Хотя игрушка сделана прочно, не следует грубо обращаться с механизмом”.

217

Питер цитирует песенку Пака из шекспировского “Сна в летнюю ночь”. Акт III, сцена 2. Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

218

Три римских легиона под командованием Публия Квинтиллия Вара были разгромлены германцами в битве в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.). Впоследствии римляне отыскали в зарейнских лесах брошенные штандарты легионов (орлов).

219

Свое дороже каждому (лат.). Фраза из комедии Плавта “Купец”. Перевод А. Артюшкова.

220

Уильям Моррис. “Плавание меча”.

221

Мф. 19:14:

Но Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне,

Ибо таковых есть Царствие небесное.

222

Скиталица нежная (лат.). Из автоэпитафии римского императора Адриана:

Душа, скиталица нежная,

Телу гостья и спутница,

Уходишь ты нынче в края

Унылые, голые, блеклые,

Где радость дарить будет некому…

Перевод с лат. М. Ваксмахера.

223

Какая глупость – зато какой великолепный жест! (фр.) П. Ронсар. “Сирано де Бержерак”. Перевод В. Соловьева.

224

Отсылка к стихотворению Джона Донна “Экстаз”, в котором описана влюбленная пара, замершая в объятиях.

…Так, плотский преступив порог,

Качались души между нами.

Пока они к согласью шли

От нежного междоусобья,

Тела застыли, где легли,

Как бессловесные надгробья.

Перевод с англ. А. Сергеева.

225

Глаза разбегаются (фр.).

226

Стихотворение Томаса Мура “Сон юной любви”, положенное на народную ирландскую мелодию, было популярной песней.

227

Кокберн – в то время одна из лидирующих марок портвейна.

228

А. Теннисон. Памяти А.Х.Г. Песнь 56.

229

Прелестная голубка

Поет и день и ночь.

Она поет девицам,

Что мужа не нашли.

Не для меня та песня —

Любимый мой со мной.

С моей малышкой рядом

Так хорошо, так хорошо,

С моей малышкой рядом

Так хорошо лежать! (фр.)

230

Перевод с англ. В. Сонькина.

231

Строки из стихотворения XLIII цикла “Шропширский парень”, написанного викторианцем А.Э. Хаусманом.

232

Портленд-Плейс – лондонская улица, где расположена редакция Би-би-си.

233

Т.Л. Беддоуз. Песня.

234

Джон Рейт в то время был генеральным директором Би-би-си.

235

У. Шекспир. “Ромео и Джульетта”, сцена на балконе (акт II, сцена 2). Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

236

Джон Донн. “Прощальная речь о слезах”. Перевод с англ. Д. Щедровицкого.

237

Орифламма – красно-золотая хоругвь, штандарт французских королей.

238

Сорняк фикусовидный (искаж. лат.).

239

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт III сцена 2. Этими словами Гамлет напутствует актеров: “Говорите, пожалуйста, роль, как я показывал: легко и без запинки. Если же вы собираетесь ее горланить, как большинство из вас, лучше было бы отдать ее городскому глашатаю”. Перевод с англ. Б. Пастернака.

240

М. Арнольд. “Покинутый мерман”. Перевод с англ. О. Петровской.

241

Ахолиба – одна из героинь пьесы-миракля “Маска царицы Вирсавии” английского поэта Алджернона Суинберна.

242

Перевод с англ. В. Сонькина.

243

Джон Донн. “Годовщина”. Перевод с англ. Г. Кружкова.

244

Так Макдуф оплакивает гибель жены и детей. У. Шекспир. “Макбет”. Акт I V, сцена 3. Перевод с англ. М. Лозинского.

245

А что отдашь, красотка,

Чтоб милого вернуть?

Версаль я отдала бы,

Париж и Сен-Дени!

С моей малышкой рядом

Так хорошо, так хорошо,

С моей малышкой рядом

Так хорошо лежать! (фр.)

246

Великодушие (фр.).

247

Как хорошо лежать… (фр.)

248

Сэр Филип Сидни. Сонет из романа “Аркадия”. Перевод с англ. А. Шараповой.

249

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт II, сцена 2. Перевод с англ. М. Лозинского.

250

Акт II, сцена 2. Перевод с англ. М. Лозинского.

251

О счастливая вина! (лат.)

252

Джон Донн. “На раздевание возлюбленной”. Перевод с англ. Г. Кружкова.

253

У. Шекспир. “Макбет”. Акт II, сцена 2. Перевод с англ. М. Лозинского.

254

Часть 2. Акт II, сцена 1. Перевод с англ. Е. Бируковой.

255

С XVI века на кухнях использовали особую породу “вертельных собак”, которые вращали вертел, бегая в колесе.

256

Стэнли Болдуин, консервативный политик, трижды побывавший премьер-министром Великобритании в период между мировыми войнами, увлекался разведением свиней.

257

“ Тетушка Чарли” – комедия с переодеваниями, ставшая долгожителем лондонской и бродвейской сцены. По ее мотивам снят советский фильм “Здравствуйте, я ваша тетя!”.

258

У. Шекспир. “Король Лир”. Акт III, сцена 4. Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

259

У. Шекспир. “Король Лир”. Акт III, сцена 4. Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

260

Там же.

261

У. Шекспир. “Венецианский купец”. Акт I V, сцена 1. Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

262

У. Шекспир. “Венецианский купец”. Акт I V, сцена 1. Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

263

Там же.

264

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт I, сцена 2. Перевод с англ. М. Лозинского

265

К. Марлоу. “Доктор Фаустус”. Сцена 1. Перевод с англ. Н. Амосовой.

266

У Шекспира так сказано о Бруте (“Юлий Цезарь”, акт V, сцена 5):

Прекрасна жизнь его, и все стихии

Так в нем соединились, что природа

Могла б сказать: “Он человеком был!”

Перевод с англ. М. Зенкевича.

267

Гарриет гадает на соломинках, как на ромашке:

Любит – чуть-чуть – сильно… (фр.)

268

Кирк намекает на старинный детский стишок, известный русско язычным детям в переводе С. Маршака:

– Где ты была сегодня, киска?

– У королевы у английской.

– Что ты видала при дворе?

– Видала мышку на ковре.

269

Страстно – безумно… (фр.)

270

Ни капли. Любит… (фр.)

271

У.Ш. Гилберт. “Добродетельная Элис Браун”. Перевод с англ. Л. Давыдовой.

272

М. Прайор. Ода.

Купец товар сберечь решает

И под иным названьем скрыл:

Офелья – стих мне украшает,

Но Хлоя – истинный мой Пыл.

Перевод с англ. А. Лукьянова.

273

Акт II, сцена 4. Перевод с англ. М. Лозинского.

274

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт I, сцена 3:

Офелия:

И речь свою скрепил он, господин мой,

Едва ль не всеми клятвами небес.

Полоний:

Силки для куликов! Я знаю сам,

Когда пылает кровь, как щедр бывает

Язык на клятвы…

Перевод с англ. М. Лозинского.

275

У. Шекспир. “Ромео и Джульетта”. Акт II, сцена 2 (окончание сцены на балконе):

Джульетта:

Прощай! Прощанья сладостна игра!

С тобой бы я прощалась до утра.

Перевод с англ. А. Радловой.

276

Мы ведем довольно беспорядочную жизнь (фр.).

277

Л. Кэрролл. “Алиса в Зазеркалье”:

– У нас, – сказала Алиса, с трудом переводя дух, – когда долго бежишь со всех ног, непременно попадешь в другое место.

– Какая медлительная страна! – вскричала Королева. – Ну а здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте.

Перевод с англ. Н. Демуровой.

278

А. Конан Дойль. “Знак четырех”.

279

Датские деньги – налог, введенный в Англии в X веке для уплаты вы купа датским викингам. См. стихотворение Р. Киплинга “Дань Дании”:

Соблазнительно для нации обленившейся формации

Мошну свою похлопать и сказать

“Мы могли бы и сразиться – только некогда возиться!

Мы предпочитаем откуп дать”.

И это зовется “Дань Дании”:

Но, право, пора и понять,

Что стоит хоть раз дать “Дань Дании” —

Захватчик ворвется опять.

Перевод с англ. С. Степанова.

280

Женщина, одержимая делом (фр.).

281

У. Шекспир. “Венецианский купец”. Акт II, сцена 7. Это надпись на одном из трех ларцов, с помощью которых Порция выбирала себе мужа:

Вот первый, золотой ларец, и надпись:

“Со мной получишь то, что многие желают”.

Второй – серебряный и с обещаньем:

“Со мной получишь то, чего достоин ты”.

Свинцовый, третий, резко заявляет:

“Со мной ты все отдашь, рискнув всем, что имеешь”.

Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

282

Немного отваги, черт побери!.. (фр.)

283

Уэкфорд Сквирс – злой учитель из романа Ч. Диккенса “Николас Никльби”.

284

Название главы взято из этой же поэмы. Перевод с англ. В. Топорова.

285

Молитесь, чтоб грехи простил нам бог (фр.). Рефрен “Баллады повешенных” Франсуа Вийона. Перевод Ю. Кожевникова.

286

“Балладу повешенных” (фр.).

287

Дом, обычно расположенный поблизости от главной усадьбы поместья и предназначенный для проживания вдовы покойного владельца.

288

У. Шекспир. “Гамлет”. Акт II, сцена 2. Перевод с англ. Б. Пастернака.

289

Супружеское ремесло (фр.).

290

Размеренную жизнь (фр.).

291

Приходить в излишнее волнение (фр.).

292

Жизненных сил (фр.).

293

Вольность (фр.).

294

…он лишь чувствителен и довольно-таки чувственен. Он нуждается в вас больше, чем вы в нем. Будьте щедрой – его натуру невозможно испортить. Он чувствует потребность отдавать себя – изливаться; разумеется, вы не откажете ему в этом скромном удовольствии. Холодность, как и кокетство, для него губительна; он не умеет навязываться, а противоборство ему отвратительно. Все это вы уже знаете. Прошу прощения! Вы мне чрезвычайно симпатичны, и полагаю, его благополучие важно нам обоим. Как видите, он способен всем желающим раздавать счастье: надеюсь, и вы в нем найдете что-нибудь себе по вкусу. Чтобы его осчастливить, вам нужно лишь быть счастливой самой: он плохо переносит страдания ближнего. Примите, дорогая племянница, мои самые искренние пожелания (фр.). Перевод Е. Кузнецовой.

295

…Эта женщина будет тебе опорой. До сих пор она знала лишь несчастья любви – ты покажешь ей ее услады. В тебе она найдет неожиданную тонкость – и сумеет оценить ее по достоинству. Но никакой слабости, мой друг! Эта девушка – не глупа и не внушаема; это мощный ум, она любит думать головой. Не нужно быть чересчур покорным: за это она тебя не поблагодарит. Тем паче не пытайся вскружить ей голову – не то она передумает. Ее нужно убеждать словом – уверен, она ответит благосклонностью. Постарайся сдерживать порывы горячего сердца – вернее, сохрани их для моментов супружеской близости: там они не будут неуместны и послужат делу. В прочих же случаях используй по назначению тот дискуссионный дух, коего ты не совсем лишен. В вашем возрасте это требует уточнения: уже не след доходить до крайности, уже не место безумным объятиям и душераздирающим крикам. Потрудись заслужить уважение своей жены: давать ей отпор – вот средство, чтоб ей не наскучить… (фр.) Перевод Е. Кузнецовой.

296

Хорошо, обними меня… О нет! Ты меня взъерошишь… Ну же! Надо быть серьезнее (фр.).

297

Это изречение приписывают Гераклиту.

298

Начало религиозного гимна.

299

Плач 2:15.

300

Ис. 33:1.

301

4 Царств. 2:12.

302

На лондонской Флит-стрит располагаются редакции крупнейших газет.

303

Исаак Уолтон (1593–1683) известен не только как автор трактата о рыбной ловле, но и как биограф Джона Донна. Утверждение об изобретении пивной бутылки оставим на совести лорда Питера.

304

Монумент в память о трех англиканских епископах, сожженных заживо в XVI веке.

305

Цезарями называют скульптурные головы, украшающие ограду Театра Шелдона в Оксфорде.

306

Т.С. Элиот. “Полые люди”. Перевод с англ. В. Топорова.

307

Акт III, сцена 1. Перевод с англ. М. Кузмина.

308

Рим. 3:8.

309

Ярд примерно равен 91 см.

310

130 см.

311

Примерно 6,4 кг.

312

Акт III, сцена 3. Перевод с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

313

До свидания (фр.).

314

Эти события описаны в романе “Чье тело?” – первой книге о лорде Питере.

315

Статус королевского адвоката дает жалованная грамота монарха. Королевские адвокаты носят шелковые мантии и пользуются некоторыми другими привилегиями.

316

Denver Ducis – так переводится на латынь название деревни, где на ходится поместье Уимзи. Буквально: “Герцогский Денвер” (Duke’s Denver).

317

Это окончание Иисусовой молитвы, известной нам как “Отче наш”: “Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь”. Мф. 6:9–13.

318

Перевод с англ. Н. Демуровой, с изменениями.

319

Иниго Джонс – английский архитектор, художник, дизайнер и сценограф первой половины XVII века, считается родоначальником английской архитектурной традиции.

320

Хотя королева Анна скончалась в 1714 году, название стиля ее имени закрепилось за мебелью, изготовлявшейся с 1720-х по 1760-е годы.

321

Существует классификация китайского фарфора по гамме росписи. Выделяют “зеленое”, “розовое”, “желтое” и “черное” семейства.

322

Сэр Филип Сидни (1554–1586) – английский поэт.

323

Скорее всего, имеется в виду Таддео Цуккаро (1529–1566), весьма популярный художник, принадлежащий к школе римского маньеризма. У него был брат, Федерико Цуккаро (1543–1609), тоже художник, но он занимался главным образом росписью фресок.

324

Антонио Моро (варианты имени: Антонис Мор, Антонис ван Дасхорст Мор) – нидерландский портретист XVI века. Работал при дворе Англии и получил рыцарское звание за портрет Марии Тюдор (Марии Кровавой).

325

Джон Сингер Сарджент (1856–1925) – знаменитый и модный американский художник, много работал в жанре портрета.

326

Чарльз Веллингтон Фёрс (1868–1904) – английский портретист.

327

Сэр Альфред Джеймс Маннингс (1878–1959) был известен как один из лучших английских рисовальщиков лошадей.

328

Филип Алексис де Ласло (1869–1937) – венгерский художник, впоследствии принял британское подданство. Специализировался на портретах королевских особ и аристократии.

329

Эта битва произошла в 778 году и описана в “Песни о Роланде”. Войска Роланда, правителя Бретани и командующего армией Карла Великого, были разбиты басками в Пиренейских горах, на границе современных Франции и Испании.

330

Имеется в виду продукция керамической фабрики “Рокингем”, которая была весьма популярна в XIX веке среди английской и европейской аристократии и славилась изящными чайными сервизами в стиле рококо.

331

Джон Уэйджер Брамельд (1797–1851) – художник по фарфору, один из трех братьев – владельцев фабрики “Рокингем”. Именно они с 1825 года начали производить на фабрике тонкий фарфор высочайшего качества.

332

Бельем называют нерасписанные и неглазурованные фарфоровые и керамические изделия.

333

Питер имеет в виду св. Лаврентия.

334

Период подготовки к рождественским праздникам, когда изготовляются разного рода праздничные лакомства, во многие из которых кладется мята.

335

Иеремия 5:12: Меня ли вы не боитесь, говорит Господь, предо Мною ли не трепещете? Я положил песок границею морю, вечным пределом, которого не перейдет; и хотя волны его устремляются, но превозмочь не могут; хотя они бушуют, но переступить его не могут.

336

Евеи, Ферезеи и Гергесеи – эти народы упоминаются в Библии, в частности в книге Бытия, как потомки Хама.

337

Перевод с англ. А. Белякова.

338

На выездных сессиях суда королевской скамьи (ассизах) судом присяжных рассматривались серьезные преступления, главным образом уголовные. Ассизы действовали в Англии и Уэльсе вплоть до 1972 года.

339

Мф. 43–45:

Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит;

Тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным;

Тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого.

340

Тайберн – лобное место в Лондоне, где в течение шестисот лет вешали осужденных. Последнего человека там казнили в 1783 году.

341

“Старый способ удовлетворял обе стороны: публику процессии развлекали, а преступника поддерживали” – так, по словам биографа, защищал публичные казни английский писатель, критик, лексикограф и поэт XVIII века Сэмюэл Джонсон. Дж. Босуэлл, “Жизнь Джонсона”.

342

Оскар Уайльд. “Баллада Редингской тюрьмы”. Перевод с англ. В. Топорова.

343

У. Шекспир. “Кориолан”. Перевод с англ. Ю. Корнеева.

344

В “Сентиментальном путешествии” Лоренса Стерна герой пытается, но не может выпустить из клетки скворца, который повторяет эту фразу. Перевод с англ. А. Франковского.

345

Перевод с англ. М. Бородицкой.

346

Деревенская цветочная выставка – своего рода конкурс сельскохозяйственных достижений. На ней выставляются не только цветы, но также овощи, фрукты, джемы, соленья и т. д.

347

См. Дан. 4:30–31.

348

На самом деле – вавилонский.

349

Деян. 9:1.

350

Читателю, надеявшемуся услышать, что лорд Питер перед сном рассказал Бредону про Шалотт, сообщим, что это – героиня баллады Альфреда Теннисона The Lady of Shalott (“Леди из Шалотт”, 1833, вторая редакция 1842). Ей запрещалось смотреть на замок Камелот в окна своего замка, но она нарушила этот запрет.

351

Дан. 3:91.

352

Мистер Скаттерблад, по всей видимости, выдуман, а капитан Тич – реальное историческое лицо. Эдвард Тич (1680–1718), он же Черная Борода, – один из самых знаменитых пиратов, разбойничавших в Карибском море, его легендарная жизнь была многократно описана авторами приключенческих романов.

353

Суд. 12:3: “…я подверг опасности жизнь мою”.

Content

Дороти Л. Сэйерс
Медовый месяц в улье

Любовь, смерть и Англия

Медовый месяц в улье

Посвящение Мюриэл Сент-Клер Бирн, Элен Симпсон и Марджори Барбер

Проталамий

Глава I Твой лорд молодой

Глава II Постель из гусиного пуха

Глава III Река Иордан

Глава IV Боги домашнего очага

Глава V Ярость орудий

Глава VI В армию снова

Глава VII Лотос и кактус

Глава VIII Фунты, шиллинги и пенсы

Глава IX Времена и сезоны

Глава X Деревенский паб

Глава XI Полисменом быть ужасно тяжело

Глава XII Поскрести по сусекам

Глава XIII Ищите там и сям

Глава XIV О сысках и следствиях

Глава XV Херес и горькая настойка

Глава XVI Венец супружества

Глава XVII Венец власти

Глава XVIII Солома в волосах

Глава XIX Колючий плод

Глава XX Знаешь Как – знаешь и Кто

Эпиталамий

I. Лондон: публичное покаяние

II. Denver Ducis: сила и слава

III. Толбойз: небесный венец

Толбойз

Примечания