Данни Ваттин

Сокровище господина Исаковица

Всем выжившим

Danny Wattin

HERR ISAKOWITZ

SKATT

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

Перевод книги был осуществлен при финансовой поддержке NORLA.

© Danny Wattin 2014

1. Дедушка кое о чем рассказал

О своем прошлом папин отец почти ничего не рассказывал. Ни о том, каково приходилось подростку–еврею в Германии двадцатых–тридцатых годов, ни о своей семье, ни о том, как он попал в Швецию. Почему дедушка умалчивал о том, кто он такой и откуда родом, я не знаю. Возможно, боялся вспомнить слишком многое. Бояться‑то он точно боялся, и его дети понимали, что с расспросами лучше не приставать. Задавать вопросы у них в семье было не принято. Впрочем, кое‑что моему отцу разузнать все же удалось. Например, что дедушка Эрвин вырос в маленьком городке под названием Мариенвердер, что он обожал мать и не любил отца и что семья владела магазином мужской одежды. Вот, собственно, и все. О прошлом дедушки говорили так мало, что, когда я спросил папу, как звали его деда, ему пришлось справляться в генеалогической таблице, куда он вписывает даты рождения и смерти родственников.

Изучая свою родословную, сын и внук людей, выживших при массовом уничтожении евреев, несомненно, обладает уникальными преимуществами, но и сталкивается с уникальными трудностями. Например, ему довольно легко узнать, когда умирали его родственники, поскольку нацисты тщательно документировали все содеянное ими во время войны. К трудностям можно, пожалуй, отнести то, что для изучения осталось не слишком много родни, а сохранившиеся ветви генеалогического дерева разрастаются в самых разных частях света. Кроме того, отношения между этими сохранившимися ветвями очень сложные, чуть ли не враждебные. Мы, шведская часть семьи, связывали это с тем, что дедушкин младший брат, который живет в Аргентине и единственный остался в живых из четырех братьев и сестер, не желает с нами знаться. Причины нам неизвестны. Но поскольку мы, как и все остальные мужчины из клана Ваттинов, не только обидчивы, но и легкоранимы, то нам, соответственно, тоже не хотелось иметь с ним дела. К тому же мой отец считал, что вовсе не обязательно общаться с людьми только из‑за того, что они приходятся тебе родственниками. Иногда вполне достаточно знать даты рождения и смерти.

Однако прежде чем эта история выльется в чересчур подробные описания родственников, стоит, вероятно, обнародовать кое‑что, рассказанное моим дедушкой своим детям. Его отец, Герман Исаковиц, перед тем как он пропал, закопал самое ценное, что имел, возле дерева у себя на участке. Эту историю я за свою жизнь много раз слышал как от отца, так и от дяди. Но, честно говоря, не придавал ей особого значения. Она казалась просто одним из многочисленных семейных преданий. Ведь все мои бабушки и дедушки были евреями–беженцами, с биографиями более драматичными, чем большинство романов. Поэтому какая‑то закопанная вещица не могла вызвать у меня живого интереса. Но мой старший сын Лео, услышав об этом несколько лет назад, отреагировал иначе.

— Что? – спросил он. – У нас есть сокровища?

— Ну, – ответил я, – полагаю, можно сказать, что да. Так, во всяком случае, думал мой дедушка. Впрочем, не знаю, можно ли это считать сокровищем.

— А что там за сокровище? Золото?

— Не знаю, вероятно, там самое ценное, что у него было. Возможно, какие‑то ювелирные изделия или личные вещи. В то время многие закапывали свои вещи.

— Правда? А зачем?

— Чтобы потом выкопать их, когда вернутся обратно.

— И им удалось?

— Что?

— Выкопать эти вещи?

— Нет, – ответил я, – не удалось.

— Почему?

— Потому что… Ну, этих людей ведь увезли немцы… то есть их отправили в…

— Тогда мы должны его забрать.

— Что именно?

— Сокровище, папа. Мы должны забрать сокровище. Я посмотрел на сына. Дело происходило года два назад, значит, ему было около семи лет. Он все еще обладал открытым взглядом, свойственным детям до определенного возраста, таким восхитительно наивным и вместе с тем прозорливым. Сын отчетливо увидел то, что я при всей своей зрелости совершенно упустил: если у тебя есть сокровище, тебе, конечно же, надо поехать и отыскать его.

Разумеется, он был прав. Чем дольше я об этом думал, тем больше убеждался в его правоте. Впрочем, больше всего меня привлекала не возможность выкопать ценности. Я вынашивал куда более грандиозные планы. Это будет паломничество: три поколения мужчин – я, сын и отец – вернутся обратно, чтобы разузнать об истоках семьи. Эта поездка станет исцелением, ключом к взаимопониманию. В этом путешествии мы сблизимся и обнаружим то, что все‑таки объединяет нас, невзирая на многочисленные различия. Таков был мой план.

План же моего отца носил несколько более практический характер. Я осознаю это только вечером накануне отъезда, когда, сидя за компьютером в родительском доме в городке Уппландс–Весбю, бронирую для нас гостиницы.

— Значит, поступим так, – говорит отец. – Я встану в половине шестого и приготовлю бутерброды. В шесть я погуляю с собакой, а потом мы позавтракаем. В путь отправимся в семь. Машину поведет тот, кто будет бодрее.

— Но паром отходит только в девять вечера, – возражаю я. – А до Карлскруны ведь не так уж далеко?

— Я хочу быть уверен, что мы не опоздаем. И хочу выехать до часа пик.

— Ничего страшного, если кое–где будут небольшие пробки.

— Я езжу туда–сюда уже тридцать лет. Мы отправимся в семь часов.

— А мы не можем переждать час пик?

— Нет. Поедем в семь, тогда у нас будет много времени на случай, если нам захочется остановиться или что‑нибудь сделать по дороге.

Я киваю, хоть и совершенно убежден, что нам не требуется четырнадцать часов, чтобы проехать чуть более шестисот километров до Карлскруны. Все равно я благодарен отцу за то, что он едет с нами. Особенно учитывая, что он не большой любитель поездок в новые места и риска угодить в неприятные ситуации, который, по его мнению, резко возрастает в моей компании.

— Кстати, ты забронировал гостиницы? – спрашивает отец.

— Я как раз этим занимаюсь.

— Сейчас? В последний момент? Роббан говорит, что в Польше чертовски дорого жить в гостинице и что нужно было забронировать номера давным–давно.

— А я бронирую сейчас.

— Ну–ну, только я не желаю спать в такой паршивой гостинице, как была у тебя, когда ты ездил в Азию. Там можно подхватить вшей.

— Я обзавелся путеводителем, – отвечаю я, – и забронирую одну из указанных там гостиниц.

— В машине я тоже спать не намерен, – продолжает отец. – Чтоб ты знал. А то в Польше можно лишиться головы.

— Спящих в машине никто не обезглавливает, – возражаю я.

— Это ты так думаешь. Они там все сплошь антисемиты.

— Вовсе нет.

— Это ты так думаешь, – повторяет отец.

— Именно так я и думаю, – отвечаю я и, не удержавшись, разражаюсь длинной тирадой в духе умного поросенка Наф–Нафа о том, что уже пообщался со множеством любезных поляков, которые помогли мне раздобыть кое–какие сведения о нашем роде. – Кстати, – добавляю я, – в Варшаве сейчас создают музей истории евреев. Он будет замечательный. Вот так‑то.

Когда я заканчиваю свою лекцию, отец, немного помолчав, говорит:

— Тогда ты можешь спать в машине, а мы с Лео будем жить в гостинице.

— Я не собираюсь спать в машине. И вовсе не все поляки антисемиты. Нельзя стричь всех под одну гребенку.

— Да–да, – говорит отец, – а что случилось с польскими евреями, которые выжили во время уничтожения и после войны вернулись домой?

— Да, но…

— Разве их не обвинили в том, что они похищали польских детей и пили их кровь? Снова?

— Вообще‑то да, но…

— Может, там не было погромов? Снова?

— Да, но…

— А в конце шестидесятых, когда коммунистическое правительство стало открыто антисемитским, все по вторилось еще раз. Ты ведь об этом знаешь?

Ну конечно, знаю. Поскольку именно тогда тесть моего дяди, который ребенком попал в концлагерь, но чудесным образом выжил, решил, что с него уже хватит, и покинул Польшу. Тем не менее я отказываюсь признать, что отец прав. Особенно потому, что эту дискуссию можно считать дополнением к бесконечному спору, который мы ведем, сколько я себя помню, и, вероятно, будем продолжать, пока один из нас не умрет. Отец утверждает, что человек зол по природе, а я отстаиваю обратное.

В защиту Польши стоит добавить, что на протяжении многих столетий она оставалась единственной страной в Европе, где евреи могли проживать беспрепятственно. И вообще, взрослый мужчина вполне в состоянии выдержать немного антисемитизма. Все‑таки это часть древней традиции, согласно которой нас, среди прочего, считали виновниками таких громких событий, как:

• чума и черная смерть;

• поражение Германии в Первой мировой войне;

• неурожайные годы;

• смерть Иисуса (правда, он сам был евреем, но все равно);

• Дарфурский конфликт;

• землетрясения и ураганы (в частности, Катрина);

• все финансовые кризисы, включая последний (согласно мнению тридцати процентов опрошенных европейцев);

• все мировое зло (по словам Мела Гибсона).

Как бы то ни было, после излишне долгой дискуссии я соглашаюсь с тем, что в словах отца есть доля истины и что мы не будем спать в машине (хоть нас и не обезглавят). Отец удовлетворенно отправляется спать, а я остаюсь сидеть за компьютером, чтобы продолжить бронирование гостиниц и изучение материалов перед поездкой.

— Не засиживайся слишком долго! – кричит мне со второго этажа мама. – Вам завтра рано вставать.

— Спокойной ночи! – кричу я в ответ.

— Что ты там внизу делаешь?

— Наверняка смотрит телевизор, – доносится голос отца. – Ведь у них дома нет телевизора.

— У нас есть компьютер, и по нему можно смотреть телепередачи! – кричу я. – Я вовсе не смотрю телевизор, я бронирую гостиницы. Хорошие гостиницы, с завтраком.

— Он смотрит телевизор, – заявляет отец. – И тебе лучше не узнавать, что именно он смотрит. Твой сын настоящий похабник.

— Не сиди слишком долго! – кричит мама. – Подумай о том, что вам завтра уезжать.

— Подумаю.

— И выключи телевизор, когда наглядишься! – кричит отец, после чего в доме Ваттинов, наконец, воцаряется тишина.

Я возвращаюсь к компьютеру. Несмотря на все иронические замечания, я рад, что отец едет с нами, и ради него выбираю гостиницы гораздо более шикарные, чем те, где остановился бы сам.

Зная, что он мало что ценит больше завтрака в виде хорошего шведского стола, я с ходу заказываю номера в соответствующих гостиницах. Затем предпринимаю последнюю попытку связаться с человеком, встретиться с которым в Польше хотел бы больше всего. Говорят, у него есть важная информация о моем прадедушке и его магазине. Поисками этих сведений я занимался более полугода, и мне уже довольно многое удалось выяснить. Например, что район, где жил Герман Исаковиц, был сожжен в конце Второй мировой войны, когда Мариенвердер заняли русские. Я знаю также, что родной немецкий город Германа стал после войны польским и его переименовали в Квидзын. Кроме того, мне известно, что большая часть имевшейся там документации во время вторжения русских пропала, и это в свою очередь затрудняет розыски информации о прадедушке. Поэтому я страшно обрадовался, получив от варшавского специалиста по генеалогии контактные данные польского блогера по имени Лукаш, который, по словам этого исследователя, «больше всех знает о том, что меня интересует».

Мариенвердер на карте 1930 г.

Однако связаться с ним оказалось непросто. В течение нескольких месяцев я упорно посылал мейлы, по–английски и переведенные при помощи «Гугла» на польский, но ответа не получал. И только сейчас, сидя в доме своего детства накануне отъезда, я вдруг увидел сообщение от Лукаша. Заканчивалось оно словами:

Я очень рад, что вы мне написали. Я единственный человек в Квидзыне, чтобы, возможно, сказать что‑нибудь о вашей семье из Мариенвердера. Я знает, где работать магазин и где он (Герман) жил. Короче говоря, я знает история его жизни.

Маршрут семейства Ваттин на карте 2012 г.

2. Еврей из пригорода

Я просыпаюсь на матрасе на полу, в бывшей девичьей комнате сестры, рядом на диван–кровати спит мой сын. Снизу, из кухни, доносятся бульканье кофеварки и робкий лай родительской собаки, который в свою очередь сопровождается грубым одергиванием отца и ворчливыми комментариями матери. Однако сын ничего этого не замечает. Он продолжает спокойно спать и кажется настолько обессиленным, что мне не хочется его будить. Несмотря на то, что уже седьмой час и мы рискуем немного нарушить великолепный план отца.

Я выскальзываю из комнаты, выхожу на балкон и смотрю на улицу, где играл мальчишкой. Она, похоже, мало изменилась. Почти одинаковые кирпичные дома стоят аккуратными рядами, машины свежевымыты, газоны подстрижены. В детстве я не понимал, насколько гомогенен городок, где я вырос, или что все его дома и улицы так похожи друг на друга. Не осознавал я и того, что большинство людей, которые подобно моим родителям переехали сюда в начале семидесятых, когда район только застраивался, были приблизительно ровесниками, имели детей одного возраста и принадлежали к общей культуре. Были, правда, и отдельные исключения: например, у нас в школе учились усыновленные дети из Индии и Чили. Но если не считать этих редких залетных птиц, более однородного жилого района просто не найти. О местах такого рода, похоже, как раз мечтают современные европейские экстремистские партии. Маленький, хорошо организованный пригород, где взрослые исправно ездят на работу в город, а их здоровые арийские потомки ходят в муниципальный детский сад. Район был настолько шведским, что, ходи в мой класс Гитлер, ему бы крепко доставалось за то, что он выглядел как иммигрант.

И здесь, посреди этой арийской мечты, жили мы. Самые ассимилированные из всех израильских племен: евреи, живущие в пригородах. Мы ели на семейных ужинах свиные шницели, стригли в шаббат газоны и, как только нам представлялся случай, мешали молочные продукты с мясом. Думаю, стать еще большими шведами было бы невозможно. У нас были собака и яхта, и мы ходили в лес собирать лисички. Мы распевали детские песни из самого популярного шведского сборника и танцевали в день летнего солнцестояния вокруг майского дерева, а наши родители мыли свои машины и стригли газоны с тем же исступлением, что и все остальные.

Короче говоря, мы были самым страшным кошмаром Гитлера – чужеродным элементом, который проник и пустил корни. Мы настолько ассимилировались, что никто не мог заподозрить, что мы не такие, как остальные. Такое хамелеонство очень устраивало нас с сестрой, поскольку нам не хотелось выделяться или чтобы люди узнали, что мы другие. Нашим единственным желанием было вписываться.

Поэтому нас огорчало, что стоило лишь немного поскрести, и обнаруживалось, что многое все‑таки отличало нас от окружения. Ведь, несмотря на обманчивость внешних проявлений, мы принадлежали к культуре, где, в отличие от традиций шведской культуры, было принято не уклоняться от конфликтов, а активно к ним стремиться и потом изо всех сил не давать им стихать. Если вдуматься, не существовало такой мелочи, из‑за которой мои родственники не сумели бы поругаться. Любое гармоничное согласие легко нарушалось при помощи парочки метких комментариев, любая приятная тишина приобретала напряженность от нескольких непрошеных добрых советов. Результатом была постоянная ругань – занятие, которому, как я рано заметил, вроде бы совсем не предавались дома у моих шведских приятелей. Там всегда бывало спокойно и приятно. К тому же родители держались на заднем плане и не вмешивались в дела детей. Родители в крайнем случае здоровались, когда ты приходил, а вообще им, казалось, вполне хватало общества друг друга. Они даже не смеялись над своими детьми!

Поэтому ничего удивительного, что мы с сестрой завидовали друзьям–неевреям и мечтали о том, чтобы наша семья чуть больше походила на их семьи. Наибольшую зависть у нас, пожалуй, вызывало Рождество. Оно представлялось нам идеальным торжеством, на грани фантастики. Представляете, иметь ежегодную традицию, благодаря которой ты, без всяких заслуг, получаешь горы подарков, ешь сладкое и смотришь мультики! Мой отец, не испытывавший аналогичного восторга, обычно говорил, что христиане празднуют «день рождения Калле Анки[1] ". Впрочем, его ирония на нас не действовала. Нам приходилось праздновать Хануку – торжество, когда зажигают свечи в память о еще одной победе в еще одной еврейской освободительной войне, а также о не слишком захватывающем чуде, что старого лампадного масла хватило более чем на неделю. Конечно, все восемь дней праздника мы получали подарки, но по сравнению с горами рождественских подарков наших друзей это воспринималось как лотерейный билет без выигрыша. У евреев даже Деда Мороза не было.

Кроме того, само празднование Хануки сильно отличалось от мирного и спокойного торжества, каковым я в то время представлял себе Рождество. Ведь когда собиралась наша семья, поднимался настоящий шум и гам. Шумела в основном мамина родня, родственники с папиной стороны вели себя чуть более сдержанно. В моем детстве, когда поколение всех бабушек и дедушек еще было живо, эти праздники в основном устраивались в доме маминых родителей в Хессельбю и проходили примерно одинаково. На втором этаже накрывали длинный стол, вокруг которого сидели мои родители, их родные и двоюродные братья и сестры и компания безумных стариков и старух. Стоял невероятный гвалт. Все наперебой кричали, читали что‑то на древнееврейском, чего никто не понимал, и оскорбляли друг друга как по–шведски и по–немецки, так и на идише. То тут, то там раздавалось meshuggah и Dummkopf[2]. Пахнущие чесноком мужчины говорили, перебивая друг друга, а маленькие истеричные женщины, подобно встревоженным курам, метались между кухней и столовой с порциями одна больше другой. На этих сборищах было безумно много еды. Десятки литров куриного бульона с кнедлями, фаршированная рыба, мясной рулет, халы, шницели, картошка и красная капуста – это лишь часть того, что со скоростью молнии метали на стол под постоянное заклинание: "ешь больше". Подобное заклинание было совершенно излишним в нашей семье, где приготовление пищи являлось любовным действом, которое могло компенсироваться лишь поеданием оной в огромных количествах.

На эти торжества всегда собирались одни и те же родственники. Приходили тетя Хильда, которая жульничала, играя в карты, и Гюнтер, который так и не женился и, по словам бабушки, вечно ее объедал. Обязательно присутствовали весельчак Киве, добрый толстый дедушка Эрнст, дедушкин брат Хайнц и его розовощекая жена Рут. Ну и, естественно, бабушка Хельга, которая, скажем, стоя под кухонной вытяжкой и покуривая "Пэлл–Мэлл" без фильтра, помешивала в кастрюле и спрашивала кого‑нибудь из не подозревавших подвоха родственников: "Кто, черт возьми, приготовил этот омерзительный рис?"

Я был первым правнуком в семье и мало что понимал из происходящего. Не знал даже, в каком родстве я с ними со всеми состою и почему они себя так странно ведут. Правда, задумываться над этим я стал только много позже. В детстве я лишь изо всех сил старался доесть как можно быстрее, чтобы ускользнуть на первый этаж и спокойно почитать дядину старую книжку "Калле Анка" (чтобы хоть немного проникнуться христианским рождественским чувством).

Но это было очень давно – теперь старшее поколение, с которым я обычно проводил такие праздники, за исключением бабушки, умерло. Тем самым семья утратила часть своей боевитости и стала более шведской по характеру. Думаю, мы с сестрой в конце концов получили то, о чем мечтали. Со всеми вытекающими плюсами и минусами.

* * *

Закрыв балконную дверь, я спускаюсь на кухню. Там стоит отец и делает бутерброды – в промышленных количествах. Перед ним аккуратными парами разложены шестнадцать кусков хлеба в ожидании превращения в восемь двойных бутербродов. Потенциальная начинка лежит рядом. Колбаса из сетевого магазина "Лидл" (стопроцентно некошерная), сыр и нарезанные овощи.

— Сколько вам понадобится? – спрашивает отец, размазывая масло на одном из кусков хлеба так, чтобы оно доходило до краев.

— Я могу сам себе намазать, – отвечаю я. – Мы ведь никуда не опаздываем?

— Сколько тебе надо бутербродов?

— Не знаю. Пожалуй, три.

Отец смотрит на меня скептическим взглядом.

— Неужели тебе этого хватит? Ты ведь всегда так много ешь.

— Хватит, – отвечаю я.

— А сколько сделать для Лео? – спрашивает он.

— Не знаю.

— Где он, кстати?

— Спит.

— По–прежнему? И сколько этот парень еще будет спать?

— Он вчера довольно поздно лег, так что наверняка часов до восьми.

— Не пойдет, – говорит отец. – Мы ведь меньше чем через час должны выехать.

Я несколько раз моргаю, словно пытаясь окончательно проснуться.

— А мы не можем поехать чуть позже? – предлагаю я. – Чтобы он еще немного поспал.

— Я уже сказал, что не хочу выезжать слишком поздно. Я сейчас пойду гулять с собакой, а ты пока можешь разбудить сына.

Я наблюдаю за тем, как отец бредет по улице со своей любимой собакой. В отличие от нас с сестрой, он, похоже, всегда чувствовал себя в этом пригороде как дома. У нас же этого ощущения так и не возникло. Вероятно, потому что чисто шведское окружение напоминало нам о том, насколько наша семья, на самом деле, отличается от остальных. Разумеется, мы изо всех сил старались не выделяться. Особенно сестра, чье безудержное стремление отмечать христианские праздники выходило за рамки моего понимания. Ведь ей хотелось не просто праздновать Рождество, а непременно с елкой. Когда сестра каждый год в конце осени излагала это свое желание остальным членам семьи, нельзя сказать, чтобы оно находило живой отклик.

— Ни за что, – категорично заявлял отец.

— Ни в коем случае, – столь же категорично отказы вала мама.

Судя по всему, вопрос о рождественской елке был почему‑то особенно щекотливым. Ведь, как уже говорилось, ортодоксальными евреями мы не были. Мы ели свинину, когда ее нам давали, красили яйца на Пасху и ходили в церковь по случаю окончания учебного года. Но елка явно знаменовала собой для родителей ту невидимую границу, дальше которой ассимиляция для них оказывалась невозможной. Впрочем, моя сестра, надо отдать ей должное, была не из тех, кто сдается после первой попытки.

— Ну пожалуйста, – продолжала канючить она. – Почему мне нельзя поставить елку? Ведь у всех осталь ных она будет.

— Мы евреи, – многозначительно возражал отец. – Мы елок не ставим.

— Ну совсем маленькую, – приставала сестра.

— Елка у нас в доме появится только через мой труп, – говорила мама.

— Она сможет стоять на балконе, – не унималась сестра.

— Даже речи быть не может, – не сдавалась мама. – Никаких елок. Это мое последнее слово.

Дискуссия обычно заканчивалась тем, что сестра выкрикивала что‑нибудь злобное и хлопала дверью к себе в комнату с такой силой, что казалось, дверь сорвется с петель. Независимый сторонний наблюдатель мог бы сделать вывод, что переговоры тем самым окончены. Однако ничего подобного, ибо сразу после этого происходило следующее:

1. Любезный сосед (возможно, по просьбе моих родителей) срубал у себя на загородном участке маленькую елочку и дарил сестре.

2. Сестра ставила елочку у себя в комнате, наряжала ее на христианский манер и клала под нее свои подарки.

Оставалось только восхищаться сестрой. Но даже выиграв битву за Рождество, что она проделывала ежегодно, сестра не удовлетворялась достигнутым. Нет, теперь ей хотелось, чтобы мы еще водили хоровод вокруг елки.

— Через мой труп, – заявляла мама.

— Мы евреи, – говорил отец. – Мы не пляшем вокруг хвойных деревьев.

— Ну пожалуйста, – пыталась уговорить сестра. – Всего один разочек.

Но тут уж граница была непреодолимой. Да, мы не были верующими, не ходили в синагогу и не носили пейсов, но хоровод вокруг деревьев мы не водили. В результате все заканчивалось всегда одним и тем же печальным образом: моя любимая сестренка танцевала вокруг елки в полном одиночестве, круг за кругом, распевая песни о счастливом Рождестве.

* * *

Сейчас, чуть более тридцати лет спустя, я поднимаюсь в ту комнату, где происходила нескончаемая борьба за Рождество, и бужу сына. Он совершенно без сил, но после долгих препирательств умудряется спуститься по лестнице и добраться до кухни. Там стоит отец, вернувшийся после рекордно короткой прогулки, и поспешно сгружает приготовленные бутерброды на три тарелки.

— Сколько тебе дать, Лео? – спрашивает он. Сын пожимает плечами. Он, похоже, еще не до конца проснулся.

— Я положу три, – предлагает отец. – Лучше по есть как следует.

Лео берет бутерброд и начинает потихоньку грызть с угла.

— Что это с ним? – озабоченно спрашивает отец. – Он заболел?

— Он просто устал, – отвечаю я.

— Лео, ты болен? – беспокоится отец.

— Нет, – отвечает сын, зевая.

— Отлично, – говорит отец. – Тогда доедай бутерброды. Нам скоро пора ехать.

Пока мы сидим, насильно запихивая в себя завтрак, на кухню по пути на работу заглядывает мама. Отец, пользуясь случаем, сразу начинает ей жаловаться.

— Твои сын и внук плохо едят, – сообщает он.

— Правда? Тогда вам придется взять еду с собой, – говорит мама.

— Мы съели не меньше трех двойных бутербродов каждый, – возражаю я.

— Попытайтесь запихнуть в себя еще немного, – советует отец. – Неизвестно, когда удастся поесть в следующий раз.

На самом деле, это известно, поскольку в нашем роду тебя кормят почти все время. Если внимательно вслушиваться, то тренированное ухо способно даже уловить, когда и каким образом это будет происходить. Важно только научиться читать между строк. Вот несколько простых примеров:

И, конечно, еще часто повторяющаяся фраза: "Правда, немного пересолено?", на которую отец обычно отвечает высказыванием типа: "Да, вчера, пожалуй, было вкуснее", после чего мама обижается, поскольку правильный ответ, как всем известно: "Очень вкусно" (зачем, в свою очередь, следует еще один призыв есть больше).

Впрочем, эти коды касаются только родни с маминой стороны. Коды отца я, несмотря на попытки в течение почти сорока лет, до конца пока так и не сумел раскусить. Предпочитая не рисковать, я съедаю еще немного, после чего благодарю за королевский завтрак и даю честное слово, что я сыт, не болен и считаю, что лучше бутербродов в жизни не пробовал. Потом наступает время отъезда, мы прощаемся с мамой, идем и садимся в машину.

— Ну, поехали, – говорит отец. – В Польшу.

3. Трое мужчин в одной машине

— Через пятьсот метров поверните налево. Механический голос из телефона на переднем сиденье понемногу начинает меня раздражать. А ведь мы успели проехать еще не более пары километров.

— Правда, здорово? – с энтузиазмом говорит отец. – Он подстраивается по мере того, как мы едем, и всегда находит самый быстрый путь. Если, на пример, где‑то пробка, он перестраивается на другой маршрут.

Я бросаю взгляд на дисплей телефона. Там видно дорогу, где мы находимся, и ту, куда нам надо свернуть, и больше ничего.

— Нельзя ли его перенастроить, чтобы мы видели, где находимся по отношению к месту назначения? – интересуюсь я. – А то сейчас мы не имеем об этом никакого представления.

Отец качает головой и обращается к внуку, который сидит рядом с ним на переднем сиденье, поскольку его легко укачивает.

— Твой папаша не разбирается в таких замечательных штуках, – говорит он. – Он типичный ретроград. У вас дома ведь нет даже телевизора.

— У нас есть компьютер, – протестую я с заднего сиденья. – Телепередачи можно смотреть по нему. Я хочу знать, куда мы направляемся, а не просто тупо следовать стрелочкам на экране.

— Мы едем в Карлскруну, – сообщает отец. – Паром идет оттуда.

— Это мне известно. Но туда мы прекрасно можем добраться и без говорящего телефона. Достаточно просто выехать на Е-4, свернуть в нужном месте, и дорога приведет нас прямо к цели.

— Вот именно, – говорит отец, – надо свернуть в нужном месте. Поэтому‑то у нас и включена эта программа, а кроме того, с ней веселее. Правда, Лео?

Сын бормочет в ответ что‑то неразборчивое. Он настолько усталый, что почти спит, и уж точно не имеет никакого желания вмешиваться в наш спор.

— Что с ним такое? – спрашивает отец.

— Он устал, – отвечаю я.

— Через сто метров поверните налево, – возвещает механический голос.

— Давай хотя бы отключим звук, – предлагаю я. Отец качает головой, демонстративно глубоко вздыхая.

— Хорошо, что ты художник, – говорит он мне. – Поэтому люди считают тебя прогрессивным, а не ретроградом.

Машина достигает перекрестка, и отец сворачивает налево, на Е-4. Погода стоит прекрасная, и я, несмотря на перебранку, рад, что мы здесь. Насколько мне известно, мы с отцом впервые предпринимаем нечто подобное. Возвращаться вместе – трое мужчин в одной машине – к нашим истокам, в попытке вернуть то, что принадлежит нам по праву, очень здорово. День для начала поездки просто замечательный. Все тихо и спокойно, приятный ритм нарушает только металлический голос, то и дело сообщающий, как нам ехать. Но в такой день можно и потерпеть.

Мы на хорошей скорости минуем Соллентуну и Ульриксдаль и подъезжаем к Сольне[3], где, когда я был маленьким, жили родители отца. Мне всегда нравилось ездить к ним в гости, в квартиру на улице Росундавэген, есть приготовленные бабушкой Соней оладушки с изюмом и общаться с дедушкой Эрвином. В то время мы много всего делали вместе. Ходили на озеро Росташён кормить птиц или слушали пластинки с операми. Дедушка обычно подпевал. У него был хороший голос, низкий и сильный, и когда он пел, взгляд у него всегда становился слегка мечтательным и отсутствующим. Будто он на самом деле пребывал где‑то в другом месте. Однако кульминация наших визитов наступала, когда мы с дедушкой спускались на лифте в имевшуюся в доме комнату для пинг–понга, чтобы сыграть партию. Ходили мы туда почти во всякий мой приезд, с тех пор как мне было совсем немного лет, до того как я стал подростком. Дедушка играл довольно хорошо, и поначалу я в основном проигрывал, но с годами положение стало все больше выравниваться. В этой комнате мы с ним проводили напряженные матчи, но ни один из них не сравнится с последним. Его я не забуду, даже если доживу до ста лет.

Помимо пинг–понга, я очень ценил атмосферу в доме родителей отца. У них всегда бывало так спокойно, никто не зудел, не ругался, и никого понапрасну не оскорбляли. Напротив, говорили там вообще не слишком много, как хорошего, так и плохого. Впрочем, я об этом особенно не задумывался. Я ведь все‑таки был ребенком и воспринимал мир и присутствовавших в нем людей как нечто само собой разумеющееся. Кроме того, меня занимали более интересные вещи, скажем, пытаться поднять дедушкины гантели или подсматривать за ним, когда он совершал особый и несколько своеобразный ритуал, укладываясь вздремнуть.

— Знаешь, – говорю я Лео, когда мы проезжаем Сольну, – мой дедушка Эрвин обычно спал после обеда с трусами на голове.

— Не с теми, которые носил, – вмешивается отец. – На голове у него всегда бывали чистые трусы.

— Почему? – спрашивает сын.

— Никому ведь не захочется надевать на голову грязные трусы. Во всяком случае, в моей семье, но с твоим папашей, возможно, дело обстоит иначе, – отвечает отец, выразительно глядя на меня. – Его трусы могут угодить куда угодно.

— Зачем он надевал трусы на голову? – интересуется Лео.

— Вероятно, чтобы становилось темнее, – говорит отец. – Впрочем, он не всегда пользовался трусами. Только когда под рукой не оказывалось ничего другого.

— А когда ты был маленьким, он это тоже проделывал? – спрашиваю я.

— Конечно. Он соблюдал сиесту ежедневно.

— С трусами на голове? – спрашивает Лео.

— С чистыми трусами, – уточняет отец. – В то время мы все‑таки были приличной семьей. Это потом, очевидно, что‑то пошло не так, принимая во внимание поведение твоего папаши. Тебе ведь известно, что однажды в ресторане он высморкался в скатерть?

— Это была салфетка.

— Тканевая салфетка, – поправляет отец, – а они предназначены для того, чтобы вытирать рот, а не сморкаться. Представляешь, как противно было тому, кому потом пришлось заниматься твоими соплями?

— Я не виноват, – оправдываюсь я. – Я просто продукт своего воспитания.

— Не сваливай свою вину на других.

— Это же правда. К сожалению, я не из такой приличной семьи, как ты.

Отец поворачивается к Лео с наигранным отчаянием в глазах.

— Знаешь, Лео, – говорит он, – некоторым хоро шее воспитание ничего не дает. Но не волнуйся, если твой папаша будет вести себя слишком противно, ты всегда сможешь переехать к нам. У тебя, кстати, есть жвачка?

Жвачка у Лео имеется. В огромных количествах. По его словам, когда жуешь, меньше укачивает. Он достает купленные нами два больших пакета и угощает всю компанию, что заставляет его спутников на мгновение умолкнуть.

Пока мы жуем, я раздумываю над словами отца и должен признать, что он кое в чем прав. Он действительно происходил из хорошей семьи, знавшей толк в этикете. У них не говорили о таком, что могло восприниматься как неприятное или щекотливое. Вероятно, отчасти поэтому мы так мало знаем об их прошлом. Нам ведь даже неизвестно, как дедушке удалось перебраться в Швецию.

Пытаясь разузнать побольше, я перед поездкой обзвонил нескольких его старых знакомых. Но оказалось, что они тоже ничего не знают о его прошлом. Дедушка просто–напросто об этом не говорил. А если что‑то и говорил, сказала одна из женщин, с которыми я связывался, то она позабыла. – Понимаешь, это было так давно, – сказала она. – Больше семидесяти лет назад. Когда мы еще были молодыми.

Главной проблемой для евреев в то время было не то, что они не могли покинуть Германию, поскольку это им еще разрешалось. Нацисты тогда еще не выработали окончательного решения и с удовольствием избавлялись от "паразитов". При условии, что те оставляли свое имущество и могли предъявить разрешение на выезд в другую страну. Проблема заключалась в том, что ни одна из стран не хотела их принимать. Швеция, в частности, проводила в отношении беженцев очень жесткую политику: чтобы не впускать евреев, был разработан ряд бюрократических процедур, например заполнение формуляра, где вновь прибывших беженцев обязывали указывать, арийского они происхождения или нет. Кроме того, мы относились к тем странам, которые тверже всех настаивали на том, чтобы всем евреям в паспорта ставили штамп с буквой J. Маленькая изощренная административная мера, которая помимо того, что упростила отказ еврейским беженцам на границе, стоила жизни многим тысячам людей. Стоявших за такими порядками политиков и бюрократов, несомненно, поддерживало общественное мнение. Ибо как только еврей пытался сюда приехать, его встречала непробиваемая стена сопротивления. Так, например, в 1934 году ходатайство еврейского врача о разрешении на практику в Швеции вылилось в то, что треть шведских врачей вышла в знак протеста на демонстрацию. Даже еврейская община не хотела нас здесь видеть из боязни, что слишком большое количество беженцев вызовет негативное отношение к тем евреям, которые уже живут в Швеции. Мы были настолько нежеланными, что даже мы сами не хотели нас впускать.

Однако, несмотря на сопротивление, небольшие возможности периодически все‑таки открывались. Так, после Хрустальной ночи 1938 года Швеция, чтобы обеспечить себя дешевой рабочей силой, разрешила сотне евреев въехать в страну на ограниченный период времени и работать в сельском хозяйстве.

Таким образом сюда попал мамин отец – дедушка Эрнст. Весьма вероятно, что папин отец – дедушка Эрвин – оказался здесь точно так же, поскольку, по словам маминой матери, они познакомились друг с другом в провинции Сконе в конце тридцатых годов. Лет за тридцать до того, как их дети – мои мать и отец – познакомились во время встречи двух пар в Стокгольме.

Как дедушка Эрвин потом перебрался в Стокгольм, я не знаю. Но как‑то перебрался и уже там встретил бабушку Соню. Получилось так, что бабушка забеременела, и им пришлось пожениться. И в 1943 году, в разгар войны, родился мой отец.

Не знаю, поменял ли уже дедушка к тому времени фамилию с Исаковиц на Ваттин, или это случилось сразу после рождения отца. Знаю только, что он боялся того, что происходило в Германии и что немцы придут в Швецию. Возможно, поэтому он так и поступил. Поменял фамилию и дал своему первенцу самое шведское имя из всех, какие, вероятно, когда‑либо давали ребенку немецкого еврея, – Ханс–Гуннар.

4. Такого мы даже представить себе не могли

Мы с Лео дремлем, а отец, твердой рукой управляя автомобилем под аккомпанемент своего любимого телефона, провозит нас через Стокгольм и пригороды. Только когда мы достигаем Сёдертелье, приятную атмосферу в машине нарушает громкий и хорошо знакомый звук.

— Не–ет, – разочарованно произносит отец. Дело в том, что Лео с шумом выпустил газы.

— Неужели обязательно проделывать это в моей ма шине? Она почти новая.

Лео начинает хихикать, я тоже. Затем я перехожу на громкий хохот и никак не могу остановиться.

— Ты ведешь себя так же омерзительно, как твой папаша, – говорит отец моему сыну.

— Это у нас в роду, – выдавливаю я между приступами смеха.

— Не в моем роду, – поправляет отец. – Тогда уж наверняка по линии твоей матери.

Вероятно, он прав, поскольку дедушка Эрнст считался главным специалистом в округе. Семейные ужины редко обходились без того, чтобы он продемонстрировал свое искусство. Обычно это происходило так: он подходил к кому‑нибудь, чуть лукаво улыбался и невинно просил потянуть его за мизинец. Этот жест вызывал в нашей семье на удивление сильные эмоции.

— Папа, прекрати, – просила мама.

Но дедушка, не обращая на нее внимания, вытягивал мизинец чуть побольше.

— На, потяни, – говорил он.

— Кончай, – увещевала тетя. – Неужели ты не мо жешь без этого обойтись? Это так глупо.

— Давай, – повторял дедушка. – Потяни за палец.

— Эрнст, хватит уже, – сердилась бабушка.

Но на дедушку это не производило никакого впечатления. Напротив, он еще больше вытягивал палец, и если за него тянули, дедушка пукал так громко, что праздник на мгновение стихал, все женщины закатывали глаза, а все мужчины хохотали. Значит, такой вид юмора действительно достался нам от материнской родни. Хоть он и не слишком утонченный, но по крайней мере веселит. Кроме того, принимая во внимание энтузиазм сына, я подозреваю, что трюк с мизинцем является одной из тех семейных традиций, которым суждена долгая жизнь. Думаю, эта мысль порадовала бы дедушку, потому что такие вещи доставляли ему удовольствие. Он был теплым, щедрым, жизнерадостным и настолько добрым человеком, что однажды даже отдал мне свою еду, когда его оставили смотреть за мной. Правда, мне тогда было всего три месяца, а на тарелке у него лежала жареная картошка. Но тем не менее. Мама, конечно, пришла в ужас от такой затеи. А дедушка сказал, что пожалел меня, поскольку я проголодался, и кроме того, картошка, по его словам, мне очень понравилась.

Впрочем, чаще всего дедушка работал. Он первым из родственников начал в Швеции собственное дело. Еще в Германии он выучился на радиотехника и, переехав сюда, обнаружил, что тут не хватает кое–чего из имеющегося в других местах. Обладая предпринимательской жилкой, он заключил соглашение с военными о покупке у них старых радиоприемников и начал устанавливать их в машины. О возможности иметь радио в машине народ здесь еще не слышал, и слух о деятельности дедушки распространился очень быстро, хотя поначалу он работал прямо на улице перед своей квартирой в Хегерстене[4]. Позже, когда дела пошли в гору, он обзавелся гаражом в Стокгольме и начал нанимать работников. Главной его проблемой в то время было то, что он, еврей–беженец без гражданства, не имел права заниматься в Швеции предпринимательством. Эту дилемму он решил, попросив знакомого возглавить его предприятие, что, в свою очередь, стало причиной того, что первая в Швеции фирма автомобильных радиоприемников носила не его имя, а Гордона. Дела у дедушки пошли хорошо, причем настолько хорошо, что он имел возможность ссужать деньгами друзей, чтобы те тоже смогли начать собственное дело.

Как и папин отец, дедушка Эрнст никогда не рассказывал о времени до переезда в Швецию. Когда об этом заходила речь, он обычно говорил: "Тебе незачем знать", а в те разы, когда мама спрашивала его о детстве, он всегда отвечал: "У меня его не было".

Присущее ему и другим членам семьи нежелание делиться тем, что им довелось пережить, долгое время не давало возможности составить общую картину нашего рода. Но потом что‑то произошло. По мере того как эти немецкие тетеньки и дяденьки старели, многие из них начали впервые рассказывать о своем прошлом. Не детям, поскольку это, вероятно, было слишком близко, а следующему поколению. Мне. Когда мне было лет двадцать, я какое‑то время объезжал их всех по очереди и расспрашивал об их жизни. К тому моменту оба мои дедушки уже умерли, но оказалось, что есть другие люди, кое‑что о них знающие. Одним из них был Хайнц Киве, пожилой господин с сильным немецким акцентом и шарообразным наростом на шее. Киве, как мы его обычно попросту называли, всегда присутствовал на семейных ужинах у маминых родителей, и я его очень любил. В отличие от остальных родственников он никогда не заводился, а сидел, как правило, молча и считал, что все "превосходно".

Особенно хорошо мне запомнился один Песах – празднование исхода из Египта, происходившее у нас каждый год в районе Пасхи. Это был, пожалуй, самый торжественный из всех праздников, что мы отмечали, и, став взрослым, я могу в полной мере оценить лежащую в его основе потрясающую историю. Ведь она включает в себя все: путь народа к избавлению от рабства, таинственные пророчества, плавающих в тростнике младенцев, десять казней, разделяющиеся моря, сорокалетнее странствие в пустыне и обретение под конец Святой земли. Это – классическая драма и настолько жестокая выдумка, что по сравнению с ней большинство криминальных романов кажется детским лепетом. Правда, в детстве я, естественно, так не думал, тогда этот праздник воспринимался как сплошная мучительная казнь (одиннадцатая). Но ничего поделать было нельзя, поскольку на Песах у младшего поколения не имелось ни малейшей возможности ускользнуть и спрятаться. Тут требовалось участие. Оставалось лишь смириться, достать Агаду и громким голосом задать вопрос, служивший сигналом к началу праздника: "Чем эта ночь отличается от других ночей?"

Тем самым ты открывал ящик Пандоры и запускал скучный, нескончаемый процесс в пятнадцать этапов, в течение которого, в частности:

• читают над вином молитву;

• подносят бокал с вином к губам, но не пьют;

• читают еще одну молитву, толком не понимая зачем;

• делают такой маленький глоток вина, что не успевают почувствовать его вкус;

• читают об исходе из Египта на языке, который никто из сидящих за столом не понимает;

• поднимают тост за пророка Илию на случай, если тот заглянет в Хессельбю, чтобы рассказать о втором пришествии Мессии;

• моют руки столькими способами, что можно было бы провести полостную операцию, не рискуя заразить больного.

Песах – это такая долгая история, что ты, в точности как твои праотцы в Египте, чуть не умираешь от голода. Наконец, когда ты, справившись с еще несколькими текстами на древнееврейском, которых никто не понимает, уже настолько голоден, что готов начать грызть скатерть, появляется поднос с едой. Так тебе думается. Однако еда, разумеется, оказывается символической, поскольку в Песах вместо традиционных праздничных закусок сервируют страдания еврейского народа. Все начинают макать петрушку в соленую воду – в память о слезах, жевать горькую зелень – в память о страдании и есть мацу – чтобы помнить: для хлеба необходимы дрожжи. Затем можно глубоко вздохнуть и расслабиться, поскольку теперь все возвращается на круги своя и внезапно, как манна небесная, появляется остальная еда. Тут и куриный бульон, и фаршированная рыба, и все остальное, что ты, подстегиваемый маленькими еврейскими тетушками, просто обязан есть в больших количествах.

И посреди этого хаоса, в окружении препирающихся, разговаривающих и смеющихся мужчин и женщин, в углу сидел Киве, спокойный и невозмутимый, как статуя. Внешность у него была действительно специфическая. Помимо нароста на шее, у него еще было частично изуродовано лицо, поскольку, когда он работал в сельском хозяйстве, его лягнула лошадь. Однако в моих глазах от остальных этого старика отличала не внешность, а то, что он всегда был всем доволен. О том, что мы с ним, вообще‑то, не родственники, я понятия не имел, по крайней мере в детстве. Даже не помню, когда впервые осознал, что никто из пожилых мужчин и женщин, обычно собиравшихся у маминых родителей, нам не родня. На самом деле эти люди просто вместе бежали из Германии и обустраивали свою жизнь в Швеции. Киве был не только важной частью здешней компании, но и связующим звеном с родней отца. Ибо этот старик со своеобразной внешностью хоть и проводил праздники у маминых родителей, но вырос, как и папин отец, в Мариенвердере, в Восточной Пруссии, и, как оказалось, кое‑что знал о его семье.

Сейчас Киве уже нет в живых, но я взял у него интервью, когда ему было почти девяносто и он жил в доме престарелых в Фарсте[5]. У него там была маленькая однокомнатная квартирка, больше напоминавшая тюрьму, чем дом. Особенно по сравнению с таунхаусом, который они с женой купили, когда ему исполнилось шестьдесят, и который он всегда называл "своим раем на земле". Мне было приятно повидать Киве, и он тоже очень обрадовался моему приезду. Помню, мы с ним немного побеседовали, а потом поехали на социальном такси обедать в торговый центр.

В тот день Киве мне многое порассказал. Оказалось, его семья очень дружила с семьей папиного отца и его отец часто играл в карты с моим прадедом Германом. Рассказал он и о том, что дом моей семьи располагался в центре города, на Марктплац – большой площади, окруженной собором, ратушей и множеством еврейских магазинов и универмагов. Семья моего дедушки торговала мужской и детской одеждой и жила, по словам Киве, хорошо. У них был большой красивый дом, и дедушка с братом и сестрами могли не работать, а учиться. Похоже, моим родственникам жилось в Мариенвердере действительно хорошо. По крайней мере, до прихода Гитлера к власти. Потом ситуация быстро ухудшилась. Что произошло с семьей Исаковиц, Киве не знал, но его собственный отец был вынужден платить особый "еврейский налог", из‑за чего ему перестало хватать денег на содержание фирмы.

Сам Киве работал в то время в магазине по продаже мужской одежды в Кёнигсберге. Но тут их настиг следующий удар. Он затронул всю Германию, и мой прадед, несомненно, тоже должен был пострадать. – У нас всегда было много покупателей и масса дел, – рассказывал Киве. – Но однажды перед дверьми появились нацисты и заявили, что у нас запрещается что‑либо покупать, поскольку это еврейский магазин. И все кончилось.

Киве редко бывал серьезным, но тут он внезапно посерьезнел.

— Мы всегда считали себя немцами. Я был нем цем. Мой отец был немцем. Он сражался за Герма нию в Первую мировую войну, со второго дня войны и до конца. А потом вдруг оказалось, что он больше не немец. Такого мы даже представить себе не могли.

Это Киве часто повторял, когда речь заходила об ужасах, которые ему довелось пережить: "Такого мы даже представить себе не могли". Словно он был своего рода Куртом Воннегутом или Джозефом Хеллером. Мужчина, который всегда бывал таким жизнерадостным и считал, что все "превосходно", теперь смотрел на меня через стол с серьезным видом.

— Вот ты, например, – сказал он. – Ты ведь всегда говоришь, что ты шведский парень. А потом они однажды приходят и заявляют, что ты больше не швед. С нами произошло именно так. Мы ведь были нем цами. Я занимался мужской одеждой и ничего не знал о политике или Палестине.

Однако он, вероятно, быстро разобрался, поскольку в 1937 году, чуть раньше, чем мой дедушка покинул Мариенвердер, Киве уехал в Южную Германию, став членом организации, напоминавшей кибуц, и начал обучаться сельскохозяйственному труду в надежде получить разрешение на выезд в благословенную страну. Там‑то, работая в саду у человека по имени Крауц, который много кричал, он впервые встретился с отцом моей мамы.

Я часто вспоминаю этот день с Киве в торговом центре Фарсты. Как рад он был тому, что я – неуклюжий, неопытный двадцатилетний парень с бестактными вопросами – приехал с ним поговорить. Как он был жизнерадостен, хотя много раз терял все, что имел и любил. Его жизнь, несмотря на все страшные события, все‑таки была "превосходной". Это произвело на меня сильнейшее впечатление.

* * *

В машине у нас тоже превосходно. Самые страшные приступы хохота после пуканья сына улеглись, и мы на хорошей скорости движемся к городу Нючёпингу. План состоит в том, чтобы доехать до Сёдерчёпинга и выпить там кофе, чтобы затем продолжить путь по Е-22 до Карлскруны, а оттуда отправиться на пароме в Гдыню.

В преддверии поездки я провел кое–какие изыскания, чтобы узнать, куда нам надо ехать в Польше. Мой первоначальный план был прост: установить, где именно в Мариенвердере жил прадед, а затем найти подробный план города двадцатых годов и определить место, где прадед мог бы закопать сокровище. Раздобыть такую информацию оказалось довольно трудно, но в конце концов я окольными путями вышел на одного специалиста по генеалогии в варшавском Институте еврейской истории, и он прислал мне отсканированные справочники с адресами. Мне предстояло просмотреть большой объем информации, и я не питал особых надежд найти то, что ищу. Но я подумал, что если внимательно прочту все справочники, то у меня все‑таки будет маленький шанс наткнуться где‑нибудь на имя прадедушки. Хотя ожидать я этого не ожидал. Отнюдь. Поэтому представьте себе мое удивление, когда, открыв первым из документов справочник 1921 года, я увидел следующую обложку:

Это была реклама магазина моего прадеда. Konfektionsbaus HERZ, Inhaber Н. Isakowitz[6]. С информацией об ассортименте, специальных предложениях, адресе undalles[7].

5. Нельзя же просто сдаваться

— Как ты думаешь, мама огорчилась, что мы уехали? – спрашивает отец где‑то на подъезде к Норрчёпингу.

— Вроде нет, – отвечаю я. – Во всяком случае, она сказала, что приятно будет немного побыть одной.

— Она просто так говорит, а сама наверняка уже скучает без нас.

— Возможно, – соглашаюсь я. – Впрочем, ее, похоже, не слишком обрадовала перспектива возиться с твоей собакой.

— Это еще что за новости? Вообще‑то Квия ее собака тоже.

— Правда? Мне казалось, мама сказала что‑то вроде того, что "еще одну собаку мы заведем только через мой труп".

— Она просто притворяется, – говорит отец. – Она обожает Квию.

— Неужели?

— Конечно.

— Значит, ей вовсе не кажется трудным каждый день приезжать домой в обед, чтобы погулять с этим лаю щим чудовищем?

Отец оборачивается ко мне и поднимает указательный палец, как он это обычно делает, собираясь произнести что‑нибудь особенно поучительное. Можно сказать, что у отца этот жест является ближайшим соответствием "рентгеновскому" взгляду супермена.

— Тебе известно, что я не люблю, когда ты говоришь о своей сестре в таком тоне, – изрекает отец. – Ты не должен относиться к ней по–другому только потому, что она черная.

— Или собака, – вставляю я.

— Именно. Это просто дискриминация.

Мы продолжаем путь молча. Сразу после поворота на Сёдерчёпинг у отца пищит телефон. Он поднимает его и читает пришедшее сообщение.

— От мамы, – говорит отец. – Она передает привет. Я очень надеюсь, что она отдохнет в наше отсутствие. У нее так много дел из‑за операции матери и всего остального.

Это не преувеличение. Бабушка Хельга действительно отнимает у мамы все больше времени, поскольку в последние месяцы она оказалась почти в полной зависимости от помощи детей. Странно наблюдать, как она постепенно слабеет, – ведь это всегда была не женщина, а воплощение силы. Мне не верилось, что такое может произойти, несмотря на то, что ей уже почти девяносто лет. Ведь бабушка обладает уникальной способностью к выживанию. Она пережила уничтожение евреев, рак и всех старых друзей. Она самая крутая из всех известных мне чертовок. Пусть вас не вводит в заблуждение то, что в ней всего полтора метра роста и от силы сорок килограммов. Ибо эта дамочка, не вынимающая сигарету изо рта, невзирая на возраст и птичье телосложение, по–прежнему способна устроить головомойку любому, кто делает что‑нибудь, что она считает meshuggah[8]. К примеру:

• внучкам, которые, по ее мнению, злоупотребляют косметикой ("Ты выглядишь как проститутка");

• подружкам внуков, недосаливающим еду ("Кто приготовил эту мерзкую еду? Она отдает дерьмом").

Кроме того, бабушка отличается исключительным умением звонить родственникам, у которых только что родился ребенок, и сообщать им, какие они дураки. Так происходило при рождении всех трех моих сыновей. Касательно первого ребенка – Лео никаких претензий к его имени у нее не возникло, поскольку так же звали ее отца. Зато имелся ряд соображений по поводу того, что мы позволяем ему спать у себя в постели.

— Не смей этого делать, Данни, – заявила она. – Это глупо.

— Хорошо, – ответил я, поскольку так было проще.

— Почему ты такой doof[9]? – продолжала она. Этим немецким выражением она обычно пользуется, когда кто‑то делает нечто особенно идиотское.

— А что такого? – возмутился я. – Это ведь не…

— Нельзя позволять мальчику спать вместе с тобой, – не унималась бабушка. – Послушайся меня. Я все‑таки дипломированная няня.

Это – один из аргументов, которые бабушка обычно вставляет, желая придать своим словам веса, и, честно говоря, мы ей не особенно верили. Как сомневались и в том, что блинный торт был именно ее изобретением, как она обычно утверждала на каждом дне рождения кого‑нибудь из родственников. Но будучи не в силах препираться, я, скрестив пальцы, пообещал, что у сына появится собственная кроватка.

Когда у меня родился второй сын, она опять позвонила. На этот раз, однако, ее больше всего возмущало не то, где ребенок спит.

— Как вы можете так поступать? – раздраженно спросила она.

— Что ты имеешь в виду? – удивился я.

— Нельзя давать ему такое имя. Как можно быть такими doofe?

— Что ты имеешь в виду? – повторил я.

— Как у животного.

— Животного?

— Динго. Как можно называть его Динго? Это же собака.

— Его зовут не Динго, – ответил я.

— Разве?

— Его зовут Мингус.

В трубке ненадолго замолчали, потом бабушка сказала:

— Что это еще за дурацкое имя? Оно звучит просто нелепо.

Но ее возмущение при рождении двоих первых сыновей было ничто по сравнению с тем, когда на свет появился наш третий сын. Тогда она просто не могла поверить своим ушам.

— Как зовут мальчика? – спросила она.

— Мосес[10], – ответил я.

— Нет! – возмущенно воскликнула она. – Это ужасно. Как вы можете так поступать?

— Нам кажется, что это красивое имя.

— Нет, – повторила она. – Неужели его действительно так зовут?

— Да.

— Это ужасно, – повторила она. – Нельзя быть таким doof, Данни.

— Нам оно нравится.

В трубке замолчали, что происходит довольно редко, когда тебе звонит бабушка, а затем она начала все снова, будто сказанное мною было слишком глупым, чтобы даже вникать в мои слова.

— А как мальчика зовут?

— Мосес, – ответил я.

— Действительно?

— Да.

— Нет, Данни. Нельзя с ним так поступать. Нельзя, и все.

Как вы понимаете, бабушкина привычка откровенно высказывать людям свои соображения может немного утомлять. Впрочем, у нее есть свои преимущества. Разве какая‑нибудь другая маленькая женщина способна, ни секунды не сомневаясь, подойти к огромному скинхеду и сказать ему в лицо все, что она о нем думает? А бабушка оказалась способна. Она рассказала мне об этом, когда я несколько лет назад навестил ее в Хессельбю. Бабушка, как обычно, сидела, решая кроссворды и покуривая наикрепчайшие сигареты "Пэлл–Мэлл" без фильтра. Курила она всегда. И у себя в квартире, и у нас дома, под кухонной вытяжкой (невзирая на регулярные резкие протесты мамы).

— Он стоял посреди улицы и плевался, поэтому я велела ему прекратить, – рассказывала бабушка.

— И что произошло? – спросил я.

— Он сказал: "Отвали, проклятая старуха".

— И ты ушла?

Бабушка затянулась сигаретой и стряхнула пепел в пепельницу. В ту самую, со вставленной в стеклянное дно фотографией дедушки.

— Нет, – ответила она. – Я сказала: "Отвали сам, проклятый мужик".

Она посмотрела на меня, сделала глубокую затяжку и выпустила дым.

— Нельзя же просто безропотно покоряться. Надо давать им по морде.

Аналогичного мнения придерживались и старшие братья дедушки Эрнста – Хайнц и Георг, которые еще подростками вступили в полувоенную организацию, чтобы бороться с нацизмом. Узнав об этом, я удивился, поскольку по крайней мере Хайнц не казался мне человеком агрессивным. Напротив, он всегда был спокоен, податлив и во всем соглашался с женой Рут. Или так я, во всяком случае, думал до тех пор, пока, через много лет после его смерти, мне не попала в руки старая кассета с записью, где он рассказывал о своей жизни. – Мы учились обращаться с оружием и сражались против нацистов в больших уличных драках, – говорит он на пленке. – Мы понимали, что ничего другого нам не остается. С такими, как они, разговаривать бесполезно. Я тогда считал и по–прежнему считаю, что отвечать на насилие можно только насилием.

Хотя я предпочитаю избегать конфликтов, мне бы хотелось, чтобы во времена моей юности тоже существовало подобное движение сопротивления и я мог бы сражаться против неонацистов. Ведь тогда в стокгольмских пригородах можно было встретить изрядное количество молодых мужчин, которые разгуливали компаниями, пили пиво и повсюду, где удавалось, рисовали свастику. Я их безумно боялся. В основном, конечно, поскольку вырос на рассказах родственников о том, как эти люди, узнав, что ты еврей, уничтожали тебя. Поэтому я помалкивал о том, кто я такой, в надежде, что никто из неонацистов не узнает о моем происхождении. Молчал, когда в школе рассказывали анекдоты про евреев. Хранил молчание, когда они выкрикивали свое "зиг хайль!" и вскидывали руку в знак приветствия. Вместо того чтобы давать сдачи, я все больше развивал в себе хамелеонские качества, надеясь, что никто не сумеет разглядеть во мне еврея.

Как знать, может, все сложилось бы по–другому, если бы я мог объединиться с компанией единомышленников или хотя бы стать членом еврейского заговора. Но такового не существовало, а всякая возможность создать собственный исчезла, когда второй потенциальный участник заговора – мой кузен Мартин, наполовину еврей, переехал в Тэбю[11].

Вместо того чтобы сражаться с угнетателями и манипулировать мировой экономикой, я проводил свои дни в попытках слиться с пригородным окружением, то есть вел довольно‑таки унизительное существование. Будь со мной хотя бы бабушка Хельга, тогда неонацистам пришлось бы поостеречься. По крайней мере, в старые добрые времена, когда она могла нагнать страху на кого угодно. Но сейчас ясно, что, несмотря на всю свою отвагу, она становится все слабее. Наблюдать это странно, поскольку я пребывал в убеждении, что бабушка будет жить вечно. Смерть ей как‑то совсем не к лицу, как некоторым не идут короткие стрижки. Впрочем, если Смерть когда‑нибудь наберется достаточно смелости, чтобы сойтись с бабушкой в ближнем бою, и если загробная жизнь действительно существует, то одно я могу точно гарантировать: им там, наверху, будет чем заняться. Я прямо вижу, как бабушка стоит под вытяжкой у Бога на кухне и преспокойно выкуривает одну за другой сигареты "Пэлл–Мэлл" без фильтра. И как создатель Вселенной, бормоча что‑то себе под нос, сжимает зубы, а затем сдается и оставляет ее в покое. Поскольку он, подобно моим родителям, понимает, что не в силах противостоять такой отважной старушке.

* * *

А на Земле, в машине, направляющейся к югу, мы с сыном и отцом продолжаем наш путь в Польшу. Все идет хорошо, и в половине одиннадцатого мы подъезжаем к Сёдерчёпингу, где, несмотря на откровенный протест говорящего телефона, сворачиваем с главной дороги, чтобы немного размяться.

6. Секс и насилие

Припарковавшись, мы бредем к каналу, где суда выстроились в очередь к шлюзу, чтобы затем продолжить путь по Балтийскому морю. Мне это зрелище кажется довольно скучным, но отца оно приводит в восторг.

— Невероятно! – восклицает он.

— М–м, – без большого энтузиазма произносит Лео.

— Просто потрясающе! – продолжает отец.

Но Лео, похоже, уже не слушает. Его явно гораздо больше занимают ступеньки, которые просматриваются между деревьями по другую сторону шлюза и ведут к вершине холма.

— Меня действительно восхищает, что им удалось такое построить. Какие у шлюзов ворота!

— А мы можем туда забраться? – спрашивает Лео, указывая на холм на другой стороне.

— Почему бы и нет, – отвечаю я.

— Только не сейчас, – говорит отец. – Подождите, пока они пройдут шлюзы.

— А это обязательно? – спрашивает Лео.

— Конечно, вы должны посмотреть, – отвечает отец. – Это здорово. Спроси своего папашу. Когда он был маленький, мы проехали по Гёта–каналу[12]. Пятьдесят два шлюза. Потрясающая была поездка.

— Мы в основном ругались, – вставляю я.

— Ничего подобного.

— А еще ты приставал к маме в огромном шлюзе и хотел, чтобы она зажала в зубах конец веревки и залезла на десять метров вверх по пожарной лестнице.

— Да, но это ведь был первый шлюз. Тот, в Тролльхеттане. Там все немного волнуются. Смотри, Лео, сейчас они пойдут в шлюз.

Перед нами открываются первые ворота, и яхты, одна за другой, входят в маленький бассейн, где плавно и виртуозно причаливают. Это все‑таки последний отрезок канала, и большинство капитанов явно успели хорошо освоить шлюзование.

— Красивые лодки, – говорит отец, указывая на гигантскую яхту, которая расположилась в канале прямо перед нами. – Когда станешь богатым и знаменитым, можешь мне такую купить.

— У тебя уже есть три яхты.

— Одна из них мамина. И кстати, еще одна не помешает, такая, где можно ночевать. Правда, сперва тебе придется написать бестселлер, чтобы хватило денег.

— Какая прекрасная идея. Мне это и в голову не приходило, – отзываюсь я слегка язвительно, поскольку, хотите верьте, хотите нет, но если ты пишешь книги, подобные предложения поступают довольно часто.

Впрочем, отец этого, разумеется, не знает и, похоже, начинает немного сердиться.

— Ну и что тут такого? Я просто пытаюсь дать тебе добрый совет. Иногда не вредно послушать, что тебе говорит отец.

— Ага, и что мне, по–твоему, надо делать?

— Для начала перестать иронизировать и умничать. А то ты пишешь так, что прославишься только после смерти.

— Ну и как же я должен писать?

— Я тебе уже говорил, – отвечает отец. – Если хочешь, чтобы твои книги продавались, надо, чтобы в них было больше секса и насилия.

— Ты правда думаешь, что это так просто?

— Как у Стига Ларссона. Включи туда парня, который будет спать со всеми подряд, и девицу, которая разъезжает на мотоцикле и к тому же немного лесбиянка.

— Что значит немного лесбиянка?

— Ну, не настолько, чтобы ей не хотелось спать с главным героем. Еще надо, чтобы она сперва подвергалась всякому издевательству и насилию, а потом жестоко и кроваво мстила. Тогда народ скажет, что твоя книга о борьбе против угнетения женщин, вместо того чтобы счесть ее грязной оргией из мира похабства и увеселений. Ведь когда женщины снимают порнуху, все хлопают в ладоши и называют это проявлением феминистского сопротивления.

— Да, – соглашаюсь я, – возможно, в этом что‑то есть.

— Что значит "возможно"? – возмущается отец. – Так и есть. Если хочешь продавать свои книги, тебе нужно больше секса и насилия. Никуда не денешься. Хочешь, чтобы папа рассказал тебе что‑нибудь еще?

Ворота шлюза закрываются, и уровень воды начинает постепенно понижаться. А мы втроем стоим бок о бок и наблюдаем, как суда красиво, даже элегантно проходят бассейн. Затем отец усаживается в кафе, а мы с Лео отправляемся на холм по другую сторону канала. Тропинка ведет через небольшой лесок, и мы бежим вверх по ее крутым ступеням, минуя одну за другой, пока яхты внизу не начинают напоминать игрушки.

— Вот это здорово, – говорит Лео. – А мы можем забраться еще выше?

— Не знаю. Мне не хочется заставлять дедушку слишком долго ждать.

— Ну еще чуть–чуть, – просит сын.

Он явно счастлив и смотрит на меня с такой надеждой, что я сдаюсь, и мы двигаемся дальше. Я так рад, что он поехал с нами, и благодарен за то, что у нас с ним такие простые и непринужденные отношения. Понятно, что так будет не всегда, а значит, надо наслаждаться, пока есть возможность.

По прошествии пяти минут я объявляю, что пора поворачивать обратно.

— А дальше никак нельзя? – спрашивает сын.

— Нельзя, – отвечаю я. – Но мы можем вернуться сюда, когда заберем сокровище, и залезть повыше.

Лео неохотно соглашается, и мы начинаем путь вниз. Обратно получается гораздо быстрее. Сын бежит впереди и, пружиня, скачет вниз по ступенькам, как это бывает только в юности, когда ты занимаешься чем‑то веселым и способен продолжать сколько угодно.

Мы довольно быстро достигаем подножья холма и, после недолгих поисков, обнаруживаем отца сидящим в невероятно китчевом кафе–мороженом с огромной порцией кофейного коктейля (с молочной пеной, мороженым и ментоловым шоколадом). Заведений подобного типа мне не доводилось видеть давно. Его стиль, напоминающий прозекторскую, кардинальным образом отличается от минималистской эстетики кофе–баров. Милкшейки подавали здесь такими большими порциями, что я на мгновение задумался, не перенеслись ли мы обратно в восьмидесятые, причем в Аликанте или в городок Риччионе на итальянском побережье, который так любили родители отца. У меня сохранилось много маленьких сувениров, которые они оттуда привозили, а однажды, когда я был в возрасте моего сына, они даже взяли меня с собой. Помню, для меня это было как сон. Дни мы проводили на пляже, где дедушка разгуливал раздетый до пояса, изображая супермена, а бабушка загорала до тех пор, пока не начала походить на сморщенное имбирное печенье. По вечерам мы прогуливались по набережной и сидели в открытых кафе, поедая мороженое и наблюдая за публикой. В общем, производили очень пристойное впечатление. Ведь бабушка придавала большое значение тому, чтобы человек вел себя как следует, не говорил того, что могло быть сочтено неподобающим, и всегда думал, прежде чем открыть рот.

Хотя мое собственное поведение, если верить отцу, далеко от стандартов бабушки Сони, мы с ней прекрасно ладили. Пожалуй, из моих бабушек и дедушек она была мне ближе всех и первой пробудила у меня любопытство к миру за пределами Швеции. Бабушка Соня очень любила путешествовать и отовсюду присылала мне открытки. С годами у меня набралось их штук пятьдесят. Обнаруживать их в почтовом ящике было очень увлекательно. Не из‑за содержания, поскольку бабушка всегда писала одно и то же: как у них жарко, что они едят и как без нас скучают. Увлекательными мне казались иностранные марки и экзотические виды, поскольку они давали понять, что где‑то там существует целый мир. Мир, совершенно отличный от моего, куда меня вскоре стало манить.

Однако, хотя мы проводили вместе довольно много времени, я по большому счету ничего о бабушке не знал. Ни что она попала в Швецию как беженка, ни что, подобно моей второй бабушке, бóльшую часть детства провела в Берлине. Я даже не осознавал, что она говорила с сильным немецким акцентом. Это дошло до меня только, когда я – уже подростком – услышал записанное у нее на автоответчике сообщение. Впрочем, кое‑что я все‑таки знал, например, что бабушкину маму звали Сельма, а ее папа Исаак был, безусловно, самым религиозным человеком в нашем роду. Все остальные – ассимилированные городские евреи – хоть и справляли большие праздники, но уклонялись от ритуалов, которые могли осложнить им жизнь. Исаак же соблюдал все настолько строго, что в течение нескольких лет отказывался посещать родителей моего отца, поскольку те не сделали своим детям обрезание.

В отличие от остальных родственников, отец бабушки Сони приехал не из Германии, а из Польши, из области, называвшейся Сувалки. Примерно за полгода до нашей поездки Стокгольмский еврейский центр организовал лекцию об иммиграции как раз оттуда. Я посчитал это прекрасным шансом убить двух зайцев: узнать что‑то новое о корнях нашего рода и пообщаться с отцом один на один.

От центра на улице Нюбругатан, где читалась лекция, мне удавалось держаться подальше с тех пор, как я бог знает сколько лет тому назад прошел бар–мицву. Сюда мы с сестрой ходили "на религию" или, как это официально называлось, на занятия по еврейской религии. Подозреваю, что родители, невзирая на ассимиляцию, в глубине души хотели, чтобы мы стали настоящими евреями. Иначе зачем бы им с такими сложностями возить нас сюда каждый понедельник? Особенно если ни я, ни сестра посещать занятия не хотели. На самом деле, мы ненавидели почти все с ними связанное: древнееврейский алфавит, через который с трудом продирались, старые истории о героических освободительных войнах, которые требовалось заучивать, и истерические народные песни, которые истеричные женщины заставляли тебя истерически петь. Кроме того, я чувствовал себя в этой компании совершенно чужим. Больше, чем в Весбю. Поскольку стокгольмские евреи никого в свое сообщество не впускали. Возможно, этот факт мог бы заставить тех, кто верит в существование еврейского заговора, прийти к выводу, что евреи из пригородов к участию в нем не допускаются.

Но мои чувства и всяческое сопротивление не играли никакой роли. Родители оставались непреклонны. Я должен был стать евреем, хотел я того или нет. Мне сказали, что если я похожу в центр, то после бар–мицвы смогу сам решить, продолжать ли мне учебу. Я подчинился и ходил – сначала на занятия, а потом, став постарше, к раввину, которому предстояло подготовить меня к вступлению во взрослый еврейский мир. Это происходило следующим образом: он давал мне древнееврейский текст, который я должен был выучить наизусть, и песню, которую мне следовало научиться петь, а затем поправлял меня, когда я фальшивил или делал ударение на неправильном, с его точки зрения, слоге. Так продолжалось, пока мне, наконец, не исполнилось тринадцать и я не отправился в синагогу, где с помощью малюсеньких шпаргалок выдержал экзамен и стал "бар–мицва", после чего еврей из пригорода с благодарностью распрощался с еврейским центром.

Во время нашего с отцом последнего визита в центр там было значительно приятнее, если не считать неизменно мрачного охранника. В лекционном зале царила чудесная атмосфера. Мужчины обменивались шутливыми любезностями, а кучка маленьких женщин разговаривала, перебивая друг друга, и беспрестанно прерывала несчастного лектора, чтобы объяснить, как обстояло дело в действительности. Тут к тому же собралось много знаменитостей. Оказалось, что почти все евреи, приехавшие в Швецию в конце XIX века, были родом из той же маленькой области в Польше, что и отец бабушки Сони. В зале присутствовали известные представители таких кланов, как Вольфы и Пагротские[13].

В отличие от этих семейств, прадедушка Исаак попал в Швецию не сразу, а сначала, в шестнадцатилетнем возрасте, уехал в Норвегию. Согласно найденным мною документам, в соседней стране он на протяжении многих лет занимался торговлей, пока его в 1918 году не посадили в тюрьму за контрабанду, а затем выслали. Тогда он отправился в Россию, раздобыл русский паспорт и сумел получить визу в Швецию. Здесь он со временем встретил свою Сельму, и у них родилась дочь, ставшая впоследствии моей бабушкой Соней. Однако у Исаака регулярно возникали большие проблемы с продлением вида на жительство, наверняка усугублявшиеся тем, что он, судя по всему, имел обыкновение нарушать закон. Его пять раз осуждали за незаконную торговлю, и в январе 1922 года ему, наконец, пришлось покинуть Швецию и переехать с семьей в Берлин.

Бабушки Сони уже давно нет в живых, но ее младшая сестра рассказала об их детстве в Германии. Как им нравилась тамошняя жизнь и что они, хоть и замечали, что к евреям относятся все хуже и хуже, все равно не хотели покидать свой замечательный город. Но вот наступила Хрустальная ночь 1938 года, и все изменилось.

— Когда я приезжаю в Берлин теперь, семьдесят три года спустя, – говорила она при нашей прошлой встрече, – мне по–прежнему слышится звук бьющегося стекла.

В ту ночь нацисты били окна еврейских магазинов, поджигали синагоги и увозили мужчин–евреев в концлагеря. Исааку, однако, повезло – он уцелел, поскольку его не было дома, когда за ним пришли.

Это событие стало, по словам бабушкиной сестры, для оставшихся в городе евреев сигналом к действию.

— Мы осознали, что, как бы мы ни любили Берлин и нашу тамошнюю жизнь, нам необходимо уезжать. Это понимали все.

Но сказать было проще, чем сделать. Конечно, бабушка и ее мать, как уроженки Швеции, вернуться туда могли. Но ни Исааку, ни бабушкиной младшей сестре разрешения на въезд не давали. Наверняка отчасти потому, что еврейская община очень отрицательно относилась к их въезду в страну и порекомендовала министерству ответить семье отказом. В конечном счете их спасли политики. Братья бабушкиной мамы были членами Народной партии, и, приложив немало усилий, они сумели убедить свою партию лоббировать вопрос о разрешении семье приехать в Швецию.

— Когда мы приехали, родственники встречали нас с буханками хлеба в руках, – рассказывала бабушкина сестра. – Они думали, что в Берлине не хватало еды. Было даже забавно. Ведь там было все. Все то, чего не было здесь.

Бабушке Соне к моменту приезда в Швецию было девятнадцать лет, а ее сестре на семь лет меньше, и, по словам последней, им обеим поначалу пришлось здесь нелегко. Отчасти потому, что они боялись прихода немцев, а отчасти – поскольку им было очень трудно найти друзей. По крайней мере, среди шведов. Возможно, этот факт мог бы заставить тех, кто верит в существование еврейского заговора, прийти к выводу, что в таком случае существует и шведский.

Как бы то ни было, бабушкина сестра считала это самым ужасным после войны: одиночество и трудности в создании нового окружения. Поэтому‑то они с Соней и начали активно участвовать в деятельности еврейских обществ. Дело было не в том, что им хотелось общаться с евреями, – просто это казалось единственной возможностью познакомиться с ровесниками.

Вместе с тем они, разумеется, были благодарны за то, что, в отличие от многих своих друзей, смогли покинуть Германию. Но прощание далось им нелегко. Тоска по родине была и по–прежнему остается сильной. Невзирая на прошедшие годы. – Хотя мне уже восемьдесят пять, я все еще скучаю по Берлину. Я часто думаю о том, как все было бы, если бы ни Гитлера, ни войны не существовало и мы смогли бы остаться жить там. Это было бы замечательно, ведь там жизнь била ключом. И у нас было так много прекрасных друзей.

Я хорошо понимаю, что она имеет в виду. Поскольку здесь завязать знакомства нелегко даже нам, уроженцам Швеции. Не знаю почему, но в последнее время я много думаю об этом. Почему в этой благополучной стране так мало тех, кому по–настоящему интересны другие люди? Нам нужно так много всего отмечать в ежедневнике, что у нас просто не остается времени? Потому что мы застенчивы? Потому что страдаем некой национальной формой синдрома Аспергера? Или все остальные нас просто не волнуют? Не знаю. Но все‑таки странно, что существуют народы, которые проявляют такую осторожность и подозрительность в ежедневном общении друг с другом и столь тщательно скрывают свои истинные мысли и чувства, что никто вокруг не знает, что они на самом деле за люди. Да, нам, шведам, повезло, что человечество изобрело "Фейсбук" и у нас теперь есть хотя бы одно место, где мы можем организованно самовыражаться.

Правда, это требует определенного технического оснащения, а поскольку ни у кого из нас троих, сидящих в самом вычурном кафе–мороженом Сёдерчёпинга, нет с собой ни фотоаппарата, ни смартфона, мы, к сожалению, не можем сфотографировать гигантскую порцию отца и выложить снимок в Сети. В результате мы просто расплачиваемся и бредем обратно к машине. Я запрыгиваю на водительское место и готовлюсь вести ее следующий отрезок пути.

7. Воришка сладостей

Мы продолжаем двигаться к югу. Я веду машину, Лео сидит рядом, а отец растянулся на заднем сиденье. К моей большой радости, он не пристегнут ремнем безопасности. Обычно же он так зациклен на безопасности, что всякий раз, когда мы встречаемся, не может отказать себе в том, чтобы провести полный анализ существующих в моей жизни рисков. К анализу, разумеется, прилагается план мер, куда могут входить рекомендации вроде:

• мне следует больше откладывать на пенсию;

• мне следует волноваться из‑за отсутствия постоянной работы;

• мне следует обзавестись резиновым ковриком для ванны, чтобы мои дети не ударились затылком и не умерли.

Такая привычка – это, конечно, бесценная помощь, если тебе требуется полный перечень твоих промахов, но она может и немного раздражать, если ты хочешь просто приятно посидеть с отцом за чашечкой кофе. Но сейчас отец, как добропорядочный швед во время отпуска, оставив мысли о безопасности до лучших времен, лежит сзади и отдыхает. Мне это нравится. В машине приятная и непринужденная обстановка. И становится еще лучше, когда мне, после некоторой возни, удается выключить говорящий навигатор. Впрочем, отец, как и следовало ожидать, так не считает.

— Почему ты не можешь оставить его в покое? – возмущается он, по–прежнему лежа на заднем сиденье.

— Мы доберемся и так, – отвечаю я. – Надо просто никуда не сворачивать.

— Но ты можешь хотя бы поднять стекла?

— Зачем? – спрашиваю я.

— Потому что на меня дует и с опущенными стеклами не работает кондиционер.

— По–моему, это прекрасно.

— При помощи кондиционера можно установить любую температуру. Вот это прекрасно.

— Но тогда ветер не обдувает тебе лицо.

— Я не хочу, чтобы мне дуло в лицо.

— А я хочу.

Отец издает громкий вздох.

— Почему ты вечно упираешься? – спрашивает он.

— Почему ты вечно упираешься?

— Ты первый начал. И кстати, я спросил раньше.

— Ладно, – соглашаюсь я и поднимаю стекла до половины, после чего отец закрывает глаза, чтобы немного вздремнуть.

Но из этого ничего не получается, поскольку Лео достает пакет с лакричными конфетами и осторожно засовывает две штуки дедушке в рот. Тут мой отец уже не выдерживает, ведь всей семье известна его особая слабость именно к этому виду сладостей. – Давай сюда, – требует он, выхватывает у Лео пакет и начинает с невероятной скоростью загружать в рот одну конфету за другой.

Поработав, подобно экскаватору, примерно с минуту, отец снова укладывается и, невзирая на все внешние помехи, умудряется заснуть.

Я осторожно опускаю стекла пониже, и мы в приятном темпе плавно движемся по дороге. Квидзын, куда мы направляемся, находится часах в двух езды к югу от Гданьска. О самом городе я знаю не слишком много, но, помимо Лукаша, я связывался кое с кем из сотрудников муниципалитета и историков, которые выразили желание встретиться и рассказать больше. Вопрос только в том, смогут ли они действительно помочь. С тех пор как там жил мой дедушка, все должно было сильно измениться. Тогда город был немецким, а теперь он польский. Как я понимаю, не сохранилось никаких документов с того времени, когда дедушка владел в городе магазином, а значит, доказать нашу связь с его участком земли невозможно. Это, в свою очередь, означает, что нашу операцию, какой бы вид она ни приняла, необходимо проводить втихаря.

* * *

Примерно через час отец просыпается и снова начинает жаловаться на сквозняк. Потом видит у себя на животе пакет и принимается в нем с интересом копаться.

— Но тут же ни одной вкусной не осталось. Вы что, все выбрали?

— Не мы, – отвечаю я. – Ведь конфеты лежали у тебя.

Отец смотрит в пакетик.

— Только белые батончики и лакричные лодочки, – разочарованно произносит отец. – Вы что, остальное съели?

— Там и были только батончики и лодочки, – говорит Лео.

— Вы все вкусные выбрали, – констатирует отец. – Как нехорошо с вашей стороны. Вот всегда так.

— Что ты имеешь в виду? – возмущаюсь я. – Ведь это ты обычно съедаешь все самое вкусное.

— Неужели? Значит, это я виноват в гибели "Сластены–гиганта"?

— Но я ведь тогда был маленьким, – оправдываюсь я.

— Лео, ты знаешь, что твой папаша лишил меня возможности стать первым шведским конфетным миллионером? То была моя лучшая идея. А их у меня имелось много.

— Да, но…

— Дело было задолго до появления "Короля карамели"[14], и тогда еще никто до этого не додумался. Я собирался назвать фирму "Сластена–гигант" и заказал массу пробных экземпляров. Их прислали в пластиковых пакетиках, они были замечательные. И знаешь что случилось? Твой папаша всё съел.

— Правда? – удивляется Лео.

— Всё до единой конфетки.

— Даже кислятину? – спрашивает мой сын с восхищением и удивлением одновременно. Будто не может переварить, что его, обычно такой ответственный, отец способен сначала стащить, а затем поглотить так много конфет.

— Всё, – отвечает отец. – Он отыскал всё до самого малюсенького пакетика, хотя я их хорошо припрятал. Когда дело касается сладостей, твой папаша становится роботом, идущим к цели.

— Но… – начинаю я.

— А его не стошнило? – спрашивает Лео.

— Очень надеюсь, что стошнило, – говорит отец. – Но он сказал только, что неважно себя чувствует, и твоя бабушка его, конечно, пожалела, уложила в постель и накормила куриным бульоном.

— Ловко, – восхищается Лео.

— Ловко! – восклицает отец. – Он действовал бесчестно. Особенно потому, что свалил исчезновение конфет на младшую сестру.

— Ничего подобного, – возмущаюсь я, пытаясь восстановить свою поруганную честь.

— Ты, во всяком случае, все отрицал. Прикидывался та–а-ким невинным, говорил, будто ничего об этом не знаешь. Тогда мы подумали на твою сестру. Фу, как некрасиво. В отношении конфет на тебя полагаться нельзя. Мотай на ус, Лео. Не говоря уже о том, сколько твой папаша украл спиртного.

— Спиртного? – переспрашивает Лео, которому эта беседа явно кажется все более интересной.

— Да, но… – начинаю я.

— Правда, брал он не всё, как в случае с конфетами. Нет, он доливал в бутылки воду. Наверное, думал, что мы ничего не заметим. Но под конец там оставалась одна вода. И ты еще подмешивал туда всякой дряни. В мой отличный виски.

Даже не знаю, что и сказать, кроме того, что в этих обвинениях присутствует известная доля правды. Ведь за прошедшие годы отсутствие у меня должного стиля при потреблении алкоголя возмущало не только отца. Оно глубоко шокировало маминого кузена Габи из Израиля, с которым мы в последний раз виделись, когда он приезжал в Швецию прошлым летом. Этого мужчину всегда узнаёшь или, вернее, слышишь издали, поскольку его отличает очень своеобразная манера здороваться, которую ни с чем не спутаешь. Как, например, в тот раз, когда мы были на барбекю и только собирались взять себе еды, как мирную беседу присутствующих, подобно вонзающемуся в фаршированную рыбу кухонному ножу, пронзил громогласный голос с израильским акцентом:

— ПРИВЕТ, ДАННИ ВАТТИН!

Вслед за этим сквозь толпу гостей пробирается Габи и заключает меня в объятия. Затем он замечает стоящего рядом со мной возле гриля моего сына и разражается не менее мощным: "ХЕЛЛО, ЛЕО ВАТТИН!" Немного посмотрев на Лео, он заявляет сыну, что человек, поживший в других странах, должен бы точно знать, какую следует выбирать еду.

– LEO WATTIN, YOU HAVE LIVED IN AUS TRALIA. YOU DON’T WANT THE HORRIBLE SWEDISH KORV. IT HAS NO MEAT, YOU WANT REAL MEAT. HERE, HAVE SOME STEAK[15].

С этими словами он помогает Лео положить на тарелку несколько отличных кусков мяса. Ибо Габи любит наслаждаться благами жизни, даже если они попадаются ему в виде еды или напитков. Поэтому‑то он, вероятно, так сильно возмутился чуть позже, когда я случайно пролил прекрасный виски, которым он меня угостил.

– HELLO DANNY WATTIN. THIS IS SINGLE MALT, NOT FOLKÖL. DRINK IT SLOWLY[16].

Как бы то ни было, встречаться с Габи всегда приятно. Его отец Георг был старшим братом дедушки Эрнста и вырос, в точности как Эрнст, средний брат Хайнц и их младшая сестра Марианна, в городе Бреслау, в Южной Германии. По рассказам я знаю, что они долго вели жизнь, обычную для немецкого среднего класса. Их отец Вильгельм Лахманн владел магазином по продаже мужской одежды и текстиля, а дети играли на пианино, пели в хоре и изучали английский. Им всем хотелось получить высшее образование, и в начале тридцатых годов двое старших детей поступили в высшие учебные заведения. Георг учился на математика, а Хайнц – на юриста.

Нарастающий антисемитизм, конечно, ощущался, но, как обычно говорил Хайнц, "в то время люди были не столь легкоранимы, как теперь". Ненависти к себе они никогда не чувствовали. По крайней мере, до прихода Гитлера к власти. Тогда все сразу ухудшилось. Для детей перемены были больше всего заметны в школе, где все учителя стали нацистами, поскольку иначе они лишились бы работы. Для папы Вильгельма перемены проявились в том, что его магазин, как и остальные еврейские магазины, бойкотировали. И это было только начало. Постепенно стала нарастать ненависть, а права, которые семья всегда считала само собой разумеющимися, отнимались у них одно за другим. Вскоре детям пришлось бросить школу, семья больше не могла содержать себя за счет предпринимательской деятельности.

Чтобы выжить, Вильгельм вместе с двумя старшими сыновьями какое‑то время ездил по провинции и продавал крестьянам кастрюли. Они кое‑как перебивались, но не более, вели жизнь бесправного низшего класса, и каждому было позволено их пинать. Протестовать или сопротивляться, как раньше, когда Хайнц с Георгом дрались с нацистами на улицах, теперь было запрещено, и за это полагалось суровое наказание. Поскольку в обществе не было ни единой группы, которая приняла бы их сторону, семья поняла, что пора искать способ уехать из Германии. В результате Хайнц и мой дедушка начали работать учениками в фермерском хозяйстве, младшая сестра Марианна вступила в еврейскую "Молодежную алию", а старший брат Георг стал руководителем этой организации, боровшейся за возможность эмиграции в Палестину.

От меня, выросшего в мирных условиях, их история бесконечно далека, но она меня пугает. Особенно учитывая политическое развитие в значительной части Европы, где нацизм снова считается в порядке вещей, а экстремистские партии получают все больший вес. Причем происходит это не только в странах, испытывающих экономический кризис, подобно Германии двадцатых годов, но и в нескольких наиболее благополучных, процветающих государствах.

Не знаю, как повел бы себя дедушкин старший брат Георг, доживи он до этого. Возможно, сложил бы чемодан и уехал. Во всяком случае, именно так он поступил тогда. И в отличие от младших братьев, ему таки удалось, вопреки проводимой британским мандатным правительством ограничительной политике по вопросу приема беженцев, в 1938 году попасть в Палестину. Там он прожил десять лет. Женился, обзавелся дочкой и развелся. Потом сражался в рядах британской армии, и в Западной Африке, и в Египте. Встретил новую женщину, женился во второй раз и осенью 1947 года узнал, что скоро опять станет отцом. Все, казалось, складывалось удачно. Конечно, шла гражданская война, но Израиль после прекращения британского мандата в Палестине должен был стать самостоятельным государством. Прибежищем для всех евреев мира.

Однако рождение нации получилось, мягко говоря, драматическим. На следующий день после окончания британского мандата и провозглашения независимости 14 мая 1948 года на Израиль напали пять арабских стран с целью уничтожить еврейское государство.

Подобно большинству мужчин, Георг сражался за свободу своей страны в объединенной еврейской армии. 23 мая, когда его жена могла родить в любой момент, грузовик с Георгом и его людьми попал под обстрел. Они двинули вперед в надежде спастись от снарядов, но тут увидели группу бегущих по дороге из последних сил израильских солдат. Георг понял, что, если они не вмешаются, эти люди погибнут, и отдал приказ остановить грузовик и подобрать их. В тот миг, когда машина притормозила, в нее попал снаряд, и за день до рождения сына Габи старший брат моего дедушки погиб.

В нашем роду существует много подобных историй. О тех, кто наперекор судьбе все‑таки избежал уничтожения, а затем погиб каким‑то иным образом. Один погиб на войне, как Георг, другой утонул в результате несчастного случая, как зять брата дедушки Эрнста, а кто‑то покончил с собой, что было самым распространенным. Наша шведская ветвь отличается наименьшей частотностью несчастных случаев. Возможно, потому что мы, подобно отцу, усвоили присущую нашей новой стране заботу о безопасности. Правда, сейчас мы, как уже говорилось, в отпуске, без ремней безопасности. А принимая во внимание нарастающую интенсивность дискуссии о воровстве сладостей, по крайней мере одна автомобильная авария, вполне возможно, не за горами.

— Знаешь, Лео, – говорит отец, засовывая в рот лакричный батончик, – я предлагаю тебе отныне прятать твои сладости в каком‑нибудь надежном месте. Где‑нибудь, куда Данни заглядывает не слишком часто. Скажем, в душе?

— Что ты, черт возьми, имеешь в виду? – возмущаюсь я.

Отец широко улыбается моему сыну.

— Смотри, как он разошелся. Он часто так заводится? Прежде чем сын успевает ответить, раздается звонок телефона. Это мама интересуется, как у нас дела.

— Сейчас я тебе расскажу, – говорит отец. – Они пукают и издеваются надо мной. Твой сын и твой внук. А еще они съели все конфеты.

— ЭТО ТЫ ВСЕ СЪЕЛ! – кричим мы с сыном с переднего сиденья с громогласностью Габи Лахмана.

8. Швед молчит

Итак, мы продолжаем путь на юг, через провинцию Смоланд с ее лесами, красными домиками и немецкими туристами, ищущими Lebensraum[17]. На самом деле, их на дорогах так много, что поневоле начинаешь подозревать, что немцы решили осуществить то вторжение, которого так боялись мои родственники во время Второй мировой войны. Но на этот раз оснований для беспокойства, разумеется, нет, ибо, насколько я понимаю, они буквально обожают нас, наши озера и лосей, а также социально–реалистические детективные романы, написанные мрачными стариками. В их любви ко всему шведскому вообще‑то нет ничего странного. Между нашими странами уже давно сложились прочные отношения, а наши культурные, политические и экономические связи имеют давнюю традицию. И началось это задолго до мировых войн и уничтожения евреев. На самом деле, к моменту прихода Гитлера к власти немногие из европейских стран состояли в таких хороших отношениях с Германией, как Швеция. Стало быть, выработать линию поведения, когда правда о деяниях нацистов стала просачиваться наружу, было наверняка не очень‑то легко. Особенно потому, что там были замешаны немалые суммы денег, которые мы зарабатывали на поставках немецкой военной машине железной руды и шарикоподшипников. Это, кстати, продолжалось еще долгое время после того, как осуществляемые немцами массовые убийства получили широкую огласку, причем невзирая на давление со стороны Англии и США. Поставки прекратились только в ноябре 1944 года, за шесть месяцев до окончания войны. Некоторые историки считают, что Швеция тем самым способствовала продлению как войны, так и уничтожения евреев.

Впрочем, легко быть умным задним числом и принимать смелые решения, когда на кону ничего не стоит. Гораздо сложнее определить линию поведения, когда старый добрый друг сбивается с пути (друг, с которым тебя к тому же связывает экономическое сотрудничество). Для Швеции ситуация вылилась в трудный компромисс. Ведь хотелось, не вступая в войну, сохранить хорошие отношения с торговым партнером. Выходом стал наш знаменитый нейтралитет и рекомендации нашему народу воздерживаться от любых оценок действий Германии, как положительных, так и негативных. Последнее осуществлялось множеством разных способов. Например, шведский МИД ставил гриф "секретно" на сообщениях о массовых убийствах евреев и уничтожении их в газовых камерах. А большинство шведских газет писало, что это "внутреннее дело Германии" ("Свенска дагбладет") и что "шведской прессе следует воздержаться от демонстративного проявления симпатий и антипатий по отношению к иностранным режимам" ("Гётеборгс постен"). Гражданам советовали попросту молчать о том, что могло повредить нейтральной Швеции, поступая так, как выразилось Государственное информационное управление в своей знаменитой кампании 1941 года: "Швед молчит"[18]. Само собой, были и исключения – те, кто говорил то, что думал. Наиболее известный пример – главный редактор газеты "Гётеборгс хандельс о шёфартстиднинг" Торгни Сегерстедт, который своей критикой нацизма и Гитлера доводил немецкое руководство до белого каления. Однако даром это пройти не могло. Сегерстедта, в частности, обвиняли в том, что он ставит под угрозу нейтралитет Швеции, его бойкотировали рекламодатели, в него плевали на улице, его называли изменником родины и даже предостерегал наш тогдашний король (честно говоря, лучше бы он сосредоточился на более традиционных королевских обязанностях). Тем не менее главный редактор продолжал, несмотря на сопротивление, писать о нацизме, который он откровенно ненавидел. Но вот маятник времени качнулся в другую сторону, война закончилась, и Сегерстедт превратился в национального героя, превозносимого за образцовое гражданское мужество, – к сожалению, он к тому времени уже умер. Но в его честь все‑таки назвали несколько улиц и установили несколько памятников. Кроме того, память о нем и поданном им примере по–прежнему жива. Ибо теперь мы, шведы, действительно больше не молчим. Нет, мы усиленно пишем в блогах и со всей страстью высказываем свое мнение на всевозможных анонимных интернет–форумах. Военное снаряжение мы тоже не продаем. По крайней мере, воюющим странам или диктатурам (за исключением тех, которые обещают его не использовать). Кроме того, у нас, невзирая на произошедшее под конец войны, как уже говорилось, снова очень хорошие отношения с Германией.

Как выглядят наши отношения с Польшей, я толком не знаю. Постепенно увидим. Поездка туда, во всяком случае, пока складывается удачно и становится еще лучше, когда по третьему каналу радио, где‑то между городами Сёдерчёпинг и Вестервик, обнаруживается программа, посвященная одной из любимых групп Лео, First Aid Kit. Программа интересная. Народ звонит и задает вопросы, а сестры–певицы отвечают. Когда мы подключились, их как раз спросили о том, как они пришли к музыке. – Для нас это всегда было естественным, – говорит одна из девушек.

Дальнейших ее слов мы не слышим, поскольку их заглушает скептический голос с заднего сиденья.

— Всегда было естественным? – удивляется отец. – Сколько же им лет? Пятнадцать?

По радио сестры продолжают рассказывать. Теперь о том, как они пишут песни. Говорят, что исходят из собственных ощущений и что песня является способом ими поделиться. Тогда те, кому доведется пережить то же самое, возможно, будут чувствовать себя менее одинокими.

— Сколько же им все‑таки лет? – снова спрашивает отец. – Тринадцать?

Он пускается иронизировать на полную катушку, и дальше, вероятно, будет еще хуже. Поскольку девушки принимаются говорить о том, что записанный диск подобен выпущенному в мир ребенку, а на такую метафору отец вполне способен наброситься, как голодный крокодил. Но тут он слышит, что девушек в турне обычно сопровождает их папа, и это производит на него гораздо большее впечатление.

— Почему бы тебе не взять с них пример? – спрашивает он меня. – Тебе бы следовало почитать отца, а не издеваться над ним.

— Я стараюсь. Разве я не заказал массу завтраков со шведским столом?

— Да, – соглашается он, – это, по крайней мере, шаг в правильном направлении. Хотя тебе еще многому предстоит научиться.

Кстати о завтраках, Лео явно всерьез проголодался, что вообще‑то не слишком странно, поскольку уже третий час.

— Скоро надо будет остановиться и поесть, – говорю я.

— Что? – удивляется отец. – Опять?

— Мы с самого утра ничего не ели.

— Ничего подобного. Разве мы не ели мороженое в Сёдерчёпинге?

— Мороженое ел ты, а мы нет. И кстати, мороженое – это не еда.

— Ты говоришь как моя жена, – возмущается отец. – К тому же мы еще ели лакричные конфеты. На них вполне можно немного продержаться.

— Четыре конфетки – это не еда, – возражаю я, начиная действительно напоминать себе маму.

— Мне этого достаточно, – говорит отец. – Не понимаю, почему вам надо все время есть.

— Это называется ланчем.

— Если станете продолжать в таком духе, будете выглядеть как шары.

— Лео девять лет, и ему необходимо обедать. И кстати, от регулярных приемов пищи не жиреют. Если, конечно, не сидеть сиднем.

Будучи не в силах сдержаться, я разражаюсь длинной, несколько нравоучительной тирадой о важности сбалансированного питания для хорошего самочувствия. Когда я заканчиваю, отец смотрит на меня таким взглядом, какой бывает у посетителей зоопарков, увидевших какое‑нибудь особенно удивительное животное. Например, утконоса.

— Вот оно что, – произносит он. – Хотя я все равно не понимаю, почему вы вечно так голодны. Может, у вас глисты?

— Глистов у нас нет, а в регулярном питании нет ничего плохого, – мрачно отвечаю я.

— В таком случае я с удовольствием съем еще конфетку.

— Они закончилась, – говорю я. – Ты все съел.

— Вот как, – вздыхает отец. – Ну, тогда я еще немного вздремну.

И он в самом деле засыпает.

Вы, возможно, слышали, что в тибетском буддизме существует направление, которое называется crazy wisdom[19], и, насколько я понимаю, оно ставит своей задачей просвещение людей путем сбивания их с толку. Нарушая общепринятые нормы и используя неожиданные методы, учеников будто бы подводят к пониманию истинной природы мира. Этот метод также хорош, если человек, подобно наиболее известному мастеру данного направления Чогьяму Трунгпе, является реинкарнированным ламой, но тем не менее хочет пить спиртное и спать с множеством разных женщин. Впрочем, человек, представлявший собой лицо этого движения и распространявший его идеи в США в 1970–е годы, был далеко не первым, кто верил, что растерянность может привести к пробуждению и сомнениям, а затем к ясности. Истории о подобных святых безумцах встречаются в народных сказках во всех концах мира. Наиболее широко известны рассказывающиеся по всему Среднему Востоку истории о Ходже Насреддине. В одной из них, которая мне особенно нравится, Ходжу пригласили в одну деревню прочесть проповедь. Он вышел к собравшемуся на площади народу и стал ждать, пока наступит тишина. А потом спрашивает:

— Вы знаете, о чем я собираюсь рассказывать?

— Нет! – кричит народ.

— Вот как, – говорит Ходжа Насреддин и объясняет, что в таком случае у него нет желания читать проповедь, раз народ настолько не заинтересован, что даже не потрудился узнать, о чем он будет рассказывать.

И с этим он удаляется.

Народ деревни считает ситуацию страшно неловкой и всячески умоляет его вернуться и предпринять новую попытку. Ходжа Насреддин соглашается и на следующий день вновь появляется на площади.

— Вы знаете, о чем я собираюсь рассказывать? – спрашивает он.

— Да! – кричит народ.

— Вот как, – говорит Ходжа Насреддин и объясняет, что в таком случае не хочет тратить их драгоценное время на рассказ о том, что им уже известно.

Тут жители деревни, как вы понимаете, окончательно растерялись. Несмотря на это, они пригласили мудреца еще раз. Теперь они уже основательно подготовились, составив план, как заставить его рассказать то, что он собирался. Поэтому, когда Ходжа Насреддин на следующий день предстал перед ними, они точно знали, как им действовать.

— Вы знаете, о чем я собираюсь рассказывать? – спросил он.

— Да! – закричала половина собравшихся.

— Нет! – закричала вторая половина.

Ходжа Насреддин немного помолчал, глядя на деревенский народ, а затем сказал: – Вот как, но в таком случае та половина, которая знает, о чем я собираюсь говорить, может рассказать той, которая не знает.

И с этим он удалился.

О том, является ли мой отец шведским аналогом Ходжи Насреддина, мы, пожалуй, умолчим, но он так меня запутывает, что я никогда толком не понимаю, что он имеет в виду и говорит ли он всерьез или в шутку. И хотя порой его манера развлекает, через какое‑то время она может стать немного утомительной для такого не вполне просвещенного человека, как я. Поэтому иногда я предпочитаю способ общения, принятый в семье мамы, – он куда более воодушевляющий. Там не прибегают к скрытой иронии или дипломатическим уловкам, а говорят без обиняков. Все как есть или, по крайней мере, как оно представляется данному человеку. Ибо если у тебя есть свое мнение, его следует высказывать. Независимо от того, касается оно чьей‑то неудачной прически или того, что кто‑то из родственников чуть слишком располнел. Такая форма общения, естественно, тоже иногда несколько напрягает, но во всяком случае тут не возникает никаких сомнений по поводу того, что о тебе думают. А это прямая противоположность шведскому коду беседы, когда первейшая цель, судя по всему, – ни в коем случае не обнаружить своего истинного отношения к собеседнику.

Этот феномен хорошо определил мамин брат, когда мы с ним встретились некоторое время тому назад. Он сказал, что в детстве никогда толком не понимал, что происходило дома у его друзей. Были их родители в хорошем настроении или в плохом. Радовались они его приходу или хотели от него побыстрее отделаться. По ним было не видно. Вычислить настроение моей бабушки, по его словам, было по сравнению с этим детской игрой.

— Никаких проблем не возникало. Если тебе, как только ты переступал порог, давали пощечину, ты сразу знал, что мама в плохом настроении.

В семье бабушки Хельги всегда присутствовала масса эмоций и жизнь била ключом. Их дом был вечно полон народа: люди приходили в гости, ели и оставались ночевать. Причем в таких количествах, что моя мама с сестрой и братом в шутку называли свой дом "Отель Лахманов". У них гостили родственники, друзья и покупатели магазина автомобильных радиоприемников, которых дедушка приглашал домой поужинать. И всегда, как любит говорить бабушка, оставалось много грязной посуды и велись такие громкие споры, что соседи обычно приходили убедиться, что они не дерутся.

Да, в доме маминых родителей жизнь действительно всегда била ключом. Настолько, что дедушкин отец, торговец Вильгельм Лахман, под конец не выдержал. А ведь к этому времени ему довелось повидать в жизни многое. Его магазин в Бреслау бойкотировали, а затем отобрали. Он выжил, побывав в Бухенвальдском концлагере. И за день до начала Второй мировой войны, оставив дом и все имущество, вместе с женой Хертой бежал в направлении Италии. Организовать это было нелегко. Супруги остались без денег, а доступа к своим накоплениям они не имели, поскольку немцы заморозили их счета. Бегство стало возможным лишь благодаря родственнику из США, который положил на их имя некую сумму в итальянский банк. Пара собиралась пересечь границу, забрать деньги и затем каким‑нибудь образом добраться до Палестины.

Поначалу все шло по плану. Дедушкиным родителям удалось попасть в Италию и забрать положенную на их имя сумму. Дальше получилось хуже. Оказалось, что у Херты рак, и она быстро начала слабеть.

Херта Лахман умерла в Триесте. Муж похоронил ее и отправился пешком через всю страну. Он миновал немецкие и английские воинские подразделения и наконец добрался до лагеря беженцев в Бари. К тому времени Вильгельму было почти шестьдесят лет, и как ему удалось выдержать переход длиной более тысячи километров, неизвестно. Эти истории он унес с собой в могилу. Каким‑то образом он все‑таки уцелел и отправился на пароходе в Палестину, но на границе его не пропустили, и он угодил в лагерь беженцев на Кипре. Там он просидел больше года, прежде чем дедушкиному старшему брату Георгу удалось переправить его в землю обетованную.

В Палестине Вильгельм поселился у дочери Марианны (которая сумела эмигрировать через "Молодежную алию"), но после гибели Георга ему захотелось повидаться с остальными детьми. Мой дедушка с братом Хайнцем откладывали каждую крону и в конце концов смогли привезти своего отца сюда. Швеция Вильгельму очень понравилась, и через три года, когда ему исполнилось семьдесят, он снова приехал к сыновьям. После третьего посещения, в 1956 году, ему захотелось остаться в Швеции навсегда.

Поначалу он жил у моих бабушки с дедушкой, но потом не выдержал. У них было просто–напросто слишком суматошно, даже для человека, посидевшего в концлагере и лагерях для беженцев и пересекшего во время войны Италию пешком. В результате торговец из Бреслау выписался из "Отеля Лахманов" и переехал в еврейский дом престарелых, где и прожил в тишине и покое вплоть до самой смерти.

Отсюда можно, в частности, сделать вывод, что, по сравнению с творившимся в доме маминых родителей, мы с отцом общаемся между собой довольно цивилизованно. Все на свете, как известно, относительно. Как поведение, так и голод. Однако сейчас, вопреки этому неопровержимому факту, я больше не в силах ждать и поэтому заезжаю в Кальмар, чтобы найти что‑нибудь съедобное. Оказалось, что сказать легче, чем сделать, и мы довольно долго кружим по городу, прежде чем я, наконец, паркую машину перед обшарпанной грязной пиццерией, где мы покупаем две пиццы и традиционный для шведских пиццерий салат. Отец сразу интересуется, неужто нам и вправду нужно столько еды, и я решительно говорю, что да и что это называется ланчем. Когда мы усаживаемся есть, отца осеняет, что еда, пожалуй, все‑таки неплохая вещь, и он уминает чуть больше половины пиццы. Затем звонит мама, чтобы узнать последние новости, и слышит от мужа, что мы почти непрерывно едим и что если так пойдет дальше, то мы с Лео лопнем. – ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ ЛАНЧЕМ, – почти кричу я, после чего уставший пекарь и находящиеся в пиццерии остальные двое посетителей чуть ли не замирают и косятся в нашу сторону.

Мы проглатываем остатки пиццы, приканчиваем безвкусный салат и двигаемся дальше. Час спустя, примерно за четыре с половиной часа до отхода парома в Гдыню, мы прибываем в Карлскруну.

9. Принцесса из Берлина

Мы паркуемся на большой площади и в ожидании парома отправляемся гулять по городу. Побродив некоторое время бесцельно, мы заходим в кафе на берегу моря.

— Воспользуйтесь случаем и съешьте мороженое, – предлагает отец. – Следующий шанс вам теперь пред ставится нескоро.

— А–а, – отмахиваюсь я. – Мороженое, наверное, есть повсюду.

— Не шведское мороженое, – просвещает нас отец.

— Мороженое фирмы GB ведь тоже не шведское, – заявляю я, не имея ни малейшего представления, о чем говорю.

— Возможно, но ты по крайней мере знаешь, что покупаешь. Еще неизвестно, что засунут в вафельные рожки поляки. Особенно если узнают, что мы евреи.

— Ну конечно, – иронизирую я. – Тогда они на верняка написают в мороженое.

— Исключить этого нельзя, – говорит отец. – По этому воспользуйтесь случаем, пока у вас есть доступ к высококачественному шведскому мороженому.

Мы следуем его совету, покупаем по рожку и усаживаемся на террасе перед кафе.

— Отличное мороженое, правда, Лео? – с энтузиазмом обращается отец к внуку. – Мы с тобой потом сможем взять еще по рожку, на всякий случай. А твой папаша пусть побережет силы до Польши, чтобы съесть там какое‑нибудь старое антисемитское мороженое.

Он широко улыбается в мою сторону.

— Кстати, – невинно говорит он. – Еще не время снова поесть? Ведь с последнего приема пищи прошло уже не меньше часа.

— Мы обедали, – недовольно бормочу я. – Это нормально.

— Ага, – не унимается отец. – Но тем не менее. Вы бы лучше воспользовались случаем, пока мы еще в Швеции. Потом ведь будет только старая колбаса.

— Я лучше съем польскую колбасу, чем шведскую, – отвечаю я.

— А я нет, – продолжает отец. – Откуда нам знать, чем они набивают свои колбасы. Там может оказаться что угодно.

— Возможно, мясо, – предполагаю я. – В отличие от шведских. И кстати, у поляков отличная еда. А не масса полуфабрикатов, как у нас тут. У них есть замечательные тушеные блюда и пельмени, и колбаса у них значительно лучше нашей.

— Откуда тебе это известно? – спрашивает отец.

— Я ел польскую колбасу. Она очень вкусная.

— Ладно, а остальное? Пельмени и тому подобное. Их ты тоже ел?

— Нет.

— Откуда же ты тогда знаешь, что это так вкусно?

— Я об этом читал.

Отец вновь обращается к Лео.

— Вот, видишь, – говорит он, – твой папаша, как всегда, не знает, о чем говорит. Но раз уж он так упорствует, мы поступим следующим образом. Пусть он ест всякую омерзительную колбасу, а мы с тобой сходим в "Макдональдс".

— Мне больше нравится "Макс"[20], – отвечает Лео.

— Это примерно то же самое, – замечает отец.

— "Макс" лучше.

— Да, но в Польше его, наверное, нет. Придется идти в "Макдональдс". Все будет отлично. Мы купим гамбургеры, картошку фри и молочный коктейль. И пусть твой папаша сидит со своими старыми мясными отходами и злится.

— В Польше с едой все нормально, – сердито говорю я.

— Возможно, – не унимается отец, – но пробовать ее я все‑таки не хочу. Во всяком случае, если поблизости не будет чистого туалета.

— Это еще почему?

— Потому что не люблю без надобности подвергать себя неприятным ощущениям.

Впрочем, сейчас самое время подумать об этом, поскольку нам вскоре предстоит покинуть Швецию и пуститься в приключение.

Мы возвращаемся к машине и едем к парому. Когда мы прибываем в гавань, до отправления по–прежнему остается полтора часа и пассажиров еще не начали впускать. Дабы убить время, мы достаем колоду карт, чтобы немного поиграть на заднем сиденье в "дурака". Прежде чем сдать карты, я, повернувшись к сыну, задаю тот же вопрос, который мне всегда задавала мама перед началом партии: – Будем играть без жульничества или как тетя Хильда?

Эта тетя, жившая на пешеходном расстоянии от бабушки Хельги, была знаменита своим жульничеством. Жульничала она всегда, неважно, играла ли она в карты с детьми или в бридж с друзьями. Помимо этого, я о ней почти ничего не помню, поскольку она умерла, когда я был маленьким. Я долго думал, что она – бабушкина подруга. Эта маленькая тетенька сидела у себя в квартирке в центре Хессельбю и ждала, чтобы к ней заглянул какой‑нибудь невинный бедняга, которого она могла бы начисто обыграть. О том, что она на самом деле приходилась бабушке тетей и второй матерью, я не имел ни малейшего представления. Осознал я это только в двадцатилетнем возрасте, когда интервьюировал бабушку, пытаясь побольше узнать о судьбах родственников.

Задача, как я уже говорил, была не из легких. Они либо, подобно моим обоим дедушкам, почти ничего не рассказывали, либо, как бабушка Хельга, говорили так много, что ни у кого не хватало сил выслушивать. Получалось, что маленькие фрагменты историй, которые бабушка выдавала между оскорблениями и жалобами, приобретали скорее характер фонового звука, который никто уже не замечал и не воспринимал. Так происходило и со мной. И даже в тот раз, когда я интервьюировал бабушку в ее квартире на Кварн–хагсгатан в Хессельбю. Она, как обычно, сидела, покуривая "Пэлл–Мэлл" без фильтра – жуткие сигареты, которые она курила и до, и после лечения цитотоксической сывороткой. Я сидел напротив, включив магнитофон, и задавал вопросы, а бабушка рассказывала те же старые истории. Правда, на этот раз одним махом, а не маленькими кусочками в промежутках между пространными рассуждениями о вещах, которые она считала meshuggah. Мне казалось, что я все это уже слышал. Помню, что почти расстроился из‑за того, что она не сказала ничего более примечательного или такого, чего бы я уже не знал. Но, подумалось мне, мы хотя бы повидались и немного поиграли в карты.

Много позже, когда мы наговорились, я вернулся обратно в Упсалу, уселся у себя в студенческой квартире и надел наушники, чтобы переписать интервью на чистовик. И только тут, услышав на пленке тоненький одинокий голос, который рассказывал о давних событиях, я испытал шок. Сильный, как удар лошадиным копытом под дых. Настолько сильный, что на середине записи я расплакался.

Моя бабушка Хельга Гумперт родилась в немецком городе Шнайдемюле, расположенном в двухстах пятидесяти километрах к востоку от Берлина. Ее семья была зажиточной. Жили они в большой хорошей квартире, отец Хельги владел бензоколонкой и продавал форды. Впрочем, благосостояние – вещь относительная, и по сравнению с бабушкиной тетей члены ее семьи были нищими, как церковные мыши. Ибо жульничающая в карты тетя Хильда и ее муж, дядя Филипп, владели в то время одним из крупнейших швейных ателье Берлина со ста двадцатью работниками. Дела у супругов шли очень хорошо. Они шили платья и дамскую одежду для всех модных магазинов города и были, по словам бабушки, "чертовски богаты". Кроме того, они знали толк в красивой жизни. Дважды в год супруги ездили за вдохновением в Париж, а также имели собственных массажистов и цирюльников, которые ежедневно приходили к ним домой, чтобы брить дядю Филиппа и делать массаж тете Хильде. Не хватало им только одного – они не могли иметь детей. Это было большой трагедией, поскольку Хильда обожала детей и использовала любую возможность, чтобы присматривать за моей бабушкой.

Именно поэтому, когда в Шнайдемюле свирепствовал коклюш, трехлетнюю Хельгу отправили к тете в Берлин в надежде уберечь ее от эпидемии. Но вышло иначе. Сразу по приезде в Берлин бабушка все‑таки заболела коклюшем, из‑за чего ей пришлось задержаться там на три недели. Тетя Хильда благодарила за случившееся свою счастливую звезду.

Она пришла в восторг от того, что малышка останется у нее так надолго, и обращалась с ней как с принцессой. Как только бабушка выздоровела, тетя первым делом повезла ее на свою фабрику и велела портным сшить девочке шесть платьев.

Узнав об этой затее, мать Хельги Маргарете просто вышла из себя.

— Она же скоро из них вырастет, – возмущалась она.

— Не беспокойся, – отвечала тетя Хильда. – Ведь платить будешь не ты.

После эпизода с коклюшем бабушка гостила в Берлине все чаще. Она чувствовала себя там как дома, а Хильда радовалась каждому приезду девочки. И когда бабушке в 1929 году исполнилось шесть лет, было решено, что она пойдет в школу в Берлине и окончательно переедет к тете и дяде Филиппу. А как они ее баловали! Они жили в восьмикомнатной квартире в центре Берлина и держали прислугу, которая обихаживала бабушку так, будто она была маленькой королевской особой. У нее, в частности, были собственная гувернантка, обучавшая ее французскому языку, и личный шофер, возивший ее по городу и раз в две недели – домой, к родителям.

Когда мы с бабушкой сидели в ее прокуренной квартире, она, дойдя до этой части своего рассказа, на мгновение остановилась и посмотрела на меня.

— Я была избалованной паршивой девчонкой, – сказала она. – Принцессой на горошине. И это было великолепно. Берлин был великолепен. Там было аб солютно все. Разные кафе, залы для танцев и потря сающие неоновые вывески.

Она глубоко затянулась сигаретой и выпустила дым в потолок.

— Правда, когда вырастаешь вот так, под стеклянным колпаком, – продолжала она, – не слишком задумы ваешься о том, что происходит вокруг. И когда потом все рушится, твой мир уничтожается полностью.

* * *

Мы доигрываем партию, и Лео побеждает, даже не прибегая к методам тети Хильды. Пока он тасует карты для следующей игры, я открываю дверцу машины и озираюсь. Мы стоим в середине длинной очереди, растянувшейся метров на сто. Невзирая на присутствие в непосредственной близости других пассажиров, местность вокруг кажется пустой и безжизненной. Снаружи не видно ни души. Все сидят, запершись в машинах, и что‑то в этой ситуации наводит меня на мысль о сказанном бабушкой в конце интервью, которое я брал у нее почти двадцать лет назад.

— В Берлине мне жилось замечательно. Там было аб солютно все. Повсюду жизнь била ключом. А потом я попала сюда. В место, где люди не разговаривают друг с другом. Для нас, приехавших из континенталь ной Европы, это не подходит. Мы привыкли к обще нию, все до одного. И вот я провела здесь почти всю жизнь. Молчаливую жизнь. Для нас это не жизнь.

10. Если они не хотят знаться с нами, то и мы не хотим знаться с ними

После нескольких сыгранных партий нам, наконец, разрешают заехать на паром и припарковаться. Мы находим свою каюту, забрасываем туда вещи и отправляемся на розыски доступного в финансовом отношении места для ужина. Немного поискав, мы находим ресторанчик, который напоминает школьную столовую и, по крайней мере с виду, отвечает нашим интересам, – там я заказываю себе борщ и салат, а сыну детский гамбургер. Последнее блюдо оказывается главной находкой вечера, поскольку гамбургер не только дешевый, но и достаточно большой, чтобы насытить по меньшей мере взрослого шведа. Осознав это, отец незамедлительно пытается заказать такой же гамбургер себе. Однако корпулентный поляк в переднике сразу резко отвечает ему, что это блюдо предназначено исключительно для детей.

— Типично, – ворчит отец, когда мы усаживаемся за стол. – Он наверняка увидел, что мы евреи.

— Скупые евреи, – уточняю я, после чего подхожу к салат–бару и нагружаю себе на тарелку столько еды, что ее вполне хватит нам обоим.

Но отец вовсе не желает присоединяться ко мне.

— Послушай, Лео, – говорит он. – Не мог бы ты съесть этот гамбургер, а потом пойти и заказать еще один для меня?

Посмотрев на лежащую перед ним на тарелке огромную порцию, сын переводит взгляд на дедушку и произносит:

— Я не смогу все это съесть.

— Конечно, сможешь, – убеждает отец. – Ты ведь такой большой мальчик.

— Но тут же целая гора.

— Почему ты не хочешь взять немного у меня? – спрашиваю я, подвигая переполненную тарелку в сторону отца. – Да и у Лео наверняка останется, и ты сможешь за ним доесть.

Однако отцу это не нравится. Он с благодарностью отказывается от копания в чужих объедках. Поэтому когда польский великан в переднике чуть позже подходит узнать, всем ли мы довольны, отец предпринимает новую попытку обмануть систему.

– It was very good, – говорит он. – He likes it. And when he is finished he will order one more plate. Because he is hungry boy[21]. О’кей?

Мощный поляк, посмотрев с подозрением на моего девятилетнего сына и его огромную порцию, разворачивается и уходит, не произнеся ни слова.

— Я же говорил, – с возмущением констатирует отец. – Они все антисемиты.

С этими словами он покидает наш стол и еще разок обходит паром, чтобы посмотреть, нет ли все‑таки каких‑нибудь более дешевых мест, где бы он мог приобрести вожделенную собственную порцию. Даже в отношении еды мы с ним являемся полными противоположностями. Сам я известен в семье как человек–мельница по переработке отходов, подъедающий все остатки, и мне отнюдь не претит сгребать объедки моих детей в контейнер для завтрашнего обеда. Отец, напротив, не любит доедать за другими, равно как и делить с кем‑то порцию. Он предпочитает четкое разграничение на мое и твое, что несколько забавно, учитывая, что половина моей немецкой родни стремилась жить в кибуце, где делятся почти всем.

Самой предприимчивой из этих родственников была невестка маминого отца Рут, которая уже в юности мечтала покинуть семью и родину и эмигрировать в Палестину. Впервые услышав о ее стремлении, я поначалу очень удивился. Знакомая мне маленькая розовощекая тетенька никак не соответствовала образу такой переселенки. Вместе со своим мужем Хайнцем она вела тихую и спокойную жизнь в таунхаусе в стокгольмском районе Бромма и имела обыкновение гладить меня по щеке, называя "Данниле". Впрочем, внешность обманчива, поскольку Рут, как оказалось, отнюдь не была тихой и спокойной. Судя по семейным преданиям, она, напротив, являла собой необычайную силу, у которой лучше было не вставать на пути. Неудивительно, что это приводило к конфликтам с маминой матерью, тоже обладавшей весьма решительным характером. На самом деле у этих двух подруг, помимо темперамента, было еще много общего.

Подобно маминой маме, Рут выросла в очень состоятельной семье. Первые годы она жила в берлинском Грюневальде – районе, который еще в конце XIX века застраивался виллами и заселялся представителями немецкого высшего общества. Рут была младшим ребенком и жила вместе с тремя сестрами, братом и родителями в шестнадцатикомнатной вилле с прислугой. Семья была прекрасно интегрирована в немецкое общество. Дети ходили в обычную школу и имели много друзей нееврейского происхождения. В точности как моя бабушка, они долго жили хорошо, но в 1922 году, когда Рут было четыре года, ее отец умер, оставив маму с пятью детьми, которых требовалось содержать. В то же время все деньги семьи обесценились из‑за инфляции, что отнюдь не упростило задачу. Поначалу они держались на плаву благодаря продаже картин, драгоценностей и другого имущества. Но долго так продолжаться не могло, и в 1926 году мать Рут продала большой дом и переехала с семьей в Берлин, в семикомнатную квартиру. Там они сдавали комнаты, и в обед у них в гостиной ежедневно столовалось восемь человек. В то время в Берлине это было обычным явлением, позволявшим семье покрывать расходы на еду. Но несмотря на то, что их неофициальный обеденный ресторан почти всегда бывал заполнен, сводить концы с концами становилось все труднее. С течением времени матери Рут приходилось продавать все больше имущества и перевозить семью во все меньшие и меньшие квартиры.

Возможно, из‑за этих переездов и перемен у Рут, в отличие от бабушки, так рано открылись глаза на происходящее в обществе, и она намного раньше большинства других немецких евреев осознала, что таким, как она, здесь не место. Кто знает? Как бы то ни было, но это понимание в сочетании с желанием избежать того, что она называла "занудными воскресными прогулками с родней", послужило причиной тому, что она в одиннадцать лет вступила в сионистскую молодежную организацию, ставившую целью эмиграцию в Палестину. Дома этому шагу, по ее словам, не слишком обрадовались.

— Маме не нравилось, что я стала сионисткой, но она позволяла нам жить своей жизнью и понимала, что мне нужно окружать себя друзьями. Поэтому она дала со гласие.

После этого занудные семейные прогулки прекратились. Теперь почти все свободное время Рут проводила с друзьями по молодежному движению.

— Мы гуляли на природе и разговаривали о Палестине, – рассказывала она. – Смыслом нашей жизни стала эмиграция. Я была нацелена на нее уже в одиннадцать лет. Не хотела жить в Германии. Там было так много ненависти, еще до Гитлера. На нас плевали, кричали, что мы паразиты и что нам следует отправляться в Палестину. Хорошо помню, что рано стала думать: так жить нельзя.

За исключением сестры Ронни, почти ровесницы Рут, никто из родственников ее мнения не разделял. Все сестры и братья матери скорее качали головами, возмущаясь ее юношеской глупостью – желанием покинуть эту прекрасную страну, где жило столько поколений их семьи. Какой идиотизм! Они ведь немцы, полностью интегрированные в общество. Лучшая подруга матери Рут – немка, а у обеих старших сестер Рут, Веры и Лили, женихи–немцы. И никто в их роду не имел ничего общего с сионизмом. Нет, они решительно не понимали, почему эта упрямая девчонка хочет эмигрировать. Ведь это их дом. И кстати, объясняли они Рут, популярность нацизма скоро пойдет на убыль. Такие люди даже если и придут к власти, не смогут долго удержаться в правительстве. Злобы и ненависти на самом деле не так уж много. Надо просто потерпеть, покидать Берлин, право, незачем. А если, вопреки ожиданиям, их все‑таки к этому вынудят, то уедут они, только когда это будет совершенно необходимо. На самом последнем поезде. Рут же придерживалась другого мнения. Возможно, потому что ей не довелось застать лучшие времена. – У меня не было такой любви к моей стране, как у мамы и ее сестер, и я не сомневалась в том, что выберусь оттуда. Раз немцы не хотят знаться с нами, то и я не хотела знаться с ними.

Со временем стало только хуже. С наступлением тридцатых годов атмосфера делалась все более неприятной. Теперь уже обычные люди превращались в нацистов, а между 1932 и 1933 годами появились еще и коричневорубашечники. Для семьи Рут эскалация ненависти к евреям имела роковые последствия. Многие из их ближайших друзей больше не хотели иметь с ними дела, а жених старшей сестры Рут – Лили отвернулся от нее, поскольку она еврейка. Сестра так и не сумела пережить его предательства и в 1932 году покончила с собой.

А потом, рассказывала Рут, когда все опять думали, что хуже уже быть не может, к власти пришел Гитлер.

— Когда они захватили власть, по улицам шли боль шие факельные шествия и повсюду слышались крики:

"Смерть жидам!" Все эти людишки, с которыми раньше никто не считался, вроде привратника в нашем доме, теперь почувствовали, что могут угрожать нам. Это ощущалось повсюду.

Она рассказывала, что по мере того, как на улицах росло количество коричневорубашечников, рядовых немцев покидала смелость. Поначалу, когда еврейские магазины стали бойкотировать, кое‑кто все‑таки отваживался заходить туда и делать покупки. Но таких людей быстро становилось все меньше. По мере того как ужесточались нацистские законы, семью предавало даже ближайшее окружение.

— Тетя Хеншен и мама были лучшими подругами с детства, – рассказывала Рут. – После прихода Гитлера к власти ее братья стали нацистами, и когда мама однажды встретилась с ней на улице, она сказала, что они больше не смогут общаться. Тетя, с которой мы все эти годы дружили, теперь не хотела нас знать. Для мамы это было тяжелым ударом. Возможно, самым тяжелым из всех. Это показывает, как изменились немцы. Они всего боялись, гражданское мужество сохраняли лишь немногие. Но вся эта ужасная ситуация только укрепляла меня в убеждении, что мое желание покинуть страну было правильным.

К этому времени Рут закончила среднюю школу. Изначально ее собирались отдать в гимназию левого направления, но сразу после прихода Гитлера к власти эта гимназия закрылась, а ее директора арестовали. Поскольку мама Рут считала, что девочка в четырнадцать лет еще слишком юна, чтобы не учиться, она записала ее в еврейскую школу домоводства. – Школа была дурацкой и буржуазной, – рассказывала Рут. – Там готовили домохозяек. Мне это было ни к чему. Я хотела научиться готовить еду на сто человек, как мне предстояло в кибуце.

Она ходила в школу вплоть до 1934 года, когда ей исполнилось шестнадцать и мама разрешила ей начать готовиться к эмиграции и вступить в еврейскую организацию под названием "Гехалуц", которая устраивала по всей Германии кибуцы, где люди жили вместе и, работая, приобретали навыки, необходимые для возделывания палестинских болот. Там‑то Рут и встретилась со своим мужем Хайнцем, моим дедушкой Эрнстом, Киве и всеми остальными, кому предстояло стать моими родственниками.

* * *

Вернемся, однако, на паром, к событиям, происходящим почти на восемьдесят лет позже. Мой отец снова приходит в ресторан и доедает оставленное внуком.

Отсутствие дешевых баров, похоже, позволило ему немного поступиться принципами и повести себя чуть ближе к тому, как принято в кибуце. Стоило ему начать, как дальше все пошло по накатанной колее. Опустошив тарелку Лео, он с ходу принимается за то, что осталось от моей еды.

— Хорошо живете, – произносит он, едва успев прожевать отправленное в рот. – Много ходите по ресторанам. Мне в детстве в них бывать не доводилось.

— Обычно мы в рестораны не ходим, – говорю я. – Но с собой мы еду не взяли, а на пароме нет продуктовых магазинов.

— Ерунда, – возражает отец, – вы непрерывно где‑нибудь едите. Я сам наблюдал. Пиццы, гамбургеры и тому подобное. В мое время все было по–другому.

Поначалу я немного обижаюсь на его замечание, но потом признаю, что он, вероятно, прав. Едва ли родители водили моего отца в рестораны. Они даже не брали его с собой в отпуск. Вместо этого они обычно забрасывали их с братом в еврейский летний лагерь в Глемсте, чтобы проводить свободное время в тишине и покое, без детей. Примерно так, как теперь, уезжая за границу, оставляют собачку в пансионате.

Но те, кто так поступает, лишаются преимуществ, которые имеет отпуск с детьми. Одним из них является то, что после детей часто остается еда, в результате чего взрослым не приходится ложиться спать голодными. Как в нашем случае, когда отец тщательно подчищает тарелки, после чего, уставшие от долгой поездки, мы спускаемся к себе в каюту.

Там мы сразу готовимся ко сну. Надеваем пижамы, чистим зубы и укладываемся. И вот мы уже лежим на полках, а паром везет нас в направлении, противоположном тому, в котором пытались отплыть наши родственники в конце тридцатых годов, когда рухнули их мечты о Палестине. Правда, не все. По словам Рут, многие члены семьи думали, что время Гитлера будет недолгим, и собирались остаться и переждать период коричневых рубашек. Они намеревались, сжав зубы, терпеть и покинуть Германию только в случае крайней необходимости – на самом последнем поезде.

Именно так, сказала Рут, они и поступили, все сестры ее матери, их мужья и дети. Они уехали на последнем поезде. Только шел он не за границу, а в нацистский концлагерь.

11. Господин Майер разговор оплатил

В шесть часов нас разбудила льющаяся из репродуктора в каюте песня Луи Армстронга What a Wonderful World[22]. Выключить или убавить звук оказалось невозможно. Это – побудка, означающая, что пора вставать, собирать вещи и освобождать каюту. Оставалось только протереть глаза, одеться и плестись на завтрак.

В ресторане нам открывается многообещающее зрелище. На нескольких столах друг за другом выставлены разные блюда. Там есть колбаса и бекон, селедка и мюсли, американские блинчики, и яблочный пирог, и все остальное, что только можно пожелать на завтрак. Отец, похоже, очень доволен ассортиментом. У него дома предлагаются гораздо более полезные для здоровья блюда. Так было всегда, а теперь еда у них еще более полезная из‑за операции на сердце, которую он перенес несколько лет назад. Его врач, еврейка по национальности, четко сказала, что после операции он должен есть исключительно обезжиренную и полезную пищу. Она начала было объяснять это отцу, но быстро поняла, что для достижения желаемого эффекта информацию следует довести до третьего лица.

— Вы ведь женаты на еврейке? – спросила врач.

— Да, конечно, – ответил отец.

— Отлично. Расскажите ей, что я прописала вам обезжиренную и полезную для здоровья еду, и все решится само собой.

Вероятно, она была талантливым доктором, поскольку так и случилось. Во всяком случае дома, где отец питается именно так, как надо после операции на сердце. Ну, по крайней мере, когда мама находится поблизости и заставляет его есть черный хлеб и тушеные блюда, куда она потихоньку добавляет тертые корнеплоды, которые он просто ненавидит. Но сейчас мамы с нами нет, и отец, пользуясь случаем, накладывает себе такое количество бекона и колбасы, что у меня от одного вида его тарелки чуть не делается инфаркт.

— Возьми еще, – говорит он, продолжая жевать. – Очень вкусно.

Все происходит с молниеносной скоростью. Покончив с первой порцией, он, следуя собственному призыву, заглатывает новую. Сам я не особенно голоден, Лео тоже. Его явно больше интересует, сколько маленьких упаковок ему удастся стащить со шведского стола. Его поведение является естественным продолжением долгой и славной семейной традиции. Бабушка Соня была великим мастером этого дела и обычно всегда привозила нам, внукам, из поездок маленькие съедобные подарочки. Думаю, ее, как и моего сына, больше всего привлекало нервное напряжение. Вообще‑то она всегда тщательно следила за тем, чтобы вести себя правильно, и определенно сгорела бы со стыда, если бы ее поймали за тем, как она сует в сумочку маленькую упаковку апельсинового джема. Тем не менее бабушка воровала, и не только со шведского стола за завтраком. Ее главным интересом были миниатюрные бутылочки вина и ликера, иногда попадавшиеся ей в гостиницах и самолетах. Но она их не выпивала. Они попадали в шкаф у нее в гостиной, где стояли, собирая пыль, пока в один прекрасный день бабушка не решила их раздарить.

К счастью, это решение совпало с моим визитом. Бабушке, вероятно, было уже ближе к восьмидесяти, и ей как раз пришло в голову, что коллекционировать алкоголь все‑таки "немного глупо". В результате она велела мне унести все бутылочки к себе домой.

Даже в тот раз я не задумался над тем, почему у нее их так много. Полагаю, я просто испытывал благодарность. Мысль о том, что бабушка принадлежит к числу страстных коллекционеров, мне никогда в голову не приходила. Правда, у них с дедушкой был кукольный дом, для которого они покупали миниатюрную мебель и другие предметы интерьера и который никому, кроме них, трогать не разрешалось. И конечно, она никогда не возвращалась из путешествий без сувениров. Но по–настоящему оценить, как велика была ее любовь к собирательству, я смог только после ее смерти, когда отец рассказывал обо всем, что нашел у нее в переполненной кладовке. Ему потребовались месяцы для того, чтобы все перебрать, и он обнаружил такое множество всяческих украшений и безделушек, что стало даже как‑то неприятно.

Если поиграть в психолога–любителя (от чего, в принципе, лучше бы воздерживаться), то, пожалуй, можно рассматривать собирательство как некую форму компенсации за все, что бабушке Соне пришлось оставить при переезде в Швецию. Ведь она все‑таки выросла в Берлине. Ходила там в школу, была окружена друзьями и чувствовала себя дома. Тем не менее я никогда не воспринимал ее как беженку или иностранку. Почему – не знаю. Может, потому что она, в отличие от остальных родственников, приехала сюда вместе с родителями и сестрой? Или поскольку она никогда не говорила или не делала того, что отличало бы ее от местных жителей? Впрочем, когда бабушка Соня казалась мне, по сравнению с мамиными родителями, такой же типично шведской, как танец лягушат на праздновании Дня летнего солнцестояния, система критериев у меня была несколько смещена. Вероятно, я никогда не задумывался над ее прошлым, потому что ее история оказывалась в тени историй родственников, которым довелось испытать гораздо худшее.

Между тем отнюдь не легко в девятнадцать лет, оставив все, начать жизнь заново, в новой стране. Особенно в такой холодной и негостеприимной стране, какой, судя по всему, была в то время Швеция по отношению к тем, кто отличался от остальных. Кроме того, бабушка любила Берлин и вовсе не хотела уезжать. Полагаю также, что она не понимала всей серьезности происходившего. По словам моего отца, она вместе с другими немцами стояла на улице и приветствовала Гитлера криками "Ура!". Ей, как и многим ее ровесницам, лидер национал–социалистической партии казался невероятно красивым.

Понять это трудно: и тогдашний идеал красоты, и то, как еврейка, находясь в Германии тридцатых годов, могла не видеть в нацизме угрозу. Возможно, поведение бабушки Сони было неким подростковым бунтом. Или же она, подобно бабушке Хельге, жила под стеклянным колпаком. А в случае, если человек не видит необходимости отъезда, он потом гораздо сильнее тоскует по прежней жизни.

Как и многие другие родственники, после окончания войны бабушка Соня неоднократно ездила в Берлин. Что она испытывала, вновь видя город, откуда ее когда‑то изгнали, я не знаю. Открыто она об этом не говорила, и меня в любом случае больше интересовали присылаемые ею открытки и маленькие подарочки, которые она привозила домой, похитив со шведского стола в гостинице. Мне всегда казалось, что в этих упаковочках есть нечто магическое, будто они позволяют прикоснуться к другому, увлекательному миру, ожидающему меня за пределами Швеции. Судя по поведению Лео, он ощущает нечто подобное. В точности как бабушка Соня, он ворует не только для себя, но и для тех, кто остался дома. Он хорошо продумал, что им подарит. Годовалый младший братишка получит маленькие упаковки масла, которое сможет есть руками. Средний брат получит мед и "нутеллу", и еще что‑нибудь, конечно, предназначается маме и бабушке. Все это выливается в сложную операцию: сын кружит вокруг шведского стола, как акула вокруг добычи, и то и дело как можно незаметнее кладет подходящие упаковки к себе на тарелку. Затем он приносит свою коллекцию на наш стол и выжидает удобного случая, чтобы спрятать ее в надежное место. Роль воришки для него нова, и он еще не понял, что, совершая что‑нибудь противозаконное, лучше вести себя самым обычным образом. Вместо этого он подозрительно озирается, желая убедиться в том, что на него никто не смотрит, а потом быстро прячет наворованное под большую высокую салфетку. Отец наблюдает за ним с улыбкой.

— Не забудь поесть, – наставляет он. – Неизвестно, когда тебе в следующий раз попадется еда.

Ненадолго прервавшись, чтобы глотнуть кофе, он продолжает:

— Хотя в вашей компании беспокоиться незачем. Больше часов двух вы без еды не выдержите.

Мы съедаем еще немного, но тут из репродукторов раздается призыв освободить каюты, чтобы уборщицы могли зайти и привести их в порядок для новых пассажиров. Я оставляю сына и отца в ресторане и спускаюсь в каюту за нашим багажом.

Операция по освобождению каюты проходит быстро. Вещи у нас нетяжелые, поскольку я оставил у себя в сумке много места, как для краденого, так и для подарков. Прежде всего я надеюсь найти что‑нибудь для бабушки Хельги. Что именно, пока не знаю. Если бы район, куда мы направляемся, по–прежнему принадлежал Германии, проблем бы не возникло, поскольку оттуда бабушке наверняка понравились бы две вещи:

1. Pflaumenmus, то есть сливовое пюре. Этого продукта никогда не бывает слишком много, и помимо превосходного вкуса, он является на удивление эффективным средством против запора.

2. Дешевая краска для волос рыжего/оранжевого цвета, которую можно купить исключительно в определенных немецких магазинах с особо доступными ценами.

В последний раз я получал от бабушки задание купить эти товары, когда ездил в Берлин двенадцать лет назад. По случайному стечению обстоятельств во время пребывания в Берлине я жил на Паризерштрассе, совсем рядом с квартирой, куда бабушкины родители переехали, когда жизнь в Шнайденмюле стала окончательно невыносимой. Это произошло в 1936 году, когда семью, в силу новых законов, вынудили продать свою фирму арийцам. Сделка свершилась быстро. Бабушкин отец получил немного денег наличными, а остальное ему предстояло получить в банке. Но поскольку его счет заблокировали еще до того, как успели осуществить перевод, он договорился с покупателями, что он вернется обратно, чтобы получить остаток суммы наличными. Однако денег он так и не получил, потому что в тот день, когда ему предстояло выехать из Берлина, им позвонили из Шнайденмюле.

— Позвонила знакомая, которая видела, как покупатели разговаривали в кафе с несколькими эсэсовцами, – рассказывала бабушка. – Она слышала, что те обещали схватить моего отца, как только он при едет, и бросить в тюрьму. Знакомая сказала, что покупатели со смехом говорили, что больше не намерены платить этому еврею ни марки. Она заклинала маму, которая подошла к телефону, ни за что не пускать отца ехать.

В результате Лео Гумперт остался в Берлине. Но вскоре оказалось, что теперь, когда машина уже запущена, там он тоже не в безопасности. Уже на следующий день им в дверь позвонили два эсэсовца, желавшие его видеть. Бабушкина мама Маргарете сказала, что Лео уехал и ей неизвестно, когда он вернется. Эсэсовцы удовольствовались этой информацией, но велели сообщить им, как только он появится.

Семья поняла, что Лео необходимо покинуть дом, и он незамедлительно ушел и спрятался у друзей. Оставаться в Берлине было слишком опасно, поскольку эсэсовцы приходили и спрашивали о нем несколько дней подряд. Стало ясно, что ему надо бежать, и было решено, что лучше всего переправить его через границу в Чехословакию. Чтобы никто ничего не заподозрил, они изобрели условный сигнал, оповещавший семью о том, что Лео в безопасности.

— Всего несколько слов, – рассказывала бабушка Хельга. – Кто‑то позвонил и сказал: "Господин Майер разговор оплатил". Но для нас эти слова означали все, они означали, что папа спасся.

В Чехословакии Лео пришлось туго. Он не смог получить ни вида на жительство, ни разрешения на работу, и ему пришлось поселиться в Праге в гостинице для холостяков, куда жена высылала ему деньги на жизнь. Поскольку финансовое положение семьи и без того было напряженным, дополнительные расходы едва ли упрощали ее существование в Берлине. Особенно учитывая тот факт, что они чувствовали себя все более беззащитными.

— К тому времени немцы перешли к открытой ненависти, – говорила бабушка. – Происходившее ни кого, похоже, не волновало. Все старались урвать себе что могли, как изголодавшиеся собаки.

Кстати об изголодавшихся собаках: когда я возвращаюсь в ресторан с нашими вещами, завтрак по–прежнему идет полным ходом. Отец ест, как я подозреваю, третью порцию, а Лео уже успел собрать впечатляющую гору "сувениров", которые я, как хороший отец, помогаю ему сгрести в его сумку. Мы едва успеваем взять по чашке кофе, как из репродукторов начинают кричать, что пассажирам пора рассаживаться по машинам и готовиться к выезду.

— Эти паромы – чистейшей воды скотовозы, – говорит отец, пока мы спускаемся на автомобильную палубу. – Корабль причаливает, машины заезжают, и скот разводят по маленьким стойлам, где ему дают передохнуть. Потом скотину кормят в огромных общих яслях, а стойла тем временем вычищают в ожидании новой партии животных. И затем всех выгоняют. Точно свиней на бойню.

— Хотя мы едем не на бойню, – уточняю я.

— Никогда не знаешь, – возражает отец. – Свиньи тоже так думают.

12. Попытки выбраться

Пока мы дожидаемся разрешения выехать с парома, отец пытается запустить программу с польским навигатором, которую он скачал перед поездкой по наущению своего кузена. Но с ней явно что‑то не клеится.

— Не понимаю, в чем дело, – возмущается он, ковыряясь в телефоне.

— Ничего страшного, – успокаиваю его я. – У меня есть путеводитель с картой. Твоя программа нам не нужна.

— На тебя я не полагаюсь. С тобой никогда не знаешь, куда попадешь.

— А я не полагаюсь на твой телефон.

— Вот как, тогда командуй, и посмотрим, что по лучится.

И закрутилось. Еще одна из наших дискуссий, которая, подобно спору о том, злым или добрым рождается человек, будет продолжаться до скончания века. На этот раз тема – "техника против человека": отец безоговорочно превозносит всю новую технику, а я отношусь к большинству новшеств скептически, поскольку считаю, что они в каком‑то смысле посягают на мое человеческое достоинство.

Перед началом поединка я смотрю на карту, чтобы получить представление о ситуации. Все выглядит довольно просто. Гдыня, похоже, состоит из двух параллельных улиц, которые ведут к Гданьску через курорт Сопот. Однако, съехав с парома, мы видим с десяток дорог, идущих во всех возможных направлениях.

— Ну, – произносит отец.

— Что? – спрашиваю я, лихорадочно озираясь, поскольку большинство этих дорог просто отсутствует на моей в остальном превосходной карте.

— Куда мне ехать?

Быстро взглянув на карту, я абсолютно уверенным тоном командую:

— Поезжай направо.

На самом деле я представления не имею. Но, черт возьми, здесь человек против механизма. На кону будущее нашего вида и всего человечества. А значит, необходимо немного рискнуть.

— Точно? – спрашивает отец.

— Конечно, – отвечаю я. – Ты что, мне не доверяешь?

— Пожалуйста, но я больше доверяю своему телефону.

И правильно делает, поскольку мы сразу заезжаем не туда и попадаем в портовый район, где полно контейнеров, высоких заборов и враждебно настроенных автопогрузчиков.

— Твой папаша неважно разбирается в картах, – говорит отец Лео, когда мы выезжаем на маленькую улочку, похоже ведущую обратно к Балтийскому морю.

— Да, – соглашается Лео. – Но обычно он постепенно находит дорогу.

— Ты так говоришь просто по доброте душевной.

— Нет, правда. Хотя иногда сперва приходится поездить по кругу.

— Как долго? Час?

Лео пожимает плечами.

— Не знаю. Бывает по–разному.

— Ты хороший сын, раз понимаешь своего отца. В отличие от некоторых других моих знакомых. Как там, кстати, с изучением карты? – спрашивает отец у меня. – Если мы застрянем тут надолго, то просто сгнием.

— Поезжай от развязки направо, – говорю я, указывая на дорогу.

— Ты уверен? – уточняет отец.

— Абсолютно, – решительно отвечаю я. – Я это вижу по карте.

Хотя это тоже неправда, поскольку в моем никудышном путеводителе нет даже одного процента гдыньских дорог. Как прямое следствие этого (и моей маленькой белой лжи), мы все сильнее углубляемся в портовый район, пока, наконец, не упираемся в закрытый шлагбаум.

— Надо же! – восклицаю я. – Кажется, получилось немного неправильно. Но зато теперь я знаю, куда нам ехать.

— На него решительно нельзя полагаться, – обращается отец к Лео.

— Неправда, можно, – перебиваю я, прежде чем сын успевает ответить.

— Не понимаю, как тебе удавалось находить дорогу в Азии? – продолжает отец. – При таком чтении карт ты должен бы был остаться где‑нибудь на тибетском высокогорном плато.

Но я не намерен поддаваться на провокации. Ни в малейшей степени.

— Вот, смотри, – спокойно говорю я. – Нам надо лишь вернуться обратно тем же путем и выехать на большую улицу вдоль берега. Это не может быть так трудно.

Пробурчав что‑то о детях, которые думают, что все знают, отец разворачивает машину. И через двадцать минут, не больше, мы возвращаемся на место, с которого начали. Я доволен, но отец вовсе не считает это доказательством окончательной победы человека над техникой. Он останавливается на обочине и возится с мобильником, пока не запускает свою польскую навигаторскую штуковину.

— Дай мне еще один шанс, – прошу я, размахивая картой. – Теперь я точно знаю, как нам надо ехать.

Однако отец не желает. Он выезжает на дорогу, следуя инструкциям телефона, и мы сразу попадаем туда, куда нужно. Хочется просто рвать и метать.

— Думаю, сейчас мы на правильном пути, – радостно говорит отец. – Или знаток карт не согласен?

— Да, да, – мрачно отвечаю я.

— И чья в этом заслуга? – не унимается отец, поглаживая свой верный телефон.

— Да, да, – повторяю я.

— Без моей программы мы бы по–прежнему крутились среди контейнеров. На нас бы напали и превратили в польскую колбасу.

Тут я сдаюсь и признаю свое поражение.

— Ладно, – говорю я. – Ты был прав, а я неправ. Секунд на десять воцаряется тишина, а затем отец просит:

— Ты не мог бы повторить?

— Что?

— То, что ты только что сказал. О том, что был неправ.

— Прекрати, – возмущаюсь я. – Это просто глупо.

— Повтори, – настаивает отец, глядя на меня так, что мне приходит в голову мысль о собачке, которая сидит перед миской с едой и ждет, пока кто‑нибудь скажет "пожалуйста".

— Да, да, – бормочу я. – Ты был прав, а я неправ.

— Еще раз.

— Ты был прав, а я неправ!

— Громче и чуть с большим чувством. Как будто ты это всерьез.

Я делаю глубокий вдох и кричу:

— ТЫ БЫЛ ПРАВ, А Я НЕПРАВ!

Под аккомпанемент громового хохота Лео отец едет дальше по забитым транспортом улицам Гдыни. Вокруг грязно и полно выхлопных газов, а обветшалые фасады, огромные рекламные щиты и отсутствие деревьев наводят меня на мысль о декорациях какого‑нибудь вестерна: длинная прямая улица, по бокам ветхие дома, а за ними голая пустыня.

* * *

— Когда мы работали в садах, немцы кричали нам вслед: "Любители пустынь!" – слышу я голос дедушкиной невестки Рут. Ее голос звучит на старой кассете, которую я слушал месяца за два до поездки. Эту запись она сделала для выставки в Северном музее в середине девяностых годов, примерно за десять лет до смерти.

Судя по тому, что я слышу на пленке, именно в это время, в середине тридцатых годов, все больше евреев вступало в сионистские организации. Главным образом потому, что они рассматривали это как возможный путь эмигрировать. Немцы еще не выдали своего "окончательного решения" и удовлетворялись тем, что евреи оставляли все имущество и исчезали.

Даже нацистское правительство в течение пары лет поощряло создание организаций, ставивших своей целью эмиграцию. Крупнейшая из них, куда входила Рут, называлась "Гехалуц" и готовила молодежь к жизни в британской Палестине. Контролировавшие этот регион англичане хотели заполучить туда сельскохозяйственных работников, и задачей организации было научить ее членов садоводству и тем самым привить им навыки, необходимые для возделывания земли в новой стране. То есть речь шла попросту о трудовой иммиграции. Англичане требовали определенной квалификации, и евреи осваивали ее, чтобы увеличить свои шансы на выезд. По мере усиления нацистского террора подобные организации становились все более популярными, поскольку получить разрешение на въезд в какую‑нибудь другую страну было трудно и люди хватались за те немногие соломинки, что были под рукой.

Даже мать, старшие сестры и брат, прежде скептически относившиеся к сионистской деятельности Рут, теперь осознали серьезность ситуации. Жизнь в Берлине стала для них слишком тяжелой. Особенно, рассказывала Рут, для ее любимой старшей сестры Веры.

— Она состояла в связи с немецким мужчиной, что после расистских законов 1935 года жестоко каралось. Они любили друг друга, но не могли жить вместе. Это было бы очень опасно, особенно после того, как сестра родила дочку.

Итак, семья решила попытаться эмигрировать. Первому это удалось сделать старшему брату Рут – Тео, который, благодаря специальности радиотехника, смог получить рабочую визу в Южную Африку. Одну из последних выданных евреям.

— Тео уехал в 1936 году, – рассказывает на пленке Рут, – и в качестве эмигранта он мог ходатайствовать о выезде к нему одного члена семьи. Он хотел вывезти маму, но та отказалась.

Причиной послужило то, что в Германии оставалась Рут и мать не хотела бросать дочку, по ее представлениям еще слишком молоденькую. Рут не смирилась с этим, отпросилась с работы в кибуце и поехала в Берлин, чтобы образумить мать.

— Я упрашивала ее покинуть страну. Говорила, что больше не вернусь домой, а поеду в Палестину, независимо от того, останется она или уедет. Потребовалось немало времени, но под конец она согласилась ехать. Ей тогда было пятьдесят шесть, и она не смогла ничего взять с собой. Но это не играло никакой роли. Главное, она выехала.

Рут рассказывает, что она навеки благодарна матери за то, что та дала себя уговорить. Ведь в результате мама не только выжила сама, но в дальнейшем сумела помочь перебраться в Южную Африку сестре Вере с мужем и ребенком.

К январю 1938 года Рут осталась в Германии единственной из всей семьи. Но одинокой она себя не чувствовала. У нее были друзья–кибуцники, и вскоре ей предстояло встретить будущего мужа Хайнца и моего дедушку Эрнста.

Поскольку Эрнст умер довольно молодым и, по моим сведениям, так и не сказав ни слова о том, что ему довелось пережить, его историю мне пришлось реконструировать по рассказам Рут, Хайнца и их друзей. Речь в них в основном шла о его жизни в Швеции. О детстве маминого отца мне известно очень мало, правда, об отрочестве удалось узнать побольше, когда я раздобыл видеозапись с его братом Хайнцем, сделанную в 1997 году, когда тому было восемьдесят три. На пленке, которую я смотрел у приятеля, еще не выбросившего видеомагнитофон, старик сидит у себя в гостиной и спокойно говорит на камеру. Запись, вероятно, велась за несколько лет до того, как у него началось слабоумие, поскольку, рассказывая о том, что с ними происходило, Хайнц явно пребывает в здравом рассудке. Он говорит о том, как ему пришлось бросить школу, как его избили нацисты, а в девятнадцать лет забрали коричневорубашечники и в течение четырех недель рабского труда заставляли работать на стройке концлагеря под Бреслау.

Пока я слушаю старика с лысой макушкой и покрытыми красными пятнами щеками, в гостиную вбегает шестилетний сын моего приятеля и останавливается перед телевизором.

— Кто это? – спрашивает он, указывая на Хайнца.

— Брат моего дедушки, – отвечаю я.

— Как он странно говорит.

— Он немец, – объясняю я, – поэтому так и говорит.

— Он уже умер?

— Да.

— Он умер в войну?

— Нет, – отвечаю я. – Но если бы он остался в Германии, его бы убили. Поэтому он приехал в Швецию.

— У него смешные губы, – немного поразмыслив, говорит сын приятеля, фыркает и убегает на улицу играть в футбол.

Я остаюсь сидеть в гостиной и прокручиваю пленку взад–вперед, чтобы расслышать каждое слово Хайнца.

Мне скоро становится ясно, что они с дедушкой не были такими убежденными сионистами, как Рут. Главным для них было не попасть в Палестину, а выбраться из Германии. Почему они вступили именно в организацию "Гехалуц", я не знаю. Возможно, люди просто ехали туда, где их могли принять. Как бы то ни было, братья попали в кибуц в Аугсбурге, неподалеку от Мюнхена. Там Хайнц встретился с девушкой, в которую влюбился, и она вскоре стала его женой.

— Мы с Рут поженились почти сразу, – сказал он. – Поскольку супруги могли ехать в Палестину вдвоем, имея одно разрешение на выезд. В Германии шли на все, чтобы только избавиться от таких, как мы.

В Аугсбурге они жили на старой и давно не использовавшейся пивоварне. Их было тридцать девять человек – одиннадцать женщин, занимавшихся домашним хозяйством, и двадцать восемь мужчин, работавших садовниками и на окрестных виноградниках. Большинство из них, подобно моим родственникам, были людьми образованными и непривычными к такой работе. Но они быстро обучились. Насколько я понимаю, благодаря жизни в кибуце они на время избежали многих преследований, которым подвергались евреи в их родных городах.

— Здесь жилось лучше, чем в Бреслау, – слышу я голос Хайнца. – Это был католический регион, а ка толики не так сильно ненавидели евреев, как протестанты.

Единственная проблема заключалась, по его словам, в том, что все жили в общих помещениях и таким супружеским парам, как они с Рут, не удавалось спать вместе. Поэтому когда их друг Гюнтер рассказал, что в его кибуце в Хайльбронне они могли бы получить собственную комнату, молодые супруги не колебались ни секунды. Они переехали туда и взяли с собой моего дедушку Эрнста. В Хайльбронне жило в общей сложности пятнадцать человек, тринадцать мужчин и две женщины. Летом и осенью 1938 года они работали в окрестных садах, ожидая разрешения на въезд в Палестину, которого так и не получили.

Во время регистрации всей еврейской собственности им в паспорта ставили штамп с буквой J, женщин заставляли добавлять к именам "Сара", а мужчин – "Израиль". Итак, дедушка, его брат, Гюнтер и Киве работали в Хайльбронне, евреев по всей стране принуждали продавать собственность, осень постепенно подходила к концу, и неумолимо приближался день, о котором никто из выживших при уничтожении евреев не может говорить без страха в глазах.

* * *

Приблизительно в девятистах километрах северо–восточнее Хайльбронна мы с отцом и сыном продолжаем свой путь по польскому побережью. Вокруг между тем становится все приятнее. Машин все меньше, деревьев – больше, а дома все красивее. И вот мы проезжаем через большой парк, по другую сторону которого ты словно попадаешь в другой, более ухоженный мир. Все дело в том, что мы быстро приближаемся к популярному у туристов курорту Сопоту. Мы решаем сделать остановку у моря, и я пытаюсь подсказывать отцу, где лучше свернуть, но он больше меня не слушает.

— С меня хватило порта, – говорит он.

— Там нам просто не повезло, – оправдываюсь я. – Поскольку они очень многое перестроили к чемпио нату Европы по футболу.

— Давай‑ка повтори, – просит отец.

— Что?

— То, что ты говорил раньше. О том, что был неправ.

— Прекрати, – возмущаюсь я.

— Это самое меньшее, что ты можешь сделать после катания по порту. Кто знает, что случилось бы, если бы нас поймали поляки из автопогрузчиков.

Лео смотрит на меня с интересом, словно пытаясь понять, собираюсь я препираться или нет. Даст его папа сдачи или признает себя побежденным. Живущий во мне мальчишка хочет первого, но на этот раз взрослый берет верх.

— Ладно, – говорю я. – Ты был прав, а я неправ. Отец удовлетворенно кивает.

— Вот, слышишь, Лео, – обращается он к моему сыну. – Вам повезло, что у вас есть я и мой телефон.

Затем он сворачивает совсем не в ту боковую улицу, какую выбрал бы я, но она, как это ни прискорбно, идеально доводит нас до цели.

13. Хрустальная ночь

Позади нескольких туристских отелей мы находим огороженную парковку, ставим машину и бредем к установленной там будке, чтобы заплатить. В будке находятся двое мужчин: один сидит за столом, второй стоит рядом. Мы даем им немного польских денег и получаем квитанцию. Как раз когда мы собираемся уходить, отец замечает стоящую рядом с будкой большую и потрясающе эффектную коптильню. Благодаря длинной трубе она напоминает маленький пароход, у нее имеется несколько разных решеток и дымоотвод. Неудивительно, что отец заинтересовался.

– Do you know where I can buy this kind of grill?[23] – спрашивает он парней в будке.

Оба поляка смотрят прямо перед собой с непроницаемыми лицами, словно вообще не слышали вопроса.

— Они что, не понимают по–английски? – интересуется отец.

— Похоже на то, – отвечаю я. – Но если хочешь, я могу дать тебе польский словарь.

Отец отказывается и предпочитает попробовать на другом языке.

– Entschuldigen Sie, – говорит он. – Wissen Sie wo ich diesen Grill kaufen kann?[24]

Вновь не получив ответа и не удостоившись взгляда, отец поступает так, как обычно делает, когда его не понимают люди в других странах. Он повторяет то же самое, только значительно громче.

– WISSEN SIE WO ICH DIESEN GRILL KAU– FEN KANN?

Однако это тоже не помогает. Поляки не произносят ни слова. Они вообще не реагируют. Мы сдаемся, оставляем их сидеть в своей будке и начинаем спускаться по ступеням, ведущим к морю.

— Странно, что они не знают немецкого, – говорит отец через некоторое время. – Его ведь обычно учат в школе.

— В Швеции да, – отвечаю я. – А здесь, возможно, нет.

— Да, но все равно. Все‑таки немецкий обычно изучают.

— В Швеции да, – повторяю я. – Может, здесь не слишком жалуют немцев. Они ведь вторглись в их страну и уничтожили почти пятую часть населения.

— Да, но тем не менее, – не унимается отец. – Мне это все‑таки кажется не совсем разумным. Особенно учитывая туризм.

Я даже не знаю, что сказать, поэтому мы продолжаем спускаться молча. Лео скачет впереди, как горная козочка, а мы, представители старших поколений, придерживаемся чуть более спокойного темпа.

— Но эти истуканы ловко придумали поставить во круг своего участка забор и брать деньги с тех, кто там паркуется, – замечает отец.

— Действительно, – поддерживаю я.

— Когда темнеет, они наверняка превращают это в ночной клуб. Устанавливают шесты и приглашают полуголых девчонок.

— И торгуют колбасой, приготовленной в этой потрясающей коптильне, – добавляю я.

— Именно. Ведь все знают, каковы поляки.

На самом деле это не так. Мы не имеем о них ни малейшего понятия, поскольку наши знания крайне ограниченны: они базируются на семейных антисемитских историях и нескольких уничижительных описаниях польских столяров, приезжающих в Швецию на заработки. Но, как и большинство людей, обладающих весьма скудными знаниями о каком‑то предмете, мы имеем непререкаемое мнение о том, что он собой представляет и как функционирует. Связь между незнанием и убежденностью являет собой странное противоречие. Чем меньше мы знаем, тем более уверены в том, что нам все известно. Вероятно, поэтому так легко превратно понимать людей, чье прошлое нам неизвестно, и смеяться над их странным поведением. Хорошим примером могут служить многие из наших родственников. Ведь очень легко подтрунивать над стремлением насильно кормить и над чрезмерной опекой мам, у которых в морозилке столько еды, что хватило бы не на одну мировую войну. Но как только ты немного узнаешь о том, что им довелось пережить, их поведение сразу становится логичным. В моем роду, где редко открыто говорили о прошлом, его следы хорошо просматривались в крошечных деталях. Когда, например, во время приготовления еды упоминали какого‑то человека, а потом с отчаянием пожимали плечами, говоря: "Его уничтожили", – словно жаловались на то, что суп недосолен. Или когда одна из бабушкиных знакомых, собираясь мыть посуду, засучивала рукава и становилась видна ее лагерная татуировка. Для того, кто давал себе труд приглядеться, подобные намеки существовали непрерывно. Взять, скажем, снимок дома у Рут и Хайнца. На первый взгляд он ничем не выделялся среди других висевших у них на стене. Просто фотография дедушкиного брата в молодости. Ему там, наверное, около двадцати лет, он в очках и со стильной прической. Казалось бы, ничего странного. Но если снять снимок и поднести поближе к глазам, становилось видно, что, в отличие от остальных, этот снимок мятый. А если еще приходило в голову расспросить Рут почему, то ты сразу получал представление о том, что довелось пережить этой обходительной, спокойной пожилой паре.

Фотография, рассказала бы Рут, была смята вечером девятого ноября 1938 года. В ту ночь, которой предстояло войти в историю как Хрустальная ночь, ставшую кульминацией долгого страшного дня. Все началось с того, что утром гестапо забрало моего дедушку, его брата и остальных одиннадцать молодых мужчин кибуца. Их отвели в штаб гестапо в Хайльбронне. Едва узнав о случившемся, Рут вместе с подругой Хенни прямиком отправилась в полицейский участок и попросила дать им повидаться с "их парнями". Она испробовала все способы: говорила, что должна передать им одежду, что им необходимы туалетные принадлежности и зубные щетки. Но сидевший там мужчина лишь посмеялся и сказал, что они могут оставить все здесь. Рут ничего не оставалось, как подчиниться и вернуться домой, в кибуц. Она очень боялась и не знала, что ей предпринять. Когда она более шестидесяти лет спустя рассказывала об этом дне, казалось, будто она по–прежнему пребывает в шоке. Будто случившееся было настолько невероятным, что даже не поддавалось восприятию.

— Мы оказались совершенно не подготовленными к тому, что произошло, – говорила она. – О сожжении синагоги мы узнали довольно быстро. Известие распространилось по городу со скоростью молнии. Но о том, что синагоги горели по всей Германии, что это было организовано сверху, мы не знали. Нам и в голову не приходило, что немцы могут дойти до такого.

Тем не менее это было только начало, маленькая прелюдия к тому, что затевалось. Следующий шок Рут испытала, когда к ним с подругой тем же вечером наведались эсэсовцы и толпа местного народа.

— Они ворвались с топорами и разломали все, что у нас было, – рассказывала она. – Мебель, окна, дверь. Они плюнули Хенни в лицо и взяли мою единственную фотографию Хайнца, скомкали ее и выбросили в окно. Это было ужасно. Помочь нам пыталась только соседка. Она кричала, что мы всего лишь две девчонки и чтобы они оставили нас в покое. В результате они разбили и ее окно, хотя она не была еврейкой.

Когда толпа, наконец, убралась, Рут вышла в сад, чтобы отыскать фотографию мужа. Ей потребовалось много времени, но она все‑таки нашла снимок, принесла его в дом и разглаживала до тех пор, пока он не стал ровным.

На следующий день они с Хенни опять пошли в штаб гестапо и узнали, что их мужей перевезли в концлагерь в Дахау. Рут перепугалась и снова попыталась добиться разрешения с ними увидеться. Но ее слова никакого эффекта не возымели. Разговаривать с гестаповцем было все равно что со стенкой. И тогда Рут совершила поступок, который то и дело всплывает в разговорах родственников, когда речь заходит о ее невероятной решительности и отваге. Она попросила гестапо починить им окно. Восемнадцатилетняя еврейка, у которой мужа только что увезли в концлагерь. На следующий день после Хрустальной ночи. И гестапо выполнило ее просьбу.

Они с Хенни ходили в полицейский участок каждый день и просили о свидании с мужьями. Они в полном отчаянии говорили, что не могут содержать себя сами, что они боятся и больше не чувствуют себя в безопасности. Но единственным результатом явилось то, что гестаповец предложил им, в порядке защиты, посидеть у них в следственном изоляторе (от чего Рут вежливо отказалась).

Однако их усилия не были целиком и полностью напрасными, поскольку им удалось узнать важную вещь: их мужей, вероятно, выпустят из лагеря, если Рут с Хенни сумеют организовать для них разрешение на въезд в какую‑нибудь другую страну. Проблема заключалась лишь в том, что раздобыть таковое было почти невозможно. Всего четырьмя месяцами раньше представители тридцати двух стран встречались по просьбе президента Рузвельта, чтобы обсудить критическое положение немецких евреев. И правительство за правительством, включая шведское, с сожалением говорили, что ничего не могут поделать.

Получить визы для дедушки Эрнста, его брата и их друзей было поэтому задачей не из легких, и вопрос заключался в том, стоит ли вообще пытаться. Особенно когда обнаружился новый и очень простой путь: мама Рут предложила ходатайствовать о приезде дочери к ней в Южную Африку. Это означало, что Хайнца выпустили бы из лагеря, поскольку они были женаты. Согласие на предложение матери позволило бы Рут спастись самой и спасти мужа, но мой дедушка и остальные одиннадцать мужчин из кибуца остались бы в Дахау.

* * *

В шестистах километрах оттуда, в Берлине, Хрустальная ночь стала сигналом для всех евреев, которые прежде скептически относились к идее эмиграции. Бабушка Хельга впервые заметила, что что‑то не так, услышав по дороге в школу, как люди кричат, что горит синагога. Она быстро пошла дальше. Но вскоре стало ясно, рассказывала она, что этот день будет не похож на другие.

— Когда мы пришли в школу, директор собрала всех нас, девочек, в актовом зале и рассказала о том, что про изошло. Что в Берлине сгорело тридцать восемь синагог и что нацисты пришли, чтобы забрать всех муж чин–евреев.

Закончив речь, директор велела девочкам быть очень осторожными и отправила их по домам парами. По пути домой бабушка видела разбитые окна еврейских магазинов. Она безумно испугалась и почувствовала большое облегчение, добравшись наконец до родительской квартиры на Паризерштрассе. Правда, это ощущение сохранялось у нее не слишком долго.

— Дома я застала одного брата, – рассказывала бабушка Хельга. – Нацисты приходили, чтобы забрать мужчин. Но поскольку папа успел бежать, они взяли маму. Мы остались вдвоем с младшим братом.

14. Бегите, играйте!

Ступени приводят нас в большой зеленый парк. Мы пересекаем его и выходим к морю. Здесь в обе стороны, насколько хватает глаз, простирается прекрасный песчаный пляж с маленькими барами и кафе, больше напоминающий Таиланд, чем страну на севере Европы. Недостает только пальм, саронгов и чуть магических грибов.

Мы быстро добираемся до ближайшего кафе, где я останавливаюсь и пытаюсь с помощью словаря разобраться в меню.

— Ты что, опять проголодался? – восклицает отец. – С ума сойти можно, мы ведь только что поели.

— Я не голоден, – отвечаю я. – Просто хочу глянуть, чем тут кормят.

— Конечно, – иронизирует отец. – Лучше скажи прямо, что у тебя глисты. Такие длинненькие.

— Мне только хочется понять, есть ли у них супы. Говорят, они здесь вкусные.

— Эх, – произносит отец, усаживаясь за столик в тени. – Я супа не хочу.

— Ясно. Тебе нужны только гамбургеры и колбаса, поскольку ты думаешь, что знаешь, что это такое.

— И что в этом плохого? – возмущается отец. – Просто я не такой сноб, как ты.

— Я не сноб. Мне всего лишь хочется попробовать что‑то новое.

— А мне нет.

— Это я уже понял.

Я опять начинаю сердиться, но пытаюсь сдерживать свои чувства. Ведь здесь так хорошо: тихо и спокойно, о берег плещутся волны. Я решаю быть выше всяких перебранок и проявлять больше буддистского понимания.

— Хочешь кофе? – спрашиваю я.

— Я хочу колу, – решительно заявляет отец, и мои буддистские стремления сразу испаряются.

Вероятно, это как‑то генетически обусловлено, поскольку я просто не в силах сдержаться.

— Неужели ты действительно собираешься пить эту дрянь? Там же только сахар и красители.

— Ты опять говоришь как моя жена, – отвечает отец. – А я‑то думал, у нас отпуск. Впрочем, я сам виноват, раз поехал вместе с вами, вы оба только и делаете, что пердите, рыгаете и учите меня жить.

— Ы–Ы, – доносится от Лео как раз в нужный момент, чтобы подтвердить слова деда.

Однако наш старший попутчик, похоже, отнюдь не испытывает благодарности.

— Какая мерзость! – восклицает он.

— Я рыгнул не по–настоящему, – объясняет Лео.

— Неважно, все равно мерзко.

— Меня этому научил папа. Он часто так делает.

— Да, – с отчаянием произносит отец. – От этого парня ничего другого ждать не приходится.

— Это очень легко, – продолжает Лео. – Надо только сделать вот так.

Он снова набирает воздуха, глотает его и классически рыгает, продолжительно и громко.

— Спасибо, – говорит отец. – Достаточно.

Но Лео только вошел во вкус. И пока отец с лицом мученика принудительно наблюдает за рождением еще нескольких оральных извержений газов, я подхожу к киоску и покупаю ему колу.

— Мы собирались немного прогуляться по берегу. Хочешь пойти с нами? – спрашиваю я.

— Нет.

— Точно?

— Я посижу здесь, – отвечает он, отпивая несколько глотков из горлышка. – Бегите, играйте!

Он натягивает на глаза рекламную бейсболку и откидывается на спинку стула, чтобы просто отдохнуть или, возможно, вздремнуть. Я же надеваю плавки, и мы с Лео направляемся к воде.

Искупавшись, мы бредем вдоль берега и кидаем в море камни. Получается приятный перерыв в постоянных перебранках с отцом. Не понимаю, почему нам обязательно надо препираться? Может, это и впрямь генетически обусловлено. Или все дело в том, что мы не привыкли так долго находиться вместе и чувствуем себя несколько не в своей тарелке. Откуда мне знать? Впрочем, отношения между родителем и ребенком всегда довольно непросты.

Это совершенно очевидно. Тем более что они непрерывно видоизменяются, причем так, что далеко не каждый раз легко разобраться, как к этому относиться. А ведь эти взаимоотношения занимают в жизни особое место. Они начинаются с того, что человек наделяется ответственностью за абсолютно беспомощного индивида и начинает о нем заботиться. Дарит ему свою любовь и всячески поддерживает. Меняет подгузники, утешает, когда тот плачет, и укачивает, когда тот не может ночью уснуть. Но проходит время, и ребенок вырастает, становится все более самостоятельным, причем так быстро, что ты едва за ним поспеваешь. Он научается ходить и разговаривать, и ты не успеваешь глазом моргнуть, как он уже поступает в школу. И по мере того как все это происходит, претерпевает изменения и роль родителя. От полной ответственности за выживание этого маленького человечка теперь следует потихоньку отходить, оказывая ему уже поддержку, необходимую для самостоятельной жизни. А перейти от одной стадии к другой отнюдь не просто. Потому что, держа на руках новорожденного, ты был убежден, что не существует ничего более важного, чем забота об этом малыше. И теперь, хотя ты понимаешь, что ребенок, когда‑то грудной, уже вырос и у него совсем иные потребности, чем изначально, тебе все равно нелегко. Бережно носить на руках нечто столь беззащитное, как дитя, очень трудно, однако не менее трудно бывает бережно спустить его с рук.

* * *

Что касается бабушки Хельги, то ее в детстве очень бережно и очень долго носили на руках, а спустили с них поспешно, резко и слишком внезапно, поэтому за всю оставшуюся жизнь она так и не успела с этим свыкнуться. Впрочем, до этого момента мы еще не дошли. Мы остановились на Хрустальной ночи в Берлине, когда бабушка осталась дома вдвоем с младшим братом, не зная, что ей делать. Сколько времени они пробыли в квартире одни, она не помнит, но день, который они просидели в ожидании известия о том, сироты они теперь или нет, показался ей годом.

В тот раз им повезло. Когда Маргарете Гумперт уводили, она наткнулась на улице на знакомого немца–полицейского, и тому каким‑то образом удалось уговорить эсэсовцев ее отпустить. Никто не знает, как это произошло и что полицейский сказал, но они благодарили свою счастливую звезду за то, что он там оказался и, в отличие от многих других, осмелился им помочь.

Однако бабушкина мама понимала, что везенье не может продолжаться до бесконечности. В перемены к лучшему никто больше не верил. Особенно принимая во внимание то, что вину за Хрустальную ночь возложили на евреев как класс и, помимо уборки после погрома, им предписывалось заплатить миллиард марок в качестве компенсации за ущерб. Это решение, в свою очередь, послужило сигналом к невиданному ранее по масштабу и изощренности грабежу, санкционированному государством. Он начался с систематической конфискации личной собственности евреев, а закончился тем, что их золотые коронки стали переплавлять, волосы превращать в носки, а тела – в удобрение.

Впрочем, до того как немецкая система утилизации евреев достигла таких сверхэффективных коэффициентов полезного действия, оставалось еще несколько лет. Пока же только что миновало десятое ноября 1938 года, и бабушкина мама Маргарете, как и все остальные берлинские евреи, понимала, что им необходимо уезжать. Но это было нелегко, особенно для взрослых. Зато для детей до шестнадцати лет возможность покинуть Германию вскоре открылась. Приложив много усилий, организация "Движение за заботу о детях из Германии" добилась разрешения на ввоз в Великобританию в рамках спасательной операции "Киндертранспорт" десяти тысяч детей–беженцев. Многие исследователи считают это компенсацией за жесткую политику, проводимую мандатным правительством Лондона в Палестине. Следом за Великобританией создали квоты для юных еврейских беженцев и другие страны. Среди них была Швеция, которая под давлением Великобритании согласилась принять пятьсот детей, но только при условии, что еврейская община оплачивает все расходы и гарантирует, что дети не обременят шведское общество в экономическом отношении.

Бабушкина мама подала ходатайства об отправке своих детей с "Киндертранспорт" в несколько разных стран, и ей повезло. Сын получил место среди тех, кого везли в Англию, и уехал в конце 1938 года. Ему тогда едва исполнилось тринадцать, но как только началась война, он прибавил себе возраст, чтобы воевать в английской армии против немцев. Так сильно он их ненавидел.

Дяде Филиппу и тете Хильде тоже удалось бежать. С помощью одного из деловых партнеров они перебрались в Швецию, а оттуда – по Транссибирской железной дороге в США. Бабушке потребовалось больше времени, но в мае 1939 года ей все‑таки удалось выехать с "Киндертранспорт" в Швецию.

В последний раз она видела своих родителей на вокзале, перед отходом поезда в Засниц. Ее отец вернулся в Берлин примерно месяцем раньше. Как‑то раз он лежал, не смыкая глаз, у себя в холостяцкой гостинице в Праге и увидел идущих по улице немецких полицейских. Незамедлительно разбудив других беженцев, он сказал им, что пришли немцы и оставаться здесь больше нельзя. А поскольку он счел, что в Берлине на тот момент было безопаснее, чем в Праге, он вернулся туда, откуда бежал. Но жить с семьей он не мог, это было бы слишком опасно. Ему пришлось уйти в подполье и кочевать от одного приятеля к другому. Поэтому 4 мая 1939 года, провожая дочь, они с бабушкиной мамой стояли на перроне в разных местах.

Возможно, они уже тогда подозревали, что больше не увидят свою девочку, что отправляют ее навсегда. Я не знаю, бабушка тоже не знает, хотя и много думала об этом в течение всех лет, прошедших с того дня, как поезд покинул Берлин.

Как ужасно оказаться перед необходимостью такого выбора: послать ребенка одного в чужую страну, не зная, сможешь ли ты последовать за ним. Выбор, перед которым стояла Рут в Хайльбронне, был значительно проще. В особенности потому, что она и не думала соглашаться на мамино предложение и ехать в Южную Африку. Как она могла на такое пойти? Это бы означало, что она бросает в беде моего дедушку и остальных мужчин из кибуца. А такого, рассказывала Рут много позже, она бы себе никогда не простила.

Вместо этого они с подругой Хенни отправились на поезде в Берлин и пошли в главный офис движения "Гехалуц". Там они узнали о возможности просить визу для временной работы в сельском хозяйстве Англии или Швеции. Принять решение, в какую страну просить визу, было трудно, особенно потому, что это повлияло бы на будущее всех тринадцати мужчин из лагеря. Хорошо подумав, Рут выбрала то, что ей казалось надежнее.

— Мы сознавали, что война неизбежна, – рассказывала она. – Это мы поняли, увидев, как радовался народ в Хайльбронне, когда немецкая армия маршировала через город, чтобы аннексировать части Чехословакии ("полученные" Гитлером в результате соглашения, которое, по мнению премьер–министра Англии Чемберлена, гарантировало "в наше время мир"). Люди ликовали, бросали солдатам цветы, – продолжала Рут, – а мы думали, что так продолжаться не может. Война обязательно начнется. Мир не сможет оставаться в стороне и просто наблюдать за действиями немцев. А если война начнется, Англия наверняка будет в ней участвовать. В этом мы не сомневались. Поэтому мы подали документы на визу в Швецию. Об этой стране мы ничего не знали, только что там холодно и что она находится так далеко, что ее можно считать концом света.

Итак, две молодые женщины пошли в шведское консульство в Берлине и узнали там, что Швеция как раз выдала сто пятьдесят дополнительных транзитных виз для учеников фермеров. Причина, по мнению Рут, заключалась в том, что шведы хотели на случай войны обеспечить себе независимое существование и поэтому нуждались в дешевой рабочей силе. Впрочем, происхождение виз ее не волновало. Главным было выбраться из Германии. Поэтому она подала документы, и у нее все получилось. Им выдали паспорта и визы, означавшие, что все члены кибуца – если они будут хорошо себя вести и избегать политических высказываний – получали право в течение двух лет работать в провинции Сконе.

Закончив все дела, Рут и Хенни вернулись обратно в Хайльбронн и стали ждать, когда их мужей выпустят из лагеря. Ожидание оказалось долгим и нервным. Первого из мужчин выпустили только более пяти недель спустя.

— Выглядели они кошмарно, – рассказывала Рут. – От них противно пахло дезинфицирующими средствами, и головы у всех были обриты налысо. Но мы очень обрадовались их возвращению. Первого освобожденного мы ни на минуту не оставляли в одиночестве. А когда он рассказал, что им довелось пережить, мы еще больше обрадовались визам в Швецию.

В течение последующих двух недель выпустили остальных двенадцать человек. Мой дедушка с братом вышли из лагеря 27 декабря. У них были отморожены пальцы на ногах, а нацисты не выпускали узников с обморожениями (поскольку это могло создать им дурную славу).

— Мы их обманули, – рассказывал Хайнц на одном из семейных ужинов. – Мы делали друг другу теплые и холодные ванночки до тех пор, пока обморожения не стали невидны. Тогда нас выпустили.

По выходе из Дахау братьям пришлось быстро покинуть страну. Они успели только попрощаться с отцом в Бреслау и сразу, вместе с Рут и несколькими другими членами кибуца, сели на поезд, идущий в портовый город Засниц. Брать с собой почти ничего не разрешалось, только сумку с одеждой и десять марок. Остальное конфисковало немецкое государство. Но это особой роли не играло. Главное – им вскоре предстояло добраться до моря, взойти на борт и покинуть Германию.

* * *

Мы с Лео стоим у того же моря, чуть более двухсот километров восточнее, и смотрим в ту же сторону, куда в ту ночь смотрели наши родственники. В направлении страны, которой предстояло стать их убежищем, расположенной так далеко, что ее можно было считать концом света. Страны, где мы выросли и которая является нашим домом.

Еще немного покупавшись, мы переодеваемся и возвращаемся к отцу, который по–прежнему сидит, откинувшись на спинку стула, с надвинутой на глаза бейсболкой.

— Ага, – говорит он. – Наигрались? Значит, можем ехать?

15. Киндертранспорт

Мы покидаем пляж и возвращаемся к машине, чтобы продолжить путь в Гданьск. Некоторое время мы едем в тишине, затем Лео включает радио, и ему удается поймать довольно приятную классическую фортепьянную мелодию.

— Ее вполне мог бы исполнять твой папаша. Тебе это известно, Лео? – спрашивает отец.

— Возможно, если бы я немного поупражнялся, – отвечаю я. – Я давно не играл классику.

— В твоем возрасте он все время бренчал, – продолжает отец. – Самые разные вещи. У него выходило очень здорово.

— Ну, особым талантом я все же не отличался.

— Нет, ты играл отлично, – возражает отец, – и все благодаря тому, что мог ходить в муниципальную музыкальную школу. Мне бы тоже хотелось иметь такую возможность.

— Почему бы тебе не поучиться сейчас? – предлагаю я. – Ты ведь пенсионер, и у тебя полно времени.

— Времени‑то у меня как раз нет, – фыркнув в ответ на мое некомпетентное заявление, говорит отец. – У меня масса дел. Мне надо достраивать загородный дом, планировать наш переезд и еще гулять с собакой.

— И смотреть телевизор, – добавляю я.

— И это тоже, – соглашается отец. – И кстати, – продолжает он, опять обращаясь к Лео, – я пытался научиться игре на фортепиано. Я заказал брошюры, где объяснялось, как это делается. Но мне было очень трудно, и к тому же твой папаша смеялся над моими попытками.

— Неправда, – протестую я.

— Конечно, смеялся. Ты говорил, что у меня ничего не получается.

— Неужели?

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что ты имел возможность учиться играть на инструменте, – говорит отец. – Я в детстве ни о чем так не мечтал. Но у нас не было пианино, и мне не на чем было упражняться. Я все время приставал к отцу, чтобы он его купил. Под конец отец сдался и сказал, что возьмет пианино напрокат, если я получу хорошие оценки.

— И ты получил пианино? – спрашивает Лео.

— Дело было так. Чтобы подстраховаться, я составил договор, где значилось, что отец обязуется раздобыть пианино, если я получу высший балл. Но он жутко рассердился и отказался подписывать, спросив, неужели я не доверяю его слову. Тогда я попросил маму расписаться за него.

— И тебе все удалось? – спрашивает Лео.

— Я зубрил изо всех сил и получил высший балл.

— А пианино нет, – вставляю я, поскольку уже слышал эту историю.

— Да. Отец разозлился и сказал, что ничего такого мне не обещал. О предъявлении подписанного договора нечего было и думать. Если, конечно, не хотелось получить взбучку.

Сюжет о пианино является одной из немногих известных мне забавных историй о дедушке Эрвине в роли родителя. Другая связана с тем, как он учил моего отца ездить на велосипеде, отпустив его на самом верху отвесной дороги с большим движением. В третьей истории рассказывается о том, как дедушку отправили за сыном в детский сад и он привел домой чужого ребенка. О его жизни до того, как он стал отцом семейства, мне известно еще меньше. Как он провел детство, как пережил годы нацизма и как ему удалось попасть в Швецию? Знаю только, что папин отец наверняка приехал сюда сознательно. Не как бабушка Хельга, которую просто посадили на поезд родители. Этот поезд она позднее будет описывать как передвижной ад.

На поезде "Киндертранспорт" везли сотни детей, от года до пятнадцати лет. Все они покинули свои семьи, и им, подобно уезжавшим взрослым, не разрешали брать с собой ничего ценного. Только десять марок, сумку с одеждой и еду на двадцать четыре часа. Правда, бабушка везла с собой немного больше, поскольку ее мама запекла свои три самых ценных украшения в марципан и в пачке с печеньем положила их дочери в сумку.

Для бабушки Хельги эта история чрезвычайно важна, она вновь и вновь возвращается к ней, и все члены семьи слышали ее не менее тысячи раз. Начиная рассказывать, бабушка немного утрачивает обычную непроницаемость, и в ее голосе появляется нечто надрывное, отчаянное и вместе с тем яростное.

— Нам, трем старшим девочкам, приходилось заботиться в поезде о малышах. Как‑то раз один маленький мальчик обкакался, поэтому я взяла его на руки, чтобы сменить подгузник. Тут поезд остановился, в купе вошли немецкие солдаты и закричали: "JUDEN RAUS!"[25] Мальчик до смерти пере пугался, начал звать маму, я пыталась его успокоить, но солдаты продолжали кричать, и он зарыдал еще громче. Я попробовала объяснить, что мне надо сменить малышу подгузник, но солдаты, не обращая на меня внимания, орали, чтобы мы выходили. Даже не помню, зачем. Вероятно, они собирались нас обыскивать.

Пачка печенья с драгоценностями стояла в это время у них в купе на столе, и бабушка, сама не понимая, что делает, протянула ее солдатам. Хотя прекрасно знала, что попытка вывоза из Германии ценных вещей являлась очень серьезным преступлением.

— Я спросила их, не хотят ли они попробовать, – говорила она. – Не знаю почему. Но малыш так сильно кричал, а я так испугалась, что просто не знала, что делать.

Солдат в купе было двое. Один из них протянул руку и уже собирался взять печенье, но его остановил товарищ.

— Он сказал, что нельзя брать в рот ничего, к чему прикасались грязные жидовские пальцы, – рассказы вала бабушка. – И они не тронули печенье. Оно оста лось стоять на столе, а нас солдаты вывели. Маминых украшений они так и не нашли.

Не знаю, понимает ли бабушка, как ей повезло. Если бы они обнаружили ценности, ее поездка наверняка сразу бы закончилась и ей пришлось бы остаться в Германии вместе с другими еврейскими детьми, из которых лишь десяти процентам суждено было пережить уничтожение.

Рассказывая мне об этой поездке на поезде, бабушка говорила, что после прихода солдат в купе она почти ничего не запомнила. Только то, что на пароме в Швецию увидела таблички с надписью Juden[26] и безумно испугалась.

* * *

К этому времени дедушка Эрнст с компанией уже пробыли в Сконе чуть более трех месяцев, и, в точности как бабушку, их поначалу приводили в состояние шока многочисленные таблички со словом Juden.

— Мы подумали, что тут как в Германии, – говорил Хайнц. – Там мы привыкли к надписям, гласившим: "Собакам и жидам вход воспрещен". Наличие их в Швеции нас страшно испугало. Но когда мы сели в поезд в Треллеборге, к нам подошел какой‑то швед, – продолжал он. – Он знал немецкий, и слышал, о чем мы говорили, и сказал, что нам не о чем беспокоиться. Поскольку на табличках написано не Juden, а förbjuden[27].

Как и бабушка Хельга, дедушка с друзьями оказались по приезде почти без денег. Поэтому они поехали прямо в офис организации "Гехалуц", находившийся неподалеку от Хесслехольма. Там им дали адрес большого хозяйства поблизости от местечка Скуруп, где они могли начать работать уже на следующий день.

— Там было четыреста коров, которых нам приходилось чистить и доить с половины пятого утра до вечера, – рассказывал Хайнц. – Это было трудно и утомительно. Никто из нас раньше коров даже не видел, но мы всему научились.

Это стало началом длительного периода тяжелой и плохо оплачиваемой работы. Дедушка и остальные мужчины получали по две кроны в день, а женщинам приходилось довольствоваться вознаграждением в виде молока и картошки. Правда, входило проживание в бараке с земляным полом, где все и теснились. Жилище было совсем примитивное и холодное, поскольку изоляция отсутствовала, а доски отстояли друг от друга настолько, что легко удавалось смотреть сквозь стены.

Хуже всего приходилось зимой. Они постоянно мерзли, теряли в метель дорогу по пути на дойку и обратно и несколько раз были на грани смерти. От холода и отравления угарным газом от железной печки, которую они, пытаясь поддерживать тепло в бараке, топили коксом.

Помимо работы, дедушка с братом предпринимали первые попытки выучить шведский. Но практиковаться почти не было возможности, рассказывал Хайнц, поскольку остальные работники не желали с ними знаться.

— Мы с Эрнстом никак не могли понять, почему. Только много позже мы сообразили, что нам платили гораздо меньше, чем остальным. Потому‑то они нас и презирали, что мы стоили дешевле, чем шведы, а ведь и самим им было тяжко. Конечно, нас просто использовали, но мы все равно радовались тому, что выбрались из Германии, и тому, что выжили.

Хорошо, что они относились к происходящему именно так, поскольку следующий год в Швеции продолжился аналогичным образом – работой за мизерную плату в провинции Сконе. Они вели крайне однообразное существование: отдыхали каждое шестое воскресенье, а в остальное время трудились. Всем не хватало денег, и все пытались скопить достаточную сумму, чтобы послать оставшимся в Германии родственникам.

Жизнь, конечно, была тяжелой, но через некоторое время стало все‑таки получше. Особенно после того, как им удалось сменить изнурительный труд на хуторах на работу в садах.

— Мы работали у разных садовников по всей округе и, чтобы добираться до места, купили старые велосипеды, – рассказывала Рут. – Часто до работы требовалось проехать более двадцати пяти километров, но мы справлялись. Мы сняли у приятных солидных людей меблированную комнату с электрическим освещением и к тому же получили возможность отдыхать по воскресеньям. Это было замечательно.

Однако спокойствие продолжалось не слишком долго, поскольку девятого мая 1940 года мои родственники увидели в небе над Южной Швецией немецкие мессершмиты с нарисованной на них свастикой.

— Мы безумно испугались и подумали, что надо от сюда выбираться, – говорила Рут. – Уезжать было запрещено, но нас это не волновало. Мы боялись немцев, боялись попасть в концлагерь.

* * *

Единственное, чего нам с отцом и сыном стоило бояться в настоящий момент, это заехать не туда, но мы избежали даже этого. И вот, после ничем не примечательного отрезка пути, мы добираемся до Гданьска и, следуя инструкциям телефона, доезжаем до старого острова складов, где должна располагаться наша гостиница. Поскольку со времени создания программы–навигатора дороги слегка перестроили, нам, разумеется, приходится немного поплутать, но мы справляемся и с этим. И в конце концов въезжаем на парковку перед отелем в тысячу раз более шикарным, чем я когда‑либо стал бы бронировать, если бы путешествовал самостоятельно. Это красивая старая силосная башня, которую отремонтировали, снабдили современными интерьерами и превратили в роскошный отель с видом на старый центр Гданьска. Для меня, конечно, чересчур шикарно, но чего не сделаешь, чтобы, в соответствии с десятью заповедями Господними, проявить немного уважения к своему отцу. Завтрак – шведский стол, разумеется, входит. Ибо thou shalt not let thy father[28] слишком долго ждать между шведскими столами.

16. Король опеки

Получив номер, мы оставляем вещи и отправляемся гулять по городу. Погода переменилась – идет дождь, и стало прохладно, но мы все равно выходим из гостиницы. Переезжаем на пароме в старый город и бродим по туристским улицам, которые в пасмурную погоду больше всего напоминают расширенную версию Вестерлонггатан[29] в Стокгольме.

Настроение у нас, представителей младших поколений, далеко не прекрасное. Лео хочет есть, а я слегка раздражен. И от того, что отец без конца достает телефон, чтобы показать нам на экране, где именно мы находимся, лучше нам не становится.

— Знаю, – сердито отмахиваюсь я, когда это происходит в третий раз. – Мы ведь прошли всего сто метров.

— Вот, посмотри, – призывает отец, показывая пальцем на дисплей. – Здесь точно видно, куда мы переместились. Правда, здорово?

— Да, – отвечаю я не глядя. – Потрясающе.

— Так смотри же.

— Я знаю, где мы. Отсюда, черт возьми, видна наша гостиница.

— А, тебе этого не понять, – говорит отец. Он поворачивается к внуку.

— Лео, посмотри!

Но от внука толку не больше, чем от сына. Тяжело вздохнув, отец спрашивает:

— Что это с ним?

— Возможно, он тоже знает, где мы находимся, – предполагаю я.

Однако отец не из тех, кто сдается, если хочет рассказать что‑нибудь интересное.

— Вот отсюда мы вышли, – говорит он, показывая пальцем на экране. – И здесь можно проследить весь наш путь от гостиницы.

— Не мог бы ты включить еще механический голос? – предлагаю я в шутку. – Чтобы мы слышали, куда идем.

Но отцу моя идея не нравится.

— В этом нет необходимости, – сердито отвечает он. – Но без этой штуки мы бы так и не выбрались из Швеции. Особенно с твоим умением читать карты.

Вероятно, мы все очень устали, поскольку я чувствую, что мы с отцом постепенно начинаем действовать друг другу на нервы. В принципе этого следовало ожидать. Стоит нам оказаться вместе, как обязательно повторяется та же история. И если мы обычно умудряемся довести друг друга за время краткого перекуса, то что же будет, когда в нашем распоряжении окажется, как теперь, целых пять дней? Поэтому, пожалуй, хорошо, что поездка получилась значительно короче, чем я задумывал изначально. По моему исходному плану нам предстояло совершить долгое путешествие на машине по следам родственников, дней на десять или больше. Предполагалось, что мы доедем до Берлина, затем посетим ряд мест, связанных с нашей семьей, в Германии и Польше и под конец доберемся до дома моего прадеда. Но отец отказался, сказав, что у него не хватит сил и что он не хочет так надолго разлучаться со своей собакой. Все уговоры оказались бесполезны. Пять дней, заявил он, это максимум. Я, как обычно, слегка разозлился, поскольку представлял себе, что мы, подобно трем еврейским мушкетерам, совершим эпическое путешествие прямо в наше прошлое. Великую романтическую одиссею, о каких слагают песни. Но теперь, уже во время поездки, я, пожалуй, должен признать, что отец поступил мудро, отвергнув мое предложение. Вероятно, больше пяти дней такого тесного общения нам не выдержать. Странный парадокс: человек, которого ты так любишь, способен в то же время тебя так сильно раздражать.

Как бы то ни было, в несколько мрачном настроении мы, невзирая на хмурую польскую погоду, продолжаем поиски чего‑нибудь съедобного. Мне хочется домашней польской еды. Пельменей, запеченных грибов и колбасы. А отцу нет. Его, словно невидимой силой, тянет к присутствующим на улице китчевым ресторанам для туристов. Мы идем рядом подобно двум целеустремленным роботам. Один ищет маленькие забегаловки, а другой настроен на интернациональную еду и меню на пяти языках. Под конец мы находим нечто среднее – ресторан для туристов с традиционной едой – и заказываем у хмурых официанток пельмени с капустой, сыром и свининой, жирные, как три инфаркта, с дополнительной порцией сметаны.

— Ну и что в этом хорошего? – попробовав блюдо, удивляется отец. – Много болтовни из ничего.

— А мне нравится, – заявляю я.

Хотя это неправда. На самом деле эта жирная, склизкая, бледная копия пельменей – сплошное разочарование. Я ожидал чего‑то вроде изумительных итальянских равиоли или китайских цзяоцзы. Но признаваться в этом я не намерен. Напротив, для достоверности я нагружаю себе на тарелку еще одну порцию дряблых жирных бомб.

— А ты что скажешь, Лео? – спрашивает отец, увидев, что внук ковыряется в лежащих перед ним недоеденных пельменях.

— Я больше не могу, – отвечает Лео, умоляюще глядя на меня.

А это уже говорит о многом. Сын не из тех, кто привередничает. Он ест все, от куриных лапок до рыбьих глаз.

— Мне этого не проглотить, – продолжает он. – Мне кажется, что меня сразу стошнит.

— Ладно, – говорю я и забираю пельмени сына к себе на тарелку. – Мы найдем тебе что‑нибудь по есть, когда выйдем отсюда.

Затем я засовываю в рот еще один пельмень и, целеустремленно жуя, умудряюсь‑таки пропихнуть его через пищевод. Отец наблюдает за мной с явным интересом.

— Но, по крайней мере, тебе они кажутся вкусными, – произносит он голосом, свидетельствующим о том, что он прекрасно понимает, чем я занимаюсь.

— Безусловно, – подтверждаю я, накладывая себе новую порцию с сервировочного блюда. – Хотя они, пожалуй, не настолько хороши, как я думал.

— Я считаю, что мамины кнедли лучше, – заявляет отец.

— Я тоже, – вторит ему Лео.

— О’кей, – соглашаюсь я, откладывая вилку. – Я тоже. Но ведь попробовать‑то было интересно?

— Я бы лучше сходил в "Макдональдс", – говорит отец.

— Я бы тоже, – поддерживает его мой сын.

Мы продолжаем сидеть в ресторане, болтаем о всякой всячине и в целом ведем себя почти цивилизованно. Но вот Лео отправляется в туалет, и наша с отцом дискуссия быстро выходит из‑под контроля: я не успеваю и глазом моргнуть, как уже обвинен в том, что я – чрезмерно опекающий ребенка родитель.

Я, естественно, страшно возмущаюсь и даже подумываю, не сказать ли что‑нибудь убийственное на тему о том, что человека нельзя считать чрезмерно опекающим родителем только потому, что он проводит с детьми много времени. Но отказываюсь от этой идеи и молчу. Ведь если вдуматься, то по сравнению с папой моего отца я, конечно же, просто король опеки.

Насколько плохие у них были отношения, я осознал лишь много времени спустя после смерти дедушки. Потому что ко мне он всегда был очень добр. Он позволял мне ездить у себя на спине, брал меня с собой кормить птиц и учил играть в пинг–понг. С собственными сыновьями он ничего подобного не делал. Им почти не позволялось открывать рот, поскольку в их доме и речи не было о том, чтобы объяснять детям какие‑то вещи или вовлекать их в общие дискуссии. Нет, детям следовало присутствовать, но молчать, хорошо себя вести и не перечить. Иначе им грозила взбучка. Доставалось им частенько – иногда за то, что они сказали нечто неподобающее, а иногда просто на всякий случай, с какой‑то профилактической целью несколько психопатического характера.

Принимая во внимание подобные обстоятельства, возможно, не так уж странно, что все его дети не слишком любили своего папашу. Мой папа, правда, пытался объяснять поведение своего отца тем, что ему самому в детстве наверняка крепко доставалось. От его отца, Германа Исаковица.

* * *

Но если моего отца вообще не опекали, а моих детей излишне опекают, то бабушка Хельга, имевшая личного шофера и гувернантку, была в таком случае суперопекаемой. По крайней мере, поначалу. Правда, ситуация быстро изменилась, и когда бабушка приехала в Швецию пятого мая 1939 года, с опекой было покончено навсегда. Маленькая принцесса из Берлина превратилась в Золушку, и относиться к ней стали соответственно. Рассказывая о событиях после приезда в Стокгольм, бабушка всегда всерьез выходит из себя.

— Нас встретила жуткая тетка из еврейской общины. Она командовала, как генерал, и говорила вещи, от которых мне становилось очень страшно. Эта глупая корова абсолютно не понимала, что творится в Германии и через что мы прошли.

Благодаря этой тетке, о которой бабушка явно была не слишком высокого мнения, ее определили в домработницы к пожилому еврею. Цель транспортировки детей заключалась отнюдь не в этом, но многие из принявших их семей предпочли не посылать детей в школы, а использовать в качестве дармовой рабочей силы. Так произошло и с бабушкой, и это ее по–прежнему очень злит. Ведь она собиралась стать врачом. Рассказывая о том времени, она еще часто вспоминает холод, поскольку, подобно дедушке Эрнсту, очень страдала от холодных зим.

— Мне часто приходилось ходить по разным поручениям пешком через полгорода, – рассказывала она. – Стояла ужасная стужа, и я очень мерзла, поскольку у меня не было ни теплой одежды, ни денег на ее покупку. Как‑то раз я позаимствовала чулки у дочери старика, у которого жила. Ее звали Анна, и она была чуть старше меня. Когда я в тот день вернулась домой, она пребывала в ярости и обозвала меня воровкой. Я сказала, что просто взяла чулки на время, поскольку очень мерзну, но она отругала меня и поинтересовалась, куда я подевала деньги, которые мне платил ее отец. Но я не получала денег. Ни единого эре. Мне даже не разрешалось брать фрукты. Однажды я по наущению Анны что‑то взяла, и тогда ее отец запер миску с фруктами в шкаф и спрятал ключ.

* * *

Через полгода бабушка не выдержала, пошла в еврейскую общину и пожаловалась. Ходить туда она не любила, потому что люди оттуда, по ее словам, совершенно не интересовались беженцами и не имели ни малейшего желания ей помогать. Кроме того, бабушка винила их в том, что ей не дали продолжать учебу, поскольку община встала на сторону "старика", когда тот счел ее слишком взрослой, чтобы ходить в школу. Впрочем, не знаю, так ли просто в действительности обстояло дело. Община все‑таки не получала никакой помощи ни от государства, ни от муниципалитета, и ответственность за все расходы на детей ложилась на нее. Вероятно, члены общины были настолько благодарны, если кто‑то брал детей на себя, что такие мелочи, как прерванное школьное образование или неоплачиваемая работа по дому, их просто не волновали.

Но что бы там бабушка ни думала об общине, ей все‑таки нашли место в другой семье. На этот раз она попала к Гордонам, тем, что позднее дали имя фирме дедушки Эрнста по изготовлению автомобильных радиоприемников. Там она тоже работала по дому, но на этот раз ей платили. Кроме того, семья относилась к ней хорошо. Хотя, по ее словам, они "ни черта не понимали" в том, что творилось за пределами Швеции.

Это было трудное время, рассказывала бабушка Хельга. Она все время боялась. Боялась того, что происходило в Германии. Боялась, что немцы придут сюда, а также боялась всех жителей Швеции, симпатизировавших нацистам.

— Многие шведы занимали откровенно пронацистскую позицию, – объясняла она. – Им нравился Гитлер. Многие зарабатывали на бизнесе с немцами. Остальные ничего не понимали.

Даже сегодня, когда ей уже восемьдесят девять, вспоминая об этом, бабушка готова прямо взорваться от возмущения. Она ругается, как последний матрос, называет Стокгольм "чертовой крестьянской дырой" и так много говорит о "проклятых шведах", что трудно поверить, что перед вами женщина, прожившая в этой стране около семидесяти пяти лет.

Когда она так заводится, у меня возникает ощущение, что на самом деле она злится из‑за того, что у нее украли жизнь. Будто она сидела на сокровище, которое у нее отобрали. Контраст с дедушкой Эрнстом колоссален – ведь он и его друзья были готовы почти на все, лишь бы им разрешили покинуть Германию. Поэтому они могли радоваться тому, что они здесь, хотя их тоже использовали. Правда, с другой стороны, они, в отличие от бабушки, не были одиноки. Они держались друг за друга, а такое единение сразу меняет дело.

Вероятно, тяжелее всего для бабушки были одиночество и беззащитность, а также постоянное беспокойство за оставшихся в Германии родителей. В первые годы жизни в Швеции она изо всех сил старалась помогать им, посылая письма с деньгами, которые удавалось откладывать. Несмотря на то, что она получала ответы, определить, каково им на самом деле приходится, бабушка не могла, поскольку в силу тогдашних обстоятельств писать откровенно родители не решались. Последнее письмо она получила в 1941 году. В нем было загадочное сообщение о том, что они собираются ехать в санаторий, без указания адреса. Больше она ничего о них не слышала.

* * *

Вернемся в Польшу 2012 года, где мы с Лео, прихватив с собой колоду карт, оставляем отца в номере. – Опять собираешься опекать? – задиристо кричит отец нам вслед.

Но я оставляю его реплику без ответа. Мы спускаемся на лифте в ресторан, едим там крем–брюле и играем в карты, а за окном течет река Мотлава, и мне приходит в голову совершенно непостижимая мысль, что человеку может быть так хорошо, что он даже не понимает, насколько ему хорошо.

17. На Гледьевэген

Мы просыпаемся, приводим себя в порядок и спускаемся на завтрак. По сравнению с массовым кормлением на пароме, здешний шведский стол кажется просто роскошным. На нескольких столах на больших белых тарелках изящно разложены предлагаемые на завтрак блюда, а за окном спокойно течет река. Мы берем тарелки и нагружаем их едой. Я беру мюсли и несколько бутербродов, а отец – колбасу, бекон и сладкий йогурт.

— Такую пищу следовало бы запретить, – говорит он, едва успев прожевать кусок бекона. – Она забивает артерии.

— Ее совсем не обязательно есть, – отвечаю я.

— Да, и курить тоже не обязательно, – возражает он. – Но на пачках сигарет имеется предупреждающий текст, и в ресторанах курение запрещено. Так по чему же разрешена жирная пища?

— Ты считаешь, что надо запретить людям есть жирное?

— Нет, но можно было бы снабдить упаковки пред упреждающим текстом или фотографиями, изображающими, как выглядят сосуды после того, как ты объелся. Тогда люди, наверное, ели бы поменьше.

В словах отца, безусловно, есть доля истины, но мы ведь в Польше, и было бы жаль, невзирая на риск для здоровья, не воспользоваться возможностью отведать супержирной еды. Особенно раз поблизости нет мамы, которая непременно проверила бы ее пищевую ценность. Поэтому мы берем себе еще и едим с большим аппетитом. Сегодня нам предстоит сделать довольно много. Мы, в частности, поедем в родной город Германа Исаковица, где я договорился о встрече с Лукашем и одним историком, который, я надеюсь, поможет нам узнать больше о месте, где мой прадед зарыл сокровище. По пути мы будем проезжать крупнейший готический фортификационный комплекс Северной Европы, на который тоже собираемся взглянуть. Однако сперва надо завершить завтрак, на что из‑за нашего обжорства требуется изрядное время. Тем более что отец внезапно обнаруживает, помимо остальных лакомств, свернутые рулончиками филе салаки.

— Рольмопсы! – радостно восклицает он, наклады вая себе на тарелку целую гору. – Их вы обязательно должны попробовать. Они очень вкусные. Мы их однажды ели во время отпуска в Голландии. С тех пор они, пожалуй, мне не попадались.

Попробовав кусочек, я не могу полностью разделить энтузиазм отца. Можно прямо подумать, что лучшего с ним в жизни не приключалось.

— Удивительно вкусно, – довольно говорит он, опустошив тарелку. – Настолько вкусно, что я почти готов поменять фамилию на Ваттин–Рольмопс.

— А я поменяю обратно на Исаковиц, – заявляет на это мой сын.

— Вот как. Желаю удачи в поисках работы, – отвечает отец.

Пожелание высказано в шутку, но кое–какое рациональное зерно в нем есть. Фамилия играет большую роль в том, как тебя воспринимают. Я сам несколько раз подумывал, не взять ли обратно старую фамилию и именоваться Даниэль Исаковиц (что звучит гораздо круче и более на восточноевропейский манер, чем Данни Ваттин), но приходил к выводу, что за почти сорок лет имя стало слишком большой частью моего "я", чтобы его менять. Хотя смена фамилии – явление весьма обычное. Люди регулярно это проделывают. Иммигранты – чтобы вписаться в новую жизнь, женщины – потому что выходят замуж, а некоторые поборники движений нью–эйдж – чтобы подчеркнуть произошедшую в них или желаемую перемену.

Тем не менее в глубине души я всегда считал трусостью со стороны дедушки то, что он отказался от своей фамилии. Я воспринимал это так, будто он не отважился отстаивать свое происхождение, а словно бы обмакнулся в камуфляжную краску в надежде, что никто не заметит, что он отличается от остальных. Мне это казалось слабостью – типичное представление избалованного сопляка с наивными идеалами и ограниченным жизненным опытом. Ведь такому очень легко решительно высказываться о том, что правильно, а что нет. Подростком я точно так же заявил отцу, что никогда в жизни не смог бы поднять оружия против другого человека.

— А я смог бы, – ответил он.

— Неужели ты смог бы кого‑нибудь застрелить?

— Естественно, – произнес отец.

Я был потрясен и сделал, в силу своей наивности, вывод, что мой собственный отец – ужасный человек.

— Если бы моя семья оказалась под угрозой, – про должил он. – Если бы кто‑то пытался убить моих де тей, я бы его застрелил.

— А я бы нет! – упрямо воскликнул я.

— Неужели? – спросил отец. – Даже если бы кто‑то поднял оружие против тебя, или меня, или твоей сестры?

— Ни за что! – закричал я. – У человека нет права лишать другого жизни. Никто не имеет права лишать другого жизни.

— А если бы иначе тебя убили? – попытался отец. – Неужели ты тогда не взялся бы за оружие?

— Нет, – решительно заявил я. – Ни за что.

— А я бы взялся.

Отец, казалось, был возмутительно доволен этим фактом. Будто считал, что его инстинкты защитника меня восхитят.

Я же ничуть не восхитился. Напротив, испугался от того, что у меня вместо отца такой кровожадный и непросвещенный человек. Но это было тогда. Если бы кто‑то спросил меня сегодня, на три ребенка позже, смог ли бы я застрелить кого‑нибудь, я бы ответил то же, что отец. Впрочем, в то время я обладал очень твердыми убеждениями по поводу массы вещей, о которых почти ничего не знал. В частности, по поводу того, стоило ли дедушке Эрвину менять фамилию.

Теперь, задним числом, я понимаю, что у него имелось много разных причин так поступить. Мне рассказывали, что дедушка безумно боялся прихода немцев в Швецию и смена фамилии была попыткой защитить себя и свою семью. Но чем больше я говорю об этом с отцом, тем яснее мне становится, что дедушка прежде всего надеялся таким образом обеспечить своим детям возможность добиваться успеха в новой стране на тех же основаниях, что все остальные.

Ибо все отнюдь не так просто, как кажется. Пусть дедушка был домашним тираном и колотил своих детей, когда те не выказывали ему заслуженного, с его точки зрения, уважения, в то же время он стремился создать им наилучшие условия для благополучной жизни. Дедушка Эрвин, вероятно, просто–напросто знал то, что сегодня известно многим иммигрантам: если тебя зовут Мухаммед Хусейн, а не Андерс Свенссон, попасть на собеседование для устройства на работу гораздо труднее.

* * *

Среди тех, кто на себе испытал трудности, которые могут возникнуть, если ты не такой, как все остальные, были дедушка Эрнст и его друзья. Когда немцы начали летать над Сконе, они побросали все и сорвались с места.

— Невзирая на запрет, мы поехали в Стокгольм, – объясняла Рут. – И никто из шведов не пытался нам воспрепятствовать. Очевидно, у них хватало своих забот.

В столице они направились прямиком на центральный рынок, располагавшийся в районе Норрмальм, и спросили, откуда им доставляют овощи. Ближайшим местом оказался городок Хессельбю, поэтому вся компания двинула туда и стала ходить от сада к саду в поисках работы. Поначалу дело шло плохо. Не из‑за того, что они были евреями, а из‑за их немецких паспортов – фермеры Хессельбю ненавидели немцев.

— Встречали нас всюду очень плохо и проявляли откровенную неприязнь, – рассказывала Рут. – Под конец мы пошли к Эдгару Эрикссону, в то время крупнейшему землевладельцу в той местности. Толстый и высокомерный, увидев наши паспорта, он заявил, что не желает пускать на свою землю немцев.

Тут Рут настолько разозлилась, что ударила кулаком по столу.

— Немцы не хотят иметь с нами дело, потому что мы евреи, а вы не хотите, потому что мы немцы! – закричала она. – Так с людьми не обращаются. Тогда незачем было пускать нас сюда!

Землевладелец Эрикссон некоторое время просто стоял, глядя на маленькую женщину и ее сжатый кулак, которым она ударила по столу у него перед носом.

— Неужели такими маленькими руками действительно можно работать? – поинтересовался он чуть погодя.

— Дайте мне хотя бы попробовать, – ответила Рут. В результате мои родственники начали работать на крупнейшего землевладельца садового района Хессельбю. Они впервые работали на тех же условиях, что и шведы, и за ту же плату. Женщины получали в час по сорок два эре, а мужчины – крону и тридцать два эре, что было в то время нормальным заработком садовых работников.

Вскоре они уже смогли перебраться к другим, менее высокомерным работодателям. Поскольку многих шведов призвали в армию, работы хватало повсюду, и Рут пристраивала к окрестным садоводам всех своих друзей из Хайльбронна, которые один за другим приезжали из Сконе. Сама она перестала работать на улице, получив место в хозяйстве местного туза по имени Мудиг, о котором у нее навсегда сохранились приятные воспоминания.

— Он был очень добр и помогал нам как только мог, – рассказывала она. – Например, благодаря ему мы смогли снять в Хессельбю старый дом на улице Гледьевэген. Муниципалитету хотелось, чтобы кто‑нибудь обрабатывал относившийся к дому земельный участок. Дом был в плохом состоянии: он представлял собой большую деревянную хибару без изоляции, водопровода и канализации. Но мы очень обрадовались возможности там жить.

В этом доме, имевшем по одной комнате на каждом этаже, жили дедушка Эрнст, его брат, Рут и их друзья – Гюнтер, Киве, Ханс и Хенни. Как и следовало ожидать, их жилище стало местом встреч и временного ночлега для остальных их знакомых.

Количество жильцов временами достигало четырнадцати человек, и дом фактически превратился в маленький шведский кибуц, поскольку они, как прежде в "Гехалуце", все делали сообща.

— Наши друзья купили себе в ближайшем магазине по кружке, столовому прибору, по десертной и большой тарелке и принесли к нам, – рассказывала Рут. – Деньги на еду мы складывали в общий котел, а по вечерам все приходили и ужинали у нас дома. Так нам удавалось хорошо сводить концы с концами. Денег в то время хватало, а благодаря продуктовым карточкам нам удавалось выменивать дополнительный хлеб на водку и кофе, в которых мы не слишком нуждались.

Все работали, сколько хватало сил: днем – у окрестных садоводов, а по вечерам – на земле возле своего дома.

— Соседи не понимали, как мы успеваем работать и еще заниматься собственным участком, – говорила Рут. – Но когда нужно было сеять, мы брались за дело вместе и управлялись за день. А когда приходило время собирать урожай, мы брались за дело вместе и управлялись за день. Потом мы продавали овощи и делили деньги между собой.

Все это создавало колоссальную сплоченность и способствовало тому, что жизнь в Швеции становилась все более сносной. Работа в садах тоже шла успешно. Дедушка Эрнст с братом постепенно сделались бригадирами и научились шведскому языку у тех, с кем работали. Несмотря на то, что временами бывало нелегко, они много веселились и часто смеялись.

Когда я прослушиваю интервью, которые брал у родственников со стороны маминого отца, складывается впечатление, что там, в Хессельбю, они впервые после Дахау снова зажили более или менее нормальной жизнью.

Киве замечательно все это описал в тот раз, когда я встречался с ним в Фарсте. Поначалу он говорил серьезно, рассказывая своим теплым, грубоватым голосом, как после лагеря, испытав на себе жестокость нацистов и повидав, как люди вокруг мрут, точно мухи, он больше не чувствовал себя человеком. – Ничего подобного мне в жизни видеть не доводилось, – говорил он. – Даже в самых кошмарных снах я не представлял себе, что люди могут так поступать по отношению друг к другу. Так обращаться нельзя даже с животными. Правда, под конец становилось все равно. Просто ты сам превращался в настоящее животное.

Потом старик рассказал, как приехал в Швецию и как его использовали в качестве дешевой рабочей силы. И как пропали его хорошие костюмы и немногочисленное имущество, когда фермер, на которого он работал, ради получения страховки поджег собственный хлев. Он говорил об этом и многих других трудных обстоятельствах своей жизни.

Но вдруг его лицо просияло, и он принялся рассказывать о том дне, когда из Хессельбю позвонила Рут и сказала, что нашла для него работу у садовника. И как она и Хенни, когда он через пару дней приехал к ним, устроили торжественный ужин, которого ему никогда не забыть.

— Там собрались все наши друзья, – говорил он. – Они так красиво все организовали. Накрыли стол белой скатертью, зажгли свечи. "Я попал на небо, – подумалось мне. – Теперь я снова человек".

Невзирая на постоянные волнения из‑за войны и нацистов, жизнь на Гледьевэген становилась все лучше и все больше походила на нормальную жизнь. И вот зимой 1942 года невестка моего дедушки произвела на свет дитя, которому предстояло стать первым в нашей семье беженцев ребенком, рожденным в Швеции, – маленькую девочку по имени Юдита. Стояла одна из страшно холодных военных зим, и Рут после тяжелых родов заболела. Врачи уверяли, что ребенок не заразится от матери, но ошиблись. У девочки сделалось воспаление легких, и она умерла. Доктор посоветовал им, чтобы справиться с горем, постараться сразу же родить еще одного ребенка, и в 1943 году родился Джонни.

Некоторое время назад я встретился с ним у него дома в Больсте[30], и мы беседовали о его родителях и их жизни. Было очень приятно. Он всегда так тепло говорит о них. О том, какие они были замечательные люди и какое у него было великолепное детство. Ему разрешалось присутствовать при принятии всех семейных решений, родители уделяли ему очень много времени, а по воскресеньям они утром обычно вместе долго лежали, растянувшись на кровати, и все обсуждали. Но больше всего он рассказывал об их сплоченности – о компании, которая вместе жила в деревянной развалине на Гледьевэген, работала и веселилась, помогая друг другу и всем делясь. Даже мной, добавил он в шутку.

— Я действительно был общей собственностью, – сказал он. – У Хенни, маминой лучшей подруги, своих детей так и не родилось. Но она обычно щипала меня за попку, приговаривая: "Половинка попы моя".

* * *

Я беру со шведского стола еще немного еды, а потом отец, достав яркую коробку с сердечными лекарствами, подробно объясняет, какие пилюли для чего, какие у них побочные действия и что необходимо принимать, чтобы сбалансировать соответствующий эффект. Когда у меня голова уже окончательно идет кругом от всей информации, он, проглотив порцию лекарств из коробки, заявляет, что, если потеряет свои пилюли, нам придется ехать домой, иначе он умрет.

— А этого допускать нельзя, – говорит он, преду преждающе подняв указательный палец, – потому что тогда твоя мать меня убьет.

18. Du bist wohl verrückt[31]

Мы покидаем гостиницу и на хорошей скорости едем по новым дорогам, построенным перед чемпионатом Европы по футболу. Машину ведет отец. Лео сидит рядом с ним, а я растянулся на заднем сиденье.

— Послушай, сынок, когда ты, собственно говоря, женился? – спрашивает отец. – У вас, наверное, скоро день свадьбы?

— Пожалуй, два года назад, – немного подумав, от вечаю я. – Осенью.

— Да, но когда именно?

— Точно не помню. В сентябре или в октябре. За месяц до того, как мы это праздновали.

— В октябре, – твердо заявляет Лео.

— Да, вероятно, так и есть, – соглашаюсь я. – Но в какой именно день, я не помню.

— Как плохо! – восклицает отец. – Если бы я забыл день нашей свадьбы, твоя мать оторвала бы мне уши.

— Для нас это не так важно, – отвечаю я. – Мы женились, в основном, чтобы повеселиться и чтобы не возникло больших сложностей, если кто‑нибудь из нас умрет.

Отец ненадолго замолкает, словно обдумывая мои слова.

— Твоя жизнь ведь застрахована? – спрашивает он чуть погодя.

— Да, папа.

— Тогда тебе лучше вести себя хорошо. Иначе они могут тебя убить, если им понадобится новая машина.

— Да, папа, – повторяю я.

Мы продолжаем двигаться к югу. Вскоре мы доезжаем до поворота на Квидзын и Мальборк. Построенная к футбольному чемпионату современная дорога заканчивается и сменяется дорогой, мощенной булыжником и не позволяющей развивать ту же скорость. Но дорога вполне хорошая и уводит нас от пригородов в провинцию, к кукурузным плантациям и большим открытым полям.

— Все‑таки странно, как быстро летит время, – произносит отец. – Ведь ты совсем недавно был моим маленьким сынишкой, а сейчас уже мужчина средних лет, с женой и тремя детьми. С ума сойти можно.

— Да, – соглашаюсь я.

— Тебе известно, что чем дольше люди женаты, тем они менее терпимы друг к другу?

— Ты так считаешь?

— Так оно и есть. Поначалу маленькие странности другого кажутся просто милыми, а потом они тебя раздражают. Не говоря уже о тесте и теще. Их следовало бы хорошо проверять перед женитьбой.

— Тогда бы, наверное, никто не женился, – предполагаю я. – И человеческая раса бы вымерла.

— А–а, люди бы все равно размножались. Ведь существует водка.

— Это точно.

— Вообще‑то идея заранее проверять будущих тестя с тещей не так уж глупа, – продолжает отец. – И ту, на ком собираешься жениться. Ведь со всем остальным поступают именно так. Дома осматривают, а машины тщательно обследуют перед покупкой. Так почему бы предварительно не проверить жену?

— Жену?

— Да, конечно, перед браком следует проводить основательное обследование. Поговорить с прежними владельцами, изучить историю пробега и заглянуть под капот. Особенно если модель подержанная, тогда обычно присутствуют изъяны.

— Как это? – спрашивает Лео, успевший уже немного вздремнуть.

— Запомни мои слова, – говорит отец, обращаясь к внуку. – Обязательно проверь жену перед браком. Потом будет поздно.

— Как это? – снова спрашивает Лео.

— И не забудь, что чем дольше человек женат, тем меньше у него терпения.

У Лео делается несколько растерянный вид, и я боюсь, что данная дискуссия выходит за рамки его понимания.

— Взять, к примеру, относительно недавнюю ситуацию, когда твоя бабушка коротко подстриглась, – продолжает отец. – Она ведь курчавая, поэтому я случайно назвал ее моим ягненочком.

— Получилось довольно симпатично, – говорю я.

— Да, хотя вообще‑то я упомянул не ягненка, а овцу.

— Овцы тоже симпатичные.

— Думаю, что случайно назвал ее моей глупенькой овечкой. Но исключительно любовно и с лучшими намерениями.

— Не сомневаюсь, – говорю я. – А она разозлилась?

— Ужасно.

— И что она сказала? – спрашивает Лео.

— Не знаю, – отвечает отец. – Она так сильно схватила меня за уши, что я не смог ничего расслышать.

Истории такого рода из жизни родителей мне до боли знакомы. Все мое детство подобные эпизоды разыгрывались с завидной регулярностью. О том, как выглядели взаимоотношения маминых родителей, я знаю гораздо меньше. Но у меня полное впечатление, что они тоже были довольно снисходительны к причудам друг друга. По крайней мере дедушка, которому приходилось терпеть столько брани и ворчания, что мама удивлялась, как у него не отсохли уши. Она очень жалела его и время от времени спрашивала, как ему удается это выносить. Дедушка всегда отвечал одинаково. Он показывал на ухо, говоря: "В одно влетает, в другое вылетает".

Мамины родители были действительно очень разными людьми. Как два полюса магнита – один притягивал, а другой отталкивал. Но они хорошо уравновешивали друг друга, по крайней мере до того момента, как дедушка умер от рака и остался только отрицательный полюс.

Впрочем, я ведь познакомился с ними ближе к концу их жизни, а когда они встретились, в августе 1944 года, все наверняка было по–другому. Это произошло на празднике, куда бабушку пригласила одна знакомая. На листочке значилось, что ее приглашают на детский праздник, но когда она пришла в дом на Гледьевэген, оказалось, что там маскарад и все взрослые изображают детей. Поэтому Хельга перед тем, как войти, прицепила в волосы бантик. На празднике было много народу, рассказывала она, и все веселились от души.

Туалет у них находился на улице, и в какой‑то момент бабушке понадобилось отлучиться с праздника, чтобы посетить этот деревянный домик. Вернувшись обратно, она услышала детский крик. Это проснулся маленький Джонни. Бабушка поднялась на второй этаж, взяла малыша и уселась на лестнице с ним на коленях. И вот, сидя в темноте, она услышала, как открылась входная дверь и кто‑то вошел. На некоторое время наступила тишина, а затем послышались шаги, которые все приближались, пока кто‑то об нее не споткнулся.

— Ты кто? – вскрикнула она.

— А ты кто? – закричал он в ответ. – Я‑то здесь живу.

Это оказался мой дедушка Эрнст. Праздник, устроенный его старшим братом и другими "старожилами", показался ему глупым, и он ушел на танцы, а теперь вернулся и собирался лечь спать. Но в итоге не лег, а остался сидеть на лестнице, разговаривая с молодой женщиной, о которую случайно споткнулся.

После этого вечера они стали часто встречаться. Иногда ходили в кино, иногда в кондитерскую. А иногда, когда не было денег, они просто гуляли. Бабушка рассказывала, что дедушка ей нравился, но она совсем не была уверена, что влюблена в него. – Откуда мне было знать, – говорила она. – Я ведь еще никогда не влюблялась и ничего не знала о подобных вещах. Ни о любви, ни откуда берутся дети. Я думала, что забеременеть можно от поцелуев.

Но как бы ни обстояло дело с любовными инстинктами, всю осень и зиму 1944 года эти двое продолжали встречаться. Однако когда бабушке вдруг представилась возможность эмигрировать в США, оставаться в Швеции она не захотела. Тетя Хильда, которая к тому времени жила в Техасе, все организовала и сумела уговорить одного состоятельного американского еврея оплатить племяннице поездку.

Путешествие ей предстояло довольно обстоятельное: сперва на самолете до Глазго, затем на поезде до Лондона, а оттуда на пароходе в США. Первую часть поездки устраивал некий доктор Михаэли из Стокгольма, а летали в Глазго тогда перестроенные бомбардировщики, которые из‑за риска быть сбитыми поднимались в воздух только в определенную погоду.

В январе 1945 года бабушка получила место на одном из таких самолетов. Ради стартового капитала для жизни в новом мире она продала все, что имела, переехала к подруге и стала ждать вызова. Поскольку вызвать ее могли в любой момент, бабушка должна была пребывать в постоянной готовности. Поэтому с пятнадцатого января по третье марта она повсюду таскала за собой сумку, чтобы иметь возможность добраться до аэропорта в кратчайшие сроки.

Но судьба к ней не благоволила. Погода все время оказывалась неподходящей, и в общей сложности бабушка съездила в аэропорт Бромма тринадцать раз, но так и не улетела.

В последний раз ее подвозил дедушка Эрнст, и по приезде обратно он попросил ее остаться и выйти за него замуж. Бабушка не знала, что ей делать: оставаться с человеком, в которого она, возможно, влюблена, или ехать к единственной точно уцелевшей родственнице? К счастью, у нее было немного времени для размышлений, поскольку доктор Михаэли сказал, что в ближайшие две недели самолеты не полетят. Поэтому бабушка вернулась обратно к подруге и устроилась на работу в магазин в пригородном районе Абрахамсберг. В один из дней, задолго до истечения двух недель, когда она стояла за прилавком, в магазин вбежала жена владельца с известием, что звонила бабушкина подруга и сказала, что можно лететь.

— Они тебя ждут, – сообщила она. – Поезжай с божьей помощью, а если ничего не выйдет, возвращайся обратно в понедельник. Мы тебя примем.

Бабушка поспешила в квартиру, чтобы забрать вещи. Она по–прежнему не знала, что ей делать. Поэтому, придя домой, она позвонила доктору Михаэли и рассказала, что обдумывает, не остаться ли ей, чтобы выйти замуж.

Тот ответил кратко: "Du bist wohl verrückt? Ты сошла с ума?"

Затем она позвонила дедушке Эрнсту и сообщила ему то же самое.

Он тоже ответил кратко: "Мое мнение тебе известно".

Бабушка быстро приняла решение. Она снова позвонила доктору Михаэли и сказала, что если он может за такой короткий срок найти на ее место кого‑нибудь другого, то она останется. Если нет, она полетит.

Вот так и получилось, что бабушка Хельга осталась в Швеции и вышла замуж за дедушку. А вскоре закончилась война, и они праздновали наступление мира дома у Рут и Хайнца, которые к тому времени переехали в квартиру на площади Броммаплан (с водопроводом и канализацией!). Там был устроен большой пир, с участием всех друзей и знакомых. В самый разгар празднования и всеобщего веселья Рут пошла и разбудила сынишку, обняла его и сообщила ничего не понимающему малышу, что он сможет расти в мирное время.

Через какое‑то время бабушка пошла в Красный Крест, чтобы узнать, что сталось с ее семьей. Не знаю, чего она ожидала. Этого она никогда не рассказывала. Но мне известно, что она узнала: ее младший брат уцелел и жил в Англии, а еще у нее в Израиле был дядя, который в течение нескольких лет прятался в погребе в Голландии. Остальные родственники, в том числе мама Маргарете и папа Лео, были уничтожены.

19. Последняя партия в пинг–понг

Мы доезжаем до Мальборка, съезжаем с дороги и паркуемся перед крепостным рвом самого помпезного готического фортификационного комплекса Европы. Сооружение представляет собой поистине чудовищный колосс, который, как положено, до отказа забит школьниками и туристами. Они, подобно длинным хвостам, тянутся за гидами с флажками.

Мы переходим через мост и оказываемся в крепостном дворе. Там полно торговцев, предлагающих разные рыцарские атрибуты. Особой популярностью явно пользуются луки и арбалеты – возможно, потому что торговцы то и дело стреляют из них в выбранную наобум сторону, желая продемонстрировать качество своей продукции. Стрелы этих польских игрушек, которые в Швеции, скорее всего, считались бы смертоносным оружием, летят действительно далеко.

Немного посмотрев на товары, мы продвигаемся вглубь крепостного двора. Там мы бродим около часа, осматривая замок и разную военную технику, но голод постепенно дает о себе знать, и мы возвращаемся в торговую часть в поисках подходящего кафе.

Мне хочется польской еды, и я довольно быстро нахожу заведение, где продаются жирные пельмени, квашеная капуста, жареная картошка, шашлыки и голонки. Последнее – это фирменное польское блюдо: свиные рульки сперва отвариваются в бульоне, затем запекаются в духовке, а теперь лежат на мангале в ожидании того, чтобы их съели. Едой для детей это не назовешь. Куски круглые, жирные, колоссальных размеров и, вероятно, идеально подходят в качестве зимнего пропитания для взрослых мужчин после трудового дня в лесу. Сыну, разумеется, очень хочется свиную рульку, но поскольку ему всего девять лет и в этот день он не расколол ни единого полена, ему приходится довольствоваться самой маленькой из имеющихся в заведении голонок. Куском свинины весом в триста пятьдесят граммов, но тем не менее таким большим, что отец прямо не верит своим глазам.

— Ты собираешься это съесть? – спрашивает он. – Там ведь один жир.

— Это ужасно вкусно, – отвечает Лео, отрывая большие куски голонки и засовывая их в рот.

— Это ты так считаешь, – говорит отец. – Но ты ведь ешь все подряд.

— Очень вкусно, – повторяет Лео. Отец смотрит на внука скептически.

— Наверное, это какие‑то спрессованные остатки, – не унимается он. – Вроде фалунской колбасы. Они взяли все оставшееся мясо и спрессовали в большой жирный ком.

— Это фирменное польское блюдо, – говорю я.

— Так они завлекают туристов, чтоб те его ели. Нет, Лео, скажи по совести. Ведь не так уж и вкусно. Ты просто выдумываешь, как тогда, когда ешь рыбьи глаза.

— Оставь его в покое, – возмущаюсь я. – Если он говорит, что вкусно, значит, вкусно.

Отец молча наблюдает за тем, как внук с невероятным усилием в конце концов запихивает в себя триста пятьдесят граммов свинины, а потом едва не падает на стол от изнеможения.

— Тебе повезло с папашей, – говорит он чуть по годя. – Он все время тебя защищает, да еще берет с со бой в такие поездки. У меня в детстве ничего подоб ного не было.

Он делает небольшую паузу и берет кусок особо сильно прожаренного шашлыка.

— Тебе тоже повезло, – обращается он ко мне. – Ты вырос на вилле и мог каждое лето ходить на яхте. Ду маешь, у многих детей есть такие возможности?

— Да, – соглашаюсь я. – Мне повезло. Правда, в то время я так не думал, поскольку был избалованным сопляком, которому больше хотелось общаться с друзьями, чем отправляться с семьей в долгое путешествие на яхте. Впрочем, тогда я не знал, что отца родители каждое лето, уезжая в отпуск, отвозили в лагерь и что, став взрослым, он пообещал себе никогда не поступать так со своими детьми. Но, как известно, трудно понять, насколько тебе хорошо, если не с чем сравнивать. Тем более что у нас с отцом были совсем другие взаимоотношения, чем у него со своим. Насколько другие, я по–настоящему понял, пожалуй, только когда папа рассказал мне, как он удивился, когда отец, примерно за десять лет до смерти, внезапно его обнял. Больше всего его удивило, объяснил он, не само объятие, а сознание того, что прежде отец его никогда не обнимал.

Хотя у меня с дедушкой Эрвином были гораздо более теплые отношения, у меня тоже сохранилось яркое воспоминание о том, как он меня однажды обнял. Произошло это в связи с партией в пинг–понг, которую я никогда не забуду.

Помню, что играли мы в тот раз довольно долго. Сперва немного просто покидали мячики, чтобы разогреться, а затем сыграли пару партий, которые я достаточно легко выиграл. После этого дедушка предложил сыграть еще одну, последнюю партию. Тут у меня внутри словно что‑то произошло. Не знаю, что именно и почему у меня возникло такое желание, но мне захотелось, чтобы он выиграл. Я поступил так, как иногда делают с маленькими детьми, чтобы те не расстраивались, – стал играть слабее обычного, бил осторожно и старательно проигрывал. Я по–прежнему не знаю почему, но хорошо помню, что после розыгрыша последнего мяча дедушка остался стоять по другую сторону стола, пристально глядя на меня. У него было такое странное выражение лица, будто он рад и огорчен одновременно. А у меня возникло сильное подозрение, что что‑то не так, поскольку прежде я его таким никогда не видел.

Дедушка довольно долго стоял, глядя на меня, а потом подошел ко мне и обнял. Он держал меня в объятиях настолько крепко и долго, что мне даже стало как‑то не по себе. Затем он разжал руки и сказал: "Спасибо, это был последний раз".

Я промолчал, потому что не имел представления, что говорить. Лишь сознавал, что во всем этом есть нечто странное и непонятное.

Я никому не рассказал о произошедшем в комнате для пинг–понга и наверняка довольно быстро об этом забыл. Ведь я все‑таки был мальчишкой, и меня гораздо больше интересовала собственная персона, чем что‑либо другое. Но какое‑то время спустя, когда у нас с отцом произошел тот разговор, все вернулось обратно, и я понял: он со мной попрощался. Его тело обнаружила бабушка. Оно лежало на полу в ванной комнате, рядом с баночкой снотворного, на которой он написал: "20 = смерть". Дедушка покончил с собой.

Почему он это сделал, нам неизвестно. Отец полагал, что он, должно быть, страдал паническим страхом и паранойей. Но так ли это было на самом деле, мы никогда не узнаем. Точно так же мы не сомневались и в том, что уже никогда не узнаем никаких новых фактов из дедушкиной жизни.

Но потом кое‑что произошло. В один прекрасный день, несколько лет тому назад, отец получил электронное письмо из Аргентины от дедушкиного младшего брата, про которого мы думали, что он не желает общаться с нашей семьей. К нашему изумлению, Георг (так его звали) очень хотел с нами встретиться. И в прошлом году, когда ему был девяносто один год, он приехал в Швецию и пришел ко мне в гости.

Встреча получилась очень приятная. Внешне Ге – орг очень походил на дедушку, но проявлял гораздо больше теплоты в общении. Он привез подарки моим детям и настоял на том, чтобы, невзирая на возраст, помериться с каждым из нас силой в армрестлинге. Покончив с формальностями, он уселся на наш кухонный диван, взял Лео на колени и стал рассказывать о своей жизни.

В молодости, объяснил Георг, он мечтал стать концертирующим пианистом. У них дома в Мариенвердере был рояль, поэтому он мог упражняться и часто выступать. Однажды, когда ему было пятнадцать лет, он играл в католической школе в Кенигсберге. Исполняя произведение Баха, Георг настолько погрузился в музыку, что не видел происходящего вокруг и не заметил, как в зал вошли люди из организации "Гитлерюгенд". – Они велели мне прекратить играть, – сказал он, – но я был настолько поглощен музыкой, что не услышал. Не дождавшись никакой реакции, нацисты подошли к роялю и стали бить крышкой Георгу по пальцам. И колотили до тех пор, пока их не сломали. Дедушкин младший брат пребывал в таком шоке, что не чувствовал боли. Он оглянулся на зал и, к своему ужасу, понял, что никто из публики никак не отреагировал на случившееся. Все просто сидели и глазели. Он так испугался, что вскочил и бросился бежать.

— Я явился к ужину весь в слезах, – говорил он. – Родители спросили, что произошло, но я не ответил. Сказал только, что должен отсюда уехать, рассказы вать я был не в силах. Они пытались уговорить меня остаться, но я уже принял решение. Мне хотелось прочь из Германии.

Помимо того, что после избиения гитлерюген–дом Георг больше не мог играть на пианино, еще раньше его заставили бросить школу, и он считал, что на родине у него нет будущего. Его родители, очевидно, придерживались такого же мнения, раз позволили младшему сыну подать документы на визу в Аргентину в качестве сельскохозяйственного работника, хотя ему было всего пятнадцать лет и он никогда в жизни не работал. Но решение наверняка далось им нелегко. Особенно их с дедушкой маме Доротее.

— В тот день, когда я получил визу, мама сказала мне, что я слишком неопытен, чтобы справиться с тяготами сельской жизни, и что я просто умру, если по еду. Но я был молод и только посмеялся в ответ.

В тот же вечер у Доротеи случился удар, и она умерла. В шоковом состоянии Георг начал собираться в дорогу, но он не знал, что моя прабабушка перед смертью положила ему в носок две золотые монеты. Вероятно, она, подобно маме бабушки Хельги, не хотела, чтобы ее ребенок прибыл на новую родину с пустыми руками. Проблема заключалась в том, что Георг хорошенько не проверил свой багаж перед отъездом и поэтому не знал о наличии там монет. Зато их обнаружили таможенники в Гамбурге, пятнадцатилетнего мальчика арестовали за преступление, связанное с вывозом валюты, и отправили в Фюльсбюттель, в тюрьму для малолетних преступников.

Бóльшую часть пребывания там, которое уже само по себе могло бы стать материалом для целой книги, он просидел запертым в камере два на два метра. Тюремные надзиратели отличались жестокостью, и Георга несколько раз сильно избивали. Ему, в частности, сломали руку, испортили большие пальцы и так проломили голову, что его пришлось оперировать.

Он точно не знает, сколько времени просидел взаперти, но приблизительно через год его посетил адвокат по имени Беренд, друг его отца. Адвокат рассказал, что, проведя целый день в суде, он на трех заседаниях добился признания Георга невиновным и что тот теперь может выйти на свободу. Но, продолжал адвокат, ехать домой в Мариенвердер ему нельзя, потому что тогда его прямиком отправят в концлагерь.

Далее господин Беренд протянул ему паспорт, двадцать долларов и билет до Буэнос–Айреса, сказав, что если Георг хочет спасти свою жизнь, то должен покинуть Германию как можно скорее.

Дедушкин младший брат последовал его совету, но в добавление к прочим проблемам оказалось, что срок действия его визы за время пребывания в тюрьме истек. В результате по прибытии в Аргентину Георга снова арестовали. Шансы получить разрешение остаться в стране у него были минимальные. Он не говорил по–испански, был несовершеннолетним и не имел действующего вида на жительство. Иными словами, все говорило за то, что его отправят обратно в Германию.

Недели три–четыре он просидел взаперти, не зная, что его ждет, а потом тяжело заболел. Настолько тяжело, что потерял сознание. Очнувшись, он обнаружил, что находится в больнице. Георг понял, что это его шанс. Едва окрепнув настолько, чтобы вставать, он улучил момент, когда никого не оказалось поблизости, покинул постель, выбрался на улицу и скрылся.

Какое‑то время он бесцельно бродил по Буэнос–Айресу, ночевал на скамейках в парках и страшно боялся, что полиция схватит его и отправит обратно в Германию. Но Георгу опять повезло. В одном из мест, где он прятался, ему повстречалась компания гаучо – аргентинских ковбоев, которые собирались ехать на заработки в провинцию. Они решились взять его с собой.

— Они заботились обо мне и спасли мне жизнь, – сказал он. – Эти простые люди, сами почти ничего не имевшие, тем не менее делились со мной едой, которую добывали, и соломой, на которой спали.

Работа была тяжелой, ночи холодными. Чтобы согреться, Георг часто спал вместе с животными – иногда в окружении собак, а в течение двух лет – верхом на лошади. Он очень любит животных, пояснил он, поскольку их можно понять и на них всегда можно положиться. С людьми, считал Георг, далеко не всегда все так просто.

В общей сложности дедушкин младший брат провел в аргентинской провинции пять лет и за это время, благодаря тяжелой работе и большой доле везенья, сумел обеспечить себе сносное существование. Играть на пианино он больше не мог. Но главное, он выжил, и его руки несмотря на то, как безжалостно с ними обошелся гитлерюгенд, смогли сделать его счастливым. Сидя у нас на кухонном диване с моим сыном на коленях, он буквально излучал теплоту. Пожалуй, самым поразительным было то, что человек, прошедший через столько всего, мог быть таким добродушным и счастливым.

Поскольку Георг первым из братьев и сестер покинул Германию, он почти ничего не знал о судьбе моего дедушки, но он рассказал пару вещей, ранее мне неизвестных. При первой же возможности он запросил разрешение на въезд в Аргентину для моего дедушки и их отца. С Германом, пояснил он, ничего не получилось. Он был слишком стар. Зато дедушке Эрвину визу дали сразу, но он так и не отозвался. Возможно, думал Георг, потому что он испугался тяжелой работы в аргентинской провинции.

Судя по его рассказу, в первое время жизни беженцем дедушкин младший брат очень страдал от одиночества и неизвестности. В течение многих лет он не имел никаких контактов с родственниками и не знал, живы ли его отец, брат и сестры. Связаться с ними ему удалось только в 1943 году, но увидеться они смогли лишь значительно позднее. Уже много лет спустя, после окончания войны, в одну из холодных зим Георг приехал в Стокгольм, чтобы повидаться со старшим братом. Однако встреча получилась не такой, как он надеялся. Мой дедушка его даже не обнял, и у Георга сложилось впечатление, что тот вовсе не рад его приезду. В результате, промучившись три дня над вопросом, почему старший брат к нему так холоден, Георг поехал дальше.

Значит, дело, оказывается, обстояло отнюдь не так, как мы всегда думали. Это не Георг не хотел с нами общаться, а дедушка, похоже, не смог вынести общения с ним.

— Как ты понимаешь, – сказал Георг на прощание, – семья у нас непростая.

20. Как флюгер

По пути обратно на парковку сын остановился возле одного из лотков и спросил, можно ли ему купить арбалет. В переводе на шведские деньги он стоит двадцать крон и представляет собой замысловатую конструкцию из стали и дерева, которая при наличии подходящей стрелы вполне способна действовать как смертоносное оружие.

— Можно? – снова спрашивает сын.

— Конечно, – слегка поразмыслив, отвечаю я. Отец не верит своим ушам.

— Твоим детям ведь не положено иметь оружия, – возмущается он. – А ты разрешаешь ему купить ар балет. Он же может кого‑нибудь убить.

— Он знает, как им пользоваться, чтобы было безопасно, – говорю я. – Мальчики все время мастерят себе луки.

— Но это же настоящее оружие.

— Я полагаюсь на Лео.

— Вот как, – немного помолчав, произносит отец.

— И что это означает? – спрашиваю я.

— Ну, раньше твоим детям не разрешалось дарить даже водяные пистолеты. Иначе ты просто выходил из себя.

— Ничего подобного.

— А то как же. Приходил в ярость. И читал долгие нотации о том, что не желаешь, чтобы твои дети играли с оружием. Ты так заводился, что мы едва решались им вообще что‑нибудь дарить.

— Я вовсе не заводился.

— Еще как заводился.

— Нет, не думаю.

— На тебя‑то полагаться точно нельзя, – одарив меня в высшей степени скептическим взглядом, заявляет отец. – Сегодня ты запрещаешь дарить детям водяной пистолет, а завтра разрешаешь им покупать смертоносное оружие. Ты как флюгер. Скоро им, наверное, позволят играть с взрывчаткой и ядерным оружием.

Возможно, в словах отца есть доля истины. Даже скорее всего, но признавать это мне в настоящий момент не хочется. Поэтому я решаю прибегнуть к старой воспитательной уловке мамы, которая умела разрядить обстановку элегантным переходом на тему, интересующую собеседника.

— Ты ведь, кстати, был хорошим стрелком, – говорю я. – У тебя дома, кажется, гора медалей?

— Да, – соглашается отец, – во всяком случае, несколько штук. Стрельба – хороший спорт, не требующий особого напряжения. Главное – иметь твердую руку и нажимать на курок медленно, чтобы пистолет не вздрагивал. – Я и дротики метал отлично, – сообщает отец внуку. – Тренировался целыми днями, пока не научился каждый раз попадать прямо в цель. Тогда я попросил брата встать к стенке, вытянуть руку и растопырить пальцы, чтобы я смог вонзить дротики между ними.

— У тебя получилось? – интересуется Лео.

— Он поначалу не хотел, трусишка. Тогда я пообещал ему крону, если промажу. И он, жадина, сразу согласился.

— Ты попал?

— Конечно, – отвечает отец. – В центр ладони. Брат завизжал, как поросенок. Но он был сам виноват. Он пошевелился. Я в этом почти уверен.

— А крону ты ему дал? – спрашивает Лео.

— Да, а в то время это были довольно большие деньги. Но брат продолжал кричать и сказал, что наябедничает отцу, если не получит три кроны.

— Получил?

— Да. Иначе бы отец меня взгрел. Мой братец уже тогда был ловким переговорщиком.

Из детских воспоминаний отца можно сделать вывод, что они с младшим братом довольно много ссорились. В точности как мои два старших сына и как, по словам Георга, он с моим дедушкой. Насколько я понимаю, отношения между братьями Исаковицами никогда не были особенно хорошими. Георг был на шесть лет младше моего дедушки и, по его собственным словам, маминым любимчиком. Кроме того, он считал, что брат и сестры завидовали его таланту к игре на фортепиано и дорогим урокам музыки, которые ему оплачивали родители. Мой дедушка, объяснял он, завидовал ему особенно сильно и всячески старался выбить у младшего брата почву из‑под ног. Иногда говорил колкости, а иногда отвешивал оплеухи. Однако, хотя братья дрались и ссорились, родители никогда их не били. Напротив, рассказывал Георг, их отец был хорошим человеком и всегда старался помогать детям, как только мог. Поэтому он очень удивился, узнав, что старший брат его так сильно не любил. Правда, признавался он, их отец обладал ярко выраженными взглядами на воспитание детей, которые, вероятно, шли вразрез со взглядами моего дедушки. – Брат всегда был маленьким революционером с собственными идеями по поводу самых разных вещей. Он постоянно пребывал в состоянии войны: с Богом, с миром и со мной.

Услышанное от Георга описание дедушки меня поразило, поскольку именно так я сам вел себя большую часть жизни. Как непримиримый маленький революционер. Как человек, скептически настроенный к общепринятым жизненным установкам и почти автоматически ставящий под сомнение все, с чем сталкивается. Так я прожил долгое время, не пытаясь понять, с чем это связано. Почему я никогда не могу пойти по пути наименьшего сопротивления или почему, стоит мне столкнуться с каким‑либо течением, я чувствую прямо‑таки необходимость пойти против него. Только сейчас, выслушав рассказ Георга о дедушке, я задумался, не являются ли мое почти навязчивое желание ставить под сомнение принятые нормы и поведенческие особенности просто генетически обусловленным рефлексом.

Однако отреагировал на рассказанное Георгом в тот день не только я. Отец тоже изумился, хотя и по совершенно другой причине. Оказалось, он полагал, что его папе крепко доставалось от отца. И что поэтому тот, в свою очередь, поднимал руку на собственных детей. Что он просто воспитывал такими же методами, какими воспитывали его самого. Сообщение о том, что дело обстояло вовсе не так, явилось для него большим сюрпризом.

Мы садимся в машину и продолжаем путь в Квидзын, а я все еще размышляю над тем, как формируются наши личности и жизни и насколько много из этого в каком‑то смысле предопределено заранее. Так я думал не всегда. В подростковом и юношеском возрасте я не придавал особого значения наследственности или среде, а пребывал в убеждении, что смогу создать свою жизнь самостоятельно, по собственному усмотрению. Мне представлялось, что достаточно вскрыть и поломать навязанные мне модели поведения, как я стану счастливым и свободным. И я предпринял много попыток. Отправлялся в одиночку в долгие путешествия, заставлял себя справляться с ситуациями, казавшимися мне страшными, жил в монастыре и учился медитации. Теперь, повзрослев, я способен смеяться над собственной наивностью и одновременно считать ее прекрасной, поскольку она мне все‑таки очень многое дала. Вместе с тем никто из людей не является островом, оторванным от своей истории или окружения. Чем старше я становлюсь и чем больше об этом думаю, тем отчетливее вижу, как происходившее до меня превратило меня в того, кто я есть. Ведь, хотя я долгое время категорически отказывался признавать, что вообще имею нечто общее с остальными представителями еврейского народа, не надо быть специалистом в ядерной физике, чтобы понять, насколько сильно меня на самом деле сформировало мое происхождение.

Это наводит меня на мысль об отце и о том, что ему наверняка пришлось пережить в детстве. Ведь он был ребенком иммигрантов в Швеции – одной из самых однородных в этническом отношении стран мира, причем евреем и немцем одновременно. Я никогда не спрашивал его, каково ему приходилось, а он почти ничего не рассказывал. Но вдумавшись поглубже и опираясь на собственный опыт, я принял как данное, что ему наверняка было трудно. Поэтому его ответ на мой вопрос, травили ли его в детстве, оказывается для меня полной неожиданностью.

— Нет, я такого не припомню.

— А окружающие знали, что ты еврей?

— У меня на шее висела цепочка со звездой Давида, так что они не могли не знать.

Тогда я рассказываю ему о собственных переживаниях в Весбю. Как я помалкивал, боясь сказать кому‑нибудь о своих корнях. Тут уже настала его очередь удивляться.

— Возможно, в мое время дело обстояло по–другому, – говорит он. – Тогда Израиль считался передовой страной, социалистическим идеалом, к которому стремились. Быть евреем было хорошо. Хотя теперь это, в общем‑то, уже не так.

— Значит, тебя не дразнили? – снова спрашиваю я.

— Нет, мы дразнили в основном толстяков.

— Неужели?

— Да, например, толстую Берит.

— Почему же?

— Не знаю, – отвечает отец. – Все дразнили. На верное, мне просто не хотелось оставаться в стороне. Но зубрил мы не дразнили.

— Только толстых?

— Да.

— А если зубрилы были толстыми?

— В таком случае да, а так нет. В зубрилах не было ничего плохого, хоть они и не входили в компанию или в часть компании, как я. Потому‑то я и получал такие плохие оценки, что гулял с приятелями вместо того, чтобы зубрить. Хотя сейчас, задним числом, я жа лею, что не слишком усердствовал. Тогда я смог бы вы учиться на кого‑нибудь другого.

— На кого же? – спрашиваю я.

— Может, на акушера или врача. Стал бы дерматологом или таким врачом, у которого работенка полегче. Например, пластическим хирургом. Только не увеличивающим сиськи, а помогающим изуродованным людям. Вот было бы здорово!

— Значит, тебя привлекает престижная работа, – поддеваю его я.

— А–а, – отмахивается отец. – Престиж меня не волнует и никогда не волновал.

Тут опять настала моя очередь удивляться, второй раз всего за несколько минут.

— Что? – восклицаю я. – Ты же так гордился должностью заведующего канцелярией.

— Да, но только потому, что думал, будто это произведет впечатление на твою мать.

— Правда?

— Да, но вот эффект получился обратным. Она стала называть меня канцелярской крысой.

Услышав это, Лео принимается хохотать.

— Смейся–смейся, – говорит отец. – Подожди, пока сам женишься, тогда увидишь, каково это.

Мы продолжаем путь на юг, к родному краю дедушки Эрвина. По мере приближения к цели ландшафт все больше открывается, реки и поля вокруг становятся солиднее и красивее. Вместе с тем небо заполняется темными тучами, которые быстро сгущаются над нами и вскоре полностью закрывают солнечный свет. Проходит совсем немного времени, и начинается дождь. Поначалу моросящий, а затем такой сильный, что нам едва видна дорога. Мы снижаем скорость и осторожно продолжаем двигаться вперед, а дождь все льет, и вскоре раздаются раскаты грома, и начинают сверкать молнии, причем прямо у нас над головами, и мы просто не в силах удержаться от шуток по поводу того, что это нас приветствует дух Германа Исаковица. Приветствует наследников, приехавших, чтобы забрать его сокровище.

— Тебе ведь известно, что он получил Железный крест? – произносит отец, когда мы приближаемся к городу.

— Кто? – спрашивает Лео.

— Мой дед. За храбрость в бою. Он сражался за немецкую армию в Первую мировую.

— Неужели?

— Впрочем, когда Гитлер пришел к власти, орден у него отобрали. Вероятно, устыдились того, что вручили такой знак отличия еврею.

21. Что ты (черт возьми) знаешь о своей родословной?

Дождь по–прежнему льет, когда мы въезжаем в Квидзын и паркуемся на улице, вроде бы главной в этом городе. План состоит в том, чтобы, спрашивая дорогу, добраться до здания муниципалитета, где у меня назначена встреча с дамой–историком, которая, хочется верить, сможет рассказать нам побольше о месте, где мой прадед зарыл сокровище. Мы далеко не первые шведы, прибывшие сюда с целью что‑нибудь забрать. В период, именуемый в Польше Potop szwedzki ("Шведский потоп"), армия Карла X Густава дважды вторгалась в город между 1655 и 1660 годами. Согласно местному историческому описанию, данная акция сопровождалась основательным разбоем и грабежом. Однако, в отличие от шведских солдат, мы приехали не совершать насилие над городом и его жителями, а узнать побольше о своем прошлом в ходе цивилизованной беседы и затем, подобно еврейским ниндзя, прокрасться и забрать то, что принадлежит нам по праву.

Мы вылезаем из машины и впервые ступаем на землю предков.

— Вот она, цель нашей поездки! – восклицаю я.

— На мой взгляд, похоже на любой маленький городишко, – заявляет отец, вставая под навес у входа в какой‑то магазин, чтобы укрыться от дождя.

— Ничего подобного! – с энтузиазмом кричу я. – Это городок твоего деда. И отца.

Поскольку мой комментарий не вызвал ожидаемой реакции, я обращаюсь к Лео, который только что выбрался из машины и потягивается после долгой дороги.

— Мы приехали, – говорю я ему. – В город, где раньше жила наша семья. Ну как тебе?

Сын озирается, смотрит на улицы, магазины и немногочисленных прохожих.

— Здесь хорошо, – отвечает он чуть погодя.

— Ты так считаешь?

— Да, потому что идет дождь, а никому нет до него дела. Все разгуливают без плащей и зонтиков и не боятся промокнуть. Это здорово. У нас в школе стоит упасть нескольким каплям, как тебя заставляют надевать дождевик.

Согласно кивнув, я подхожу к отцу и предпринимаю еще одну попытку разжечь в нем хоть какой‑то энтузиазм перед этим историческим мгновением, но натыкаюсь на полное безразличие. Отцу не слишком интересно, и он вовсе не хочет идти с нами на встречу с историком.

В результате мы с сыном, узнав дорогу у молодой польки, вдвоем заходим в здание муниципалитета и сообщаем секретарю о своем приходе. Вскоре за нами спускается молодой человек, с которым я переписывался по электронной почте, и ведет нас в комнату, где уже ждет историк.

Складывалась ситуация почти как в телевизионной программе "Что ты знаешь о своей родословной?", где люди, отыскивающие собственные корни, приходят в архив, и там им открывается правда об их происхождении. Под звуки сентиментальной музыки они узнают, что их двоюродный прадед был сапожником, и у них на глаза наворачиваются слезы, поскольку они наконец находят объяснение жизненно важному обстоятельству: теперь понятно, почему они так любят покупать обувь.

Я надеялся, что здесь произойдет нечто подобное – миг прозрения и понимания. Но получилось совсем не так. Возможно, потому что в здании муниципалитета блистают своим отсутствием и торжественный, настраивающий на возвышенный лад струнный оркестр, и элегантный свет, бьющий в глаза так, что можно расплакаться. Зато в наличии имеются:

• плохо освещенная комната;

• стол, вокруг которого сидим мы с сыном, представитель муниципалитета и историк;

• поднос с кофе.

И происходит следующее:

• мы почтительно здороваемся друг с другом;

• дама–историк делает мне выговор, потому что в отчаянной погоне за информацией я случайно отправил один и тот же имейл множеству разных людей из ее офиса;

• я усиленно извиняюсь за неэтичное обращение с электронной почтой (и обещаю себе впредь больше походить на бабушку Соню).

Далее историк принимается излагать нам историю региона в хронологическом порядке. Говорит она по–польски, периодически делая паузы, чтобы молодой человек успевал переводить. Я изо всех сил пытаюсь следить за ходом ее мысли и перебиваю, только услышав что‑нибудь имеющее отношение к нашему роду, но меня лишь резко одергивают пожеланием, чтобы я приберег свои вопросы до окончания лекции.

В течение сорока с лишним минут, пока все это продолжается, сын сидит в торце стола, подперев голову руками и пытаясь бороться со сном. Предложенная нам презентация явно не была рассчитана на детей, и девятилетнему мальчику наверняка далеко не просто ее осмыслить. Но он держится молодцом, и мы продолжаем узнавать разные интересные детали. Например, что в городе никогда не жило более сотни евреев, но большинство из них, подобно моему прадеду, были патриотами и в Первую мировую войну сражались за Германию. По словам историка, отношения между иудеями и христианами были в целом очень хорошими, но с ростом популярности нацистов ситуация быстро изменилась.

Георг рассказывал нам кое‑что о том времени, в частности, как быстро союзники превращались во врагов. Одним из его самых сильных детских воспоминаний было то, как в магазин их семьи зашли обедневшие польские рабочие. Они нуждались в новой одежде, но не могли за нее заплатить, поэтому моя прабабушка Доротея отдала им одежду бесплатно. Подсчитывая в тот вечер кассу, рассказывал Георг, ее муж выразил некоторое недовольство по поводу такой щедрости. Но прабабушка не придала этому значения – она была рада, что смогла помочь. К сожалению, ее доброе дело осталось без вознаграждения: несколькими годами позже, когда еврейские магазины начали бойкотировать, те же самые рабочие стояли перед их дверями и призывали ничего у них не покупать.

О событиях в городе непосредственно в гитлеровское время историк рассказала не слишком много. Только что немцы в 1935 году разгромили еврейское кладбище, а в Хрустальную ночь подожгли синагогу и что всех евреев Мариенвердера в тридцатые годы вынудили продать или просто бросить свои предприятия и покинуть город. В таком случае эта участь должна была постигнуть и моего прадеда, что меня удивляет, поскольку я всегда считал, что нацисты забрали его именно отсюда.

Однако за бурную историю Мариенвердера это был не последний раз, когда дому прадеда предстояло сменить владельцев. Следующая рокировка произошла в начале 1945 года, когда город заняла Красная армия, развернув в нем русский госпиталь. Это событие, объяснила историк, стало катастрофой для города, поскольку за короткое время своего пребывания русские сожгли здесь более сорока процентов всех зданий. И среди них дома на площади, где находился магазин прадеда.

— А что произошло с районом вокруг площади? – спрашиваю я, когда она закончила лекцию.

— После ухода русских там ничего не осталось, – отвечает она.

— Ничего?

— В течение пятидесяти лет там был просто пустырь. Но лет десять назад муниципалитет решил начать воссоздание старой торговой площади и произвел раскопки.

— И что там нашли? – спрашиваю я.

— Ничего ценного. Только предметы быта, типа вилок и тому подобного.

Да, это уж точно не мгновение из передачи "Что ты знаешь о своей родословной?". И оптимизма не прибавляется, когда историк рассказывает, что, несмотря на наличие большого фотоархива, у них нет ни единой фотографии принадлежавшего Герману Исаковицу магазина мужской одежды. А это, в свою очередь, означает, что нельзя точно сказать, где именно располагался магазин, поскольку из‑за склонности русских к сжиганию важных архивов не сохранилось никакой сколько‑нибудь надежной документации о времени, предшествовавшем 1945 году.

Насколько я понимаю, существует два возможных местоположения магазина. Согласно найденным мною старым объявлениям, он находился по адресу: Марктплатц, 11, а в некоторых документах муниципалитета значился адрес: Марктплатц, 1. Историк показывает на старом плане, где располагались оба здания. Но поскольку план не слишком подробный, на нем невозможно отличить здания от садов, что еще больше усложняет поиски нужного нам места.

Перед нашим уходом молодой человек достает туристскую карту и отмечает на ней достопримечательности, которые, по его мнению, нам следует посетить. Дойдя до еврейского кладбища, он рассказывает, что там долгое время были проблемы с кражами. Люди забирали надгробия и использовали их в качестве укрепляющего строительного материала, поэтому муниципалитет переместил оставшиеся камни в надежное место. Поскольку есть шанс, что одно из надгробий принадлежит моей прабабушке, я спрашиваю, нельзя ли их увидеть. Оказывается, что мое желание легко выполнимо, и мы договариваемся о встрече на следующий день.

Поблагодарив за помощь, я выпихиваю полуспящего сына на улицу. Дождь уже перестал, и выглянуло солнце. На скамейке перед зданием муниципалитета сидит отец, который, несмотря на наше сильное опоздание, кажется просто неприлично довольным и веселым. Он побродил по городу и, немного понаблюдав, пришел к выводу, что только старые поляки отличаются угрюмостью. Но молодежь, говорит он, здесь очень приятная.

— Они все говорят по–английски, а многие знают немецкий, – сообщает отец, глядя на меня многозначительным взглядом, в котором читается: "А я что говорил!"

Не дождавшись никакой реакции, он кажется поначалу несколько озадаченным, а затем констатирует:

— До чего же у вас усталый вид. Особенно у тебя, Лео. Ты, похоже, совсем выдохся.

— Он полтора часа просидел на встрече в муниципалитете, – объясняю я.

— Бедняга, – сочувственно произносит отец. – Напомни мне, чтобы я научил тебя своему старому трюку для конференций: спать с открытыми глазами. Для госслужащего это просто незаменимо.

После недолгого молчания я принимаюсь рассказывать о том, что мы узнали. Но едва успеваю начать, как отец прерывает меня словами:

— Я там уже побывал.

— Где?

— На площади.

— Правда?

— Она находится в конце улицы. Пойдемте, я вам ее покажу. Много времени это не займет, площадь можно обойти за несколько минут.

Вообще‑то мне пока не хочется осматривать площадь, я бы предпочел пойти туда после встречи с Лукашем. Но под конец я соглашаюсь. Отец оказался прав – за исключением обрамляющего площадь огромного собора, бывший квартал нашего предка ничего особенного собой не представляет. Нашему взору предстала маленькая мощенная булыжником площадь, на которой стоит несколько машин. По одну сторону располагается построенный во времена коммунистов уродливый серый жилой комплекс, а по другую – ряд новых зданий, возведенных якобы в старом стиле. Прямо перед нами находится высокий забор, за которым простирается пустырь. Все вместе, за исключением собора и пустыря, напоминает недостроенную площадь Веллингбю–Сити[32].

— Это здесь, – говорит отец, подходя к забору.

Я смотрю сквозь забор и не вижу ничего, кроме гравия и камней. Как будто тут поработал экскаватор, и на том строительство остановилось.

— Здесь? – спрашивает Лео.

— Похоже на то, – отвечаю я.

Сын осматривает высокий забор, словно прикидывая, насколько легко через него перелезть.

— Давайте заберемся туда и поищем, – предлагает он. Я озираюсь по сторонам. Бросаю взгляд на камни и пыль на месте, где когда‑то стоял дом наших родственников, и на людей, проходящих позади нас по площади.

— Не сейчас, Лео, – говорю я. – Тут слишком много народу. Мы вернемся сюда попозже, вечером.

Конечно, я понимаю, что шанс найти что‑нибудь у нас в лучшем случае микроскопический, но тем не менее готов попытаться. Раз уж мы все равно здесь.

Постояв перед забором несколько минут и посмотрев на ничем не примечательное место, мы возвращаемся к машине. Я сажусь за руль и собираюсь ехать в нашу гостиницу, расположенную в паре километров от города. После не слишком вдохновляющих событий последних часов настроение у меня паршивое, и я не в силах вступать ни в какие перебранки. Особенно с отцом, но он этого, естественно, знать не может.

— Ты уверен, что найдешь дорогу? – спрашивает он с заднего сиденья.

— Да.

— Может, взглянешь на навигатор, прежде чем ехать?

— Нет.

— Иначе мы обязательно заблудимся.

— Ничего подобного, – мрачно отзываюсь я, выезжая задом с парковки.

Проходит минута или две, и отец спрашивает:

— Знаешь, что является главной проблемой поляков? Я не отвечаю.

— Они слишком много пьют. Я по–прежнему молчу.

— Ты слышишь? – не унимается отец. – Поляки слишком много пьют. Они и русские.

— Что ты об этом знаешь? – цежу я сквозь зубы.

— Это так.

— Лично я не видел здесь ни одного пьяницы, – говорю я. – А ты?

— Все потому, что у них такая тяжелая жизнь. Они пьют водку, чтобы заглушить свои печали.

— Ты действительно так считаешь? – спрашиваю я чуть надменно.

— Да, считаю, – отвечает он столь же надменно.

— Но ты же ничего толком не знаешь. Просто болтаешь, не имея ни малейшего представления о том, о чем говоришь.

— Вовсе нет.

— Конечно, да. Я никогда не могу разобраться, шутишь ты или говоришь серьезно. Тебя совершенно невозможно понять.

— Я всегда говорю серьезно, – заявляет отец.

— Но этого никто не понимает.

— Я понимаю. Этого достаточно. И кстати, трудно добиться понимания, если тебе никогда не дают договорить.

— То есть?

— Ты ведь меня все время перебиваешь. Я никогда не имею возможности закончить мысль.

Я думаю, что мне следовало бы успокоиться и сказать что‑нибудь дипломатичное, чтобы положить конец этой глупой дискуссии и восстановить в машине спокойствие. Но это остается лишь благими намерениями.

— Какого черта! – восклицаю я. – Это ты просто сам никогда не договариваешь до конца.

— Потому что не успеваю. Ты меня вечно перебиваешь. Потому что ты чертовски упрям.

— Я вовсе не упрям! – возмущенно кричу я.

— Конечно, упрям.

— Нет.

— Да, поскольку ты возражаешь независимо от того, о чем идет речь, – говорит отец. – И все потому, что ты так похож на меня.

Я умолкаю и делаю глубокий вдох. Сжимаю зубы, размышляя, не выдать ли мне что‑нибудь по–настоящему едкое. Но передумываю. Вместо этого, бросив небрежный взгляд на дисплей телефона так, чтобы не было заметно, что я призвал на помощь технику, произношу: – Да, возможно.

В свою защиту я хочу сказать, что после небольшой эмоциональной вспышки я довольно быстро вновь обретаю вполне приличное настроение и по пути к пансиону "Милосна" заезжаю не туда всего лишь один раз. К нашей большой радости, гостиница оказывается замечательной. Возможно, не такой изысканной, как роскошный отель в Гданьске, но значительно более уютной. Мы получаем исключительно приятный номер с ванной комнатой таких колоссальных размеров, что отец тут же кидается писать маме сообщение, чтобы проинформировать ее об этом.

Пока он пишет, я звоню Лукашу, который пятнадцать минут спустя заезжает за нами в гостиницу. Когда я спрашиваю отца, хочет ли он составить нам компанию, он уже успел улечься на кровать, чтобы отдохнуть, и вежливо, но решительно отказывается.

22. Я и Эдвард Нортон

Усадив нас в свою черную "вольво", Лукаш на бешеной скорости мчится обратно в город. Он очень приятный и значительно моложе, чем я ожидал, – ему где‑то около тридцати. По пути мы беседуем на смеси ломаного английского и немецкого, уровня старших классов школы. Я говорю о том, как мы рады встрече с ним, а он – как приятно увидеться с потомками Исаковица. Больше мы почти ничего не успеваем сказать, прежде чем Лукаш сворачивает с главной дороги, заезжает вглубь жилого района и паркуется в большом внутреннем дворе.

Мы выходим из машины и следуем за нашим хозяином к нему в квартиру. В дверях нас встречают его жена и двое детей – мальчик чуть помладше Лео и малышка, которой едва ли исполнился год. Лукаш приглашает нас садиться в гостиной и выходит на кухню, чтобы поговорить с женой. Обратно он возвращается с целой горой сладостей. Увидев, как перед ним выставляют разные пирожные, печенья и конфеты, Лео прямо не верит своим глазам, но быстро адаптируется к ситуации и принимается есть. Поначалу осторожно, а затем со все более впечатляющей скоростью.

Пока мы пьем кофе, Лукаш рассказывает о своем увлечении историей города и о том, как уже в детстве ходил по заброшенным участкам, разыскивая старые вещи. Это хобби с годами все больше засасывало его и вылилось в обширную коллекцию предметов и знание истории Мариенвердера, названное моим знакомым из Варшавы "золотой жилой". В настоящее время бóльшая часть коллекции хранится в доме его родителей, но он планирует открыть музей и сделать экспонаты доступными для всех.

Освободив стол, Лукаш вытаскивает две кипы старых фотографий и начинает показывать мне. Многие из них сняты в той части города, где располагался магазин моего прадеда, и складывается впечатление, что в то время это было очень достойное место. На снимках видны красиво одетые дамы и господа, прогуливающиеся по мощенной булыжником площади среди магазинов и конных экипажей. У меня сразу возникает ассоциация со Старым городом в Стокгольме или районом вокруг Домского собора в Упсале.

— Фотографий магазина Исаковица не так уж много, – говорит Лукаш, – поскольку снимать мешала ратуша, да и вид в противоположную сторону был лучше. Но несколько штук у меня есть.

Подойдя к компьютеру, он начинает перебирать файлы, и вскоре на экране появляются три фотографии. Первая снята в магазине прадеда, и на ней видны восемь женщин, которые режут ткань и шьют, а также трое хорошо одетых мужчин, стоящих за прилавком. Я подозреваю, что один из них, судя по внешности и жестам, дедушка Эрвин в молодости.

Вторая фотография сделана с улицы – на ней видно, как маленький мальчик, по всей видимости Георг, выглядывает из окна третьего этажа.

Но самый интересный снимок – третий. На нем два господина позируют перед магазином, заложив руки за спину. Вид у них очень элегантный. Оба при стильных усах и в костюмах с жилетами. Мужчина справа, должно быть, Герман Исаковиц, поскольку что‑то в его облике кажется мне необычайно знакомым, правда, я даже не могу сказать, что именно.

Пока я стою, изучая фотографию этих двух господ, в комнату входит жена Лукаша. Взглянув на компьютер, а затем на меня, она начинает смеяться.

– It is you[33], – говорит она.

Я снова смотрю на экран и на мужчину, гордо позирующего перед витриной магазина Konfektionshaus HERZ[34].

– He looks like you[35], – повторяет жена Лукаша.

– Yes?[36] – удивляюсь я.

– And like that actor[37] …

– Yes, – снова говорю я.

– …Edward Norton.

Я приглядываюсь к фотографии. Хотя Герман Исаковиц явно одевался с бóльшим вкусом, чем я, и обладал гораздо более аккуратными усами, жена Лукаша права. Будь я постарше и живи я в маленьком немецком городке в начале XX века, это вполне мог бы быть я. Черт, до чего же мы похожи: он, я и Эдвард Нортон.

Пока я стою, погрузившись в размышления, ко мне подходит Лукаш с какой‑то бумагой в руке.

— Некоторое время назад мне позвонил приятель и сказал, что у него есть старая карта, и я сразу же ее купил, – говорит он. – Это копия, оригинал висит у моих родителей.

Карта представляет собой обзорный план квартала вокруг площади, причем гораздо более подробный, чем те, что я видел раньше, поскольку он показывает не только расположение домов, но и где находились их внутренние дворы и сады.

— Герман Исаковиц владел двумя домами, – рассказывает Лукаш. – Он начал свою деятельность в одном из них, а потом, в начале двадцатых годов, купил еще один.

Он указывает на здания, помеченные как Маркт–платц, 1 и Марктплатц, 11, и тем самым загадка с магазином прадеда оказывается решенной: он располагался не в том или другом доме, а в обоих.

Мы наливаем себе еще кофе, и я рассказываю о том, что поведал дедушка Эрвин своим детям. Лукаш молча изучает разложенную на столе карту, а затем ставит палец на внутренний двор дома номер 1.

— Вот, – говорит он. – В таком случае Герман Исаковиц зарыл сокровище здесь.

* * *

Немного погодя мы выходим к машине и едем дальше. По дороге Лукаш рассказывает нам о местах, которые мы проезжаем. О сожженной синагоге, об улицах, где раньше располагались еврейские дома, и о парке, бывшем когда‑то еврейским кладбищем, где похоронена прабабушка Доротея. Та, что дала бесплатно одежду бедным рабочим и умерла в тот день, когда ее младший сын получил разрешение ехать в Аргентину. По большому счету это единственное, что нам о ней известно: она была хорошей матерью и человеком, способным сочувствовать другим. Тем, кого мы, евреи, называем mensch[38]. Идеалом, столь же вожделенным для нас, как равноправие для шведов, и не менее труднодостижимым.

Мы ненадолго останавливаемся в ее парке, который теперь, похоже, в основном используется для выгула собак, а затем едем к старой площади возле собора. Я выхожу из машины первым и решительно направляюсь к месту раскопок, но на полпути меня останавливает Лукаш.

— Это не здесь, – говорит он.

— Нет?

— Вон там.

Он указывает на угловое здание в цепочке новых трехэтажных домов, расположенное на одной стороне площади с собором. Это здание не имеет ничего общего со старыми домами, которые я всего час назад видел в компьютере Лукаша.

— Они построены в другом стиле, – поясняет он, – но стоят на том же месте.

И действительно, там, где когда‑то находился Konfektionshaus HERZ, теперь магазин, торгующий дешевой водкой, вином и пивом. Мы подходим поближе, и Лукаш показывает, где должны бы были размещаться витрины старого магазина, а где – вход и выход. Потом он поворачивается к заброшенной площади и принимается рисовать картину прошлой жизни. Он рассказывает о располагавшихся поблизости еврейских домах и о стоявшей на площади ратуше. О находившихся по соседству магазинах и об их владельцах. О торговцах лекарствами, кожей, украшениями, мехами и обувью. О кипучей жизни и о площади, где играли дети, а взрослые работали и общались.

Немного постояв перед пустошью, которая была когда‑то оживленной торговой площадью, мы разворачиваемся и медленно бредем в сторону машины. Но едва мы огибаем угловой магазин, как Лукаш внезапно останавливается.

— Здесь, – говорит он, указывая на внутренний двор винного магазина. – Здесь находился сад, где Герман Исаковиц зарыл сокровище.

Я смотрю на асфальтированную поверхность, постепенно переходящую в съезд на подземную парковку, и понимаю, что мы на несколько лет опоздали. Здесь все уже выкопано и перестроено, и шанс найти что‑нибудь больше нельзя считать микроскопическим. Он равен нулю.

— Это здесь? – спрашивает Лео.

Я киваю.

— Значит, покопать не получится? – произносит он чуть погодя.

— Да, – отвечаю я. – Скорее всего, не получится. Я перевожу взгляд с сына на двор и толком не знаю, что сказать, поэтому не говорю ничего. Просто молча стою рядом с Лео.

— Ты разочарован? – в конце концов спрашиваю я. Он пожимает плечами, по–прежнему не отрывая взгляда от места, где, по словам моего деда, Герман Исаковиц вроде бы зарыл сокровище.

— А–а, – произносит он. – Ничего страшного. Там наверняка были одни старые фотки и что‑нибудь в этом роде.

Я снова смотрю на сына. Он действительно не кажется разочарованным, и меня вдруг осеняет, что передо мной вовсе не тот мальчик, которому два года назад взбрело в голову, что мы должны отправиться на поиски сокровища. Тогда у него по–прежнему был тот открытый взгляд, каким обладают дети до определенного возраста, потрясающе наивный и в то же время проницательный. А нынешний взгляд принадлежит кому‑то более взрослому, умному и, как я предполагаю, в большей степени реалисту. Тому, кто давным–давно понял, что шанс найти сундук с золотом у нас минимален, но все же захотел поехать вместе с нами, чтобы поискать.

Я приобнимаю его – своего замечательного, любимого девятилетнего сына. И мы стоим, прижавшись друг к другу, и смотрим на то, что ничего особенного собой не представляет: на асфальт, здания и старую площадь, где когда‑то жизнь била ключом.

— Прежде чем построить новые дома, здесь проводили раскопки, – доносится до меня голос Лукаша. – Я пытался проникнуть туда и взглянуть, но мне помешали высокий забор и охранники.

— В муниципалитете нам сказали, что они не нашли ничего ценного, – говорю я. – Только вилки и тому подобное.

— Да, – отвечает Лукаш, – а если и нашли что‑нибудь еще, то оно исчезло по пути. Не знаю, правда ли это, но некоторые утверждают, будто археологи кое‑что прикарманили.

Ну, вот и все. Погоня за сокровищами окончена, причем еще до того, как мы успели хоть раз коснуться земли лопатой. Но это не имеет никакого значения, поскольку, стоя здесь и озирая Marktplatz[39], я испытываю огромную радость. Когда мы пришли сюда впервые, всего несколько часов назад, квартал показался мне уродливым и скучным. Но сейчас я почему‑то ощущаю сильную связь с этой невзрачной маленькой площадью. Возможно, благодаря историям Лукаша или вечернему свету, делающему невероятно красивым все, чего он касается. Не знаю. Но я ловлю себя на мысли, что до прихода Гитлера к власти это наверняка было прекрасное место для жизни и торговли.

* * *

Мы возвращаемся к машине, Лукаш проезжает мимо площади и везет нас к своим родителям. На дорогу уходит совсем немного времени, наверное минут пять, и вот мы уже паркуемся в районе с виллами и заходим в один из домов. В холле нас встречает мама Лукаша. Она радостно здоровается со мной, но осознав, что я приехал, чтобы посмотреть коллекцию ее сына, начинает смеяться и сокрушенно качать головой. Из ее слов я понимаю мало, но быстро прихожу к выводу, что она мечтает о том дне, когда Лукаш откроет музей и освободит ее дом от экспонатов.

— Она не в силах понять моего увлечения, – говорит он, пока мы идем через холл. – Это довольно типично для старшего поколения. У нас только молодежь интересуется тем, как тут жилось в прежние времена.

— Почему? – спрашиваю я.

— Возможно, потому что мы бóльшую часть жизни прожили свободными.

— Свободными?

— Да, со времени крушения коммунизма прошло уже двадцать лет.

Открыв маленькую дверь, Лукаш спускается по ступеням в подвал. Мы следуем за ним по пятам и вскоре попадаем в помещение, заполненное предметами из прошлого Мариенвердера. Здесь есть все, от шлемов и стеклянных бутылок до пропагандистских плакатов и жестяных табличек, пронзенных русскими пулями. Последние объекты мой сын осматривает особенно тщательно. Судя по его комментариям, содержимое подвала произвело на него огромное впечатление, и кроме того, он безумно счастлив от встречи с таким редким явлением, как взрослый "искатель вещей"[40]. И еще больше его поражает сообщение о том, что в подвале присутствует лишь малая часть собранного Лукашем. Самые интересные находки, как мы вскоре понимаем, находятся в комнате на втором этаже, которая оказывается следующей остановкой в нашей экскурсии. Здесь, в бывшей детской нашего хозяина, хранятся объекты, которые, по его мнению, требуют наиболее бережного обращения: старые карты, вывески, предметы из фарфора и множество ящиков, заполненных фотографиями, открытками и историческими документами.

Из одного из ящиков Лукаш извлекает несколько старых газет и показывает мне разные рекламные объявления магазина моего прадеда. Некоторые из них мне уже знакомы, а некоторые я вижу впервые. Затем Лукаш подходит к шкафу, стоящему возле другой стены, и открывает дверцы.

— Я купил его относительно недавно, – говорит он. – Шкаф стоял в одном из магазинов на площади. И глядите, что обнаружилось внутри.

Протянув руку в шкаф, он вынимает вешалку–плечики и протягивает ее мне. Сперва я не понимаю зачем, но потом присматриваюсь повнимательнее.

Оказывается, она из магазина прадеда. Такая простая вещица, всего лишь вешалка, но я радуюсь, как ребенок. А когда Лукаш сказал, что хочет подарить ее мне на память о нашей поездке, я настолько растрогался, что просто не знал, что говорить. Мы некоторое время стоим молча. Вновь обретя дар речи, я от всей души благодарю его за потрясающий подарок. Затем мы спускаемся в гостиную и выпиваем по рюмке с его матерью.

Это прекрасное завершение долгого и напряженного дня, и мне так радостно оттого, что я встретился с этими людьми, которые проявили по отношению к нам так много теплоты и заботы, открыли нам двери своих домов и придали нашему пребыванию здесь особые краски.

По окончании визита Лукаш отвозит нас обратно в гостиницу. Мы обнимаемся и говорим друг другу:

"До встречи!", после чего мы с Лео бежим в номер, где в полном восторге рассказываем отцу обо всем увиденном. Похоже, нам удается заразить его своим энтузиазмом. Он оживляется и явно находит наш рассказ очень увлекательным. А когда мы достаем вешалку и предлагаем, чтобы он по праву главы семьи взял ее себе, он радуется этому почти столь же несоразмерно, как я.

Невзирая на отсутствие сокровища, это – прекрасное завершение долгого дня. Омрачившее его середину раздражение как ветром сдуло, и мне очень приятно, что мы с отцом, наряду с постоянным препирательством, способны разделить простую неподдельную радость. Кто знает, возможно, завтра наши отношения вернутся на круги своя, но в данный момент все великолепно. Настолько, что уже исключительно ради этого стоило ехать в такую даль.

23. Хранилище еврейских надгробий

Просыпаемся мы поздно и поспешно приводим себя в порядок, чтобы успеть на шведский стол до закрытия ресторана. Выбор на этот раз значительно скуднее, чем на пароме и в роскошном отеле. Нам предлагается немного хлеба, мюсли и йогурт, а также несколько маленьких упаковок варенья и джема. Но отец все равно очень доволен и объявляет этот завтрак лучшим из всех. Особенно ему нравится то, что любезная официантка делает нам омлет, хотя мы – единственные посетители ресторана.

— Правда, душ у них устроен плохо, – говорит отец, едва успев прожевать. – Краны расположены неправильно. В Швеции так бы никогда не сделали.

— Ты же не в Швеции, – отвечаю я.

— Думаю, они сами поменяли местами краны холод ной и горячей воды. Наверняка чтобы мы не мылись слишком долго.

— Навряд ли.

— Нет, так и есть. Чтобы не лили слишком много горячей воды. Они ловкие, эти поляки.

Пока мы едим наш эксклюзивный омлет и распихиваем по карманам упаковки джема, в ресторан заглядывает молодой человек из муниципалитета в компании с коллегой. Я здороваюсь с ними и представляю их отцу, который, просияв словно солнце, вдруг проявляет невероятную сердечность.

— Как приятно, – говорит он, пожимая руку молодому человеку. – Я слышал о вас так много хорошего.

— Это не он, – шепчу я по–шведски, что несколько странно, потому что молодой человек шведского не знает и шептать совершенно незачем.

— Как мило с вашей стороны было повозить мальчиков повсюду и все им показать, – продолжает отец.

— Это не он, – шиплю я.

До отца, наконец, доходит, и он обращается к коллеге молодого человека.

— Большое спасибо за вешалку, – говорит он мужчине, которого я впервые вижу. – Она просто замечательная.

— Это тоже не он, – вставляю я и поспешно увожу обоих мужчин, пока отец случайно не сказал, что пообщаться с ними было значительно интереснее, чем "торчать на скучной встрече в муниципалитете".

Поскольку на этот раз ни у отца, ни у Лео не возникает желания присоединиться, я оставляю своих компаньонов, выхожу на парковку и сажусь в машину молодого человека. Пока мы едем в центр, он рассказывает о том, как удачно все складывается в их маленьком городе. Как быстро он растет, как много появляется новых предприятий и как много у них запущено интересных строительных проектов. Я слушаю, на самом деле пропуская все мимо ушей. У нас с ними диаметрально противоположные сферы интересов. Они нацелены на будущее, а я на прошлое. Они – на то, что может сделать новый Квидзын процветающим, а я – на тайны, которые скрывает старый Мариенвердер.

Довольно скоро молодой человек сворачивает с дороги и останавливает машину позади большого уродливого дома, напоминающего мою старую гимназию. Мы заходим внутрь, и вахтер впускает нас в темный, дурно пахнущий подвал. Тут стоят все надгробия с еврейского кладбища, которые муниципалитету удалось спасти. Удивительно, но надписи на них сделаны не на немецком языке, а на древнееврейском. На языке, который мне следовало бы разбирать, но я на нем ничегошеньки не понимаю, поскольку забыл все, чему меня учили в детстве. Однако я не сдаюсь, брожу по подвалу и изо всех сил пытаюсь прочесть надписи на камнях в надежде отыскать следы Доротеи Исаковиц. Поскольку прабабушка умерла так рано, мы знаем о ней только по рассказам ее сыновей, то есть нам явно не хватает информации для того, чтобы составить полноценное представление об этой женщине. Но я все‑таки пытаюсь. Беру имеющиеся в моем распоряжении немногочисленные фрагменты пазла и, исходя из них, рисую ее образ – образ поистине настоящего человека.

Ведь мы, люди, всегда действуем именно так. Видя незамкнутую окружность, мы добавляем необходимые черточки, чтобы она стала полной. Если перед нами незаконченная история, мы доводим ее до конца. И чем меньше у нас фрагментов пазла, чем меньше мы на самом деле знаем, тем проще нам с уверенностью выносить суждение о созданном образе. Каков он на вид и что в себя включает.

Теперь я понимаю, что именно так у меня получилось с папиным отцом. Мое представление о нем довольно долго было однобоким и не слишком лестным. Но чем больше ты узнаешь, тем труднее судить. А нам, как выяснилось, предстояло узнать еще очень многое.

Впрочем, этого я пока не знаю, бродя по подвалу муниципалитета и пытаясь разобрать древнееврейские надписи на надгробиях. Задача, прямо скажем, удручающая, поскольку, как я ни напрягаюсь, справиться с ней мне никак не удается. Но я не сдаюсь, а хожу взад и вперед между камнями в надежде отыскать хоть что‑нибудь такое, что можно забрать с собой.

После продолжительных поисков я все же отступаюсь и прошу отвезти меня обратно. Когда я сажусь в машину, на меня внезапно наваливается усталость. Просто вышел перебор. Вокруг нас лежит слишком много обломков жестоко разбитых человеческих жизней, которые мне по какой‑то причине взбрело в голову склеить. Но ничего не получается. Это просто невозможно. По мере приближения к гостинице мне становится все более досадно. Под конец мне уже кажется, будто у меня внутри прямо закипает смесь отчаяния, раздражения и беспомощности.

В таком состоянии я открываю дверь в наш номер и застаю сына и отца за бурным обсуждением только что завершенной партии в шахматы.

— Я выиграл! – кричит Лео.

— Ты должен объявить шах, – говорит отец. – Иначе это жульничество.

— Все равно я выиграл!

— Ничего подобного, маленький жулик. Ты обязан объявить шах. Иначе это не считается.

Они продолжают препираться, а я стою и жду.

— Я не нашел ее надгробие, – произношу я чуть погодя.

— Чье? – спрашивает отец.

— Твоей бабушки.

Отец кивает и принимается расставлять фигуры для новой партии.

— Послушай, почему ты не сказал, что собирался утром встречаться с парнем из муниципалитета? – спрашивает он, разобравшись с шахматами. – Получилось очень неловко.

— Я говорил.

— Но ты ведь планировал снова увидеться с тем, другим парнем.

— Нет, у меня была назначена встреча с парнем из муниципалитета. Лукаш хотел с тобой повидаться, но ты сказал, что у тебя нет желания.

— Дело не в желании, – пожимая плечами, заявляет отец. – У нас есть вешалка, и с меня довольно.

От полного отсутствия интереса в его голосе у меня внутри словно бы что‑то лопается. Я уже и без того зол, так что с отцом это, по сути дела, никак не связано. Но в ярость меня приводит именно его полное равнодушие. Ведь это и его родственники тоже. Место, где находился магазин его деда и где вырос его отец.

— Значит, тебя ничего из этого не волнует? – возмущаюсь я.

— Что ты имеешь в виду?

— Ни приезд сюда, ни то, что произошло с нашими родственниками.

— Конечно, волнует.

— Что‑то не верится, – укоризненно говорю я, чувствуя, как у меня внутри снова начинает все закипать.

Я словно бы вновь становлюсь мальчишкой и злюсь оттого, что отец не воспринимает мир столь же благоразумно, как я, и не понимает, что это должно бы быть важным и для него тоже.

— Конечно, меня интересует то, что произошло, – в конце концов говорит он. – Зачем бы я, по–твоему, иначе изучал нашу родословную? Я занимаюсь этим ради всей семьи, а не только для себя.

— Ты просто собираешь информацию о том, когда люди рождаются и умирают! – выкрикиваю я. – Это же ничего не объясняет!

— Мне достаточно, – отвечает отец. – Я считаю, что есть занятия поважнее, чем копание в жизни дальних родственников. Например, забота о том, что имеешь. Кстати, – добавляет он, – подобные сведения находят не здесь, где никто из нашей семьи не жил уже почти восемьдесят лет, а в архивах и в интернете.

— Почему тебе надо вечно критиканствовать? – начинаю я, но резко умолкаю, обнаружив, что рядом стоит сын и смотрит на меня изумленным взглядом.

Этот взгляд мне вроде бы еще не знаком. И тут мне становится стыдно за то, что я утратил над собой контроль и превратился в ребенка, когда мне на самом деле следовало проявить достаточно благоразумия и вести себя как его отец.

Однако мое отступление, похоже, все‑таки возымело эффект, поскольку мой отец, в виде исключения, не нашелся, что ответить. Он просто стоит, опустив руки, и вид у него очень несчастный. Простояв так не менее чем полминуты, он тихо произносит:

— Я вовсе не критиканствую. Я просто устал.

— Что?

— После операции. Меня теперь особенно надолго не хватает, да и сказываются лекарства, которые я принимаю.

— Сказываются?

— Да.

— Почему же ты ничего не говорил?

— Я тебе много раз это объяснял.

— Ничего подобного.

— Конечно, объяснял, и кроме того, я не хочу все время надоедать своими проблемами. Я думал, ты понял. Впрочем, ты прав. Поездка сюда меня действительно не слишком интересовала. Мне это казалось не столь важным. Но это было важно для тебя, и поэтому я поехал с вами. Ради тебя, а не ради себя. В виде исключения я не нашелся, что ответить.

24. Оставаться mensch

После ужина, когда отец с сыном улеглись спать, я спускаюсь в гостиничный бар. Там пусто. Свет наполовину погашен, единственное живое существо – молодая полька, стоящая за стойкой. Я сажусь, заказываю пиво, залпом выпиваю его и прошу еще бокал. Я чувствую, что мне это необходимо – передохнуть и просто от всего отключиться. С меня уже хватит поисков ответов и копания в прошлом семьи Исаковиц. Сколько бы архивов мы ни посещали, нам все равно никогда точно не узнать, что произошло. Мой дед столько всего держал в себе. А мне бы хотелось, чтобы он так многим поделился. Ведь чем лучше я понимаю трагическую историю его семьи, тем большее родство ощущаю с этим несчастным человеком.

Но главным образом я ощущаю боль. Боль за то, что ему и другим родственникам пришлось пережить, и за то, что они не рассказали об этом своим детям, чтобы те смогли понять. Но, возможно, они были не в силах. Вероятно, это причиняло такую боль, что единственным способом выжить было постараться забыть прошлое и начать все с нуля. Может, поэтому же мой дед и не вынес общения с братом. Кто знает? Кто вообще знает, как много способен вынести человек, прежде чем он, наконец, сломается? Только не я, ибо мне никогда не доводилось подвергаться такому, что всерьез испытало бы мой характер. За всю жизнь у меня ни разу не возникало необходимости выбирать между жизнью и смертью и отвечать за последствия. Я вырос в среде, настолько спокойной и защищенной, что моим родственникам она наверняка показалась бы похожей на рай.

В то время я этого, разумеется, не понимал. Просто принимал все как должное, включая права, за которые родители моих отца и матери были бы готовы пойти почти на что угодно. Право жить, где хочу, ходить в школу, путешествовать и выбирать работу по собственному усмотрению. Обо всех этих привилегиях, как и об отпуске по уходу за ребенком и бесплатном образовании, мы просто не задумываемся, пока они существуют. Мы, скорее, жалуемся и требуем большего или пытаемся, как я, бежать от тех подводных камней, которые способна создать подобная защищенность. Позволить себе такое могут только люди, выросшие в условиях безопасности.

Тот, кто однажды испытал на себе отсутствие основных прав, вероятно, больше всего стремится тихо слиться с серой массой и стать таким, как все. Если принять это во внимание, то, что мой дед сменил фамилию, предстает уже не малодушием, а совершенно естественным поступком. Даже не знаю, почему я раньше считал, что с его стороны было трусостью отказаться от собственной идентичности. Возможно, я посмотрел слишком много фильмов с героями–одиночками, отстаивавшими то, во что они верили, или же я просто не бывал в ситуации, когда за какой‑то поступок приходилось платить слишком высокую цену. Ведь очень легко представлять себе или даже точно знать, как следует действовать, если ты сидишь на безопасном расстоянии с готовым ответом в руках. Именно это происходит, когда я иронизирую по поводу трусости моей страны во время войны или беззубой шведской дипломатии, вылившейся в молчание и отказ от оглашения собственной позиции. Но, как уже говорилось, легко быть храбрым на расстоянии. Гораздо труднее, когда тебе известна цена вопроса. Однажды, когда я исходил желчью по поводу "так называемого" нейтралитета Швеции, сын вдруг сказал:

— Я считаю, хорошо, что они струсили.

— Что ты говоришь? – удивился я.

— Шведы, – пояснил Лео. – Хорошо, что они струсили во время войны.

— Почему же? – спросил я. – Что ты имеешь в виду? И тут он посмотрел на меня таким взглядом, который дети приберегают для взрослых, если те настолько тупы, что им даже не стоит объяснять.

— Потому что люди избежали войны, папа, – в конце концов произнес он. – Потому что им не пришлось умирать.

Даже Рут придерживалась аналогичного мнения, когда речь заходила о нейтралитете.

— Многие укоряют шведов за их действия во время войны, – говорила она. – Но мы должны быть благодарны им за то, что выжили. Если бы Швеция не проводила такой политики, мы бы все погибли. Мы видели после войны список, который лишь подтвердил наше предположение: мы значились среди первых, кого немцы приказали бы депортировать.

Сидя в баре и заказывая один бокал пива за другим, я размышляю над этой и другими историями, услышанными от родственников с маминой стороны. И мне приходит в голову, что они, пожалуй, рассказывали не все. Несмотря на то, что в их рассказах присутствовали жуткие места, заостряли внимание они прежде всего на светлом. На единстве и сплоченности, на том, как им, невзирая на трудности, удалось построить в новой стране хорошую жизнь. Полагаю, такой выбор делался в высшей степени осознанно. Это становится особенно очевидным в старом интервью Хайнца, запись которого я смотрел перед нашим отъездом в Польшу.

Дедушкиного брата спрашивают, каково ему было сидеть в концлагере. Услышав вопрос, он замирает и смотрит на задавшего его человека с таким изумлением, будто не может поверить своим ушам. Его ответ, когда он наконец раздается, далек от ожидаемого. Хайнц не упоминает ничего из того, что рассказывал мне Киве. Как их в студеную зиму заставляли в одних кальсонах часами стоять в строю, а тех, кто оказывался больше не в силах держаться на ногах, расстреливали. Или как расстреливали тех, кто пытался помочь своим упавшим товарищам. Или как надзиратели ради потехи кричали, что барак горит, а затем стреляли в тех, кто из него выбегал. Ничего подобного Хайнц не рассказывает. Он просто смотрит на спросившего человека с изумлением и говорит: "Мы были молоды, и у нас хватало сил выносить из барака мертвых". Причем говорит как о чем‑то настолько само собой разумеющемся, что человеку, не пережившему ничего подобного, никогда его не понять.

Бабушка Хельга, как я понимаю, тоже опускала то, о чем ей было слишком тяжело думать. Обычно она рассказывает об украшениях, которые ее мать запекла в марципан, о том, как плохо к ней относились в Швеции, и о вечно не улетавшем из аэропорта Бромма самолете.

Мне вспоминается один из дней, когда я зашел ее навестить прошлой зимой. Я приготовил еду, которую она, как обычно, забраковала, но все‑таки съела, а затем мы пили кофе и играли в карты. Я намеревался разузнать побольше об ее детстве, но случай никак не подворачивался. Поэтому мы болтали о разных других вещах. О жизни, о родственниках и о моих детях. В какой‑то момент нашей беседы бабушка, по–моему уже в тысячный раз, объяснила мне, насколько именно я meshuggah, раз назвал своего третьего сына Мосесом. Тут я, наконец, всерьез разозлился и спросил, что она, собственно, имеет против его имени.

Ее реакция оказалась неожиданной. Она долго смотрела на меня так удивленно, будто я пришелец с другой планеты, а потом тихо сказала:

— Дорогой мой Данниле. Я знала в Берлине так много Мосесов. Так много чудесных еврейских мальчиков, которых уничтожили.

И тут в ее обычно столь непроницаемом лице словно бы приоткрылась щелка и возник маленький проблеск того, что скрывалось под "броней". Как будто на мгновение, сквозь морщины и прочие признаки возраста, проглянула избалованная маленькая соплячка из Берлина. Та самая, что была окружена любящими ее людьми и жила под чудесным колпаком, где не было ничего невозможного. Наверное, поэтому ей стало потом так трудно. Так это излагала она сама:

— С таким детством ты особенно не задумываешься, а когда потом все рушится, твой мир уничтожается полностью. Потому‑то я и стала такой жесткой и поэтому считаю, что другие тоже могут немного больше напрягаться в этой жизни. Это не так уж сложно и совсем не обязательно уметь все, чтобы уметь жить. Но нужно проявлять человечность. Нужно быть mensch.

Теперь осталась только она – единственная из всех уцелевших, среди которых прошло мое детство. Из этих теплых, пристающих, насильно кормящих, гладящих по щеке, пахнущих чесноком, замечательных людей с исковерканными судьбами. Тех, у кого было столько еды в морозилке, что ее могло бы хватить на целую мировую войну, тех, кого я так любил. И скольким из них, несмотря на все, через что они прошли и что потеряли, все‑таки удалось остаться mensch.

* * *

Допив последний бокал пива, я расплачиваюсь и, покачиваясь, возвращаюсь в номер. Там спят мои отец и сын. Я осторожно прокрадываюсь в комнату, раздеваюсь и заползаю в свободную постель. Лежу под одеялом, прислушиваясь к их спокойному ровному дыханию, а мои отрывочные мысли о прошлом и настоящем постепенно затихают и в конце концов переходят в глубокий безмятежный сон.

25. And so it goes …[41]

Выписавшись из гостиницы, мы, перед тем как покинуть город, едем на торговую площадь, чтобы в последний раз взглянуть на квартал, где раньше жила наша семья. Там я пересказываю отцу слова Лукаша – о магазине Германа и о тогдашней жизни. Немного постояв и посмотрев на поля возле площади, мы разворачиваемся и подходим к винному магазину, который находится на земле наших предков, но уже никогда снова не будет нашим.

— Давайте зайдем и оккупируем его, – предлагает отец. – Потребуем то, что принадлежит нам по праву.

— Давайте, – поддерживает его Лео.

— Ваттины никогда не сдаются! – восклицает отец. Мы продолжаем стоять, глядя на площадь, и чита ем надписи на выставленных перед магазином щитах, рекламирующих дешевое пиво и слабоалкогольные коктейли. Тут у отца возникает новое предложение:

— Оккупация отменяется. Давайте лучше зайдем в магазин и наберем столько, сколько сможем унести. А потом выскочим на улицу, побросаем все в машину и уедем прежде, чем они успеют нас остановить. Это минимум из того, что они нам должны.

— Давайте, – решительно заявляет Лео.

— Ваттины никогда не сдаются, – говорю я.

Мы серьезно киваем друг другу, открываем дверь и заходим в маленький симпатичный магазинчик с несколькими холодильниками и полками с вином и водкой. Из репродуктора льется песня Лорин "Эйфория", с которой она победила на "Евровидении", а за прилавком стоит молодая блондинка с голубыми ногтями и бейджиком на груди. Отец сразу решает изучить бейджик поближе.

— Анита, – радостно читает он на табличке. – It is a very Swedish name. In Sweden many people are called Anita[42].

Девушка за прилавком, похоже, не совсем понимает, что он имеет в виду, но улыбается и даже издает легкий смешок. Не знай я отца, я подумал бы, что он с ней флиртует. Но это полнейший абсурд. Ведь мы, черт возьми, пришли сюда с целью грабежа.

– Anita, it is a Swedish name, – снова пытается отец, теперь уже на немецкий манер повысив голос.

Но это не помогает. Анита по–прежнему выглядит озадаченной, что вынуждает отца сменить тактику атаки.

– Blue nails. Very nice blue nails[43], – говорит он с приятным шведским акцентом, указывая на ее ногти.

Анита со смехом произносит что‑то на польском языке, которого никто из нас, трех мушкетеров, не понимает. По радио Лорин как раз дошла до припева.

– This is a Swedish song! – внезапно восклицает отец. – It really is. A Swedish song[44].

Анита снова улыбается, и некоторое время мы все стоим молча. Затем я беру несколько бутылок сока и сидра и подхожу к кассе. Беру так много, чтобы вернуть то, что принадлежит нам по праву. Правда, плачу семь злотых, говорю спасибо, и мы выходим на улицу.

На площади имеется скамейка, мы усаживаемся и смотрим на поля и вздымающиеся вдали холмы. Я отпиваю глоток сидра и протягиваю бутылку отцу. Его явно мучает жажда, поскольку напиток исчезает у него в горле с такой скоростью, будто это сок. Да, он одним махом выпивает почти все. Когда сидра остается совсем чуть–чуть, я забираю у него бутылку.

— Что ты делаешь? – спрашивает отец.

— Угомонись немного, – говорю я.

— Ты что? Мне уже и попить нельзя?

— Разве ты не собирался вести машину?

— Почему пить можно только вам? Мне тоже хочется сидра.

— Ты правда хочешь еще? Ты же у нас такой блюститель порядка.

— Неужели ты не позволишь отцу выпить немного сидра?

— Что значит "немного"? Ты осушил почти целую бутылку. А это алкогольный сидр. Он крепче крепкого пива.

— Неужели? – удивляется отец. – Почему же ты ничего не сказал?

— Я говорил. Три раза.

— Вот как.

Мы выпиваем последний глоток во славу семьи, а потом просто сидим на скамейке, глядя на площадь. Тут отцу приходит в голову, что ему хочется оставить себе на память пакет из винного магазина, поэтому мы с Лео отправляемся туда и приносим пакет. Он черный и выглядит как самый обычный пластиковый пакет, но отец все равно явно очень обрадовался сувениру.

— Это и есть наше сокровище, – довольно говорит он. – Пакет и вешалка.

— Да, – соглашаюсь я. – Хотя жаль, что нам не удалось выкопать настоящее сокровище. Археологи нас опередили.

Отец смотрит на меня крайне удивленным взглядом. Примерно так, как Хайнц посмотрел на человека, спросившего его про Дахау, и бабушка на меня, когда я поинтересовался, что она имеет против имени моего третьего сына.

— Ты ведь понимаешь, что никакого сокровища никогда не было, – говорит он чуть погодя.

— Как это?

— Это была просто выдумка.

— Как это? – снова спрашиваю я. – Откуда у тебя такая уверенность?

— Ты же сам понимаешь.

— Нет. Почему же тогда он сказал, что сокровище существует?

— Не знаю, – отвечает отец. – Вероятно, просто нафантазировал. Я думал, ты это понимаешь.

Возможно, так оно в действительности и было, и дело тут вовсе не в немцах, русских или археологах, а просто в вымысле человека с изуродованной судьбой. Человека, который, не желая говорить о том, что ему пришлось пережить, предпочел рассказать сказку – нечто обнадеживающее, историю, способную показаться его детям увлекательной. Может, и правда, может, единственный рассказ дедушки о прошлом действительно был выдумкой?

Как все было на самом деле, я не знаю и уже, наверное, никогда не узнаю. Но сейчас это не имеет никакого значения. Самое главное, что мы совершили эту поездку и добрались сюда. Пусть мы с отцом препираемся и подкалываем друг друга, и весьма сомнительно, что мы когда‑нибудь поймем те принципы, по которым каждый из нас предпочитает жить, это в конечном счете не так уж важно. Потому что мы помогаем друг другу и любим друг друга, а большего, вероятно, нельзя и требовать от другого человека. Если не забывать время от времени делать глубокий вдох.

* * *

Мы продолжаем сидеть на скамейке, выжидая, пока отец напишет маме сообщение, чтобы известить ее о том, что мы едем домой. Затем встаем, прощаемся с землей предков и возвращаемся к машине. Отец усаживается на водительское место и сразу начинает возиться с навигатором.

— Неужели обязательно включать эту штуку? – интересуюсь я. – Ведь мы поедем обратно тем же путем.

— Ты знаешь, что вышло, когда мы ее в последний раз отключили, – отвечает отец. – А кроме того, может, существует дорога получше.

Пока он возится с программой, телефон внезапно начинает пищать – это пришло сообщение от мамы.

— Как странно, – говорит отец, прочитав его. – Она не написала: целую.

— А что написал ты? – спрашиваю я.

— Я написал: "Будет приятно вернуться домой. Целую".

— Может, все дело в том, что ты не написал, что будет приятно вернуться домой к ней? – предполагаю я.

— Наверняка, и теперь она ждет со скалкой наготове. Он поворачивается к Лео со словами:

— Я точно знаю, как все будет. Сперва она обнимет тебя и скажет: "О, как я рада тебя видеть, внучек". Потом, – продолжает отец, обернувшись ко мне, – она скажет: "О, как я рада тебя видеть, сынок" и обнимет тебя. А потом, готов биться об заклад, она поддаст мне скалкой.

— И оттаскает тебя за уши, – подсказываю я.

Отец снова смотрит на телефон.

— Нет, я решительно не понимаю, почему она не на писала: целую. Ведь я же написал.

— Напиши что‑нибудь еще, – предлагаю я. – Типа: " P. S. Люблю тебя".

— Нет, – категорически заявляет отец.

— Почему?

— Это слишком сильно.

— Что значит "сильно"? Вы женаты сорок лет. Тут уж можно написать, что любишь.

— Нет.

— Тогда напиши: " P. S. Я соскучился".

— Это слишком слабо.

— Вовсе не слабо, – протестую я.

— Напиши: " P. S. Я очень по тебе соскучился", – предлагает сын.

— Нет, – говорит отец, – и попрошу больше не давать мне глупых советов.

— Это не глупые советы, – отвечаю я, – а бесплатные подсказки. Я вообще‑то зарабатываю такими делами. Это называется стратегической коммуникацией. Я беру по девятьсот крон в час.

— От меня ты их, во всяком случае, не получишь, – заявляет отец. – А раз уж ты такой специалист по коммуникации, как же получилось, что ты почти не подавал признаков жизни, когда ездил в Афганистан?

— Я был в Пакистане.

— Запомни, Лео, – вновь обращается отец к моему сыну, – когда ты будешь разъезжать по чужим странам и твои родители будут страшно волноваться, не зная, жив ли ты, воспользуйся методом твоего отца–консультанта и звони им за счет вызываемого абонента среди ночи раз в три месяца. Чтобы точно знать, что они дома.

Я делаю глубокий вдох, медленно выпускаю воздух и кричу:

— ВАТТИНЫ НИКОГДА НЕ СДАЮТСЯ! Отец смотрит на внука, озабоченно качает голо вой и говорит:

— Господи, до чего он там сзади разошелся.

Он заводит машину и выезжает с парковки. Буквально через несколько секунд говорящий телефон заводит свою песню:

— Через пятьсот метров поверните налево. Дорога домой началась.

Эпилог. Восемь месяцев спустя

Через восемь месяцев после нашей поездки я случайно услышал об архиве, где могла бы обнаружиться дополнительная информация о наших родственниках. Связавшись с одним из сотрудников архива, я узнал, что у них есть более четырехсот страниц, имеющих отношение к папиному отцу. О существовании этих документов не было известно ни мне, ни кому‑либо из родственников, а между тем в них рассказывается о совершенно другой стороне жизни еврея–беженца Эрвина Зигфрида Исаковица. На листах бумаги, которые мне прислали недели две спустя, присутствует – в виде полицейских отчетов, расследований и ходатайств – вся его история. Все то, через что он прошел и о чем никому никогда не рассказывал.

Там, в частности, можно прочитать, что дедушка Эрвин учился в торговом институте в Кенигсберге до тех пор, пока в 1934 году ему не пришлось бросить учебу из‑за расистских законов. Тогда он, подобно дедушке Эрнсту, вступил в "Гехалуц". Целью было, пишет он в одном из ходатайств, выехать из Германии. Такая возможность представилась ему в 1937 году, когда он после трех лет сельскохозяйственных работ на родине получил транзитную визу в Данию. Там он проработал около года, а в августе 1938–го перебрался в Швецию, где изо всех сил трудился на хуторах еще три года.

Ни о чем из этого в семье известно не было. Мы, правда, подозревали, что он приехал сюда через "Гехалуц", и знали, что он недолгое время работал в провинции Сконе. Но о том, что он в течение семи лет вкалывал, как зверь, мы не имели ни малейшего представления. Об этом он не обмолвился ни словом. Как не рассказывал и о том, что год работал в Хессельбю, поблизости от дедушки Эрнста, или что временами с трудом находил работу и пару раз даже ночевал в ночлежке.

Но даже больше, чем его тяжелую жизнь, эти четыреста страниц документов показывают бессилие, беззащитность и неуверенность, которые дедушка, несомненно, ощущал все эти годы. И как ему, невзирая на отношение окружающих, приходилось держать себя в рамках, чтобы ему продлевали вид на жительство. Ибо среди бумаг присутствуют составленные с почти пугающей дотошностью отчет за отчетом, где каждый человек, у которого дедушка работал или снимал комнату, говорит о его достоинствах как работника и человека. Здесь имеются отзывы торговца Лаурица Хансена, который называет его "аккуратным парнем", и садовника Софуса Йоргенсена, считающего, что Эрвин Исаковиц "и на работе, и вне ее вел себя похвальным образом".

Дедушкино бессилие проявляется, однако, не только в необходимости, несмотря на тяжелые условия работы, постоянно вести себя образцово. Прежде всего оно видно из ходатайств, которые он пишет, чтобы попытаться вывезти из Германии родственников.

Первое из них отправлено сразу после Хрустальной ночи и касается его сестры Эвы, для которой он просит вид на жительство на шесть месяцев. Дедушка пишет, что нашел для нее место домработницы и что они вместе намереваются эмигрировать в Аргентину. Ходатайство не удовлетворяют, но Эве и второй дедушкиной сестре Ханне повезло: им удалось выехать в Англию и таким образом пережить уничтожение евреев.

Для их отца Германа подобных возможностей не существовало, а поскольку в силу возраста получить визу в Аргентину он тоже не мог, его единственной надеждой оставался дедушка Эрвин. Насколько я понимаю, они с ним довольно долго переписывались. В конце 1941 года, когда Герман, согласно документам, находился в Берлине, а среди евреев города всерьез пошли слухи о депортации, он попросил сына помочь ему уехать.

Учитывая проводимую Швецией политику, задача была не из легких, но дедушка делал все, что мог. Он писал длинные прошения на бюрократическом шведском, и, несмотря на бесправное положение, ему удалось найти людей, поддержавших его ходатайство. В частности, он заручился поддержкой стокгольмского Международного союза женщин, председатель которого "лично обязалась отвечать за содержание господина Г. Исаковица во время его пребывания в Швеции". Обязательство прилагалось к ходатайству, посланному в Министерство иностранных дел четвертого ноября 1941 года, в котором дедушка пишет:

Если моему отцу в самое ближайшее время не будет предоставлена возможность выехать из страны, власти Берлина депортируют его в Польшу. Есть основания опасаться, что в силу преклонного возраста он окажется не в состоянии выдержать связанного с этим напряжения, и поэтому я почтительно прошу для него временный вид на жительство в Швеции до тех пор, пока он не сможет продолжить путь.

Приблизительно через три недели он получает следующий ответ:

Королевское министерство иностранных дел

Канцелярия Королевского министерства иностранных дел, занимающаяся вопросами выдачи иностранных паспортов, имеет честь сообщить, что запрошенное в ходатайстве от 4 ноября 1941 года разрешение на въезд для Германа Исаковица предоставлено быть не может.

Стокгольм, 28 ноября 1941 г.

Присланные документы прилагаются.

Кому: господину Эрвину Исаковицу,

Артиллеригатан, 26, Стокгольм

Поскольку положение берлинских евреев становилось все хуже, дедушка сразу составляет новое прошение. На этот раз он усиленно пытается показать, что ни он, ни его отец не будут обременять шведское общество. Он, в частности, пишет:

Сам я неустанно работаю над тем, чтобы добиться для себя и отца разрешения на въезд прежде всего в Аргентину. Возможность получить разрешение, согласно сообщениям моего брата, который уже 5 лет проживает в Аргентине, представится, как только ему исполнится 21 год и он станет совершеннолетним, что произойдет приблизительно через 5 месяцев. Поэтому я полагаю, что пребывание моего отца в Швеции, если власти таковое санкционируют, будет лишь кратковременным.

Перечитав это прошение много раз, я пришел к выводу, что написанное в нем явно является ложью, поскольку к тому времени дедушка прекрасно знал, что Герман слишком стар, чтобы получить визу в Аргентину. Кроме того, его младшему брату Георгу уже исполнился двадцать один год и он совершеннолетний. Нет, дедушка просто–напросто действовал на свой страх и риск и пытался таким образом увеличить шансы отца на получение визы, подавая ситуацию так, будто тот надолго в Швеции не задержится.

Седьмого января он получает следующий ответ:

Королевское министерство иностранных дел

Канцелярия Королевского министерства иностранных дел, занимающаяся вопросами выдачи иностранных паспортов, имеет честь сообщить, что запрошенное в ходатайстве от 17 декабря 1941 года разрешение на въезд для Германа Исаковица предоставлено быть не может.

Стокгольм, 7 января 1942 г.

Присланные дополнительные документы прилагаются.

Кому: господину Эрвину Исаковицу, Стокгольм.

Дедушка незамедлительно принимается писать новое ходатайство. Посреди всей этой бюрократической переписки и наверняка пребывая в состоянии раздражения и стресса, он получает из немецкого консульства в Мальме такое письмо:

В документе говорится, что его лишили немецкого гражданства. Но мало того. Письмо показывает также, что немцам известно его местонахождение, – маленькая деталь, которая в 1942 году могла до смерти напугать любого еврея–беженца. Кроме того, это решение означает, что, когда дедушка меньше чем через неделю подает третье ходатайство о временном виде на жительство для своего отца, он не имеет уже абсолютно никаких гражданских прав. В прошение он включает те же гарантии того, что отец не обременит шведское общество, пишет, что они не задержатся в Швеции надолго, и между строк просит, чтобы ходатайство удовлетворили, поскольку иначе отцу грозит смерть.

26 февраля он получает следующий ответ:

Королевское министерство иностранных дел

Канцелярия Королевского министерства иностранных дел, занимающаяся вопросами выдачи иностранных паспортов, имеет честь сообщить, что запрошенное в ходатайстве от 5 февраля 1942 года разрешение на въезд для Германа Исаковица предоставлено быть не может.

Стокгольм, 26 февраля 1942 г.

Кому: господину Эрвину Исаковицу, Стокгольм.

Это – последний отказ. Вскоре на адрес дедушки в Швеции приходит следующая открытка:

На ней написано:

Дорогой мальчик,

к сожалению, уже поздно,

Сегодня я должен ехать,

Моли Бога, чтобы он нам помог,

Береги себя,

твой папа,

Это последняя весточка, которую дедушка Эрвин получил от своего отца, Германа Исаковица из Мариенвердера.

Всего через несколько месяцев бабушка Соня забеременела, и им с дедушкой пришлось пожениться. А чуть более семи месяцев спустя, в апреле 1943 года, родился не имеющий гражданства еврейский ребенок–беженец, которому предстояло стать моим папой.

Я могу только воображать, как должен был чувствовать себя дедушка. Он не имел никаких прав и, чтобы иметь возможность продлевать вид на жительство и избежать высылки обратно в Германию, пребывал в полной зависимости от доброй воли государства. Кроме того, он испытывал материальные трудности, его недолюбливал тесть и ему не удалось спасти жизнь отцу. А в довершение всего ему теперь предстояло содержать семью и заботиться о ней. Очевидно, это было нелегко, и, судя по документам, после окончания войны намного лучше не стало.

Из архивных материалов следует, что после 1945 года он неоднократно пытался получить разрешение шведских властей на поездку в Англию, чтобы повидаться с сестрами, но каждый раз ему отказывали в визе, необходимой для возвращения в Швецию. Я вижу также, что родители моего отца в 1947 году, перед самым рождением его младшего брата, ходатайствуют о шестимесячной визе для дедушкиной сестры Ханны. В ходатайстве бабушка пишет, что они испытывают материальные трудности и нуждаются в помощи золовки, поскольку ждут второго ребенка. Документ выглядит убедительно, и им даже удалось найти кого‑то, кто готов выложить пятьсот фунтов в залог того, что по истечении визы Ханна вернется домой. Но и тут они получают отказ. Равно как и в 1949 году, когда дедушка, прожив в Швеции одиннадцать лет, ходатайствует о разрешении на встречу с сестрами, которых он не видел двенадцать лет.

Позже в том же году они с бабушкой получили шведское гражданство. Здесь документация заканчивается, и дальнейшую их жизнь мне уже не проследить. Но после прочтения всего этого у меня возникает ощущение, что к тому моменту дедушка был уже сломленным человеком. Он был подавлен и чувствовал себя неудачником, запертым в углу, в который отнюдь не намеревался попадать. И срывал свое раздражение на единственных, кто был ему подвластен. На своих детях.

Выдержка из "Центральной базы данных имен холокоста" Яд ва–Шема:

ИСАКОВИЦ ГЕРМАН

Герман был убит в Риге, Латвия. Эта информация основана на Списке депортированных из Берлина, обнаруженном в Берлинской книге памяти еврейских жертв национал–социализма, Берлинский свободный университет, Центральный институт социально–научных исследований, издательство "Хентрих", Берлин, 1995 г.

Благодарности

В этой книге я попытался рассказать о родственниках и друзьях, бежавших из Германии, чтобы спастись от уничтожения. Мысль о ее написании я вынашивал почти двадцать лет, но до сих пор не решался из боязни, что не сумею воздать должное людям, о которых в ней идет речь. Удалось ли мне это, я не знаю. Конечно, велик риск, что нет, но я, во всяком случае, старался изо всех сил. Большинства из этих выживших тогда людей уже нет в живых, но книга тем не менее во многом написана для них.

Для Хайнца Киве, Эрнста Лахмана, Эрвина и Сони Ваттин, Ханса и Хенни Барух, Рут и Хайнца Лахманов, тети Хильды, Опы Лахман, Мика Гумберта, Исаака и Сельмы Левински, Гюнтера Шарона и их друзей и знакомых. А также, конечно, для моей бабушки Хельги Лахман, которая скончалась, пока я работал над книгой, оставив огромную невосполнимую пустоту под всеми нашими кухонными вытяжками.

В работе над "Сокровищем господина Исаковица" мне помогало так много народу, что я даже не знаю, с кого начать. Информацию, связанную с моими родственниками, мне помогали добывать: Поль Левин и Карл–Хенрик Карлсон из Упсальского университета, Государственный архив в Мариеберге, Северный музей, муниципалитет Квидзына, Анна Пшибышевская–Дрозд из Еврейского исторического института имени Эмануэля Рингельблюма в Варшаве, Центральный сионистский архив Иерусалима, форум "Живая история", Городской архив Гётеборга, Международная служба розыска, Федеральный архив Германии, Мемориальный музей холокоста в США, Ингрид Лумфорс, Музей истории польских евреев, Табуларий Квидзына, Государственный архив Берлина, Региональная лаборатория, Яд ва–Шем, Ханс Кауфман и "Фонд Шоа" Стивена Спилберга. Большое спасибо также Лукашу и его семье за оказанную нам помощь и проявленную заботу.

Я хочу, разумеется, также поблагодарить всех своих родственников. Тех, кто разделяет мою историю, кто помогал мне находить новые фрагменты семейного пазла, и тех, кто вычитывал книгу и исправлял то, что я превратно понял. Спасибо вам: Ханна и Бенни, Гитта, Джонни Л., Джон В., Лиззи, Георг и аргентинский клан Исаковицев, Габи и его израильское потомство, Тами и ее американская компания, Габи из Южной Африки, моя сестра Джилл, мама Сусанна и все обитатели дома Лахманов.

Я буду всегда благодарен отцу за то, что он отправился с нами в это приключение, превратив его в нечто особенное, что, я уверен, останется со мной до конца жизни. Поездка и сопутствующие споры между нами были невероятно ценными как для книги, так и для меня самого.

Отдельное спасибо моему старшему сыну Лео, которому пришло в голову, что мы должны отправиться на поиски сокровища. Эта книга для тебя и твоих братьев, Мингуса и Мосеса. Чтобы вы понимали и чтобы мы никогда не забывали.

Примечания

1

День рождения утки. Калле Анка – шведский вариант Дональда Дака. – Здесь и далее – прим. перев.

2

Meshuggah – чокнутый (идиш); Dummkopf – болван (нем.).

3

Пригородные районы Стокгольма.

4

Хегерстен — район в южном пригороде Стокгольма.

5

Фарста – пригородный район Стокгольма.

6

Магазин готового платья "СЕРДЦЕ", владелец Г. Исаковиц (нем.).

7

И прочее (нем.).

8

Meshuggah – здесь: идиотством (идиш).

9

Doof – здесь: дурак (нем.).

10

Шведский вариант имени Моисей.

11

Тэбю – пригородный район Стокгольма.

12

Гёта-канал – судоходный канал, соединяющий Балтийское море с проливом Каттегат. Канал был открыт в 1832 году и в настоящее время является одним из популярных туристических маршрутов Швеции.

13

К клану Вольфов принадлежит, в частности, Рикард Вольф (р. 1958), известный шведский актер и певец. А к клану Пагротских – Лейф Пагротский (р. 1951), известный шведский политик и экономист, неоднократно занимавший должность министра в 1996–2006 гг. По словам автора книги, оба они присутствовали в зале.

14

"Король карамели" – шведская продуктовая фирма, торгующая дешевыми конфетами вразвес, образована в 1984 г.

15

Лео Ваттин, ты жил в Австралии. Ты не станешь есть эти ужасные шведские сосиски. Там нет мяса. Тебе нужно настоящее мясо. Вот, возьми стейки (англ.).

16

Послушай, Данни Ваттин. Это односолодовый виски, а не слабое шведское пиво. Пей медленно (англ.).

17

Жизненное пространство (выражение, использовавшееся германскими фашистами) (нем.).

18

В шведской фразе En svensk tiger заключена игра слов: ее второе значение – "шведский тигр". Кампания сопровождалась плакатом с изображением тигра с полосками цветов шведского флага.

19

Сумасшедшая мудрость (англ.).

20

"Макс Хамбургерресторангер АБ" (Max Hamburgerrestauranger AB) – вторая по масштабу сеть, торгующая в Швеции гамбургерами, основана в 1968 г. Куртом Бергфорсом.

21

Это очень вкусно. Ему нравится. И когда он закончит, он закажет еще одну порцию. Потому что он голодный мальчик (англ.).

22

"Как прекрасен мир" (англ.).

23

Вы не знаете, где я могу купить такую коптильню? (англ.)

24

Извините, вы не знаете, где можно купить такую коптильню? (нем.)

25

Евреи, на выход! (нем.)

26

Eвреи (нем.).

27

Запрещено (швед.).

28

Не позволяй отцу твоему (авторская имитация английского текста Библии).

29

Узкая торговая улица в старом городе Стокгольма.

30

Больста – небольшое местечко в Упсальском лене.

31

Ты сошла с ума (нем.).

32

Веллингбю – пригородный район Стокгольма.

33

Это вы (англ.).

34

Магазин готового платья "СЕРДЦЕ" (нем.).

35

Он похож на вас (англ.).

36

Да? (англ.)

37

И на этого актера… Эдварда Нортона (англ.).

38

Настоящий человек (идиш).

39

Торговая площадь (нем.).

40

"Искательницей вещей" называла себя героиня книги А. Линдгрен Пеппи Длинныйчулок.

41

Так уж выходит… (англ.)

42

Это очень шведское имя. В Швеции многих людей зовут Анита (англ.).

43

Голубые ногти. Очень красивые голубые ногти (англ.).

44

Это шведская песня! Действительно. Шведская песня (англ.).

Content

Данни Ваттин
Сокровище господина Исаковица

1. Дедушка кое о чем рассказал

2. Еврей из пригорода

3. Трое мужчин в одной машине

4. Такого мы даже представить себе не могли

5. Нельзя же просто сдаваться

6. Секс и насилие

7. Воришка сладостей

8. Швед молчит

9. Принцесса из Берлина

10. Если они не хотят знаться с нами, то и мы не хотим знаться с ними

11. Господин Майер разговор оплатил

12. Попытки выбраться

13. Хрустальная ночь

14. Бегите, играйте!

15. Киндертранспорт

16. Король опеки

17. На Гледьевэген

18. Du bist wohl verrückt

19. Последняя партия в пинг–понг

20. Как флюгер

21. Что ты (черт возьми) знаешь о своей родословной?

22. Я и Эдвард Нортон

23. Хранилище еврейских надгробий

24. Оставаться mensch

25. And so it goes …

Эпилог. Восемь месяцев спустя

Благодарности

Примечания