Золотая моль

Валерий Фатеев

Моль бывает шубная, платяная, сырная, хлебная, овощная, но страшнее всего моль золотая, ибо она пожирает душу.

Мне 56 лет и главное, что было, есть и будет в моей жизни — это Север, его люди, моя семья и мои книги, в которых я об этом всем рассказываю

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Памяти брата моего старателя Михаила посвящается

Убийство магаданского губернатора Валентина Ивановича Цветкова в октябре 2002 года прямо в центре столицы, у правительственных стен, среди белого дня потрясло всю страну. Миллионы людей, даже и не слышавших до этого о Цветкове, задавали себе мучительный и простой вопрос: если жизнь чиновника такого ранга беззащитна, то что стоит наша? Чего стоят наше государство, все его законы, Конституция и права человека, когда самое главное право — право на жизнь — может быть в любой момент отнято по чьей-то злой воле?

Эта книга не о трагедии Цветкова, хотя он и напоминает, возможно, одного из ее героев. Но она о том, какая ситуация складывалась в области к кровавому октябрю… она о людях, о золоте, об обстоятельствах, в которых эти люди жили и работали, любили и умирали. Не зря «золотая версия» принята следователями одной из основных в убийстве губернатора.

И со всей категоричностью заявляю, что рудника с таким названием и героев с такими именами в природе не существует. Они — плод воображения автора, его вымысел, в крайнем случае — домысел. Поэтому за случайное совпадение обстоятельств места, времени и действия автор ответственности не несет никакой. Не отвечает автор и за угадываемость отдельных персонажей: люди, траченные «золотой молью», чаще всего выглядят одинаково… одиозно.

Автор

Глава I

Сатана там правит бал, люди гибнут за металл…

Гуно. «Фауст»

И необычные дни начинаются как обычно.

Природе нет дела до суеты человека. И в день его смерти солнце встает так же, как и в день его рождения. И так же текут облака в бездонной голубой выси, и прохладный ветерок приятно освежает разгоряченное лицо.

— Все, шабашим! — торжественно объявил Коляня, но еще минута прошла, пока до всех дошла эта простая мысль: — конец!

Каторжному труду— конец! Голодовке, комарью, грязи и всему их таежному быту — конец! Еще чуть-чуть усилий, и впереди город, с которым каждый связывал свои мечты, и мечты реальные. Вот они, ключи к городу, — весомые полиэтиленовые бутылки из-под «Тальской» минералки.

Весомые — не то слово! Их троица сработала как маленькая старательская артель: почти семнадцать килограммов не считая десятка самородков-«клопов».

Ну конечно Коляне при дележе как главному перепало больше, да ведь спасибо ему: и сами разбогатели. Пять тысяч граммов на душу, даже если по триста рубликов за грамм…

У Виктора аж голова закружилась. В самых дерзких мечтах никогда он не представлял, что станет обладателем такой суммы. Джип, квартира… не, сначала он полетит на материк, в родной Липецк. Там все, и братья, да и мать поди уже не верят, что когда-то он выбьется в люди. В люди, по-ихнему, — работа, образование, семья, ну, и так далее со всеми причиндалами. Предел мечты — «Жигуль», на который ломят всю жизнь. Точнее, ломили, сейчас поди едва концы с концами сводят, особенно старшой, гордость семьи, кандидат наук… Мать писала, что из пенсии внукам помогает во как! А он, блудный младший сын, заявится как снег на голову, как гром! Подарки, ящик шампанского…

— Ирка, — шутливо обратился он к третьей их напарнице — сероглазой, среднего росточка девушке. — Ты теперь, поди, только за принца замуж выскочишь, а?

— За царя Соломона, — лениво отозвалась Ирка. Облокотившись на рюкзак, она смотрела на волну сопок, начинавшихся сразу за долиной Огонера. Интересно, что там, за ними? И есть ли там люди? Коляня говорит, что здесь от трассы два шага шагни — и края обетованные. И впрямь, они здесь три месяца отпахали — и ни одной души, вообще ничего от цивилизации. Только один раз в день самолет пролетал — высоко, всего серебряная блесточка заметна да белая полоса.

А ведь как она не хотела идти в тайгу. И не верила, что что-то из всего этого получится. И боялась — двое парней. А потом подумала — а чего бояться? Коляню она хорошо знала, перед этим встречались то у него в общаге, то у подруги. А Виктор ей сразу понравился, при первой встрече. Лицо хорошее, глянешь — и верить хочется. И она сразу поняла, что спать будет с обоими, по очереди, или как там получится… Не поварихой же ее в самом деле берут, лапшу на уши она и сама вешать умеет.

Что делать с деньгами, она и сама толком не знала. Да и где они — деньги… Коляня говорит, что золото ингушам надо отдать, они дороже чем другие перекупщики платят. А там видно будет.

— Все, народ, — > заторопил Коляня, — поднимаемся. Нам только к Огонеру до вечера шагать. А там до трассы почти сутки…

Главная проблема, конечно, Огонер. Дождей, правда, давно не было, на переправляться все равно по грудь в воде придется. А водичка сейчас… бррр.

Он еще раз оглядел бросаемый бивак. Все они прибрали, прикопали. Следы кострища завалили дерном, никто не подумает, что здесь были и работали люди. А вход в старую штольню вообще найти невозможно. У него план на руках был, и то двое суток на животе все исползали, думали, совсем не в тот район попали. А ведь он эти места знал, было дело, не раз на эту шахту приисковое начальство возил. Дорогу хорошо запомнил. И разговоры: перспективная, самородки прямо в стене. Большие планы с ней связывали. А успели только разведочную штольню пробить. Перестройка. Точнее, революция. Или наоборот — контрреволюция, как его папаня говорит. Во, а люди головы ломают — реформы, хренормы. Самая что ни на есть настоящая контрреволюция.

Царь Борис воссел на троне. Пусть сам потом и отрекся, но воссел же. И частную собственность объявили. И у народа все подчистую отняли! А что еще не отняли, отнимут! Побаловались, и будя!

Он это сразу и без папани понял, не дурак. И когда начальство его все поспешно кинулось приватизировать-прихватизи-ровать, и ваучеры эти — народу глотку заткнуть, как же, по две «Волги» на каждого… Вместо «Волги» последние несчастные вклады и то захапали… Государство, а какое, простите, государство? Союза нет, мы за его долги не отвечаем, мы новое государство. Для новых русских… Березовских, ну там Гусинских… А все Ивановы пусть идут на рынок. На любой — китайский, вещевой, продовольственный, в крайнем случае на рынок труда, самый дешевый. Глядишь, за что-нибудь и продадут свои рабочие навыки и руки.

Николаю Аржанову уже к тридцати. Серые вдумчивые глаза, прямой, но слегка, самую малость, длинноватый нос. Вымахал почти под два метра, но если не стоять рядом, высокий рост его не замечался. Был он широкоплеч и мускулист. Держал себя в форме. Не курил, выпивал в меру и особенного удовольствия от этого не испытывал. Закончив среднюю школу с блеском — одного балла до золотой медали не хватило — учиться дальше не захотел. Не знал — чему. Вот спорт, охота, рыбалка — это понятно. Непонятно пять лет протирать штаны и потом убедиться, что ошибся в выборе. Но много читал и в сочетании с хорошей памятью производил впечатление.

Не только на окружающих, но и на себя тоже. Считал, что ему светит что-то такое, необычное для других.

Новый порядок Коляню не принял. Не было больших денег — откуда? Всю жизнь: получил — потратил. Получил — потратил. Что надо — взял в кредит. А стартового капитала не было, нет. Но и связей криминальных, слава Богу, тоже. Это он теперь говорит «слава Богу», когда почти все его знакомые, круто начавшие перестройку, либо за решеткой, либо в мире ином.

Коляня и торговал, и таксовал, и челночил, а денег все равно не было. То чиновники, то свои же, то сам виноват. В моря ходил, на скорой трубил. А когда совсем приперло, решил вольным приносом заняться. И про штольню эту вспомнил. Одного боялся: кто-нибудь опередил.

Но так далеко лежала шахта, да еще за Огонером, так мало она просуществовала, что и следов ее в памяти у населения не осталось. Как прииск ликвидировали, народ разбежался, так все и исчезло. А с другой стороны, мало ли их— брошенных шахт, полигонов, забоев. На всех хватит.

Новичкам счастье. И еще — правильно он выбрал компанию. Был соблазн взять спецов, но ему ли — охотнику и уроженцу этих мест — не знать, что в тайге главнее.

Его не смутило, что Виктор прилип к Ирине, даже к лучшему. Девок себе он найдет, да их и искать сейчас не надо — только свистни. И, говоря по-честному, есть у него своя… да как до нее добраться. Ох, далеко развела их с Натахой судьба — аж в Иерусалим увезли ее родичи.

Он улыбнулся, вспомнив, как они познакомились. Тогда Коляня переживал не лучшие времена. После краха по коммерческой части на трассу, в поселок, возвращаться не захотел, а в институт тоже не тянуло, и знакомый врач предложил ему поработать санитаром на скорой. Сутки дежуришь, трое дома. Денег мало, зато впечатлений выше крыши. И люди, мол, у нас в бригаде такие, что не пожалеешь…

Коляня, тогда поулыбался восторженности приятеля, но согласился. Делать все одно было нечего.

… То дежурство началось круто.

— «Астра-30», «Астра-30», на Колымской в подвале семнадцатого дома девушка без сознания. Позвонивший сообщил, что рядом с ней шприц.

— Вас поняли, — Ольга Николаевна, так звали фельдшера, еще раз повторила адрес, и машина скорой сорвалась с места.

Света в подвале нет, фонаря у медиков тоже, и Коляня, подсвечивая себе зажигалкой, первым осторожно спустился по захламленным ступенькам.

Огонек выхватил лежащее на левом боку тело. Прямо под головой у девушки квадратная дыра, в которой чудилось какое-то движение. Кошки? Или это крысы почувствовали поживу?

Профессиональным движением врач повернул голову девушки, нашел слабый пульс.

Жива!

С носилками было не протиснуться. Коляня осторожно поднял девушку на руки и понес к свету. Идти ему было совсем не трудно. Взрослая девушка весила не больше, чем семилетний ребенок. Наркоманы, как правило, не едят.

В салоне скорой она пришла в себя.

— Как тебя зовут?

— Наташа. — Голос, как у дитя, совсем не слышен.

— А фамилия?

— Синявская.

— Живешь где?

— Нигде. Жила здесь… шестидесятая квартира.

— Лет тебе сколько?

— Тридцать.

— Да не может быть!

— Двадцать два.

— Это уже ближе к истине.

В приоткрытую, чтобы был приток свежего воздуха, дверь машины заглядывали мальчишки. Верховодил ими рослый парень с большим шрамом на шее.

— Вам здесь что, спектакль? — прикрикнул на них Коляня.

— Она здесь жила, с родителями, — пояснил парень. — А потом предки уехали, и она квартиру либо продала, либо сдала, а сама бичует. Наркоманка.

В его голосе не было ни сожаления, ни презрения. Ни вообще какого-то чувства. Просто факт.

Наркоманка.

Наташа закатала рукава…

— А руки-то показываешь с какой целью? Что ты такая хорошая и что у тебя следов от уколов нет? Не надо отмалчиваться, говори. Что пила?

— Тазепам.

— Сколько?

— Упаковку.

— А еще? Не могло тебя так с тазепама развезти.

Выяснилось, что кроме тазепама пробовала она и всякую другую дрянь, да вдобавок все запивала водкой.

— Родители где?

— Уехали… в Израиль.

— А тебя что же оставили?

— Не оставили, я должна была лететь в Москву, — и тут Наташа горько-горько, как будто только осознав, что с ней происходит, заплакала.

Ее отвезли в больницу.

— Что с ней дальше? — спросил тогда Коляня.

— Промоют желудок, окажут необходимую помощь, и до утра она полежит в терапии.

А потом она вновь выйдет на улицы города… куда?

Дня через два, после дежурства, Коляня пришел в больницу. Он сам не понимал — жалость или просто любопытство привело его.

В застиранном казенном халатике, умытая Наташа показалась ему совсем девчонкой.

— Ты кто? — не узнала она его.

— Человек… — растерянно ответил Коляня.

Так вот и познакомились. Наташу из больницы направили в наркодиспансер, Коляня приходил и туда. Он и сам не заметил, как его сочувствие переросло в нечто большее. Неглупая красивая девушка, как она влипла в эту болезнь? И главное, можно ли ее спасти?

— Значит, так, — просветила его Ольга Николаевна. — С героином или кокаином в Магадане пока не густо, и наша молодежь в основном нажимает на транквилизаторы. В сочетании с алкоголем. Но все это поставлено на широкую ногу. Если есть деньги — возьмешь все что угодно, вплоть до эфедрина или тарена. Самое безобидное — это когда по всем нашим школам и особенно по дискотекам травку курят. Но с нее-то все и начинается.

— А тарен — это еще что такое?

— Антидоты. В основном на вооружении наших войск, как противоядие от отравляющих веществ.

— Какой же диагноз вы записали… Синявской?

— Политоксикомания. Жалко, совсем еще молодая и довольно симпатичная девчонка.

— А что вы о ней так, будто все кончено.

— Как правило, сгорают они быстро. Особенно в таких обстоятельствах — брошенная. А болезнь у нее не запущенная, глюки еще не ловит. Был бы рядом с ней человек, родная душа, все еще можно поправить.

Родная душа… Коляня понимал, что это такое.

Когда Наташу выписали, он встретил ее у наркологии. День стоял жаркий, по Речной с шумом и грохотом шли большегрузные автомобили, поднимая облака пыли, и девушка не сразу заметила его.

— Ой, опять ты, — удивилась она. — Это за что ж мне бедной такие почести. Небось и карета подана?

— Подана, — показал Коляня на красный старенький «Москвич», приткнувшийся к обочине. — Не карета, но довезет.

— И куда мы руль повернем, не в ресторан ли?

— Не в ресторан, это успеется. К тебе домой.

— Какой, к черту, дом, ты что меня разыгрываешь?

— Да не разыгрываю, комнату я снял тебе… недорого, ну, в общем, поехали, там разберемся.

Комнату Коляне сдала Ангелина, старая подруга его матери. Жила она одиноко как перст, в двухкомнатной «хрущевке», по нынешним ценам оплата за квартиру в одиночку была для нее обременительной.

— Дай чай веселей вдвоем-то, а то сдохнешь, воды никто не подаст… Девка-то как, бедовая, поди. С иными ты и не знаешься..

Поглядывая на Наташу, Коляня думал, что если в ней и есть что от этого слова, то только беда. Беда с человеком. Ишь, нахохленная какая, кулачки сжала, вся как пружинка. Нечаянно тронь — взлетит и не найдешь.

Он боялся, как ее встретит бабка, но глаз у Ангелины вострый, все поняла, и слов не потребовалось. Подхватила Наташу, пошушукалась с ней, в ванну отправила и уже потом, когда чай пили, условия обговорила.

— В общем так, Наташенька… За комнату я с тебя много не возьму, — (назвала какую-то символическую цифру). — Но пойдешь в помощницы ко мне — я в собесе патронажной сестрой работаю, а че, скучно на пенсии. Давно просила в подручные кого-то, вот ты и подвернулась. Зарплата, правда, махонькая, но на первых порах и это мед. Учиться захочешь — учись.

С бытом устроилось легко, а вот их отношения…

— Ты меня как бездомную кошку подобрал, — жаловалась Наташа, — а я так не хочу. Либо все — либо ничего. И я боюсь, что меня опять потянет.

— Ну что ты, — как ребенка гладил ее по голове Коляня. Удивительно: говорит, что родители наполовину евреи, а волосы у самой светлые…

— Не захочешь — не потянет. И потом, ты же к врачам ходишь, сама знаешь, что если продержишься с год і— никаких последствий.

— Врачи… врачи, что они о душе знают! Да мне эта дрянь не нужна, но так было тошно, такие все сволочи оказались.

— Забудь.

Она ему тогда все рассказала. Конечно, любовь. Конечно, самый красивый и добрый. Станислав.

Любовь длилась до тех пор, пока она не продала квартиру, пока не кончились деньги и вдобавок она «залетела».

И отрезало как ножом. Сначала Наташа не поняла — может, командировки… Он говорил, что в налоговой полиции работает, с разъездами связано. И только когда увидела его с другой, прозрела.

Сделала аборт, из больницы на второй день выгнали. Жить негде, денег нет. Пошла к друзьям — обедом накормили, но с таким видом, что едва не вырвало.

И к наркотикам… забыться, уколоться, упасть на дно колодца потянуло. Временное, но облегчение. А ведь и к этому ее приучил Станислав. Попробуй, все предлагал, такой кайф, земли не почуешь. И вправду, в первый раз, как она сама определила, полный отпад. Блаженство выше крыши. Полеты наяву, краски жар-птицы.

Боже, какой болью пришлось за эти полеты потом платить. И самое страшное, что ум понимал, кричал — не надо! Это муки и смерть! А тело требовало — дай, дай! Наркотики доставал Станислав, и в его власти было осчастливить ее либо мучить. Только потом стал требовать деньги, все больше. Так и заначка на дорогу, и деньги за квартиру… все уплыло.

— Во сволочь, — удивлялся Коляня. — Неужто такие бывают?

— Бывают.

Как-то раз в новом сквере навстречу им попалась компашка — трое парней и две девушки. Судя по развязности, матерщине и гоготу, все явно навеселе или обкуренные. Один из них неожиданно заступил дорогу Наташе.

— Натали! — завопил он. — Какой сюрприз! Вали с нами, покайфуем!

Девушка страшно побледнела, и Коляня вмешался:

— Идешь и иди. Дошло?

Парень было руками замахал, но Коляня легонечко толкнул его — больше не потребовалось — и тот прямо на клумбу повалился. А Коляня Наташу за локоть и потянул прочь.

— Обожди, сука! — орал упавший. — Еще столкнемся!

— Это и есть… тот?

Она только кивнула, говорить от потрясения не могла.

Коляня и не предполагал, что до такой степени она его боялась. Что в страхе перед Станиславом, перед возвращением того кошмара Наташа и уедет так внезапно… Тем же летом, когда Коляня, планируя свадьбу, взял в скорой отпуск и пошел матросом на краболов. Камчатский краб продавался японцам прямо в море за звонкую валюту, и попасть в экипаж было не легче, чем выиграть по лотерее.

Заработать он заработал, но Наташу потерял.

— Улетела касатка твоя, — печально сказала Ангелина. — Отец за ней приехал и увез в страну чужую, а говорит — обетованную. Ох и плакала она, горемычная.

И продолжила:

— А куда ей деться — суженый в море, а тут какой-то хмырь повадился, видно, старый знакомый. Она от него и пряталась, да ведь сиднем в квартире день-деньской не просидишь. Так что, может, и к лучшему, что уехала. Письмо вот оставила…

«Милый Коля. Наверное, не судьба нам быть вместе. Я тебя люблю, сам знаешь, закрою глаза — и руки твои, и губы, и голос твой дорогой — все как наяву. Но если я хоть на день еще останусь здесь — я пропала. Я не от тебя бегу, от беды. Я тебя недостойна… ты встретишь чистую хорошую девушку, и она будет тебя крепко-крепко любить, тебя нельзя не любить. А я… я каждую минуту буду вспоминать наши встречи и молиться за тебя. Прощай, родной мой, милый…

Адрес не оставляю… я сама разыщу тебя, если станет совсем невмоготу…»

Ошарашенный, он тупо перечитывал письмо. За что?

Русская дурная привычка заливать горе вином гнала его из одного кабака в другой. Деньги? А зачем, ради кого? Здоровье — а кому он нужен, если ему никто не нужен.

Ах, Наташа, Натаха, вольная птаха…

Однажды вечером в пьяном угарном дыму в «Боинге» подсел к нему за стол шустрый паренек.

— Дядя, там тебя на улице ждут.

Он бесстрашно вышел в темень улицы и увидел Станислава.

— Ну вот и встретились, — процедил тот. С дружками за спиной ему было весело и нестрашно.

Страшно ему стало через минуту, когда как шелудивых псов раскидав его подельников, Коляня выбил у него нож и мертвой хваткой зажал шею.

— Убью за Наташу, сука!

И убил бы, если бы не милицейский патруль. Милиция всегда дежурила здесь — драки происходили постоянно — и успела вмешаться, отбив у разъяренного Коляни полузадушенного Станислава.

Свидетелей драки, конечно, не оказалось, и быть у Коляни большим проблемам, но дежурный по отделению, видно, хорошо знал это хулиганье и ранним утром отпустил его, сказав:

— Тебе бы лучше пока не светиться в городе, ведь эта сволочь мстительна, как… всякая сволочь.

— Я их не боюсь, — просто сказал Коляня, и старлей поверил, уважительно оглядев парня.

— А может, к нам, а?

Но к тому времени Коляня уже освоился на скорой. Приятель не соврал: скучать ему было некогда. И самое интересное, ему было в самом деле приятно ощущать свое участие в спасении людей, их благодарность. Он начинал понимать, почему эти врачи — опытные кардиологи, травматологи, педиатры — несмотря на мизерную зарплату, множество проблем и просто-напросто опасность ночной работы в криминальном городе не уходят из скорой.

Они ему нравились, да и его вроде приняли за своего.

Особенно после одного случая.

…Вызов прозвучал в пятом часу утра — самое поганое время, спать хочется до ломоты в челюстях. Пока ехали до Марчека-на, Коляня прикемарил малость и потому отстал от бригады. Пожалев его молодой сон, врач с фельдшером одни поднялись к нужной квартире.

Дверь открыл пьяный и оттого, наверное, возбужденный сверх меры молодой мужчина.

— Там. Отцу плохо… — показал рукой в комнату.

Его отцу было не просто плохо — он уже умер, и умер как минимум с час назад. Опустив холодную руку, врач с укоризной посмотрел на хозяина и замер — на него уставились ружейные стволы…

— Не спасете батяню — застрелю! Делайте что-нибудь, гады!

— Вера, готовь кордиамин, ну еще там пару шприцев, — приказал врач.

Они работали как обычно… если обычным можно назвать попытку оживить труп под прицелом. Долго это продолжаться не могло, и, как отреагирует сын, когда узнает правду, приходилось только гадать.

Вера первой услышала шаги на лестнице — это поднимался к ним Коляня — и крикнула хозяину:

— Быстро — воды!

Не выпуская ружья, тот метнулся в кухню, и в этот момент на пороге появился Коляня. Фельдшер прижала палец к губам и указала на кухню.

Как они смогли понять друг друга, остается загадкой, но Коляня в обстановку, как потом выражались на скорой, въехал сразу, и когда хозяин показался из кухни — в одной руке кружка с водой, в другой ружье — бросился на него.

И в горячке слегка помял, тут уж не до тонкостей, так что пришлось им самим и везти пострадавшего в травматологию.

… Выпив после дежурства по мензурке спирта, бригада обычно не торопилась расходиться. Обсуждали события ночи, самые острые вызовы и, конечно, проблемы…

— Положено нам, — горячился старший врач Борис Дмитриевич, — по городу двенадцать автомобилей. Положено! А выходят на смену только восемь, а сегодня вообще семь. И получается, что одна бригада остается безлошадной, и чтобы загрузить ее работой, приходится бригады менять. А это приводит к неразберихе, нервотрепке. Посуди сам: сегодня работают: первая бригада — противошоковая, вторая — кардиологическая, третья — психиатрическая, четвертая — педиатрическая. И фельдшерские выездные бригады. И поди угадай, кому через минуту выезжать надо. Старший на скорой двадцать семь лет. Прошел все посты и должности этой нелегкой службы, только что главврачом не был. За эти годы изменилось все — аппаратура, автомобили, лекарства и, самое главное, контингент. В худшую сторону, понятно. Уровень жизни снизился, и появилось больше хроников. Нет у населения денег на лекарства — вызывают скорую. Хоть укол сделают. Но ведь уколом болезнь не вылечишь. Страшно подскочила наркомания, токсикомания, растет число вызовов, связанных с различными психозами. После кампании трезвости число алкоголиков резко пошло на убыль, зато больше стало отравлений различными суррогатами. Но вот ударились в другую крайность — пьяный беспредел, когда в каждом киоске на каждом углу в любое время дня и ночи спиртное — пей не хочу. И мгновенный рост алкоголиков, смертей от запоев и просто случайных отравлений.

Если Борис Дмитриевич сел на своего конька, то это надолго. Оратор он прирожденный, а выпив рюмку-две, вообще Цицерон.

— А главная наша проблема сегодня, — огурец на вилке старшего врача взлетает вверх как дирижерская палочка, — растет из-за этого число дебилов, причем скрытых. Их уже гак много, что они лезут во власть, в милицию, в газеты, в разные общественные организации… потому что с виду они нормальны, а приглядись — пунктик какой. Либо клептомания— воруют, заразы, — глянь, нынешняя администрация всю Колыму уже растащила и все ей мало, — либо маньяки. Случай в Пригородном помните?

— Ну ты к столу вспомнил, — недовольно ворчит кто-то, мо рассказчик безжалостно продолжает:

— Вызов поступил в два ночи… Женщине плохо. Голос вроде трезвый, ну, поехали. Поднялись в квартиру — встретил мужчина, нормально одетый, даже галстук модный повязан.

— Где больная? — спрашиваем.

— В спальне.

Лежит женщина, без сознания. Я как одеяло откинул — кровищи…

— Что с ней? — кричу. А этот джентльмен в галстуке, маму его, так спокойно:

— Я ее наказал… бутылку шампанского — туда ей вбил!

Мы так и остолбенели. Сестра милицию вызывает, я больную пытаюсь хоть в чувство привести, а убийца сидит и хоть бы что ему… ну там волновался бы, нервничал или грозил. Я на него поглядываю, и мне страшно, поверишь. Ведь молодой, чуть больше двадцати, а вдруг их таких много, а? Потом выяснилось: обкуренный в дым.

— А… ты с тех пор галстуки не носишь, Дмитрия? — спросил кто-то.

— Ну. Как начну повязывать, сразу вспоминаю, тоже, наверное, пунктик.

— А звали его как? — почему-то поинтересовался Коляня.

— Вроде бы Слава… точно, Станислав.

— Он! Больше некому, — почему-то решил тогда Коляня.

— А за золото повесила… собственная жена. Вообще, кто с этим златом повязался — считай, крест. В лучшем случае, сопьется. В худшем — убьют, зарежут, да еще вместе с семьей, как в Теньке.

— А мальчишку с Марчекана помнишь?

— Это того, что камнем сверстника убил? А потом вместе с друзьями спрятал труп и еще пугал их: мол, вы подельники, поэтому молчите. Да еще поклясться на крови заставил.

— Насмотрелись видиков. А ведь ему всего-то девять лет. Кто же их и как будет воспитывать… точнее, перевоспитывать. У них же сейчас с пеленок другое: насилие, деньги, секс, наркотики, золото.

— Лучшее средство от перхоти — гильотина, — произносит кто-то.

— Кому гильотина? — вздыхает старший и аккуратно выпивает свою дозу. — Внукам нашим, детям?.. Мне кажется, мы еще не воспринимаем всерьез наркоманию. Меры половинчатые, системы нет. Как всегда, на это не хватает денег. Все эти телефоны доверия, Центры по профилактике, эпизодические лекции наркологов… никакого толка. Забудься — и ты в раю. А когда оказался в аду, то сил повернуть назад уже не осталось.

…Где они сейчас, друзья-товарищи, благородное нищее медицинское братство?..

Да, если бы тогда не скоропалительный, похожий на бегство отъезд Наташи, все было бы по-другому.

И может, еще будет по-другому. Может, сейчас повезет.

Но больших надежд на деньги он не возлагал. Не та ситуация. Да и не столько их много, как кажется… Для провинциального Липецка, о котором все уши прожужжал за лето Виктор, их, может, и достаточно. Для мира — нет.

Для его мира.

Он еще чего-то от жизни ждал.

— Спасибо тебе, штоленка, — Коляня серьезно поклонился в сторону замаскированного лаза. — Приютила нас, поделилась.

— Мы еще сюда вернемся? — спросила Ирина.

— В зависимости от обстоятельств. И вообще, не загадывай на дорогу.

Он легко вскинул рюкзак, поправил ружье и первым шагнул на тропу. За ним Ирина, замыкал Виктор.

Сентябрьский ледок похрустывал под ногами.

Золотая осень на золотой Колыме — явление необычайное.

Яркая зелень стланика резко граничит с лимонной нежной желтизной лиственниц. Они уже готовы к зиме, к снегам и морозам и покорно сбрасывают хвою, как будто ко сну раздеваются.

Листва тополей и чозений по ручьям еще пылает языками огня, но и они до первого ветра.

А выше стланика и лиственниц — седой ковер ягеля и могучие горы, словно навсегда застывшие великаны. У самых высоких и имена великанские: Геркулес, Колдун, Абориген…

На вершинах уже ослепительно сверкает снег, и над всем этим небо настолько прозрачное, что глядишь в него как в бездонный чистый родник и кажется: тайна там, в его глубине.

Не могут быть такая чистота и величие понапрасну.

Но тщетно силится взор — не дано.

И все равно, «не насытится око видением».

…Коляня сразу взял хороший темп. До темноты он хотел дойти до берега Огонера. На косе стланик — достаточно и для костра, и на случай, если придется строить плот. Да и ночевать приятней у воды. А там, глядишь, пару харюзков выдернешь — все разнообразие в их скудном рационе.

Но эти легкие мысли перебила другая, мучился которой он уже не первый день, и, говоря честно, приемлемого ответа не находил.

Как сбыть шлих?

«Клопы» — ладно, растолкать их труда не составит, сейчас даже сувенирные магазины самородки продают и покупают, но шлих возьмет не каждый. Далеко не каждый.

Первая опасность — тебя облапошат. Золото возьмут, а деньги тю-тю. Это в лучшем случае. В худшем и тебя… тю-тю.

Вторая — наткнешься на «подставу». Кто же не знает, что кагэбэшники целую сеть своих агентов под видом покупателей раскинули по области. И она далеко не порвана, нет. И главное, никогда не узнаешь, кто же тебя продал — продавец, перевозчик, компаньон или просто случайность?

Ты сгорел, а сеть работает. Она, наверное, куда важнее твоих несчастных граммов.

Раньше, еще когда Дальстроя и вообще Советской власти на Колыме не было, все, кто золото мыл, назывались просто — старатели. Потом появились «вольноприносители» — старатели-одиночки, на свой страх и риск законно искавшие фарт. Их стали называть вольноприносителями.

Вольноприносители сдавали металл в кассы, и никто не спрашивал, откуда оно у них.

Когда приносительство запретили, эти бедолаги превратились в «хищников». Хотя, казалось бы, что преступного в том, что на старом отвале или лесном ручье человек трудом тяжким намоет граммы нужного государству золота и сдаст его тому же государству за мизерную, в общем-то, плату.

Почему-то решили, что «хищника» дешевле посадить, чем заплатить ему.

Государство, а точнее те, кто себя им мнил, упрямо не хотело делиться со своими детьми, плодя таким образом все новых и новых преступников.

Получив от ворот поворот, «хищник» искал покупателя и прямиком попадал в «Ингушзолото», так на Колыме называют скупщиков — представителей этого кавказского народа.

Странный для русского взгляда народ. Сами себя они называют галгаи. Вместе с малыми и старыми всего тысяч сто сорок, меньше чем жителей в Магадане. Но впечатление такое, будто все они на Колыме и все скупают золото.

В советские времена с ними боролись. В Магадан не пускали, на работу не принимали, и все равно металл уходил. При нынешнем бардаке тем более: в каждом поселке ждут начала промывочного сезона целые бригады ингушей. И в клиентах у них не только «хищники». Чуть неполадки в старательской артели, аванс или расчет не вовремя выдали, на трудодень мало начислили — глядишь, вместо ЗПК потекло золото в Ингушетию, а уж оттуда горными тропами дальше — в Турцию, Иран… колымское золото везде в цене.

Много ли сами они от этого имеют — вопрос. И что за нужда толкает галгая на эту рискованную, а зачастую и смертельно опасную тропу — другой вопрос. Впечатление такое, будто единственное, что ингуш может в жизни — это скупать золото.

Знакомый ингуш в райцентре у Коляни был. И не какой-то гам молодой дурачок, с которым и дело иметь опасно — завтра вместе загремишь, а пожилой солидный человек, не шестерка. С ним-то и состоялся у Коляни мимолетный прощупывающий разговор. А иным разговор этот и быть не мог: товара не было, предмета купли-продажи.

Сидел тогда Коляня в кафешке «Три медведя» в Усть-Омчу-ге. Так, время убивал, из Магадана рейсовым должен был приятель подъехать. Оно, конечно, в ресторане было бы веселее, но на ресторанные цены в данный момент Коляня не тянул и потому уже битый час смаковал рюмку с коньяком.

— Нэ занято? — подсел к нему грузный пожилой ингуш. Виски седые, у глаз сетки морщин, самих глаз под клочковатыми бровями не разглядишь. Май, а на нем сверх рубашки еще меховая безрукавка, все-таки мерзнет южный человек на Колыме. — Такой молодой, красивый, а скучаем.

Коляня отбрить хотел сначала, не боялся он никого — ни чечена, ни ингуша, ни своего русского пьяного придурка, знал свою силу, но потом передумал, да и сказанное прозвучало не обидно, а как констатация: сказал и сказал.

— Да вот, жду.

— Коньяк. — Ингуш помахал официантке, да та и сама уже торопилась к их столику.

Познакомились. Ибрагимом назвался собеседник.

Разговорились после рюмки. Коляня и спроси:

— Вот скажи, Ибрагим, какой шайтан вас сюда тянет? Семья, говоришь, дома. Сыновья, две дочки. Или у нас для вашего брата медом намазано, или там у вас урюк-апельсин не растет?

— Во, — поднял вверх толстый палец Ибрагим. — Святая правда твоя — нэ растет. Ничего не растет в ауле. И приезжаем мы сюда больше за тюрьмой, чем за богатством. И думаешь, по своей воле?

Коляня озадаченно поглядел на Ибрагима… Кто же его может заставить?

— Все сложнее, Коля. Куда сложнее… Мы только скупщики да перевозчики. Настоящий хозяин там. Он ничего не боится, потому что ничем не рискует — он только деньги дает. А мы, бедный ингуш, все делаем. Ты знаешь, когда за грамм стреляли, мы все равно сюда ходили, но не все. Наши деды собрали совет и решили: пусть на смерть за золотом идут те, у кого уже сыновья есть, а молодых беречь надо, иначе исчезнет наш народ. А у меня как раз в ту пору второй сын Ваха родился. И молодой я был, как ты… нет, еще моложе. И горячий. И взяли меня в Сусумане, еще ничего даже не сделал, только приехал. А при обыске в карман пять грамм подкинули, понятно? Суд был, а до суда били, все заставляли, чтобы другие дела на себя взял. Не заставили, а руку сломали, срослась плохо. Прокурор на суде вышку просил, судья пожалел, а может, видел, что все неправда. Двенадцать дали, пять отсидел… Пока сидел, мать умерла, отец умер…

— А дети? Кто их кормил?

— У нашего народа сирот нэт. Пока хоть один ингуш жив — он отца-мать заменит, такой закон. Это вы своих даже живые под забор бросаете.

— Да ладно… У нас тоже все разные.

— Ты вот скажи: за золотом ходишь?

К тому времени Коляня действительно уже собирался в тайгу, но на вопрос Ибрагима неопределенно пожал плечами.

— А ты сходи. Дело делать будем. Тебе повезет. А найти меня просто — у любого нашего спросишь Ибрагима.

И тут сам не зная почему — вино язык развязало — рассказал он Ибрагиму о штоленке той, на которую виды имел. Нет, не только вино, просто уверен был Коляня в ее недосягаемости. Он-то, охотник, и то может заплутать, а тут ингуш-пере-купщик…

Такой вот разговор.

… За мыслями дорога текла незаметно. Ирина окликнула:

— Коляня, давай передохнем. Что ты как лось в гону.

— Не видала ты лося в это время, — улыбнулся неожиданному сравнению Коляня. — И твое счастье.

— А ты видел? — полюбопытствовал Виктор.

— С двух стволов жаканами еле уложил. Он, сволочь, во мне соперника заподозрил, представил, что я на его лосиху полезу.

Они разбили привал у маленького лесного ручейка. Виктор набрал сушняка, Ирина сноровисто бросила прямо на мох чистую тряпицу, расставила кружки. Коляня открыл банку тушенки, потом подумал и достал еще одну: до трассы хватит, ни к чему уже экономить.

Забулькал чайник, и под его воркование Коляня задремал.

Когда он очнулся, рядом никого не было. Он залпом выпил холодный чай и, приглядевшись, пошел по следу.

Идти пришлось недолго. На поляне под кустами осыпавшейся жимолости сверкали в сумасшедшем темпе белые Иркины ягодицы. Вдавленный в густой ягель, Виктор не был и виден. Расстегивая пояс, Коляня направился к ним.

…На закате, как и планировалось, подошли к Огонеру. Еще на подходе Коляня услышал мощный гул воды и присвистнул. Похоже, хлебать им придется. Наверное, где-то в верховьях прошли осенние дожди, и неожиданная для этой поры вода скатилась сюда.

— Что делать будем? — мрачно спросил Виктор. После эпизода на привале он заметно насупился на Коляню. Одно дело — там, на полигоне, а другое сейчас, когда они уже наполовину свободны друг от друга. Так ему казалось. А Ирка, та прямо: — В последний раз, я вам не шлюха!

— А кто же ты? — шаловливо спросил Коляня и едва не схлопотал пощечину.

— Забудь, — твердо сказала Ирка и разрыдалась вдруг.

Чего Коляня не любил, так это слезы бабьей. Жалко их всех, дур, ему было.

— Ну ладно, какой базар. Проехали. Всё так всё.

Только по легкости Коляниного характера и не разругались.

Но он до самого Огонера удивлялся. Ну и что такого… Убыло ей, что ли? Даже наоборот, удовольствие получила, его-то не обманешь, он знает, когда женщине хорошо, а когда нет. Так в чем же дело? Радоваться надо, а она…

А Виктор хорош. Уже и позабыл, кто их познакомил, позабыл, кто был раньше! Да если права качать, то Виктора и надо гнать, он третий лишний. Правда, что-то у них там образовалось навроде любви, ну тогда пусть их. Это дело такое.

Так великодушно Коляня про себя решил и великодушием своим остался даже доволен. Он любил иногда взглянуть на себя со стороны. Вот он идет по тайге, сильный, как лось во время гона, богатый, как Крез, и вдобавок еще великодушный.

Что человеку надо!

Переплыть Огонер.

Они стояли на длинной песчаной юсе и молча глядели на стремительно летящую мимо них реку. Впечатление было такое, будто на самом стрежне вода вздулась выше берегового обреза и только бешеная скорость не дает ей выплеснуться из русла.

Виктор прошел вниз по течению, но там, где был раньше перекат и в сухое время легко перейти вброд, так же бурлили и зловеще завивались буруны.

— Ладно, утро вечера мудренее, — решил он. — Будем ночевать.

Натаскали громадные бревна плавника. Отполированные водой и солнцем, они были похожи на кости доисторического животного.

Отужинали. На место кострища набросали лапник. И провалились в глубокий сон.

Ирка на этот раз, изменив традиции, с вечера легла отдельно. Но предутренний холод заставил ее, полусонную, растолкать парней и улечься, как и раньше, между ними.

По охотничьей привычке Коляня всегда просыпался первым. Вот и сейчас он открыл глаза, огляделся и прислушался.

Светало, за высоченными тополями на противоположном берегу просачивалось слабое розовое сияние. Все так же ровно шумела река, и еле слышная в ее гуле недалеко крикнула кедровка.

— С чего бы это в такую рань? Может, зверя чует? Медведь еще не залег.

Он осторожно поднялся, взял ружье и пошел по кромке берега вниз по течению. Пройдя метров пятьдесят, увидел громадный комель столетнего тополя, уселся в его тени и стал ждать.

Чего ждать, он не знал и сам. Но многолетний опыт таежника подсказывал ему, что птица кричит не зря.

И дождался. Еле слышное через реку, почудилось собачье тявканье, разом как бы оборванное. Будто собаку ударили.

Где собака, там и люди. Но кто они? Зачем в это время в тайге? Такие же «хищники» или местные якуты промышляют?

Кто бы это ни был, сейчас они представляли опасность. Якуты тем более. Коляня с детства наслышан был о якутских охотниках за людьми, которые ради вознаграждения отстреливали беглых еще в царские времена, затем по традиции в советские, а в знак доказательства отрезали пальцы и уши… Да так втянулись в это дело, что после Дальстроя уже и геологов целыми партиями стали отстреливать.

Он вспомнил главного инженера Тенькинского ГОКа Васю Бублея, которого вместе с горным мастером прииска расстрелял во время сна на охоте старый якут. Редкой силы и душевных качеств был Вася Бублей, единственный человек, перед которым преклонялся Коляня. Живая легенда! Переплывал Колыму, поднимал целого оленя и никогда пальцем не обидел ни одного человека. И такая нелепая смерть. Судьба как посмеялась над ним, буквально за несколько дней до смерти подарив ему долгожданного сына.

Или смилостивилась?

Бойтесь данайцев.

Счастье требует осторожности.

Он приподнялся и увидел, как от противоположного берега скользнула в реку оранжевая лодка-трехсотка и в ней двое.

Движения их были настолько слаженными, что Коляня и рта не успел раскорыть, а лодка уже была на середине Огонера и резала волну прямо на их лагерь.

От неожиданности он сначала растерялся.

Стрелять по лодке… А если там вполне нормальные люди — геологи, рыбинспекторы, да мало ли кто?

Затаиться? Это самое правильное, конечно, сиди и смотри, а при необходимости вмешаться всегда можно. Но Виктор с Иркой спят!

Он поднял стволы вверх и нажал на курки. На языке всех охотников и рыбаков дублет — сигнал опасности и беды.

Утреннюю безмятежную тишину прорезал ружейный гром. И тут же с интервалом в секунды на месте их лагеря ударили два сухих выстрела — из карабина. Затем пуля свистнула над головой Коляни, и с запозданием раздался третий выстрел.

— Влипли, — похолодел Коляня. — Это даже не милиция, а похуже.

Он понял, что первые выстрелы предназначались для его компаньонов. И что пришла его очередь. С «ижевкой» против карабина на голой как ладонь косе он обречен.

Как бы подтверждая эту простую мысль, опять свистнула пуля, но карабину уже вторило ружье. Стрелок забирал от тайги, отсекая ему путь к отступлению.

Коляня беспомощно огляделся. Коса в этом месте делала крутой изгиб, и вольно или невольно он сам себя загнал в ловушку. За спиной мощно и равнодушно ревел ледяной поток.

Выбора не было, и когда очередная порция свинца расщепила дерево над его головой, Коляня в два прыжка достиг берега и кинулся в воду.

Подбежавшие через минуту стрелки угрюмо оглядели реку.

Один из них, постарше, в обычной геологической энцефалитке, из которой только рыжая борода выглядывала, матюкнулся:

— Туды мать! Как это мы его упустили?

Второй, чернявый, в маскировочном костюме, повел стволом карабина, будто ожидая, что вот-вот из волн вынырнет его мишень.

— Херня! В такой воде он уже покойник!

— А Коту что скажем?

— Грохнули, мол, уже в воде.

— Не, мне своя голова дороже. Ты вот что, пока я приберусь, садись на лодку и спустись на пару километров.

— А назад — на моторе?

— Ничего, по бережку поднимешься. Мне все равно — пока яму выкопаю, то да се.

— Че яму, че яму, — загорячился молодой. — Камни на ноги — и в воду. Кто и когда найдет.

— Дурак. Река завтра высохнет, все покажет. Медведь найдет, а если медведь найдет, то и человек может.

Через полчаса, волоча за собой по мелководью лодку, молодой вернулся. На молчаливый вопрос напарника устало доложил:

— Обшарил все старицы, заливчики — нет. Не рыба же он, чтобы в живых остаться.

…Коляня рыбой не был, но все еще жил.

Глава II

И правда тонет,

коли золото всплывает…

Существуют преступления, которые смело можно связывать с временами года.

Весной ускоряется ход психических болезней, и маньяки выходят на улицы в поисках своих жертв.

Летом растет число квартирных краж, так как многие горожане уезжают в отпуска или безвылазно пребывают на дачах. Пока они сторожат картофельную грядку, бывает, лишаются всего тяжко и честно нажитого имущества.

Зимой преобладают преступления на бытовой почве. Возвращаются с путины рыбаки, старатели, вино льется рекой, из квартиры некуда деться, и вчерашний друг и собутыльник, милая или милый так осточертеют, что на глаза попадается нож. Или бутылка.

Золотой осенью на золотой Колыме убивают из-за золота.

Старатели, инкассаторы, работники золотоприемных касс, да любой рабочий промприбора, относятся к группе риска.

На Берелехском ГОКе помнят случай, когда среди белого дня на одном из полигонов вооруженные налетчики «сняли» золото, а свидетелей — всю смену — расстреляли.

Машину инкассаторов, перевозивших почти центнер золота, на лесной дороге остановили завалом и зажгли. Водителя и охрану убили, а золото ищут до сих пор.

Считалась безопасной перевозка металла по воздуху, вертолетами. Но вот уже два года как исчез с золотым грузом почти в полтонны вертолет МИ-8, и судьба его экипажа, судьба металла никому неизвестны.

И таких случаев — как грибов в урожайный год.

Но и сам криминал — перевозчики, покупатели, «хищники» — рискуют еще больше. В их мутном злом мире они лишены не только защиты общества, но и права на некролог. Об их смерти либо узнают очень поздно, либо не узнают никогда: в бесстрастных милицейских сводках они проходят как без вести пропавшие или неопознанные.

В силу своей должности первый заместитель губернатора Магаданской области Владимир Иванович Сарыч с милицейскими сводками знакомился одним из первых. А ввиду того что он курировал золотую промышленность области, преступления в этой сфере интересовали его больше всего. Нельзя сказать, чтобы его особенно занимали детали, частности злодеяний — читать об отрезанных головах, пытках и смертях людей было малоприятным занятием, — он пытался думать. В отдельно взятом преступлении трудно найти какую-либо закономерность, но когда их десятки, сотни…

— Вот смотри, — обратился он к своему помощнику, — только за один день убийство и пять случаев грабежа, связанных с нелегальной скупкой-продажей металла. Всего за месяц получается двадцать семь таких случаев и пять убийств. Но берем сентябрь года прошедшего. Ни одного убийства, всего одно ограбление, да и там неясно, связано ли с золотом. В чем причина?

Помощник, худощавый невысокий мужчина в скромном сером костюме, только улыбнулся. Он знал привычку шефа самому себе задавать вопросы. И самому же отвечать. Таким образом он формулировал, обкатывал свою мысль.

— А все потому, что прошлый год мы разрешили анонимно сдавать металл и с этой целью открыли золотоприемные кассы почти во всех крупных поселках Колымы. Исчез предмет преступления, и что же?

— Возбудили уголовное дело по факту превышения служебных полномочий, которое мы сейчас и расхлебываем.

— Возбуди-и-или, — чуть не взвыл в сердцах Сарыч. — Да мы два года стучались к правительству с этой идеей, и что? Отказать не отказывали, мол, на свой страх и риск решайте, а когда мы ГОХРАНу на больную мозоль наступили, так тут же закопошились недовольные. Жирный кусок из-под носа уплывает! А то я не знаю, чьими стараниями меня в уголовщину толкают. Ну ладно, давай к текущим делам.

— Там корреспондент «Комсомолки» ждет. Что сказать?

— «Комсомолки», — проворчал вице-губернатор. — Сначала обосрут все, а потом реверансы. Да мне плевать, кто им лживую информацию давал — за публикацию отвечает га-зе-та.

Речь шла о недавней статье в этой газете, где бойкий журналист обвинил магаданского вице-губернатора ни много ни мало в краже тонны золота.

Лучше не вспоминать!

Но и забыть невозможно!

Он даже головой тряхнул, так ярко все стало перед глазами.

БЫВШЕГО НАЧАЛЬНИКА КОЛЫМЫ ОБВИНЯЮТ В КРАЖЕ ТОННЫ ЗОЛОТА

Двум предпринимателям из Магадана предъявлено обвинение в незаконных сделках с драгметаллами в крупных размерах. По мнению следствия, они украли тонну золота и два миллиона долларов. Третьему — Владимиру Сарычу, заместителю губернатора Магаданской области, — обвинение предъявить не удалось. Он покинул пределы России.

Сбываются самые мрачные предсказания министра МВД Сергея Степашина. Недавно он обещал громкие разоблачения в стане российского чиновничества. Уже нашумевшие дела руководителей Госкомстата, взяточничество бывшего губернатора Тульской области и заместителей губернатора Руцкого — только начало.

На очереди — магаданское дело.

На прошлой неделе облпрокуратура совместно с УВД Магаданской области предъявила обвинение директору «Фагмета» Магаданской области Дмитрию Строжуку. Ему инкриминируются незаконные сделки с драгметаллами в особо крупных размерах. Такое же обвинение ожидало и первого заместителя губернатора Магаданской области Владимира Сарыча. Но Владимир Иванович за день до этого, почувствовав неприятности, уехал в отпуск на Украину. Чуть раньше аналогичное обвинение предъявлено генеральному директору «Детринской золото-серебряной компании» Юрию Бумазову.

Предпринимательство этой троицы обошлось государству в тонну золота и в два милллиона долларов.

ЗОЛОТОЙ ЗАПАС САРЫЧА

В апреле 1997 года Владимир Сарыч как и. о. губернатора (а и. о. он становится, едва только Букетов отправляется в Москву) утверждает Устав «Фагмета». Единственным учредителем является администрация Магаданской области. В России же только ГОХРАН РФ, Центробанк и Минфин наделены полномочиями хранить в казне золото. Но это не смутило и. о. губернатора Владимира Сарыча, который от имени администрации Магаданской области разрешает старательским артелям сдавать добытое золото в «магаданский ГОХРАН» через ДЗСК.

Около 30 золотодобывающих артелей области отправляли золото не в российский ГОХРАН, а в Магаданский «Фагмет». К началу 1997 года золотая «кладовка» Сарыча имела более трех тонн «презренного металла». И распоряжаться этим золотом могла только областная администрация в лице Владимира Ивановича. Причем около тонны золота «Детринская золотосеребряная компания» передала «Фагмету» в погашение пятимиллионного долга за нефть. Увы, с этой золотой массы область получила только 18 миллионов рублей. Остальное пытается найти следствие.

НАШ ПОСТРЕЛ ВЕЗДЕ ПОСПЕЛ

В мае 1997 года Владимир Сарыч, Юрий Бумазов и директор «Фагмета» Дмитрий Строжук регистрируют еще одно предприятие — Детринский аффинажный завод (ДАЗ). Аффинаж — это процесс получения чистого золота из намытого старателями. В свое время премьер РФ Виктор Черномырдин разрешил строительство на территории области такого предприятия. Но с существенным замечанием: за счет средств отечественных и зарубежных инвесторов. Но Сарыч делает ровно наоборот. Около 35 миллионов долларов беспроцентной ссуды выделяются на строительство завода из бюджета области. И не кому-нибудь, а коммерческой структуре, где государству не принадлежит ни одного процента акций!

Неслыханная щедрость, если учесть, что 99 процентами акций владеет «Фагмет» Магаданской области и одним процентом — «Детринская золото-серебряная компания».

— Считаю завод своим детищем, — сказал губернатор. — Душу и сердце вложил в это предприятие. Уверен, что милицейские структуры ошибаются на этот счет.

В письме на имя министра внутренних дел Сергея Степашина и главы администрации Президента Валентина Юмашева губернатор уверяет: «Силами подразделений внутренних дел целенаправленно разрушается экономика области. Именно они в интересах теневого капитала и криминальных структур не дают экономически развиваться области».

В лучшем случае, на взгляд губернатора, органы с трудом разбираются в хитросплетениях и терминах — отсюда и столь суровые выводы…

С подачи губернатора Владимир Иванович занимает почетное место в совете директоров ДАЗа и, видимо, по совместительству еще успевает руководить областью. Большая часть из 35 миллионов долларов, выделенных бюджетом области на развитие предприятия, уходит в неизвестном направлении. Следствие до сих пор не может найти эти деньги.

Кто прав в этой истории, покажет следствие. Мы внимательно будем следить за ее развитием и постараемся выяснить, в какой карман упала тонна золота.

А следом слово в слово повторила все это «Парламентская газета», потом телевидение… Будто невидимый дирижер взмахнул палочкой, и гнусный оркестр ударил во всю ивановскую. Весь идиотизм в том и заключался, что дело-то возбудили только после этих публикаций, так сказать, с целью проверки обнародованных фактов. И сиднем сидел все эти дни Сарыч в Магадане, но что теперь — идти на площадь кричать «не виноватая я!»? Да виноват, виноват, сейчас любого хозяйственника можно смело хватать и тащить, время такое: если что не нарушил, значит, ты сгорел… Но ведь не для себя же, черт подери, и завод этот пробивал, не он придумал всю эту систему прили-пал-посредников, а нужда заставляла брать горючку на любых условиях.

И губернатор хорош, нить он, видите ли, упустил. А если что по серьезнее… подставит и не обернется. Ну хрен там, под всеми этими контрактами его подпись, и дело даже не в подписи: сто раз и келейно, и на комиссиях эти проекты обговаривали. «А на провокацию я так легко не поддамся, клин вбить между нами не позволю, и пока есть такая возможность, будем тащить область. Грех не вытащить».

— Да не накручивайте себя, Владимир Иванович. Рутина… Позвать, что ли, корреспондентку? — улыбнулся чему-то помощник.

— Зови, — вздохнул Сарыч.

И только когда гостья вошла, понял, чему улыбался Игорь Аркадьевич.

Дело даже не в том, что корреспондентка была молода и красива. В Магадане много красавиц. Когда замгубернатора встал, чтобы приветствовать ее, они оказались чуть ли не одинакового роста.

Для него это было просто немыслимо — все-таки был Владимир Иванович под два метра, в студенческую бытность даже в сборную Украины по баскетболу входил. И понятно, со всеми женщинами приходилось ему общаться как бы свысока. Если, конечно, дело не доходило до постели, в которой, как шутят остряки, все равны.

— Лиля, — точно поняв его замешательство, представилась газетчица.

— И сочетанье лилий с Лилей прекрасным было на земле, — отодвигая стул, процитировал Владимир Иванович. — Чай? Кофе?

— Повторите! — требовательно попросила Лиля. — Как красиво! Это кто?

— Приятель мой… покойный, к сожалению. Он не был профессионалом, но все, что он делал — стихи, картины, даже печки клал, — оказывалось на редкость красивым. Профессионал так не может, у него глаз замасливается: привычка, рутина, однообразное повторение одинаковых действий…

— А вы профессионал?

— Надеюсь, — сухо ответил Владимир Иванович. «А палец ей в рот не клади, без кисти останешься».

И, сердясь на себя, сердито спросил:

— Итак, слушаю Вас.

— Мы получили Ваше опровержение. Редактор попросил меня уточнить у Вас, коли я уж оказалась в ваших краях, несколько моментов.

— В наших краях — это в Хабаровске.

— Да, я была там. Два часа лета… Вы утверждаете, что статья заказная, а основания?

— Давайте начнем с того, что факты, приведенные в газете,

должны соответствовать действительности. Это прописная истина для нормальной — небульварной— прессы. Но этого мало — факты нуждаются в оценке, это закон публицистики. Если мы напишем, что по улице проехал автомобиль, что это значит?

— Что проехал автомобиль, — улыбнулась журналистка.

— Да, всего-навсего. А если проехал автомобиль с пьяным водителем? Или угнанный автомобиль? Или автомобиль, только что сбивший женщину с коляской? Разницу улавливаете? Так вот и в статье: вы называете факты, да, было. И завоз горючего, и скупка металла. Но вы их не объясняете, не даете им оценку, потому что не знаете и знать не хотите всей подоплеки. У журналиста вашего просто времени не было даже их проверить, статью в номер гнали с колес.

— Вы-то откуда знаете?

— Ума большого не надо. Если серьезная газета в одной статье путает Имена и отчества, названия фирм и даты, это говорит не столько о халатности, сколько о спешке. Не удивлюсь, если в последний момент полетел из-за этой статьи другой материал.

Он показал ей ксерокопию статьи, где эти ошибки были жирно отмечены фломастером.

— Вы что, газетчик?

— Нет, но я долго был партийным работником и, значит, имел дело и с вашим братом. Ладно, пойдем дальше. Когда журналист берет случайные факты, это значит, что настоящая причина публикации в другом.

— В чем — другом?

— Статья появилась день в день с началом тендера по Ом-сукчану. Как Вы знаете, выиграла его российская компания «Злато». А проиграла «Норд сайт». Кому надо было вывести меня из игры, скомпрометировать, думаю, ясно.

— Вы не преувеличиваете свою роль?

— Нисколько. За мной решающее слово и в лицензионном комитете, а в отсутствие губернатора я обладаю правом подписи соответствующих договоров и контрактов.

— А чем Вам так насолила «Норд сайт»?

— Лично у меня хорошие отношения с ее руководством. Но по отношению к области, к России, в конце концов, я считаю, они не выполняют свои обязательства. Более того, они и не могут их выполнить. Наши эксперты утверждают, что у компании просто нет средств на выполнение тех планов, которые они декларируют. Значит, цели их в таком случае сокращаются до одной: вырвать прибыль любой ценой. На экологию, инфраструктуру, рабочие места им просто наплевать.

— Но если я не ошибаюсь, в Магаданской области таких компаний не одна? И что, все они похожи?

— Да, похожи. Похожи тем, что они пришли к нам в трудное время, когда нам было не до жиру, значит, торг был неравноправен. Похожи тем, что они захватили самые лакомые кусочки, у нашего государства освоить их, к сожалению, не нашлось средств. Похожи тем, что все они работают на руде и только на руде, а это лично вызывает у меня нездоровую подозрительность. Колымская руда — это не только золото, это редкие металлы: платина, палладий, бериллий, висмут. Я не знаю, что они вывозят в своих контейнерах. А насчет рабочих мест… Недавно на «Собаку» пришли контейнеры из Аляски. И какое, думаете, сложное и дорогостоящее оборудование в них было? Деревянные колышки, которыми взрывники отмечают пробуренные скважины. Конечно, сделать заказ в местный заводик или мастерскую для владельцев компании было чрезвычайно сложно. Возможно, это и мелочь, но уж очень она красноречива, согласитесь.

— Это интересно, продолжайте.

— Но руда — это не только прибыли и редкие металлы. Это геополитика. Обратите внимание, сколько рудников было до перестройки в нашей области. Раз-два, и обчелся. Их удельный вес в добыче металла занимал менее десяти процентов. Основной народ жил за счет россыпей. Мы в россыпи перестали вкладывать средства и что имеем?

— Безработицу.

— Полный развал экономики. Исчезновение с карты поселков и приисков. Миграцию населения, для которой тоже нет денег. Трагедии десятков тысяч людей, оставшихся не у дел. А в плане политическом — обезлюдение территории. Земля остается ничьей, если на ней нет оседлого населения.

— Но если россыпные месторождения сходят на нет…

— Это неправда. Запасов там на многие десятилетия. Да что там о новых запасах — у нас только в техногенке специалисты насчитывают до 1500 тонн металла, это о чем-то говорит? Это почти двадцать «Собак», и не надо ничего строить и осваивать. Не надо строить поселки, вести вскрышу, разведку. Просто брать и перемывать те горы отвалов, что остались нам от Дальстроя. Новые технологии позволяют взять даже мелкое золото. Но кому-то выгодно объявить Север банкротом, выгнать отсюда людей и отдать его на разграбление иностранцам.

— Круто Вы!

— Это правда. Вашему корреспонденту наверняка это и в голову не приходило. Ведь если собака укусит человека, это не сенсация, а вот если человек собаку… То есть если чиновник не вор, ничего интересного, а вот если вор, да в особо крупных размерах, — да, экзотика: тонну золота украл. Обыватель так и представил, как я тащу мешки с этим самым золотом куда-нибудь к себе в норку.

— Я, конечно, выскажу свое мнение на редколлегии, но сомневаюсь, что опровержение будет опубликовано. Следствие, насколько я знаю, не закончено.

— Инерция. Им сказали — под козырек взяли. Следователь носом в закон уткнется, и остальной мир для него не существует. Может, нарушение и есть, но если это нарушение в интересах государства, значит, закон для государства вреден и давно пора его отменять. Вот, если любопытно, наша переписка с правительством, и все по этому вопросу. Хотите, чтобы мы жили и здравствовали, приносили пользу — дайте возможность распоряжаться тем единственным, что мы производим, на чем сами стоим и Россию держали и держим.

— Прям уж и Россию!

— Прям уж… Шестьдесят процентов золота, да еще какого, как на блюдечке государству выкладываем. А нам, стыдно сказать, не только за металл не отдают, да еще последние крохи, льготы, ради которых человек мерзнет, терпит всяческие неудобства, не может даже раз в три года увидеть своих близких, и те отменяют!… Ну ладно, — продолжил он, — я отвлекся… Мое отличие от моего следователя в том, что я руковожусь здравым смыслом и государственным интересом, а он раб буквы и субординации. Общего языка мы с ним не найдем.

— И не только с ним, — грустно заметила Лиля, — но, наверное, и с нашим редактором.

— Жаль. Жаль сил и времени, которые придется потратить, чтобы убедить его.

— В принципе, с меня достаточно, — Лиля выключила диктофон. — У меня есть еще личная просьба, Владимир Иванович.

Сарыч вопросительно посмотрел на нее. Чего она хочет? Балыка, икры? Так этими вопросами завхоз занимается, и еще ни один московский гость из Магадана пустым не уезжал. А странно вообще-то получается… Тут мы их ублажаем, поскольку гости приехали. И в Москву презенты везем, поскольку в гости поехали. Мелочь, но она показывает принцип наших отношений. Мы Центру обязаны всем, они нам ничем. Наши же деньги возвращают со скрипом, не полностью и с таким видом, как будто в долг дают.

Но Лиля заговорила о другом.

— Из Израиля пришло письмо от моей коллеги, Вашей землячки. Она сейчас в газете, — (Владимир Иванович название газеты не уловил), — а когда-то жила здесь. Она разыскивает друга детства…

— В милицию обращалась?

— Да, но они ответили, что не представляется возможным. Словом, отказали. Вот копии ответов.

— Хорошо, поможем.

Бесшумно как тень вошел помощник с подносом. Кофе, печенье.

— Игорь Аркадьевич, возьми вот эти бумаги Лилии… Сергеевны — на контроль. Завтра мне доложишь, что там у них представляется возможным, а что нет.

— Я закурю? — вопросительно взглянула Лиля, вынимая из сумочки сигареты.

Сам Сарыч не курил и в кабинете у него не курили, но… Даже зажигалка нашлась под рукой. Неожиданно спросил:

— А вообще, в чем там дело, что за ситуация, кому это надо?

Он и не надеялся, что рядовая сотрудница что-то знает. Но неожиданно Лиля сказала:

— Связано с Медиа-мостом, канадская или американская компания, толком названия я не знаю, но похоже та, что Вы называли «Норд сайт», инвестиции. Подробностей до меня не доводят, но Березовский несколько раз приезжал именно по магаданскому золоту, с вашим председателем Комимущества, это я точно помню.

— С председателем КУГИ?! — Владимир Иванович не мог скрыть своего удивления. Вот так-то. «И сочетанье лилий с Лилей…»

Председателем КУГИ совсем недавно был назначен его давний знакомый Илья Давидович.

— Послушайте, — неожиданно для самого себя обратился он к Лиле. — Вы в каком номере остановились? Понимаете, мне очень важно продолжить этот разговор.

— Да? — вроде бы удивилась Лиля. — В десятом. Но я буду дома только после восьми. — И будто какая-то лукавинка проскользнула в ее глазах. «Что она себе подумала?» — с досадой отметил Сарыч.

Но подумала корреспондентка правильно. Да в принципе ей и самой статный, высокий и далеко не глупый замгубернатора понравился. Неординарный мужик.

Ко всем достоинствам Лили относилось то, что неординарных мужиков она пропускать не любила.

Он пришел в гостиницу на девяносто пятом почти на полчаса раньше назначенного. Дежурный, еще из бывших работников, хорошо знал тоже бывшего председателя облисполкома, но, поздоровавшись, лишнего любопытства не проявил.

Ждать ему не пришлось: Лиля была на месте.

Открыв дверь, он хотел было во избежание недоразумений что-то объяснить, но когда взглянул на Лилю, потерял дар слова. Полыхнув своими серыми глазищами, она поднялась ему навстречу и подошла так близко и стремительно, что полы халатика распахнулись, и Сарыч увидел, что под ним ничего нет.

Он осторожно, все еще не веря, обнял ее, и все волнующие впадины и холмы, груди, живот и бедра, к его удивлению и восхищению, слились с его телом, как матрица с пуансоном.

То, что ему недоставало, было у нее, и наоборот.

Дипломат с французским коньяком, шампанским и конфетами выпал у него из рук.

— Не торопись, — шепнула ему Лиля. И стала медленно раздевать его.

Как они оказались в постели, Сарыч уже не помнил.

Все было у него, но такого он еще не испытывал. Будто угадав его мысли, женщина сказала:

— Я хочу, чтобы ты запомнил меня надолго, и потому слушайся меня.

По ее знаку Сарыч перевернулся на живот и почувствовал, как соски ее грудей и горячий язык прикоснулись к его шее.

— Расслабься, — шепнула она и, что-то еще бормоча ласковое и волнующее, повела языком дальше… к лопаткам, пояснице… впереди ее жадного и одновременно ласкового языка медленным полукружиями, то едва-едва прикасаясь, то наоборот, с силой вжимаясь в его тело, скользила ее грудь. Он и не ожидал, что у этой вроде бы худощавой женщины она может быть такой… как подушка, большой, горячей и мягкой.

Он застонал.

Ощущение было, будто одновременно он попал под влажный расслабляющий пресс, и под иппликатор Кузнецова, и душ Шарко. С одной стороны раскаленный песок Сахары, а с другой ледяная магаданская морось…

На большее фантазии у него не хватило.

.. И так продолжалось долго… почти вечность. И земля колыхалась и вздрагивала в потрясении, и звезды сходили со своего исконного пути, моря выплескивались из берегов… все это было, есть и будет, пока есть мужчина и женщина.

Потом, изнеможенные, они долго лежали не шевелясь. Но вот наконец Лиля протянула руку, нащупала на тумбочке сигарету и сказала:

— А теперь спрашивай, что хотел…

Буквально за минуту до этого дежурный за пультом, не в силах выносить дальше все это, сорвался со своего рабочего места и пошел звонить знакомой проститутке.

— Кроме половых безобразий, — доложил он назавтра начальству, — у объекта ничего не было.

Глава III

А золото изготавливают глубоко под землей из крови черных демонов.

Из старинной легенды

Пожалел Огонер Коляню.

Спас его топляк, правда, перед этим чуть не убив. Когда холодная вода сомкнулась над головой беглеца, что-то стремительно несущееся в мутной глубине с такой силой ударило его в плечо, что правая рука моментально онемела и он едва не выпустил из пальцев ружейный ремень. Затем, сообразив, левой рукой он вцепился в бревно и, вынырнув из воды, огляделся. Бревно закрывало его от преследователей и с такой скоростью тащило вперед, что уже через минуту и лагерь, и фигурки бандитов показались маленькими, как в перевернутом бинокле.

А немного погодя капризное течение загнало топляк в одну из проток, и Коляня не мешкая выбрался на берег.

И побежал.

Сначала вверх по этой самой протоке.

Песок да мелкий галечник. Здесь бежать было нетрудно. Найти ритм, настроиться на долгую трудную работу. Солнце пригревало, ветерок обвевал, и через час одежда на Коляне почти высохла.

Через два часа он свернул с речного ложа на крутой берег и побежал по редколесью, по длинному узкому плато, заметно поднимавшемуся вверх.

Плато это якуты звали Сокжойским… Обилие осины привлекало сюда диких оленей-сокжоев. В свое время Коляня с отцом не раз охотились в этих краях, и местные тропы он хорошо запомнил.

За осинником пошел стланик, и в другой раз Коляня обогнул бы его по дуге, но сейчас просто не было времени, и он пошел напролом, где перепрыгивая, где подныривая и едва ли не ползком пробираясь через заросли.

Одно утешение: полоса стланика оказалась неширокой, всего пару километров, но далась она не легче, чем полоса препятствий.

Наконец выбравшись на гребень хребта, он сориентировался и побежал так, чтобы солнце постоянно светило справа.

«Бег — естественное состояние человека», — вспомнилась ему присказка старшины Миколы. Как давно это было… совсем, совсем разленился рядовой… Вот сейчас бы увидел его старшина.

Но потихоньку наладился ритм. Сердце, легкие, мышцы примирились с нагрузкой и настроились на долгую ровную работу.

Раз, два три-и. До-ре-ми. Так он бормотал себе под нос в такт бегу, и это помогало. Но ружье, но патронташ, но разбитые вдрызг кроссовки, сквозь подошвы которых болезненно ощущался каждый камешек!..

Первыми забастовали ноги… Все мышцы налились свинцом, каждый шаг давался с трудом и болью.

«Не верь своему телу, — говорил во время дальних переходов отец, а уж он-то знал, что говорил. — Оно молит тебя о пощаде, оно прикидывается, что умирает. Нет! Только твой дух, твоя воля могут позволить ему умереть или остановиться. А до этого оно будет жить и делать то, что тебе надо».

Дух и воля. Им тоже на чем-то надо держаться. Сверхзадача.

Он вспомнил, как почти пять лет назад на зимней охоте в верховьях Челомджи напарник его при осмотре капканов нос к носу столкнулся со старым шатуном, так что и ружье не успел выхватить. Лайка, погнавшая белку, успела вернуться и помочь хозяину, но это стоило ей жизни. Пока медведь разделывался с собакой, напарник дотянулся до ружья.

Медведь сорвал с головы скальп, искромсал, как в мясорубке, левую руку… Раны были ужасны, а до ближайшего телефона больше сотни километров.

Коляня преодолел их за один короткий ноябрьский день. Три остановки, которые он сделал во время этого сумасшедшего марафона, продолжались ровно по три минуты: заварить чай с лимонником и отдышаться.

Он успел, и напарник остался жив. О подвиге Николая писала даже районная газета.

Но тогда он бежал за жизнью.

А сейчас — за смертью.

И когда он увидел приметные камни на перевале Три Орла, мимо которых проходила тропа, он не дал себе расслабиться. Обследовав последний выходящий на гребень перевала участок, он нашел карман, в который при случае опасности он например бы спрятался. Прямо над карманом громоздились громадные валуны, и, осмотрев их, Коляня принялся за работу.

Только после этого выбрал место для засады и, в блаженстве растянувшись на нагретом камне, задремал. Заснуть он не боялся: охотничий сон его был чуток, как у дикого зверя. Тем более что, по всем его расчетам, «гости» к перевалу должны подойти к вечеру: груз, да и рвать жилы им необязательно.

Для полного счастья хватило бы и сухаря, но, порывшись в карманах, он нашел только столетнюю ириску и принялся медленно катать ее во рту.

Жирные куропатки, курлыкавшие в зарослях и время от времени выскакивающие прямо на поляну, его не привлекали.

Время для дичи еще не подоспело.

Шла охота на человека.

Как он и рассчитывал, бандиты показались у подножия перевала перед самым закатом. Он не ожидал только, что их окажется пятеро.

Самое плохое, что впереди бежала собака. Ее лай, наверное, он услышал утром.

Но ветер дул в сторону, и Коляня успокоился. Зрение у собак не намного лучше нашего, а до расстояния, когда она почувствует запах, он не допустит.

По сравнению с хребтом седловина перевала была невысокой, и уже через час группа показалась на тропе.

Первый выстрел решает многое, если не все. Первым убивают самого опасного противника.

Коляня повел стволом. Самым опасным был для него стрелок, вооруженный карабином. Он и сейчас настороженно держал его в руках, в то время как ружья остальных висели за плечами. Но будь он даже безоружен — первая пуля все одно досталась бы ему. Коляня его приговорил.

Коляня подпустил их до кармана и нажал курок.

Он целил в голову.

С пятидесяти метров жакан бьет круче разрывной пули. Голова бандита лопнула, как переспевший арбуз, и кровь с мозговой жидкостью брызнули на идущих рядом.

Второй пулей Коляня ударил в лайку. «Прости, собака, я знаю, ты ни при чем, но иначе мне от погони не уйти».

Бандиты попадали за камни, и, пользуясь минутным замешательством, Коляня перезарядил ружье и выстрелил еще дважды — больше чтобы попугать.

Похоже, своей цели он добился. Один из бандитов, ужом извиваясь между камнями, дополз до кармана и призывно замахал соратникам.

Над головой Коляни свистнула пуля, вторая, злым горохом щелкнула по камням картечь.

Время пришло. Коляня поднял ствол вверх, туда, где валуны нависли над самой тропой. Сейчас, после его трудов, удерживал их на склоне только кусок старой лиственницы, подпиравшей основание смертельной пирамиды.

Он тщательно прицелился, и… видно было, как отлетела щепа, но камни даже не шелохнулись.

Неужели не получится?

Он перевел ствол ниже, в самое основание подпорки, и выстрелил еще раз.

Попал!

Камни сдвинулись и с гулом и пылью рухнули вниз, заглушая страшный человеческий вскрик.

Среди пыли Коляня разглядел, как две фигурки выскочили из-под завала и бросились вниз, за поворот тропы. Выстрелить по ним он не успел. Но тут же вскочил и кинулся на тропу.

Он рисковал. Оставшийся в живых и притаившийся бандит в этот миг мог бы его подстрелить легче куропатки.

Но выстрела не последовало.

Коляня упал возле первого трупа, разжал руку, так и не выпустившую цевье карабина, и забрал оружие. Подтянул к себе рюкзак.

Краем глаза заметил на месте кармана громадную груду камней.

Братская могила.

Жаль, что не для всех.

Напоминая об этом, пропела в воздухе пуля.

Коляня проворно отполз на старое место и нырнул в кусты.

Теперь его сверхзадача облегчалась значительно, но до выполнения ее было еще далеко. Может быть, еще дальше, чем вначале.

Противник предупрежден, и вряд ли они новички в тайге и в убийстве.

…Еще дожидаясь в засаде, Коляня прикидывал, как бандиты могли попасть сюда, к спуску.

Вертолетом? Вряд ли. И дело не в том, что дорого — у таких деньги всегда есть, а заметно. Афишировать им себя ни к чему.

Автомобиль сюда не пробьется.

Остается единственное — вездеход. Да, точно, до перевала они шли по руслу Чайкамджи и остановились, скорее всего, в заброшенной избушке у наледи. Иного удобного места и для стоянки и для охоты нет.

И самое главное — поставив засаду здесь, на перевале, они перехватывали все тропы, ведущие с полигонов и шахт старого прииска.

А их группу заметили именно отсюда, не саму группу, а костер. Непростительная оплошность. Весь сезон таились как мыши. Костер жгли в штольне. Понапрасну на открытых местах не светились. Почти каждое утро Коляня обходил их лагерь громадным полукругом в поисках чужих следов. Курить запретил!

А на самом финише расслабился. Мечтать стал, дурак.

И домечтался!

Только сейчас он дал волю чувствам и застонал от боли и тяжести своей вины.

— Что они сделали, чем виноваты? Ирку-то за что, девчонка — дура. Жизни не видела… Ну надо золото — взяли бы, и все дела. «Хищник» не пойдет заявлять, это однозначно… За что? А Виктор? Не дождаться матери сына теперь ни богатого, ни бедного — никакого… Так и умрет в тоске и в самых тяжелых предположениях о его судьбе. Сердцем будет понимать, что нет его в живых, и сердцем же надеяться на чудо.

«Я! Я виноват!»

Коляня заплакал бы, но слез не было.

В глухом распадке за перевалом, в неизвестно чьей норе под корневищами даурской лиственницы, он развел костерок и развязал чужой рюкзак. О его владельце, об его жизни он не жалел: сам себя приговорил, и еще неизвестно, сколько на его совести — если вообще таковая была — чужих душ.

Первое, что он вытащил из рюкзака, оказались две пластмассовые бутылки с золотом — его и Иринкина.

Но был еще и тяжелый из грубой ткани мешочек, и, открыв его, Коляня увидел в нем самородки.

Много самородков.

Судя по всему, их настоящему владельцу вначале крупно повезло, но кончил он так же, как Ирина и Виктор.

Как многие, погнавшиеся за желтым дьяволом.

…К наледи Коляня добрался запоздно. К самой избушке он приближаться не стал, вдруг там тоже собаки, и устроился на противоположном краю. В сентябре на Колыме даже поздним вечером нет полной темноты, да еще наледь как громадная линза отражала бледный свет звездного неба. Коляне хорошо было видно, как возле избушки суетились люди, горел костер и какая-то темная масса примечалась рядом с самой избушкой.

Сам Коляня костер разводить не посмел, наломал стланика и, поужинав трофейным сервилатом, задремал…

Он и не догадывался, что все предосторожности его излишни. У оставшихся в живых бандитов была рация, и его не только ждали, но и принялись активно искать.

Правда, не бандиты.

Буквально через час после стычки у Трех Орлов в дежурной части УВД области раздался звонок.

— Дежурный по управлению внутренних дел старший лейтенант Ковров слушает.

— Дяжурный… Моя сообщает тревогу. Утром у Огонера бандит расстрелял двух старателей и бежит к Ошнерской наледи. У него, однако, карабин и охотничье ружье. Моя за олешек боится, высылай вертолета, а то жаловаться буду.

— Вы кто? Откуда звоните? — заорал, как водится, старший лейтенант, но абонент уже отключился.

Сообщение пошло по инстанции.

…Едва забрезжило утро, странный клокочущий звук разбудил Коляню. Он схватился было за ружье, но тут же сообразил, что это звук мотора, причем не дизеля вездехода. Прямо на наледь опускался вертолет.

Коляня увидел, как из его чрева ловко выпрыгивают люди в пятнистых костюмах с короткими автоматами в руках. Двое из них были с овчарками на коротких поводках.

— Свои!

С этим он и выскочил из своего укрытия.

И тут же автоматная очередь ударила над головой, и громовой голос скомандовал:

— Ложись! Бросай оружие!

Коляня свалился на лед и отбросил в сторону карабин. Сейчас недоразумение разъяснится, и свои — ведь наверняка это либо ОМОН, либо милиция, откуда у банды вертолет! — поймут, кого надо хватать.

Подбежавший омоновец ногой отбросил в сторону карабин и жестко защелкнул на Коляне наручники. Затем его подняли и повели к вертолету.

— Ты что, гад! — огрызнулся было Коляня, но получил прикладом в бок так, что едва не задохнулся.

— Разберитесь сначала!

— Разберемся, — зловеще пообещал омоновец, на вид постарше других и наверное старший по званию. — А ну ка, покажите его карабин.

Ему подали карабин, и он стал вглядываться в номер оружия.

— Да обождите, это же не мой!

— Ага, Петин… Точно, совпадает!

И тут кто-то плюнул Коляне в лицо и одновременно с этим он получил такой удар в ухо, что на минуту потерял сознание.

— Полегче, полегче, — пробурчал старший. — Нам его надо довезти до полковника. Приказ!

— Довезти?! Эту мразь? Степаныч, ты что, не знаешь, что его под залог отпустят или пятерку дадут с последующей амнистией. А тут — при сопротивлении, и точка.

«Что они городят, — как в забытьи подумал Коляня, — что я им плохого сделал?»

Наверное, он сказал это вслух, потому что старший ответил:

— Нам-то ничего, а вот тем безвинным, что ты вместе с корешами своими положил! А потом, наверное, и корешей, а?

«Это же не я!», — хотел прокричать Коляня, но тут же понял, что сейчас все бесполезно, что надо ждать, да и не слушал его никто.

Как мешок с картошкой Коляню затащили и бросили прямо на железный пол вертолета.

— Перетащи его в хвост, — скомандовал Степаныч. — И браслетом прицепи!

— Да тут не за что, товарищ майор.

— Да хоть за лавку… а в принципе, не убежит, брось так…

Винты закрутились, и машина круто пошла вверх.

— Что там за люди внизу? — неожиданно спросил один из омоновцев, глазевший в иллюминатор. — Смотри-смотри, и вездеход! У нас же ориентировка об угоне вездехода у геологов.

— Не до этого, — буркнул Степаныч. — Нам борт дали туда и обратно.

— Что, и к рыбакам не завернем?

— Только на пять минут. Скажи командиру, я разрешил.

…Но вдруг стало не до рыбаков. Ровный гул мотора неожиданно нарушил дребезжащий вой, корпус вертолета завибрировал, и по тому, как встревоженно заговорили омоновцы, Коляня понял: что-то стряслось.

Неожиданно мотор замолчал, и вертолет камнем в мертвой тишине пошел вниз.

Пилот только и успел сделать, что матюкнулся. Ни один из омоновцев во время стремительного падения не проронил ни звука. Может, надеялись, что все обойдется… Или держали марку перед товарищами?

Военный человек есть военный человек.

Время жить, когда правомерно жить, и время умирать, когда правомерно умирать.

Все произошло так стремительно, что на оценку ситуации просто не оставалось времени.

Первый, самый жесткий удар расколол машину надвое как орех. Хвостовая часть отвалилась и покатилась по пологому склону, круша лиственницы и подминая стланик.

Коляню выкинуло из обломка, как пустую гильзу, прямо в заросли стланика. Будь по-иному, разбило бы в лепешку, во всяком случае тяжелых переломов бы не избежать. А тут спружинило, подбросило вверх как на батуте, затем крепко ударило о ветви, и он потерял сознание.

И потому уже не видел и не слышал, как взорвался сам вертолет.

…Медленно, частями, возвращался Коляня к жизни.

Ощущение было такое, будто по нему проехал асфальтовый каток.

Раздавленное.

Не было клеточки, чтобы не болела, и хотелось опять уйти от этого в спасительное забытье.

Не открывая глаз, Коляня пошевелил правой рукой. К его удивлению, она подчинилась, и тогда он рискнул открыть глаза.

Оказывается, он не лежал, а сидел, прислонившись спиной к плотному сплетению веток.

Он перевел взгляд вниз, на ноги. Левой штанины не было выше колена, а правая была исполосована словно ножом. И на голени, и на бедре ни одного живого места. Синий сплошной кровоподтек.

Он рискнул согнуть ногу, и она согнулась.

И другая нога работала. Ей досталось даже меньше.

Значит, позвоночник цел, сообразил Коляня, и попытался подняться. Это ему удалось, и, пошатываясь, он огляделся.

Метрах в двадцати догорал вертолет. Кругом валялись разбросанные взрывом обломки дюраля.

Он посмотрел на небо. Солнце поднялось на ладонь. Всего час назад он был на наледи. Всего час назад.

Что же произошло? Почему его схватили как бандита?

Ошиблись или?..

Слабый стон прервал его мысли.

Прихрамывая, он подошел к громадному обломку — похоже на часть боковины корпуса. Отодвинул ветки и увидел лежащего пластом человека. Сделал было еще шаг и остановился. Прямо на него смотрел ствол пистолета.

— Стоять! Убью!

Голос был еле слышен. Майору повезло меньше. Левая нога его была неестественно подвернута, штанина залита кровью. И рука, тоже левая, висела плетью.

— Обожди… — хотел объясниться Коляня. Но в тот же момент увидел, как дрогнула рука, упал пистолет, и зрачки омоновца закатились.

Болевой шок.

Коляня отодвинул подальше оружие, обыскал майора. Аварийка — шприц с промедолом — оказался на месте.

Прямо через одежду в бедро Коляня вкатил раненому содержимое шприца.

По тому, как сразу порозовело лицо, выронялось дыхание майора, Коляня понял — дошло и теперь он уже спит.

Десантным ножом вспорол брючину. Выстрогал из подходящей ветки шину и накрепко прибинтовал сломанную ногу. Уроки, полученные на скорой, пригодились.

Осмотрев руку и не обнаружив перелома, трогать ее не стал, скорее всего, вывих — это не смертельно.

А вот с ногой… У майора был перелом голени. И может быть, двойной. Коляня в этих тонкостях не разбирался. Он просто помнил, что в таких случаях ногу надо зафиксировать и доставить пострадавшего в ближайший травмпункт.

Это если все происходит на улице Карла Маркса, к примеру.

А на какой же «улице» он?

Пока он возился е майором, небо потемнело. Громадная лиловая туча подползла с востока и поглотила солнце. Для дождя туча была слишком холодна. Медленно кружась, упали первые снежинки.

«С неба помощи ждать не придется, — понял Коляня. — Во всяком случае, в ближайшие часы».

Перетаскивать раненого Коляня не рискнул и потому устроил шалаш на месте. Укрепил наклонно вертолетную боковину, нарубил стланика, уложил на него похрапывающего майора и пошел к вертолету посмотреть, не остался ли кто еще в живых и в надежде чем-либо поживиться.

То что они спаслись, еще не факт, что выживут.

Точнее, выживет.

Майор.

Рана даже для его неискушенного взгляда была серьезной, и дело могло кончиться гангреной.

Но и сам он связан по рукам и ногам. Бросить человека и выбираться к людям одному?

Как вариант годится, но посмотрим, это всегда успеется. Хотя все инструкции утверждают, что уходить от места падения нельзя — пропадешь.

Ведь наверняка все локаторы, спутники и службы засекли их катастрофу, зафиксировали ее время, и считанные часы понадобятся, чтобы организовать помощь.

Через час все найденное у сгоревшей машины Коляня рассортировал на три группы.

Аптечка с полным набором лекарств. Антибиотики, пенициллин, промедол, шприцы.

Еда — пять банок консервов, начатая буханка хлеба, НЗ пилотов — шоколад, галеты, кубики сушеного мяса.

Одна прогоревшая плащ-палатка.

Все это Коляня взял в частично сохранившейся кабине. В салон он даже заглядывать не стал: живым в пламени остаться невозможно и мало что вообще там могло уцелеть.

Затем он спустился к месту, где упал его спасительный обломок, и тут ему повезло больше — рюкзак его оказался целым. Но не золоту обрадовался Коляня, там еще, как он помнил, было пять палок сервилата, сгущенка, охотничьи спички.

Это уже что-то. А учитывая, что у майора есть пистолет и две обоймы, продержаться можно долго.

И вода оказалась неподалеку. Рядом в зарослях ольховника как ни в чем не бывало булькал маленький ручеек.

Да только майору надо срочно в больницу.

Срочно!

Он развел костерок, заварил чай, сделал бульон для больного. Потом подумал и сходил еще за водой — уж очень от раненого плохо пахло.

Когда он вернулся, то едва удержался от смеха. Ситуация повторилась с такой точностью, будто видеокассету назад прокрутили.

— Стой! Застрелю!

Невозможно, но майору удалось дотянуться до пистолета.

— Да ладно, — сказал миролюбиво Коляня. — Я и не убегаю… А хотел бы чего дурного, давно бы сделал, так?

— Ребята? — прохрипел майор. — Что там?

Коляня опустил взгляд. Разве неясно, что там!

— Где мы?

— Не знаю, — сказал честно Коляня. — Но посчитать можно. Если вы шли на Магадан, то авария случилась через минут двадцать семь, тридцать. Так?

Раненый кивнул, соглашаясь.

— Скорость этой посудины около четырехсот километров в час. Вот рисуй прямую от Огонера до города и откладывай на ней двести кэмэ. Ориентировочно мы километрах в пятидесяти от рудника Матросова. Ну, может, ближе какие старатели есть. Во всяком случае, через час-два, как этот снегопад закончится, нас разыщут.

— Не разыщут!

Коляня недоуменно посмотрел на майора.

— Не разыщут. Мы самовольно изменили маршрут, за рыбой хотели заскочить на Хениканджу… есть там озерко такое.

— Ничего себе, — присвистнул Коляня. — Ведь это уже Якутия. И как сразу вы повернули туда?

— Почти после взлета, — вздохнул майор. — Минут через пять примерно.

— Обожди, это очень важно… Колыму перелетели?

— Да, минут за десять до падения.

— Тогда мы где-то в верховьях Большой Нечи или Инякана. И самый ближний к нам пункт — Стоковая.

— Что Стоковая? — не понял майор.

— Поселок гидрологов. Я там как-то был. Красивое место.

Он пододвинул котелок с теплой водой, приготовил бинты.

— Надо вымыться, майор. А то сгниешь.

— Я сам, — покраснел омоновец, и тут Коляня увидел, какой он еще молодой. Лет двадцать пять — двадцать семь. Совсем мальчишка, а уже старший офицер. За что им только звания дают?

— Сам так сам. Только ногу не тревожь, а то у нас промедола мало да и не хочу из тебя наркомана делать. Вот тебе почти чистая одежда.

Лицо майора исказилось.

— Ты что, с мертвых снял?

— Летчикам не поможешь, — пожал плечами Коляня. — А тебе одеться, да и мне так и так надо. Холодно становится. Но без моей помощи тебе все-таки не обойтись, так что советую смириться.

Раненый смирился. После помывки поел, выпил кружку крепкого чая со сгущенкой. Коляня ограничился чифиром. «К вечерку, — размышлял он, — добуду пару куропачей, а бульонные кубики — НЗ».

Как они будут выбираться, он еще не думал и думать не хотел. Нетранспортабелен был его товарищ по несчастью…

— Ты кто? — спросил его раненый. — Не похож на бандита.

— Что за манеры у вашего брата, — хохотнул Коляня. — Сначала в лоб прикладом, хватают, в наручники заковывают, а потом спрашивают: кто ты такой?

— Мы-то при чем? Подняли по тревоге, сказали, есть наводка: у Огонерской наледи возле поваленной лиственницы находится известный преступник, ну, из той банды, что старателей постреляла, а потом у геологов вездеход увела и водителя тоже грохнула. А вообще за этой шайкой — вроде Кот ей командует — след тянется еще с Ягодного: нападение на ЗПК. Что мы должны делать, обниматься, что ли?

— А вас не смутило, что я сам вышел?

— А куда тебе деваться. Нам был приказ: живого или мертвого. Ребят жалко…

Майор загрустил.

— Ты себя пожалей, — серьезно сказал Коляня. — Пока на Стоковую выйдем, тебе помучиться придется. Ну а чтобы ты не волновался, я не бандит. Золото мыл с друзьями, а на нас напали, скорее всего те же котовцы, видно, давно следили.

Он коротко рассказал, что с ним произошло.

— Похоже на правду, — заметил майор. — А меня Сергеем Степановичем. Ребята Сергеем зовут… звали.

И только тут, до конца осознав все с ними происшедшее, омоновец сорвался, заплакал. Плакал он молча, только широко вытаращенными глазами моргал, но слезы лились рекой.

Коляня отвернулся, и так они долго сидели, переживая каждый свое.

— Семья-то есть?

— Женился недавно. Перед командировкой на сохранение положили, — тихо ответил Сергей.

— Ну вот, жить тебе надо долго. Давай думать, как выбираться будем.

— Придется тебе одному идти, за помощью.

Коляня и сам полагал так, но хотел, чтобы сказал это майор. Так ему будет легче.

— Выдержишь? — спросил он.

— А что… пистолет под боком, еды ты мне оставишь. Только ты тово… аккуратней сам-то. Не вернешься — и мне каюк.

Коляня внимательно посмотрел на майора. Нет, не до конца верил тот ему, не мог поверить. Думает, что уйдет и не вернется. В любом случае, зачем «хищнику» светиться, ведь ясно же, что он все потеряет, и потом в любом случае не миновать следствия: компаньоны погибли… что да как, а то и засадить могут. Даже запросто.

Значит, майора надо спасать. Это зачтется, и вообще вся картина по-иному будет смотреться.

— Рули, рули, Саня.

Похоже, у раненого начинался жар.

— Сколько в тебе веса? — неожиданно спросил Коляня.

— Было под восемьдесят, — выплыв из бреда, ответил Сергей и рукой в безнадежности махнул. — И думать брось. Такого кабана только сплавом можно доставить.

— А чего, это мысль, — согласился Коляня. — Пока не стемнело, пойду искать ближайшую реку.

И он легко приподнялся.

Боже, какое счастье быть живым и относительно в сравнении с пережитой передрягой здоровым, быть хозяином своему телу. Сколько же свечей своему ангелу он должен поставить! За что милует и опекает его судьба?

И щедро дает возможность отплатить тем же — спасти этого человека. Не может он бросить его даже на несколько дней… А вдруг застрелится от тоски? Или на запах крови придет медведь. И время, время!

Гангрена не гангрена, но воспаление у раненого уже началось. Что-что, а это Коляня понимал.

Глава IV

Не все золото, что блестит.

История рудника «Собака» — хрестоматийный пример проявления силы духа отдельного человека и беспомощности целого государства, парализованного продажным чиновничеством.

Открыл месторождение сеймчанский геолог Николай Усачев. Парадоксально, но в основании пирамиды лежала ошибка Юрия Билибина, предсказавшего в свое время золотоносность Среднеканских даек. Знаменитому геологу, первооткрывателю Колымы и любимцу Сталина, поверили на слово, и вскоре была создана крупная Сеймчанская геологоразведочная экспедиция.

И хотя оценки Билибина не подтвердились и прииски были построены совсем в других местах, ряд учеников Билибина, ныне крупные ученые, добились того, что в восьмидесятые годы сеймчанские геологи стали заниматься разведкой именно рудного золота.

Ищут до сих пор.

Летом 1978 года об открытии месторождения Усачев не думал. Перед Хиркандинским геологосъемочным отрядом, начальником которого он являлся, стояла задача провести съемку юго-восточной части Омолонского массива. Результатом съемки должна быть геологическая карта этого участка.

Полевики разбили лагерь в устье реки Хуганджа. Зеленые сопки, звон комаров, бивачный обычный быт. Четыре года работы на Колыме притупили величие романтики, заменив ее упорной тяжелой работой. На нормальном маршруте в поле геолог проходит ежедневно до пятидесяти и более километров, а когда подпирают сроки, погода и вертолет, то умудряется сделать и больше.

Но геолог не турист и даже не пешеход — через каждые километр или два он останавливается, молотком разбивает породу, отбирает пробы и к концу пути идет уже навьюченным, как цыганская лошадь.

22 июля Усачев вышел на водораздел рек Собака и Омолон и прямо носом уткнулся в развалы кварцевых жил. Он дисциплинированно отобрал пробы, хотя, по его признанию, кварц совершенно не смотрелся.

Не смотрелся он и для геологов-аналитиков в самой экспедиции, и анализ этих проб был сделан только через год.

Вначале цифрам не поверили — невозможно было поверить! — но повторный и следующий опыты подтвердили сенсацию: содержание золота в одной из собакинских проб в пересчете на тонну руды составило 106 граммов. Достаточным для промышленного освоения считается уже 5–6 граммов!

Подобного на Колыме еще не было.

Герою — а Николай Усачев сразу же после этого стал, безусловно, знаменитостью — сообщили по рации прямо в поле.

И, понятно, приказали перед окончанием сезона взять на Собаке новые пробы. Мол, кто кукарекнул, тому и отвечать. Пообещали даже дать вертолет.

Обещаниям Николай не поверил, и был прав: вертолет в назначенное время не пришел. Тогда он предложил одному из практикантов совершить пеший маршрут.

Как в сумерках они форсировали такую грозную реку, как Омолон, как мокрые ночью добрались до оленеводов, как в довершение всех несчастий на Собаке на них навалились дождь вперемешку со снегом, а у них ни палаток, ни спальников, Усачев вспоминает неохотно, но…

Откройте роман «Территория», те страницы, когда геолог Баклаков по заданию Будды отправляется взять пробы на Кетунгском нагорье… Он вплавь переправляется через Ватап — Серую Воду. Начинается снегопад, Баклаков заболевает и почти в бреду, на остатках воли, добирается до массива. Спасает его старый оленевод Кьяе.

Поразительное, вплоть до деталей, совпадение.

Как будто талантливый писатель предвидел эту ситуацию.

Или Баклаков списан с Усачева.

Но скорее всего, дело в другом: совпадение объясняется единством времени — роман «Территория» вышел в свет в 1988 году, единством места — Магаданская область, единством цели — открытие. И единством прочих обстоятельств — тех характерных достоинств, которые были присущи многим молодым геологам, соратникам Куваева: здоровое честолюбие, мужество, целеустремленность.

И тем не менее есть еще одна загадка в творчестве талантливого писателя — герой, сошедший со страниц романа прямо в нашу далеко не романную жизнь.

…Уже в Сеймчане Усачев написал докладную записку: на реке Собака есть крупное месторождение, но для достоверности нужна детальная разведка.

Но тут-то и начинают вылезать некоторые странности мышления государственных чиновников. Прочитав докладную, начальники… стали линейкой измерять карту. Получалось, что «Собака» ближе к Эвенску, чем к Сеймчану. Так пусть, мол, эвенцы «Собакой» и занимаются. Этот бессмысленный и с точки зрения экономики преступный спор о территориальной принадлежности месторождения продолжался почти три года.

Детективисты часто издеваются над милицией, когда ее работники, найдя труп или угнанный автомобиль на границе района, переправляют его к соседям. Нечто подобное случилось и здесь…

Ведомственный спор все не затухал, а тем временем…

Усачев добился-таки от начальника экспедиции Владимира Шарафана того, что «Собаку» включили в план работ на 1983 год, и восьмого апреля небольшой отряд геологов пришел на место назначения.

В распоряжении начальника отряда было всего два трактора, бульдозер, буровой станок и вездеход. Но уже к осени они вскрыли все основные рудные тела и оценили запасы золота на «Собаке» в 140 тонн при среднем содержании 21,5 грамма на тонну руды.

Иными словами, стоимостью один миллиард сто двадцать миллионов долларов США.

Через полгода «Собаку» отдали в ведение Северо-Эвенской геологоразведочной экспедиции.

Но это еще ничего не значило. Настоящий хозяин «Собаки» еще не объявился. В те годьі, когда геолог Усачев открыл «Собаку», Илья Давидович осваивал Майское.

Майское — это самый север Чукотки, в десятках километров от Ледовитого океана. Пронизанная, как аэродинамическая труба, ветрами, промороженная, простуженная и необыкновенно богатая земля. В семьдесят четвертом году при геохимической съемке района геолог Сергей Григоров выявил здесь большие запасы золота. И было решено создать на базе чаунских геологов новую партию, преобразованную затем в геологоразведочную экспедицию.

Начальником ее и был назначен Давидович.

Если Усачев напоминает Баклакова, то Давидович — Чинкова. Не то чтобы он старался на него походить… Куваевские герои воспринимались магаданскими геологами неоднозначно. Но основательность, рассудительность и железная логика относительно молодого начальника — шел ему тогда четвертый десяток — оказывали впечатление.

Мало кто знал, что это назначение — возвращение из штрафбата… Почти тринадцать лет назад Илья Семенович уже руководил партией, но… Собираясь в поле, геологи доставили на Ледовый аэродром в Анадырском заливе взрывчатку, а сами ввиду пурги отсиживались в ресторанах города. Вездесущие мальчишки часть взрывчатки с капсюлями украли и решили взорвать ни много ни мало… свою учительницу.

До беды не дошло, но прокурор возбудил дело, и от тюрьмы Илью спасло только заступничество лауреата Ленинской премии геолога Драбкина.

И прошли трудные годы, прежде чем ему простили старый грех.

…В Майском был полный развал и поголовная пьянка. При списочном составе тысяча человек за один год новый начальник просеял шесть тысяч работяг, но создал костяк будущего коллектива.

Второй проблемой была доставка грузов. Давидович не стал ссориться с вышестоящим начальством, просто в своей партии он создал собственную мощную автобазу. Кстати, в 98 году, уже будучи генеральным директором «Геома», он использует этот опыт и организует в Магадане специально для поставки горючего и других грузов на Собаку мощную автобазу. Два десятка «МАЗов» водители пригонят из Минска буквально за один месяц, а гаражи и мастерские за бесценок компания приобретет у разорившейся торгконторы УРСа.

В Майском возникли и чисто профессиональные проблемы. Месторождение уходило на большую — до тысячи метров — глубину, и рудные тела представляли своего рода кулисы, труднодоступные для разработки.

Тем не менее Илья добился успеха и передал государству запасы золота на Майском в объеме 300 тонн. Если «Собака» было самым богатым по содержанию, то Майское оставалось лидером по объемам.

Государство щедрый подарок не оценило. Отдав на разведку 80 миллионов рублей, оно не решилось потратить такую же сумму на строительство горно-обогатительного комбината, пожадничало.

Месторождение законсервировали, поселок закрыли, людей вывезли. Теперь, чтобы возобновить там работы, требуется почти полмиллиарда долларов.

Майское Илья Давидович покинул со знаком «Первооткрыватель месторождения» и с разочарованием, близким к цинизму.

С государством нельзя иметь дело, понял он.

Этот горький опыт и подтолкнул его впоследствии к бизнесу.

Но перед этим были еще пять лет в должности главного геолога объединения «Северовостокзолото». Очарованный коренниками, все лучшие силы Давидович бросил на поиск именно рудных месторождений, видя в них главную перспективу области, стабильный рост золотодобычи.

Говоря честно, россыпи он недолюбливал. Сезонщина, а как всякая сезонщина — это неопределенность, это разболтанный, недисциплинированный, из вчерашних бичей кадр, это масса прилипал и нахлебников. Лишние люди, словом.

От них надо избавляться.

Он полагал, и справедливо, что мыслит рационально.

— И жестоко! — добавляли его противники.

И они тоже мыслили справедливо.

В мае 91 года, не дожидаясь, пока обломки рушившейся прямо на глазах империи погребут его родную контору, он организовывает акционерное общество «Геом» и с головой бросается в мутное море предпринимательства. А точнее, на нелюбимые им россыпи участка «Грунтовый», который ему выделили вчерашние его начальники с надеждой, что тут-то он и сломает голову.

Но «Грунтовый», как ни странно, дал ему деньги, а уж деньги он вложил в добычу рудного золота на чукотском месторождении «Двойном».

И чукотская земля тоже дала компании деньги.

Его успех объясняли везением, но все было проще и значительнее: Давидович был геолог от Бога и желтого дьявола чувствовал на сто метров под землей.

Будь у него деньги, он не раздумывая вложил бы их в Майское. Но такая сумма — полмиллиарда — была рискованной даже для очень богатых зарубежных фирм.

Необходимо было нечто эффективное, с меньшими затратами, с быстрой — в течение нескольких лет — отдачей.

Взор его все чаще останавливался на «Собаке».

Но там хозяйничала сеймчанская артель «Бурко», и старатели считали, что обеспечили себя работой на десять лет вперед… Они ошибались: при самом высшем своем достижении — восемьсот килограммов в 93 году — они могли работать на Собаке вечно.

Со старателями Давидович справился шутя: им просто отказали в продлении лицензии.

И тогда же, в 93 году, месторождение выставили на тендер.

Выиграла его только что зарегистрированная — специально под «Собаку»! — Олонская золоторудная компания, учредителями которой выступили американская компания «Сайпус», Магаданская компания, Дукатская АК, Северо-Эвенская районная ассоциация малочисленных народов Севера и… АО «Геом».

Фактическими же хозяевами новой компании стали американцы и Илья.

Через два года на «Собаке» началось строительство рудника. К 97 году только американцы уже вложили в рудник 210 миллионов долларов. В феврале этого же года «Собака» дала первое золото и стабильно вышла на десять тонн металла ежегодно.

Для сравнения: это ровно половина всего металла, добываемого сегодня всей Магаданской областью, а вчера — рядовым ГОКом Колымы.

Осуществилась заветная мечта Давидовича: самое богатое месторождение в области заработало так, как он это представлял.

А сам он, неожиданно для окружающих, стал самым богатым человеком в области.

Олигархом.

По непроверенным сведениям, сегодня он контролирует порядка двухсот миллионов долларов.

Но, как говаривали древние, всякое рождение несет зародыш смерти, а успех — основа поражения.

Где-то, как сточные воды через дренажную плотину, скапливались силы, враждебные компании. И оттого, что они еще не сформировались окончательно и образы противников были еще неопределенны и смутны, тревога только нарастала.

С приходом к власти новой администрации все стало на свои места.

«Собака» не была детищем нового губернатора и новых властей, и, конечно, очень велико было желание прибрать ее к рукам.

Как следствие такого скромного желания появились статьи в различных газетах и журналах.

Одну из них, в журнале «Цветные металлы», дирекция «Собаки» назвала провокацией и грязной игрой, что, впрочем (в отношении игры) было недалеко от истины.

Однако вот сама статья. Авторы ее пишут:

«Зарубежных инвесторов интересуют не рядовые по качеству руд и запасам месторождения. Так, например, разведанные запасы золота на месторождении «Собака» на момент проведения конкурса составляли примерно 100 т при среднем содержании свыше 15 г/т в руде (в отдельных жилах свыше 25 г/т). Кроме золота в рудных запасах содержится около 100 т серебра.

При ранжировании рудных месторождений Магаданской области по ценности добываемого металла месторождению «Собака» был присвоен относительный коэффициент 1,00, месторождению «Джульетта» с уже созданным совместным предприятием — 0,334, месторождению «Лунное», намечаемому под совместную разработку, — 0,268, месторождениям Северной зоны — 1,6. Для сравнения стоит указать, что подобная оценка для таких ранее разрабатываемых объединением «Северовос-токзолото» месторождений, как «Карамкен», «Дукат» и «Наталка», составляла лишь 0,228; 0,092 и 0,045 соответственно. Таким образом, высокие показатели эффективности работы нового совместного предприятия на месторождении «Собака» заранее были предопределены его уникальностью.

Одной из основных причин высокой эффективности предприятия названа производительность труда, в 15–20 раз превышающая средние показатели по государственным предприятиям России и в 2–3 раза — среднемировые показатели, что обусловлено высоким уровнем организации труда, обеспеченным зарубежным инвестором.

Однако, при всем уважении к американскому менеджменту, для корректности сопоставления показателей производительности труда на отечественных и зарубежных предприятиях необходимо учитывать специфику используемых методик, определения эффективности работы предприятий, в том числе определения численности производственного персонала. В отечественной практике предприятия вынуждены были развиваться на принципах «натурального» хозяйства с включением в свой состав непрофильных подразделений. Естественно, что при исчислении показателей производительности труда в натуральных или стоимостных показателях происходило их некоторое занижение. В странах с устоявшейся рыночной экономикой и строгой договорной дисциплиной предприятия шли путем минимизации численности своего персонала за счет отказа от создания различных вспомогательных и непрофильных служб — эти функции выполнялись для них по договорам специализированными фирмами. С появлением у нас в стране зарубежных инвесторов эти же принципы привносятся и на вновь создаваемые или реорганизуемые предприятия, что наряду с высоким уровнем организации производства способствует формальному росту показателей производительности труда.

Стоит отметить, что и в отечественной золотодобывающей промышленности можно найти множество примеров высокопроизводительного труда, в частности, деятельность старательских артелей, которые на полигонах и месторождениях с «забалансовыми» запасами обеспечивали показатели выработки на уровне среднемировых. И если дать им возможность работать на месторождениях уровня «Собаки» и посчитать численность работников и производительность труда по западным методикам, то результаты (уровень производительности труда) окажутся не уступающими общепризнанным лидерам мировой золотодобычи.

В связи с этим стоит отметить, что, по данным известного австралийского эксперта в области рудной промышленности благородных металлов Дж. Хилла, доля заработной платы и связанных с ней выплат в структуре затрат при разработке рудных месторождений за рубежом составляет порядка 40–50 процентов, а среднедневные выплаты (с начислениями) на одного работника — 250 долл, (для сопоставления: в Олонской золоторудной компании — 25–30 долларов, т. е. в десять раз меньше!).

Если учесть, что прямые производственные издержки составляют в США порядка 7 долл./г золота, то доля заработной платы с начислениями на нее — около 3 долл. Применительно к условиям Олонской золоторудной компании в результате фактического уменьшения ставки заработной платы для основной части рабочих в 8-10 раз фирма «экономит» на каждом грамме добытого золота около 2,5 долл. Сопоставив эту величину с проектной мощностью рудника (8-10 т/год), несложно подсчитать, что на российских работниках только одного месторождения фирма каждый год намерена «зарабатывать» до 20–25 млн. долларов. Подобная экономия безболезненно позволит отчислять 250 тыс. долл., или 1 процент, в благотворительный фонд.

Также стоит упомянуть, что, получая федеральные и областные льготы по налогам и беззастенчиво используя имеющуюся социальную инфраструктуру, совместные предприятия фактически отчисляют в местный бюджет только смехотворно малые (по сравнению с затратами бюджета) суммы в виде частичного содержания дорог, налогов на заработную плату российских работников и ряда других налогов.

Представляет интерес также тезис о «наисовременнейших технологиях и до предела минимизированной экологической нагрузке». Так, в частности, Олонская золоторудных компания применяет для переработки золотосодержащей руды процессы цианирования, которые были досконально отработаны еще в прошлом веке и с тех пор не претерпели никаких принципиальных изменений. В связи с этим использование цианидов для растворения золота примерно в тех же расходных параметрах, что и сто лет назад для аналогичных месторождений, назвать наисовременнейшими технологиями, мягко говоря, не совсем корректно. Можно упомянуть, что и в Магаданской области уже 40 лет работает Карамкенский горно-металлургический комбинат, использующий технологию цианирования золота. При этом профзаболеваемость в зоне деятельности предприятия на порядок превышает соответствующие показатели окружающих районов, а сам район является зоной экологического бедствия. Поэтому говорить об экологической безопасности предлагаемых технологий цианирования золота в условиях Магаданской области несколько преждевременно.

При таком подходе к освоению уникальных отечественных месторождений, расположенных в районах с экстремальными природно-климатическими условиями, болезненно реагирующими на любое промышленное вмешательство в хрупкую северную природу, становится очевидным, что иностранные инвесторы получают устойчивые прибыли, недостижимые для них на своих территориях, в то время как российская сторона несет неоправданно высокие и некомпенсируемые расходы по обеспечению деятельности совместных предприятий. Фактически для государства добыча золота подобными предприятиями является убыточной. Дешевле напрямую закупать золото за рубежом, чем развивать золотодобычу, используя подобные совместные предприятия.

Вполне логичен вопрос: для чего создаются совместные предприятия, особенно в районах с экстремальными природно-климатическими условиями?

Просматриваются два варианта ответа: либо это делается для сохранения в районах кадрового потенциала и обеспечения страны валютным металлом, так как создаваемые совместные предприятия все-таки стабильно и вовремя выплачивают заработную плату, позволяя людям выжить в современных переходных рыночных условиях, либо это просто продуманная и организованная авантюра для обогащения узкого круга избранных лиц за счет государства».

…Пришел Сидор Букетов-Бульдозер — и с ним проблемы для олигарха.

Сам губернатор особенно Давидовича не беспокоил, он не золотишник, мыслит на примитивном торгашеском уровне, и это уже надолго. Будет искать свои, привычные ему денежные родники: алкоголь, горючка, вот аффинажный завод всеми правдами и неправдами возвел. Нужное, конечно, для области дело, только завод-то частный. Не государственный. Вон как быстро убрал с дороги конкурентов, посадил везде своих людей, старых подельников.

Но курицу, несущую золотые яйца для области, никто не зарежет.

А вот Сарыч, его первый зам, бывший номенклатурный партработник Владимир Иванович, очень и очень хорошо знал Илью Семеновича. И друг друга они недолюбливали, потому что были похожи. Характерами, лидерством. Оба были умны и настойчивы.

Оба своевременно ушли в бизнес, и золоторудная компания и Союз предпринимателей, которые возглавлял Сарыч, занимали значительное место в экономике области. И «Собаку» он не пропустил — выторговал-таки себе пять процентов акций.

Схожие пути.

Одинаковые цели.

Разными у них являлись только методы.

…В холле второго этажа администрации стоял шахматный столик с пожелтевшими от старости деревянными фигурами. В редкие минуты отдыха Сарыч с азартом громил за ним любителей, лишний раз доказывая очевидную истину, что уж если Бог дает, то много. Спортсмен по натуре, он не признавал компромиссов, закручивал такие дерзкие комбинации, что смотреть на его партии собирался народ.

Вот в этот раз после тяжелого совещания по аффинажке Сарыч снимал напряжение, в пух и прах драконя соперников. Влепив очередному бедолаге мат прямо посреди поля, он победно огляделся вокруг и провозгласил:

— Ну, кто на кичку!

Неожиданно для многих вызов принял Давидович. Попыхивая сигаретой в пожелтевших усах, двинул пешку.

Сарыч тяготел к открытой игре — свойство характера. Сомнительные ситуации разряжал разменом, пробивался вперед и, не жалея фигур, наваливался на короля.

Сим и побеждал.

Но здесь игра сразу пошла вязкая. Белые на размен не шли, залихватские маневры блокировали, а подарки в виде жертв принимали с оглядкой. И все-таки на левом фланге они допустили слабину, и Сарыч не преминул ею воспользоваться. Молниеносный ход ладейной пешкой на два поля вперед либо выигрывал ферзя, либо вел к матовой ситуации.

Однако противник подчеркнуто вежливо взял эту пешку на проходе.

— Как это?! — вскинулся было Сарыч, на что соперник, скупо улыбнувшись, сказал:

— Битое поле!

И для болельщиков пояснил:

— Если пешка перешла границу, то обе соседние клетки считаются битым полем, и вражеская пешка его так просто не одолеет.

Говорил болельщикам, а смотрел на Сарыча.

От поражения Сарыча спасло начало совещания, но фразу он запомнил и оценил правильно.

«Битое поле».

Элегантное, вполне в духе Давидовича, предупреждение.

До открытого столкновения дело пока не доходило — его последствия могли быть непредсказуемыми для обеих сторон — но неизбежность схватки витала в воздухе.

Создание по инициативе Сарыча «Фагмета», присвоившего право приобретать и продавать золото, только ускорило процесс.

Противник, полагал Давидович, подставился.

Он разыграл карту под кодовым названием «Золотой кредит».

Глава V

Есть долг, не спорю, отдам не скоро, а станешь докучать — и вовек не видать.

Незадолго до очередных выборов тогдашний глава администрации области Михайлов и его фактический экономический советник генеральный директор ЗАО «Геом» Давидович  посчитали, что золотодобыча из рудных месторождений в ближайшее время станет главной и единственно выгодной, а от работы с россыпями пора избавляться, выселив освободившееся население в центральные районы страны. Этот посыл и стал доминантой в политике администрации в 1995–1996 годах.

Иной позиции придерживался Сарыч, в это время один из руководителей ЗАО «Магаданская компания», и ряд других руководителей крупных золотодобывающих предприятий, paботающих на россыпях. Они считали, что поспешный отказ от работы на россыпях является политически ошибочным. Не отказываясь в принципе от некоторого сокращения населения области, они считали, что этот процесс должен идти дозированно и последовательно. Кроме того, резкие шаги в этом направлении неминуемо вели к спонтанному нарастанию числа безработных, разрушению инфрастуктуры в колымских районах, нарастанию социальной напряженности. Надо иметь в виду также, что в россыпной золотодобыче на одно рабочее место горняка приходится шлейф в двенадцать-тринадцать человек вспомогательных или социально значимых рабочих мест. К тому же становилось ясно, что ехать многим людям из области некуда и не на что. И без того небольшие субсидии, выдававшиеся за сданное в области жилье, быстро иссякли. Федеральный бюджет отказался их выплачивать, а в областном таких денег не было.

В этих условиях существовал более мягкий вариант реформирования, предполагавший ускоренное вовлечение в освоение рудных месторождений наряду с обеспечением еще в течение десяти-пятнадцати лет добычи золота из россыпей на уровне 14–15 тонн ежегодно.

Две названных точки зрения легли в основу предвыборной борьбы за пост губернатора области, в которую с одной стороны вступил Михайлов, с другой — Букетов, депутат Государственной Думы России, бывший руководитель крупной фирмы «Колруд», и Сарыч. Старый губернатор использовал в виде косвенной платы за поддержку средства золотого займа и этим объединил вокруг себя многих руководителей предприятий области. Букетов и Сарыч, соединив свои усилия, сделали ставку на население горняцких районов и выиграли выборы, проходившие 3 ноября 1996 г. В течение последующих двух недель Михайлов, номинально остававшийся еще главой администрации, раздал остатки золотого займа тем предприятиям, руководители которых поддерживали его в предвыборной кампании, сделав все для того, чтобы новая администрация пришла «к разбитому корыту». Надо сказать, что это удалось ему блестяще.

Самое большое и распространенное заблуждение о золотом кредите таково. Мол, измученные стенаниями и резонными доводами магаданцев, Ельцин и Черномырдин решили область осчастливить и отвалили ей восемьдесят семь миллионов долларов. Сумма и по тем, и по нынешним временам впечатляющая. Ее, к примеру, вполне хватит, чтобы построить десять таких сооружений, как наш Дом Советов. Или отправить самолетами все население Колымы на материк. Правда, по нынешним ценам авиабилетов только в одну сторону.

Нет, денег таких наше нищее государство не дало, да и дать не могло: самим не хватает, в коробках из-под ксероксов приходится носить.

Но оно великодушно разрешило продать магаданцам часть ими же добытого золота — около семи тонн. Средняя добыча рядового ГОКа за сезон, не более.

Зато каков жест! Чтобы вы совсем не загнулись, разрешаем вам съесть часть колосков из вашего снопа.

Тем не менее само золото в чистом виде в оборот не пустишь, и под этот кредит был создан банк «Роскредит». По идее, он должен был кредитовать горняков и в порядке оплаты получать те самые «.. с барского плеча», а на самом деле путом, солью и кровью северян намытые золотинки.

Но в России повелось так, что кто на чем стоит, тот сем и питается. Если ты энергетик — отключай больницы и ракетные шахты, плевать на последствия, главное, чтобы денежки капали.

Если ты «Аэрофлот» — запускай самолеты с отваливающимися крыльями или бери за билет столько, как будто это билет в рай.

А на дверях многих современных лечебных учреждений страны смело можно начертать девиз всех разбойников и проходимцев мира: «Жизнь или кошелек!»

Не исключение и данный случай. Многие и многие, и несть им числа как из чиновников, так и из приближенных к власти коммерсантов, нагрели на золотом кредите руки.

Вот весьма сокращенный перечень организаций, отхвативших кусочек от золотого пирога (по справке комиссии ГОХРАНа на 01.08.97.).

Понятно, администрация. Сразу же, как поступили деньги на ее валютный счет, всю сумму перечислила на срочный вклад в «Роскредит» под 3,203 процента годовых.

Этот скромный процент давал «всего» три миллиона долларов в год!

Совет директоров банка «Роскредит» возглавил Давидович, и разумеется, львиная доля в размере более сорока двух миллионов долларов попала на счет Олонской золоторудной компании (российско-американское СП), в том числе и в его родной «Геом» — 15400 тысяч долларов.

Далее следуют: Сусуманский ГОК — 6,797 миллиона, Ка-рамкенское АО — 1,5 миллиона, Дукатский ГОК — 1,0 миллиона, АО «Школьное» выделили 3,862 миллиона.

Часть средств пошла администрации области, районным администрациям, израсходована на приобретение транспорта, строительство жилья, на выдачу зарплаты — около 8 миллионов, Комитету сельского хозяйства на приобретение оборудования для совхозов — 3,5 миллиона долларов…

Даже здравоохранению нашему и то перепало: аж 86 тысяч долларов! Сравните с тем кредитом, что получили коммерсанты из СП «Каллипсо»: 1,655 миллиона, причем 0,8 миллиона долларов под три с небольшим процента, а остальное и вовсе как беспроцентная ссуда.

Получили «бедные» АО «Магаданнефтепродукт» для закупки топлива— 1,0 миллион, ООО «Меркурий», АО «Колымская производственно-коммерческая компания» и прочая мелочь вроде ТВ «Чудесница», которой дали 26 тысяч долларов.

Телевизионщиков осчастливили с дальним прицелом. Приближалась выборная кампания, и нужно было свое окно в эфир: хвалить себя и гвоздить соперников. Или наоборот: ругать себя, чтобы создать имидж страдальца… Страдальцев и гонимых на Руси жалеют…

«Чудесница» с отведенной ролью справилась профессионально. Даже чересчур. Так заклеймила бедного Сидора, что в глазах избирательного народа он превратился в жертву.

И получил за счет этого дополнительные голоса.

Поговаривали, что это был сговор. Иначе к чему бы после победы Букетову передавать «Чудесницу» (частью акций владела администрация) полностью в собственность телевизионщиков. Но вряд ли… подобная комбинация слишкам изящна для Сидора, разве что кто-то из его команды присоветовал.

Если это даже так, думаю, что советчик об этом потом пожалел: слишком умные у губернатора в команде долго не задерживались. Он их не понимал и как всего непонятного опасался.

Раздавались средства и безвозмездно: Сеймчанскому народному дому — 10 тысяч долларов на выборную президентскую кампанию, 9 тысяч — нашей Епархии, на оплату проезда студентов в Америку — 11 тысяч долларов.

В итоге три четверти процентов всех валютных средств было направлено на долгосрочное кредитование предприятий, 15 процентов — на финансирование социальных проблем и 10 — на финансирование коммерческих структур.

Эти десять процентов золотого кредита составили почти 9 миллионов долларов.

Пустячок.

Когда дела были переданы новой администрации, на валютном специальном счете администрации сальдо было нулевое!

Вот эту-то карту и попытался разыграть Сарыч, потребовав от всех заемщиков возвращения долгов.

Именно с этим он и пришел к губернатору.

Тот долго смотрел бумаги, вздыхал, а потом неопределенно сказал:

— Попробуй.

Сарыч и не знал, что еще задолго до него с этим же приходил к Бульдозеру Давидович.

Но документы в том разговоре не присутствовали.

…Они сидели друг напротив друга, губернатор в своем кресле, гость на обычном стуле. От кресла Илья отказался, он и так был невысок ростом, а в этих громадных, под стать хозяину, мягких креслах утонул бы вовсе.

— Мы не можем вернуть кредиты, — твердо сказал Давидович. — Нельзя остановить машину. Сейчас мы организуем собственную автобазу, ведем капитальную разведку вокруг «Собаки», часть средств перебрасываем на «Школьное».

Губернатор хмуро молчал. Активное вторжение американцев — а в целом именно их интересы представлял его собеседник — его совсем не устраивало. Начиная с тех далеких первых лет реформ, он привык считать себя хозяином, руководя доставшимся ему правдами и неправдами «Магаданнерудом». Ему и тогда власти были уже не указ…

А может быть, еще и раньше, с советских времен, когда он взялся наводить порядок в Местпроме: не умеешь работать — уходи или учись, пропьянствовал — уволен, опоздал — без премии. Ого, какое гневное письмо сочинил на него коллектив! Мол, и хам, и самолюб, и бог знает чего там только не было написано. А вся правда заключалась в том, что он умел и мог работать, и не понимал, почему нельзя этого же делать другим.

Справедливости ради надо подчеркнуть, что в губернаторе самым счастливым образом соединились три качества: честолюбие, громадная работоспособность и умение идти напролом. Какие-то сдерживающие факторы типа совести, жалости и т. п. его, что называется, не тормозили.

За это его, собственно, и прозвали Бульдозером.

Он вспомнил, когда шли выборы в Совет Федерации, конкуренты пригрозили ему расправой над семьей. Предупреждение было нешуточным: он знал силу и людей, что стоят за этим, он понял закон игры.

Это игра без правил. Важен результат, а правила можно сочинить потом.

И Сидор принял вызов и победил. Семью отправил на «материк». Выкинул все свои деньги и занял под будущее столько, что при ином исходе головы бы не сносить.

И потом, заматерев в Москве, отшлифовав манеры и, главное, поварившись в политической кухне и заведя нужные связи, рискнул подраться вот за это губернаторское кресло и опять выиграл.

Ни проигрывать, ни уступать кому-то не собирался.

Но и войны объявлять тоже. За Давидовичем была сила, и он открыто продемонстрировал ее в момент, когда результаты выборов висели на весах.

И не деньгами, нет. Хотя к тому моменту Давидович уже откачнулся от Михайлова и готов был поддержать Букетова и финансово.

Голосами.

Неизвестно, какую работу тогда провел Давидович со своими замами, но все его дочерние и сыновние предприятия, точнее, все его работники проголосовали как надо.

Злые языки даже утверждали, что голосов было куда больше, чем работающих, даже чем жителей вместе с грудными младенцами.

Но на чужой роток не накинешь платок.

Собаки лают, а караван идет.

Глава VI

Все друзья, а толоконце врозь.

Октябрь, 1997 года. Председателю Правительства Российской Федерации Черномырдину В. С. за подписью министра внутренних дел РФ А. С. Куликова.

Уважаемый Виктор Степанович! 28 ноября 1997 года по уголовному делу № 73786, возбужденному Управлением внутренних дел Магаданской области в отношении председателя общества с ограниченной ответственностью «Топографическая» В. Фрейна по факту незаконного оборота драгоценных металлов, в золотоприемной кассе унитарного предприятия «Фагмет» изъято 1,5 кг промышленного золота, которое было сдано вышеуказанным руководителем в порядке взаимных расчетов за поставленное ему дизельное топливо. Пятого декабря 1997 года в ходе проведения дополнительных следственных действий и оперативно-розыскных мероприятий в помещении «Фагмета» было изъято около 155 кг промышленного золота, сданного на хранение генеральным директором закрытого акционерного общества «Детринская золото-серебряная компания» Ю. Бумазо-вым, которое было получено от приисков и старательских артелей области в порядке взаиморасчетов за поставленные товарно-материальные ценности.

Установлено, что в нарушение действующего законодательства, регулирующего оборот драгоценных металлов на территории Российской Федерации, «Договора о разграничении предметов ведения и полномочий между органами государственной власти Магаданской области» губернатор В. Букетов и его заместитель В. Сарыч организовали противоправный способ приема золота и расчета за него со старательскими артелями.

С этой целью ими было создано унитарное предприятие «Фагмет», не являющееся недропользователем. Своими распоряжениями Букетов и Сарыч обязали руководителей золотодобывающих предприятий сдавать золото в данную организацию, после чего оно как собственная продукция «Фагмета» обезличенно продавалось ГОХРАНу России. Всего таким образом в 1997 году было поставлено на аффинажные заводы 4,5 т золота.

В результате этих действий старательским артелям была создана возможность без контроля ГОХРАНа России осуществлять продажу золота и уклоняться от погашения имеющихся у них задолженностей прежних лет перед федеральным бюджетом за ранее выданные им авансы на сумму 67,9 млрд, рублей.

Кроме того, в нарушение постановлений Правительства Российской Федерации № 10 от 04.01.1992 года «О добыче и использовании драгоценных металлов и алмазов на территории Российской Федерации и усилении государственного контроля за их производством и потреблением» и № 756 от 30.06.1994 года «Об утверждении Положения о совершении сделок с драгоценными металлами на территории Российской Федерации» золото использовалось в качестве средства платежа за пользование недрами и поставленные старательским артелям товарно-материальные ценности.

Минфин России неоднократно указывал Букетову на неправомерность уставной деятельности «Фагмета», однако под видом реализации экономической политики Правительства России последний своим распоряжением 129-р от 15.04.1997 года разрешил «Фагмету» анонимно скупать золото у неустановленных лиц. Тем самым он легализовал канал хищнического разграбления государственных золотовалютных резервов на территории Магаданской области.

Ход расследования уголовного дела МВД России взят на контроль.

Докладывается в порядке информации.

…Сарыч сидел у окна в малом зале Думы и рассеянно разглядывал депутатов, с шумом заполнявших помещение. Почти всех их он знал — одних по партийной еще работе, других — по коммерции, третьих — по делам их.

«Судите о дереве по плодам его», — вспомнилось ему библейское. А ну-ка попробую. Глядишь, и время пройдет.

Он пододвинул к себе список депутатов и стал вспоминать, что он знает и помнит о каждом. В алфавитном порядке. Напротив тех, кого он не знал совершенно, ставил знак вопроса. Тем, кто, по его мнению, продолжал несмотря ни на что оставаться порядочным человеком, ставил плюс, а иным (и очень многим) — минус.

Получалась любопытная картина.

Вот не торопясь раскладывает бумаги заместитель председателя Думы Владимир Николаевич Смыслов, а для него — Володька, прямо из инструкторов провинциального райкома комсомола попавший в обком партии и на первом же аппаратном партийном собрании отчебучивший такую штуку, что о нем сразу анекдоты по области пошли.

Собрание как собрание, о заготовке кормов, что ли. О вкладе коммунистов в эту важнейшую кампанию. Коммунисты тогда себя во все, что происходило, вкладывали. От строительства Синегорья до искусственного осеменения коров в совхозе Тенькинском.

Докладчиком был тогда сам первый, Мальков. Людей он знал еще плохо, обстановку еще хуже: что ему подготовили — зачитал, резолюцию «усилить, повысить» приняли. Перед тем как разбежаться, по протоколу председательствующий спрашивает:

— Замечания, дополнения у кого имеются?

— Имеются.

Володька встал. Народ на него с любопытством смотрит — человек-то новый.

— У меня вопрос к Николаю Ивановичу… Николай Иванович, мы же все товарищи по партии, так?

Мальков утвердительно кивнул головой. Вопрос ответа и не требовал.

— Тогда почему Вы с нами, своими товарищами по партии, не здороваетесь? Я вот по утрам уже несколько раз говорю Вам «здравствуйте», а Вы как не слышите — мимо молчком.

Мальков покраснел, встал председательствующий, руками замахал…

— Вопрос не по существу, товарищ Смыслов.

— Почему же, как раз по существу, — заявил Мальков. — Прошу меня извинить, задумался, наверное. Обещаю впредь быть повнимательней.

Володька улыбнулся удовлетворенно и сел.

Ну, думают все, кранты парню. Самое малое — завтра на Чукотку, куда-нибудь на Шмидта, инструктором улетит.

А завтра Смыслов был назначен помощником Малькова. Серым кардиналом. Кто же не знает, что помощник всегда рядом и, как правило, на шефа влияет куда больше завотделами. Их много, а он один.

Володька в одночасье во Владимира Николаевича превратился. Но не зазнался. Может, просто некогда было зазнаваться — весь в работу окунулся. Что-что, а выжимать соки из подчиненных Мальков умел.

Помощником у первого Смыслов проработал пять лет. Пришел другой первый, сменил почти пол-аппарата, а Володька остался.

Изменилось время, и Смыслова переманили в Думу, тоже сначала помощником, но его это не устроило, он выставил свою кандидатуру в депутаты и выиграл. И уже потом, оценив его опыт, память и доскональное знание области, ее людей и проблем, Дума выбрала Смыслова заместителем.

С тех пор сменилось три председателя, а он оставался на прежнем месте, и, казалось, годы ничуть не изменили его. Так же был резок на язык, мог прикинуться наивным, а мог в сложнейшем деле все разложить по полочкам, на атомы, так что и спорить было не о чем.

А вот Бечарников. Ну, это депутат новой волны. Раньше бы его сюда и на пушечный выстрел не подпустили. Когда учился в Хабаровской партшколе, познакомился в ресторане «Амур» с участковым милиционером. Денег и у того и у другого на «нормальную жисть» с ресторанами, девочками и такси ну катастрофически не хватало. И наследства не предвиделось.

— А мозги на что? — спросил у своего приятеля будущий партийный вожак. — Пистолет у тебя есть?

— А как же. Табельное оружие, Макарова.

— Вот давай его и продадим.

— Да ты что… с работы выгонят и в тюрьму посадят.

— Не выгонят…

Пистолет участкового Бечарников толкнул таксисту за круглую сумму. Тогда оружие еще было товаром экзотическим, не то что в нынешние убойные времена.

А вечером к таксисту пришел старший сержант милиции, в форме, понятно, и обрисовал ему перспективы согласно Уголовному Кодексу Российской Федерации. За хранение, за скупку, за пособничество. Перспективы были так плохи, просто ужасающи, что насмерть перепуганный таксист не только табельное оружие вернул, но еще и приличные деньги — почти тонну баксов — «за молчание» участковому отвалил.

Такое динамо они прокрутили несколько раз, и кончилось тем, чем и должно было кончиться: Бечарникову дали пять, а подельнику его семь.

В колонии Бечарников вел себя смирно, срок скостили, потом и судимость сняли, а дальше перестройка, и он в депутаты пробился.

Мозги у Бечарникова все-таки были.

…Медленной переваливающейся походкой прошел Мастодонт. Вообще-то его фамилия была Един, но прозвали так из-за того, что он был самым старым — по стажу — депутатом, Лет десять в областном Совете, целый год в парламенте — пока его не расстреляли. За то, что досконально знал все законы и поправки к ним, комментарии и прецеденты. Мастодонт возглавлял комиссию по законотворчеству, и законы эти комиссия пекла как блины — до сотни в год. Большинство из них умирало, не увидев даже белого света, часть была заведомо недееспособной, а часть входила в явное противоречие с федеральными и исчезала после прокурорского протеста, но сам процесс впечатлял.

И на эту сессию комиссия вынесла два закона: об ограничении торговли семечками на улицах и угрозе китайской экспансии в сфере бизнеса.

Скромно усаживался в уголке любимец магаданских женщин бывший главный гинеколог Евсеев.

— Какой специалист был, — раздумывал временами Сарыч. — Какой черт его понес в политику, в говорильню. Там — живое, благородное дело… Сколько матерей он спас, младенцев. Сколько баб перетрахал… Орден получил, авторитет, почет… а здесь? Говорильня, пресмыкательство, сплетни, интриги.

И эта… Кочетова. Тоже медик, прекрасный окулист. А как в политику окунулась, у нее даже внешность изменилась, манеры: крикливая стала, угловатая, чуть ли не на мужика похожая. Кстати, почти все женщины в политике на мужиков становятся похожи, хоть эта Олбрайт, хоть бывшая первая леди Англии, хоть наши бабы наверху… к чему бы это? Профессия не женская или влияние коллег, большинство-то мужчины. А может, на самом деле у них мужского, этих самых тестеронов, в организме изначально больше, и таким образом — через политику — они реализуют свою истинную суть и сексуальную ориентацию?

Правда, напротив фамилии Дуниной пришлось ему поставить знак вопроса. Непонятный человек, энтузиастка, каких свет не видел. Все ей надо, во все норовит свой нос сунуть. Когда бюджет утверждали на прошедший год и речь об афи-нажке пошла, сразу с вопросами: а что это нам даст? а кто командовать будет? а почему госзаводы незагруженные стоят, а мы свой велосипед придумываем? А когда не по ее пошло, гривой своей махнула да и вышла из зала заседаний. А без нее кворума нет, закон принимать нельзя. Пришлось срочно депутатам выезжать в аэропорт, там нужный «голос» в ожидании рейса на Москву маялся — прямо на взлетной полосе голосование и провели.

И опять на память пришла Лиля. Дал бог ей ростик, но вот при всем том какая женственность и эта… как ее… сексапильность. Он опять сладко поежился, вспоминая ту ночь. «Буду в Москве, обязательно заеду».

Сарыч отмахнулся от непрошеных мыслей. Он так увлекся этим занятием, что едва не упустил время, когда ему предоставили слово.

Сарыч откашлялся.

— Вы видите, — начал он, — что область переживает не лучшие времена. Не буду перечислять очевидные факты и явления, скажу, что ситуация усугубляется неожиданной и резкой реакцией Центра и правоохранительных органов против администрации области, ее последних экономических инициатив. Зачинщиком атаки является ГОХРАН, почувствоваший в строительстве аффинажного завода, создании «Фагмета» и ряде других мер своего рода посягательство на его безраздельный контроль на рынке драгметаллов. Примерно такое же чувство могло посетить и работников УВД и МВД. Имея общие интересы, оба ведомства объединили свои усилия с целью серьезно приструнить администрацию области, имея в качестве прикрытия резолюцию Черномырдина о рассмотрении письма Куликова. При этом вначале удар предназначался двоим — Букетову и мне. Но увидя, что такой тандем свалить трудно, постепенно центр тяжести перенесли только на меня и ряд руководителей. Часть инсинуаций была направлена на попытку вбить клин между Букетовым и Сарычем. Как-то сразу подключилась на этом этапе и областная прокуратура, которая с готовностью сначала опротестовала ряд принятых и работавших по нескольку месяцев нормативных актов, а потом дала добро на активные действия СУ УВД, хотя в целом прокурор области Неверди занял позицию как бы стороннего наблюдателя, переложив принятие тех или иных решений на своих заместителей. На следующем этапе, когда надежды на крах строительства аффинажного завода рассеялись, «в бой» пошло СУ УВД, предваряя каждый свой шаг «артилерийской подготовкой» в виде громких статей в центральных газетах. Так как прокуратура области категорически отрицает факт передачи материалов газетам и свое участие в заказах статей, остается гадать, кто же он этот заказчик, за какие и чьи деньги все это напечатано? Однако то упорство, с которым защищают свои «попранные» интересы ГОХРАН, УВД, прокуратура, та сила, деньги, вложенные в эту защиту, создают впечатление, что кто-то еще стоит за их спиной, кому это важно и кто мог бы использовать позицию этих ведомств в своих собственных интересах.

И в заключение он сказал главное, ради чего вообще пришел к ним:

— Сегодня я прошу вас, уважаемые депутаты, высказать свою точку зрения на происходящие события, и не только высказать, но и поддержать действия администрации по укреплению экономики области. Это первое. Прошу вас также создать депутатскую комиссию и разобраться, превысил ли я свои полномочия… Если вы этого не сделаете, налицо опасность, что ретивые чиновники от правоохранительных органов сведут на нет все наши усилия, и мы опять останемся у разбитого корыта.

Он замолчал и посмотрел в зал. Кто-то шушукался с соседом, кто-то с видом глубокой задумчивости чертиков чертил, иные откровенно позевывали.

— Вопросы есть? — спросил председательствующий.

— Вы недоговариваете! — звонко с мечта выкрикнула Дунина. — Наверняка вам известны люди, которых вы подозреваете… Но сами вы ссориться с ними не хотите и предлагаете, чтобы это сделала Дума. Но мы — не исполнительная власть, все это вполне в ваших силах.

— Это вопрос? — прервал ее Смыслов.

— Мнение! — отрезала Дунина.

Больше вопросов, да и мнений, не было.

— Дума примет решение, — объявил Смыслов. — Спасибо за доклад.

«Они знают, что Сидор отказался меня поддержать, — вяло подумал Сарыч. — И никакого решения не примут».

Он оказался прав. Дума молчала. Только в марте, почти через два месяца, ему поступило письмо, подписанное почему-то секретарем:

«Магаданская областная Дума не считает возможным принять постановление по Вашему докладу, которое может быть расценено как давление на следствие».

А придя домой, он неожиданно обнаружил, что у него полным ходом идет обыск. Незнакомые деловитые люди открывали шкафы, столы, разбирали бумаги. Бледная как мел жена, как в чужом доме, сидела на краешке дивана. Руководил обыском незнакомый Сарычу следователь — молодой, скуластый и чрезвычайно возбужденный всем происходящим парень.

— Старший следователь УВД Файлудинов. Вот санкция прокурора.

— Зараза, — скрипнул зубами, увидев подпись Неверди, Сарыч. — Сколько вместе перепито, евроремонт ему, суке, сделали бесплатно.

Он схватился за телефон, но ни служебные, ни домашние телефоны прокурора не отвечали.

— Продолжайте, чего уж… — махнул он рукой.

Неожиданно позвонил помощник:

— Что творится, Владимир Иванович? Обыски в кабинетах, в «Фагмете», — никого не пускают, у нас что — переворот? Наши телефоны на прослушке. Что делать?

— Ничего, езжай на дачу. Нужен будешь — я машину подошлю.

— Понял, — помощник с облегчением бросил трубку.

Сарыч попытался найти губернатора.

— Его сегодня не будет, — ответствовала секретарша.

Он позвонил в гостиницу.

Корреспондентша улетела.

Еще дюжина бесполезных звонков. Как будто все вымерли.

И вот тогда-то Сарычу стало страшно.

Он оставался один.

…Вообще-то Сарыч не считал себя храбрецом изначально, и этому были веские основания. На улице его детства храбрость подтверждалась кулаками и количестком разбитых носов, прыжками с железнодорожного моста и воровством чужих яблок. И если дело насчет прыжков и садов обстояло вполне благополучно, то драться Славик не любил… Или не мог: он пообещал маме, что никогда-никогда не будет обижать слабых.

Обижали его… Рохля, маменькин сыночек. Был бы отец, возможно, тот подсказал бы.

Но отца убили в сорок первом, том самом, когда он появился на белый свет. А скорее на серый, потому что рожала его мать в теплушке эшелона.

Эшелон мчался на Урал, увозил от войны людей и завод, на котором они работали. О жизни на Урале, в дощатом продуваемом всеми ветрами и насквозь промороженном бараке, мать не любила рассказывать. Первую зиму и сам он, и его старшая сестра старшая Галя едва не умерли: воспаление легких.

А затем от холода ли, от бескормицы прицепилась к нему непонятная и страшная кожная болезнь: по всему телу вздулись чирьи, и орал он круглые сутки благим матом.

Соседка-врачиха вылечила.

А мама… мама приходила с работы и валилась как пьяная. Была она токарем-каруселыциком высшего разряда и работала на танковом заводе. Детальки у нее были от тонны и выше, а тельфер не всегда действовал. Тогда мастер придумывал целую систему рычагов и тросов, и вся бригада на счет «раз-два-взяли!» водружала деталь на стол станка.

И так двенадцать через двенадцать.

Но сменить работу она не могла: карусельщикам давали усиленный паек, и паек этот — сахар, маргарин, а бывало, и кусочек кровяной колбасы — она несла детям.

А чуть отдохнув, принималась за лечение. Компрессы, примочки, травяные отвары — все, что врачиха советовала, всему следовала неукоснительно.

И выходила, а потом, уже после эвакуации на Украине, выучила и поставила на ноги.

Одна.

Не придуман такой орден, чтобы им всех матерей, что детей своих сохранили в лихую военную пору, награждали… Сарыч назвал бы его именно так — «За материнский подвиг».

И ничего, что для России таких орденов тогда бы потребовались миллионы: матери этого заслужили.

Громадна сила материнской любви, но природой не зря придуманы двое. Отец и мать.

Нежность и сила.

Чувства и разум.

Желание и воля.

Порыв и логика.

Нет, это не противоположные начала, а дополняющие. Не половинки яблока, а вместе всегда одно целое.

Сын рос жалостливым и мечтательным.

«Отца я не помню, — писал в одной из своих анкет Сарыч. — Родился во время дороги, под бомбежкой на станции Рас-хлебайка. Это где-то в Ставропольском крае. Ни разу потом на станции этой не был. После эвакуации вернулись в Сумы, где раньше жила моя семья. И там я закончил восемь классов. Жили втроем на зарплату мамы и отцовскую пенсию. Жили бедно. Только что и спасал от голода свой огород, где все лето мы с сестренкой поливали капусту, огурцы и помидоры, пололи картошку и гоняли соседских кур, беспощадно склевывавших всю растительность. Отопление было печное, заботы по заготовке дров и угля лежали на мне. Заготовка эта заключалась в том, что я собирал уголь вдоль железнодорожных путей, а когда его было мало, то воровал и с платформ. Не один — сбивались компании таких же подростков, как я… Кто-то на стреме, остальные сбрасывали уголь. Однажды нас обстрелял охранник, каким-то путем (наверное, кто-то из подельников проболтался) мама узнала об этом, и под честное слово я пообещал ей на железку больше не ходить».

От улицы его отлучил спорт — баскетбол, штанга, всего понемногу. Главное, что он вынес из спорта, — умение принимать решение в нестандартной ситуации и за минимум времени.

Любопытно, что после армии Сарыч хотел поступить в театральное училище, так как пел, играл на гитаре и кларнете. Но пошел в горный и экзамены сдавал прямо в солдатской форме.

Здесь он и повстречал Луизу.

Любовь… до сих пор, как ни странно, любовь.

Общежития их друг против друга располагались. Но она постарше на курс была… Волосы, как спелая рожь, глаза серые, серьезные… росточка невысокого, ей на цыпочки приходилось подниматься, когда они целовались. Не то что Лиля…

— Почему именно она? — как-то спросили у него.

— Не знаю, но мне кажется, мы в жизни выбирает тех женщин, кто нас уже выбрал. Это Луиза потом сама призналась, что глаз на меня положила.

Ищешь женщину, пока она не поймает тебя…

— Это что ж, — говорил Сарыч. — Зазря, что ли, серенады у тебя под окном каждый вечер пел?

Романтик? Тогда это еще не было бранным словом, тогда бранными словами были другие: торгаш, деляга, проныра.

Новые дороги, города, новые дальние страны. Комсомольские десанты высаживались в глухомани, на берегах сибирских рек, там, где только самолетом можно долететь.

Очутились на одном из рудников Чукотки и не пожалели. Люди, природа, работа — все было таким, как представлялось в мечтах. Но…

Когда Сарыч первый раз в жизни взял в руки самородок, найденный прямо у поселковой столовой, что-то ворохнулось в его сердце.

— Сколько? — неверяще переспросил он у коллеги.

— Этот? — коллега оценивающе взвесил самородок на ладони. — Думаю, граммов пятьдесят, не меньше. Не одна «Волга».

Тогда сказанное поразило его. Такие деньги! Ему за эту сумму придется года три корячиться. А тут — миг, и все.

С тех пор в штольнях и проходках он уже не столько смотрел по сторонам как инженер, сколько как старатель.

И находил. Небольшие, грамма по два-три, самородки.

Постепенно их накопилось много, но что с ними делать, он не знал.

А тут еще показательный процесс по делу о хищении золота над тем самым коллегой. В особо крупных размерах.

Приговорили беднягу к расстрелу.

Ночью, крадучись, Сарыч вышел к шахтным отвалам и выкинул все свои золотые накопления.

Выкинул, но мечта осталась.

В его сердце уже пустил ростки золотой дьявол. И судьба молодого Сарыча прослеживалась Четко: хищение — суд — тюрьма… жизнь покалеченная.

Спас случай. На отчетном собрании молодого коммуниста неожиданно выбрали секретарем парткома.

Произошло это так.

Инструктор Анадырского крайкома привез, конечно, кандидата в секретари — должность-то была освобожденная. Но чужого прокатили, да так, что и надежд не оставили.

— Хорошо, — разозлился инструктор, — выбирайте своего, если есть у вас кандидат.

И выбрали Сарыча. А что — молодой, толковый, энергичный. Таким и дорогу.

Для Сарыча это было неожиданным и ненужным. Его уже приглашали в Магадан, в аппарат СВЗ. Город, нормальные условия быта и работы… прежде всего для Луизы. Но он категорически отказался. Строптивца, как это было заведено, вызвали в крайком, надавили вплоть до исключения из рядов и очернения биографии, и Сарыч сдался. Он летел из Анадыря в громыхающем пустом грузовике и со страхом думал, как он будет объяснять все Луизе.

Объяснять не потребовалось.

— Я это знала, — сказала она. — Я знаю, что ты, в общем-то, слабак. И немного трус. Но ты в этом не виноват — таким вырос и таким мне достался. Судьба-

Слова были горькие, обидные. Он. запротестовал, но после долгого размышления осознал ее правоту. Он вспомнил, как на четвертом курсе на танцевальном вечере в честь Международного женского дня один из студентов, Фарик, стал нагло приставать к Луизе. Из своих ребят никто бы этого не посмел — знали, что у Сарыча и Луизы роман… Но чернокожий Фарик был подданным Сомали и даже наследником какого-то мелкого принца. За иностранцами такого ранга обычно присматривало КГБ, и всякая несанкционированная акция в их отношении жестоко наказывалась — вплоть до исключения и заключения.

Сарыч просчитал, чем может все кончиться, и не вмешался.

Трус — это тот, кто думает о последствиях.

Герои не просчитывают ситуацию. Они бросаются в драку сразу, подчиняясь мощному импульсу. Как знать, если бы они

стали считать, может быть, и воздерживались от необдуманных поступков. И в истории не было бы Фермопил и многого другого.

Тогда он едва не потерял Луизу.

…Но сейчас она сказала:

— Ты должен бороться. Теми же методами. Кстати, Вен-дышев сейчас главным ревизором в МВД.

И Сарыч вспомнил о Вендышеве. Они на Чукотке вместе работали, а северная дружба не забывается.

.. Тогда новая должность Сарычу понравилась.

Во-первых, условия. Просторный, светлый и теплый кабинет… Это вам не шахта после отладки, где только в противогазе и пройдешь. Оклад, квартира, даже персональный автомобиль полагался: рудник раскинулся на десятки километров, пешком не побегаешь.

Во-вторых, люди… власть над людьми. Что ни говорила приятно, когда все к тебе по имени-отчеству и с уважением. И хотя ты понимаешь, что уважение это больше к должности, все равно приятно.

Но самое главное и неожиданное оказалось в том, что Сарыч вдруг обнаружил в себе неведомую до сих пор способность понимать людей.

Больше того, он видел их насквозь, и это не было преувеличением.

Наверное, черта эта присутствовала в нем и раньше: с долей большей или меньшей вероятности он мог прогнозировать действия своих подчиненных в карьере или, как это было ранее, в спорте, товарищей по команде… Но тогда эта его сила заслонялась рядом других обстоятельств, дел и проблем. Здесь же на приеме перед тобой сидел просто человек. Зачастую даже беспартийный.

— Я ведь, товарищ секретарь, почему к вам пришел, — говорил Чередниченко, старый диспетчер с первой шахты. — У нас странные дела стали твориться в коллективе.

И он долго рассказывал об этих делах, в которых не было ничего странного. Кто-то приходил с похмелья, кто-то умудрялся глотнуть прямо в забое. А взрывник уносил домой не-взорвавшиеся заряды — рыбу глушить.

Сарыч терпеливо слушал, а слушая, наблюдал.

Глаза диспетчер не прятал, но и прямой взгляд его поймать оказалось невозможным. Руки еш все время были в движении, а правая то и дело дергала в самых острых местах рассказа за мочку уха. Как будто рассказчик сам себя останавливал: ври, да не завирайся. В тоне его выпирала искренность, но слова были гладкими, безличными, как будто все это он заучил заранее.

«Врешь ты, брат, все, — думал Сарыч. — А почему?»

И сам себе ответил: зависть. Сосед водку пьет, а я закодирован — не могу. Страшно. Взрывник по бабам ходит и получает втрое больше, чем я. И вообще, все вы… в том числе и ты, партагеноссе…

— Вы что, немец?

Чередниченко как-то странно дернулся и онемел. Потом неожиданно сказал:

— Я свои ошибки молодости давно перед Родиной искупил.

Не прощаясь, вылетел из кабинета.

— Какие такие ошибки? — мимоходом спросил Сарыч у секретарши в приемной, вежливой очкастой Анны Кузьминичны. Она все про всех знала.

— Полицаем он был, вот какие… И сидел здесь, в Омчаке. А сейчас на всех доносы пишет, думает, люди не догадываются.

Потом добавила:

— Это он к вам на разведку приходил… как, мол, новый человек на него отреагирует,

Приходила бабка Галя, старожил поселка.

— Машину мне бы дал секретарь, до Певека. Уезжаю я. Насовсем.

— Что так, Галина Васильевна?

— Дочка зовет, — охотно рассказывала старуха. — Совсем, говорит, с внуком замучилась.

Сарыч слушал ее неторопливый говорок, и невысказанная старушечья обида и печаль ощутимым облаком окутывала его. Каждый год по весне уезжала бабка Галя «насовсем» к непутевой дочке и каждый год осенью, аккурат к Покрову, присмиревшая и тихая возвращалась обратно — благо на ее комнатенку в бараке никто не посягал.

— А завгар что?

— Никодим-то? Ругается., грит, на вахтовке доедешь. А у меня узлы, телевизор новый на женский день как ветеранихе подарили, ну, ты знаешь… Ему никак на вахтовке нельзя. Он японченский-таки.

— Ладно, Галина Васильевна. Мне послезавтра все одно туда ехать на конференцию, поедете со мной.

— Вот спасибо, милок, — кланяясь, задом выходила старуха. Но Сарыч видел, что таким скорым оборотом дела она даже и недовольна — привыкла, что ее отговаривают.

— Баба Галя, — уже на пороге окликнул ее секретарь. — А может… не поедете? Лето ведь — женщины на промывку пойдут, в садике работать некому, поможете, а?

Лицо у старухи просветлело, и она остановилась, а затем решительно подошла к столу обратно.

— Это надо подумать, но в Певек все ж я съезжу… соскучилась.

Приходил невзрачный, как стертый пятак, человек в скучной серой одежде, и глаза его тоже были скучные и словно бы неживые. Проходчик Нефедов.

Сарыч давно приглядывался к нему и не мог понять… Работал Нефедов хорошо и технику безопасности соблюдал, но что он делал после работы, чем жил, с кем дружил, и дружил ли, Сарыч не знал. А ведь горняцкий поселок невелик и все как на ладони.

Помнится, жена говорила, что он баптист.

Поздоровались. Сарыч вопросительно взглянул на Нефедова. Как его… Сергей Сергеевич, кажется.

— Слушаю, Сергей Сергеевич.

— Вот, — Нефедов пододвинул заявление.

— … выделить помещение для молитвенного дома, — вслух) прочитал Сарыч. — И что, много, — он замялся, подыскивая слово, — прихожан?

— Сейчас мало, трое всего. Но будет помещение — люди пойдут.

Сарыч подумал. Дело для него был неожиданное и новое.

— Сергей Сергеевич, вы заявление оставьте, мне посоветоваться надо.

— Что тут советоваться — мы же старый тепляк просим. Сами отремонтируем.

— Да не в этом плане… в принципе, как все это оформляется, регистрация и так далее.

— Тогда откажут, — еще больше поскучнел Нефедов. — В Конституции одно, а на деле другое. Свобода совести… где она, свобода?

К религии у Сарыча было отношение двойственное. С одной стороны, опиум народа, пережиток капитализма. А с другой, мать у Сарыча была верующая, и ничего плохого в этом он не видел.

И сам он… теоретически, конечно, линию партии разделял. А вот на деле…

Говоря честно, в трудные моменты и молитвы, от матери услышанные, читал. Не вслух, конечно, где там вслух, но читал. На всякий случай.

…Последним в тот день к нему пришел Серега Вендышев.

— Лейтенант Вендышев, участковый рудника, — отрапортовался он.

Так они и познакомились. А тут в аккурат на ноябрьские праздники взорвали автобус с комиссией из крайкома.

Шум, гром по тем временам особый, хотя сильно никто и не пострадал. Это сейчас у нас взрывают все, кто может, и всё, что могут, и народ привык. Точнее, приучили. Привыкнуть к этому невозможно.

А тогда это было ЧП, и не областного даже, а всей страны масштаба. Из Москвы спецы понаехали.

Искали, крутили — а что искать… Пурга все следы замела.

И тут Сарыч вспомнил, как он Вендышеву подсказал:

— А вы взрывника покрутите, я слышал, что он домой взрывчатку эту тягал.

Покрутили взрывника с применением всех средств — прав ли виноват — признался.

Вендышеву — внеочередное звание и в милицейскую Академию.

Так и пошел человек расти.

Правда, и Сарыч вскоре ушел в партшколу, но связи они не теряли, перезванивались, при редких встречах закатывали кутежи по мере возможности…

…Сарыч позвонил в МВД и нашел-таки Серегу.

Тот выслушал и посоветовал:

— Пусть мне жалобу кто-нибудь напишет. Чтобы не от тебя исходило, понимаешь.

Сделав одно дело, Сарыч уже думал о другом:

«Все это рука Давидовича».

И лютая ненависть поднималась в его душе. Убил бы, да ведь отвечать придется. Сволочь, сволочь!

И стал думать, как бы прижать, да побольнее, этого еврея.

Человек он был сообразительный и придумал.

А придумав, сам содрогнулся: «Неужели я до такого дошел?».

И тут же оправдался: «Да ведь это я так, помечтать».

…На другой день после обыска он узнал, что все золото Фонда конфисковано, счета арестованы, в том числе и его личные.

На третий — от него ушла жена. Без всяких объяснений.

Вместо объяснений или записок она оставила ему магитофонную кассету.

Недоумевая, Сарыч включил ее.

И густо покраснел.

Это была полная, отличного качества, запись их с Лилей ночи,

«Я тебе покажу тайский массаж!» — слушал он свой голос.

Запустил кассету в мусорное ведро, будто это чем-то могло помочь.

Голова работала ясно, и мечта о способе мести Давидовичу обретала кровь и плоть деталей. Теперь он уже не содрогался.

…Как все современные рудники открытого типа, «Собака» имела карьер, где добывалась руда. Затем руду мощные «Белазы» везли на обогатительную фабрику… Сарыч смутно представлял себе в деталях все производство, но три громадные шаровые мельницы — на руднике он бывал не раз — ему запомнились хорошо.

Самым простым способом казалось ему вместе с рудой засадить в шаровую мельницу пару бомб, чтобы от цеха и следа не осталось.

Но обдумав последствия, от этой мысли он отказался. Пострадают невинные люди, а душегубство — самый страшный грех. Фабрику несмотря на затраты отремонтируют, и все останется по-прежнему.

И враг его тоже.

Нужно нечто другое, такое, чтобы встряхнуло всех, чтобы не только рудник, но и сама компания не смогла оправиться от удара.

С карьером справиться невозможно. Что сделаешь с ямой два километра в поперечнике и почти половину километра вглубь?

А что по хвостохранилищу?

Он взял папку с надписью «Собака», которую уже много месяцев собирал ему помощник, и стал внимательно вчитываться в документы.

Да вот она, та самая записка.

Суть ее состояла в следующем…

Осенью 1996 года инспекторы Ковалев и Зайцев при очередном осмотре хвостохранилища примерно метрах в шести от дамбы водоприемника заметили течь и образовавшуюся от нее громадную как озеро лужу. Тогда же работники компании отметили горизонтальные подвижки самой дамбы, а это уже была беда.

Слово «беда» Сарыч густо подчеркнул.

В качестве страховочной меры дамбу пришлось укреплять контрфорсами, присыпками высотой в семь и шириной в двадцать пять метров. Но для присыпок использовалась отработанная руда с содержанием в ней кислот, во много раз превышающем норму, что давно могло уже отравить все вокруг.

Должной оценки ситуация в самом Магадане не получила, и радетели земли русской обратились в Тихоокеанский Центр защиты окружающей среды и ресурсов — ПЕРК (США).

Те начали расследование. В результате чего выяснилось, что конструкция хвостохранилища, включая расположение и сами конструктивные решения, полностью изменена, причем самовольно. Без всякого согласования с кем бы то ни было.

Первоначально предусматриваемая дамба должна была быть высотой в двадцать восемь метров и использованием выхода вниз по течению от дамбы.

Новая же конструкция основывается на паре полупроницаемых локализованных бун хвостохранилища для дренажа в водосборном пруде за изолированной дамбой высотой всего двадцать метров.

Понадеялись на вечную мерзлоту?

Результат: уже в 1997 году произошел аварийный выброс. Причиной его послужили затяжные дожди. Какие в этой местности будут осадки, никем не прогнозировалось. Опирались на максимальную среднегодовую норму 340 миллиметров, а их выпало в полтора раза больше.

Так, что еще здесь собрал мой ретивый Игорь Аркадьевич?

Существует кислотный дренаж. Причина — поплыло само основание дамбы. И немудрено, так как подстилочным материалом для дамбы оказался просто мерзлый торф.

Торф подтаял и поплыл, ясно.

Выводы: в целях удешевления строительства компания пошла на грубейшее нарушение проекта.

Экологическая опасность налицо.

Устранение ее потребует не менее 3 миллиардов долларов, а компания даже экологического страхового фонда не имеет.

Это основа скандала. По этой причине даже лицензии отбирают.

Но…

Раздувать скандал — нужно время. Сарыч не мог ждать.

И потом… результаты могли быть невелики. Ну там штраф, моральная, так сказать, пощечина.

Вытрутся и пойдут дальше. Это у них, в Канаде или Америке, такое стало бы и финансовым крахом, и моральной смертью. А тут, на чужой земле, творят что хотят.

Значит, необходим такой вариант, когда и скандал, и крах производства. Это возможно только в том случае, если бы, предположим, дамба рухнула.

Взорвать ее к чертовой матери! Тогда компании придется платить громадные штрафы, она разорится в одночасье, и ни о какой работе в России речи не будет. Больше того, вообще на иностранные фирмы у нас, во всяком случае на Севере, станут смотреть с опаской.

Так месть оформилась в конкретную идею. Форма нуждалась в содержании со многими составными: люди, деньги, механизмы, взрывные устройства и так далее.

Сарыч полагал, что если будут деньги, все остальное приложится.

Несмотря на потрясения последних дней деньги у него еще были. И в акциях, и наличными. Триста тысяч долларов, думал он, хватит вполне.

Он просчитал, что должен сделать в ближайшие дни, и впервые за последнюю неделю спокойно уснул,

И даже прочитал на ночь «Отче наш». Автоматически, как иные чистят зубы.

И когда он повторял заученное «Не введи мя в искушение и избави от лукавого…», он и не задумывался, что уже искушен и уже во власти темной нечистой силы.

Но мало ли по нашей горькой земле засыпает искушенных и подвластных темным силам, даже и лба не перекрестивши.

Тем временем события раскручивались дальше, вовлекая в свой омут все новых и новых людей.

Глава VII

Золото мыть — голосом выть!

С точки зрения обывательской, Тимофеев был совершенно не от мира сего. Будучи замдиректора прииска, отказался от комфортабельной квартиры в пользу многодетной семьи проходчика и поселился в стареньком щитовом домена самом краю Ветреного прямо над обрезом Колымы.

Постоянно не то чтобы конфликтовал — спорил со всяким начальством, даже районным и областным, и все из-за каких-то пустяков. Ну какая разница, если новый поселок — а вниз по реке возводилась Синегорская ГЭС и готовилось великое затопление — будет на левом, а не на правом берегу реки. Это еще черт знает сколько времени пройдет, мы уже все отсюда уедем, и нечего из-за этого нервы тратить. Проект уже утвержден, деньги заплачены.

— Как же так! — возмущался Тимофеев. — Колыма отрежет нас от мира, паромная переправа обойдется в копеечку, да и не всегда она будет действовать — ледоход, сильный ветер.

— Зато там шахты под боком, сколько проблем сразу снимается, — возражали его оппоненты.

Но возражали лениво, потому что поселок Мой-Уруста уже строился, деньги были наполовину освоены и разворованы и никакие Тимофеевы остановить процесс не могли.

Но Тимофеев стучался в разные кабинеты, писал в газеты, и в конце концов его с должности уволили.

Тогда Александр Данилович пошел работать в столярку. В жизни он повидал всякого и не всегда руководил. Тем более в столярке было спокойно, работа нужная и здоровая. А если деньги требовались — всегда найдется левый заказ: шкафчик или диван кому-то из ветренцев соорудить, замок врезать, крыльцо поправить или тепличку.

Начальство вздохнуло спокойно: замолчал Тимофеев. Ни жалоб от него не слышно, ни статей в газетах.

Но Александр Данилович не замолчал — его мощно захватила новая идея: он изобретал промывочный прибор.

Однажды, еще в бытность свою замом, вместе с главным геологом прииска попали они на дальний законсервированный полигон.

— Ты знаешь, сколько здесь металла? — спросил у него геолог и сам же ответил: — Примерно столько, сколько запасов сегодня у всего прииска.

Конкретные цифры тогда еще называть остерегались: засекречено было.

Данилыч ахнул и удивился:

— А чего же эт мы не моем его?

Геолог зачерпнул ладонью песок. Бесчисленные сверкающие крупицы сверкнули на солнце.

— Мелкодисперсное золото. Наша технология не может его выделять. Да и на обычных полигонах его идет в отвалы до тридцати, а то и сорока процентов.

— Вот в этих отвалах столько золота?

— Ив этих, и на дражных полигонах, и многие рудные месторождения только из-за трудной извлекаемости металла даже не разрабатываются.

Услышанное и увиденное поразило Тимофеева. Какие-то смутные идеи, планы появились.

Возможно, они так и остались бы на уровне идей и планов: суета захлестывала. Рабочий день у зама по хозяйству от утра и до ночи, но вот разжаловали, и неожиданно появилась свобода. Во времени, поступках и дерзких идеях. Не хватало конкретных знаний. На промывочный сезон он бросил свою мастерскую и пошел простым промывальщиком.

Еще раз убедился, что разница между современным промприбором и лотком старателя только в размерах. Принцип тот же. Подается пульпа, золото как более тяжелый металл оседает на ковриках. Гравитационный метод.

Он пытался экспериментировать: менял высоту порогов длину эстакады… Отход получался то чуть больше, то чуть меньше, но в таких микроскопических масштабах, что определить причину изменений было невозможно. Горный мастер, сначала было поддавшийся его уговорам, в конце концов плюнул на эту бессмысленную трату сил и времени — у него план горит, — и эксперименты кончились полным провалом.

Осенило его, как зачастую это бывает, неожиданно.

Рядом с его домом сутки напролет журчал ручеек с ласковым названием Евражка. Евражка— северный суслик, безобидный пугливый зверек, и, видно, столько его водилось на берегах ручья, что геологи не мудрствуя лукаво ручей Евражкой и прозвали.

Перед сном Данилыч частенько приходил к ручью. Здесь хорошо думалось. Громадный, вздымающийся к небу крутой склон сопки, ровно шумевшая под колымским ветром тайга и далекие звезды — все настраивало на философский лад, успокаивало и утешало. Вся накипь дня с его казавшимися сейчас бессмысленными и ненужными никому суетой и дерганьем уходила прочь. Так под острым стальным лезвием рубанка падает на пол грязная стружка и обнажается живая розовая плоть дерева.

Или утренний ветерок унесет к морю серые дождливые облака, и небо засияет такими чистыми красками, которые только на Севере и увидишь.

Или любимая женщина сбросит одежду, и сердце замрет от восторга и нежности.

Данилыч здесь даже стихи писать стал на старости лет, чему немало удивлялся и над чем постоянно подшучивала жена.;

Подшучивать-то подшучивала, но листки с произведениями его собирала, переписывала в общую тетрадь, берегла, а в минуты семейных торжеств цитировала, да еще с комментариями:

— «Вот они пали, одежды, с шумом склоненных знамен… Бережна жадная нежность, но вострубила надежда, и восстает батальон». Это что еще за батальон? — грозно вопрошала она.

— Что ты, Сашенька, имел в виду?

Гости похохатывали, а она продолжала:

— «Я ли в поход не готов? Ночью, до боли прекрасной, слепишь ты телом атласным, юной своей наготой…» Старый хрыч — седина в бороду, бес в ребро!

— Прекрати, — пытался отнять тетрадку Данилыч, да не тут-то было.

И в этот вечер, рассеяно оглядывая берега Евражки, его извилистое русло, серебристой змейкой устремившееся к Колыме, Тимофеев вдруг вспомнил, что самые богатые пески старатели чаще всего находят именно на излучинах реки или ручья, там, где отбойное течение, с силой ударяясь в берег, меняет свое направление.

Ручей!

Не в порожках дело, а в изменении потока пульпы! Эстакада должна быть извилистой, зигзагообразной. Сталкиваясь с препятствием и резко меняя свое направление, пульпа на какое-то время останавливается, и золотые крупицы выпадают в осадок.

Эксперименты на полигоне ему были заказаны, но он смастерил опытный образец величиной в одну сотую натуры.

И доказал. Его промприбор, получивший название «Ручеек», повышал отход на сорок процентов.

Это не могло быть случайностью, и он убедил приисковое руководство попробовать. Тем более что работающие промприборы не надо было переделывать, их надо только доделать. Там, где кончалась основная эстакада, просто подсоединяли шлюз Тимофеева. И уже адресованное в отвалы золото оседало на его ковриках.

Монтажники ставили его шлюзы сначала с досадой на ненужную блажь начальства и этого придурка из бывших замов, потом — с удивлением и уважением.

Мелкое золото пошло в оборот!

Но еще два года воевал Тимофеев, чтобы защитить свой патент… Главным препятствием, к его изумлению, оказались ученые из ВНИИ-1, которые непосредственно занимались проблемами промывки, повышения ее эффективности. Ревность ли взыграла или то, что в соавторы их не догадался приисковый самоучка пригласить, но факт остается фактом: магаданские чиновники от науки не дали ни одного положительного отзыва о «Ручейке»!

А тем временем на приисках местные умельцы уже варили шлюзы Тимофеева.

Пришло время реформ. ГОКи и прииски рассыпались. Жизнь на Колыме потеряла всякий смысл, и Тимофеевы уехали в свою родную Москву на заслуженный отдых.

Изобретение Тимофеева почти кануло в лету.

Реанимировал его солнцевский урка Кузя. Торопясь по своим бандитским делам, на Ленинградском шоссе прямо напротив аэровокзала он подрезал тимофеевские «Жигули», да так неожиданно тормознул перед красным светофором, что «жигуленку» ничего не оставалось, как всей своей массой врезать в багажник иностранцу. Со всеми вытекающими последствиями: бампер, фонари, крышка — все всмятку.

За рулем «Жигулей» был сын Тимофеева двадцатилетний Максим.

Кузя был не один, и не успел ошарашенный Максим прийти в себя, как лишился и прав и паспорта. А вдобавок на него сделали предъяву за аварию в размере трех штук. Понятно, не деревянных.

И пригрозили:

— Адресок твой, лох, знаем. Сроку даем три дня. Баксы привезешь в два часа к метро «Баррикадная». Нет — включаем счетчик. Нет — закрутишься сам вместе со своими домочадцами, усвоил?

Усвоить было несложно. Не то что достать деньги.

Данилыч кинулся по землякам — никто из магаданских ветеранов-москвичей ему не отказал… но денег у них самих было кот наплакал. Это ведь раньше северяне были богатыми людьми, а сейчас большинство из них влачили жалкую пенсионную жизнь. А накопления, если у кого и были, съели инфляция, Чубайс и Гайдар.

Но означенную сумму наскребли.

— Ты только, это, — покряхтел один из друзей, — хоть через год мне верни… больше не протяну, это — гробовые.

А тут еще заболела жена. Потрясение не прошло даром.

Лекарства стоили тоже бешеных денег.

Тогда Тимофеев вытащил из папок свои чертежи и на остаток денег, полученных после расчета с Кузей, взял билет до Магадана.

— Золото там еще добывают, — полагал он, — и может, продам свой «Ручеек» новому русскому. Они-то люди деловые, оценят выгоду без бюрократических препон.

И действительно. Старый приятель свел его с одним из председателей старательской артели «Заря» неким Махальцовым, молодым, но уже успевшим располнеть человеком.

— И на сколько, говоришь, больше золота?

— На тридцать процентов как минимум.

— А как я узнаю, что эти тридцать процентов благодаря твоему «Ручью»?

Несмотря на разницу в возрасте Махальцов говорил Данилычу «ты», и Данилыч это терпел. Как и запах перегара, которым председатель обдавал собеседника. Что делать — он платил, а кто платит…

— Рядом поставим контрольный прибор, на время.

— Ну вот, на это время и поедешь с нами на полигон. Твои условия — десять процентов от дополнительного металла, так?

— Десять. — Тимофеев не хотел уступать ни копейки. Он должен был приехать домой с деньгами.

— Ладно, тогда собирайся.

Стоял май, воды только сошли, и Данилыч поинтересовался:

— А вы что, приборы уже смонтировали, все завезли? Может, мне еще там нечего и делать?

— Все, все готово, — чересчур быстро заверил Махальцов, но Данилыч ничего не заподозрил.

До базы от Усть-Омчуга шли почти неделю. Зимник поплыл, и дорогу маленькому автопоезду — два наливника, вахтовка и три «КРАЗа» с промприборами — пробивал мощный «Комацу».

Насколько помнил карту Данилыч, не доезжая Хатыннаха, они свернули в левый распадок и двигались почти все время на северо-запад.

Но вот наконец повеяло дымком, и Данилыч увидел с десяток вагончиков, цистерну для горючего и несколько старых «соток», сиротливо притулившихся у жилья. И сторожа, бегущего им навстречу. Одичал, бедняга.

Ничего и никого больше на базе не было.

— Вы же утверждали, что все готово! — возмущенно накинулся на председателя Данилыч.

— Разберемся, — неопределенно пробормотал тот, спрыгивая из вахтовки.

Делать нечего, надо было монтировать промычный прибор.

С первых дней председатель жестко дал понять Тимофееву, что хозяин здесь он, а все остальные рабы и все равны. И если москвич хочет получить свой кусок и побыстрее уехать, то сначала он должен помочь старателям поставить основной пром-прибор, а уж затем они примутся за его шлюз.

В это лето Александру Даниловичу подкатывало к шестидесяти. Сам он себя старым не считал, был еще достаточно крепок и на здоровье не жаловался, но мучили мысли, тревога за больную жену, оставшуюся на попечении сына и невестки, он переживал от невозможности подать им весточку. Ему мнилось, и не без оснований, что письма, которые он передавал Махальцову, тот просто выбрасывал.

Чтобы быстрее закончить монтаж и начать наконец обкатку своего шлюза, Данилыч даже с бригадиром монтажников — бывшим зэком по прозвищу Разруха — подружился, то есть пил с ним вечерами водку и развлекал его рассказами о столичном бомонде. Коренной москвич, он много знал о «больших» людях — футболистах, киноактерах, а хоккеист Рагулин жил в соседнем подъезде. И не раз случалось с ним по-соседски Да-нилычу и пиво пить в местном баре под скользкие кровавые креветки.

— Иди ты! — бесхитростно удивлялся Разруха. — С самим Рагулиным?! Вживую, что ль? Ну, разруха!

— Вмертвую, что ль! — сердился на его наивность Данилыч.

Монтаж установок закончили только в начале июля. К тому времени «Комацу» вскрыл полигон, хлесткая струя монитора ударила в породу, и первая пульпа потекла по элеватору.

Через неделю был готов и «Ручеек».

Странно, но первые съемы с его шлюза ожидаемой прибавки металла не дали.

Данилыч крутил его И так и сяк. Менял углы, длину, сам смывал коврики — все впустую.

Наконец бригадир над ним сжалился:

— Ты пару ночей покарауль его, вроде как помочь смене хочешь…

Тимофеев не спал трое суток, и вот чудо: плановые сорок процентов шлюз выдал!

Он понял, что кто-то проводит внеурочный съем, ворует золото, и хотел пожаловаться преду.

— Не стоит, — сказал Разруха. — Он знает. Тот еще кры-сятник. На нарах его удавят, разруха.

Подумал и пообещал:

— Я сам побазарю. Ты в это дело, москвич, не лезь.

Побазарил он или нет, но ночные съемы прекратились.

— Давай рассчитаемся. — предложил председателю Данилыч. — Что обещал, я сделал: дополнительно ты получишь как минимум с моего шлюза пятьдесят килограммов. По договору мне десять процентов. Стоимость пяти килограммов… пять тысяч на шестьдесят рублей… итого триста тысяч.

— Ну да, триста! — нагло воззрился Махальцов. — Ты у меня пил-ел, как сыр в масле катался. Я тебя вез сюда. И потом… почему это ты грамм считаешь по шестьдесят? Столько и ингуши не дают. Полтинник — красная цена. В общем, причитается тебе за вычетом 220 тысяч. Наличными я, конечно, тебе не дам, приедем в Магадан — откроешь счет, и я тебе перечислю.

По тогдашнему курсу выходило чуть больше десяти тысяч долларов.

— Хрен с тобой! — матюкнулся Данилыч (общение с Разрухой для него даром не прошло). — Когда в Магадан?

— На неделе. К соседям съезжу новый полигон посмотреть, и тронемся.

И исчез. Не появился ни через день, ни через два.

— К соседям? — недоуменно переспросил Данилыча Разруха. — Да у нас за сто километров ни одного якута не встретишь, а ты говоришь — старатели…

Тогда Данилыч и решил сам выбираться из тайги.

Вечером они с Разрухой выпили, и тощий жилистый бывший зэк жалостливо посмотрел на Данилыча:

— Не дойдешь, москвич. Тут местные и то блудят. Перевал, две реки, не считая речек. Медведи — сожрут тебя, и в какашках не найдут.

— Не могу больше! Сволочь. Я ему весь офис и фейс испоганю, — пьяно ругался Данилыч. — В Магадане у меня друзья.

— Магадан далеко, — вздыхал Разруха и брал в руки гитару.

— Разруха ты, разруха, чужая сторона…

— Не, давай другую, — просил его Данилыч, и они в два хриплых голоса запевали:

— …Чтоб заслонила дорожку, ту, что ведет под уклон…

И тогда, вспомнив Москву и своих, плакал Данилыч и принимал решение еще потерпеть.

Но Махальцов все не ехал и не ехал, и Данилыч понимал, что это совсем не случайность.

В первое же воскресенье августа он дождался, пока начнется пересмена, и с тощим рюкзаком вышел с базы.

Уже далеко от вагончиков его догнал Разруха.

— Ты что же это, не попрощавшись! На вот, хоть на память возьми, пригодится в дороге.

Он протянул ему финку в самодельных из лосиного рога выточенных ножнах. Данилыч знал, что ему стоило отдать эту вещь.

— Спасибо, Ра… Виталий, спасибо!

— Да ладно, — усмехнулся Виталий. — И вот еще — твоя доля.

Уже по весу Данилыч понял, что в холщовом мешочке.

— Это что, ворованное?

— Наше. Ребята не верят, что пред по-честному рассчитается, вот и придумали — страховой фонд. Заплатит — возвратим.

Насчет последнего сильно Данилыч засомневался.

— Сколько здесь?

— Грамм двести будет… как раз до Москвы доберешься.

— Нет, не обижайся, Виталий, я не возьму.

— Так он же тебя кинул, Данилыч. Не найдешь его в Магадане, крест на пузе.

— Там видно будет… друзья помогут.

Разруха потоптался.

— Ты это, первую речку, Большую Хечу, вброд перейдешь легко — там замета есть. А как к Малой подойдешь, лучше по берегу иди к верховью. И не заблудишься, и дорогу можешь сократить. Во всяком случае, как к истоку поднимешься, тебе до Стоковой всего верст десять останется. Хоть поселок и брошенный, но от него дорога идет столбовая — кто-нибудь да подхватит.

…Первые сутки Данилыч шел легко и к вечеру был уже у Большой Хечи. Река после последних дождей вздулась, но не настолько, чтобы паниковать. Переправа четко выделялась среди стремнины узкой полосой бурунов.

Перекрестившись, Данилыч шагнул в воду.

В одном месте, почти на самой середине, его едва не сбило с ног — с такой силой валил поток, но он чудом удержался и через несколько минут уже выжимал одежду на другом берегу.

На длинной песчаной отмели развел костер из сушняка, развесил одежду, разогрел себе на ужин банку тушенки.

На ночь подтащил к костру два больших лиственничных ствола, сложил их буквой «у», а сам лег между ними.

Ночь стояла ясная — к холоду, и звезды ярко мерцали, будто переговариваясь о чем-то своем.

Данилыч глядел на них и думал: как странно и прекрасно устроена жизнь. Даже страдания она может компенсировать такой остротой чувств, что самая малость разумного и доброго способна принести счастье. Его счастье, что он наконец вырвался от Махальцова, что вскоре он будет в Магадане, а потом и дома. Обнимет жену, соорудит большой праздничный стол, и все его близкие — жена, дети, внуки и друзья — будут весело, как когда-то на Колыме, отмечать его возвращение.

Возвращение блудного отца.

Утром он проснулся с первыми лучами. На костерке разогрел нехитрый завтрак, вскипятил себе чай и пошел по длинной песчаной косе. Скоро коса кончилась, еле обозначенная тропинка юркнула в заросли чозении и молодого березняка.

Шагалось легко, и погруженный в свои мысли Данилыч не заметил, как время подкатило к полудню.

Он огляделся вокруг и вдруг обнаружил, что давно уже идет по тайге, что под ногами не прибрежная галька, а мягкий седой ягель, и главное, нигде не видно и не слышно реки.

В панике он заторопился назад, застрял в густом непроходимом стланике и, отдышавшись, понял, что заблудился.

В такой ситуации все ведут себя по-разному.

Когда первый испуг прошел, Данилыч счел за лучшее не дергаться и дождаться ночи. Контуры далеких сопок были ему незнакомы, по деревьям определить, где север, а где юг, он не рискнул: одна лиственница стоит в затишке, вторая — на юру, по виду одной север там, где по коре другой — юг.

— Определюсь по звездам, — храбро решил путешественник.

Но первая ночь была как назло облачная, и ни одна звездочка не мерцнула Данилычу.

Сутки пропали вчистую. Кончился провиант. Осталось несколько сухарей и пачка чаю. Но, роясь в рюкзаке, Устиныч с замиранием сердца обнаружил и еще какой-то сверток.

— Хорошо бы сало, — загадал он.

Увы, это оказалось то самое золото… И когда Разруха успел его сунуть? Впрочем, карманник. Это его ремесло.

Со зла мешочек с металлом хотел Данилыч выбросить, да передумал.

Ладно. Разберемся.

Зато вторая ночь была как на заказ. Крупные августовские звезды сияли в небе. Знакомое созвездие, как гигантский космический корабль, выплыло из глубин Вселенной, и, ориентируясь по нему, Данилыч легко нашел Сириус. В это время он всегда показывал на восток.

В слабом звездном свете он попытался запомнить абрис сопки, на которую надо было держать путь. Ночью сопка была похожа на спину двугорбого верблюда.

Успокоенный, он крепко заснул, а утром с ужасом обнаружил, что в дневном свете все сопки похожи друг на друга.

И все-таки не мог не улыбнуться, вспомнив байку о Тихоне Браге, великом астрономе, вздумавшем по звездам диктовать дорогу кучеру, на что ему последний раздосадованно возразил:

— Вы, барин, может, в звездах и гений, а на земле — дурак!

Тогда Данилыч пошел наудачу.

Через два дня скитаний, потеряв все силы, голодный, в изодранной одежде, он наконец вышел на берег большой реки. И увидел, что течет она в другую сторону.

Это была не Ича.

Данилыч наволок сушняка, наломал сухих веточек, надергал мха. Спички тоже кончались.

— Разведу костер и никуда больше не тронусь, — отстраненно думал он. — У реки меня могут заметить… рыбаки, охотники. И дым видней.

К самому огню он натаскал лапнику, улегся на него, укрывшись курткой, и полудремал-полубодрствовал.

И тут ему почудился гул мотора.

Сначала он подумал, что это бред… ну просто не может ему так повезти. Потом поверил и решил, что это поднимается лодка. Звук приближался, нарастал и скоро бешеным ревом заполнил все вокруг. Кургузая тень большого вертолета на бреющем пересекла реку, скрылась за сопкой, и через секунду раздался мощный взрыв… Из-за сопки встал жирный столб дыма.

На этот дым Данилыч к вечеру и вышел.

Глава VIII

Торговля золотом — дело исконно воровское.

Потому жалованье им положить мизерное,

Да вешать по одному в год,

Дабы другим неповадно было.

Указ Императора Всея Руси Государя Петра Великого

Из письма Сафроновой Г. В. — ревизора главного управления ЦБ РФ по Магаданской области от 28.01.98 г. в Министерство внутренних дел РФ — министру; копия: Управление внутренних дел Магаданской области — начальнику:

В связи с возбуждением уголовного дела по бывшей администрации Магаданской области я, как ревизор Центрального банка (Главного управления ЦБ по Магаданской области), участвовала в ревизии хозяйственно-финансовой деятельности администрации за 1993 — 1996 гг., организованной УВД Магаданской области. В частности, мною проверялось движение средств по валютным счетам администрации, открытым в различных коммерческих банках городов Москвы, Хабаровска, Магадана (по документам, имеющимся в администрации).

Чувство справедливости, гражданского долга (и ревизорского) обязывает меня обратиться к Вам и поставить Вас в известность об истинном положении дел в области с использованием золотого валютного кредита, и, поскольку действия Магаданского УВД, предпринятые по результатам проверки, я считаю предвзятыми и тенденциозными, просить Вашего личного вмешательства в ход расследования.

По милицейским коридорам за полковником Вендышевым ходила дурная слава. Главный ревизор КРУ МВД России в системе работал четверть века, и обмануть его, что-то скрыть было невозможно. Рассказывают, что однажды в три часа ночи он позвонил начальнику УВД одной из далеких губерний и, извинившись за поздний звонок, сказал:

— Сегодняшний случай советую оформить как положено и принять немедленные меры.

— Какой случай? — прикинулся непонимающим генерал. — У нас все в порядке…

— Тогда семь тысяч извинений, — сказал ревизор и положил трубку.

Сон у генерала как рукой сняло. Ровно такая сумма в долларах легла к нему в сейф сегодня. Якобы как гонорар за интервью одной столичной газете. А на самом деле за обещанное содействие в криминальной истории.

Совету полковника генерал тогда внял и так как палец о палец не успел стукнуть для исполнения обещанного, погон не лишился. Хотя и был переведен куда-то в недра системы на второстепенную должность.

Сила Вендышева была не только в тысячах агентов, в громадном опыте, больших связях… очень прочных связях, но еще и в том, что феноменальная память ревизора могла в любую минуту выдать на-гора в адрес любой фигуры смертельного значения информацию. И порвать эти связи было невозможно: выражаясь языком минера, установлены информационные заряды были на неизвлекаемость.

Менялись президенты, министры и генеральные прокуроры, а Вендышев оставался.

Но шантаж его не интересовал, и компромат ему был нужен только для того, чтобы не мешали спокойно работать.

Сила Вендышева была и в его особом взгляде на преступность как таковую, и в его преданности, почти фанатической, этому взгляду.

Мало кто знал, что его едва не выгнали с третьего курса Академии за курсовую работу, названную им просто: «Преступность. Истоки и перспективы».

Под простеньким названием скрывались крамольные мысли. Настолько крамольные, что если бы большинство выводов не относилось к «загнивающему лагерю империализма» и если бы автор не подтверждал каждую из них развернутыми фактическими иллюстрациями и таблицами, вполне можно было бы загреметь в дурдом.

Работа открывалась картой мира: «карта нравственности», такое название она носила. Опираясь на неизвестную в милицейских кругах книгу «Малый мир» (семнадцатый век, автор неизвестен), Вендышев, начиная с полюсов, раскрасил карту мира в соответствии с уровнем преступности данного региона. Приняв за единицу одно преступление на миллион человек и проградуировав преступления по степени тяжести, он получил среднестатическую величину и обозначил ее нейтральным серым цветом. Зеленым он окрасил районы с минимальной преступностью, а красным — с максимальной.

Обширная пояснительная цитата из книги «Малый мир» гласила:

«Еще достойно внимания таинственное соотношение нравственности с климатом: случаи упадка нравственного чаще всего именно в тех странах, в которых температура выше и климат жарче. Жители полярных стран отличаются бесстрастием, но вместе с тем честностью и строгостью правил. Шведы, лопари, русские поморы вообще славятся прямодушием, правдолюбием, отсутствием корыстных и кровожадных инстинктов. Нравственность обитателей средней полосы уже менее безукоризненна: между ними честность и целомудрие вменяются в заслугу, а не в обязанность, как у северян. Англичане, французы, немцы, поляки, русские средних областей обширной Московии — люди торговые и промышленные — иногда прибегают к обману, увлекаясь духом корыстолюбия и желанием скорой наживы. В этих странах встречаются случаи подлогов, краж и грабежей.

В Испании, Турции, горах Кавказа и у арабов находим целые шайки хищников и разбойников. Заменяя силу ума грубою животной силой, южанин не любит хитрить и пробиваться мелким мошенничеством — он режет и разбойничает.

Спускаясь по земному шару все ниже и ниже и достигнув, наконец, островов, лежащих под экватором в палящем поясе, встречаем людоедов-дикарей, составляющих как бы переходную породу от человека к лютому зверю. Температура достигает здесь крайнего предела зноя, и достоинство человека падает здесь до последнего градуса».

Уже сама направленность мысли автора давала достаточно материала для обвинения его в шовинизме, расовой нетерпимости и тому подобном. Но автор пошел дальше.

Рассматривая историю преступности, он обратил внимание на взаимосвязь карателя и злодея, подвергнув анализу как количественные, так и качественные стороны этого феномена.

Давно отмечена бесспорная связь между преступлением и правосудием. С юридической точки зрения, без правосудия самого понятия «преступление» просто не существует, ибо оно есть нарушение более-менее стройной системы законов. С общечеловеческой — сыщик и злодей во многом похожи друг на друга и сливаются полностью, когда сыщик в погоне за жертвой сам нарушает законы.

В обыденной жизни это случается сплошь и рядом.

Пытки, в том числе и психические, становятся обыденным явлением в работе правоохранительных органов. Моральное оправдание: если ты нарушил закон, то и ты вне закона.

Амнистию как таковую Вендышев растоптал в пух и прах. Она, на его взгляд, означает, что государство уже не в состоянии содержать в своих лагерях и тюрьмах своих преступников.

Выпуская на свободу десятки тысяч зэков и среди них осужденных по тяжелым статьям: за разбой, насилие и даже за убийство и будучи уверенным, что через короткое время большинство из них вернутся за решетку, тем самым государство признает бессмысленным работу всей правоохранительной системы в этом отношении. Зачем было искать злодея, задерживать — иногда с риском для жизни, — содержать его до суда и после… Зачем тратить громадные народные деньги, если в результате пшик.

Это одна сторона дела.

Примечательно, что в обеих случаях присутствует слово рост. Но рост силовых структур бессмыслен. И вреден. Непобедимая Монгольская империя рухнула как раз из-за громадного войска. Для того, чтобы его занять и прокормить, необходимо было все время воевать.

Историки пишут, что каждое утро перед белой юртой уже умирающего Чингиса собиралось громадное войско и ревело: «Вперед!» Но постоянная война оказалась невозможной даже на коне.

Привыкший к мечу и легкой добыче, воин в мирной жизни из героя превращается в бандита. Уволенный милиционер идет в охрану, в советники, в службу безопасности — к тем, против кого вчера он боролся.

Под постоянным давлением криминала полным ходом идет перерождение силовых структур, и они становятся таким же преступным сообществом под сенью закона.

Современная петинциарная система также родит, воспитывает и множит преступников.

Милиция, прокуратура, суды и адвокаты существуют благодаря преступникам. Невозможно представить, что завтра вся эта армия, паразитирующая на невежестве и беззаконии, с одной стороны, и на преступных пороках и алчности, с другой, останется не у дел. Значит, правильно понимая, что главной почвой преступности вообще являются противоречия между народом и правительством, эта сила вольно или невольно делает все, чтобы эти противоречия обострить. Достаточно взглянуть только на правозащитное движение, каждым своим словом и поступком оскорбляющее официальную власть в глазах народа, чтобы понять это.

В глазах народа мент — поганый, судья — продажный, адвокат — бесчестный, а прокурор — сволочь. И этот взгляд усиленно поддерживается так называемыми друзьями, а на самом деле врагами народа, врагами государственности вообще. Потому что именно государственность подразумевает четкую и ясную систему законов, действительную защиту своих граждан. И наоборот, неуважение к государству — первый шаг в преступность…

Напиши Вендышев такое лет пять назад, быть бы ему в психушке. А уж из Академии вылетел бы со свистом. Но подходило другое время, и историю эту на всякий случай замяли. Посоветовали не философствовать на мелком месте, тоже аналитик нашелся.

А тут вдруг его руководитель, втайне приветствовавший нестандартные поиски ученика, попал во власть. И когда реформировалось ревизионное управление МВД, Вендышева своего вспомнил. Правда, перед окончательным решением имел с ним беседу.

— Ну и как твои взгляды… в чем то изменились?

— Так точно, товарищ генерал.

— А если в двух словах?

— В двух не смогу — в трех: проволоку надо убирать.

— Понятно, — озадаченно произнес генерал и, хотя ни черта ему понятно не было, от греха подальше перевел разговор на другое.

А Вендышев имел в виду, что коль по обе стороны проволоки преступники, смысла в ней не больше, чем в драном презервативе.

Да, к тому времени все население, в том числе работников родного министерства, он твердо считал преступниками. Прошлые, настоящие и те, которые только еще собираются ими стать, — все преступники. Если он сам мент поганый, то учитель — либо педофил, либо взяточник, врач — живодер, в худшем случае садист и опять-таки взяточник, рабочий — несун, ворье, и все остальные не лучше.

Даже на сына своего, еще не достигшего отроческого возраста, он поглядывал с вопросом: а кем, мол, ты станешь — шпаной или по экономической линии? Лучше бы, конечно, по экономической: тех сажают реже и выглядят они лучше.

И если человек как-то еще считается добропорядочным гражданином, то это просто случая не пришлось. Да и не зря же говорят: «От сумы да от тюрьмы не отрекайся». Или: «Был бы человек — статья найдется».

Как ни странно, это не только не мешало, но и помогало ему раскрывать такие хитроумно закрученные преступления, что задним числом он только диву давался.

Хотя и к пословицам всякого рода он тоже относился с подозрением.

…С той поры как Сарыч, сам того не зная, подтолкнул молодого участкового по служебной лестнице, встречались они не часто. А после окончания Академии, когда Вендышева перевели в Москву, — и вообще редко. Но не терялись.

Атака на магаданскую администрацию для главного ревизора не была неожиданной: сигналы были, и достаточно подробные. Но если отойти от формальной стороны дела, Вендышев был полностью на стороне приятеля.

Одолеть его могущественных противников Вендышев не мог. Не так-то это и просто в наше время, да и принадлежали многие из них совсем к другим ведомствам.

И он ударил по щупальцам.

…Каждую ревизию полковник Вендышев готовил, как войсковую операцию фронтового масштаба: тщательная разведка, выбор стратегии и тактики, обеспечение тылов, и, понятно, все это делалось в условиях строжайшей секретности.

По этой причине в Магадан прилетели тремя группами, состоящими из трех-пяти человек. И только когда передовая часть захватывала плацдарм, когда уже была объявлена операция, подтягивались основные силы.

На этот раз кроме московской бригады в ревизии были задействованы якуты и приморцы. По своему опыту Вендышев знал, что хотя соседи и живут дружно, в смысле всегда готовы помочь, и пограничные попойки — традиция, но нагадить ближнему тоже всегда рады. И не в силу своей непорядочности, а в силу здоровой заботы о перспективе, — типа, «а вон у соседей еще хуже было, и то…».

…В то августовское утро начальник УВД г. Магадана полковник Железко проснулся поздно, и сон ему приснился какой-то кошмарный. Будто идет он по зеленому росистому лугу, а впереди девушка стоит, белая как лебедь и вся… голая. Понятное дело, полковник мужик молодой, он за ней и побежал. Но как это бывает во сне, ноги не подчиняются, крикнуть хочет, а голоса нет, и вдруг яма черная под ногами, и в эту яму полковник проваливается и успевает увидеть, что не девушка впереди, не лебедь белая, а самая что ни на есть черная сука. Да еще так недобро на него посмотрела, что аж в пот бросило, и он проснулся.

Пока брился, пока кофе пил, раздумывал Железко: что за чертовщина ему приснилась и к чему бы, даже у жены спросил.

— Пить меньше надо, — буркнула она. — А черная сучка — это твоя брюнетка из театра.

Полковник поперхнулся: он и не думал, что про брюнетку кто-то знает.

И день погожий не порадовал. Сдуру на работу пешком решил пойти, тут нищий или бомж, кто их сейчас различит, к нему на перекрестке прицепился:

— Дай полтинничек, начальник. На хлеб прошу.

Да настойчиво так.

Полковник на него взглянул, точно — из вчерашних, амнистированных. Стрижка короткая, глаза волчьи. От греха подальше в карман полез, а там одни бумажки. Но пришлось десятку отдать. Жалко.

Вот в таком раздрызганном состоянии он вошел в вестибюль.

А дежурный ему сразу: вас дожидаются в приемной. Кто — не представились, из Москвы откуда-то.

А и представляться незачем. Пока по коридору шел, на кабинете начальника отдела по борьбе с посягательством на валютные ценности подполковника Силовика печать увидел. И сердце сразу вниз рухнуло: только вчера вечером в сейф Силовика им собственноручно были положены 52 пакета шлиха весом почти 60 килограммов и, самое страшное, 17 из них — не оприходованы.

Эх, не успели.

И везде по коридорам чужие люди с деловым видом ходят из кабинета в кабинет, переговариваются, командуют. Свои все прижухли… знает кошка, чье мясо съела.

И этот, конечно, Вендышев, сидит с секретаршей о погоде и рыбалке калякает. Будто за этим и приехал.

И пошло-поехало.

Две недели тридцать ревизоров магаданскую милицию на ушах держали, души мотали, из жил веревки вили. Две недели кошмаров — не во сне! — и удивительных открытий. Таких удивительных, что даже сам начальник изумлялся, что у него под носом творится.

Когда акт на пятнадцати листах да еще мелким шрифтом дал ему на ознакомление Вендышев, попробовал было удочку полковник закинуть:

— Может, помягче стоит, свои все же…

Помолчал Вендышев, будто слова подбирая. Потом ответил:

— Свои? Ваш предыдущий начальник генерал Уважный в реанимации лежал, когда вы на него с доносом поторопились. Помягче? Помню, на Чукотке один ретивый капитан милиции двух геологов засудил за то, что они позволили себе перешить спецодежду на цивильную, носить нечего было. — И закончил как припечатал:

— Нет уж, будете отвечать по закону. Хотя, впрочем, это дело не мое — начальства, но…

Тут Вендышев оглядел объемистый акт и усмехнулся. Прекрасное дополнение для его коллекции, отличное подтверждение его теории. Милиция крутит золотишников за то, что осмеливаются незаконно продавать свои граммы. Эти граммы она конфискует, и получается много-много килограммов — по акту удалось зафиксировать 222551 грамм. И затем заключает незаконные договора на реализацию и продает тем же золотодобытчикам, ну то есть не совсем тем, а кто имеет лицензии. Продает причем по сниженным ценам (это на бумаге, а на самом деле неизвестно, какие там были цены). И налогов, кстати, не платит, потому что милиция не кооператив, какие, братцы, налоги?

А сколько было на самом деле золотишка? Теперь никто не скажет, потому что учет драгоценных металлов отсутствовал полностью!

Да за одно это любой председатель артели сразу бы сел надолго-надолго, а в старые времена запросто вышку схлопотал бы.

А тем временем в кабинете начальника отдела по борьбе с посягательствами на валютные ценности следователь заканчивал допрос хозяина.

— Давайте еще раз уточним, кому и в каких объемах реализовывался металл?

— Ну, прежде всего «Геоцентру», где-то шестьдесят два килограмма.

— Если можно, поточнее… Вы же знаете порядок.

— Шестьдесят один килограмм восемьсот шестьдесят девять и девяносто четыре сотых грамма.

— Так, дальше.

— Акционерному обществу «Геом» — сорок четыре килограмма восемьсот семьдесят два и пять десятых грамма, Су-суманскому ГОКу — сорок пять килограмммов сто девяносто один и тридцать одна сотая грамма, ТОО «Мустах» — двадцать пять килограммов…

Ревизия установила, бесстрастно отмечал Вендышев, что значительная часть средств, полученных за реализованный драгоценный металл, расходовалась, не попадая на счета УВД.

Существовал также теневой оборот, когда по письмам руководства УВД давались распоряжения контрагентам на перечисление денежных средств сторонним организациям и лицам.

Таким образом было перечислено 594,7 миллиона рублей и получено наличными 94 миллиона рублей и 4000 долларов, которые по учету не проходили.

Назначение платежей лиц и организаций методами ревизии установить не представлялось возможным.

Дальше мелочи.

Кредитование коммерческих структур. Причем беспроцентное.

Списание, не подкрепленное документами.

Просто присвоение.

И уж совсем пустяки: как резвились магаданские милицейские чины в командировках, какие липовые отчеты они привозили, и их утверждали. А так как Аляска к Магадану ближе, то командировки сплошь и рядом выходили за рубеж, а в отчетах фигурировали не русские деньги.

Доходило до того, что даже презенты типа жучков электронных, подаренные за рубежом гостеприимными коллегами, командированные умудрялись продавать родной конторе по рыночным ценам.

И еще: руководство строило себе особняки и коттеджи на материке — восемнадцать в Московской области, четыре — в Белгородской, два дома — стовосьмиквартирный и девяностошестиквартирный — в Белгороде. В Магадане практически ничего не строилось, и рядовому составу оставалось только облизываться на аппетиты старших товарищей.

— Эх, господа офицеры! — так и хотелось крикнуть Вендышеву. — Что же вы позорите славу и честь родной державы!

Но он не крикнул. Все это вполне вписывалось в его жизнепонимание: «Кто е…, тому и маслице».

Но шероховатости оставались. Для него они заключались в том, что зная милицейскую службу не понаслышке, он видел тяжелый труд рядовых на земле. Труд, сплошь и рядом превращавшийся в подвиг. В это гребаное время почти каждый день сводки приносили информацию о гибели его работников. Там — при задержании опасных преступников, там — «заказуха», напал на горячее. Там — спасая женщину от озверелого придурка с ружьем. Еще десять лет назад случай преднамеренного убийства милиционера был ЧП в масштабах государства, а сегодня это стало обычным явлением. Как на линии фронта.

— Почему же потом, — недоумевал Вендышев, — получив звание, должность, они сами становятся преступниками?

Но спрашивал для проформы. Ответ лежал на поверхности.

…Докладывая министру о результатах ревизии, Вендышев не удержался:

— Оборзели напрочь. Так мы вообще контроль за воровством металла потеряем.

А в Магадан приехал новый начальник. Многим старшим офицерам пришлось уйти досрочно на пенсию. На самых-самых были заведены уголовные дела, правда, потихоньку потом рассыпавшиеся.

Сарыч ходил, поигрывая улыбкой. Не до него стало.

Глава IX

Тихие воды греблю рвут.

Украинская пословица

У колымских горных речек свои особенности. Начинаясь маленькой ниточкой в распадке сопки, они уже через сотню метров превращаются в средней руки ручей; соединяясь с десятком других собратьев, через километр — уже в речку, а если еще и дождь пройдет, то в настоящую — хоть плоты запускай — реку.

Правый Итрикан, протекавший через Стоковое, из общего ряда не выделялся. Зародившись на Оротукском нагорье хилым ручьем, через поселок он протекал уже речкой, бурливой и взбалмошной, а в Кулу впадал настоящей полноводной рекой.

Там, где на него наткнулся Коляня, он был еще слаб и немощен — курице по колено. Но пройдя метров сто вниз по течению, Коляня убедился, что ручей прибавляет с каждым поворотом и идея сплава вполне приемлема.

Это вам не епифановские шлюзы!

На ходу он озирал берег в поисках подходящих бревен для плота и неожиданно увидел ровную, пропадающую в редколесье изгородь.

«На кораль не похоже, — подумал Коляня. — Оленеводы лепят изгородь из любых жердей, попадающихся под руку. А тут столбики один к одному».

Он подошел поближе и увидел колючую проволоку.

Старый лагерь.

Они не раз попадались ему в во время охотничьих скитаний. Разбросанные по Колыме памятники ГУЛАГа. Там, где поблизости была трасса и поселки, люди давно уничтожили всякие их следы. Что горело — сожгли, камень и металл использовали для строительства.

Но в глухой тайге, в сотнях километров от жилья, до сих пор стояли почти не тронутые временем заброшенные лагеря. Лиственница вообще дерево вечное — растет века, но и стареет тоже века. А учитывая, что главными стройматериалами на Колыме были дикий камень и лиственница, вечными задумывались и лагеря.

Этот был — хоть завтра заселяй. Не покосились даже сторожевые вышки. Столбики стояли как в строю, и позванивала на тихом вечернем ветерке колючая проволока с острыми шипами.

Коляня вошел в широко распахнутые ворота лагеря. По правую сторону «улицы» стояли мрачные, из дикого камня выложенные двухэтажные дома, наверное, для охраны. По левую шли тоже каменные бараки, вероятно, промзона. А дальше еще ряд колючей проволоки и огромные, метров по сто, бараки для заключенных. Коляня насчитал их больше двух десятков и остановился… Это какая же прорва народу находилась здесь!

Тут он засомневался… находилась ли?

Лагеря, где он бывал, всегда были захламлены: старая обувь, остатки арестанского тряпья, консервные банки из-под американской тушенки, то есть следы человеческого обитания.

А тут никаких следов. Ничего.

Этот лагерь просто не успели заселить, предположил Коляня. Но не с собой же увезли строители весь мусор, отходы. На улицах лагеря была такая чистота, как будто вчера убирали.

Возле одного барака он увидел то, что искал. Лодка!

Он осмотрел ее — это оказалась старенькая, но еще крепкая плоскодонка.

Значит, где-то река.

Он попробовал ее приподнять, но даже ему она оказалась не по силам.

И тут Коляня услышал шаги. Памятуя о бандитах, он проворно шагнул за стену и передернул затвор.

— Не стреляйте, — послышался слабый голос. — Я заблудился.

Так Коляня и повстречал Данилыча.

После того как Данилыч наелся и успокоился, он рассказал свою одиссею.

— Я думал, заложники только на Кавказе, — покачал головой Коляня. — А тут и свои рабовладельцы объявились, колымские.

Майор в беседе не участвовал. Он плыл по волнам полудремы-полузабытья. Мир то исчезал, то появлялся перед его глазами.

Но на слова о лодке он отреагировал:

— Я вроде перед ударом озеро видел слева, большое.

— Тогда все объясняется, — обрадовался Коляня. — Я-то думаю: какая река, здесь высота за тысячу. А если озеро — то понятно, она из него и вытекает. Слева, говоришь? Завтра пойдем искать.

Озеро оказалось буквально в трех шагах. Они вышли на его берег, едва обогнув склон. Вытянутая эллипсом водная гладь простиралась почти до горизонта. Где-то там должна вытекать река. Если плыть вдоль берега, не ошибешься.

Озеро нашли, но чтобы доставить к нему лодку, пришлось помучиться. И здесь блеснул Данилыч. Обнаружив несколько несколько пустых бочек, он смастерил из них нечто вроде трехколесного велосипеда. На сооружение они взгромоздили лодку и двойной тягой потащили ее на берег озера. Там, где дорогу загораживал кустарник, пришлось делать просеку, и весь волок занял у них почти следующие сутки.

Между тем майор слабел с каждым часом и почти не приходил в сознание. В редкие минуты просветления он, тяжело дыша, хрипло просил:

— Кончайте со мной возиться, мужики. Выходите сами, за мной вертолет пришлете…

Промедол кончился, и Данилыч поил больного отваром из мухоморов.

— Ты что, отравишь! — испугался сначала Коляня.

— Этой дозой не отравишь, а боль на время снимает… Не бойся, наркоманом не станет.

Наконец настал час, когда они загрузили в лодку майора и свои нехитрые припасы. Коляня взялся за выструганные из досок весла, но Данилыч, послюнявив палец и определив направление ветра, остановил его:

— Давай парус попробуем.

Нацепил на кургузую мачту кусок брезента и — о чудо! — лодка медленно двинулась к далекому берегу, к истоку неизвестной им реки.

На вторые сутки бешеного сплава, когда дважды попадали в затор и едва не перевернулись, их вынесло прямо к мысу, на котором весело гулеванили охотники из Магадана: в эти дни валом пошел гусь.

Самое важное, что у них оказалась рация.

Перед тем как пришвартоваться, Коляня сбросил карабин в воду, а золото — и свое и Данилыча — спрятал у приметного валуна. Будем живы — заберем, сейчас не до этого.

Майор иногда открывал глаза, но понимал ли он что-то, сказать было трудно. Большей частью он метался в бреду.

Этим же днем Сергей, Данылыч и Коляня оказались в Магадане. Но дальше их дороги разошлись. Майора увезла дожидавшаяся скорая, Данилыч, вызвонив приятеля, отправился к нему отсыпаться и отмываться, а Коляню прямиком повезли в управление милиции.

— Как ты оказался у места катастрофы?

— Я же повторяю… охотился. У реки ну ни одного селезня не встретил, решил подняться вверх, а тут вертолет, взрыв. Я, конечно, туда… может, думаю, спасу кого. Да вы спросите майора, Сергея Степановича.

— Надо будет — спросим.

Здесь следователь помолчал, потом нормальным тоном добавил:

— Конечно, за поступок твой медаль надо бы, будь моя воля, дать. Не каждый затруднится. Но уточнить кое-что я все же обязан. Ведь на этом борту должен был быть и преступник. Неизвестно, успели они его забрать или нет, падение произошло совсем в стороне от Огонера.

— Мое дело, конечно, сторона, — осторожно сказал Коляня, — но, думается, бандит или бандиты еще там, на наледи. Правда, у них вездеход есть… но далеко даже на нем сейчас не уйдешь: Огонер после дождей так разнесло, что его так просто не форсируешь.

— А ты откуда про вездеход знаешь?

— Майор говорил, пока еще в сознании был.

— А дед этот как вышел к вам?

— Заблудился… от старателей сбежал.

— Ладно, разберемся. Все это похоже на правду, но придется тебе еще задержаться.

— За что? — возмутился Коляня, но следователь успокоил:

— Ищет тебя какая-то шишка из областной администрации. Зачем — не знаю, мое дело исполнять.

Шишкой этой был Сарыч. Но когда ему доложили, что такой-то и такой-то разыскан, он не сразу вспомнил о Лилиной просьбе.

— Устройте его в гостиницу СВЗ, и пусть никуда не отлучается, я сейчас подъеду.

Войдя в номер, Сарыч посмотрел на Коляню и на мгновение зажмурился. Ему показалось, будто он смотрел на себя, только лет на двадцать моложе.

— Этого не может быть, — наконец произнес он.

— Наверное, может, — правильно оценил замешательство гостя Коляня. — Я ваш двойник… или сын.

— Тоже мне, сыночек, — пришел в себя Сарыч. — Клювом не вышел или наоборот — вышел. Отец грек, что ли?

— Да нет. Но наша деревня так и зовется — Носовка. А дразнят гусаками.

— Ты что, с деревни?

— Я-то с Атки. Отец с деревни.

Слово за слово разговорились.

Сарыч осторожно выведал у Коляни всю его подноготную. И то, что охотник, и в армии служил в спецназе: со взрывчаткой обращаться умеет, и всякую технику знает, в том числе и рацию.

Потом только сказал:

— Вот тут телефончик тебе передали, очень просили позвонить.

— Это куда, на Луну, что ли, тут десятка три цифр.

— Это Израиль.

Коляня вскочил и даже побледнел. Потом спросил:

— А отсюда можно?

— А отчего ж… если денег хватит. Да я пошутил — звони, все оплачено.

Пока Коляня набирал номер, недоумевал, за что ему такие почести, но потом подумал, что скорее всего за спасение майора, и успокоился.

И вот после нескольких безуспешных попыток, завываний зуммера и космического какого-то посвиста он услышал родной голос.

— Это я, Наташа! — как все люди, малопривычные к телефонному общению, что есть силы закричал он.

После секундной, показавшейся вечностью паузы закричала и Наташа:

— Коля, милый, ты где?

— Тут я, в гостинице. Вчера был на Иче, сейчас в Магадане, а разговариваю с Израилем… Как ты-то?

— Коля, милый, прилетай. Я больше не могу. Коля! Я знаю: ты, если захочешь, пешком придешь.

— Да-да, конечно, ты только не плачь. Я скоро приеду, я обязательно приеду.

Во время разговора Сарыч деликатно отошел к окну. Он думал: «Парень неплохой, положиться на него можно. Денег ему нужно много и срочно. Обмануть не рискнет: и девка, и координаты я его все знаю».

Он спустился в буфет, взял бутылку «Абсолюта» и опять поднялся в номер.

Коляня, так и не положив трубку, сидел как в ступоре. Сарыч забрал у него трубку, положил на телефонный аппарат и сказал:

— Пешком не пешком, а вариант есть. Только все зависит от тебя.

Плеснул по стаканам — Коляня проглотил как воду — и стал рассказывать.

Разговор их был долгим. Точнее, монолог, потому что больше говорил Сарыч, и говорил о вещах, которые легко были понятны Коляне и которые он сам бы сказал, умей говорить так гладко, как этот бес-искуситель.

И то, что страна наша продана.

Наше золото, наша нефть, лес и все остальные богатства за бесценок вывозятся за бугор.

И то, что горняцкие поселки развалены, люди бегут кто куда.

Чиновники получают вдесятеро больше по сравнению с трудящимся людом, который, в общем-то, и кормит этих чиновников.

Наше национальное достоинство унижается: слово «русский» превратилось в синоним лоха. (И такие словечки знал Сарыч).

Нужно действовать. Нужны смелые люди. Есть организация, которая борется с оккупантами, со всем этим дерьмом, что на шею нам село. (Тут Сарыч даже сам восхитился неожиданному повороту своей мысли).

И деньги есть: русские патриоты не жалеют для борьбы с иноземцами их же поганых баксов.

— Что сделать-то надо? — наконец не выдержал Коляня.

Этого вопроса Сарыч ожидал, и наступила очередь серьезного разговора.

— Только вот что, Николай, — предупредил он. — Я подписок о разглашении не беру, но сам понимаешь…

Коля понятливо закивал.

Сарыч рассказал о «Собаке», и в рассказе его «Собака» превратилась в чудовищный насос, вытягивающий не только наше золото, но и нашу кровь, наши жилы.

— Вот если эта компания сработает успешно — уже завтра > такие же будут на Дукате, Карамкене, Матросова. А если нет

— поостерегутся. Поймут, что не такой мы бессловесный народ, не рабы, которых можно купить за нитку стеклянных бус. Короче. Надо разрушить плотину, — деловито заключил он.

— Кроме расходов на оборудование и тому подобное получишь сто тысяч.

— Что? — изумился Коляня и покачал головой. — Круто.

— И сразу уедешь в Израиль.

— А взрывчатка? Помощники нужны и прочее там… машина…

— Это все твои заботы. На это получишь еще сто тысяч и полный план действий. Но инициатива не возбраняется. Помощников будешь подбирать сам, но конечная операция за тобой. Меня ты больше не увидишь, не услышишь. Будешь контактировать с помощником, номер телефона вот… Если что ляпнешь, над тобой посмеются все, но… не мы. Так что решай.

Коляня с минуту сидел неподвижно, затем тряхнул головой — наливай!

Коляня — диверсант, подумать только.

А он полагал, что такое только в кино бывает.

Глава X

Ради красного словца продам матерь и отца…

Пакет был как пакет. В плотной коричневой бумаге. С четко напечатанным адресом редакции. Несколько страниц текста, набранного на компьютере. Но внутри его был еще один конверт. Поменьше. И на нем уже был не адрес, а просто: «Главному редактору В. Хьюсту».

Автоматически редактор взял ножницы, вскрыл сначала пакет, а потом, чтобы уже не возиться с ножницами, вскрыл и конверт.

Но сначала ознакомился с содержанием пакета, и чем больше он читал, тем все больше вытягивалось его лицо. Это была статья не статья, нечто вроде списка, но с авторскими комментариями. Так и озаглавлено было:

Список главных акционеров ликероводочного, аффинажного, нефтеперегонного заводов в свете родственных отношений.

Бумага была убийственной. Почти все эти самые главные акционеры являлись родственниками областной и городской администрации, либо начальников милиции, либо прокуратуры, либо иных властных и правоохранительных структур. Именно они владели почти девяностами процентов всех акций.

Упомянул автор и о том, кто является истинным теневым хозяином нашего родного аффинажного завода. Некий Иваношвили, председатель банка «Роскредит».

Далее автор считал, сколько денег пошло на строительство этих заводов из областного бюджета, из средств золотого кредита. Рассуждал о громадной прибыли, которая остается в частных руках, а будь эти предприятия казенными — пошла бы на пользу народа.

В приписке к статье было сказано, что этот материал доверено напечатать именно газете «Утренняя Колыма», так как считают Хьюста самым принципиальным, честным, радеющим за родных магаданцев редактором. Все расходы (финансовые, потому что напечатать надо было тройным тиражом, моральные и прочие), а также гонорар за гражданское мужество компенсируются мгновенно.

«Не спешите с решением. Если надумаете — вскройте второй конверт».

Мать моя, да он уже вскрыт!

Хьюст осторожно заглянул внутрь.

Там лежала толстая пачка долларов.

Даже на первый взгляд она вызывала сильное уважение.

Просто из чистого любопытства редактор пересчитал «зелень». Выходило четырнадцать тысяч.

Тут было над чем подумать. Конечно, о публикации и речи быть не могло, но отчего бы не помечтать…

«…Если надумаете, вскройте второй конверт…»

…На человека постороннего Хьюст впечатления не производил. Высокий, весь из мослов и сухожилий, с обветренным лицом, иссеченным преждевременными морщинами. В редакторы «Утренней Колымы» он не выбивался — так сложилось. Когда его предшественница пошла на повышение, выяснилось, что поставить на ее место просто некого.

То есть кандидаты, конечно, были, и кандидаты достойные. Тот же Слава Пыжов, блестящий журналист, непьющий и вообще без порочащих привычек человек, потому что верующий.

— Да вы что, — сказали в городской администрации, — он нам газету в церковный календарь превратит.

Или Геннадий Аграрьев. Занимался вопросами сельского хозяйства, точнее, его остатками. И по виду смахивал на крепкого мужичка из глубинки — кряжистого, основательного, себе на уме. Но тугодум…

— Не пройдет, — отвергли и его, — тут надо шустрить и порой с полуслова все понимать. А он пока рожать соберется, матка зарастет.

Это сказал острый и циничный заместитель мэра Жареный. Тот беседы без приправы не понимал, но надо признать, проблемы зрил в корень.

Были еще супруги Козовы. Но, во-первых, они только недавно приехали в Магадан из провинции, а во-вторых, очень уж открыто — вплоть до доносов — стремились к вожделенной власти. В своем у черта на куличках поселке Козов с Козовой чем-то руководили и никак не могли привыкнуть к положению литрабов, подчиненных.

Особо надо отметить Бориса Борисовича, самого старого и матерого газетного волка. На нем давно поставили клеймо коммуниста, но клеймо это Борис Борисович как-то умудрился превратить в медаль и медалью этой тыкать в глаза всем.

— Вы, демократы, — иногда ни с того ни с сего обрушивался он на окружающих, невзирая на лица. — Страну разграбили, все обосрали…

И грозил им народным страшным судилищем.

Его давно бы выгнали из редакции, но коммунист Борис Борисович умел шустро писать такие злободневные передовые, что равных ему не было.

Об открытии спиртзавода? Дает триста строк.

О наркомании — есть двести строк.

Об узаконенной преступности или преступных законах он вообще сочинял, что называется, с листа — диктовал операторше Тане, изредка заглядывая в свою толстую общую тетрадь или в ее блузку, и неизвестно, куда чаще.

Поговаривали, что в этой тетради изо дня в день Борис Борисович собирает убийственный компромат на всех власть предержащих. Но это были наговоры, потому что когда однажды он забыл спрятать тетрадь со стола, и Козов вроде бы нечаянно открыл ее, а Козова вроде бы случайно стала читать, выяснилось, что если что и собирал Борис Борисович, так это скабрезные анекдоты. Так что первой же соленой строчкой Козова и поперхнулась.

Сам же Хьюст ни в каких партиях не состоял, со всеми дружил и водку пил одинаково что с демократами, что с жириновцами, что с коммунистами — за их счет. Он справедливо полагал, что коль все они виноваты в нынешнем бедственном положении народа, к которому относил и себя, то пусть хотя бы на опиум ему, народу, разоряются.

Во всем остальном хотел быть порядочным. Хотеть, как известно, не вредно. Но трудно и не всегда поэтому получается.

И вот эта статья. Он даже ахнул, прочитав ее, — такой газетной бомбы держать в руках ему еще не приходилось. И он понимал, что с ним может стать, опубликуй он ее…

С другой стороны, не опубликовать тоже было страшно. Автор, если только он автор, а не посредник, четко сказал: либо печатайте, либо возвращайте без комментариев тут же. Без передачи.

А конверт вскрыт…

Хотя как редактору ему лестно было вставить фитиля коллегам. Он представлял их вытянутые лица, ревнивый шепоток, перепечатку статьи в центральных изданиях — это же слава и… скандал. Скандальная слава.

А нужна ли мэру такая слава его газеты, захочет ли он ссориться с Бульдозером? Что тот вмешается, вопросов нет. Тут Хьюст рисковал не только креслом — вообще безработным останешься.

Или… еще хуже.

Или не посмеют… после такой-то публикации.

Придя домой, он еще трижды перечитал статью. И восхитился не только стилем — все аргументированно, четко, без вычурностей и художеств, с точными юридическими формулировками… как будто автор уже готовился к судебному разбирательству.

Он пребывал в страшных сомнениях.

Чтобы думалось лучше, жену и дочерей отправил в театр. Новый московский режиссер решил ошеломить провинцию своим видением «Ромео и Джульетты», перенеся все действие на Луну. Знатоком Шекспира Хьюст не был, но припомнил, что на Луну тогда еще вроде бы не летали.

Оставшись один, Хьюст разогрел картошку, вытащил из холодильника начатую банку консервированных китайских огурцов, а из своего портфеля достал бутылку «Губернаторской».

Налил полный стакан и поискал глазами, с кем чокнуться: была у него такая привычка — приглашать в компанию кого-нибудь из классиков с портрета или любую живую душу.

Портрет Есенина на глаза не попался, видно, жена переставила, старая такса Жанна спала на коврике в прихожей, и Хьюст обратился к зеленому попугаю Тошке с залихватским тостом:

— Ну, где наша не пропадала!

— Дуррак, — ответил Тошка. — Пьянь… дуррак.

Это его младшая научила. А ведь его любимица, но сегодня все они под дуду матери поют: «Много пьешь, много пьешь». Если не пить — с ума сойдешь.

Холодная водка пошла хорошо, огурчиком ее утрамбовать, котлеткой прижать…

— Сам дурак, — сказал он попугаю. — Кого слушаешь? Нас в доме всего два мужика против трех баб да одной суки, и ты туда же!

Попугай затрепыхал крыльями.

— А, полетать захотел, — водка уже оказала свою силу, и Хьюстунов, пошатнувшись, встал, открыл клетку.

Обрадованный Тошка кругами залетал по комнате.

Хьюст налил себе второй стакан, поискал глазами попугая. Тот уселся на гардине и деловито чистил перья, изредка повторяя:

— Пьянь… дуррак!

— Еще раз скажешь — опять на нары посажу! — пригрозил хозяин. — Ну, чтоб дети грому не боялись!

Потом он долго рассказывал Тошке о своих обидах: работа каторжная, получка нищенская, да еще всем угодить надо, но вот он их уделает. Возьмет да и опубликует эту статью.

Попугай раздражал, и в конце концов Хьюст решил загнать его опять в клетку. Встал на стул и стал дергать за штору.

— Иди домой, Тошка, вот я тебя!

Стул покачнулся, Хьюст упал, и сорвавшаяся гардина крепко приложила его по лбу.

Перепуганный Тошка в мгновение ока очутился в клетке.

— Мать твою… — Хьюстунов чувствовал, как прямо на глазах набухает фингал.

А тут и театралы заявились. Жена, обозрев картину, подбоченилась:

— Прогрессируем, Вася? Уже и мебель крушишь.

— Я не Вася, — пробормотал засыпающий Хьюст.

Зато утром он получил все сполна. С дикой головной болью, с раздражением на жену, а еще больше на себя, вошел в кабинет.

Вспомнил о злополучной статье и решительно написал прямо на оригинале: «В набор! Первая полоса».

Пропадать так с музыкой.

— Да вы что, — растерялся секретарь. — Первая полоса забита.

— Снимай любой материал. Да, — вспомнил он, — и тираж измени!

Так вот зачастую самое ничтожное событие способно изменить ход истории, а мелкая мерзость быта может вдохновить на гражданский подвиг.

Сразу же после выхода номера редактора уволили «по окончании контракта», хотя ранее об увольнении и речи не было, как не было и самого контракта. Но погрустить и пожалеть себя по этому поводу Хьюст не успел. В тот же день ему предложили должность в пресс-центре представителя президента с втрое большим окладом и куда меньшими обязанностями. Им как раз потребовался такой принципиальный и храбрый журналист.

Таким оборотом дела домашние остались очень даже довольны, а жена так расцеловала его с прямо-таки девичьей страстью.

— Ты у меня герой! На работе все только о тебе и говорят.

Правда, сказала она это только после того, как узнала о новом назначении мужа.

Но настоящим виновником событий все-таки был Тошка. Не взлети он на гардину…

Понятно, что единственным человеком, заслужившим право на гонорар, был сам Хьюст. Но это и правильно. Он все-таки рисковал.

И очень многим!

Через два дня, после обмыва с новыми коллегами своей новой должности, Хьюст присвистывая вошел в подъезд собственного дома — башни на Горького. Дожидаясь лифта, — подниматься ему на седьмой этаж не хотелось, — он и не обратил внимания на вошедшую за ним пару. Парень лет тридцати еле плелся, пооддерживаемый своей более трезвой подругой, а на площадке, запнувшись о ступеньку, и вовсе упал.

— Ой, — обрадованно, как старому знакомому, сказала Хью-сту девчонка. — Как хорошо, что я вас встретила! Помогите мне Артурчика в лифт затаранить.

— Му, — соглашаясь, промычал парень, но когда Хьюст наклонился над ним, в лицо ему ударила едкая струя, и он, покачавшись как бы в нерешительности, через минуту плавно опустился на то место, где только что находился парень.

Примерно через час сердобольные соседи вызвали скорую, и он попал домой. Но долларов в дипломате (все эти дни он так и носил свой гонорар), увы, не оказалось.

В милицию Хьюст заявлять не стал. Милиция сама пришла к нему.

— У вас случайно ничего не пропадало в ближайшее время?

Следователь Дроченко считал себя поднаторевшим в своем деле и уже бумаги разложил на рабочем столе, готовясь записывать.

— А у вас что, есть мое заявление? — спросил Хьюст.

— Да заявления нет, — замялся следователь. Не рассказывать же, в самом деле, что задержанный при попытке сбыть фальшивые доллары рецидивист Лим показал, что доллары эти он вытащил у какого-то лоха в подъезде башни, где живет очень на этого лоха похожий Хьюст.

— А вот такого-то числа вам в подъезде плохо не было? — сверился со своими записями Дроченко.

Хьюст поморщил лоб, как бы припоминая, потом облегченно улыбнулся:

— Может, и было… мы в этот день по поводу моей новой работы так надрались. Сам не помню, как домой приплелся.

Обескураженному Дроченко ничего не оставалось, как попрощаться. Что на работе была пьянка, он уже знал и предпочел не связываться с этой конторой. Себе дороже.

Глава XI

Если человек не дорожит, своей жизнью, то он хозяин и твоей…

Платон

Самое странное, что выстрел этот начальник службы безопасности предвидел. Разумеется, ни имени киллера, ни времени покушения знать он не мог. Зато был уверен, что стрелять будут именно оттуда — с башни Дома Советов.

Еще при первой рекогносцировке он, человек в городе новый, обратил внимание на недостроенную четырнадцатиэтажную громадину прямо на берегу Магаданки. Дом господствовал над городом, с него легко просматривались почти все основные административные и производственные объекты и, что самое важное — пятачок перед областной администрацией и губернаторский двор. Лучшей позиции для снайпера не найти.

Василий Васильевич не поленился, слазил на самую верхотуру и в опасениях своих убедился, так сказать, воочию. Средней руки снайпер, вооруженный хорошей оптикой, даже не поднимаясь до конца, мог за минуту перестрелять всю свиту вместе с губернатором.

Здание было бесхозным, то есть номинальный хозяин — Северный университет — у него был, но там на него давно махнули рукой: какой прок от бетонных коробок, которые в таком ветхом состоянии, что того и гляди на голову свалятся.

Василий Васильевич от природы был склонен к полноте, ростом и статью напоминал Букетова, а когда отпустил себе усы, то издалека очень стал смахивать на «хозяина». Вообще-то, многие службы безопасности при подборе телохранителей это учитывают. В решающую минуту, когда напряжение киллера достигает апогея, сходство может сбить с толку и спасти жизнь жертвы.

Правда, ценой жизни охранника. Но она традиционно считается не очень — по сравнению с жизнью охраняемого — высокой. Вещь весьма и весьма спорная, ведь на пути к вершине власти или богатства человек, как правило, совершает столько мерзостей, нарушает столько законов человеческих и Божьих, что карать его есть за что. Особенно когда находится кто-то, долго и упорно размышляющий над этими вещами: Добро, Зло, Справедливость. И о своем личном участии в этом вечном непримиримом споре.

И такой человек в городе был. Звали его Роман Глюк. Основной целью и содержанием его жизни как раз и была борьба против всех властей, под кого бы они ни перекрашивались. Особенно против судейских, милицейских и чиновных всех рангов.

Ростом Глюк был маленький, сам худенький, но большие его, почти девичьи глаза горели страстным огнем, руки и ноги постоянно ходили ходуном, а рот не закрывался, извергая пламенные обличения в адрес этих «поносных судей и злобных карликов» в прокурорских погонах. В этом тщедушном теле клокотала энергия сродни ядерной. И столько же ненависти.

Дожив до тридцати лет, он не женился и не закончил среднюю школу — некогда было, зато ночами напролет штудировал «Майн Кампф» Гитлера и мемуары Геббельса, благо издавались и продавались они свободно. В их идеях он находил созвучие своим чувствам, бурлящим и переполняющим его.

— На хер все уничтожить, а потом выращивать новых людей, — так обрисовал он свое кредо примкнувшему к нему старому унылому Давиденко. В советское время тот был самым известным жалобщиком и клеветником, его боялись как грозы в сухую погоду, увы, в последнее время уже не боялись и даже морду иногда били.

Но если бы у Романа спросили, когда и с чего все началось, он сказал бы кратко: с цветов! С цветов и лета, которое Роман не любил. Летом всех детдомовцев разбирали дальние и ближние родственники, и чаще всего он оставался один. Правда, были еще на хозяйстве сторож Игнат и его кудлатая собака Филин. Игнат прозвал ее так за умение спать в любой обстановке. Но сторож и сам дрыхнул днями, а с собакой, понятно, ни в футбол, ни в жестки не поиграешь.

Несколько раз и Романа порывались забрать на каникулы какие-то дяди и тети, но воспитательница Нина Вановна дело это пресекала решительно.

— Не рекомендую — псих он.

Причем делала это во всеуслышание.

После ее слов, натолкнувшись на дерзкий взгляд мальчишки, свое желание желающие быстро теряли. А Роман ничего иного и не ожидал. Он знал, что воспиталка права — псих он, псих!

Психом и таким образом отверженным Роман стал не сразу. Этому предшествовала целая цепь горьких событий на первом году его жизни в детском доме.

Рядом с детдомом за красивой фигурной оградой сытой и праздничной жизнью кипел известный курорт. Там постоянно гремела музыка, сверкали огни, слышался веселый смех счастливых людей. Корпуса курорта с его портиками, колоннами и фонтанами были похожи на дворцы, а все, что в них творилось, на сказку…

Но на курорт мальчишек не пускали.

Зато тайком от воспитателей они могли пообщаться с отдыхающими на автобусной остановке — как с приезжающими, так и с отъезжающими.

Особенно добры были последние: размякнув от вина, приятного отдыха и прощания с курортными друзьми и подругами, они не только угощали детдомовцев конфетами и шоколадом, но, бывало, дарили и деньги.

Перепадало и Роману. А однажды веселый пьяный моряк дал ему целых пятьдесят рублей. Роман был счастлив до самого вечера, представляя, сколько разных вкусных и полезных вещей — и перочинный нож с тремя лезвиями — накупит он на эту денежку.

А вечером Нина Вановна усадила их на стулья вдоль стены и грозно скомандовала:

— Кто ходил шакалить к автобусу, встаньте.

Ходили все, но встал один Роман. Остальные были ученые.

— Подойди ко мне.

Роман подошел.

— Положи деньги!

Он положил, но это было еще не все.

— Руки ладонями вверх на стол!

Свистнула деревянная плашка, и Роман от острой боли взвыл.

— А теперь ладонями вниз.

И еще раз!

— Эти нехорошие ручки, — со вкусом проговорила воспитательница, — долго теперь будут помнить, что шакалить нельзя… нельзя.

Ручки помнили. Почти неделю отходила с них фиолетовая чернота.

Но и мальчик не забывал.

На разные праздники разные шефы дарили детдомовцам подарки. Распределяли их воспитательницы. Фрукты, деликатесы улетучивались, а все остальное в больших пакетах вывешивалось на тыльную сторону огромной, больше роста взрослого человека, классной доски. И если детдомовец заслуживал поощрения, из мешка этого извлекалась конфета, а то и шоколадка. Так сказать, призовой фонд.

Однажды после отбоя Роман спросил у соседа Вани:

— Шоколадку хочешь?

Вместе с Ваней они прокрались в классную комнату, и там, вскарабкавшись на спину соседа, Роман снял все пакеты и принес в спальню.

Утром ужасная картина предстала глазам Нины Вановны. За ночь все ее воспитанники превратились в шоколадных негритят. Шоколадом были испачканы подушки, простыни и даже двери и стены.

Найти зачинщика не составило труда. Роман угодил в карцер. Его посадили в маленькую темную кладовку и, бросив там, ушли смотреть фильм.

Темноты и особенно замкнутого пространства Роман не выносил. Он хрипел, бился, умолял «дорогусенькую» Нину Ванов-ну отлупить его до смерти, только не сажать в темную, но увы…

Отплакав, он в злобе и отчаянии осмотрелся.

Замок в кладовке оказался хлипким. Поднатужившись, Роман выдавил его и вышел на свободу. Он прокрался к кинозалу и решил посмотреть фильм, а потом вернуться в место заключения.

Но сказка так захватила его, что он пропустил момент, когда зажегся свет и рядом вдруг оказалась воспитательница.

Ее могучая рука обхватила его поперек тела и мигом доставила в спальню, а там на Романа посыпались удары. Он вырвался и выскочил на лестницу, но и тут воспитательница догнала его, несколько раз ударила ногой, а потом схватила за шиворот и как щенка бросила в ванну. Неизвестно, умыть она или охладить хотела паршивого мальчишку, Роману показалось — утопить. И когда ему в губы жестко ткнулась жирная ладонь, он схватил зубами чужой палец и стиснул изо всех сил. Зубы у него были острые.

Теперь взвыла воспитательница и выпустила его. Роман бежал по коридору и слышал за собой шаги… они настигали… в ужасе он схватил со стола графин, с размаху ударил его об стену и с остро поблескивающим горлышком в руке развернулся и пошел навстречу мучительнице.

— Ты что, Роман, — остановилась она и лживо улыбнулась. — Я ведь только кровь с тебя смыть хотела…

Так он научился защищать себя, и с того момента что-то бесповоротно изменилось в нем. Он мог плюнуть, укусить, швырнуть в обидчика и ударить всем, что под руку попадется.

Странно, но бить его перестали. Унижать — да, унижали и клеймо психа припечатали; если вдруг машинально и поднималась рука экзекутора, то так же машинально и замирала — себе дороже! Неизвестно, что этот псих выкинуть может.

И он выкинул. Но уже не защищаясь, а защищая друга. Ваня, большеглазый неуклюжий мечтатель, нечаянно опрокинул баночку с тушью прямо на платье Нины Вановны. По детдомовским меркам Нина была незлой, но от страха и растерянности Ваня вдруг стал смеяться и наказан был по высшему разряду. Его привязали в спальне к кровати и выпороли…

Пока Ваня вопил, Ромка прокрался на вахту и набрал 02.

— Дежурный по отделению слушает.

— Тут воспитки ребенка убивают, — деловито доложил Роман.

— Какие воспитки, ты кто такой?

— Я из детдома, Роман. Мне десять лет, а бьют Ваню. Убить могут, — пристращал он дежурного.

— Ладно, — поразмыслил дежурный, — сейчас подъедем. Только ты встреть нас, хорошо?

— А как же я вас угадаю?

— Угадаешь, — усмехнулся дежурный, — не ошибешься.

Ошибиться и впрямь было трудно. С мигалками и включенной сиреной милиционеры ворвались в детдомовские ворота так стремительно, что Ваню даже развязать не успели. И среди приехавших вдруг оказался прокурор.

По факту избиения было возбуждено уголовное дело. И был суд, на котором Роман выступал свидетелем. Правда, виновные отделались легким испугом — условными сроками, но работы лишились, и это было для ребят самым важным.

Тогда Роман впервые увидел, как работает закон, и смог оценить и зауважать его неумолимую мощь.

Директриса детдома Антонина Петровна во всей этой ситуации попыталась разобраться, но натолкнулась с одной стороны на угрюмое молчание мальчишек, а с другой — на наглое круговое вранье воспитательниц. И ничего не добилась и ничего не посмела сделать: она была пришлой, а весь персонал детского дома местный, прочно спаянный общими грешками и родственными связями. Выступить против Нины Вановны означало объявить войну всему поселку, а директриса была человеком добрым и… слабым. Ей было жаль мальчишку, но еще больше жаль свою дочку, которая училась здесь же, и себя. И вообще она мечтала поскорее уехать из этой глуши и грязи на материк. Там, думалось ей, все иначе.

Но Романа она стала привечать, часто вызывала к себе в кабинет, расспрашивала о житье-бытье, давала читать красивые интересные книги. Вначале он дичился, видя в ней очередного врага, потом это отошло. Смутно она напомнила ему мать: голос, интонации, теплые мягкие руки…

— Знаешь, Рома, — однажды предложила директор. — Ты летом все равно никуда не едешь, давай я тебя главным огородником назначу. В земле ты возиться любишь, да и дело благородное: будешь выращивать редиску, лук и даже цветы. Вот смотри, каких только цветов не бывает, и почти все их можно у нас разводить.

Собственноручно отвела Роману делянку земли, и почти все лето возился он на огороде. А осенью, когда в детдоме традиционно праздновали день урожая, Роману подарили книгу «Энциклопедия цветовода». И еще…

— Я решила завести в детдоме оранжерею… цветы-то всегда нужны. Назначаю тебя главным цветоводом.

Рассаду подарил курорт, на машине завезли землю и саппорель с озера — лучшее удобрение для саженцев. Часть солнечной стороны холла отгородили плотники и сделали оранжерею.

Все свое свободное время пропадал здесь Роман. В первую зиму, правда, не все саженцы прижились, и над цветоводом подсмеиваться стали, но когда однажды заезжим артистам детдомовцы в январе преподнесли роскошный, составленный по всем правилам букет и директриса сказала, что это заслуга Романа, авторитетет его среди однокласников и особенно одноклассниц резко подскочил.

В его жизни появился новый смысл. Цветы примиряли его с тяготами будней. И даже с придирками Нины Вановны. Здесь, в оранжерее, казалось, сам воздух был пропитан ароматом мечты. Да, цветы пахли мечтами. И гвоздики, и темные страстные розы, и тюльпаны — во всех них было что-то нездешнее, почти неземное, сравнимое разве что со звездами. Даже нет — звезды холодны и далеки, а цветы вот они, радуют душу переливом волшебных красок и кружат голову своим колдовским запахом…

Особенно нравились Роману каллы.

Знал бы кто, каких мучений стоило ему вырастить первый цветок. Сколько неудач. Проб и ошибок. Загадки и мучительные поиски ответа. Но однажды в зелени стреловидных листьев вспыхнул острый огонек, и буквально через неделю оранжерея как белым сиянием заполыхала.

Даже курортники, и не только отдыхающие, но и начальство приходили смотреть, и самая главная их цветочница, пожилая невысокая женщина с темными от постоянной работы в земле руками, назвала Ромку талантом.

— Идти тебе, милок, по цветочной линии. В ней твое счастье.

А на другой день все каллы оказались срезанными.

Ошеломленный, тупо озирал Роман свое несчастье.

И на влажной мягкой земле увидел отчетливые отпечатки женских туфель далеко не женского размера.

Он знал, чьи…

— Не подходи! — взвизгнула Нина Вановна, закрываясь руками. — Это Антонина Петровна приказала: уезжает она, для банкета.

Он долго не мог поверить.

«Как она могла… — ворочалась в голове мысль. — Без меня… да я бы ей все до единого цветочка срезал, жалко, что ли. Что же, ее улыбки, доброта, разговоры — все только показное, и я для нее тоже просто псих?»

Сам не помнил, как вернулся в оранжерею, как ломал, вырывал, топтал стебли, как хрустели соцветия и розовые бутоны расплывались под ногами кровавыми пятнами. Бессонные ночи, мечты, красивые слова, книги все, всё вон, всё обман! Потом долго в одежде и грязной обуви лежал на кровати, и страшная холодная пустота была в нем на месте души.

Через несколько дней в класс заглянул завуч и приказал:

— Собирайся! Поедешь в Магадан, будешь учиться в школе-интернате, Антонина Петровна тебя устроила. А будь моя воля, я бы тебя не школу-интернат, а…

И он долго расписывал, куда бы он направил Романа, будь его воля.

…Он не пошел по цветочной линии. В его квартире нет ни одного цветка, даже безобидного фикуса…

И силу Закона пришлось ему узнать на себе совсем с другой стороны. В пятнадцать лет его судили за браконьерство: поймал десяток кетин на закидушку, браконьерство! Жрать нечего было, вот и ловил. К тому времени он сбежал из училища, браконьерством промышлял.

А настоящий срок он получил за хулиганство и там. Уже в колонии добавили ему еще один — за клевету и обвинения на офицера-надзирателя, якобы пристававшего к нему с гнусными намерениями. Хотя в колонии и за ее пределами все и так знали, что Прыщ — так кликали вертухая — был педиком.

Кроме Гитлера и Геббельса читал Роман и местные газеты. Читал по-своему, выискивая между строк подтверждения своим мыслям: все начальники гады. Да что там между строк, только об этом и писалось.

Гад был для него и Букетов.

Лично Роману губернатор ничего не сделал — он даже не знал о его существовании. Но Букетов олицетворял собой власть, был ее верхушкой, и этого для ненависти было вполне достаточно.

— Стрелять вас надо, стрелять! — скрипел Роман зубами.

Кто видел, кто слышал — неизвестно. Но однажды к Роману в дешевом кафе подсел человек.

— Есть разговор.

— Базарь, — милостиво разрешил Роман.

— Шеф хочет тебя видеть, не я.

Поехали к шефу. Глаза Роману не завязывали, но если бы кто спросил, где он был — Роман бы не вспомнил. Петляли на «жигуленке» в районе Седьмого рабочего, потом вошли в какое-то громадное здание, долго шли по различным переходам. Да и самого шефа Роман не запомнил: тот сидел так, что свет падал на Романа.

Но разговор не забудет. Начался он с того, что хозяин включил магнитофон, и в тишине кабинета послышался звенящий голос:

— Бля! Был бы карабин, я бы его влет… снял.

Голос был его.

— Вы кто? — спросил Роман. — И что надо?

Хозяин деловитость оценил. Ответил кратко:

— Кто я — неважно. Важно, что ты сказал… если, конечно, не фраер дешевый.

Роман насупился.

— Ладно-ладно, не в обиду. Просто трепачи надоели. Под боком, в газетах, с экрана. А по мне так: сказал — сделал! Верно я говорю?

Роман кивнул. О чем речь.

— Так вот, чисто теоретически: если бы тебе дали даже не карабин, а винтарь хороший — рискнул бы?

Чисто теретически… так мы тебе и поверили.

— Аванс, машина нужны кроме, — детективы Роман читал.

— Нов принципе выполнимо?

— Нет вопросов, — раздухарился Роман. — Если сделать вот так и так…

И он пустился в размышления, как бы он это сделал…

Разговор тот конкретно ничем не закончился, но через несколько дней Романа нашел тот же мужик.

— Всё в машине, — коротко сказал он.

— Что — в машине?

— Что просил!

Роман сглотнул, но он понимал, что отступать уже некуда. А когда ему еще вручили задаток почти сто тысяч рублей, смирился и даже воодушевился.

Его заинтересовало.

Акцию назначили на воскресное утро. Губернатор должен был улетать в Москву и, по информации, неизвестно как добытой, перед этим обязательно заедет в администрацию. Заезд непланируемый, поэтому внимание охраны будет ослаблено. И людей почти никого…

По уговору, Роман должен был сделать два выстрела. Промахнуться с расстояния в сто с небольшим метров было практически невозможно, но выстрела должно быть два.

Самолет улетал в десять утра. На всякий случай Романа привезли к башне в семь.

— Выстрелишь, — в десятый раз учил его тот самый мужик, он представился Сашей, — сразу бросай винтарь и бегом вниз. Машина будет стоять через дорогу с другой стороны, у «Оленя».

Странно, но Роман почти не волновался. Не суетился, не дергался, не думал о будущем. Убрал комнату, аккуратно расставил любимые книги, даже разогрел себе суп — когда еще придется первого хлебнуть, если засыплешься. Но о неудаче он тоже думал вскользь: по сравнению с целью она не смотрелась.

Ровно в семь часов он уже был на месте. Роман уселся на старом ящике, на другой ящик постелил газету, поставил две бутылки пива и кусок пластами порезанной кетины. Затем вытащил и, аккуратно распеленав винтовку, осторожно прислонил ее в стык между двумя панелями. Сейчас если бы даже кто его и увидел, ничего бы не заподозрил. Сидит мужичок и кайфует на верхотуре.

Солнце уже давно поднялось, но Роман его не видел — оно всходило за спиной, за Магаданкой, где-то там за Сахарной головкой, и это было ему на руку.

Часам к восьми у парадного подъезда появились люди. Сначала вышел охранник, деловито осмотрелся и исчез. Потом подъехала одна машина, вторая и наконец губернатский джип — его Роман узнал сразу.

Он поднял винтовку и медленно навел ее на дверцу джипа. В оптику было видно все как под микроскопом. Вплоть до мелких царапин на матовом корпусе.

Роман полагал, что дверцу губернатору откроет либо водитель, либо охрана, и поэтому когда из машины неожиданно показался сам Бульдозер, на секунду растерялся. Но затем глубоко вздохнул и, совместив перекрестие прицела с бочкообразной грудью мишени, повел ее по ходу движения. Стрелять он решил на первой ступеньке: здесь Бульдозер замедлит шаг, и когда он упадет, все подумают, что споткнулся.

Шаг… второй… третий. Букетов занес ногу, и палец киллера начал сгибаться.

Далекий, едва слышный сначала гул самолета окреп и через минуту превратился в настоящий рев, заполнивший собой тихие улочки. Это разворачивался прямо над городом московский борт. Это была удача, и Роман не преминул ею воспользоваться — решительно дожал курок. Но тут чья-то грузная, не меньше губернаторской по габаритам фигура вылезла прямо в прицел и заслонила его. И начала медленно, как бы раздумывая, опускаться на ступеньки.

— Мать твою! — выругался Роман, переводя прицел выше прямо на голову Букетова.

И опять нажал на курок.

Он не знал, что второй выстрел — в него.

Патрон с мощным спецзарядом взорвался с такой силой, что затвор разорвало и как снаряд влепило в голову киллера, дробя, как стеклянные, кости челюсти, головы, шеи. Удар был такой мощности, что Романа или точнее то, что от него оставалось, сбросило с ящика, и он кувыркнулся в лестничный пролет. Уже падая, уже мертвый, он несколько раз ударился о железные балки перекрытий, так что опознавали его почти неделю.

Пуля попала Василию Васильевичу — а это был он — выше, чем рассчитывал Роман. Начальник охраны все-таки был пониже Бульдозера, и это его спасло. Плюс он стал героем, вся пресса только и говорила о том, как он заслонил босса. Сам же Василий Васильевич благоразумно предпочитал об этом не распространяться: вышло-то все случайно.

Насмерть перепуганный Бульдозер приказал немедленно башню снести, но потом сам ли одумался или умные люди посоветовали, передумал.

— А отдам-ка я ее на строительство нового православного храма.

Идея Букетова было горячо воспринята местным духовенством, особенно новым епископом Владыкой Филаретом, неизвестно за какие грехи сосланным из Москвы в Магадан. Тому срочно требовалось какое-то крупное дело для укрепления своей репутации, а что может быть крупнее епархиального собора. Газеты и телевидение развернули широкую пропаганду этого богоугодного дела, робкие голоса протестующих — зачем храм в низине, на площади Ленина? — потерялись в ее балаганном шуме.

Тем более что у башни уже были смонтированы краны и возражения никого не интересовали.

За всем этим как-то незаметным отдалился и исчез сам факт покушения. О неудавшемся киллере, его жуткой смерти тут же забыли. И это правильно.

На всенародно избранного и, значит, так же любимого покушений быть не должно в принципе.

Глава XII

Человек как столяр: поживет-поживет и умрет.

Шолом-Алейхем

Банда Кота в спешном порядке уходила от Огонера. После того, как «омоновцы» по их подсказке загребли сумасшедшего охотника — мститель, бля, выискался — радисту удалось перехватить переговоры областных и районных милиционеров. По ним выходило, что с минуты на минуту надо ждать облавы. А попадать в руки милиции никто из «котовцев» не хотел, слишком много крови было на совести этой небольшой, но хорошо вооруженной банды. Нападение на ЗПК прииска «Курчатовский» — трое убитых. Нападение на промпри-бор артели «Детрин» — расстреляли всю смену, пять человек. Нападение на Беловскую партию… Вот уж глупость, но Коту втемяшилось в голову, что у геологов за сезон могло скопиться немало золота. Они-то знали, где' брать пробы. Да и вездеход требовался. Их «ГАЗ-66», на котором они долгое время кружили по таежным проселкам, вконец развалился.

Ну а сколько они «хищников» потрясли — один таежный дух знает. «Хищник» — единица неучтенная, никто его не хватится и искать не будет, а свидетелей после себя бандиты не оставляли. Потому так болезненно и воспринял главарь известие о перестрелке с неизвестным противником у Трех Орлов. Да и как иначе — троих бойцов сразу потеряли. Весь поход обходилось. А тут сразу — трое! Бандит ведь он тогда храбр, когда сам безнаказанно убивает. А когда убивают его, храбрость куда-то исчезает. Жить хочется. О грехах вспоминается. И золото награбленное, с кровью и грязью перемешанное, не утешает. На тот свет его не возьмешь, ангелов не подкупишь.

Правда, металла — ив самородках и в шлихах — насобирали много. По самым скромным подсчетам, килограммов двести.

Потому так некстати был этот севший на хвост охотник. Наводя на него «омоновцев», Кот рассчитывал, что охотник начнет отстреливаться, и в горячке захвата его прикончат. Наверное, так бы и вышло, командуй группой другой офицер, но Степаныч тем и отличался, что во всех случаях предпочитал брать живым — а там суд разберется.

Когда, наблюдая в бинокль за тем, как арестовали Коляню, Кот понял, что его план сорвался, он тихо выругался и приказал немедленно собираться. Пленника будут «колоть», а ему нет никакой нужды что-то скрывать. Даже убийство трех человек — самооборона.

Кличка «Кот» к Юлиану Котову приклеилась не только из-за фамилии. Чуть выше среднего роста, необычайно широкоплечий, с мощной шеей борца, он и по внешности, и по движениям напоминал именно зверя и именно из класса кошачьих. Ходил бесшумно, действовал стремительно, а по деревьям лазил не хуже рыси. И зрачки у него были ярко-желтые, с припадошными огоньками, когда он гневался.

В преступность Юлиан пришел необычайно просто, хотя сынок благополучных родителей, студент Северного университета, член сборной области по греко-римской борьбе. Но немного Ницше, немного восточной философии плюс громадная любовь к себе и своей исключительности — и «герой» готов.

— Ты так злишься из-за каждого поражения, как будто Богом себя считаешь, — не раз резко выговаривал ему тренер сборной Иван Павлович Хлебников. — А ты не Бог. Природа дала тебе силу, но к ней нужен труд, труд и труд. И характер.

Характер у борца был паршивый. И когда однажды уже после свистка судьи Котов применил к победителю запрещенный прием, тренер сказал:

— Не знаю, какой бы чемпион из тебя вышел, но сейчас ты и просто до звания человека не дотягиваешь. Иди… созреешь — приходи.

В тот же вечер сокурсник завел его на квартиру к знакомым. Пили, играли в карты. Юлиан проиграл все свои деньги, швейцарские часы, подаренные отцом на день рождения, залез в долг… Он и не догадывался, что против него сидит известный в магаданских кругах шулер Геня, что его разводят, но Геня сам ошибся. Полагая Котова совсем за лоха, потерял бдительность и выронил на карточный стол пятого туза. Будь это с другими, можно было бы все превратить в шутку.

Юлиан шуток не понимал. Он мгновенно, как подброшенный катапультой, выкинулся над столом и сломал Гене шею.

Было долгое следствие… Почти три года Юлиан ожидал суда в Магаданском СИЗО.

В душной, битком, как в консервной банке, набитой камере, где на каждой шконке спят по трое, где сам воздух отравлен отчаянием, насилием и злобой, нормальный человек может сойти с ума и за сутки.

Юлиан выжил, но из камеры вышел совсем другой человек.

Родители, адвокаты сделали все возможное и невозможное. Университет и спорткомитет представили положительные характеристики. Учли и личность рецидивиста Гени. Словом, освободили Юлиана из-под стражи прямо в зале суда. Но судья и не догадывался, что освобождали не Котова, а Кота… Кота, давшего себе клятву мочить и мочить… весь мир. Вертухаев, беспределыциков, лохов — всех, кто станет у него на пути.

Путь себе он планировал такой: награбить и уйти куда-нибудь на Багамы. Или сгинуть. Больше иметь дело с тюрьмой Кот твердо не собирался.

Его банда работала уже два года, и ни разу не было ни одного прокола. Кот был осторожен, свидетелей не оставлял. Даже матерые следователи думать не могли, что банду возглавляет совсем еще щенок, вчерашний студент… В тайниках у Юлиана уже накопилось достаточно «зелени», но ему нужен был ровно миллион. Похоже, после этого похода рубеж будет преодолен.

План ухода у Кота был таков: ночами дойти до Колымы, сплавиться до Дусканьи, а дальше всем выбираться поодиночке, смешавшись со старателями, горняками… на попутках, автобусах…

В планах всегда гладко, на деле — нет.

Где-то на полпути к Колыме, возле Чигичинаха, нарвались на валун и «разулись». В темноте отремонтировать «гуску» быстро не удалось. Кот отдал команду бросить вездеход и пробираться к реке своим ходом. Оружие спрятать у старого чигичинахского причала: там у приметного останца у банды был оборудован хитроумный тайник.

Тут же у костра поделили и золото.

Всего в банде в начале похода было десять человек, но теперь доля каждого увеличивалась за счет потерь — тех, погибших у Трех Орлов.

Золото делили как рыбу. Разложили на семь кучек, и один из бандитов, отвернувшись, выкрикивал имена.

Спать легли, выставив охрану. Перед самым рассветом клюющего носом часового сменил сам Кот.

— Иди отдохни, — приказал он.

Когда бандит повернулся, Кот с такой силой снизу вверх ударил его ножом под лопатку, что ноги жертвы оторвались от земли.

Утром из семи проснулся один.

Даже ему, быку, пришлось сделать две ходки до тайника, пока перетаскал все золото. Затем, как бревна, он сложил в кузов вездехода трупы, туда же взгромоздил две бочки бензина, поджег бикфордов шнур и не торопясь, налегке двинулся к реке. Путь был уже проторенный, и дошел он быстро.

Но еще раньше за спиной у него грохнуло, и в небо взметнулся могучий язык пламени. Шум и огонь не обеспокоили Кота: вокруг на десятки километров не было никого, кто бы этим заинтересовался.

Кот умер — да здравствует Кот!

Через три дня в Усть-Омчуге человек с документами на имя Юрия Семеновича Литвина спросил о чем-то официантку ресторана «Три медведя». Спросил еле слышно, но официантка все расслышала и поняла правильно, и вечером того же дня Кот встретился с Ибрагимом.

…Дело банды Кота вело ФСБ. Молодой честолюбивый следователь Сильченко спал и во сне видел поимку этих матерых убийц. Но информации для успешного воплощения своей справедливой мечты у него было маловато. Редкие косвенные свидетельства о банде противоречили друг другу. Даже численность банды по ним колебалась от двадцати до полусотни человек. Даже вроде бронетранспортер у них был, не говоря уж о вооружении автоматами, пулеметами и гранатометами. Личность вожака не установлена, но после амнистии, когда сотни рецидивистов вышли на свободу, потенциальных кадров на это место хватало. Десятки чекистов прослеживали пути вчерашних зэков, устанавливали их местопребывание, считывали их биографии, сличали преступный почерк. Тысячи килобайтов информации скапливались в компьютерах… а результата — пшик.

После сообщения о подозрительной группе в районе огонерской наледи Cильченко сам вылетел туда, но никого «омоновцы» уже не застали.

Розыскные собаки взяли след, и через сутки автоматчики вышли на сгоревший вездеход. Увы, яростный огонь уничтожил все следы, а от покойников вообще остались головешки. Тем не менее останки были доставлены в Магадан, но самая тщательная экспертиза, руководил которой сам доктор наук, светило в своей области Белоусов, практически ничего не дала.

— Единственное, что я могу достоверно сказать, — развел он руками, — что по крайней мере один из них был убит ударом ножа.

Сильченко несмотря на молодость был следователем въедливым, и что-то в словах доктора медицинских наук ему не  понравилось. Он проследил цепочку их разговора до самого начала и спросил:

— Если я правильно понял, это то, что вы можете сказать  достоверно. Но меня интересуют и ваши догадки, соображения… не для протокола.

Белоусов замялся, потом хлопнул ладонью по тоненькой папке и открыл ее.

— Ладно, только без протокола, а то меня коллеги потом на посмешище выставят. Вот фотографии позвоночника — ничего не замечаете?

Сильченко внимательно присмотрелся. Снимок как снимок, но сам-то позвоночник, или точнее то, что от него оставалось… головешки.

— Нет, — с сожалением сказал он, — ничего.

— А вот обратите внимание на этот шейный позвонок. Да я вот лупу дам, так и вправду не разглядишь.

Следователь напряг свое молодое зрение и увидел слабый белесоватый штрих.

— Это что?

— Возможно, след перелома. Но только возможно, молодой человек. Взрыв был такой, что у трупов целых костей вообще не осталось.

— Да, негусто. Возможно так, а возможно, иначе.

— Но дело-то в том, — продолжил Белоусов, — что такие следы — если это следы — при желании можно увидеть на снимках всех трупов.

— Что?! — воскликнул Сильченко и впился в фотографии. — Но тогда ведь… нет, это невозможно!

— Что все они убиты одним способом? Это невозможно, вы хотите сказать? Ну да, ведь это только в детективах пишут, раз — голову повернул, дернул, и человек убит. Не так-то, во первых, это легко даже с одним человеком. А тут шестеро. Вы представляете, какой силой должен обладать убийца? Так что с учетом качества снимков, последствий взрыва и маловероятности такого убийства версию эту придется похоронить.

— Я ее пока и не выстраивал, — вздохнул следователь.

«Но золота в вездеходе не нашли, — подумал он. — А взяла его банда килограммов сто, не меньше. Значит, убийца все же был. И я его достану. Через золото».

Именно эта мысль и была главной в его плане следственных мероприятий. Убийца непременно должен «скинуть» металл, значит, за всеми известными перекупщиками, особенно за «Ингушзолото», установить жесткий круглосуточный контроль. Прослушка телефонов. Дополнительные агенты. Дополнительные средства И техника. Создание липовых ЗПК под крышей ФСБ.

— Ну ты даешь, — покачал головой генерал, когда Сильченко принес план ему на утверждение.

И повычеркивал ему технику, прослушку, дополнительные средства, а также липовые ЗПК.

— Решайте задачу имеющимися в вашем распоряжении средствами, капитан!

— Есть! — козырнул Сильченко.

На другой день среди вороха рапортов Сильченко увидел сообщение официантки из Усть-Омчуга. Какой-то старатель или «хищник» ищет связь с ищущем Ибрагимом, известным перекупщиком золота… Бородатый, лет за тридцать, крупный. Особые приметы — взгляд нехороший, чем-то отличается от обычных глаз…

Сильченко дал команду районному коллеге подробно допросить официантку. Но допрос, кроме утверждения официантки, что у мужчины глаза горели, ничего не дал. Тем не менее за Ибрагимом была установлена постоянная слежка. Сильченко оголил другие объекты и сильно надеялся, что поступает правильно.

«Наружка» ничего не дала, но через неделю Ибрагим засобирался в Магадан. Единственным объяснением этому было то, что сделка состоялась и золото у «хищника» приобретено. А когда в Магадане Ибрагим прямиком направился к своему земляку Толкиену, по сведениям ФСБ занимавшемуся как раз отправкой золота на материк, следователь поверил в успех.

Из материалов уголовного дела:

Подсудимый Агушев Ибрагим Магомедович, не имея соответствующего разрешения на хранение, перевозку и совершение сделок с драгоценными металлами, в нарушение законов РФ, заведомо зная, что любые сделки и действия с промышленным золотом без соответствующих лицензий запрещены, 18 сентября 1999 года около 12 часов дня по предварительному сговору с неустановленным лицом незаконно приобрел для перевозки в город Краснодар промышленное золото 62632,6 грамма, в котором содержится 54494,9 грамма химически чистого золота стоимостью 11738746,4 рубля и химически чистого серебра 7118,5 грамма стоимостью 29755,33 рубля на общую сумму 11768501,73 рубля, которые хранил по месту своего жительства.

С целью дальнейшей транспортировки драгметаллов Агушев И. М.заключил договор с Толкиеном И. К. о том, что последний окажет содействие Агушеву во взвешивании и упаковке промзолота.

Ибрагим не был новичком в своем деле и партию на материк готовил основательно. Никаких самолетов, там легче всего нарваться на чекистов, там их брата шмонают безо всякой совести, и давно уже отошли времена, когда можно было провезти золото просто в кармане или в багаже. Не годился и сухопутный вариант: с появлением таможни на выезде из Особой экономической зоны провезти золото стало практически невозможно, а ведь это была не единственная помеха на пути. Такие же посты стояли и в Сусумане, и на въезде в Якутию.

Значит, надо везти морем, в контейнерах. Сейчас, когда тысячи северян вынуждены бежать на «материк», когда ежедневно порт обрабатывает сотни контейнеров, тщательный осмотр просто невозможен.

План его был прост. Надо найти человека, который собрался на «материк». И чтобы у этого человека была машина.

Такая кандидатура нашлась, и более того: в ожидании отправки контейнера его машина стояла в гараже у знакомого Толкиена.

Более удачного расклада трудно было и предположить. Тридцать одна упаковка золота успешно перекочевала в топливный бак «Ниссан-Глории». 21 сентября двадцатифутовик с машиной должен был грузиться на борт контейнеровоза «Капитан Креме» и отбыть во Владивосток, а оттуда в Краснодар.

Дальше медлить было нельзя. Получив сигнал, что контейнер уже повезли в порт, Сильченко выехал на задержание.

Когда на борт сухогруза «Капитан Креме» поднялись оперативники, Агушев, наблюдавший за судном с автомобильной стоянки, попытался скрыться. Но машина его оказалась заблокированной, и он так и сидел в салоне, не в силах справиться с паникой и что-то предпринять.

Правильно поняв его состояние, Сильченко сразу же начал его «колоть».

Тактику он построил просто: убедить Агушева, что помогая задержать Кота, он решает свои проблемы. Почти решает.

— Как он выглядел? Опишите.

— Я не помню. Мы общались ровно столько времени, сколько нужно было для дела.

— Во что был одет?

— Я не помню.

И так почти на все вопросы. Куда охотнее и подробнее Агушев рассказывал о золоте, и следователь сделал вывод, что Ибрагим — сам Ибрагим! — боится человека, продавшего золото.

Толкиена Агушев выдал почти без нажима. Правда, у чекистов на последнего и так материалов было достаточно, но Агушев-то об этом не знал.

Неожиданно всплыла еще одна, переправленная уже в Липецк, партия золота почти в семьдесят килограммов, а потом, уже через Толкиена, еще почти такая же — в Белгород.

Такого крупного хищения на памяти Сильченко еще не было, и он весь отдался распутыванию этого обещавшего стать уникальным дела. Да так увлекся, что о Коте забыл.

Командировки в Москву, Липецк, Белгород, на трассу. Сотни допросов, десятки свидетелей и увесистые тома уголовного дела.

К осени 1999 года обвинительное заключение было готово, и дело можно было направлять в суд. Готовился к этому Сильченко не без внутренних сомнений. Не установлены продавцы золота, и обвиняемые всегда могут отказаться от своих показаний: «Не знаю, не видел, подбросили». Умные адвокаты легко найдут зацепку. А там, где фигурируют миллионы долларов, адвокаты всегда умные.

Неожиданно Сильченко вызвали в Москву. Беседовал с ним один из замов председателя.

— Что можно сделать, чтобы изменить меру пресечения для Агушева? — в лоб спросил он.

— Не понял, — растерялся Сильченко.

— Вообще-то понимать тебе бы и не надо, майор, — Сильченко дернулся, он еще носил капитанские погоны, — но чтобы ты не думал плохо о нашей системе и обо мне в частности, кое-что скажу. Есть возможность обменять на Агушева шестерых наших военнопленных. Как полагаешь, стоят наши люди того?

Сильченко улыбнулся:

— Так металл-то уже конфискован… так что речь идет только об Агушеве.

— И о Толкиене, — посерьезнел генерал. — Таковы условия, да ты и сам понимаешь, они по одному делу проходят — не разъединить.

Через неделю после этого разговора Агушев был освобожден под крупный залог по состоянию здоровья. Справку, что Агушев, крепкий мужик без малейшего физического дефекта, — едва на ладан дышит, подписал главрач областной больницы, нарушив при этом все мыслимые и немыслимые правила оформления, учета и регистрации подобного рода документов.

Сам же Агушев срочно вылетел на родину в родную Осетию. Все передвижения его там установить не удалось, но что ему удалось пробиться аж к президенту Осетии, чекисты знали. Сами и способствовали.

В октябре по ТВ в программе «Время» ведущий сообщил, что в Чечне нашим миротворцам удалось освободить еще шестерых военнопленных — троих офицеров и троих солдат-срочной службы. Как всегда, это отнесли в заслугу олигарху, и, показывая его хитрое округлое лицо крупным планом, корреспондент все спрашивал:

— Сколько вам стоила эта акция?

Олигарх закрывался рукой и отнекивался, мол, я тут ни при чем.

В то же время вид у него был такой, что все понимали: да, это я, но стоит ли об этом говорить.

— Сволочь! — сплюнул Сильченко и поплелся на кухню за пивом. В этот момент на экране появились кадры о взбесившемся слоне в маленьком городке Пхукет Королевства Таиланд. Слон необычной угольно-черной масти разнес целую улочку и насмерть затоптал одного туриста из России. Лицо жертвы тоже показали крупным планом, и, увидь это Сильченко, он непременно бы воскликнул:

— Он! Кот!

А так Сильченко еще долгие годы искал его следы.

Фамилия же погибшего столь экзотической смертью туриста нашим правоохранительным органам ничего не дала. Ну кто такой Литвин Юрий Семенович? Да кто бы не был, все дела его, если таковые и имелись, закрыла сама смерть.

Суд по делу Агушева и Толкиена состоялся в конце года. Судья учел все, и обвиняемые получили ниже нижнего — по пять лет. А ввиду амнистии они были освобождены тут же, в зале суда.

Самое уникальное дело закончилось самым уникальным приговором.

Майор Сильченко — звание ему было присвоено еще в процессе следствия — был награжден еще и орденом, и это справедливо.

Олигарх еще более упрочил свой авторитет миротворца и спасителя России. И это несправедливо.

Не соблазнись тогда Сильченко холодным «Магаданским», он понял бы, что справедливости все-таки больше. Просто мы о ней не всегда знаем — не дано.

А так он еще пребывает в сомнениях.

Глава XIII

Самые безопасные корабли те, что на суше.

Все воды твои и волны твои, Господь, прошли надо мною.

Иона

С помощником Сарыча Коляня встретился уже на второй день. Никакой конспирации — чем проще, тем лучше. Помощник пришел к нему в номер, деловито высыпал на кровать гору банковских упаковок.

— Это три миллиона в рублях. А это аванс — сто тысяч долларов.

— Аванс?!

— Остальное получите после выполнения, опять-таки через меня. Но по мелочам лучше меня не беспокоить. С этими деньгами возможностей у вас больше, чем у меня.

— Сроки?

— Вот об этом я и хотел сказать. Надо успеть до выборов…

— Значит, три недели.

— Значит, так.

С тем и распрощались. Коляня доллары спрятал серьезно: в свою грязную майку завернул и в сумку положил. А рубли в коробку из-под обуви и в рюкзак. Пятьдесят тысяч — одну упаковку — сунул в карман куртки и вышел на улицу.

На душе у него ликующе и тревожно пели трубы. Еще одно усилие, и он будет далеко далеко отсюда. Не сволочь он, конечно, заедет в Липецк. Адрес Виктора помнит. Долю его отдаст. А там — Израиль. Там все его счастье и настоящая, в полный дых, жизнь.

— Ну, дам копоти!

И день удался — лучше не придумаешь. Сентябрьское солнце отдавало последнее тепло бабьего лета. Надо же — бабье лето. Еще тепло, еще можно понежиться, но тепло и нега на исходе. Легкая грусть вместе с серебристыми паутинками плывет над землей. Морской ветерок приносит на улицы запах водорослей, соли, далеких странствий. И оттого дышится так легко, а мысли в голове — как эти облачка: невесомые и летучие.

Ни летом, ни зимой не поддался бы Коляня на эту авантюру. Осенью его тянуло на приключения.

Он шел по Пушкина к центру. В первом же «комке» разменял несколько пятисоток, купил пачку длинных коричневых сигарет «Дэнхилл». Он не курил, но на этот раз изменил своему правилу — аромат прекрасного табака совсем не то, что дым прокисшей «Примы», хотя для курильщика…

— Вы позволите даме закурить?

Он остолбенел. Перед ним стояла старуха, увенчанная немыслимой высоты чалмой, разукрашенная, как театральная афиша, в платье, за которым тянулся на полметра, подметая магаданскую пыль, шлейф, сшитый из разноцветных лоскутов.

Наряд дополняла столетняя облезшая песцовая муфта, из которой, как желтая бородавчатая змея, требовательно выползла тонкая рука.

«Сумасшедшая!», — мелькнула у него в голове.

— Перед Вами баронесса Магаданская, что же медлите, граф!

«Граф» поперхнулся дымом, бросил в ладонь баронессы пачку и позорно сбежал.

— Мерси, граф! — неслось вслед. — Вы не хотите, чтобы я Вам предсказала судьбу? Она будет…

Остаток фразы унесло налетевшим порывом, и Коляня был этому рад. Тоже мне, пифия нашлась.

— Бар номер один, — прочитал Коляня на вывеске и с любопытством заглянул.

В коктейль-холле, так он именовался, было пустынно: видно, основные часы работы приходились на ночь. На невысоком подиуме полуголые мужики пытались изобразить какое-то подобие медленного танца.

Откуда-то с высоты лилась мелодия незнакомого Коляне шлягера:

О сколько золота в распадках Колымы

За десять лет намыли с братом мы!

Собачья работа, нам отдохнуть охота…

Вот наконец-то выдали Законные рубли.

И покатили мы по трассе в Магадан —

Пятьсот км по перевалам, сквозь туман.

Вот позади распадки,

А значит, все в порядке.

Ну здравствуй, серо-каменный

Любимый Магадан!

Дослушав песню, Коляня прошел в зал. Молодая женщина, протиравшая мебель, нестрого на него прикрикнула:

— Закрыто, не видишь, что ли…

— А эти что делают?

— Стриптиз разучивают, — фыркнула уборщица. — Ой, смех один. Такие бугаи хозяйством перед людьми трясут. А ведь есть бабы — смотрят. А ты знашь, милок, сколько билет сюда стоит входной? Тыща!

Тут она внимательно посмотрела на Коляню, оценив его рост и стать, и спросила с ехидцей:

— А ты, что ль, никак наниматься? Так ихний главный придет позже… если хочешь, я тебя проэкзаменую.

— А в чем экзамен-то? — невольно подлаживаясь под ее игривый тон, спросил Коляня.

— А вот в этом, — неожиданно женщина провела рукой по его мотне. И не просто провела. — Пойдем ко мне.

Коляня восстал.

— Чего взять? — голос у него неожиданно осип. Женщина была молодой и симпатичной, грех было отказывать и ей, и себе.

— Да чего хошь, если при деньгах. Нет — в «комке» не бери, дорого — вот «Гастроном» рядом.

Однокомнатная квартирка женщины, звали ее Галя, оказалась недалеко. Было чисто, тихо, пахло какими-то цветами.

В прихожей заметил Коляня детские кроссовки.

— Сын, — пояснила хозяйка. — Он до трех в школе.

И тесно прильнула к нему.

Страсти не было. Была просто жажда истосковавшихся по любви людей. И они ее утолили. Почти молча.

Потом сидели за столом, и Галя разговорилась.

— Ты не осуждай меня, ладно? Я, как мужик по пьяни повесился, уже почти три года одна. И наверное, одна и останусь. Хорошие-то кобели все на привязи, а всякая шваль мне не нужна. Ты-то хороший, да не для меня. Но спасибо и за эту… встречу.

Надо было уходить. Коляня потоптался у порога, подумал, протянул хозяйке пятисотку.

— Что ты, что ты! — отшатнулась она. — За кого ты меня принял.

— Конфет сыну купи.

Коляня бросил бумажку на тумбочку и вышел. Галя высунулась в приоткрытую дверь, крикнула:

— Коля, ты поосторожней с деньгами-то. Сейчас у нас за рупь убить могут.

И совсем уж безнадежно:

— А то заходи, а…

Он в прощальном жесте поднял руку.

Вышел к Ленина, и тут у книжного магазина его поразила громадная пивная бутылка, как дирижабль, болтающаяся на расчалках. Пиво «Тенькинское».

— Ну ёж твою, — пробормотал он. — Уже и книжный магазин пивом стал торговать.

Он внимательно оглядел улицу и не узнал ее. Все нижние этажи домов были заняты под магазины, конторы, ателье, банки. Вывески на русском, английском сияли золотом, переливались лазурью, сверкали нержавеющей сталью. Встречными потоками катились джипы, «короллы», «тойоты» и прочие сверкающие иномарки. Улица основателя революционного учения дышала богатством и самодовольством.

Вроде всего полгода не был он в городе, а как круто все изменилось.

Но особый шарм улице придавала наглядная агитация. По ней сразу было видно, кто из кандидатов богат, а кто не очень. Но везде белели и роскошные, и на простой серой бумаге плакаты, в двух местах на высоте примерно второго этажа улицу пересекали громадные транспаранты на растяжках, а на знаменитой телевышке был присобачен плакат площадью с полгектара: «Голосуйте за меня!». На плакате-гиганте статный мужчина с улыбающейся жизнерадостной физиономией из рога изобилия сыпал на головы нарисованных внизу горожан разные привлекательные предметы символы благополучия: автомобили, холодильники, телевизоры…

Все бы ничего, но кто-то из остроумных оппонентов пририсовал кандидату детородный орган, которым он одновременно поливал радостно открывшие рты избирателей.

— Вот хулиганы, — сплюнул кто-то рядом с Коляней. — Такую картину загубили. Ты за кого? — без перехода спросил он.

— Еще не определился, — отмахнулся Коляня.

— Так давай, определяйся. А то сядут нам на шею эти ссы-куны.

И тут Коляня увидел знакомую фигуру. Не заметить ее было невозможно, настолько грязная куртка Данилыча, его изможденное лицо выделялись из толпы.

— Данилыч, ты?!

Старик неверяще посмотрел на Коляню и едва не рухнул ему в объятия.

— Коляня!

Они сидели за приставным столиком в какой-то шашлычной, и, жадно уплетая мясо, Данилыч рассказывал о своих мытарствах.

— Пришел я по адресу — конторы нет. Где, что — никто не знает. Денег нет, друг сам пят — не могу я его объедать. Домой звонить не могу тоже — где они возьмут.

Коляня соображал. Данилыч — мужик башковитый, иметь такого в напарниках — считай, полдела в кармане. Но не согласится, нет.

— Данилыч, я тебе на дорогу дам, разбогатеешь — рассчитаешься.

— Я не поеду, — помотал головой Данилыч. — Я этого гада разыщу.

— Дохлый номер. Твой пред где-нибудь на Гаваях твои тысячи проживает.

Он помолчал и спросил:

— Тебе Действительно так нужны деньги?

— Край! Я же гробовые у друзей под честное слово взял. Мне возврата нет…

— Пятьдесят тысяч тебе бы хватило? Гринов.

— Мне бы и десяти за глаза, но где их возьмешь… во сне?

— Во сне вряд ли, а вот заработать можно. Пошли ко мне.

В гостиничном номере под бутылку «Абсолюта» Коляня уговорил Данилыча. Главным его аргументом было, что это не просто бандитская операция, а борьба с интервенцией. Но Коляня не умел говорить так гладко, как Сарыч, и Данилыч только посмеивался над его неуклюжими филиппиками в адрес международного сионизма.

— Наивный ты парень, Коляня.

Тогда Коляня размотал старую майку и молча выложил на стол перед Данилычем пять пачек долларов.

— От тебя требуется просто-напросто инженерная помощь. Ни убивать, ни взрывать тебе не придется, и дай Бог, чтобы не пришлось и мне.

От вида денег Данилыч протрезвел.

— Так ты серьезно!

Отодвинул стакан и приказал:

— Иди в книжный и скупи все карты Эвенского района. Да, и по пути отправь на мой адрес перевод на триста тысяч рублей. Больше мне пока не нужно.

— А чего не сам?

— Боюсь, — честно признался Данилыч. — Я таких денег в руках сроду не держал.

…Все варианты, предложенные Коляней, Данилыч отверг.

— Взрывчатка, торпеда… ты детективов начитался. Ну купишь у какого-нибудь барыги килограмм — и считай засветился. На этом твоя деятельность и закончится. И деньги не помогут. Тебе что надо? Формулируй задачу!

— Разрушить плотину.

— Заметь — не взорвать, а разрушить. Мы должны найти такой вариант, чтобы устроил всех — заказчика, нас и… органы. То есть это не должно выглядеть как преступление.

— И что… такой вариант есть? — осторожно спросил Коляня.

— Наверное, должен. Я пока его не найду. Но зацепка есть.

Я кое-что о «Собаке» знаю — любопытный очень. Вот послушай…..Еще пять лет назад начальник Магаданского погранотряда полковник Федченко докладывал правительству о планируемых грубейших нарушениях в строительстве рудника. Полковник информировал, что фирма хочет внести изменения в проект, осуществив строительство отстойника с грубейшими нарушениями санитарных экологических норм. По новому проекту планировалось использование 250 тонн цианидов в год, а возможность их просачивания в грунтовые воды он определил 50 миллиграммов на кубометр при норме 0,05 миллиграмма, то есть в тысячу раз больше, представляешь. Экологический ущерб для России он оценил в несколько миллиардов долларов… Миллиардов! Справка полковника дошла до Ельцина, ею занимался его помощник по национальной безопасности Юрий Батурин. Но что Север нашему полупьяному президенту, если он всю Россию просрал. Насколько я помню, тогда дело ограничилось отпиской руководителя службы охраны и безопасности рудника Сенникова, он когда-то на Карамкене главным энергетиком работал. Так, Сенников ответствовал, что все доводы «зеленых фуражек» — чушь. Что, мол, и на Карамкене, и на Матросова, и в Армении, и в Якутии все извлечения идут с помощью цианидов. Правда, более прогрессивной считается технология кучного выщелачивания, но для этого надо строить огромные резервуары, это очень большие затраты… А американцы заявили, что во всем должна быть разумная достаточность, иначе добытое на «Собаке» золото станет дороже самого золота… И измененный проект получил разрешение сверху. А кто разрешил, история умалчивает.

Рассказывая, Данилыч задумчиво рассматривал топографическую карту. Внезапно он воскликнул:

— Есть! Какой же я болван, сразу не увидел.

Поднял блестящие глаза на Коляню.

— Ты на бульдозере умеешь?

…Рейсовый вертолет Магадан — Эвенск приземлился в десять утра. В толпе пассажиров никто не обратил внимания на высокого парня и пожилого мужчину с рюкзаками. В это осеннее время поселок наводнен старателями, рыбаками, коммерсантами, приезжающими сюда за икрой и рыбой.

В ближайшей пивной Коляня заказал два кружки пива и краба. Разламывая красные клешни, они сосредоточенно дули пиво, приглядываясь к окружающим.

Рядом гуляла компания старателей, отправлявшихся на «материк».

— Вам хорошо, — жаловался одни из них. — А мне три месяца сторожевать, аж до нового года.

— Не горюй, — смеялись над ним. — Подженись на местной, башли есть — погуляй. Только бульдозеры не пропей.

Коляня локтем толкнул Данилыча. Но тот и сам слушал внимательно.

Вертолет вместе с хмельными старателями улетел. Как-то случайно сторож и приятели оказались за одним столиком. Заказали еще, разговорились. База артели находилась в тридцати километрах от поселка. Называлась артель «Вега».

Когда сторож — звали его Михаил — достаточно «нагрузился», Коляня вышел, нашел транспорт — старенький полуразбитый «ГАЗ-66».

— Довезу, — клялся водитель. Он тоже был под хмельком.

Данилыч с Михаилом уселись в кабине, Коляне пришлось лезть в кузов. Там же разместился ящик со спиртом, приобретенный в местном магазине.

На другое утро с базы артели «Вега» в южном направлении ушел бульдозер «Т-180». За рычагами сидел немного опухший после суточной пьянки Коляня, рядом дремал Данилыч. Он не пил, потому что ему предстояла серьезная работа.

В автомобильном прицепе позвякивали, перекатываясь, пять бочек с солярой. По расчетам Данилыча, должно было хватить за глаза.

Коляня гнал машину, ориентируясь по старой колее и по указаниям Данилыча.

Через сутки они вышли на берег Собаки, всего километрах в двадцати выше по течению от рудника.

Стоял пасмурный, но еще тецлый денек. Обмелевшая без дождей река лениво бежала вдоль невысоких берегов. Данилыч прошелся взад-вперед и, похоже, нашел, что искал: неглубокая ложбинка пролегала почти параллельно с рекой.

— Коляня! Вот она — протока. Теперь нам надо ее освежить, пробить почти до берега, ну, там, стенку небольшую только оставим.

Он воткнул в землю вешки, и Коляня опустил отвал. Бульдозер зарычал и медленно, попыхивая синим дымком, пошел вперед. Здесь были талики, и бульдозерный нож легко срезал дерн, гоня его перед собой.

— По бокам, по бокам раскидывай.

Через несколько часов глубокая траншея была готова.

Потом, в самом конце ее, подчиняясь командам Данилыча, Коляня соорудил плотину.

— А ее для чего? — полюбопытствовал он. — Все равно смоет, как река сюда прорвется.

— Вот именно — как прорвется. Но сначала она заполнит эту траншею. А уж потом, накопив силы, рванет вниз… на нашу дамбу. Дошло?

Коляня покрутил головой. Ну и дед! А действительно, если без накопителя вода начнет прибывать медленно, охрана встревожится, обнаружит причину, пригонит сюда технику… Плевое дело— закрыть проран.

А тут бах — и в дамках!

Перед закатом выглянуло солнышко. Они полюбовались своей работой.

— Быть тебе гидростроителем, Коляня, — усмехнулся Данилыч. — Глянь, какую аккуратную дамбу соорудил. В другой раз развели бы здесь карпов, мельничку поставили — живи — не хочу.

— Зимой здесь под сорок, — не принял его фантазий Коляня. — И ветры постоянные. Глянь, как лиственницы скукожило.

Лиственницы вдоль берега стояли одинаковые, как подстриженные под ноль солдаты. Невысокие, с тощими ровными кронами.

Немного поспорили насчет бульдозера. Коляня был за то, чтобы бросить его и уносить ноги в Эвенск.

— Нам лишние следы не нужны, — категорически отрезал Данилыч. — А сторож еще в отрубе, наверное, не заметит ничего. Да и его жалко: за бульдозер убьют работяги.

Обратный путь показался куда короче.

Сторож и в самом деле спал, прикорнув на собачьих шкурах прямо возле ящика со спиртом. Данилыч бутылки попрятал в разных местах на базе, оставив бедолаге одну, и то неполную.

— Пока будет искать, протрезвеет.

В Эвенск они возвратились пешком.

— Вертолет сегодня должен быть после обеда.

Данилыч задумался.

— А ты не предполагаешь, что теперь они каждый борт из Эвенска будут встречать? Я бы обязательно так сделал.

— А как же нам добираться? Что, остаться здесь на поселение?

— Придется морем.

— Угу, щас нам белый теплоход подгонят.

Они задумчиво оглядели рейд. Но кроме сухогруза вдали да всякой мелочи вроде кунгасов и плашкоутов никаких других подходящих плавсредств не наблюдалось.

Совсем рядом с берегом сохла красная спасательная шлюпка. Рядом с ней, во весь голос матюкаясь, возились, пытаясь протащить ее к воде, двое рыбаков.

Коляня подошел к ним, взглядом прикинул расстояние до воды.

— Бесполезно, мужики. Теперь прилив ждать надо.

— Во, бля, влипли. Чиф убьет, зараза. Мы ж за водярой смотались втихомолку, отходить должны через час.

— А откуда вы?

— Да вон, с Рэски. Его не видно, у рыбзавода стоит. Селедку сдавали. А на Оле плашкоут ждет, заказчик выгодный. Не успеем — другого найдет: сейчас рынок.

— Если я помогу, пассажирами до Олы возьмете?

— Помоги, братан. А мы капитана уговорим. Так-то он мужик неплохой, особенно если вы это дело, — рыбак выразительно показал себе на кадык.

— Бу сде…

Пока Коляня разыскивал машину помощней, Данилыч затарился в ларьке.

Подошел «Урал» и легко как пушинку перетащил шлюпку до обреза воды.

С капитаном договорились легко. Рыжебородый пожилой мореман согласился их взять за пару литров и сто баксов.

— Откуда баксы-то, — сказал осторожный Данилыч.

— Ну можно и деревянными, по курсу.

— А кормежка… пилить-то сколько….

— Еще полтинник. Но дня за два добежим, если…

Капитан посмотрел на небо.

— Что «если»?

— Если морской Бог позволит. Радист карту принял…. С Японского моря циклончик идет. Небольшой, но нам большой и не нужен. Как бы не прижал по дороге.

— А если прижмет, что? — Коляня как бывалый рыбак понимал, что с Охотским морем шутки плохи.

— Спрячемся куда-нибудь. Я почему и тороплюсь: Шели-хова успеть пробежать.

Пассажирам шкипер выделил каюту штурмана. Экипаж работал в облегченном составе, и обязанности штурмана выполнял сам капитан.

Коляня как вошел в каюту, так и рухнул на шконку: сказалась многодневная усталость. Данилыч еще покалякал с капитаном, звали его Лаврентий, возрастом они были почти ровесники. Выпили по рюмке, поругали правительство, Черномырдина и всех тех, кто заставляет пенсионеров ходить в моря и на полигоны (Данилыч представился старателем), и расстались, почти друзьями.

А вскоре загремела якорная цепь, задудукал главный двигатель, и сейнер взял курс на Магадан.

Данилыч этого уже не видел, тоже спал. Коляне, должно быть, снились кошмары, он что-то бормотал, скрипел зубами. Данилыч же уснул легко, как в теплую воду нырнул.

…Проснулся Данилыч от ощущения, что кто-то сильный и злой швыряет его как щенка из стороны в сторону. Он спустил ноги со шконки, и тут судно положило на борт так, что его едва не влепило в иллюминатор.

Поймал все-таки циклончик.

— Ты лучше лежи, дед, — раздался спокойный голос Ко-ляни. — Я-то человек привычный, а тебе качку надо в горизонтальном положении перетерпеть. Не мутит?

— Да вроде нет, жутковато только.

— Значит, морской болезни не наблюдается. Это хорошо.

— А мы это… ко дну не пойдем?

— Хорошо бы, — вздохнул Коляня. — И никаких проблем. Нет, дед, нам еще помучиться за грехи наши придется.

Чтобы сейнер утопить, надо на него бомбу сверху сбросить.

— А «Рыболов»? — напомнил Данилыч.

— Там другое: обледенение. Мороз, ветер, лед — все вместе. И трал у них на палубе лежал — вероятно, не окалывались они, думали проскочить, до берега всего ничего оставалось.

— А чегой-то ты о грехах? Откуда они у тебя, молод еще…

— Не притворяйся, старый! Что, у самого кошки на душе не скребут? Представляешь, какая махина рухнет… если рухнет.

— Рухнет, Коляня… мы же спецы.

— У у, — чуть не взвыл Коляня и зашебаршил в рюкзаке. Водку искал.

— Коля, — попросил его Данцлыч. — Не пей. Неровен час.

Тот послушался.

— Ну тогда ладно, пойду я к ребятам, может, помощь какая потребуется.

Улучив момент, когда судно стало на киль, Коляня выскочил в коридор и пробежал к рубке.

Капитан, медведем переминавшийся у штурвала, недобро взглянул на него:

— Чего надо, пассажир?

— Палубный матрос второго класса, — доложил по форме Коляня. — Поступаю в ваше распоряжение.

— Не шутишь?

— Не до шуток!

— Принимай штурвал — я смотреть буду! Сносит нас, а куда, не пойму.

Коляня перехватил еще теплый от чужих ладоней штурвал.

— Держи право тридцать.

— Есть право тридцать!

Тут только Коляня вгляделся вперед и поразился: освещенные прожекторами громадные валы то возносили, аж дух перехватывало, на самый гребень, то обрушивали в пропасть, так что временами бак полностью скрывался в водяной стене. Воздуха как такового не было: тучи брызг и пены заслоняли видимость. Тяжелые, как стотонной кувалдой, удары сотрясали корпус. Мотало так, что Коляне потребовалась вся его сила, чтобы удерживаться на ногах. Один раз сейнер положило на борт, и казалось, уже не подняться.

— Влево сорок! — заорал в этот момент капитан, но Коляня уже и сам начал раскручивать шурвал, помогая сейнеру восстать из глубин.

— Уф, — выдохнул капитан. — Похоже, за тридцать метров. Ураган!

Тут щелкнула молчавшая до сих пор рация на переборке, и жесткий голос произнес:

— Всем судам в квадрате семнадцать! Повторяю: всем судам в квадрате семнадцать! Терпит бедствие плашкоут с рыбаками на борту. Координаты — приблизительно в районе мыса Толстого. Учтите, усиление ветра до сорока.

— Вас понял! — ворвался другой голос. — Я «Мончегорск». Меняю курс к «Толстому».

— Не пришлось бы и нам запросить помощи! — проорал капитан. Мощный гул несущегося над ними урагана не давал говорить. — Дед, что там у нас?

— Да пока держимся, — донесся голос механика из машинных глубин. — Греется немного муфта, но терпимо. А что там, наверху?

— Да ни хрена хорошего, усиление ожидается. Так что держись.

«Плашкоут, — думал между тем Коляня. — Это их сейчас несет прямо на камни».

Он представил, что будет, когда эту неуклюжую баржу, которой категорически предписано совершать только каботажные рейсы, только в штиль и только с буксиром, грохнет о скалы. Сколько там живых душ, в страхе и напряжении ждущих либо помощи, либо конца. А может, уже и не ждут.

С жалостью подумал о себе: а вдруг и нас? Орет же старый хрен, что двигун ненадежный, сносит, как будто и так не видно. Кстати, а где команда?

Как бы подслушав его мысли, кэп сообщил:

— Все в трюме! Груз раскрепляют — разбросало.

Час от часу не легче. Что же они перед выходом думали?!

В рубку втиснулся коренастый усталый рыбак, боцман. Удивленно взглянул на Коляню.

— Командир! Груз раскрепили, но там, кажется, еще проблема!

— Что?

— Похоже, в форпике течь.

— У, мать твою. Не понос, так золотуха! Ну так заделайте, в чем вопрос.

— Туда не подберешься. И потом — цемента у нас нет, я говорил…

— Говорил! Делать надо! Бери двух матросов и хоть жопой затыкай, но два часа чтоб я об этом не думал! Дед, слышь новость, у нас дыра в форпике — выжимай все что можешь.

А Данилыч тот и впрямь приготовился к немедленной смерти. Он лежал, раскорячившись на шконке так, что спина его упиралась в одну переборку, а ноги в другую. Его сердце замирало, когда очередная волна круто возносила в немыслимую высоту, но еще хуже ему было, когда судно ложилось на борт, а вставать медлило.

Он тоже думал о грехах своих, но не о том, что они совершили с Коляней.

Больше всего ему было жалко, что никто не узнает из близких, как и где окончился его путь.

В своей жизни десятки раз мог он попасть в автомобильную аварию, разбиться на самолете, погибнуть в тайге, отравиться водкой, какую-нибудь болезнь смертельную схватить, а вот приходится в Охотском море кончину свою принимать.

Данилыч понимал, что это просто страх, но легче от этого не становилось. Голова диктовала одно, а сердце от каждой волны сжималось в комок и желудок подкатывал к горлу.

«Все воды твои и волны твои, Господи, прошли надо мною, — молился он. — Прости нам прегрешения наши, ибо слаб человек и неразумен. Дай мне, рабу твоему, увидеть чад своих и готов буду к Суду Твоему».

— Отсрочку вымаливаешь, — усмехнулся он сам себе.

И вдруг ему показалось, что удары волн стали ослабевать. Да их и не было, ударов. Сейнер так же возносило и опускало, но это уже больше напоминало американские горки.

«Чудится», — подумал Данилыч.

Но ему не чудилось. В рубке удивленный капитан повернулся к рулевому:

— Что за…

Ветер стих полностью. Огромные валы все так же катились на сейнер, но гребни их были идеально гладки.

— Глаз циклона, — взглянув на барометр, сказал Коляня.

— Слышал, но сам не попадал.

— Еж твою! Ведь сейчас нас к-а-а-ак!

Слов у него не хватило, и он красноречивым жестом показал это к-а-а-к!

— Полчаса у нас есть, здесь рядом должна быть бухта Астрономическая. Только где она?

— Это щас! Маркони, где мы? Господи, всего пять миль! Право шестьдесят! Дед, слышь, все в твоей длани — бузуем к берегу! Если не успеем в бухту — о камни расшлепает, понял?

Машина что-то недовольно пробубнила. Коляня понял, что Дед против риска. Надо, пользуясь затишьем, наоборот вырваться в открытое море и потихоньку штормовать, а уж если не вытянем супротив, так в дрейф ляжем. Но за спиной у нас будет чистая вода, а не скалы!

— Дед, ты не врубился, какой дрейфовать, у нас в форпике течь!

Сейнер уже поменял курс, и тут остроглазый Коляня крикнул:

— Слева по борту двадцать — плашкоут.

Капитан и сам заметил его, он в растерянности оглянулся на рулевого, будто прося совета.

Какой совет! Если бы плашкоут не просил помощи, можно было бы пройти мимо. Но бросить терпящее бедствие судно

— да уж лучше самому на корм рыбам!

— Палубная команда, приготовиться к швартовке!

На плашкоуте их тоже заметили. Рассыпая искры, взлетела ракета.

Ошвартоваться не удалось, но с третьей попытки два рыбака с плашкоута поймали проводник, а затем затащили и буксировочный трос.

На все это ушло почти полчаса. Но бухта оказалась совсем рядом — буквально в нескольких милях — и ожидаемый шквал настиг сейнер уже у самого входа в нее. В бессильной злобе подбросил вверх баржу, пару раз повалил до точки заката сейнер и, ударившись о каменную грудь прибрежных скал, понесся дальше.

К вечеру того же дня, когда море почти утихло, боцману удалось заделать течь в форпике. Подошел «Мончегорск», забрал плашкоут и спасенных рыбаков — всего вместе с поварихой их оказалось семь душ.

— У вас-то в порядке? — осведомился капитан траулера, громадного по сравнению с сейнером судна. Надводная часть его борта была не меньше семи метров.

— Нормально, да здесь и ходу осталось с гулькин…

Посмеялись и разбежались. «Мончегорск» поволок баржу в Магадан: у плашкоута были серьезные повреждения, а сейнер побежал на Олу: заказчик заждался.

Циклон пригнал долгий нескончаемый ливень. Косые струи полосовали по палубе, когда Данилыч и Коляня покидали сейнер.

— Может, останешься? — предложил Коляне капитан. — Мне такой рулевой во как нужен. Прежний-то сбежал, даже паспорт свой не забрал.

— Паспорт? — встрепенулся Коляня. — Слушай, чиф, выручай… За тысячу!

Они договорились, хотя вначале капитан не соглашался ни в какую. И только когда Коляня клятвенно пообещал выслать паспорт, когда нужда в нем отпадет, до востребования на Олу, нехотя согласился.

У автовокзала поймали частника и покатили в Магадан. Возле почтамта отпустили машину, свернули за угол и у гостиницы Магадан опять взяли такси.

— На Солнечный! — скомандовал Коляня.

Данилыч помалкивал, все уже было оговорено. В гостинице оставаться было рискованно, и Коляня решил проведать старых друзей. Те не выдадут.

— Бог мой, кого я вижу! — низенькая полная женщина обняла Коляню.

— Вот, Данилыч, познакомься, — повел Коляня рукой. — Здесь когда-то я жил, и не только я…

— А Наташа письмо прислала! — встрепенулась хозяйка. — Тебя ищет.

— Уже нашла.

Им отвели комнату. Отужинали, и Данилыч тут же заклевал носом: сказались прошедшие передряги.

Коляня хотел было выключить телевизор, но рука его остановилась на полпути.

— Крупная авария произошла на руднике' «Собака», — бодрым тоном, как будто что-то радостное, сообщил ведущий. — Затяжной ливень привел к резкому повышению уровня воды в хвостохранилище. Необходимо было в аварийном порядке открыть затворы. Однако в этот раз экологи области не дали своего разрешения на аварийный сброс. В итоге, пока шло согласование, в первом и втором блоке вода разрушила часть дамбы… В образовавшийся проран хлынул мощный поток. Создалось впечатление, что часть дамбы просто отъехала от берега, открывая дорогу воде… Заметим, воде ядовитой. До сих пор, несмотря на все усилия золотодобытчиков, восстановить дамбу не удается. Сейчас предпринимаются усилия хотя бы отвести поток в заброшенный карьер, для этого строится целый канал. Там круглосуточно работают тяжелые бульдозеры и два экскаватора. Но уже сейчас можно сказать, что масштабы экологической беды огромны!

Рот у Коляни открылся. Потом он повернулся к Данилычу, и, видно, на лице его было написано что-то такое, что Данилыч не выдержал:

— Не надо, Коля. Мы тут ни при чем.

— Что? — не поверил тот своим ушам. — Ни при чем?

— Вот… — Данилыч расстелил карту. — Мы сделали отвод совсем в другой бассейн, не рудничный. Говоря объективно, мы даже помогли Собаке, часть вод сбросили из реки. Если бы не это — авария могла быть куда тяжелей.

— А почему она вообще случилась?

— Хвостохранилище не было предусмотрено на такие осадки. Я когда с проектом знакомился, обратил внимание. Заметил, что уже несколько раз после сильных дождей «собакинцы» вынуждены были открывать затворы. Дважды запрашивали разрешение Комитета по экологии, но происходило это, видимо, чаще. Втихомолку. Бесконечно это продолжаться не могло. Это раз. Ну и циклон, говорят, месячную норму осадков принес. Это два.

Коляня долго молчал, осмысливая услышанное. Потом с упреком повернулся к Данилычу:

— Что же ты меня за идиота держал, не мог пояснить, что к чему!

— Ты парень горячий, честный… трудно сказать, как себя повел бы. А вообще-то я тебе все на сейнере хотел рассказать, да видишь, не до того было.

— Ха-ха-ха, — расхохотался Коляня. — Что ж выходит, мы их кинули… Бабки прихватили, а дела не сделали.

— Дело сделано. Пусть не нами, природой, но сделано. Никто не докажет — и ты забудь — наше участие или неучастие в этом. А насчет «бабок» — дай-ка свой «банк».

Коляня протянул ему сумку. Данилыч покопался в ней, вытащил пачку долларов, посмотрел и, удовлетворенно хмыкнув, бросил ее Коляне:

— Можешь на растопку хозяйке подарить. Фальшивка. Им нас и ловить не надо было — стоило нам только хоть одну купюру разменять, и иди сюда!

— Во сволочи!

— Почему же… Какова работа, таков и расчет. Один-один. Но на этом, надеюсь, наша игра закончена. Давай спать, а завтра нам надо быстро-быстро делать ноги на материк.

Утром подвели итоги. Несмотря на все затраты, больше «лимона» деревянных еще оставалось.

— Вот и забери их себе, — распорядился Данилыч. — Хватит и до земли обетованной, и на первое время. А мне до Москвы долететь, ну там на подарки. Главный долг, спасибо тебе, уплачен.

В аэропорту, когда уже пригласили на посадку, Коляня неожиданно сказал:

— Ты иди, не обращай на меня внимания. Понятно?

Данилыч ничего не понял, пожал плечами.

«Чуть не вляпался, — корил себя Коляня. — Меня здесь и ждут. Данилыча-то не знают, а меня ждут, вон стоят прямо у дверей».

Он купил жетон и позвонил по телефону.

— Скорая слушает.

Ему повезло: старшим смены был Борис Дмитриевич. Через полчаса он появился в порту собственной персоной.

На несколько минут Коляне пришлось стать тяжелобольным. Носилки, перевязанная голова — из бинтов только нос торчал. Данилыч даже испугался сначала, когда, поддерживаемый стюардессой, в кресло рядом с ним плюхнулся незнакомец.

— Здесь занято, — пискнул он.

— Знаю, — знакомым голосом отозвалась маска, и Коляня стал разматывать бинты…

Полет Магадан — Москва проходил без осложнений. Пассажиры дремали, играли в карты, решали кроссворды. Где-то над Тикси, возвратившись из туалета, Данилыч взволнованно сообщил Коляне:

— Здесь он, в третьем ряду от хвоста.

— Кто — он? — не врубился Коляня.

— Да пред мой, Махальцов.

— Да-а? — недобро оживился Коляня. — Как он выглядит? Да ты сиди не дергайся.

Данилыч описал.

Коляня встал, лениво прошелся по салону.

Махальцова он угадал сразу — глаз и язык у Данилыча были точными. Председатель успел хорошо под коньячок закусить, раскраснелся и что-то оживленно втолковывал соседке — молоденькой черноглазой девчушке в пушистом свитере.

— Привет, Сан Саныч, — деланно обрадовался Коляня. — Тоже в Москву намылился?

Махальцов вопросительно посмотрел на Коляню, но протянутую руку пожал. Магадан — город такой, все друг друга и все друг о друге знают.

— Радость моя, — обратился Коляня к девушке, — мне пару слов с корешом побазарить надо — поменяемся на пять минут, а?

И он так лучезарно улыбнулся, что отказать ему ну никак не было возможным.

— Чего базарить-то, — насторожился Махальцов, — я тебя и знать вроде не знаю.

— Сколько ты с промприбора Данилыча взял, сука, и что ты ему заплатил? Я, блин, его племяш, бригаду бросил, свое время трачу, специально в Магадан ваш долбаный прилетел, загнулся бы старик без копейки, а ты жируешь… крысятник!

Махальцов ошеломленно открыл было рот, но Коляня каблуком так прижал ему ногу, что от боли у того и речь пропала.

Наконец он промямлил:

— Так он как в тайгу ушел и не пришел. И в городе не появился. Пропал, думали…

— Данилыч, — поманил пальцем Коляня, — иди сюда.

Данилыч подошел, поздоровался нехотя. Руки не подал.

— Садись на мое место. Сан Саныч хочет с тобой рассчитаться. По-честному. Подоходные там, расходные — разберетесь. Он хочет Москву миновать спокойно, так сказать, в сознании исполненного долга. Да, плюс еще мои командировочные… две недели по сто и проезд, понял!

Минут через десять обалдевший и взмокший от неожиданного разворота событий Данилыч вернулся на свое место.

— Что, уже? А мы тут с Валей только разговорились.

Валя ушла, и Коляня спросил:

— Все отдал?

— Мне кажется, даже лишнее… Пятнадцать тысяч… говорит, наших нет.

— Ну, значит, по-честному.

— Мне столько не нужно, Коля. Возьми десять себе.

— Пригодятся, дед. В Солнцево еще много Кузек. А вот командировочные свои я возьму. За-ра-бо-тал!

— Граждане пассажиры! Наш самолет приступил к снижению. Просьба пристегнуть привязные ремни.

В Домодедово их пути расходились. Они крепко обнялись, и Данилыч грустно сказал:

— Коля, я так желаю тебе добра, не наломай дров. Как прилетишь, вот тебе мой телефон — сразу позвони.

— Я там не задержусь, дед. Аленку прихвачу и домой. Нечего мне там делать, да и золотишко наше надо забрать.

— Тьфу на тебя, — сердился Данилыч. — Забудь об этом дерьме.

— Почему же дерьме?

— Ну да, второе значение слова — дерьмо. Отсюда — золотарь, не знаешь, что ли?

— Ленин, значит, правильно его в общественные туалеты направлял. Так сказать, по месту жительства. Тем не менее надо бы тебя до дома проводить, а то у вас страшней, чем в тайге, глянь, какие упыри зыркают.

И впрямь, в плотной толпе частников, обступивших магаданцев, рожи мелькали самые что ни на есть криминальные. Кроме разве вот этих двоих, целенаправленно пробивающихся сквозь людскую толчею.

Неожиданно для Данилыча Коляня вскочил на пустой ящик и рявкнул:

— Мужики! Слушай сюда!

Толпа на мгновение притихла и подалась в его сторону.

— Я вам говорю от лица северян Магадана, Сахалина, Владика и прочих. Не надо меня за рукав хватать и в свою машину тащить — я сам с радостью сяду, мне доехать надо быстро и без приключений. Но наведите у себя порядок, чтобы нас не грабили, не убивали, не обворовывали. Почему вы, честные работяги, терпите среди себя ублюдков, от которых шарахается любой нормальный человек? Давайте по-хорошему, и вы получите свои гривны, а мы получим спокойный отдых.

Неожиданно кто-то захлопал в ладоши, его поддержали. Толпа загудела, и на ящик, отталкивая Коляню, полез новый оратор.

— Бей гадов! — непонятно к чему заорал он, но, похоже, толпе понравилось. Крик, шум, кое-где возникли локальные потасовки и неразбериха.

— Ну, Коля, — вздохнул Данилыч. — Ты без фокусов не можешь. А насчет меня… вон мои — сын с невесткой встречают.

Он обернулся к напарнику, но Коляни уже не было. Только мелькнул в человеческом круговороте прощально поднятый кулак да крик угадался:

— Я позвоню!

Двое в пятнистой униформе растерянно крутили головами: вроде был мужик…

Данилычу даже обидно стало, что это так Коляня сквоза-нул. Но тут сын навалился:

— Батяня!

…В кабинете было прохладно, топить у нас начинают вместе с морозами, но Сарычу было жарко. Он не отрываясь смотрел на экран телевизора: шел репортаж с «Собаки».

Развороченная плотина. Громадная канава, ведущая в старый карьер: поток удалось-таки переадресовать. Бульдозеры, люди… Где-то на заднем плане мелькнуло усталое лицо Давидовича.

— Что, б…, узнал почем фунт изюма? — не удержался Сарыч.

Он уже знал, что общие убытки компании по ликвидации последствий аварии составили почти два миллиарда долларов. Он уже знал, что срочно правительства Канады и Америки выделили деньги для создания экологического страховочного фонда месторождения «Собака» — почти четыре миллиарда рублей.

— Владимир Иванович, так сам рудник вместе с его золотом таких денег не стоит! — заметил помощник.

— Дело уже не в руднике. Но он — ворота на Колыму. Для них ворота, понимаешь. Захлопни их сейчас, и в калитку потом не пролезешь.

— Так чего же мы добились?

— Многого. Такие убытки просто не спишешь. Значит, будет разбор полетов. Жестокий, а не жесткий, Игорь. А кто первый… правильно, стрелочник. Имя его тебе известно. Это раз. Страна получила почти столько же, сколько от МВФ, но не в долг, а как должное. Ты можешь сказать, что нас это греет слабо… неправда. Если есть пирог, всегда от него можно урвать, тем более что мы с тобой на эту операцию потратили пока всего ничего — двести тысяч…

— Сто, — поправил помощник.

— Не понял.

— Три миллиона рублей, как было указано, я отдал без вопросов, а сто тысяч долларов… я им отдал те, конфискованные у чеченцев, ну, фальшивые.

Сарыч обалдело откинулся в кресле и уставился на помощника. Тот взгляд выдержал.

— Игорь, мы с тобой сколько лет вместе? Правильно, почти двадцать… У тебя что — были основания считать меня идиотом? Ты понимаешь, что ты натворил?! В первом же обменном пункте их задержат: откуда дровишки? Не мы задержим, другие, а пока мы их выдернем или нейтрализуем, что они расскажут! Ты пожадничал, деньги никуда бы не ушли.

— А зачем им доллары трогать, — осмелел помощник. — На руках три лимона.

— Во-первых, мы не знаем их расходов. Во-вторых, при определенных операциях котируется только валюта.

Он не уточнил, какие имел в виду расходы, какие операции, а помощник не настаивал, опустив плешивую голову.

— Значит так… Сделай все, чтобы он или, точнее, они не ушли. Я не знаю, сколько этот Аржанов людей набрал, но думаю, что человек пять, не меньше. Честно говоря, я даже не знаю, как они плотину взорвали — нигде об этом ни слова.

— Может, скрывают?

— Да нет, тут что-то не то. Ладно, о чем я, Аэропорты, рыбный и торговый порты — проверь все приходящие из Эвенска суда. Приметы и фамилию Аржанова — лучшим агентам. Самое главное — чтобы он не улетел из Магадана.

— Меры принимаются.

— И что?

— Из Эвенска за прошедшие сутки пришел только «Мончегорск», баржу приволок. Кроме команды — никого. Вертолет тоже вчера был из Эвенска — я сам встречал.

Пропищал сотовый. Помощник, извиняюще взглянув на Сарыча, вытащил телефон.

— Сейнер? На Олу? Конечно проверять, болван. Как вчера утром! Так раньше надо было думать, идиот. Стрелой в Олу, головой отвечаешь.

— Борт сегодня на Москву был? — быстро спросил Сарыч.

— Уже в воздухе.

— Кто у тебя в Москве?

— Да есть ребята. В РУОПе.

— Пусть встречают… и этот, и следующий, и еще следующий. И берут, но везут не в ментовку, а… знаешь куда. Чует мое сердце, он на борту. Вот зараза, если бы его в розыск можно было…

— Может, еще за расчетом придет?

— Жди. Они детективы. читают и смотрят с детства. Аржанов в тайге один банду замочил и подельников своих, вероятно, тоже. Вот такая информация. А я пошел, меня Бульдозер — зовет, мандраж его давит. Как-никак, завтра все решится…

— Да уже решено, — махнул рукой помощник. — Если бы вы выступили кандидатом или мэр, а все эти… кроме Букеева, несерьезно.

Сарыч вышел.

Поиски ничего не дали. Аржанов как в воду канул. Агент, смотавшийся в Олу, доложил, что пассажиров на сейнере «Юшино» не было.

Игорь Андреевич с нетерпением ждал звонка из Москвы.

Наконец поздним вечером дождался. Уже по тону Игорь Андреевич понял: упустили.

— Наши ждали в Чкалово, а борт посадили в Домодедово. Пока туда-сюда, конечно, опоздали.

— А у тебя что, в Домодедово никого нет?

— Почему же, сразу связались. Так ребята говорят, у этого зала митинг какой-то, не пробились. Может, особого рвения не проявили… втемную что им проявлять.

Помощник выругался и бросил трубку. Ушел, ушел стервец!

Сарычу сказал другое:

— Либо он в эвенской тайге, либо его вообще нет в живых.

На том и порешили.

Еще помощник не доложил Сарычу, что сегодня в своем почтовом ящике обнаружил записку: «Весь долг до цента в два дня переведешь на счет Магаданского отделения Красного Креста. Оченно советую!»

Записка эта означала, что Аржанов помощника вычислил.

И спокойнее было рассчитаться.

ЭПИЛОГ

Выборы завершились однозначной победой Букетова. Он набрал больше семидесяти процентов голосов, а на долю всех его соперников пришлось втрое меньше.

Огорчало, правда, что на избирательные участки явилось меньше половины избирателей. Народ проголосовал «ногами».

Но это уже были мелочи. На всех митингах и по всем каналам телевидения губернатор называл себя всенародно избранным. Шестьдесят процентов магаданцев, плюнувших на эту комедию, можно народом и не считать.

Грызню в команде, особенно затянувшееся противостояние двух китов, новый-старый губернатор порешил просто: сменил команду. Да-да, он тоже полагал, что лучший способ лечения перхоти — гильотина.

В малопочетную отставку ушли все замы, начальники департаментов, отделов и управлений. Пришлось уйти и прокурору Неверди, а в период, пока новый прокурор еще не приступил к обязанностям, Букетов приехал в прокуратуру.

— Я работаю на область, и кто мне будет палки вставлять — пусть лучше уходит по-доброму сейчас.

Ответом ему было гробовое молчание.

Молчал и народ. В квартирах было тепло, но жрать по-прежнему было нечего.

Молчал и Аржанов: в стране обетованной он как-то сразу, не успев медовый месяц провести, попал в армию и воевал с арабами. За меткость и презрение к опасности его там прозвали «Мойша Волчий Глаз». Насчет «Волчьего Глаза» Коляня не протестовал, а вот «Мойша» его возмутило. Но кличка приклеилась наглухо.

Данилыч занят изобретением аппарата для ловли преступников. Идея его проста: каждый человек есть то, что он говорит. Его речь позволяет нарисовать полный социальный и психологический портрет подозреваемого, включая кровожадные инстинкты. Все свои доллары он ухлопал на оборудование и с тоской ждет звонка Коляни, чтобы съездить на далекую Колыму за…

И однажды дезертир Коляня позвонит.

Он надеется, что председатель Красного Креста те доллары не успел пропить и разбазарить. Деньги ему нужны, чтобы опять начать новую жизнь, но только на родине. Наташа с ним полностью согласна.

Вернулся на родину — на Чукотку — и Сарыч. Там тоже сменился губернатор: Назарова «ушли», и новому главе Абрамовичу требуется человек, досконально знающий край… Начальник Чукотки.

Казалось, Давидович отделался легким испугом. Компания оправилась от шока благодаря вливаниям многочисленных инвесторов. Теперь в ее владения уже вошли Омсукчан, «Наталка», «Школьное»… Прорабатывается вопрос о Ветренском месторождении. Но его от прямого управления фирмами отстранили. Строят разные версии, но верная заключается в том, что он уже и не владелец их. Желтый дьявол высосал соки, и минута покоя становится дороже всего на свете. От всех этих расстройств он тяжело заболел, и даже пришлось лечь на операционный стол.

Сейчас он в Москве. Судьба развела их с Сарычем на тысячи километров, но непохоже, что старые распри забыты. Неутоленная ненависть — Давидовича к Букетову, Сарыча — к ним обоим — терзает их.

Чем-то она выльется?

Из аналитической записки «Состояние золотодобычи в Магаданской области и экономическая безопасность России»:

Суть проблемы: искусственное снижение золотодобычи из россыпей открывает возможность инвестиционной интервенции в добыче драгметаллов из рудных месторождений и достижения этим тотального контроля над экономикой области со стороны иностранного финансового капитала…

Магадан 2001 год

Content

Золотая моль
Валерий Фатеев

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

ЭПИЛОГ