Анна Оранская

Сладкая жизнь

Сюжет этого романа, имена героев, их прозвища, описываемые события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, имевшими место событиями следует считать случайностью.

…Телефон звонил тихо, но настойчиво. Вытягивая из сна, теплого, безмятежного, отделяющего ее от утра — которое пусть и воскресное, но ничего праздничного не сулящее. Надо готовить завтрак, а потом обед, а потом ужин, и делать со Светкой уроки, и два ученика еще, в час и в четыре. Хоть и воскресенье, а дел куча — как всегда, в общем.

Она слышала сквозь остатки сна, как щелкнул автоответчик — и что-то тихое бормотало, словно кто-то неизвестный, кто-то, позвонивший в такую рань, удивлен отсутствием хозяев и решил оставить им сообщение. А потом послышались гудки отбоя. Но не успела подумать с облегчением, что и слава Богу, не успела провалиться обратно, как снова послышались бестактные звонки.

Она вчера специально отключила телефон в спальне — зная, что можно поспать подольше. И ей, и Сергею, который, как обычно, даже в выходной собрался куда-то уезжать — но не с утра, днем. И она заодно перенесла в гостиную автоответчик, подсоединив его там кое-как. Просто на всякий случай — кому звонить с утра? Но кто-то вот нашелся.

Она улыбнулась, похвалив себя, все же засыпая — но, видно, неглубоко. Потому что через какое-то время из гостиной снова донеслось позвякивание, и она его снова услышала. Испытывая вялую злость на человека, который никак не может понять, что раз включен автоответчик, значит, хозяев нет или они спят. Ну что за идиот звонит в такую рань?!

Сон ускользал, и она выругала того, кто разбудил ее, аккуратно отодвигая обхватившую ее руку Сергея — часы на его запястье показывали семь сорок пять, — и вставая с кровати. Продавленной, скрипящей — но своей, в которую так хотелось вернуться. Она бы и не встала, но это могли звонить Сергею, и он бы разозлился, если бы из-за ее чрезмерной заботливости о его сне пропустил важный звонок, а ей не хотелось его огорчать.

Ночная рубашка задралась, и она одернула ее стыдливо и поспешно, оглянувшись на спящего мужа, накидывая халат и выходя тихо из комнаты. Тупо садясь в кресло перед окном, рядом со стоящим на столике телефоном — переставшим звонить, как только она вошла в гостиную.

Ну вот, встала, а теперь он замолчал. Она посмотрела на него выжидательно, торопя, не сразу заметив мигающую зеленую кнопку автоответчика. Сказав себе, что если это Володя или Павел, решившие с утра пораньше отказаться от занятий на сегодня или перенести их, то она им напомнит при встрече, что воспитанные люди раньше десяти утра не беспокоят других, тем более преподавателей, тем более в выходные дни.

«Алла Михайловна, доброе утро. Это Андрей…»

Она заставила его осечься, нажав на кнопку «стоп», судорожно развернулась к двери, удивительно быстро с учетом полусонного состояния подскочив к ней и закрыв плотно. И до минимума убавив звук на крошечной приставке к телефону, так потрясшей ее мгновение назад.

«Алла Михайловна, доброе утро. Это Андрей, Андрей Юрьевич, фирма «Ювель». Помните, вы у нас на фирме преподавали английский? Вы знаете, хотелось бы продолжить занятия. Как раз думал переговорить с вами по этому поводу — к сожалению, не застал… Дело в том, что я вынужден улететь, срочная командировка…»

Голос звучал весело и одновременно официально, самоуверенно и строго, и его ухмылка проглядывала сквозь формальные черно-белые слова. И она отдала ему должное, тому, что он так все придумал, чтобы не скомпрометировать ее, — но не сразу, уже когда прослушала в третий или четвертый раз.

«Так что я вам очень благодарен — и я лично, и вся наша фирма. Надеюсь, что мы остались довольны друг другом, — и очень надеюсь, что мы когда-нибудь сможем возобновить наши занятия…»

Он не успел попрощаться, его голос, — Сергей как-то запрограммировал там все, что у звонившего было очень мало времени, чтобы сказать то, что хочется. Но и того, что она услышала, было достаточно. Последней фразы особенно — даже для непосвященного двусмысленной, произнесенной к тому же иначе, чем все остальное. А уж она поняла, о чем речь, — и снова покосилась на дверь.

Она сидела перед окном, вглядываясь вдаль, все нажимая и нажимая на повтор, слушая запись снова и снова. Снежное поле было за окном — уже потемневшее местами, подтаявшее, шестнадцатое марта как-никак, — но она видела не его, а совсем другое. Ту далекую картину, повисшую на мгновение в воздухе, соткавшуюся в нем, — нереально красивую, призывно манящую, жарко волнующую. Вдруг прорываемую насквозь уродливой и злой силой, грохочущей и ревущей. Вдруг провисающую жалкими обугленными кусками, теряющими в пузырящейся от огня краске свое волшебство. А желтая рама в золотой горошек с большой табличкой «Дольче вита» — такая крепкая, надежная, излучавшая спокойствие и уверенность — съежилась внезапно, словно пластилиновая, превращаясь в жалкий мятый комок.

«…очень надеюсь, что мы когда-нибудь сможем возобновить наши занятия…»

Она покачала головой, перематывая пленку на начало и нажимая кнопку «запись» — стирая эти слова, этот последний комментарий к давно исчезнувшей картине, может, даже никогда не существовавшей. Заменяя чужеродные звуки родными и привычными, отчетливо слышными в воскресной тишине вокруг. Тиканьем часов, скрипом паркета под ее ногами, карканьем за окном, скрежетом дворницкой лопаты у подъезда, далеким собачьим лаем.

Она была уже у двери, когда телефон зазвонил снова — заставив вздрогнуть, сжаться, рождая внутри желание подойти и страх перед последствиями этого желания.

Звонок, второй, третий — и снова щелкнул автоответчик, произнося неслышимое ей, адресованное тому, кто на другом конце провода, послание. Она так и не тронулась с места, напряженно ожидая, что вот-вот раздастся его голос, зная, что стоит услышать его, и она снимет трубку. И сразу обмякла, когда телефон отключился.

Что-то подсказывало ей, что он позвонит еще раз, и это «что-то» внушало сейчас, что не надо возвращаться в спальню, лучше сварить кофе и посидеть здесь, в любимом своем кресле, глядя в окно. Повспоминать ту сладкую жизнь — которая, может быть, совсем не кончена, раз он звонит, раз он говорит такое. И хотя бы попрощаться с ним, когда он позвонит снова, — потому что в последний раз им было совсем не до этого. Потому что в ту последнюю встречу они оба едва не попрощались с жизнью.

Она поежилась от этой мысли, закрыла за собой поплотнее дверь, чтобы звонки не тревожили ее больше, тем более что она уже не собиралась на них отвечать. И, проигнорировав словно разгадавший ее планы телефон, зазвонивший вновь, вернулась на цыпочках обратно в спальню. Тихо ложась рядом с мужем, усилием воли выкидывая из головы тот стертый уже монолог из далекого прошлого. С улыбкой прижимаясь к обтянутой майкой, такой родной и теплой спине…

ЧАСТЬ 1

— Извините…

Она вдруг поняла, что это именно его ищет внизу куча милиционеров. Она их заметила издалека — еще когда прошли через детскую площадку и дом оказался в прямой видимости.

Может, кто-то и не сразу сообразил бы, что происходит, — но не она. Муж одно время частенько приносил домой кассеты, на которых такие вот парни в масках и с автоматами захватывали всяких там преступников, вытаскивали их из машин, опрокидывая на асфальт, или врывались в их квартиры, укладывая всех на пол. Муж специально ее звал к телевизору, всякий раз с гордостью произнося: «Работают наши», — и хотя ей неинтересно все это было, она смотрела. Ему и в голову не приходило, сколько у нее дел — у дочки уроки проверить, приготовить что-нибудь, стирка там, да и свои ученики, — а она не напоминала, как всегда, чувствуя, что ему хочется, чтобы она посмотрела. И как всегда, подыгрывала, делая то, что он хочет, — привычка, с которой удобнее жить.

И потому сейчас, возвращаясь со Светкой из школы и увидев снующих вдоль дома людей с оружием, сразу поняла, кто это и что кого-то ловят. Улыбнувшись про себя тому, что кто-то принял бы это за съемки фильма, а кто-то — за попытку государственного переворота, а она знает, что к чему. Мелькнула даже мысль обратиться к кому-нибудь из тех, кто ими руководит, — несколько человек стояли неподалеку от ее подъезда, совещаясь, явно начальники. А что, поинтересоваться, что происходит, заметив вскользь, что она жена генерала ФСБ, не простая смертная — короче, имеющая право знать, в чем дело, тем более что именно у ее дома происходит вот это непонятно что. Но передумала.

Она немного замедлила шаг у самого подъезда — Светка все косилась по сторонам, задавая кучу бестолковых вопросов, выдвигая версии об освобождении заложников, захваченных в их доме, или о террористах, засевших в одной из квартир, требующих миллион долларов, угрожающих взорвать дом вместе со всеми его обитателями. Вот вам современный ребенок, насмотревшийся телевизора, — ведь и вправду, какой канал ни включи, везде криминал, кровь и аварии. Она эти передачи терпеть не могла, но ей самой в какой-то момент стало интересно, отчего вся эта суета. Похоже было, что они потеряли кого-то, эти люди с оружием, и вот теперь ищут, не зная, где искать, пребывая в состоянии растерянности.

Да ладно, ну их. Настроение было не очень с самого утра, и чувствовала себя разбитой, и надоела до ужаса эта слякотная зима. Декабрь, до Нового года десять дней, а тут месиво под ногами. В институт надо было ко второй паре — своим ходом, естественно, потому что муж, и так редко подвозивший, сегодня уехал особенно рано. И почему-то не столь длинная дорога — троллейбус, а там на метро от «Полежаевской» до «Парка культуры», всего одна пересадка — показалась жутко утомительной. А с работы потом бегом в школу за Светкой — не хотелось лишний раз просить мать. Она сходила бы, конечно, она и так минимум три дня в неделю забирала Светку и держала до вечера у себя, но раз есть возможность сделать это самой, то уж лучше так.

Она успела заметить, как один из тех, кого она назвала про себя начальниками, покосился в ее сторону, даже движение сделал к ней, словно собираясь подойти и что-то сказать, — но она потянула Светку за собой. И, войдя в подъезд, почему-то обрадовалась тому, что лифт был на первом этаже, словно ждал. Но когда он остановился наконец на шестом и они со Светкой вышли, она пожалела, что не осталась там, внизу. Сразу заметив на лестничной площадке мужчину, стоявшего у окна между пролетами, напряженно посмотревшего на нее.

Она шагнула к своей двери — что там идти-то, два шага — и, впихнув в угол любопытную Светку, с интересом уставившуюся на незнакомца, запустила руку в сумочку, на ощупь отыскивая ключи и не выпуская мужчину из поля зрения.

— Извините…

Ей, наверное, впервые в жизни стало вот так вот страшно — как-то ужасно, абсолютно безысходно. Потому что она отчетливо поняла, что это именно его ищет внизу толпа вооруженных людей — а она, женщина, с ребенком вдобавок, оказалась с ним один на один. И оттого вздрогнула, услышав его голос, в котором не было ничего зловещего или угрожающего, который был вежливым и спокойным, но тем не менее пугающим.

Он спускался по ступенькам, к ней спускался, и она, не решаясь посмотреть ему в лицо, смотрела завороженно на лакированные туфли, такие неуместные, чужеродные на убогой плитке пола. И, шаря судорожно в сумочке, инстинктивно вспомнила про газовый баллончик, который на всякий случай таскала с собой, все время раздражаясь, потому что он мешался там и всегда лез в руки. А вот сейчас, когда он впервые понадобился, его там не оказалось, естественно. И вместо него рука вытащила ключи, и она, встав вполоборота к нему, одновременно закрывая собой высовывающуюся Светку, попыталась всунуть ключ в замок.

— Извините…

Она оглянулась, шокированная тем, что он уже на площадке — сразу ставшей жутко крошечной, тесной, неуютной, будто раньше она не замечала ее размеров. Он стоял в паре метров от нее и смотрел ей в глаза. Молодой мужчина, солидный на вид, в светлом пальто, в костюме, кажется, потому что галстук был виден. Он чуть улыбался — но она не верила этой улыбке, ей виделась осязаемо исходящая от него опасность, звучащая в голосе, струящаяся из глаз.

— Вы мне не поможете? Попал вот в идиотскую ситуацию… Все, что мне надо…

Она замотала головой, мазнув глазами по его лицу, толком ничего не увидев, но отводя их, глядя в пол у его ног, тыкая ключом в замок и не попадая — словно это была не ее дверь, которую она, кажется, могла открыть в кромешной тьме, и не ее ключ.

— Все, что мне надо, — это просидеть у вас ровно один час. — Он продолжал свой монолог ровным голосом, в котором не было ни страха и паники перед теми, кто искал его внизу, ни угрозы ей. — Вы же видите, я нормальный человек, не преступник…

Она изобразила на лице жалкую улыбку, безуспешно пытаясь показать, что оценила его шутку, и продолжая нервно царапать ключом по замку. Думая о том, что замка два и, даже если ей сейчас повезет и она откроет нижний, придется еще потом возиться с верхним.

— Если вы меня боитесь, то вы не правы. А за помощь я вам заплачу. Ну представьте — вы мне не поможете сейчас, они меня заберут ни за что, а вас потом будет совесть мучить. Вы же видите — я нормальный человек, бизнесмен, и я им нужен только затем, чтобы вытрясти из меня деньги. Вы же знаете, что такое милиция — те же бандиты, даже хуже. Лично я предпочту заплатить за помощь такой приятной женщине, нежели отдавать деньги этим п…

«П… Как он хотел назвать — придурками, что ли?» Гадание было неуместным, но ей почему-то было важно именно сейчас понять, что он хотел сказать, но не сказал, — прям-таки идефикс. Она все спрашивала себя, перебирая все известные ей ругательные слова на «п», зациклившись все же на «придурках». Отвлекшись от толкотни мыслей, только когда снизу послышались голоса и шум, будто кто-то — несколько человек — поднимался по лестнице. Она подумала, что это они, эти, в масках и с автоматами, догадались наконец проверить все подъезды. И он, конечно, тоже это слышал — не мог не слышать. Но говорил тем не менее абсолютно спокойно, и даже оттенок веселости был в голосе, словно ситуация его забавляла.

Она поняла наконец, что ничего у нее не получится — до тех пор, пока она будет коситься на него и прикрывать Светку, с замком ей не справиться. Ей стало неприятно от этого открытия, но приближавшиеся голоса внушали надежду. И она, неожиданно набравшись смелости, посмотрела наконец ему в лицо, собираясь сказать ему твердо, чтобы он оставил ее в покое, что она сейчас закричит.

И сказала бы, если бы увидела, что он боится, что он нервничает. Но у него на лице была легкая полуулыбка. А вот глаза… Она не могла описать точно, что увидела там, но ей показалось вдруг, что если она сейчас скажет «нет» или закричит, то он сделает что-то плохое. Ей и Светке. Будь она одна…

Она не могла решить, что хуже — впустить его или отказать. Отказывать было страшно — но ведь, окажись он в квартире, они станут его заложниками. Может, он маньяк какой-нибудь, сумасшедший, может, убил кого-то и так же легко убьет и ее? А с другой стороны, не впустишь — так могут потом отомстить.

Да, муж, конечно, многое может, он большой человек, он сможет их защитить — в этом она была убеждена. Но оптимизм ушел, потому что вдруг промелькнула перед глазами картина — как она приходит за Светкой в школу, а дочки нет, и она бегает по всему зданию, ищет ее и наконец находит кого-то, кто видел, что Светка уже ушла. И она бежит домой, подскальзываясь и даже упав один раз, но в квартире пусто, и она звонит всем ее подругам и бабушке и вдруг замечает мигающую кнопку автоответчика, нажимает на нее радостно и слышит замогильный голос, сообщающий, что ее дочь похищена. Или — или вообще никакого сообщения, зловещее молчание только. Страшное, трагичное, кричащее молчание, говорящее больше, чем тысяча слов.

Голоса приближались, они были примерно на уровне четвертого этажа, и сверху, с десятого, тоже, кажется, несколько человек двигались вниз. Каких-то две-три минуты и…

Интересно, почему он так себя ведет? Она только сейчас осознала, что он мог бы заставить ее открыть дверь — давно бы уже мог. Стоило ему извлечь из кармана нож или достать пистолет и навести его на Светку — она не сомневалась, что у него есть пистолет, — и она бы все сделала. Но он не доставал ничего, не грозил, он просто просил корректно. Так может…

Она вдруг вспомнила, как на тех кассетах, которые приносил муж, оперативники укладывали людей на землю, на одной из них они швыряли в огромную лужу такого же солидно одетого мужчину, ударив его при этом несколько раз, хотя он не сопротивлялся. Ей не было жаль того, кто был на кассете, и не было жаль этого, но он вел себя так вежливо и был так спокоен…

Она повернулась к нему спиной, быстро отпирая замки, вталкивая Светку в квартиру, поворачиваясь обратно к нему — так и не сделавшему к ней ни шага, по-прежнему стоявшему у лифта. Открыла рот, не зная, что сказать, пятясь внутрь, готовясь вот-вот захлопнуть дверь. И вдруг, удивляясь самой себе, произнесла тихо:

— Заходите…

— Ну ты даешь, Андрюха, — осуждающе произнес Кореец. Жесткое лицо и раскосые черные глаза сохраняли привычное равнодушное выражение, и голос был пустой, но Андрей, знавший его давно, осуждение почувствовал. — Ты ж не пацан, а купился на такую херню.

— Да ладно, Генах. — Он отмахнулся с улыбкой, призванной показать, что и в самом деле все в порядке. — Ты прикинь — нормальный ведь был коммерсант, столько дел сделали вместе. Ну не близкий, но лет пять-шесть его знаю — мне Вадюха его еще дал. Ну помнишь, как он делал — дает бригаде коммерсанта, чтобы с ним работали, не просто деньги сосали из него, а помогали там, вопросы снимали, сводили с другими, чтобы тот бабок побольше сделал, чтоб доля росла. Вот Вадюха мне и пацанам моим этого и дал. Ты его, может, помнишь — Герман, твой ровесник, наверно, черный, бородатый, фирма у него с итальянцами?

Он заметил, что Кореец не среагировал на примирительный тон, хотя мотнул головой, показывая, что понял, о ком речь, — и заторопился продолжить рассказ. Злясь на себя, что оправдывается — как, в натуре, школьник перед суровым учителем, хотя школу давно окончил и учителей и там не особо признавал, а уж дальше просто на х…й посылал, — и злясь немного на Генку, который прав, конечно, но все ж не повод, чтоб пихать, как пацану.

— Ну короче, я ему помогал, а потом сам знаешь — Вадюху убили, мы с тобой другие дела уже делали. А этот, Герман-то, сам звонил — лавэшки каждый месяц подгонял, ну и так, если вопросы какие вставали. Пару раз пацанов к нему посылал — отморозки на него наезжали, а с пацанами перетрут и отваливают тут же. А там ты в Штаты, я тут вместо тебя рулил — не до него было. А летом сам звонит, в офис, хер знает, как телефон разыскал, такой счастливый — прям близкий родственник, пидор конченый! Андрюша, сколько лет, хотел тебя в ресторан пригласить, есть разговор, и не виделись давно. Думал я ему сказать, что ты мне на хер сдался, но помнишь, как Вадюха учил — коммерсанта уважать надо. Ценить, если мужик нормальный, про семью знать, поздравлять, если там день рождения у дочки — он тогда больше денег даст, и проблем с ним не будет, и еще других тебе приведет. Ну помнишь?

Кореец кивнул мрачно — напоминая, что, пока жил тут, в отношении коммерсантов предпочитал другие методы общения.

— Ну короче, поехал я с ним в кабак, а он мне давай по ушам ездить. Ну ты, Андрей, поднялся, я всегда думал, что ты быстро вырастешь, еще когда тебе штуку в месяц платил и пацанам твоим по пятьсот баксов. Прикинь — вспомнил, пидор, как копейки мне давал. А че, в натуре, я ж в девяносто первом так и жил на эту штуку. Смех, да? Сейчас, бля, эта штука — так, херня, а тогда на месяц хватало, бешеные бабки ж были. Ну вот, по ушам мне ездит, я чую, хочет чего-то. Поет, какие мы друганы и, может, сейчас к телкам съездим, он все организует в шесть секунд. Я еще смотрю — все у него в порядке. «Таункар» новый, говорит, офис классный с охраной, дом хороший, ну, не на Рублевке, но где-то в приличном месте, — короче, нормально живет. Я, правда, пацанов специально спросил перед встречей — давно ж про него не слышал, надо ж выяснить, — а они говорят, средне у него дела, на братву регулярно отстегивает, но мало. Даже проверяли вроде, не лепит ли, не зажимает ли долю, но оказалось, просто бабок стал меньше колотить.

Ладно, говорю, давай отдохнем — только скажи сначала, чего хотел. Ну, он сопли пожевал, а потом колется — дела, мол, не очень шли в последнее время, готовил, мол, одну сделку, два года работал, теперь только руку протяни. Только загвоздка в последний момент возникла — надо двести штук срочно, налом, через три месяца отдам триста. Видит, что мне неинтересно, ну и дальше — закрутил, мол, бизнес с итальяшками, вложил все, что было, и занял еще, а две сотни на раскрутку бы пустить, а там к концу года прибыль на миллионы пойдет, только начать надо. А мне вроде и связываться неохота, но отдохнули супер, телки по высшему классу, да и пара лимонов не лишняя была бы…

— Может, и мне пару сотен отстегнешь, если телку найду? — с сарказмом полюбопытствовал Кореец.

— Да ладно, Генах. Не в телках дело. Помнишь Вадюхины принципы, мы их заветами Ильича называли? А я еще вспомнил, что раньше он нормально стоял, Герман этот, бабки делал хорошие, — ну и дал. На три месяца. Он сам так просил — через три месяца отдаю триста, а там приличная доля пойдет: первые полгода сотку в месяц получать будешь гарантированно, а там, мол, закрутится такое… Ну, я поверил вроде, бабки дал и забыл. А в октябре он мне звонит сам — извини, мол, итальяшки тянут, вот-вот все начнем. А уже через месяц я ему звоню — где деньги, друган? Да, мол, отдам через неделю, ты уж прости, сам знаешь, таможня, законов куча, надо б все похитрее, чтоб налогов поменьше, сожрут же всю прибыль. Нормально ж звучит — чего не поверить?

А тут ты звонишь из Штатов, я к тебе начал собираться, про этого забыл напрочь. А как раз когда тебя это, я ему и набрал — нам же теперь все бабки нужны, война, дело недешевое. Короче, набрал, секретарша чего-то тянет, ну, я ей в лоб — господин Семенов, мол, звонит, так что шефу передай, что лучше бы ему трубу-то взять, пока я лично не приехал. Подошел тут же, слушал, видать, по параллельному — мне казалось, дышит кто-то на линии, так мусорам я не нужен был вроде, значит, этот пидор прячется. Правда, базарит весело так, но я чую, что мозги е…ет, и в лом ему базар. Ну и говорю: затянул ты, братан, на три месяца с должком, так что до Нового года не отдашь — с тебя не три сотни, а четыре. И на счетчик ставлю, по десятке в день.

— Ты че, такое по телефону? — В ровном голосе Корейца, тяжелом и неспешном, снова зазвучало осуждение, и он замялся.

— Ну… да нет, я вроде не так сказал, ну, не совсем… Ну, это я тебе так, чтоб долго не тянуть — если все рассказывать, до утра тереть будем, а тебе ж отдыхать надо, Генах…

— Да ты за меня не беспокойся, я в порядке…

Кореец чуть повернулся на широкой кровати, меняя позу, и ничего не изменилось в лице — хотя Андрей не сомневался, что каждое движение причиняет ему жуткую боль.

— Ну короче, я… ну передал там через людей… — Он отвел глаза, потом снова вскинул их. — Ну ладно, чего ты — ну по телефону сказал. Сам видишь, че творится, вот и лажанулся. Да хер с ним, было ж уже.

Кореец помолчал, и это придало ему уверенности.

— А вчера он мне сам звонит — все, мол, готово, Андрей Юрьевич, извините за задержку, триста тысяч, как должен был. Только вот боюсь такие бабки по городу возить. Ну я че — подъеду, говорю, сам, раз ты такой опасливый. Ну и поехал. Подруливаю к офису, со мной пацанов два джипа — мы потом по делам еще собирались, да и ты сам сказал, чтоб охраны побольше, — и вдруг эти в масках, с автоматами. Лоханулись мусора — первым джип шел, я за ним, а за мной еще один. Первый джип к тротуару, а тут передо мной какой-то урод трогается — прикинь, стоял себе у тротуара и тут рванул на «Жигулях» под «бээмвуху» козел долбаный. Я по тормозам. И тут смотрю — из офиса и двух машин соседних рожи в масках несутся. Камуфляж, автоматы — все дела.

Подождали бы еще пару минут — мы бы вылезли, в офис зашли, тут и загибай ласты, особенно на передаче бабок. А эти как лохи — даже дорогу не перекрыли. Я, короче, руль влево, через сплошную на разворот — и на газ. Сам знаешь — примут не за что, кучу бабок отдашь, чтоб выпутаться. Они ж решили, что у этого лавэшек лом, раз с него три сотни трясут, вот и построили крышу. Че им — сунут наркоту в карман или в тачку, а то и ствол грязный, из которого вальнули кого-то. Это ж бляди натуральные…

Кореец покивал, и он приободрился.

— Ты ж знаешь, как с Цирулем было? Его берут, а на следующий день — на следующий, прикинь! — находят ствол в том плаще, в котором он был, за подкладку, мол, завалился! И все, хер че докажешь. Вообще в падлу стволы подкидывать, но через день, уже когда все бумаги составлены, — это ж е…нуться можно! Демократия, бля! Вадюха рассказывал, как раньше было: не могут доказать ничего, так отпускают. Да че, ты ж сам парился еще при красножопых — сам знаешь. А тут демократия, бля, — стволы через день после ареста находить! У вора! И ничего, так и сидел. А потом говорят, что умер, здоровье подвело — прикинь! Это ж как кому-то хотелось его убрать, а?!

— Бля, Андрюха, ты как пацан, в натуре. Ну кто сам за бабками ездит? Да я б пацанов даже не послал — пусть сам привозит. Ну ты даешь, в натуре! Все дела тебе отдал, ты ж в авторитете, Андрюха, а все как пацан. Небось ещё нюхнул, перед тем как ехать, — колись давай!

— Не, бля буду, никакого кокса! — выпалил поспешно, счастливый, что хоть тут чист. — Да ладно, дальше слушай. У этого на «Полежаевской» офис — хорошо не во дворах, хер бы ушел. А так район спокойный, машин немного, дорога, считай, пустая. Я на газ и к Серебряному бору — в центре сразу возьмут, ГАИ везде, пробки. А тут куда хочешь можно уйти — Крылатское, Кунцево, мест до хера. Я под мост, прямо за метро, а тут гаишники на «форде» перед светофором — тачками разжились, а сами на месте стоят, бабки стригут. Один выскакивает на дорогу, я думаю — все, если сейчас красный, х…й уеду. А там желтый. Ну я и дал — мусор назад прыгнул, навернулся вроде, я точно не видел. А метров через сто слышу сирены сзади — видать, и эти падлы чухнулись быстро, и ГАИ еще, полный комплект. А тут прямая к Серебряному, и светофоры есть, догонят быстро, суки. И я направо, во дворы — пусть на дороге ищут, а тут хер найдут. А они увидали как-то — я пока из дворов выезд искал, опять сирены рядом, а я в тупике. Бросил тачку и бегом. Свернул за угол, опять тупик, и дом стоит. Ну и чешу вдоль него, думаю, может, добегу сейчас до конца. Он длинный, сволочь, а там вроде еще один двор, а там, может, до дороги близко, тормозну кого-нибудь. И как почуял, что эти рядом, — место пустое, тихое, из-за угла, где я тачку оставил, вопли какие-то, и я в подъезд. Нажал на первую кнопку — шестерка выпала, люблю шестерку. Поднимаюсь и думаю — должно повезти, раз от этих сразу ушел и тут еще шестерка. Должно повезти…

Он замолчал, резко поворачиваясь к открывающейся двери, навстречу пышной блондинке в обтягивающем белом халатике, симпатичной такой, но простоватой.

— О, какие люди! — расплылся в улыбке. — Наташ, ты мертвого из могилы поднимешь. То-то я удивляюсь, что Геннадий так быстро оклемался. Вроде три дня в реанимации валялся, потом еще три дня под всякими капельницами — а сюда всего пять дней назад перевезли, а он за эти пять дней как новенький стал.

— Сплюньте, Андрей Юрьевич. — Девица стеснительно улыбнулась, хотя и видно было, что смущение ненатуральное.

Он оглядел ее внимательно, намеренно раздевающе.

— Да, Наташ, лучше лекарства для Геннадия не найти. Только не переусердствуй, ладно? И халатик подлиннее бы тебе — мистеру нагрузки противопоказаны, а ты вон входишь, а у него одеяло поднимается…

Он обернулся на Корейца, невозмутимого и непроницаемого, зная, что под этой маской кроется улыбка, и радуясь тому, что появление медсестры прервало разговор, который, возможно, дальше вести будет легче.

— А ты чего хотела-то, Наташ?

— Да я… Я узнать — может, что нужно? Попить или судно…

Кореец молча кивнул, и Наташка повернулась к Андрею спиной, низко склоняясь к лежащему на кровати. Слишком низко, как показалось Андрею, сразу представившему, как открывается в вырезе халатика ее большая грудь, посмотревшему со значением на оттопырившийся зад. У Корейца встал сейчас небось, не помочиться, — бабник известный, пол-Москвы перетрахал, пока в Штаты не свалил.

Он улыбнулся своим мыслям, не отводя от пышного по-негритянски зада глаз, думая, что, может, неплохо было бы сейчас подойти к ней сзади, приподнять халатик, стащить одним движением то, что под ним, и нагнуть ее так, чтобы поудобней ей было ртом делать Генке массаж, пока сам он побудет сзади. Стремно, конечно, — разойдешься, она дернется еще, а Генка раненый. Но она была бы только «за», в этом сомнений не было, — и Генка, наверное, тоже.

Мысли почему-то показались очень приятными — может, потому, что несколько часов назад избежал ареста и сидел сейчас в этом уютном загородном доме, а не в КПЗ.

— Как я тебе медсестру нашел, Генка? — поинтересовался, проводив взглядом намеренно повиливающую задом Наталью. — Ничего, а?

— Ну, — кивнул Кореец, улыбнувшись наконец, впервые с начала разговора. — А с горшком этим… Ты меня когда сюда привез, на койку уложили, и она тут со своей уткой. Е…нуться можно — здоровый мужик, а тут х…йню эту подкладывают, как под инвалида. Ну, кивнул — давай действуй, — а она стоит и на меня смотрит. И переворачивать начинает на бок — пыхтит, толкает, как нажала на шов, я чуть не отключился. Лежу, отдыхаю — а эта сама к пижаме руки тянет. Покопалась там и достает, и держит его так, словно в рот брать собралась, и глаза блестят, как у тебя после кокса…

— Да от твоего размера кто хочешь свихнется. — Андрей ухмыльнулся, намеренно не услышав фразы насчет кокаина и переводя разговор на другое. — Помнишь, как мы тогда с телками в сауну поперлись, на каждого по две взяли, — так ты всех четырех оприходовал. Я б тебе что хочешь доверил, только не бабу. Я сколько лавэшек тебе просадил, помнишь? По сколько мы тогда, по сотке ставили, что ли? Ну помнишь, когда на тачке твоей ездили и ты к автобусным остановкам подкатывал, если телка была нормальная? Хорошо я с тобой редко ездил — нищий бы был…

— Да ладно гнать-то, сам хорош. А эта, короче, держит его двумя руками и смотрит так — и в натуре забыла, зачем пришла. Я ей — нравится? Ой, извините, просто хотелось, чтоб вам поудобней было, все такое. А я ей — ты мне честно скажи, нравится? Отворачивается, но по роже вижу, что ей по кайфу. Ладно, думаю, один хер нельзя. Во бля — и рана-то чистая, врач сказал, повезло, не бывает так, что нож в спину, а ничего не задето, а один х…й проблемы. Когда он меня смотрел в последний раз — начал, что, мол, вскоре на ноги встанешь, недели три полежишь и как новенький, а я ему насчет телок. Не, говорит, рано, у тебя ж швы-то и сзади, и спереди, пару недель как минимум жди…

— Ну и нормалек. Она с тобой тут долго будет, — подхватил Андрей. — Че ей, полтинник баксов в день — для медсестры до хера и больше. Человек мой, ну у которого клиника своя, который мне ее дал, сам сказал, что полтинник в день — класс. Она за эти три недели тут заколотит больше, чем за три месяца, а заодно и потрахается вволю. Ей такой больной — одна радость…

— Да кончай, — отмахнулся Кореец. — Я ж так, прикалываюсь. Я ж тебе сказал — у меня своя в Штатах, хватит что попало иметь. Ты к делу, Андрюх, к делу…

— Ну а че к делу? Сижу в подъезде, там окна такие между пролетами, все внизу видно. Выглядываю аккуратно, вижу, эти вдоль дома бегают — неконкретно так. Смотрю, людей тормозят, которые мимо ходят, — видно, спрашивают, не видели ли. А я там торчу и прикидываю, что они побегают по округе и допрут, что не мог я никуда смыться, не успел бы. И начнут дом обшаривать — каждый подъезд. Звоню адвокату по мобильному — никого. Как всегда — когда нужен, так его нет. Пацанам звонить без толку — че, просить их приехать и по ментам начать шмалять? Жалко подставлять-то.

У меня с собой бабки были, трешка примерно, — думаю, может, вынут и отпустят? А потом смотрю, вроде больно много их там, тут трешкой не обойдешься. Тем более они, видать, решили, что, раз с Германа триста штук трясут, у него бабок лом, им всем хватит. Я посмеялся еще — думаю, ведь просекут через пару дней, что он пустой, они ж башку ему оторвут, пидору.

А у меня еще ствол с собой — с разрешением, все дела, ты ж знаешь. А потом прикинул, что, может, они решили валить, если дернусь, — сначала шмальнут, потом будут разбираться. Я, короче, ствол за мусоропровод засунул, двумя этажами выше, и обратно на шестой. Бляди эти все бегают внизу — чую, кранты. Думал по квартирам пройтись — помогите, мол, люди добрые — а потом решил, что один хер не пустят. Да и че говорить — пустите воды попить, не то так жрать хочется, что переночевать негде?

Кореец понимающе прикрыл глаза, и он замолчал, решив, что устал Генка, надо отдохнуть ему дать. И отвернулся, глядя в окно, а когда повернул голову через какое-то время, увидел, что тот выжидательно смотрит на него.

— Решил — кранты?

— Ну. Была мысль, что эти побегают под окнами и отвалят, — а вроде я минут двадцать уже в подъезде, а они все здесь кучкуются. И тут лифт снизу пошел. Я стремался долго у окна стоять — хер их знает, засекут еще — и не видел, кто вошел в подъезд-то. Стою между этажами, чтобы рвануть туда или туда, смотря где встанет. И точно — на шестом и встает. Женщина с дочкой — приятная такая, все дела. Ну, думаю, или она спасет, или менты примут. А я при костюме, при галстуке, пальто белое, рожу сделал посолидней — вспомнил, как интеллигентом был, три года ж в институте проучился. Она меня заметила, а я к ней спускаюсь и вежливо так — извините, мол. Вижу, она застремалась, дочку в угол запихнула, сама на меня косится и ключ в дверь…

Он задумался вдруг, не замечая, что взгляд Корейца, внимательно посмотревшего на него при слове «женщина» — не «баба», не «телка», а именно «женщина», — стал еще внимательнее. Задумался о том, что белая мебель в комнате и синяя лампа выглядят как-то по-больничному, и свет такой мертвенный на всем лежит, затягивая синей пленкой. О том, что делает Кореец, когда лежит тут один — непробиваемый, непроницаемый, как всегда, непонятно о чем размышляющий, — когда смотрит в окно, разграфляющее небо. О том, что он странно смотрится на глаженой белой простыне — сам белый становится, а золото на мощных руках поблескивает тускло и погребально. Только вот глаза те же — залитый в узкие щелки черный чугун.

— Ну и чего, Андрюха?

— Ну чего — пустила. Я и так, и так, снизу менты уже идут, сверху вроде тоже голоса слышны. А я ей все рассказываю — видите, мол, я нормальный человек по жизни, а эти сами знаете кто, а я не бесплатно, заплачу. Думал ей намекнуть, что не пустишь, мол, друганы мои на тебя обидятся, а у тебя ж ребенок, — и чего-то не стал. Рот уже открыл — а не стал. А тут она и впустила…

Вот такие дела, — продолжил, помолчав задумчиво. — Три часа у нее просидел, с телефона не слезал. Отзвонил кому надо, чтобы с мусорами решали, адвоката выцепил, чтоб готов был. А через три часа пацаны подъехали, покатались поблизости, а потом джип подогнали задом к подъезду, вплотную, — а я из двери прям в багажник, постелили мне там, чтоб почище. Обошлось, короче. Пацанов, которых приняли, отпустить должны к вечеру, завтра утром максимум. Говорят, час пролежали на снегу, эти их еще ногами пинали, они ж смелые, твари, когда их толпа. Тачку мусора забрали, точно поуродуют ее, падлы. Да и хер с ней, не моя ж, на время взял, все равно новую собирался брать. «Бээмвуха» один хер не новая — да и не люблю я их, я ж по «мерсам» больше. Вот закончится все — пятисотый возьму…

— А че с коммерсантом делать думаешь? — Голос Корейца звучал скучно, промежду прочим как бы спросил.

— Че с ним, крысой, делать? Валить пидора надо, че еще! Прикинь — меня бы приняли?

— Ну че ты гонишь, Андрюха! — тихо, но внушительно произнес Кореец. — Да с ним че случись, тебя ж примут. Тебе охрану ему нанять надо, тех же мусоров — есть завязки? Найми ему охрану, сам плати, месяц-два. Не меньше. А то эти, кто тебя принимать приезжал, просекут, что он пустой, и грохнут — а на тебя стрелку переведут. Понял? Да, так че с бабой этой, которая тебя впустила?

— А че с ней? Ничего. Посидел и ушел, — быстро ответил Андрей, явно комкая разговор, не замечая остановившихся на нем равнодушных глаз Корейца, в которых давно знающий его человек мог бы увидеть заинтересованность. — Да ладно, че о ней — больше не о чем, что ли?

— Доброе утро, Алла…

Сказано было тихо, но так неожиданно, что она вздрогнула, отшатываясь от машины, мимо которой проходила, из которой и донеслись слова.

— Извините, что напугал, — я не хотел…

Господи, опять этот тип! Она узнала его сразу, с первого взгляда, через секунду после того, как повернула голову к машине. Глупо было так себя вести, так пугаться, и она разозлилась на себя, а потом на него. Чего ему надо опять, на каком основании он караулит ее в полдесятого утра у подъезда? А если бы Сергей был дома и увидел это из окна? А что, вполне возможный вариант — он изредка остается дома или едет на работу попозже.

Правда, она прекрасно знала, что он никогда не смотрит в окно, когда она выходит, — он слишком занят, вечно думает о чем-то, вечно у него какие-то звонки, дела разные, — но сейчас почему-то решила, что он мог бы ни с того ни с сего изменить своей привычке и посмотреть на выходящую из подъезда жену. И что бы он подумал, интересно? Так что оставалось только радоваться, что сегодня он уехал как всегда, в восемь, захватив с собой Светку, чтобы закинуть ее по пути в школу.

— А, опять вы? Вам что, снова необходима моя помощь? — спросила язвительно, пряча испуг и последовавшую за ним злость, распаляясь от его кивка, которым он ответил на предложение о помощи. — А где же ваш почетный эскорт в масках — вот-вот появится? Я понимаю, что вам, наверное, у меня понравилось, но всему есть предел. К тому же я не в состоянии посвятить свою жизнь вашему спасению. У меня есть работа, ребенок и муж, так что, может, вам выбрать кого-нибудь другого, кто мог бы постоянно сидеть дома и прятать вас от милиции?

Она произнесла такой гневный монолог, а он улыбался. Сидел, опустив стекло, в большой черной машине, наверное, очень дорогой, и улыбался. И в улыбке не было обиды, и похоже было, что ему на самом деле весело — в отличие от нее. Она тут распиналась как дура — причем говорила так подчеркнуто вежливо, как обычно со студентами, с которыми привыкла держать дистанцию, выражаясь официально и порой даже, может, выспренно, — а он нагло улыбался.

— Кстати, а что вы вообще тут делаете?

— Дышу воздухом. Тихо тут у вас, воздух чистый, машины не ездят — вот приехал подзарядиться кислородом, врачи советуют.

Смотри какой остроумный! Ей захотелось сказать ему что-то такое — что-то такое едкое, что стерло бы улыбку с его лица. Которое кто-то, наверное, назвал бы интересным — Ольге, единственной подруге, с которой работали вместе, он бы точно понравился, — холеное, модно небритое, интеллигентное вроде, но одновременно наглое, с тенью самоуверенной ухмылки.

— Да, работа у вас нервная, о здоровье заботиться надо. Кстати, а бегать по чужим подъездам вам тоже врачи посоветовали?

Он неожиданно радостно кивнул, улыбка сделалась еще шире.

— Работа нервная, это точно. Но плюсы есть — с вами вот познакомился…

Сильный порыв ветра ударил ей в лицо, заставив схватиться рукой за чуть было не отправившуюся в свободный полет шляпу, и сумка тут же соскочила с плеча, и одна перчатка упала в снег, превращенный в грязь чьими-то шинами, может быть, даже его. Ей стало неприятно, потому что она была вынуждена проделывать перед ним столько неуклюжих лишних движений — а он наблюдал за этим, сидя в теплой машине, из которой чуть слышно доносилась музыка. И ни ветер, ни грязь его не беспокоили.

Ей вдруг надоел этот разговор. Впереди был длинный день, три пары в институте, а вечером еще два ученика один за другим — надоевшие до ужаса, но на преподавательскую зарплату не проживешь, а абитуриенты обеспечивали более-менее нормальный доход, выходило чуть ли не в полтора раза больше, чем у мужа. Так что три пары, потом два ученика, а сейчас еще надо было дойти до троллейбуса, а там доехать до метро, а там пройти минут десять по слабому снегу, прикрывшему кое-как предательский лед — так что совсем не до разговоров. Тем более с этим.

— Извините, мне пора.

Она повернулась сразу после сухих слов и пошла, чувствуя спиной, что он смотрит ей вслед. Смотрит, как она идет неуверенными мелкими шажками по изрытому оспинами скользкому тротуару, вытирая ладонью испачканную перчатку. Она почему-то была уверена, что он сейчас посигналит ей, требуя ее внимания, призывая остановиться. Словно она сопливая девчонка или какая-нибудь… с кем он еще может общаться? Про таких, как он, она слышала много — еще когда увидела на нем в подъезде белое пальто, поняла, что он не из бедных, совсем не из бедных, скорее новый русский какой-нибудь. Кто еще может позволить себе ходить в белом пальто?

Она о таком мечтала в свое время, лет пять назад еще или больше. Муж тогда по командировкам много ездил — говорил, что суточные небольшие, но и ей умудрялся привозить всего, и Светке. Вот она его и попросила как-то о белом пальто — сейчас уже не помнила, то ли в каком-то фильме увидела, то ли по телевизору на какой-то певице или актрисе. Оно тогда показалось символом роскоши, это пальто, синонимом женственности и элегантности, красоты и свободы, независимости и изящества.

Вот, целый гимн получился. Но это сейчас можно было смеяться, а тогда его хотелось так, как не хотелось ничего. И она выждала, когда Сергей собрался в очередную командировку, в Италию, кажется, и вечером ему сказала, накануне отлета. А он ее высмеял тогда — не грубо, конечно, просто сказал что-то типа «да ты, мать, рехнулась?» и начал объяснять, что по московской грязи только в белом пальто и ходить и что-то еще в том же роде. Было обидно, что мечту раскритиковали так безжалостно, — но наутро, уже после того как он уехал, она сказала себе, что он, конечно же, прав. Он всегда прав, и обижаться не стоит, потому что он мужчина, он более реалистичен. А вот воспоминания остались, хотя столько лет прошло.

Поэтому она и сделала сразу вывод, увидев этого в таком пальто. И сейчас, идя вдоль дома по узкой дорожке, на которой двум машинам не разминуться, мимо бесконечных дверей, больше напоминающих дыры, мимо облупленных дворовых качелей и полузасыпанных снегом кривых беседок, она вдруг подумала, что он едет за ней. Она идет, а он за ней едет, тоже вполне по-новорусски, неумно и дешево, и слишком броско — в фильме каком-то видела как раз такую сцену. Не любила она это современное кино — кругом кровь и секс, чернуха, как девчонки на кафедре говорят, — но как-то случайно посмотрела один фильм, как раз о новом русском и какой-то женщине. И лишний раз убедилась в том, что телевизор лучше не включать — и Светке не давать его смотреть, потому что ничего хорошего ребенок из этого не вынесет.

Что, интересно, подумают соседи, доведись им увидеть из окон, как за ней едет на машине какой-то новый русский? Правда, с соседями ни она, ни муж близко знакомы не были — так, кивали тем, кого знали в своем подъезде, и все. Она все же относила себя к элите — муж как-никак в КГБ, это сейчас звучит скромно, а раньше почет и уважение, но в любом случае генерал. Да и она не школьная учительница, а преподаватель Иняза, переименованного давно уже в Лингвистический университет. А дом у них был совсем не ведомственный, Бог их знает, кто они, эти соседи, — так что и мнение их не особо беспокоило.

Она быстро оглянулась, увидев, что его машина по-прежнему у ее подъезда. Что ж, по крайней мере на это у него ума хватило — чтоб не сигналить ей и подождать, пока она уйдет, а затем уехать самому. Это она оценила, тем более что выезд отсюда был все равно один, там, где она шла, — с другой стороны тупик, пешеходная дорожка, давно перегороженная бетонными плитами, чтобы не ездили тут.

Дорожка вывела на другую, перпендикулярную, пустынную и неуютную, по которой хозяевами разгуливали бездомные собаки и птеродактилево-хищные и жирные вороны, по которой вечно стлался дым от беспрестанно дымящейся помойки. Она всегда старалась пройти по ней побыстрее и сейчас ускорила шаг, чтобы выйти на проспект не через пять минут, а через четыре, чтобы пораньше увидеть троллейбусную остановку, пункт, так сказать, назначения.

Странный парень — то припирается нагло к дому, то сразу отстает, когда она говорит, что ей некогда. Зачем он приперся, хотелось бы знать? И чего ждал — что она расцветет от радости? Предложил бы хоть подвезти — она бы, естественно, отказалась, но мог бы из вежливости. Нет, правда странный — говорит воспитанно и грамотно, и лицо интеллигентное, но чувствуется в нем что-то такое…

Сапоги то и дело проскальзывали по припорошенному снегом льду, и она смотрела под ноги, не увидев, естественно, как большая черная машина проехала чуть вперед и затормозила, и вылезший из нее водитель встал у нее на дороге. Как раз там, где росли маленькие ненужные елочки, посаженные каким-то безвестным любителем природы.

— Может быть, я могу вас подвезти?

Она снова вздрогнула от неожиданности, как и в первый раз, снова разозлившись на себя за глупую реакцию — и на него.

— Нет, спасибо.

И, подняв глаза, увидела огромный букет красных роз, который он протягивал ей, и растерялась.

— Нет, нет, что вы…

«Господи, ну что ты как дура?! Взрослая женщина, сорок будет в следующем году, а ведешь себя как девочка!» Она не могла не признать, что чем-то он смущает ее, этот парень, — вроде молодой, лет тридцать, наверное, а умудряется каким-то образом ее смутить.

— Алла, так нельзя. Вы мне помогли, а деньги взять отказались. Я же не могу вас не отблагодарить. Красивые цветы для красивой женщины — что в этом плохого? Тем более Рождество сегодня — католическое, правда, но все равно праздник…

В голосе не было ни наглости, ни заигрывания — но твердость и уверенность в нем чувствовались. Стальной кулак в бархатной перчатке — так, кажется? Но то, что он сказал — про красивую женщину, — почему-то ей понравилось.

— Послушайте…

Она все еще придерживала одной рукой шляпу, и ветер рвал шарф и юбку, а он стоял и смотрел на нее, и тяжелые полы белого пальто едва шевелились. У нее чуть слезились глаза, и она еще подумала, что не очень стойкая тушь могла размазаться, лечь вокруг глаз грязными стариковскими синяками.

— Андрей, — вставил он. — Андрей.

— Послушайте, Андрей, оставьте меня в покое, — произнесла она резко, подумав о том, что такой, даже когда просит вежливо, дает понять, что отказывать ему не стоит. А ей все равно, кто он, — тем более что он не знает еще, кто ее муж. Может, сказать — разговариваете вы, любезный господин, с женой генерала ФСБ? Сразу убежит. Или, как Светка говорит — для понта покажет, что ему это безразлично, но тем не менее оперативно ретируется.

Он молчал, стоя перед ней, глядя на нее спокойно, и она смягчилась, вспомнив еще раз его слова по поводу красивой женщины — давно не слышанные, может, от мужа когда-то. Грубая лесть, понятно, но все же…

— Послушайте, Андрей. Мне ничего не надо, а к тому же я еду на работу, понимаете? Троллейбус, потом метро, кругом народ — а я с таким букетом.

— Ну так я вас подвезу, садитесь.

Она помотала головой, глядя ему в лицо, но не в глаза.

— Алла, вы меня не боитесь, надеюсь? Я же вам сказал — я не преступник, я бизнесмен. Поверьте, милиция бизнесменов трясет почище, чем все бандиты. Так что бояться меня не надо — я вас доставлю до вашей работы. Быстро, в целости и сохранности.

— А кто вам сказал, что я боюсь?

Она произнесла это гордо, едва не добавив, чья она жена, — но не добавила.

— Тем более. Так поехали?

Она посмотрела на цветы, на лед под ногами, на толпу на видимой уже остановке. Двадцать четвертое декабря, канун Рождества — с девчонками на кафедре всегда отмечали, кафедра английского языка как-никак, а сегодня она забыла совсем, закрутилась. А вчера она на работу не ходила и не позвонила никому, не узнала, не надо ли чего купить. Раз Рождество, значит, торт, даже два, или пирожные, и шампанского несколько бутылок — кому-то ведь это надо было купить. Надо же — забыть про Рождество!

Она решительно протянула руку.

— За цветы спасибо. И прощайте!

Он не настаивал, кивнул понимающе, и она была ему за это благодарна.

— Да, Алла, — окликнул он ее, когда она уже была к нему спиной, сделав несколько шагов. — Может быть… Может быть, сходим в ресторан — отметим, так сказать, мое спасение? Сегодня вечером, скажем? Или завтра?

Ей хотелось произнести что-то многозначительное — вроде того, что они слишком разные, чтобы ходить вместе в ресторан, что она не ходит в ресторан с такими, как он, что она предпочитает мужчин старше себя, что она слишком занята, чтобы ходить по ресторанам, потому что у нее есть семья и работа. Но все это показалось ей совсем неубедительным — может, потому, что все это было неправдой, потому что она не предпочитала никаких мужчин, а по ресторанам вообще не ходила, тысячу лет там не была, — и она постояла, задумавшись, а потом качнула головой и пошла вперед, не оборачиваясь. Веря, что он отстанет, и настраиваясь на привычную рутину, из которой он ее вытащил на мгновение — и в которую так хотелось побыстрее вернуться…

Андрей Семенов, известный в московском криминальном мире под кличкой Леший, посмотрел в спину удаляющейся женщине, подождал, пока она не перейдет через дорогу и не смешается со ждущей троллейбуса толпой. Мелькнула мысль, что, может, имеет смысл подождать минут пять и подъехать к остановке — должна понимать, что на двести двадцатом «мерсе», пусть и не с нуля, трехгодовалом, куда удобнее добираться до работы, чем на общественном транспорте.

«Боится, сто процентов боится, — подумал, усмехнувшись. — А чего бояться, нормальный человек же перед ней, не видит разве?» Он не сомневался, что произвел на нее впечатление цветами и сохранившимися остатками привитых в детстве хороших манер и что теперь, даже если она по-прежнему подозревает, что он вовсе не бизнесмен, уверенности у нее быть не может. Вот покажи ей Корейца, она бы с ходу заявила, что перед ней бандит — даже нынешний Кореец, американский такой, цивилизованный, а не тот громила в спортивном костюме и на вечно грязном джипе, каким был почти до самого отъезда в Штаты, — а по нему не поймешь.

Странновато как-то — всегда гордился своей, так сказать, профессией, никогда ее не стеснялся, наоборот, а когда-то, в самом начале, даже всегда и везде выставлял напоказ. А сейчас пытается скрыть, кто такой, — впервые пытается кому-то показать, что другой. Причем абсолютно чужой женщине, чье мнение ему, по идее, должно быть безразлично — как в принципе всегда было безразлично мнение подавляющего большинства.

Он еще раз посмотрел на остановку и, хотя не увидел ее — народу там было прилично, и все новые и новые подходили, а троллейбуса все не было, — подумал, что она-то его видит и наверняка смотрит в его сторону. Разве могло быть иначе? Но ему почему-то было немного жаль, что она отказалась поехать с ним, почему-то ему этого хотелось. Тоже странно — женщина как женщина, ничего особенного, и лет немало. И уж никак не в его вкусе — ему всегда нравились молодые, яркие, короче, те, кто привлекал всеобщее внимание. Особый кайф в этом был — трахать телку, которая нравится всем. Чтоб завидовали, чтоб понимали, что лучшее для него предназначено, для Андрея Семенова.

Но все же было жаль, что эта Алла отказалась поехать с ним — хотя на кой ему это надо, он не представлял. Чувство благодарности было ему не слишком свойственно — предложил ведь ей бабки, не взяла так не взяла, ее дело, хотя, судя по квартире, трешка бы ей совсем не помешала, — но что-то заставило приехать сегодня к ее дому, хотя, естественно, никакой уверенности в том, что он ее встретит, не было. Так что в принципе просто так заехал — утром себе сказал, что надо посмотреть еще раз на то место, где чуть-чуть не попал, потому что, если бы влип, херово было бы, особенно с учетом нынешней ситуации. Такой вот был официальный, так сказать, повод — а цветы купил на всякий случай.

Правда, цветов он женщинам не дарил лет несколько — но тут сказал себе, что случай особый. Еще долго раздумывал, взять охапку или один. Вспомнил, как на какой-то праздник Вадюха Ольге подарил одну розу. Смотрелось супер, длинная роза в ее руке, — необычно, потому супер. Вот и задумался, сколько взять, — но решил, что с одной может не понять, уж лучше побольше. И еще сказал телке, у которой покупал, чтобы упаковку эту ублюдочную сорвала на хер — фантики какие-то, бантики, мишура короче, несолидно.

Он все стоял на безлюдной почти дорожке, глядя в сторону остановки, но, словно почувствовав желание той, с кем говорил пять минут назад, побыстрее выкинуть его из головы, последовал ее примеру. Забывая о ней — и заодно о том, зачем все же приехал сюда, потому что не любил в себе копаться, — и возвращаясь к «мерседесу».

Он посмотрел в зеркало заднего вида, отметив, что пацаны указание выполнили правильно — джип с охраной, находящийся в начале Аллиного дома, пока он стоял у ее подъезда, медленно полз за ним, когда он выезжал, и сейчас, когда она ушла, парковался за «мерсом». Второй джип, темно-зеленый «чероки», стоял перед ним метрах в пяти. Охраны, бля, как у президента. И грамотно все сделали — она и не заметила, что он не один. Вообще не было желания их с собой брать — ни к чему, чтобы видели его с этой. Ладно бы там модель какая или просто броская красивая телка — пусть смотрят из машин да облизываются, пусть убедятся лишний раз, кто он такой, их старший.

Но чтобы кто-то видел его с ней, с Аллой, не хотелось. Специально даже пацанам сказал, когда сюда ехали, что надо отблагодарить ту, что спасла, — когда тормознул у «Октябрьского поля» и вышел за цветами, решил, что надо что-то им сказать, а то не поймут. Ненавидел объяснять свои действия, привык делать то, что хочется, еще с тех пор, как своя команда появилась, — и уж особенно с тех пор, как Кореец в Штаты отвалил и он главным стал.

Но все же молодцы пацаны, четко все сделали. А Генка все бубнит, что дисциплина ни к черту, распустил людей. А они молодцы, надо к Новому году деньжат подкинуть — им католическое Рождество по херу, как и ему самому, это Кореец о нем вчера напомнил. Он же иностранец натуральный, больше года уже как в Штатах живет — а у них там Рождество поважнее любого Нового года. Тем более с американкой живет — приятная девка, молодая, сразу видно, богатая. Ладно, надо будет устроить ему праздник — вечерком, после всех дел.

Выходить было лень, и он быстро достал мобильный, набирая номер.

— Сейчас в «Университетскую», там и похаваем. Все, вперед.

«Чероки» двинулся с места, и он медленно стартовал за ним, немного напрягаясь оттого, что нельзя поехать как всегда — обгоняя и подрезая всех и вся, не признавая никаких правил, кроме одного. Согласно которому ехать надо так, как тебе хочется. А теперь хер — Кореец настоял, чтобы он с охраной ездил, и, хотя пытался его переубедить, потом сдался. Кореец он и есть кореец, хитрый, черт, и осторожный — один джип впереди должен быть, один сзади, а ты, Андрюха, между ними, и чтобы не отрывались друг от друга. И ведь прав оказался — припаркуйся он тогда первым у офиса этого Германа, приняли бы, падлы, только так.

Может, навестить пидора? Он задумался всерьез, представляя, как вытянется рожа у этого урода, когда к нему в офис заявится тот, кого он сдал мусорам. Заманчивая идея, но если Кореец узнает… Достаточно того, что он сегодня уехал, пока тот спал, — первые три дня после того, как произошла эта история с Германом, так и сидел в доме в Переделкино, куда Генку перевез, и тот и слышать не хотел, что у Андрея дела. «Ты е…нулся, Андрюха, — тебя мусора ищут, а ты куда-то срываешься. Пошли кого-нибудь, и все дела. И про мобильный свой забудь, пусть пацаны другой возьмут».

С ним не поспоришь — так и сидел безвылазно. А сегодня смотался — решил, что хватит. Кореец озлобится, конечно, когда проснется, — ну да ничего, надо ему праздник вечерком устроить, он и отойдет. И причину придумать вескую для отсутствия. На самом-то деле смотался просто так, просто потому, что надоело сидеть на жопе, охота была покататься по городу, в кабаке попировать. Но ведь можно сказать, что дела были, надо ведь бабки зарабатывать. Это Кореец поймет, это важно — сейчас им все бабки нужны, какие можно поднять.

А Герман… Он даже не заметил, как пальцы стиснули руль, — рожа эта встала перед глазами. С красноватыми прожилками на носу, всклокоченной бородой. На «линкольне» ездит — а выглядит как свинья, рыло помятое, костюмчик узковатый, словно на сейле брал, где его размера не было, и кольцо бабье на мизинце, с камнем каким-то цветным. Он, кстати, и раньше такой был, Герман, неопрятный какой-то, и это презрение вызывало, потому что сам всегда огромное значение придавал внешнему виду.

Ладно, дойдут до него руки — лавэ он и так и так отдаст, а вот за то, что сдал мусорам, ответит уже не деньгами. Охрану он ему, правда, нанял по настоянию Корейца — позвонил человеку одному, комитетчику бывшему, Вадюхиному еще знакомому, объяснил примерно, что и как. Плати еще теперь за то, чтобы крыса эта спокойно по земле ходила. Ну ничего, потом вернет сполна.

Он отвлекся и выругался, едва не въехав в замедливший ход «чероки». Двести двадцатый «мерс», который забрал только сегодня утром — банкир один близкий подогнал, позвонил ему, сказал, что тачка нужна срочно хорошая и надежная, на пару недель, тот и подогнал тут же «мерс» с госномерами, — так и требовал вжать педаль газа в пол. Он вообще всем машинам предпочитал «мерсы» — как и Вадюха.

Когда Генка, улетая в Штаты, сказал, что Вадюхин «мерс» загнать хочет, трехсотый, купе, — чего, мол, ему в гараже гнить, и так год простоял, — он в него вцепился буквально. «Мерсу» почти четыре года было, но как новье, супертачка, со всеми наворотами — тем более что он знал чья, это было самым главным. Кореец ему начал, правда, — со своего деньги брать не хочу, да и примета херовая, Вадюху убили, когда он к этой тачке шел, — но он ему по ушам поездил, мол, не совсем для себя, в общем, херню какую-то наплел. И лавэшки ему всучил, сороковник баксов почти, хотя переплатил явно. Но чувствовал себя в нем — не передать.

А в начале ноября накрылся «мерс» — Вадюха-то на нем наездил за сто тысяч, ну и он добавил сотку, умудрился как-то за полтора года. И сказалось, видать, что год в гараже стоял, — автомат накрылся, и еще чего-то там. Поставил, короче, на стоянку к человеку одному — продавать жалко, память и ощущений масса, а ремонт встанет в треть новой тачки. Ну и взял у человека одного «бээмвуху» — не новье совсем, но ведь на время, пока не решит, что делать.

Зато теперь снова был на «мерсе», пусть и другом, и тем счастлив. Хотя что толку, что «мерс», — плестись-то приходится как на «Москвиче» каком-нибудь. Ну что это, в натуре, — восемьдесят километров в час, тем более по нормальной дороге, не по центру же! Хотя можно было бы уже и привыкнуть — почти месяц так ездит. Как из Штатов вернулся с Корейцем — так только с охраной. Нет, он и раньше, конечно, по делам почти всегда с пацанами мотался, но не так — сам гнал, а они за ним. Натуральных гонщиков из них сделал. А теперь…

Он взял с соседнего сиденья мобильный, быстро выстукивая пальцем нужные кнопки.

— Мелкий, это я. Как там у вас? Генка как? Сказал ему, что надо? Скажи, что я звонил, к вечеру вернусь, к восьми там, к девяти. Все, привет! Да, к Наталье не клеиться — знаю я вас, волков…

Во раздолье бабе — пятнадцать мужиков в доме. Правда, все при деле — Корейцева охрана, все с волынами, еще пять автоматов в доме и гранат х…ева туча. Не дай Бог мусора нагрянут — всех заметут. На волыны-то разрешение есть — еще при Корейце с одним охранным агентством завязались вплотную, стольким пацанам разрешение на стволы сделали, не сочтешь. На «калаш», правда, разрешений не дают, но уж больно стремная ситуация — случись что, «Макаровыми» не обойдешься.

А так не дом, крепость в натуре. Даже если узнают, суки, где Кореец, то не полезут, будут ждать, пока он сам не выйдет. Пусть ждут — Генке только выздороветь надо. Да и не узнают они — дом человека одного близкого, он его продавать собирался, бабки понадобились срочно. Но просьбу Лешего, конечно, уважил — тем более не бесплатно, пришлось пообещать аренду заплатить за то время, пока дом нужен будет. Одни расходы с этой войной — и этот х…ев Герман тут еще.

А Корейца из больницы забрали вовремя. В ночь с одиннадцатого на двенадцатое это случилось, в час примерно, а уже вечером тринадцатого позвонил кто-то в справочную больницы, спросил, не привозили ли человека одного, и описал Генку. Он, Леший, инструкции персоналу дал строгие, пробашлял и врачей, и регистратуру — не потому что думал, что кто-то будет выяснять, а просто чтоб от ментов скрыть. На хер нужно их внимание, а по идее, им же сообщать надо, ножевое ранение как-никак.

И хорошо что пробашлял, — девка в регистратуре тому, кто звонил, сказала, что выяснит, пусть через полчаса перезвонят, а сама его отыскала. Он же из больницы ни на шаг, и пацаны там день и ночь дежурили, на входе и на этаже, целая толпа. Короче, когда перезвонили, ответила, что не было таких, — а он сделал вывод, что надо Корейца срочно увозить.

Врач, правда, обалдел, когда он его спросил, когда Генку можно будет увезти, — когда его доставили, вообще думали, что не выживет Кореец. Хоть и здоровый сам, и привезли быстро, крови потерял дай Бог, таким тесаком в спину засадили, чуть не насквозь. Операция часа три шла — оказалось, не задето ничего, чудо спасло. В Корейца, кажется, хоть из танка стреляй — ни хера ему не будет. Но один черт под капельницей лежал в реанимации, да и потом. Так что врач, когда про перевозку услышал, чуть не е…нулся. Пришлось ему намекнуть, что так для здоровья пациента лучше будет.

Так и родилась идея с этим домом — случайно вспомнил, как близкий один спрашивал, не хочет ли кто купить дом в Переделкино. Кирпичный, двухэтажный, баня, гараж на две тачки, пристройка тоже кирпичная, хочешь для гостей, хочешь для охраны, все навороты почти. Ночью ему и отзвонил — врач сказал, что Корейцу лежать как минимум месяц, вот и предложил близкому дом в аренду сдать до конца января за пятерку баксов. Сначала трешку предложил, но тот ни в какую, приперло, видно, — а на пятерку, тем более вперед и налом, согласился сразу.

Так что он красавец, как всегда, оказался, Андрей Юрьевич Семенов. Дом нашел, наутро еще с одним близким связался, у того клиника своя частная, и к вечеру уже в доме все оборудование установили, которое нужно, все лекарства привезли и прочую херню. И Наташку заодно — договорившись, что врач каждый день приезжать будет. И пятнадцатого утром Корейца сюда и оттранспортировали.

А шестнадцатого в больницу люди какие-то наведались — причем так наведались, что мало не покажется. Двое ментов пришли, а с ними еще пяток рож — девка из регистратуры потом, когда он подъехал после ее звонка, сказала, что натуральные бандиты. И на него испуганно так посмотрела, вдруг спохватившись, что он, возможно, и сам такой. А он ничего, он не прореагировал. Она ему сразу после ухода этих отзвонила — он ей мобильный оставил, — и он приехал тут же с пацанами, не в клинику правда, в кабак неподалеку, чтоб не светиться.

И она пришла и нарассказывала — как завалились люди в гражданке, двое начали ксивами махать, а остальные ксив не доставали, не было видать. И рванули в реанимацию с ходу — все обшарили, всем допрос устроили натуральный, угрожали, что привлекут за то, что бандитов тут прячут за бабки, милиции не сообщая. Но вроде никто не раскололся — может, из-за лавэшек, потому что он всех пробашлял через главного врача, а может, потому, что боялись, что если расколются, так их менты дергать начнут. А может, боялись, что он узнает, — видели же, сколько пацанов он понавез для охраны, должны были понимать, что болтать не стоит.

Девка эта, кстати, Лена, смешная оказалась — дал ей пятьсот баксов, спасибо, мол, что позвонила, а она отнекиваться начала, говорить, что и так рада помочь, и если что, она еще позвонит. Понравился ей, видно, господин Семенов, раз бесплатно готова помочь, — но бабки ей все же всунул, прямо в сумочку и всунул, намекнув, что с радостью с ней еще раз в кабаке встретится, чуть попозже, когда приятель поправится. Ушла счастливая — а че, и бабки получила, и пообещали, что трахнут, когда случай представится. Грамотно все сделал — симпатии симпатиями, а деньги всем нужны. Прям как Вадюха учил — привязывать не только бабками, но и личными отношениями. Если мужик — пусть верит, что ты его кореш, если телка — пусть считает, что она тебе нравится, так надежней будет.

Так что Корейца он вовремя перевез. Эти сами бы в больницу не сунулись, увидели бы сразу, что охрана, застремались бы, но раз у них мусора есть свои, могли бы быть проблемы. А че — те вызвали бы какой-нибудь ОМОН, ворвались бы толпой с автоматами, пацанов бы повязали, а Корейца увезли бы куда-нибудь или свой патруль выставили бы у дверей. И все, могли бы кончить запросто, прям на койке.

Как они доперли, интересно? Ну послали к нему киллеров, троих причем, но ведь ни один не вернулся, двоих потом в подъезде нашли, третий исчез. Ну узнали они наутро, что такая вот вышла херня, что два трупа в подъезде и лужа крови, — но как узнали, что Кореец ранен? Он ведь вполне мог цел и невредим оказаться — или покойник. Непростые люди, видать, раз так быстро вычислили все. Ведь и по моргам его наверняка искали, и справки по своим каналам наводили, не слышал ли кто чего, не видел ли Корейца после одиннадцатого декабря, и так быстро в реанимацию наведались, с мусорами притом, всерьез.

Он вспомнил тот день, одиннадцатое. В шесть у них стрелка была в ресторане на Ленинградке — просто хотели выяснить аккуратно у людей, не они ли прикрывают тех, кто им нужен, тех, кто заказал убийство Яши Цейтлина, одного из самых-самых близких считай. И базар нормальный вышел, и те пообещали предметно разобраться и через пару дней сообщить. Вроде тоже не чужие люди-то, Славка Труба с бригадой — погоняла такая, потому что еще много лет назад с нефтяниками завязался, влез в долю и поднялся прилично на нефтяных бабках. Кореец Славку знал, пересекались как-то давно, а с Вадюхой у Славки отношения вообще были классные. Но это в прошлом, а сегодня дело другое, так что на всякий случай на стрелку приехали как в тир — кучу народу с собой взяли, считай человек двадцать с лишним, а те своих пацанов подтянули.

Однако мирный вышел разговор. Генка Славке рассказал про убийство Яши, про тот разговор, который у него был с человеком из Москвы перед убийством, и аккуратно так намекнул, что концы к тем людям ведут, с которыми Славка работает. По крайней мере покойному Яше так тот человек сказал, с которым он перед смертью встречался. А Труба кивал, особенно когда узнал, что Яшка Вадюхин близкий, — разберемся, мол, братва.

В общем, нормально так посидели. А потом в казино поехали, и Корейца он к дому привез считай уже почти в час ночи. Рановато было, тусоваться — так до утра, но Генка уж больно был деловит. Андрей ему еще возразил тогда: «Да че ты, Генах, гульнем нормально! Че суетиться, через пару дней все ясно будет, Славка ж сказал». Еще удивился, что Генка напряженный, — так по нему хрен чего поймешь, но он-то его уже знал дай Бог. То ли после убийства Яшки не отошел, то ли возвращение на родную, так сказать, землю его напрягло — не понять.

А на самом деле он чуял просто. Вадюха еще говорил, что Кореец как зверь, он чувствует больше, чем любой другой человек. Так и оказалось. Нормальная стрелка, нормальный день — и такой вот финал.

Да, где-то час был, когда они тормознули у того дома на Ленинском, где Андрей ему хату снял. Знал, что Корейцу нравится Ленинский, — он там квартиру снимал когда-то, и Вадюха там жил, и жена его Ольга, к которой Кореец заезжал частенько, после того как Вадюхи не стало, пока не убили ее через год после Вадюхиной смерти. Так что Андрей ему специально именно там хату заказал — из Лос-Анджелеса еще позвонил в Москву, сказал, чтобы нашли на Ленинском нормальную двухкомнатную квартиру, чтоб с евроремонтом, все дела. И джип, сказал, чтобы приготовили хороший — лучше «лендровер», у Корейца был когда-то такой, или «мерс» триста двадцатый, он на таком в Штатах катался. Генке он ничего не сказал, разумеется, — только в Москве. Тот улыбнулся даже — красавец Андрюха, в масть попал.

Так что, короче, тормознули у того дома на Ленинском — почти напротив Дома мебели. Ехали каждый на своей, и пацаны за ними — Генка сам попросил проводить. Андрею это еще странным показалось, решил, что отвык кореш от Москвы, расслабился в Штатах, а как вернулся, чересчур осторожничать стал. Если Генку не знать, хер чего просечешь — но он-то видел, как тот в казино на любое движение стоящих поблизости реагирует, как цепко оглядывает зал, выхватывая вновь появившихся, как рентгеном просвечивая. Вроде смотрит в одну точку, вроде игрой увлечен — а хер там, на самом деле сортирует всех, определяет, кто опасен, а кто нет.

Ну точно зверь — Вадюха говорил, он волны улавливает, которые от людей исходят, на расстоянии чувствует, кто боится, кто уверен, кого сломать можно, а кто может пулю всадить. Хохла, правда, не учуял — наверное, потому, что тот всегда рядом был, столько лет, кто ж ждал, что он таким пидором окажется. А в тот вечер чуял, что будет что-то. А он, Андрей, не понял — подумал с гордостью, что покруче Генки стал, потому что не тот уже Кореец.

Вот так и получилось все. Сам виноват — надо было сказать пацанам, чтоб Корейца до квартиры проводили, да не подумал, все ж нормально вроде было. Хорошо, отъехали не сразу — весь вечер нюхнуть хотелось, а при Генке не решался, тот против наркоты был категорически. То есть можно, конечно, было бы нюхнуть, он сам себе хозяин, не пацан ведь — но знал, что Кореец на ситуацию сошлется, нельзя, мол, сейчас.

И потому терпел, а тут Генка вошел в подъезд, и он его взглядом проводил, и вылез из «бээмвухи» своей семьсот тридцать пятой — той самой, которая теперь у мусоров была после неудавшегося захвата. Подошел к пацанам, сказал, что минут через пять тронутся обратно — пусть подождут, ему по мобильному надо связаться кое с кем и поговорить спокойно, чтоб не в дороге. И шел уже к «бээмвухе» обратно, предвкушая, как достанет сейчас из кармана припрятанный пакетик, и все запахи так остро чувствовались, и тишина пустынного двора прям звенела в ушах.

Поэтому и услышал что-то — звуки какие-то из подъезда — и обернулся, прислушиваясь, сделав шаг к двери чисто автоматически. И вдруг парень из подъезда выскочил — и застыл обалдело, увидев у входа три тачки. Лоханулись те, кто засаду устраивал, — надо ж было смотреть вниз, проверять, один вернулся Генка или нет, а эти облажались.

Он сразу просек, что не так что-то, — потому что этот, который из подъезда выскочил, задергался, заметался влево-вправо. Вышел бы спокойно, они бы и не просекли ничего — ну вышел человек, какая проблема, — а этот сам к себе внимание привлек. И ведь опытный был, сука, как выяснилось позже, — просто не ожидал, что так закончится все, думал, сразу завалят Корейца. Короче, пометался, урод, и ломанулся наконец за дом — они, оказывается, там тачку оставили. Он, Андрей, только крикнуть успел — фас! — а сам в подъезд метнулся, и несколько пацанов за ним.

Повезло, короче, что так все вышло, — кто-то из жильцов наверняка уже в мусарню звонил, потому что уж если он на улице что-то странное услышал, то те, кто в подъезде жил, должны были просечь, что стрельба идет. Так что приехали бы мусора, нашли бы Корейца и… и лучше не думать, что было бы тогда, столько бабок понадобилось бы, чтоб его вытащить, что представить сложно, да и вопрос, вытащили бы или нет. Он, правда, Корейцу документ сделал — загранпаспорт на липовую фамилию, — но докопались бы, суки, в итоге, что паспорт хоть и не поддельный, но купленный. Вот и вышло бы — гражданин ГИТА с криминальным российским прошлым возвращается в Москву и живет по липовым документам, и вдобавок убивает двоих киллеров, пришедших по его душу. Вот это была бы проблема.

Правда, вопрос еще, выжил бы Кореец, если бы сразу ему на помощь не пришли, — пока мусора бы его нашли, пока «скорая» бы приехала, мог и помереть. Когда лифт на пятом остановился, Андрей сразу Генку увидел — лежал прямо посреди площадки в луже крови. И два тела слева, метрах в трех, — у одного каша вместо лица, у второго две дырки в груди — Голубь успел посмотреть, проверял, не добить ли. Кореец стрелком всегда был супер, в тире на бабки всех хлопал — и Хохла, и Вадюху, и даже его, Андрея.

Потом оказалось, что когда он из лифта вышел, один из этих выстрелил сразу. То ли ждать устал, то ли нервничал — короче, поторопился, не дождался, пока Кореец к нему спиной повернется. У Генки квартира была от лифта направо, а эти слева стояли, чтоб как раз в спину шмалять. И главное, в упор стрелял-то, пидор, три метра каких-то, а промазал. Как Кореец успел волыну выхватить — вопрос, видно, и вправду ждал, что может что-то случиться, хотя потом признался, что сам удивился такой оперативности. Вроде в шесть стрелка была, а в час уже стреляют в подъезде — значит, давно знали, что он в Москве и зачем он здесь; значит, заранее выяснили, где живет; значит, стрелка тем нужна была, чтобы убедиться окончательно, что он знает, кого ищет, и знает за что, и настроен конкретно. И сразу отмашку и дали. Четко сработали, короче, — киллеры вот только подвели.

Короче, Кореец успел волыну выхватить — Андрей ему лично «ТТ» вручил на следующее утро после прилета, ствол чистый, естественно, безо всяких документов. Можно было бы «Макарова» с разрешением, но тогда надо российский паспорт делать, а это долго, месяц-полтора надо, чтобы документ сделали такой, что не прие…ешься. Так что дал ему «ТТ» — все равно один Генка не ездил, в том плане, что Андрей всегда рядом и минимум две машины с пацанами, от любых ментов отмазаться можно. Вадюха вон лет пять назад Корейца у мусоров выкупил. Тормознули тачку — не понравился им внедорожник гигантский и рожа небритая за рулем — и, видно, решили всерьез докопаться, чтоб побольше слупить. И помповое ружье нашли — сзади лежало под тряпками какими-то. Ну и все, кранты — мусора стволы повытаскивали, Корейцу ласты загнули и в мусарню.

А он хитрый, всю дорогу по ушам им ездил, что разрешение есть у него на это ружье, про охранную фирму и все такое — дайте, мол, со своего мобильного один звонок сделаю начальнику, чтоб привез мой документ, забыл, мол, в конторе. Ну те и дали — а он Вадюхе набрал. Выручай, начальник, забыл документ на ружье, а тут приняли за него как бандита какого, привези бумагу срочно в такое-то отделение. Ну Вадюха прилетел — как всегда, солидный, при костюме, натуральный президент США, всегда так выглядел. Отстегнул им пятеру, кажется, — и отпустили Генку, за бабки ж почти все можно решить, девяносто девять процентов вопросов снять можно.

А тут Кореец из этого самого «ТТ» две пули всадил в того, кто в него стрелял, а потом во второго. Говорит, что, когда ствол выхватывал, оба в него целились, просто один во второй раз выстрелить не успел, а у второго, видать, патрон в стволе перекосило. Каждый по две пули и получил — они все так стреляли, и Вадюха, и Кореец, и остальных пацанов так инструктировали, чтобы два раза подряд на курок нажимать, для верности. А третий на лестнице стоял, за лифтом, за Генкиной спиной, — Кореец говорит, что услышал шаги за спиной, когда шмалял во второго, только повернуться уже не успел. Чувствую, говорит, ожог, и ноги подгибаются, и падаю — и вроде в сознании, и боли вроде особой нет, а лежу как дурак и ничего сделать не могу.

Он, Андрей, когда Генку увидел на полу, решил, что все. Стоял и смотрел — и даже самому себе не хотел признаваться потом, что растерялся, потому что слишком уж неожиданно все случилось. Ведь такие, как он, не теряются — просто подумал, что Генке каюк, вот и тормознулся. И пацаны тоже — Голубь только к тем двоим метнулся, добить хотел, а некого было добивать. А как Голубь двинулся, он из ступора вышел — пацанам махнул, чтобы Генку хватали и в тачку несли, и в лифте уже понял, что жив Генка.

До больницы долетели в момент — благо тут же, на Ленинском. Хорошо, что народу никого, кроме дежурной смены, никто и не видел ничего. Пацаны, которые Генку несли, все в крови, и вся Генкина тачка тоже. Это он красавец, в натуре, — такая ситуация, а сообразил, что менты приедут вот-вот и нельзя Генкину тачку бросать, она им подозрительной покажется. В кого стреляли, хер выяснят — даже если допрут, что в того, кто жил в квартире сто восемнадцать, так квартиру снимали через людей, концов не найдешь. А вот с джипом — кто его знает. А нет тачки — и хер найдешь.

В общем, он сразу в реанимацию, к главному — тот Корейца сразу на операцию, а он отвел его в сторону, пока все к операции готовили, котлету баксов достал из кармана и объяснил вежливо так и интеллигентно, что человека надо спасти во что бы то ни стало. Тот, правда, в обиду — мы, мол, обязаны, при чем тут бабки, — но видно, что мужик умный, понимает все. Сам сказал, что, по идее, в милицию звонить надо, раз такое дело, — и только головой покачал понимающе, услышав от Андрея, что милиция тут ни при чем, тут же бытовая травма, упал человек неаккуратно, ну и угодил прям на острый камень.

Главный, короче, в операционную ушел — обещал выйти и сказать, как там и что, как только ясно будет, и своим команду дал, чтобы никто никому не звонил, чтобы никаких ментов. Прям при нем, при Андрее. Может, застремался, может, заработать очень хотелось. А может, и вспомнил Андрея — в девяносто третьем сюда Вадюху привезли после ранения, и Леший здесь был за старшего. У Корейца дела были, ему мотаться пришлось — а он здесь всем руководил и врача этого запомнил. Реанимацией женщина заведовала, а этот то ли зам ее, то ли основной хирург, типа того. Он ему, кстати, напомнил, когда Корейца привез, — был, мол, здесь у вас в таком-то году, одного близкого привозил. И тот кивнул, но вспомнил или нет — вопрос. У них тут за это время наверняка столько от братвы людей было — и все с охраной, все башляют, — что мог и забыть.

В общем, как всегда, на высоте оказался Андрей Юрьевич Семенов. Через час у больницы уже человек тридцать было — он лично всех расставил по местам, чтоб ни одна тварь не просочилась. Лично с персоналом пообщался, всех обошел вместе с тем врачом, когда тот из операционной вывалился, сказав, что все в порядке с Генкой, что жить будет, что каким-то чудом не задел ничего нож.

И того, кто в Корейца тесак вогнал, лично допросил. Вообще смех оказался: забыл о нем напрочь, когда Генку в крови увидел, а в больнице пацаны напомнили — чего, мол, с этим-то делать? Оказалось, что, когда он с людьми в подъезд рванул, пацаны из второго джипа того перехватили — по башке дали, отключили, связали и в тачку, назад, под тряпки всякие.

Так что порасспрашивали его — под утро уже. Отъехали от больницы и порасспрашивали как следует. Все рассказал — он лично его тем самым ножом и потыкал. Пацаны дурели, кажется, — не ждали такого, привыкли, что вечно чистенький Андрей Юрьевич, при костюме и галстуке, а тут человека тесаком тыкает. Всю обратную дорогу молчали, косились уважительно — впервые в такой вот ситуации его видели. Так-то мирно было все относительно, все дела в основном головой решались — а тут он им всем показал, что не только бизнесом может заниматься, не только разговоры разговаривать, но и человека на части резать и приказать пристрелить притом.

То, что кокс ему помог, никто и не просек. Он почти сразу нюхнул, как Генку на операцию увезли, — нервы успокоились, голова прояснилась, и такая энергия появилась, такой оптимизм, такая уверенность, что все на высшем уровне решил. А перед тем как того допрашивать, еще раз нюхнул — тайком от пацанов, как обычно. Вадюха учил, что у главного слабостей быть не должно — то есть иметь их можно, но знать об этом никому не надо. Так что он, когда уже приехали за город, чуть подзадержался в «бээмвухе» — в больницу позвонил, а потом нюхнул.

Так куда легче было допрос потом вести — вспомнил, как Кореец Хохла допрашивал при нем, как полетели в камин отрубленные топором пальцы, и подумал, что сам может не хуже. Не потому что жестокий — потому что за Генку. И пацанам урок надо было дать — чтобы видели, что, если что, Леший такое может, о чем они и не догадывались.

Да, мирно жили, с тех пор как он главным стал, полтора года считай, зато теперь… Война теперь, и, судя по всему, серьезная: Славка Труба — пацан непростой, и связей дай Бог у него. А тут еще Герман этот херов…

Долгая езда по прямой, способствовавшая размышлениям, закончилась — впереди идущий джип свернул к «Университетской», подъехал вплотную ко входу в ресторан. Четверо сидевших в «чероки» вышли, двое зашли внутрь, двое переместились поближе к «мерседесу», к которому подходили уже сзади люди из второго джина, «ниссана-патрол», внимательно оглядывая все припаркованные поблизости машины. Но он вылез, не дожидаясь, пока они подойдут, пока выйдут проверявшие ресторан пацаны.

«Выиграем, — сказал себе уверенно, отвлекаясь от мыслей. — Выиграем». Чтоб он, Андрей Семенов, — и не выиграл, тем более первую свою серьезную войну? Узнают, падлы, что Леший не фраер, что не просто так его Кореец за себя оставил, когда уехал. Все узнают, мало не покажется…

— Ну признавайся, Алка, богатого поклонника завела?

— Да ну тебя! — Она с улыбкой отмахнулась от Ольги, с которой работала вместе уже четырнадцатый год и считала своей подругой — вне работы, правда, не общаясь почти, разве что по телефону. — Мне что, проблем мало?

— Да брось, Ал, — не унималась та, с искренним удивлением и благоговейным восторгом разглядывая пышный красный букет. — Скажи еще, что муж подарил. Ты знаешь, сколько розы зимой стоят, тем более в таком количестве? Давай признавайся — где нашла и кто такой? Бизнесмен, наверное, — солидный, куча денег, дом на Рублевском шоссе, «мерседес», мобильный телефон, что там у них еще из атрибутов?

— Во сколько отмечать начнем? — Она неуклюже перевела разговор на другую тему, чувствуя себя неловко. Ольга не раз заводила такие вот беседы — про то, что женщине необходим любовник, чтобы молодеть, чтобы разнообразие в жизнь вносить, чтобы подарки дарил, и что Алле давно пора себе завести такого. «Пятнадцать лет с одним мужиком — рехнуться можно!» — любимая Ольгина фраза в ее адрес.

— В два, наверное, что тянуть. В час пятнадцать третья пара кончается — и вперед, накрывать. Да, слушай, я ж звонила тебе утром, хотела предупредить, чтобы ты к третьей приехала — нет у тебя второй сегодня, в деканате опять поменяли расписание, какую-то лекцию впихнули им перед сессией. А тебя не было уже. А у меня как назло все три пары. Да, с тебя сорок тысяч — вчера скидывались на общий стол, тебя не было, я за тебя отдала. Наташа обещала все купить, она к третьей паре приедет и все привезет — торты, шампанское, все что надо. У нее ж машина, ей удобнее всех. Ой, про цветы-то и забыли, их же надо в вазу поставить, а у нас такой и нет…

Ольга засуетилась, заполняя собой всю большую комнату, копаясь в шкафах, выбегая и снова возвращаясь, и не успокоилась, пока все розы не оказались в воде, рассредоточившись по столам и подоконнику, расцветив кафедру яркими пятнами. Наконец, успокоившись, уселась за свой стол, в отличие от строгого и пустого Аллиного заваленный всякой ерундой, плюхнув на него толстую, едва закрывающуюся косметичку. Как всегда, удивляя своей способностью подкрашиваться на работе и даже делать маникюр. Ну не успела дома, значит, так и ходи, на людях-то неприлично как-то — а Ольге все равно.

— Так откуда поклонник-то? Может, подскажешь место, где такие водятся? А то мужики наши институтские нищают, цветов, как раньше, никто не подарит — кто-то побогаче нужен…

— Ну вот и забери их себе, — произнесла равнодушно, чувствуя, что фраза вызвала внутренний протест, и, подавляя его, повторила: — Мне они все равно не нужны…

— Такую красоту?! — Ольга посмотрела на нее как на сумасшедшую. — И не подумаю! Или боишься, что муж увидит? Ну придумаешь что-нибудь — что студенты на зачет принесли или чего там еще… Ведь поверит, ты же верная жена, выше подозрений. Или — была верная?

— Оль, перестань.

— Ну что ты как девочка краснеешь? Ты, Алка, выглядишь классно, не знай я, что тебе тридцать девять, в жизнь бы не сказала, ну тридцать пять максимум дала бы. Я тебе давно говорила, что надо любовника завести, — наконец-то надумала. Тебя послушаешь — с работы домой, Светку забрать, уроки с ней сделать, на музыку отвести, Сергею ужин приготовить, одни заботы. Мама то, Светка се, Сергей то — а про себя никогда и ничего. Вечно одни дела да проблемы — ты уж прости меня, вся какая-то затраханная жизнью. А тут прямо расцвела. Нет, Алка, я серьезно — вон румянец какой, и глаза блестят. Еще вчера совсем другая была — а сегодня… Точно говорю — только познакомились. Угадала? Так где нашла-то его?

У Ольги в глазах и на лице был неподдельный интерес — она вообще жуткая любительница поболтать была, знала все про всех в институте и охотно делилась историями о том, кто за кем ухаживает, кто с кем спит, кто изменяет мужу, а кто жене. Вроде самой под сорок, на два года младше всего, а легкомысленная жутко. А с другой стороны, что ей — детей нет, не замужем, никаких забот. Кругленькая, веселая, смешливая, вечно заводящая краткосрочные романы и охотно делящаяся впечатлениями от очередного поклонника. Наверное, стоило бы оборвать ее пожестче — но ведь подруга.

— Ну все, Оля. — Она произнесла это корректно, но таким решительным тоном, каким принято было говорить со студентами, не понимающими хорошего отношения и пытающимися фамильярничать с преподавателями. Хватало таких, чуть ли не в каждой группе, — как правило, приятные внешне молодые люди, с гонором, умные и любящие поумничать, убежденные в собственной неотразимости и пытающиеся убедить себя и окружающих в том, что преподаватель перед их чарами устоять не способен.

Тон был Ольге знаком, это уж точно, и она не могла не понять, что разговор, по крайней мере на этот момент, и правда закончен. Хотя в том, что она к нему вернется, сомнений не было.

— Андреева, так реагировать может только женщина, изменяющая мужу или собирающаяся ему изменить — и одержимая угрызениями совести. — Несмотря на серьезность фразы, в ней чувствовалась спрятанная улыбка. — Поделилась бы — глядишь, полегче бы стало…

Алла промолчала, и Ольга с деланной укоризной покачала головой.

— Ну все, бай-бай, скрытная ты наша. А розы фантастические, можешь мне поверить…

Она смущенно отвернулась, когда Ольга без стеснения подтянула при ней колготки, и вздохнула с облегчением, когда та скрылась за дверью. Такое странное ощущение было, словно ей есть что скрывать, словно и вправду у нее, как любит выражаться Ольга, завелся ухажер. У нее! Смех, конечно, уж кто-кто, а Ольга должна понимать, что у нее такого никогда не будет — и никогда не было, между прочим, — а туда же. Неужели и вправду что-то заметно по ней после пятиминутного разговора с этим…

Она задумалась, не зная, как его назвать. Хотела сказать «парнем», молодой все же, лет на пять ее младше, а то и на десять, — но все же слишком солиден для такой вот характеристики. «Мужчина» — слишком официально, так теперь в транспорте говорят. Раньше говорили «товарищ» или «гражданин», а теперь «мужчина». Ей такое не нравилось — предпочитала говорить «вы», если уж приходилось к кому-то обращаться, — и не переносила, когда кто-то ее называл женщиной. Правда, «госпожа», если разобраться, еще хуже — дешевой претенциозностью попахивает.

«Ну хватит, разошлась — сразу видно, что филолог». Она улыбнулась, произнеся про себя эту фразу, окинула взглядом вмиг поярчавшую комнату, обычно тусклую. Старое здание, высокие потолки, и, хотя окно большое, зимой и осенью тут всегда царила полутьма, электричество жгли даже днем — а сейчас захотелось посидеть без света, потому что солнечные пятна маленьких букетов его заменяли.

Она встала из-за стола в углу, за которым всегда сидела, оказываясь на кафедре, пошла через всю комнату к выключателю, вернулась на место. Не замечая, что вместо привычных мыслей о работе, Светке, доме, Сергее, матери в голове крутятся совсем другие. Об этом… Как же его назвать? Ладно, пусть будет Андрей. Слишком лично — но, с другой стороны, нехорошо, наверное, называть его «этот» или «этот тип». Все же и вправду вел себя корректно — и благодарить пытался, и цветы вот подарил. Напугал, правда…

Она и в самом деле была ужасно испугана — когда он вошел за ней в квартиру и она закрыла дверь. В коридоре сразу стало жутко тесно — он стоял на коврике, постеленном у двери, вполоборота к ней, кажется, абсолютно равнодушный к тому, что голоса тех, кто приближался к их лестничной площадке сверху и снизу, были слышны совсем уже отчетливо. По крайней мере он не попытался, оттесняя ее, прильнуть к глазку или хотя бы прислушаться к тому, что происходит там, снаружи. И вместо этого безразлично стоял, спокойно глядя куда-то перед собой — то ли на книжные полки, вытянувшиеся во всю длину коридора, то ли на стену, увешанную эстампами.

Такое ощущение было, что это она к нему в гости пришла, а не он к ней. И ее, так еще до конца не осознавшую, что она зачем-то впустила в квартиру незнакомца, которого ловит огромное количество вооруженных милиционеров, это разозлило. Он еще стоял так неудобно, мешая ей пройти — и в момент вдруг стало страшно жарко в полушубке. И тут на нее накатил приступ раздражения.

— Света, быстро раздевайся и иди к себе. Ты меня слышишь?!

Она уже была готова выплеснуть остаток этого раздражения — весьма большой притом остаток — на него. Ей почему-то подумалось, что он скажет сейчас что-то вроде «ну зачем же вы так с ребенком?», или «а вы строгая», или «девочка ни в чем не виновата». Но он молчал, как бы не слыша, показывая, что его это не касается.

Дочь неохотно повиновалась, посмотрев на нее с укоризной, — молча сняла дубленку, бросив на тумбочку, особенно долго стаскивала сапоги, демонстрируя дырку на шерстяном носке, а этот все стоял, не давая ей, Алле, нормально раздеться и войти наконец по-настоящему в собственную квартиру.

— Вы не могли бы чуть посторониться? Я как-то не планировала стоять тут весь день.

Слова прозвучали намеренно резко, но он легко улыбнулся.

— Может, вы скажете, куда мне пройти? Тесный коридор, тут не разойдешься…

«Коридор ему тесный — ну и сидел бы на лестнице!» Она неловко протиснулась мимо него, представляя, какие следы оставят мокрые сапоги на не слишком светлой уже от времени, но и не темной все же дорожке, выстлавшей коридор. Все еще злясь на него, сняла наконец полушубок, почему-то вдруг напрягшись от мысли, что он смотрит, как она раздевается. Вроде не платье снимала, но все равно взгляд его вызвал ощущение неловкости — хотя она не могла быть уверена, что он смотрит на нее. И, спохватившись, что зачем-то повернулась к этому типу спиной — конечно, он вполне мог ударить ее по голове, даже когда она стояла к нему лицом, но повернуться спиной показалось куда рискованней и страшней, — резко развернулась к нему, зацепившись ногой за Светкин рюкзак и чуть пошатнувшись.

Он поддержал ее, быстро подставил руку, так, что она оказалась под ее локтем, она даже движения не заметила — и тут же отвел ее назад, продолжая улыбаться, скорее глазами, чем лицом.

— Идите на кухню — вон туда, налево. Извините за такой прием, но…

— Да все в порядке, — вставил он, не дав закончить фразу. Окончания не было, правда, подходящего, было лишь желание сказать что-то про незваных гостей, но теперь уже все равно не получилось. — Я вам тут наслежу.

Какой заботливый! Непроходящие злость и раздражение мешали, надо было заставить себя успокоиться, но уж больно нелепо как-то все это было — и толкотня в прихожей, и непонятное смущение свое, и неестественная неловкость в движениях, и то, что внезапно взмокла, словно в парилку вошла, а не в прохладную квартиру, в которой даже зимой всегда открывала форточки, так как убеждена была, что свежий воздух полезен.

— Ничего, проходите.

Он старательно вытер ноги — слишком старательно, на ее придирчивый взгляд. Шагнул к кухне — что там шагать, полметра от двери, и ты уже там — и остановился на пороге, расстегивая пальто и оглядываясь на нее. Естественно, заставая ее как раз в тот момент, когда она, нагнувшись, расстегивала сапоги — тут же поспешно распрямляясь, одергивая длинную юбку, чувствуя, как покраснело лицо. И оттого, что нагнулась, и оттого, что он застал ее в такой дурацкой позе.

Она вспомнила только сейчас, что в кухне бардак, причем жуткий. Сергей ел утром — он не каждое утро завтракал, но уж если завтракал, то основательно. Проходил недавно всех врачей — у него на работе чуть ли не два раза в год заставляли врачей проходить, чуть ли не в обязательном порядке, не важно, генерал ты или кто, — и ему сказали, что с желудком проблемы, питается неправильно, горячая пища нужна хотя бы два раза в день, и уж с утра обязательно. Он, надо сказать, к здоровью собственному всегда относился спокойно — в молодости спортом занимался, никогда не курил, выпивал редко и понемногу, — но тут совет воспринял всерьез.

Так ей и заявил — возраст, мол, мать, надо к врачам прислушиваться. И дня три в неделю готовил-таки себе завтрак — разводил горячим молоком овсянку и ел без аппетита, с видом страдающего непонятно за что мученика, оставляя после себя на столе пустую тарелку с остатками непрезентабельной субстанции и лужицы молока. Вроде и ел немного, но кухня превращалась в общественную столовую после бурного прилива посетителей. И вот сегодня как раз был такой день — но так не хотелось утром убирать этот привычный, но все же свинарник, что она даже кофе попила в комнате, оставив на кухне все так, как есть, до возвращения с работы.

— Ой, извините, там не убрано…

Она услышала, как виновато и жалко звучит то, что она говорит, и еще больше на него разозлилась. Впустила, спасла, можно сказать, так теперь еще и оправдывайся перед ним! Да хоть бы белье ее было разбросано по всей квартире — нечего стесняться, она ведь его не звала.

«Может, пригласить в комнату?» Мысль показалась спасительной, но ей не улыбалось, чтобы он ходил там в обуви, а предлагать ему тапки она как-то не решилась — ругая себя за эту нерешительность, но напоминая себе в то же время, что видок у тапок не очень. То есть для учеников они вполне подходили, старые Сергеевы тапки, но вот для такого солидно одетого типа в белом пальто вряд ли.

«Ну ты еще постесняйся, что у тебя обои в коридоре вытертые и дверной косяк безобразный!» Стальную дверь ставили пару месяцев назад, обрывали тут все и обдирали, Сергей собирался привести все в первоначальный вид, но так руки и не дошли. Она подумала, что, наверное, постороннему человеку, небедному тем более, многое может показаться убогим в ее квартире, которую она любила, — и это только добавило антипатии к гостю.

— Знаете, пройдите лучше в гостиную…

Она впустила его в самую свою любимую комнату, пройдя вперед, рывком сорвав со стула халат и полотенце, судорожно прикрыв ими лежащую на втором стуле ночную рубашку, скомкав все в тряпичный узел, запихнув его в едва закрывшееся нижнее отделение стенки, скрипнувшей противно дверцами. И только потом оглянулась, отметила, как он аккуратно кладет пальто на кресло, и вышла, прикрыв за собой наполовину стеклянные непрозрачные двери, сквозь которые можно было разглядеть очертания человека только при условии, что он подойдет к дверям вплотную.

И, тяжело и нервно дыша — хорошо хоть, ему этого не показала, говорила с ним спокойно, — вернулась в прихожую и избавилась наконец от сапог, едва не сломав резким рывком молнию. Все движения были дергаными, в голове метались мысли, внутри клокотала такая несвойственная ей злость, которую не в силах была сдержать даже откуда-то навалившаяся усталость. Она махнула рукой высунувшейся из своей комнаты Светке — иди обратно! — и быстро прошла на кухню, почти швырнув в мойку тарелку, вытерев со стола комки каши и лужи. Только тогда переведя дух.

«О Господи!» До нее только сейчас дошло, что она сделала. «Господи, ну и дура!» Впустить в квартиру какого-то бандита, преступника, убийцу, быть может, — и вдобавок усадить в ту комнату, где у нее хранились и драгоценности, и деньги! Ничего особо ценного, конечно, не было. Главные украшения — маленькие золотые сережки и очень тонкая золотая цепочка — были на ней, да и то недорогие, а остальное все так, бижутерия. Но зато там были деньги в томике Кортасара, целых девятьсот долларов, для нее сумма солидная, — специально откладывала, знала, что Сергей хочет машину поменять, взять новую взамен их стареньких уже «Жигулей». И вот теперь…

Она попыталась успокоить себя тем, что вряд ли он будет шарить по шкафам в поисках денег, — все же он показался ей достаточно нормальным и вел себя прилично. Но с другой стороны, не все же преступники обязательно должны быть низколобыми пустоглазыми детинами — она была не настолько глупа, чтобы в это верить. Да и если честно, она поняла сейчас, что толком его и не разглядела. Сначала, на лестничной клетке, была слишком испугана, чтобы разглядывать, а когда смотрела в его сторону, то только для того, чтобы контролировать как-то его движения, заметить, если он вдруг начнет приближаться. А здесь, в квартире, была слишком раздражена. Так что, может, не такой он и нормальный.

Она пошла обратно к гостиной, стараясь двигаться как можно бесшумнее, застыла в полушаге от двери, прислушиваясь, не слыша скрипа открываемых створок и выдвигаемых ящиков. Полная тишина.

— Ну что он там, мам? — Светкин шепот заставил ее вздрогнуть. На лице дочери было нескрываемое любопытство. — Что он там делает?

Алла приложила палец к губам и, уже не пряча звук шагов, пошла мимо двери к Светкиной комнате.

— Так, давай закройся тут и делай уроки!

— А обед, мам? Я есть хочу.

В голосе Светки звучала обида.

— Ну ладно, через полчаса, хорошо?

— Мам, давай проверим, что он там делает.

Светка шагнула к гостиной с явным намерением заглянуть в нее, а то и войти. Алла еле успела схватить ее за руку, рывком притянула к себе, втащила на кухню.

— Да ты в своем уме, Свет?! Ты видела, сколько милиции его ищет? Вон, посмотри!

Она подтолкнула дочку к окну, из которого отчетливо видны были все еще снующие вдоль дома люди с оружием.

— Поняла? Может, он… — Она запнулась, не зная, что сказать, но, кажется, и так переборщила. — Светка оглянулась на коридор неохотно и напряженно.

— Ты его пустила, потому что испугалась?

— А ты как думала? — Она говорила уже мягче, ей совсем не хотелось, чтобы дочь перепугалась всерьез.

— Слушай, мам, — произнесла Светка после некоторых раздумий. — Давай папе позвоним, а? Прям отсюда. Даже если он трубку в комнате возьмет, я ведь услышу и начну говорить так, что он не поймет ничего. Он же не знает, кто папа, правильно? А я наберу номер и крикну: «Пап, приезжай скорее, у нас бандит в квартире!» И тут же повешу трубку. Здорово придумала?

Мысль была наивной — но и разумной одновременно. Она не сомневалась, что Сергей бы тут же все решил — с его-то званием. Вот только сомневалась, что он поймет, что происходит. А если этот снимет трубку в комнате и услышит…

«Ох и дура!» Но с другой стороны, что она могла сделать — не пустить и рискнуть жизнью Светки и своей заодно? Что с того, что он говорил спокойно, — он бы так же спокойно мог их убить, что ему было терять? И недавнее опасение, что он может украсть все ее сбережения, уже не казалось таким страшным — черт с ним, пусть все забирает, лишь бы ушел.

Следующие полчаса прошли как в тумане. Она толком не соображала ничего, жутко суетилась, нервничала, разом пытаясь решить несколько задач — отвлечься от присутствия в доме опасного человека, не показать Светке, что боится сама, и стараться вести себя так, словно ничего не происходит. Она даже умудрилась все полчаса — пока чистила картошку, резала ее и закладывала во фритюрницу, ругая себя за то, что в доме, как всегда, нет продуктов, — о чем-то говорить со Светкой, обрушивавшей на мать, добровольно принявшую на себя роль слушательницы, кучу школьных историй. Что сказала учительница физики, а что математичка, кто в кого влюбился и кто с кем поругался — обычная галиматья, столь обожаемая Светкой, к которой она опять же обычно всерьез не прислушивалась. И только когда наконец Светка уселась за стол — вот что значит ребенок, только недавно был испуг на лице и в коридор выйти боялась, пришлось проводить ее руки помыть, а сейчас ест с аппетитом, как ни в чем не бывало, — вернулась мыслями к этому.

Из-за двери доносилось непонятное какое-то пиканье, а потом его голос, ровный, спокойный, но слишком тихий, чтобы что-нибудь расслышать. Потом он замолчал, и снова пиканье раздалось, и она еще подумала, что хорошо, что ей не пришла в голову идея снять трубку на кухне — вдруг он о чем-то там говорит о таком, и тут она услышит, и он догадается, и тогда… Только вот откуда это мелодичное пиканье, она не понимала. И вдруг осознала, что на самом деле страха в ней не так уж много — хотя за Светку, разумеется, боялась куда больше, чем за себя, — и ей очень важно увидеть все же его лицо, рассмотреть его повнимательнее. Столько лет работать преподавателем — это кое-что да значит, и она верила, что по его лицу сможет понять, кто он и на что способен. И постучала в дверь, отметив неестественность жеста, — и тут же вошла.

Комната, такая большая и просторная, сразу как-то съежилась из-за присутствия постороннего. И все минусы сразу вылезли наружу, до того не замечаемые толком, — отпоровшаяся снизу тусклая оранжевая занавеска, захватанный пальцами стеклянный журнальный столик, пыльное пианино в углу, заваленное Светкиной физкультурной формой, учебниками, ручками, газетными вырезками.

Он сидел в кресле — вроде так ей нравившемся и совсем недавно купленном, но сразу ставшем убогим из-за переброшенного через спинку белого пальто — к ней лицом, с телефонной трубкой в руках (она сразу поняла, что это мобильный телефон, могла бы раньше догадаться, просто ни у кого из знакомых таких не было, вот и не сообразила), — и встал, глядя ей в глаза своими светлыми глазами, тяжелыми и жесткими. И тут же улыбнулся легко, еле заметно, и во взгляде появился интерес, и он легче стал сразу, взгляд.

— Еще раз извините, что нарушил ваши планы…

Говорит чисто, грамотно, никакого акцента, значит, не приезжий. Это показалось ей обнадеживающим. Выше среднего роста, метр восемьдесят, наверное. Короткие светлые волосы, слегка небритый, но как-то аккуратно небритый — она от кого-то слышала, что это модно сейчас. Лицо интеллигентное, умное, ничего дебильно-преступного — можно даже сказать, приятное. Но всмотреться в него не удавалось — мешал его взгляд, ощутимо сковывающий, не отпускающий ее глаза.

— Вы не беспокойтесь, все неудобства я компенсирую, — продолжал он, кажется, пытаясь вытащить ее из молчания, кажется, желая что-то от нее услышать, и она сообразила наконец:

— Вам нужна ванная?

Слово «туалет» почему-то произнести не смогла.

Он мотнул головой.

— Нет, все в порядке. Но выпить чего-нибудь не отказался бы. Воды в смысле, — быстро добавил, заметив, как она перевела взгляд на застекленный бар, в котором хранились бутылки. Сергею вечно дарили коньяк, водку, даже бывало, что и виски, а он не пил толком — так что запас, с учетом нечастого появления в доме гостей, был приличным. — Или чая…

— Может, хотите кофе? — Поинтересовалась автоматически, просто потому, что сама обожала кофе, а к чаю была равнодушна. И вышла, снова закрывая за собой дверь и слыша доносящееся пиканье мобильного.

Наевшаяся Светка смотрела у себя в комнате телевизор, явно пользуясь тем, что матери не до нее. Ну просто помешалась на сериалах — всяких «Санта-Барбарах» или как их там еще. Дошла до того, что еще и на видео их записывала — якобы для бабушки, и привившей эту любовь, но главным образом для себя. Но в данном случае Алле это было только на руку — дочь, похоже, напрочь забыла о постороннем в доме, полностью уйдя в экран, оставив здесь лишь пустую оболочку, на секунду обернувшуюся на мать и тут же принявшую первоначальное положение.

Черная филипсовская кофеварка уютно заурчала, нагревая воду, готовясь погнать ее сквозь мелко помолотый кофе из благоухающей свежевскрытой пачки «Чибо», прятавшей аромат в вакууме упаковки — и вот теперь, когда этот самый вакуум оказался нарушен, щедро насыщавшей им все окружающее пространство. Запах этот, всегда любимый, никогда не приедающийся, успокаивал — а то ведь умудрилась чуть ли не перевернуть всю кухню в поисках кофе.

Вот что значит нервы — утром ведь пила, была где-то банка, в которую пересыпала остатки предыдущей пачки, но так ничего и не нашла. Хорошо, на запечатанную наткнулась — и едва не проткнула себе руку ножницами, когда ее открывала. Она, впрочем, и не собиралась скрывать от себя, что по-прежнему нервничает — раздражения, может, стало поменьше, а нервозность не ушла никуда, только усиливалась, потому что присутствие чужого человека в квартире тыкало, дергало, стукало со всех сторон. А от запаха кофе стало чуть полегче.

— Кстати, те, кто так хотел с вами познакомиться, кажется, решили отложить встречу. — Длинная фраза с оттенком сарказма вышла у нее легко и естественно, несмотря на нервы.

Он внимательно смотрел на нее, пока она ставила на стол маленькую чашку с ложечкой на блюдце, сахарницу и молочник.

— Спасибо. А вы разве не выпьете со мной?

Она пожала плечами и вернулась через минуту со своей чашкой. Глядя, как он делает глоток, кивает головой, оценив, видно, вкус. И ей это понравилось — равно как и то, что он не налил себе молока. Она сама любила именно такой кофе — крепкий, черный, сладкий, — и он, похоже, разделял ее вкусы.

— Вы знаете… — Он подыскивал подходящее слово, но не нашел и рассмеялся. — Представляете, я даже не знаю, как вас зовут…

— А… — Ей хотелось спросить, какая ему разница, но решила, что в данной ситуации лучше быть вежливой. — Алла.

— А я Андрей. Вы знаете, Алла, у вас прекрасный кофе. Я вам очень благодарен. После этой суеты выпить чашечку кофе в обществе красивой женщины — чего еще желать?

Точно, именно тогда он в первый раз сказал про красивую женщину, а не когда дарил цветы. Но тогда она не среагировала, она ждала его реакции на ее намек по поводу того, что можно бы уже и убраться. И, не дождавшись, посмотрела на часы.

— Я понимаю, что я, наверное, засиделся…

Она замотала головой. Ей стало неловко, что он прочитал ее мысли, хотя только что сама хотела, чтобы он все понял.

— Я понимаю, что я, наверное, засиделся, — повторил он. — Но дело в том, что если их не видно из окна, это вовсе не значит, что они ушли. Кстати, у вас дом так стоит — как в западне.

Телефон пискнул тихо, но требовательно, и он схватил со стола трубку, в который раз поразив ее быстротой и незаметностью движений, и резкой сменой выражения на ожесточившемся лице, и потяжелевшими и похолодевшими глазами.

— Да! Ничего не надо, я в порядке. Нет, не видно. Через… — Он посмотрел на свои часы, блеснувшие золотом. Она еще подумала, что, может быть, они и вправду золотые — по крайней мере одет он был хорошо, дорого, наверное, хотя она себя к специалистам в этой области не относила. Толстый темно-зеленый пиджак на трех пуговицах, черные брюки, блестящие черные туфли, голубая рубашка в светло-зеленую полоску и темно-красный галстук. Непривычное сочетание — Сергей всегда предпочитал комбинации потрадиционнее, черное с белым, черное с серым, а тут нестандартно, но интересно.

Она почувствовала на себе его взгляд — то есть он его и не отводил, просто она забыла о нем, пока его разглядывала, — и только тут подумала, что, раз он говорит, ей лучше выйти, чтобы не услышать то, чего слышать не надо. И даже огорчилась — только подумала о нем в первый раз что-то хорошее, полностью успокоившись и забыв как-то, зачем он здесь, как тут же позитив сменился негативом. Но ведь и в самом деле — он сюда вперся без приглашения, а она еще выходить должна, чтобы он мог разговаривать спокойно.

Она отметила, что ей так лучше — воспринимать его негативно, как что-то очень опасное, и не забывать ни на минуту, что, может, это опасное и хорошо выглядит, но опасности это не уменьшает.

— Вы говорите, я пойду. — Она встала и тут же села обратно, усаженная его жестом, таким вальяжным, успокаивающим, словно это она была у него в гостях.

— Точный адрес… — Он посмотрел на нее, и она поняла, и он повторил за ней название улицы и номер дома, и то, что подъезд последний, а потом начал объяснять, как к подъезду подъехать. — Короче, покрутитесь, посмотрите, что к чему. Сразу не подъезжайте, тачки бросьте на соседней улице, пройдите мимо дома, кругом обойдите — мусо… эти в форме были, в масках, слепой заметит. Подъезд весь, сверху донизу. Я там на седьмом за мусоропроводом оставил кое-что. Понял? Проверишь все — отзвони…

Все это время он не отводил глаз от ее лица, и она подумала, что он смотрит на ее реакцию и ей лучше показать, что она ничего не слышит, пьет кофе и думает о своем. Точно ведь бандит какой-то — впрочем, она ни на секунду не поверила, что он бизнесмен, ну может, только на долю секунды. Зато теперь, когда поприсутствовала при том, как он отдает приказы своей шайке, все стало ясно. И еще стало ясно, что за мусоропроводом он спрятал какие-то улики против себя, оружие, может, или…

— Вот видите, как бывает. — Он усмехнулся, словно прочитав ее мысли, даже хохотнул скорее, коротким, веселым таким смешком. — Занимаешься себе спокойно бизнесом, платишь налоги государству, а потом партнер тебя подводит и, чтобы долги не отдавать, натравливает на тебя милицию. А теперь вот приходится давать указания службе безопасности, чтобы все-таки не оказаться в милиции и не доказывать, что ты не бандит. Представляете, как удобно — вместо того чтобы отдавать долги, сообщаешь милиции, что у тебя вымогают деньги, и намекаешь, что отблагодаришь. А честный бизнесмен вынужден бегать по чужим подъездам и просить убежища. И даже красивая женщина, предоставившая ему это самое убежище, кажется, считает его бандитом, потому что уверена, что честные люди ни от кого не прячутся. Я угадал?

Она кивнула, улыбаясь в ответ, но без его легкости.

— Вы замужем?

Вопрос был настолько неожиданным, что она застыла, судорожно гадая, зачем ему это знать. Хочет быть в курсе, придет ли кто-нибудь в ближайшее время, — но зачем? Ответы выпрыгивали один за другим, неприятные и даже страшные, и она уворачивалась от них, ища тот, который бы ей понравился.

— Я хотел узнать, когда приходит с работы ваш муж, чтобы уйти до его прихода…

— Обычно в шесть. — Она сказала это уверенно, не задумываясь, и ложь прозвучала как правда. Сергей приходил изредка в семь или в восемь, но в основном не раньше девяти. И о своих планах относительно возвращения домой не сообщал — просто приезжал. На работе был или ездил к каким-то знакомым — она не знала. Сам он рассказывал редко, а она не расспрашивала, зная, что раз сам не сказал, то и вопросы ни к чему. Бывало даже, что он звонил и говорил, что поедет на дачу и там переночует, — летом обычно, да и весной и осенью такое случалось. — Да, в шесть…

— Так что у меня еще максимум полтора часа, — заключил он. — Еще раз извините, что нарушил ваши планы, — я сначала думал, что часа хватит, но боюсь, что… Я ведь не очень вам мешаю, Алла?

«Интересно, что он хочет услышать в ответ? Что он мне очень мешает с самого момента своего появления здесь? Или что я счастлива, что представилась возможность спасти преступника от милиции?» Хотя она не могла не признать: то, что он сказал про бизнесмена, прозвучало убедительно. Газет она, правда, не читала, хватало того, что Сергей время от времени произносил бурные монологи о политике, о положении в стране и в органах. И разумеется, периодически — хотя в последнее время все реже и реже — рассказывал какие-то связанные со службой истории, в которых зло неизменно наказывалось защитниками добра. А на кафедре Ольга любила пообсуждать прессу, иногда даже домой ей звонила и повествовала увлеченно о только прочитанной статье с неизменными «ты представляешь?». И мать ее просвещала — побольше, чем все вышеупомянутые. Ее эти разговоры мало интересовали, но что-то ведь откладывалось, и изложенная им ситуация была похожа на что-то уже слышанное.

— Вообще-то я только пришла с работы, — отрезала, не сдержавшись-таки. — Но…

— Вы работаете? — Он, похоже, удивился, и она удивилась его удивлению, и он это увидел. — Просто я подумал, что такая красивая женщина должна сидеть дома, заниматься собой и ребенком… И где вы, если не секрет?

Вспыхнувшее желание сказать ему какую-нибудь резкость погасло, залитое непонятным ей самой удовлетворением от комплимента.

— Представьте, что работаю. Преподаю английский. В Инязе. Слышали?

— Oh! Speak English, really? I too. Not fucking good…

— Me too, — поправила она автоматически. — He «I», а «me». А что касается «fucking», то это ненормативная лексика…

— Извините, я не хотел.

Оно прозвучало так по-студенчески, его извинение, что она невольно улыбнулась, еще больше расслабляясь. Почему-то то, что он произнес по-английски — эти несколько не слишком грамотных фраз с подобием американского акцента, — внушило ей, что он и вправду тот, за кого себя выдает. Ну зачем преступнику английский — иностранцев можно грабить и без знания языка.

— Может, дадите мне несколько уроков? Нет, серьезно — заплачу, сколько скажете. Не то вот был тут в Штатах, а без языка — сами понимаете…

Лучше бы он этого не говорил. Ей показалось, что он рисуется перед ней, хвастается, как мальчишка, собственной крутостью — Светкино слово, «крутость», из школы принесенное, — и ее это задело. Хотя бы потому, что сама она, преподавательница английского, четырнадцать лет уже работающая в ведущем языковом вузе, за границей не была ни разу. Сотням студентов и абитуриентов вдалбливала тексты про Лондон и Англию, Нью-Йорк и США, тот же Лондон, кажется, вообще знала получше любого путеводителя — а вот попасть туда так и не довелось.

Зато довелось спасти от милиции этого вот якобы бизнесмена, у которого в его тридцать или тридцать с небольшим и телефон мобильный, и денег, судя по всему, куча, и бизнес какой-то, и в Штаты он ездит. Не то чтобы сама жила плохо — она как раз верила, что живет хорошо, более чем, — но мальчишеское хвастовство не понравилось.

— Так как насчет уроков, Алла? Хотите, я могу целую группу собрать, офис есть, где заниматься, буду за вами машину присылать, а об оплате договоримся. Так как?

— Я подумаю. — Ответ прозвучал сухо — хотя она и знала, что не стоит так себя с ним вести, но ничего поделать с собой не могла. Она готова была поклясться, что он услышал эту сухость, но сделал вид, что не заметил, продолжая как ни в чем не бывало:

— А вы давно там, в Инязе? Там близкий человек у меня учился, потом крупным бизнесменом был по части всяких шоу. Вадим Ланский — не помните фамилию? Он карате занимался, выступал, вот за пропуски его и отчислили, но он потом закончил как-то. Не помните? Я думал, у вас там следят за теми, кто учился, — ну, в смысле отмечают, кто чего достиг. Он большой человек был, Ланский…

Она видела, что ему действительно очень важно, чтобы она вспомнила, — показалось даже, что, если она кивнет сейчас, он обрадованно завопит, несмотря на всю свою солидность. Но радостное ожидание на его лице сменилось деланной скорбью.

— О, простите, Алла, — пока бегал от этих, последние мозги, похоже, вытряс. Он же где-то в конце семидесятых там учился, он пятьдесят восьмого года — вы тогда, наверное, сами студенткой были.

Он замолчал, обрывая фразу, и поднес к уху зазвонивший мобильный, не давая ей ответить, что она не так уж молода, — зато предоставив ей возможность понять, что ей приятно сказанное им. Хотя всем его комплиментам она бы предпочла только одно — чтобы он поскорее ушел.

Желание сбылось еще через час — было почти без двадцати шесть, когда он кашлянул в коридоре, и она выскочила из Светкиной комнаты, где сидела тупо рядом с задремавшей перед телевизором дочкой. Этот стоял перед входной дверью, в пальто — она еще раз отметила, что пальто цвета сливок, почти белое, длинное, ворсистое. Сергей про таких говорил — «пижон», но у этого вид был такой, словно он не пижонил, словно для него это была обычная повседневная одежда, которую он и воспринимал просто как одежду.

— Вы уже?

Она не удержалась от нотки сарказма, оставшегося, по крайней мере внешне, незамеченным, но облегчения в ее голосе было больше, чем иронии.

— Мне жаль, что вы так рады моему уходу, Алла. — Он улыбался, хотя тон был серьезный. — Я вам очень признателен. Вот моя визитка — если вдруг вам понадобится помощь…

— В плане бизнеса?

Он усмехнулся, оценив юмор.

— А насчет компенсации за моральный ущерб…

Она так отчаянно замотала головой, что он, похоже, удивился. Наверное, глупо она себя повела — лишних денег нет, машину менять надо, так что могла бы взять, тем более что он ей и вправду был обязан, сам же сказал, что, если бы его арестовали, пришлось бы откупаться от милиции. Но все-гаки она по-другому была воспитана и даже в такое время, как нынешнее, предпочитала оставаться самой собой.

А к тому же пачка долларов в его руке, незаметно нырнувшей в карман и так же быстро вынырнувшей оттуда, показалась жутко толстой — и оттого пугающей. Она себе потом уже сказала, что абсолютно правильно сделала — может, деньги фальшивые, а может, помеченные. И если бы черт ее попутал взять — ну просто от растерянности, потому что так в жизни бы не взяла, — то потом могла бы в такую историю влипнуть и Сергея бы подвела. Ну представьте себе — жена генерала ФСБ расплачивается фальшивыми или помеченными долларами, которые, по ее словам, вручил ей в благодарность за спасение скрывшийся с ее помощью от милиции преступник.

Она все мотала головой, а он все стоял, чуть вытянув к ней руку с деньгами, — наверное, по-дурацки смотрелось со стороны. Была мысль сказать ему что-нибудь типа того, что вопреки его мнению есть вещи, за которые не берут денег, что не все покупается и продается. Но вовремя поняла, что это прозвучит банально и глупо, — к тому же он все равно не поймет. Он снова разозлил ее — своим предложением, — да и устала она ощущать его присутствие в квартире. Три часа дома, а ни в душ не сходила, ни, извините, в туалет, не говоря уже о том, что не поела и не приготовила ужин, — и все это из-за типа, который бегает от милиции, хвастается, как мальчишка, и вдобавок сует ей деньги, как какой-то шлюхе.

Сравнение со шлюхой было некорректным, но это она поняла только позже — а тогда, стараясь компенсировать как-то тот самый моральный ущерб, о котором он говорил, но масштабов которого не знал, просто посмотрела на него по-особому. Холодно, отстраненно и как бы свысока — как на забывшегося студента, которого надо поставить на место.

— До свидания.

Видимо, он услышал точку в голосе, потому что сунул пачку обратно в карман — к его чести, без радости, без поспешности — и чуть посторонился, давая ей возможность пройти к двери.

— Поверьте, Алла, я вам очень благодарен. И мне очень жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах.

Она обернулась к нему, глядя на него чуть удивленно и выжидательно, чувствуя, что он явно хотел сказать что-то еще, и взгляд его был очень серьезным, но потом смягчился.

— Может, вы меня выпустите?

Это, видимо, была шутка — но, на ее взгляд, опять неудачная, потому что она совсем не собиралась его задерживать.

— С удовольствием, — ляпнула вдруг, уже не думая о том, что он опасен, и распахивая дверь пошире. — С большим удовольствием.

Она ждала, что он выйдет, остановится и обернется так театрально, глядя на нее прощальным взором и давая ей возможность захлопнуть дверь прямо перед его носом. Позже уже, на следующий день, когда вспомнила все, подумала, что именно от страха была такая смелая — что все-таки боялась, значит, раз так странно себя вела, как-то по-глупому. А тогда — тогда он кивнул, и шагнул на площадку, и, не оборачиваясь, пошел вниз по лестнице. Просто взял и ушел.

Она закрыла дверь, чувствуя слабость во всем теле, только сейчас понимая, насколько сильным было напряжение все эти три часа. Однако сил подойти к окну у нее хватило. И хотя она не увидела, как ее недавний гость чуть ли не прыжком влетает в распахнутые задние двери огромного джипа, подогнанного вплотную к подъезду, — козырек мешал — сам джип она увидела. Равно как и то, что через пару минут — как раз столько ему надо было, чтобы спуститься пешком с шестого этажа, — джип резко рванул от подъезда, унося незваного гостя из ее жизни.

«Надеюсь, что навсегда», — подумала книжно, глядя в окно.

А оказалось…

— …Алла Михайловна, спать изволите?

Ярко вспыхнувший свет заставил вздрогнуть, равно как и знакомый, но непонятно откуда взявшийся голос.

— Господи, Наташ, ты меня напугала!

— Хватит спать, Ал, празднуем сегодня. — От Наташи, втащившей два здоровенных пакета, пахнуло улицей. — Ладно, сейчас за тортами еще спущусь — в машине оставила, так что минут десять еще можешь поспать. Смотрю на тебя и думаю: ведь точно говорят, что спать полезно, — ты сегодня лет на пять моложе выглядишь…

Наташа выскочила, а она встала и подошла к зеркалу, глядя на свое отражение, всматриваясь в него, такое знакомое, ища то, что якобы заметила в нем Ольга, а потом и Наталья. Не видя в нем абсолютно ничего нового — те же короткие, густые, жесткие темно-каштановые волосы, широко расставленные карие глаза, очень длинные тонкие брови, маленький подбородок, маленькая черная родинка на левой щеке, чуть вздернутая верхняя губа, открывающая ее гордость — до голубизны белые зубы, и чертова сеточка морщин вокруг глаз, заметная пока только ей, но тревожащая уже.

И тут же отвернулась, отвлекаясь от воспоминаний, подумав, что надо позвонить матери, чтобы забрала Светку из школы, и учеников попробовать отменить или в крайнем случае перенести на попозже — вдруг она не успеет вернуться.

И усмехнулась, вспомнив Ольгины слова насчет поклонников — столько дел, что только их и не хватало. Да и зачем они вообще нужны, эти поклонники?..

— Может, куда-нибудь сходим?

Он категорично мотнул головой, идя на нее, заставляя ее отступать к дивану, двусмысленно улыбаясь.

— Ну какой же ты, Андрей! Ну давай хоть поужинаем съездим, а потом вернемся…

— Времени нет, да и проблемы у меня — понимаешь, ни к чему особо по городу таскаться.

Она скорчила капризную физиономию, с деланным недовольством начала расстегивать джинсы.

— Сейчас еще скажешь, что приехал на час…

— На два. Разве нам не хватит? — поинтересовался весело.

— Похоже, что это все, что тебе от меня надо?

«А чего еще-то?» — хотелось спросить ему, но он сдержался. Неплохая баба Танька, модель, ноги от шеи растут, грудь упругая, хотя и маленькая, да и лицо красивое — по крайней мере когда ходил с ней в кабак, другие мужики на нее косились. Чуть в рыло одному не дал — не хера на чужую телку коситься. Но благодушный был, пожалел — а чего, пусть смотрят и завидуют.

Первый раз встретил ее в конце лета, близкий один познакомил. Так она еще недели две ломалась, цену набивала. Может, правда, у нее и на самом деле работы была куча, а может, гадала, кто он и чего с него получить можно. Все они одинаковы, бабы, — поначалу им просто приятно оттого, что ты на них внимание обратил, в кабак свозил на тачке хорошей, а потом начинают соображать, что получить можно за то, что в койку с тобой ляжет.

Ломалась, а он звонил все равно. Раз захотел трахнуть — надо трахнуть. Больше, конечно, не из желания — благо других хватало, пусть поднадоевших, зато проверенных, — а ради того, чтобы самому себе в который раз доказать, что все его желания должны осуществляться и ничего неосуществимого для него нет. В общем, трахнул ее недели через две — ничего, по кайфу. Даже какое-то время часть ее просьб выполнял — водил по кабакам, по которым просила, по казино да ночным клубам. Вроде и самому приятно встряхнуться, особенно когда классная телка рядом, и ей хорошо.

Даже квартиру ей снял — пожаловалась, что живет с мамой-папой, а те строгих нравов, молодая, мол, слишком, чтобы дома не ночевать. Ну, он тут же вопрос и решил — позвонил куда надо, и через пару дней была нормальная хата в центре, до Пушкинской два шага. Думал, и самому удобно будет — заехал когда хочешь, отымел да отвалил.

Но ведь наглая, сучка, — как все красивые молодые бабы такого плана, модели эти, манекенщицы. Начала намекать, что машина нужна новая, не то восьмерка у нее старая совсем, а вот «фольксваген» бы маленький, «поло». Ну сказал ей, что там видно будет, — и так поимела с него нормально, квартиру на полгода вперед оплатил, на мебель дал полторы штуки, это уж не говоря о расходах на кабаки и казино. Не то что денег жалко — что бабки, они и нужны, чтоб их тратить, и он охотно тратил, чтоб все видели, что есть они у него, — а подход такой начал утомлять. И так тебе деньгами помогают, видишь, что мужик не жмот, — так не суетись, поиграй как следует, любовь изобрази, ведь больше получишь в итоге. Так нет, надо все и сразу. С одной стороны, удобно, конечно, — этакий товарообмен, — но с другой стороны, она ведь еще и чувств каких-то требует, ухаживаний, внимания. А бабки и чувства — как-то не очень совместимо.

Танька стянула джинсы, потом майку, резко так, не глядя на него, стащила трусики.

— В душ пойдешь?

Злится, сучка, — или делает вид, что злится. А ведь когда хочет, специально долго раздевается, словно стриптиз исполняет, — его это всегда заводило. А тут злится. Да и хер с ней. Он же по конкретному делу приехал, так что на ее эмоции реагировать не собирался. С того дня, как с Корейцем все случилось, так ни разу и не трахнул никого. Да нет, даже побольше прошло, в последний раз был у одной знакомой, кажется, за пару дней до стрелки этой херовой. А сегодня, еще когда обедали в «Университетской», вдруг спохватился, вспоминая эту Аллу, что из-за всех дел даже про баб забыл. Хотя нечего было удивляться, столько суеты было с Корейцем, да и Герман, крыса, забот добавил.

Короче, с ходу набрал с мобильного одной подруге, а там пустота. И только тогда уже Таньке. Вот что значит утомила — вроде и вложил в нее бабок прилично, а первой все равно другой позвонил. И ведь капризничать еще начала — мол, сегодня Рождество, хотела по магазинам пройтись, посмотреть себе чего-нибудь, а вечером с девчонками из агентства планировала сходить куда-нибудь на дискотеку на всю ночь. Но он ей сказал весело, но категорично, что вечером пусть делает что хочет, а что касается дня…

— В ванную пойдешь?

Голая Танька — с высокой маленькой грудью, длиннющими ногами, ярко-белой кожей, особенно побелевшей с тех пор, как она перекрасила волосы в рыжий цвет, — заставила отвлечься от мыслей. Хороша, хотя и много в ней в последнее время паскудства. Он быстро разделся, небрежно сбросив в кресло дорогой «боссовский» костюм, шагнул к коридору, намереваясь принять душ, но, увидев, как она нагнулась, стоя к нему спиной, расстилая постель, изменил решение. Тихо подошел сзади, беря ее за небольшую круглую попку, чуть подталкивая вперед так, чтобы она опустилась на диван.

— Ну Андрей, подожди!

Он, не отпуская ее, смочил слюной пальцы, провел между ее ног, увлажняя, глубоко вошел и начал двигаться резко, но не спеша, под ее стоны. Которые сегодня показались не слишком естественными. И раньше было ощущение, что холодная девка — вроде старается в койке, но то ли молодая слишком, восемнадцать всего, то ли слишком много о бабках думает, но в любом случае кончает редко, если вообще кончает.

Он снова отвлекся, чувствуя, как из-за мыслей спадает напряжение, и переключился полностью на процесс, мощно и обильно кончив минут через пятнадцать, сразу после того, как услышал ее вскрик и сказал себе, что можно. И, отпустив Таньку, повалился рядом с ней на кровать.

— А ты говоришь — ресторан, — произнес через какое-то время, поймав себя на том, что бездумно смотрит в потолок. — Разве от ресторана такой кайф получишь? Слушай, у тебя минералка есть?

Танька с готовностью вскочила и через пару мгновений вернулась, держа в руках запотевший высокий стакан.

— Может, еще налить?

Он вдруг подумал, глядя ей в лицо — внимательно, но при этом улыбаясь, — что почему-то ее желание услужить кажется ему неискренним. То обижается, то готова взад-вперед за водой бегать. Вообще как-то странно сегодня получилось — вроде и не злила она его ничем, и приехал трахнуться, а не думать, а почему-то анализировал каждое ее слово, каждый жест.

Танька, словно прочитав его мысли, взяла из рук пустой стакан, поставила его у кровати и села на него сверху, целуя грудь, спускаясь ниже, замерев рыжей головой внизу живота, а потом задвигав ею с характерными мокрыми звуками. Мысли снова ушли, но недалеко, притаились где-то — может, поэтому она все старалась, а он все никак не мог кончить, думая о другом. И только усилием воли настроившись на секс, перегнулся, хватая ее за волосы, начиная двигаться навстречу, как всегда больше возбуждаясь от действия, а не от пассивного ожидания, которое ненавидел. И ухмылялся, слыша издаваемые Танькой звуки, понимая, что она задыхается, — но отпустил, только когда выплеснул все напряжение ей в горло.

— О-о-о! — выдохнула, облизываясь, улыбаясь с показной порочностью, — в фильме каком-то увидела, что ли? И тут же поинтересовалась деловито: — Может, принести что-нибудь? Пить не хочешь?

Он кивнул, глядя вслед удаляющейся Таньке. Странно, такой день был с утра классный, вырвался ведь после трехдневной отсидки, отдохнуть планировал — а тут чего-то не по кайфу. Полная голова мыслей — не до траханья. Не нравилось ему такое — когда мысли лезли в голову против его воли, без повода вроде, неуместно холодные и трезвые, ломающие все удовольствие.

Он перевернулся на бок — любимая после секса поза, на спине, когда расслабляешься полностью и еще какое-то время летаешь где-то, почти как после кокса, сейчас эффекта не давала. Внимательно посмотрел на появившуюся Таньку — с подносиком, на котором красовались два стакана и две маленькие бутылочки перье. Бережет фигуру — минералка, зелень, немного рыбы, немного вина, и то редко, ничего больше, ну разве что сигареты. Вот и сейчас, дав ему воды и проведя рукой по щеке — словно отметилась, — взяла пепельницу, села на кровать, бесстыдно скрестив длинные ноги, и закурила. Дым сигаретный ему не очень нравился, но привык, столько пацанов вокруг курило, что выхода не было, либо привыкай, либо дохни, — и потому никогда не возражал, если женщина курила.

— Андрюш, а я тут рекламу видела — насчет «фольксвагена-поло». Четырнадцать тысяч за новенький — совсем немного, правда? А красота! Представляешь, симпатюлечка такая маленькая, яркая, пухлая. Ну прелесть, глаз не отвести…

Танька прервала ход мыслей, он даже не сразу сообразил, что в словах ее есть подтекст. Покивал согласно, но по чуть затянувшейся паузе ее с ходу понял, что что-то не так. Уж кто-кто, а он искусством разговора владел дай Бог — учителя хорошие были, даже супер, и Вадюха, и Кореец, он у них вмиг все перенимал. Не просто учили, как лохов разводить, коммерсантов пугать и с братвой из других бригад на стрелке базарить, — на все это Кореец был великий мастер. Но и как с солидными людьми вести разговор, которых просто так на понт не возьмешь, как на свою сторону перетягивать тех, кто уже работает с другими, как добиваться своего, не прибегая к не то что явным, к завуалированным даже угрозам. Это как раз Вадюхина была специальность — натуральная дипломатия, которая Корейцу давалась тяжело, Корейцу напрячь куда проще было или с братвой перетереть.

А вот он, Леший, и то и другое освоил быстро. И в любом разговоре — кем бы ни был собеседник, пусть даже ничего не значащим случайным знакомым — инстинктивно уже отмечал все детали. Может, и ошибался порой — Кореец прав был, когда за Германа ему напихал, нельзя было так по телефону, — но сейчас точно что-то почувствовал.

— Ты уж лучше на «бээмвуху» копи, — бросил, намеренно делая вид, что намек прошел мимо ушей. — Родстер новый появился «бээмвэшный», вот это класс — куда там «фольксвагену». Да, чего с работой-то у тебя?

Танька не просекла маневра, обиженно надулась. Прозрачная в натуре, хрен чего умеет скрывать, если всерьез разозлится. Хитрая, но хитрость поверхностная — чуть что не по ее, эмоции наружу прут так, что не удержишь.

— Нормально, — обронила сухо, снова закуривая, выдыхая дым в его сторону, не в силах скрывать на лице выражение обиды, не замечая его внимательного, пусть и непрямого, взгляда.

«Красивая, сучка, — отметил он равнодушно. — Когда злится, особенно красивая. Пустая вот только…»

Он почему-то подумал об Алле, с которой встречался сегодня утром, — вроде взрослая баба, взрослая женщина, и не скажешь, что красивая, а что-то в ней есть, чего нет в этой вот молодой длинноногой сучке с высокой маленькой грудью. Непонятно откуда взявшаяся мысль удивила, и он отпихнул ее, сосредотачиваясь на Таньке, решив для себя, что надо сделать дело еще разок, а потом и ехать пора.

— Ладно, кончай дуться. С обиженными знаешь что делают? — улыбнулся широко, осененный идеей, которую породила сама Танька, не отреагировавшая на улыбку. — Сейчас покажу…

Он быстро, рывком сел, протянул руку, хватая ее за запястье, заставляя раздавить сигарету в большой глубокой пепельнице. Так же быстро перевернул, не обращая внимания на сопротивление, крепко держа одной рукой, ввел пальцы второй руки в липкое влагалище, сохранившее его сперму, и, обмазав себя, втиснулся в попку, на удивление широкую внутри. Танька вскрикнула — он знал, что ей не больно, делали это уже не раз, но, даже знай он, что ей больно, не обратил бы сейчас внимания, заслужила того, чтобы пострадать немного. Но она после проникновения уже не сопротивлялась, застыв, слегка подвывая до самого конца — в силу его настроя достаточно быстрого.

— Видишь, как плохо обиженной-то быть? — спросил, ухмыльнувшись, лежавшую ничком Таньку, когда перевел дыхание. Она не ответила и спустя десять минут, когда он вернулся из душа и плюхнулся, обмотанный полотенцем, в кресло, лежала в той же позе и молчала. Ждала, видно, что он что-нибудь скажет, забыв или не зная, что играть в молчанку он умеет куда лучше.

— Ладно, решим чего-нибудь с твоим «поло», — произнес наконец, тут же получив ожидаемый эффект. Танька перевернулась, в мгновение ока стерев с лица обиду, превратив ее в восторг, в котором была доля наигранности. — Не сейчас — есть проблемы кое-какие. Попозже порешаем, о'кей?

— О'кей, сэр! — В четкой английской фразе слышался энтузиазм и прежняя готовность служить, тут же сменившиеся заботой. — Серьезные проблемы, да, Андрюш?

— Да так, — отмахнулся он, никогда с женщиной ничего не обсуждавший и уж ради Таньки ни в коем случае не планировавший делать исключение. Она, конечно, знала, кто он, — примерно знала, да он и не скрывал, самая престижная профессия, между прочим. — Время нужно — все решим…

И, почувствовав, что фраза звучит для него, Андрея Семенова, как-то уныло, добавил: — У меня нерешаемых проблем нет…

— Ты такой… — Танька опустилась на колени, чуть поморщившись от последствий только что завершившегося акта, льстиво заглянула в глаза. — Ты ведь все можешь, правда, Андрюш?..

Он вдруг подумал, что, скажи она это еще пару недель назад, в прошлую встречу, например, фраза бы его купила, только так, — может, даже получила бы, сучка, все, что просит. Но сейчас…

— Да могу кое-что — не последний человек в этом городе…

Танька посидела еще перед ним, опустив подбородок на его колено и преданно смотря в лицо. И хотя ему показалось, что ей неудобно так вот сидеть, она застыла в этой позе на какое-то время, то ли изучая его, то ли пытаясь понять, правду ли он сказал насчет машины, то ли желая закрепить производимый эффект.

— Ты еще не торопишься?

Он не ответил и, только когда она вышла — выпорхнула, точнее, — из комнаты, ощутил, что настроение довольно поганое. Это редкость для него была — для всегда самоуверенного и оптимистичного в силу убежденности в собственном могуществе и в собственной значимости. И уж тем более сейчас такое вот настроение было неуместно — после того как поимел Таньку, к тому же после долгого для него воздержания. Без кайфа, правда, поимел — так, дурную сперму сбросил, потому и не хотелось больше, хотя в другой ситуации не торопился бы, растянул бы удовольствие и задержался бы еще, чтобы продолжить после перерыва. А сейчас решительно встал и начал одеваться. И, уже накинув пальто, приоткрыл дверь ванной.

— Ты уже? — Танька, выглянувшая из густо повисшего пара, не выглядела огорченной. — А я тебе совсем забыла сказать — этот «поло» из рекламы, там две подушки безопасности, и кондиционер, и даже вроде коробка автоматическая. Представляешь?

— Солидно. — Он изобразил на лице понимание и задумчивость. — Ну ладно, я позвоню, на днях позвоню.

И закрыл за собой дверь, не услышав преданного:

— Только надолго не пропадай, пожалуйста…

И на площадке уже, дожидаясь лифта, вспомнил, как, лежа в постели, сравнил Таньку с этой Аллой — и сравнение оказалось не в Танькину пользу, хотя, кажется, и в пользу Аллы доводов никаких не было.

«Да уж, Андрей Юрьевич, не хватало вам только сорокалетних трахать, — заметил самому себе с веселой укоризной, выходя из подъезда и садясь в работающий теплый «мерседес», прогретый по его указанию Лехой, которому позвонил, собираясь выходить от Таньки. — Для полного счастья только этого и не хватало…»

— В Переделкино, Андрей Юрьевич? — почтительно поинтересовался Леха, прежде чем вылезти из «мерса» и пересесть в джип к пацанам.

— Сейчас в одно место заскочим, — сказал, не объясняя, что надо пополнить запасы кокса, который нюхал в последний раз в тот день, когда ранили Корейца. — Короче, сейчас за мной, а оттуда в Переделкино…

Он посмотрел в зеркало заднего вида на собственное отражение, подмигнув самому себе. Мысль о кокаине подняла настроение — хотя ясно было, что если и удастся сегодня нюхнуть, то только после того, как Кореец заснет. И тут же вспомнил, что сегодня Рождество — надо взять чего-нибудь, Генку порадовать в его американский праздник, да и себя заодно. Надо оттянуться — давно пора, а то засиделись, вот и внутри херня какая-то, даже траханье толком не пошло.

«И ни при чем здесь Танька, — подумал напоследок, посмотрев на ее подъезд. — Ну стерва, ну хитрая — так зато в койке хороша, а в кабак с ней придешь, так все таращатся. А то, что бабок хочет за койку, — так они все такие…»

«Мерседес» нерешительно заерзал колесами по раскатанному льду и несколько секунд спустя плавно тронулся с места. Словно после короткого размышления — повиноваться или нет — признав в этом задумавшемся человеке того самого Лешего, которого вез сюда пару часов назад и который управлял им, тяжелым и величественным автомобилем, жестко и без колебаний и раздумий. И его сейчас надо было как можно быстрее и надежнее доставить туда, где его ждет удовольствие, которое не испортят никакие лишние и ненужные мысли…

Она вздрогнула, услышав звяканье ключа в замке, и поспешно выскочила в коридор, глядя на вошедшего Сергея — как всегда, молчаливого, как всегда, устало кивнувшего.

— Привет. Долго ты сегодня, я уж тебя заждалась.

Он посмотрел на нее немного удивленно — фраза действительно была странноватой, потому что он часто приходил поздно и слово «заждалась» могло бы относиться к самому началу совместной жизни, но уж никак не к сегодняшнему дню.

— Давай, быстро переодевайся — и за стол.

— Да ты что, мать! — Он, с тех пор как родилась Светка, начал ее так называть, матерью, и ей это не нравилось поначалу, но давно привыкла. — Времени-то уже. Чайку сделай — и хватит. Я на работе поел, да и поздно уже ужинать…

— Да никакого ужина. Просто посидим, выпьем немного. Все готово уже.

В голосе звучала не просьба, но смягченная категоричность, и он смотрел на нее с прежним удивлением. Но она смоделировала разговор заранее и отклоняться от плана не собиралась. Она знала, что он удивится тому, что она так себя ведет, и тому, что ждала. И ее настойчивому желанию отметить ничего для него не значащий праздник — хотя в принципе все праздники, кроме, может быть, собственного дня рождения и присвоения очередного звания, для него ничего не значили. Она знала и рассчитывала, что он сразу заметит, что она какая-то другая, — и оценит, и скажет что-нибудь, и… Вот что «и» — она не определилась.

Сергей стащил кожаную куртку, потоптался, снимая туфли. Ему, невысокому и достаточно массивному, лет пять назад начавшему полнеть и прилично прибавившему в весе, в крошечной прихожей было тесно, потому и процесс раздевания проходил долго.

— Что за событие?

— Рождество, между прочим. — Она почувствовала, что голос ее звучит неестественно весело. И тут же заметила, что он не понимает, о каком Рождестве речь. — Католическое. Разве не повод?

— Ты, мать, католичество приняла, что ли? — Он покачал головой, будто изумляясь ее причуде, и тут же спохватился: — Все понятно, на работе небось отмечали? То-то я смотрю, странная ты какая-то сегодня — хорошо отметили, видно…

Они едва разминулись в длинном и узком, суженном книжной стенкой коридоре, когда он прошел мимо нее в их спальню, служившую ему по совместительству кабинетом, стаскивая на ходу галстук. Она смотрела ему вслед, ожидая, что он обернется, чтобы еще раз посмотреть на непривычно ведущую себя жену, — но он не оглядывался. Она не огорчилась — слишком хорошее было настроение, чтобы обращать внимание на пустяки.

Она еще по пути из института специально купила в палатке у остановки шампанского, решив, что они вполне могли бы посидеть вдвоем вечером — все же праздник, да и состояние было такое приподнятое весь день, что жалко было его терять. Сергей, правда, к любителям шампанского не относился, но в доме имелся значительный запас подаренных ему водок, коньяков и виски — и не меньший запас даримых ей учениками шоколадных конфет.

Она еще подумала, не купить ли чего-нибудь вкусненького из еды, но предвидела, что он появится поздно и есть уже не станет. К тому же красная икра была в холодильнике, пара банок, и мясо копченое, купленное по бестолковости еще три дня назад. Так нередко с ней случалось — готовить некогда и неохота, проще заскочить в магазин и купить каких-нибудь копченостей. Вот и выходило, что часто покупала бессмысленно дорогие продукты, в итоге равнодушно съедаемые Сергеем, а чаще чуть менее равнодушной к еде Светкой. Так что в холодильнике при желании всегда можно было отыскать что-нибудь праздничное.

Так засиделись с девчонками, что еле к шести домой успела. Только вошла, как ученик позвонил в дверь. Всегда жутко непунктуальный, а тут вовремя заявился. Второго она отменила, с кафедры еще позвонила и перенесла на завтра, а этому не дозвонилась просто. И потому с ходу дала ему кучу заданий, а сама, не в силах сидеть на одном месте, бродила по комнате.

Хороший выдался день, давно таких не было. Начался, правда, не очень — с того, что заявился этот тип со своими цветами. Но с другой стороны, она не могла не признать, что день получился таким во многом благодаря ему. То есть он ее смутил, конечно, и цветы эти смутили, целая охапка, и в троллейбус она с ними еле влезла. И в метро на нее смотрели так, словно обладательница таких букетов должна ездить как минимум на такси, но уж никак не на общественном транспорте.

И девчонки надоели немного — и Ольга, и Наталья, и другие. То есть Ольга во всем была виновата — сначала один на один допытывалась, от кого цветы и не образумилась ли она наконец, не завела ли любовника, а потом при всех заявила, что цветы и мужчины делают женщину моложе лет на двадцать и Алла тому примером. Ну и началось. Сначала комплиментов наговорили, якобы и вправду помолодела в один день. А потом пошло — да кто, да откуда, да расскажи, и все такое. Все ж свои, чего стесняешься? Все и вправду свои — кафедра маленькая, коллектив тесный, ни одного мужика и восемь женщин от тридцати до пятидесяти, работают вместе сто лет, Наталья последней появилась, в девяносто втором, а после нее никого.

Ей почему-то это льстило поначалу — раньше отмахивалась от таких разговоров, а тут опять вела себя как дура. Примерно так же, как утром с этим. Только с ним она терялась и не знала, как себя вести, а тут начала улыбаться загадочно, словно Джоконда, и даже покраснела, кажется. Надо было что-то придумать, что-то сказать, пошутить как-нибудь, но ничего в голову не лезло. Ольга молодец все-таки — хоть и начала этот разговор, потом заметила, что ей не по себе, и громко предложила выпить, и тост произнесла в своем духе, про мужиков, и внимание от нее отвлекла. Она, правда, наконец промямлила, что цветы преподнес отец одного ученика, но неубедительно это было — ну с какой стати отцу ученика делать это ранним утром, да к тому же в Рождество? На Новый год — понятно, но тут-то?

В общем, слава Богу, от нее отстали — хотя тема осталась той же. Только на студентов перекинулись, — третий-четвертый курсы были у их кафедры, так что все знали, о ком речь, — кто с кем сидит на лекциях, кто по-прежнему ходит парой, а кто пару сменил, кто женился или вышел замуж, и на кого смотрит нагло тот или иной студент. В каждой группе попадался, как правило, какой-нибудь один, уверенный по молодости в своей неотразимости и посматривавший на преподавателей, особенно на более-менее молодых, этак со значением.

Тема, неоднократно обсуждавшаяся и раньше, ей, как правило, не очень нравилась — ей, вышедшей в двадцать четыре года замуж и других мужчин не знавшей, в таких ситуациях говорить было не о чем, разве что кивать да поддакивать. А тут она себя почувствовала в самой что ни на есть своей тарелке — и тема не смущала, и в разговоре участвовала, и от шампанского не отказывалась, тем более что опьянение, которого обычно опасалась, боясь утратить контроль, оказалось легким и ужасно приятным.

Она еще задумалась потом, по пути к метро, — шампанское шампанским, а привычка анализировать была сильнее, — с чего вдруг такой подъем? И ответила себе, поразмыслив, что праздник как-никак. И Новый год близко, и традиционное ожидание каких-то неясных перемен к лучшему — этим все и объясняется. Именно поэтому и оторвалась от повседневных проблем, от серых будней, и в самом деле почувствовав себя моложе. Так что тип этот надоедливый все же ее отблагодарил — сам о том не догадываясь.

А цветы она забрала с собой. Когда уже начала собираться домой, вспомнила, что, еще придя в институт, сказала Ольге, что пусть возьмет букет себе, если хочет, — и вдруг так жалко их стало. Уходили все вместе, и она все ждала, когда Ольга спросит еще раз, правда ли может их забрать, и останется только кивнуть, — и, уже одевшись, топталась у дверей, дожидаясь, пока все оденутся, и с тоской думая о том, что, даже если Ольга не вспомнит, ничего не изменится. Потому что в этом случае цветы придется просто оставить. Но та вспомнила.

— Ал, розы-то!

Она отмахнулась вяло, показывая, что они ей абсолютно неинтересны.

— Ал, прекрати, разве можно такую красоту оставлять?! Представьте, девчонки, — ей посреди зимы розы дарят, гигантскую охапку, на пару моих зарплат тянет, а она…

В общем, взяла — сделав вид, что просто уступает, притом неохотно, и тем самым, кажется, усилив Ольгины подозрения по поводу наличия любовника, да и у других вызвав, возможно, такие же мысли. Но даже не хотелось ругать себя за неестественное поведение, за то, что дала о себе повод подумать такое — это она-то! И дома, пока бестолковый Пашка — счастливый тем, что репетиторша его сегодня особенно не мучает, — что-то там писал, она быстро поставила их в огромную хрустальную вазу. А потом, внезапно испугавшись, что Сергей может поинтересоваться, откуда это взялось, поспешно унесла на кухню. А потом снова вернула в комнату, потому что ей захотелось, чтобы он их увидел — и не просто увидел, а спросил, откуда они. И тогда…

Она испытала сильное желание услышать от него то же, что слышала сегодня от девчонок, — что она так молодо выглядит, что она красивая, сексуальная, что… Она толком сама не знала, что хотела услышать, и даже забыла, — то ли сознательно, то ли от шампанского, — что муж никогда ничего такого ей не говорил. Ну может быть, давно, когда познакомились, когда только начали жить вместе, да и то не слишком часто — он всегда был сдержан на комплименты. Ее это обижало, ей казалось, что он постоянно должен говорить ей что-то приятное, — так, теоретические выкладки, потому что опыт общения с мужчинами отсутствовал, если не считать одного поклонника, который был недолгое время до Сергея, но с которым дальше пары десятков встреч и десятка поцелуев не зашло. А потом привыкла, что он именно такой, тем более что знала, что он ее любит, и искренне считала, что лучше мужа быть не может.

Вон ту же Ольгу послушаешь — она вечно мужиков меняет, опыт есть, — появился кто-то новый, наговорил кучу всего, остался на ночь-другую, а потом выясняется, что он любитель выпить, или за душой ничего нет, или же женат, или еще что-нибудь в таком роде. Вот недавно был у нее какой-то военный — она все восхищалась, что красавец мужчина, молодой седой полковник, будущий генерал, прошедший Афганистан и прочие горячие точки, вдовец опять же. И в постели якобы фантастичен — хотя, что это может означать, Алла себе слабо представляла, — и главное, восхищается ею, каждый раз заявляет, что без ума от нее, что такой женщины не встречал. А потом оказывается, что у него двое детей — живут у его матери в глубинке где-то, — и однокомнатная квартира в Подмосковье, и зарплата такая, что на еду не хватит, тем более он еще половину матери отсылает. Ну и что толку от его красивых слов?

За вечер она носила цветы из кухню в гостиную, наверное, раз десять, все никак не могла успокоиться. Хорошо, что Светка уселась перед телевизором — очередной сериал показывали, ее от них за уши не оттащишь — и сидела себе тихонько, не выходя, и там и заснула, прямо перед экраном. А она все металась, накрывала на стол — шампанское, водка для Сергея, рюмка и бокал, ножи и вилки, коробка конфет, — заранее нарезала хлеб, открыла банку икры и выложила в розетку масло, оставив его в холодильнике. Даже халат сняла — надев потертые синие джинсы и застиранную, белую почти джинсовую рубашку. И, прекрасно представляя, что Сергей придет уставший и с единственным желанием — посмотреть телевизор полчаса, может сделать пару звонков и лечь спать — составляла свой коварный, непонятно зачем, но почему-то очень нужный и важный план.

Она даже задумалась над тем, что сказать ему, когда он спросит про цветы. К ней приезжали периодически отцы учеников — некоторые так себе, черт знает кто, детям таких в престижном вузе вроде и делать нечего, а некоторые все из себя, хорошо одетые, явно богатые. У Ленки, которая ходила к ней по средам, такой был папаша — явно немаленький человек, при этом молодой, ее возраста примерно, под сорок, подтянутый, очень симпатичный, вежливый, внимательный.

Даже говорил как-то двусмысленно, словно хотел бы встретиться с ней в другой обстановке, хотя ей это совершенно не надо, да и ему, наверное, тоже. Но все же кучу комплиментов сделал — почти искренне удивился, что в Инязе такие молодые преподаватели, и заявил, что и сам бы не прочь вернуться в абитуриентский возраст, чтобы к такой «англичанке» походить, и все такое. За те десять с лишним лет, что она занималась репетиторством, несколько было таких папаш, и, хотя приезжали они редко, на первое занятие, как правило, и потом, чтобы отблагодарить, пару раз случалось так, что Сергей во время визита был дома. Но даже из комнаты не выходил, никакого интереса к визитерам не проявляя.

Короче, не ревновал совсем. Хотя, будь она другой, поводы бы были, еще сколько. Но она не была другой, и он тоже — и ее даже радовало, что он не ревнив, а то бы еще устраивал допросы через день, она про таких мужей слышала. Но вот сейчас ей хотелось легкого проявления ревности с его стороны — необъяснимо, но хотелось.

Может, рассказать ему про этого? Она представила, как улыбается в ответ на его вопрос — улыбка должна быть многозначительная и непонятная — и признается, что несколько дней назад произошла с ней такая вот история и сегодня этот парень приперся к дому с цветами. Идея показалась заманчивой, но, к счастью, быстро поняла, что лучше о нем не говорить. «Ты что, мать? Он же бандит наверняка, он бы тут взял вас со Светкой в заложники или черт знает чего натворил бы. Ну надо ж додуматься!»

Так бы и сказал — и слушать бы не стал, что она боялась закричать и позвать на помощь, испугалась за Светку. Заявил бы, что она обязана была заорать на весь подъезд — тот бы убежал; твердил бы, что она могла его карьеру загубить своим поступком, и в итоге вместо приятного вечера получилась бы такая ерунда. А это ей совсем не было надо.

Так что эту идею она отмела — еще раз похвалив Светку, которая первой сказала, что отцу лучше не говорить ничего. Она его побаивалась. Ей, Алле, казалось, что мужчина и должен быть таким, ей казалось, что, начни Сергей сюсюкать со Светкой, это было бы как-то по-бабьи. Но так, как вел себя он, тоже нельзя было. И хотя сама она всегда говорила дочке, что папа ее очень любит, просто сильно занят — и верила в это, и надеялась, что и Светка верит, — но порадовалась, услышав от дочери, что отцу про визит незнакомца рассказывать не стоит.

Так что она окончательно решила, что лучше промолчать, — но разговор смоделировала детально и именно потому сейчас извлекла из холодильника икру и шампанское и задумчиво оглядела накрытый розовой скатертью журнальный столик. И, развернув одно кресло так, чтобы, сидя в нем, не увидеть цветы было нельзя, быстро села в другое.

Сергей появился минут через пять — в спортивном костюме — опустился напротив, молча открывая шампанское, наполняя ее бокал, наливая себе рюмку водки.

— Слушай, может, тебе не надо? — Посмотрел на нее с шутливым сомнением. — Что-то ты сегодня не того — глаза блестят, праздники устраиваешь на ночь глядя. Напьешься ведь, буянить будешь, с утра голова пополам, а тебе на работу…

Банальная шутка и не смешная — уж кто-кто, а он знал, что она не любитель спиртного и максимум, на что способна — так это на бутылку сухого вина или шампанского, и то за долгий вечер. Но улыбнулась тем не менее, приподнимая бокал.

— За нас?

Муж молча одним глотком опустошил рюмку, намазал бутерброд, щедро усыпав масло яркими икринками, откинулся в кресле, жуя, глядя в никуда, думая о чем-то своем. Такое ощущение было, что он забыл о ней, — это было обычно в общем-то, она давно на такое не реагировала. Ну, может, обижалась изредка, но так, не всерьез — а вот сегодня…

— О Господи! — произнесла слишком громко, возвращая его внимание. — Аспирин-то…

— Аспирин? — Сергей смотрел на нее недоумевающе. — Кому?

— Да в розы надо кинуть — завянут ведь, а жалко. Тем более такой букет, такая красота, к тому же зимой. Правда жалко, да, Сереж?

Он посмотрел на цветы, сохраняя на лице такое знакомое ей отсутствующее выражение. И естественно, ничего не спросил — ни сразу, ни пока она как-то очень долго кидала в вазу таблетки. Не прошло — ей бы следовало это предвидеть.

— Кстати, Сереж, хотела тебя спросить, — начала она, не отчаиваясь, что часть плана не удалась. — Может, съездим куда-нибудь на Новый год? Ну что мы все дома да дома — который год уже. Помнишь, ты лет пять-шесть назад путевки брал в дом отдыха — ну, который недалеко, мы часа два всего, кажется, ехали? Помнишь, как здорово отметили тогда?

Он задумался, вспоминая, словно забыл, — но она не сомневалась, что он сейчас вспомнит, такое не забудешь. Старый корпус, вокруг лес, заваленный снегом, — и они туда приехали тридцать первого утром и гуляли полдня вдвоем, такого вообще тысячу лет не было. И Сергей шутил все время, отвлекся от привычных разговоров о работе и всяких бытовых проблем типа необходимости сделать ремонт на даче. И было так хорошо, так празднично, и ей даже показалось тогда, что они живут вместе совсем недолго, что это медовый месяц, которого в реальности у них не было, кстати. Наверное, подействовало именно то, что они так долго гуляли вдвоем, и никого вокруг, только лес и снег и проложенные кем-то отсутствующим дорожки, — и она ощущала себя куда более молодой, двадцатилетней, ну, двадцатипятилетней, и муж из сурового, замкнутого, вечно занятого и озабоченного своими делами человека превратился в того веселого молодого парня, каким был до свадьбы.

А потом они вернулись в номер, и Сергей лег вздремнуть, а она пошла в душ, чтобы согреться, и вышла в халате, и легла рядом, глядя на него, и он почувствовал взгляд, открыл глаза, притянул ее к себе и…

А к вечеру приехали Баландины — Сергеев институтский еще приятель, а ныне сослуживец, Володя, и Татьяна, его жена, тоже сдавшие ребенка бабушке. И они просидели вчетвером часов до пяти утра, и много смеялись, и вспоминали, и было весело, хотя мужчины нет-нет да переключались на работу. И днем еще погуляли, хотя Сергей перепил накануне и страдал слегка, — а вечером надо было ехать обратно в Москву. И жутко не хотелось уезжать, но пришлось. И тот Новый год в памяти сохранился до сих пор.

— А, это где мы с Баландиными были? — откликнулся наконец Сергей. — Ну и напились мы тогда…

Она сказала себе, что на самом деле он вспомнил абсолютно все — все то же, что и она, в тех же красках, с теми же запахами и ощущениями, — просто в силу того, что не любит говорить о личном, сказал именно то, что сказал.

— Так, может, съездим?

— Охота тащиться куда-то — чего нам, дома плохо? Да и вообще — может, на работу придется тридцать первого выйти, куда там ехать…

Он как-то с ходу утратил интерес к разговору — решив, видимо, что Аллиных странностей с него хватит, — и зевнул, дожевав очередной бутерброд.

— А помнишь, Сереж…

— Ладно, спать пора. — Он тяжело поднялся из кресла. — Надо пару звонков сделать, новости еще в двенадцать — пойду…

Даже это не могло испортить того подъема, на котором прожила весь день. Она чуть развернула кресло, глядя в окно, в холодную черноту, делая глоток шампанского, улыбаясь про себя. Ну конечно, он устает — с раннего утра до позднего вечера на работе, и еще звонки постоянные. И хотя иногда она думает, что он невнимательный, что никого, кроме себя, не любит, это не так совсем. Ну не дарит цветы, ну забывает про какие-то их даты типа годовщины свадьбы — но разве это главное?

Розы, фантастически красивые, ослепительно красные, даже в тускло освещенной комнате подсвечивали темноту за окном, делая ее насыщеннее и ярче. Странный тип — но за сегодняшний день следовало сказать ему спасибо. Впрочем, они квиты — она помогла ему тогда, пусть и не совсем по своей воле, а он своим букетом подарил ей сегодня такое настроение, тоже совершенно случайно, не догадываясь, какие эмоции преподносит ей в хрустящей фольге, не представляя, что весь день благодаря этим цветам она будет чувствовать себя молодой и беззаботной. Совсем другой.

Фужер опустел, и она подлила себе еще, ощущая себя очень комфортно в призрачно-слабом, невесомо-легком опьянении, готовом уйти, как только ее внутренняя расслабленность перейдет в собранность. Придвинулась вплотную к низкому подоконнику, глядя в холодную черноту, лопнувшую посередине, разрезанную пополам белеющей деревяшкой рамы, плещущую за стеклом, как густая тяжелая вода. Глядя на блестящую белую дорожку, на сумрачные тени деревьев, сугробы у подъезда, подпирающие их старенькую «шестерку», на фонарь, куском масла желто висящий над улочкой, — и снова возвращаясь в тот Новый год пяти- или шестилетней давности. А потом решительно встала и через полчаса, убрав все со стола и приняв душ, снимала халат, ложась рядом с то ли спящим, то ли дремлющим еще мужем — и после некоторого выжидания погладив его по груди. Сначала почти неощутимо, потом конкретнее.

— Ты что, мать?

Она прижалась к нему вместо ответа, не обращая внимания ни на вопрос, ни на то, что он продолжал лежать без движения. Подумала вдруг, что, наверное, надо было снять и ночную рубашку, когда ложилась, так бы он сразу все понял, — и, поспешно встав, исправила оплошность, радуясь, что в спальне темно, при свете она бы постеснялась раздеваться. И легла обратно, прижавшись еще теснее, гладя густые короткие волосы, прижавшись губами к груди.

Сергей раздраженно заворочался, приподнялся на локте.

— Ну что, Ал?

Она несмело провела пальцами по его животу вместо ответа, вдоль резинки трусов, и он, вздохнув тяжело и грустно, отвернулся, запуская руку под матрас, туда, где лежали презервативы.

— Нет, что-то с тобой сегодня точно не так…

Она лежала на спине, выжидая, прислушиваясь к недовольным шорохам, скринам и покашливаниям, не придавая значения окраске звуков. Потом пришли его руки, ласкающие полусонно и нестарательно, а затем он навалился на нее всем нелегким своим телом, проник внутрь, задвигался медленно, а затем все поспешнее, дыша тяжело и горячо. Она чуть постанывала в такт, уверенная с давних времен, что именно так должна вести себя женщина в постели — так, как делала в тот канувший в Лету Новый год, в который перенеслась сейчас. И тихо вскрикнула, когда он засуетился и тут же обмяк, — ей казалось, что ему нравится, когда она так делает.

— Я сама, — вскинулась предупредительно, беря у него из руки использованный презерватив. — Лежи, я сама.

Кое-как накинула халат, помогая себе одной рукой, — ходить голой по квартире даже ночью, даже когда все спят, она позволить себе не могла. Да и не дай Бог Светка проснется — в туалет захочет или попить — и столкнется с матерью в таком вот виде. Тщательно промыла слабо заполненный кусочек резины, прошла на кухню и после некоторых усилий засунула его на самое дно мусорного ведра. А когда вернулась, Сергей уже спал.

«А эти все про любовников, — подумала, вспоминая девчонок с кафедры и сегодняшний разговор за отмечанием Рождества. — Ну и кому они нужны? Может, тем, у кого мужа нет или у кого с мужем отношения не очень? Вот им — да…»

Было радостно и спокойно от мысли, что ей не нужны никакие мужчины, что она любит мужа, а муж любит ее, и живут они полноценной жизнью. И поставить эту жизнь под угрозу ради ненужных и стопроцентно неприятных ласк какого-то другого, чужого совсем мужчины — непозволительная глупость. На которую лично она не способна…

— …А он спит, Андрей Юрьевич. Я минут сорок назад зашла, а он спит…

Наташка смущенно улыбнулась, словно чувствовала себя виноватой в том, что Андрей, вернувшись, застал приятеля спящим. Молодец девка, помнит, кто бабки платит, и отрабатывает на совесть.

— Да, Андрей Юрьевич. Врач сегодня днем приезжал — Владимир Иванович, который каждый день приезжает, — жалел, что вас не застал.

Он посмотрел на нее вопросительно — вроде договорились с близким, который врача дал и Наташку, что рассчитаются потом, когда Кореец оклемается. Так чего ему надо-то, эскулапу херову, — ведь точно бабок хотел.

— Владимир Иванович говорит, что еще один специалист понадобится. Я всего не поняла — в общем, у Геннадия Николаевича приступы сильные головной боли, спазмы в мозгу, все из-за этого ранения. Мало того что спайки образовались, так еще и это. Владимир Иванович говорит, что опасно, мало ли что, и завтра с другим специалистом приедет. Ян Львович в курсе, но вы позвоните ему на всякий случай…

— И что, серьезно все? — переспросил недоверчиво. Кореец вроде на поправку шел уверенно, говорил, что все о'кей, и тут на тебе.

— Владимир Иванович говорит, что очень серьезно. Кучу препаратов принимать надо, и специалист нужен. Он сам не знал, в чем дело, — Геннадий Николаевич молчит же все время, его послушать, так давно все в порядке, а сегодня при враче чуть сознание не потерял. Врач сказал, что двигаться пора начинать, важно это, — так мы Геннадию Николаевичу подняться помогли, чтобы он сделал шагов пять, и еле удержали, когда он падать начал. Я так перепугалась, думала, что…

Андрей покачал головой задумчиво. Вполне в духе Корейца — он даже врачу не может сказать, что ему хреново. Ну натуральный азиат — хитрый, скрытный, весь в себе. В падлу ему, чтобы кто-то знал, как он себя чувствует. Надо будет напихать ему, чтоб не понтовался, — а то сам пихать мастак, а тут…

Хреново все это было — думал, что Кореец через пару недель на ноги встанет. По крайней мере Ян, тот близкий, у которого клиника своя, сказал, что так и будет, если без осложнений. Проблем херова туча, решать чего-то надо с Трубой и вообще, а Кореец твердит, чтобы без него и шагу не делали. Начнем, мол, как только поднимусь. А теперь, похоже, затягивается все, А затягивать стремно, вычислить могут запросто — знают ведь, что не добили Генку, значит, ищут. Ну, сюда-то, может, и не сунутся — посмотрят, увидят, сколько тут народу, поймут что со стволами. А получится у них телефон слушать, ну, может, вычислить номер как-то, — так и это херня, у всех мобильные, а по этому, кроме Наташки и врача, никто и не говорит. Но вот засаду устроить — это запросто. Им, конечно, Кореец нужен, но могут до кучи попробовать и его завалить. Да и пусть пробуют — им дороже встанет.

— Ну дела, — протянул расслабленно, совсем другим уже тоном. — А я-то думал американцу нашему праздник устроить. У них же Рождество сегодня отмечают — знаешь, оно для них важнее, чем Новый год. А теперь, выходит, ему и выпить-то нельзя?

— Наверное, нет… — Наташка смутилась снова, и он в который раз подумал, что, может, медсестра она и ничего, в том плане, что умеет судно подложить, давление померить и все такое, но врач из нее никогда не выйдет, не знает ни хера. — Вы позвоните Яну Львовичу, он все равно просил, заодно и проконсультирует насчет спиртного…

Он кивнул, набирая номер Яна. Дал отбой, услышав, что абонент не отвечает или временно недоступен. Поглядел на Наташку, топтавшуюся перед ним, — пухлую, грудастую, круглозадую, румяную, с примитивными завитушками на голове. Вот лафа ей — живет тут за городом, бабки хорошие получает, куча мужиков вокруг. Он, правда, пацанам сказал в самом начале, чтобы не лезли. Сама даст — дело другое, а так чтоб ни-ни. Не то пацаны звереют тут, наверное, без баб — разведут ее на групповуху, а у нее другие обязанности.

Надо им, кстати, Новый год тут организовать нормальный — места много, развлечься можно. Пусть сами кинут, кому дежурить, — десять человек всегда в доме, не считая тех пятерых пацанов, что с ним ездят. Вот пусть пятеро охраняют, а остальные отдыхают. Не, точно, надо будет жратвы хорошей заказать и выпивки — шашлык, может, какой-нибудь соорудить, мангал-то есть. Точно — за день послать пацанов на рынок, пусть мяса купят килограммов пятьдесят, замаринуют, а тридцать первого пусть за зеленью сгоняют и пивом — чтоб не напиваться, но чтоб всем по кайфу. И пусть нескольких телок снимут на братву, развлекутся. А то озвереют ведь вконец.

— Ну ладно. Ты меня позови, когда он проснется…

«Может, сейчас нюхнуть?» — подумал, поднявшись наверх, в свою комнату, и рука уже потянулась к внутреннему карману, к сразу почувствовавшемуся пакетику, до этого невесомому, а тут вмиг потяжелевшему. Нет, стремно — Кореец проснется вот-вот. И так озлобится, что уехал утром, пока он спал, и так будет пихать, говорить, что просил не сматывать никуда. Стремно — а если еще увидит, что Андрей под коксом, весь кайф обломает в натуре.

Пакетик оттягивал карман, толкался и пытался вылезти наружу, умоляя взять себя в руки, открыть, проделать ряд несложных манипуляций — и столько всего обещая взамен…

Бля, такой план был гладкий — сесть вдвоем, отметить Рождество, Генке налить чего-нибудь, специально вискаря купил и пива мексиканского, Кореец при нем в Штатах пил эту «Корону». А самому нюхнуть — при нем, естественно, в конце концов не пацан же, имеет право. Да Генка бы и не сказал ничего, праздник — дело святое, каждый отмечает, как хочет: кто вискарь глушит, кто коксом балуется.

Да хер с ним — может, пиво ему можно. Все равно отметим. Он успокоился, сказав себе это, быстро переоделся в спортивный костюм, аккуратно повесив цивильную одежду в шкаф. Неплохой домик — семь комнат, пристройка, где еще человек пять нормально жить могут. Купил бы себе — а чего, сбил бы цену, взял бы запросто, дом супер, место классное. Может, и имеет смысл — но потом, после всего. Сначала надо, чтобы Кореец на ноги встал, — а то пива ему покупаешь, а он, оказывается, от головной боли подыхает молча.

Андрей покачал головой, думая о приятеле — о друге даже. Сколько лет они уже рядом — считай, семь, даже восемь. Точно, в восемьдесят девятом и познакомились. Он как раз год назад из армии вернулся, Андрей, и маялся дурью, не зная, чем заняться. Отдыхал, короче, компенсировал два года армейской жизни. Попал ту да как идиот, в двадцать два года уже — а все отец, отказался помогать. Обиделся, видите ли, что сына выперли из института. Чего говорить, он старался, отец, — сначала в МГУ устроил на исторический, откуда отдыхающий по жизни Андрей Семенов вылетел, не сдав вторую сессию, а потом в историко-архивный. Три года кое-как протянул — а потом вышибли-таки, хорошо хоть третий курс засчитали, отец столько бегал, подмазывал кого-то, хотел, чтобы пусть хотя бы будет неполное высшее, с которым можно поступить куда-то еще. Не понимая, что сыну учиться лень.

Да разве до учебы тут, если надо перетрахать всех смазливых однокурсниц, которые сами рады залезть с ним в койку, и выпить как можно больше? Когда ходить в институт, если утром хочется спать, а днем поехать к очередной подруге — или вечером, предварительно посидев в каком-нибудь кабаке с приятелями?

Веселое было время, чего говорить, и не верилось, когда отец, разозлившись, заявил, что больше помогать не будет. Что ему еще делать, как не помогать единственному сыну и не снабжать того деньгами? Папа профессор, мама доцент, зарабатывали дай Бог — это сейчас он им подкидывает, а тогда они могли еще пятерых детей завести и жить не бедно. Трехкомнатная квартира на Юго-Западе, гигантская по тем временам, новенькие «Жигули», постоянные загранкомандировки отца, чеки в «Березку». Так что не верилось, когда отец — после того как пристроенный на факультет журналистики сынок ни разу не появился в университете, увлеченный романом с новой пассией и пьянками, и был изгнан как не допущенный до сессии — вдруг заявил, что больше ничего делать не будет. Сыну уже двадцать два, а в голове ветер — пусть армия научит жизни, авось поумнеет.

И ведь забрали, гады. Правда, отец внял-таки мольбам матери, нашел кого-то — хотя от того, что служба прошла в Германии, при штабе группы войск, было не легче. Не в каком-нибудь мотострелковом полку, конечно, — но и тут дедовщина была жуткая, повезло, что в свое время карате занимался. Так, конечно, через пень-колоду, но года четыре проходил. Нерегулярно, с перерывами на девиц и пьянки, нередко заявляясь в зал с похмелья или обессиленный спаррингами совсем другого рода. Тренер сокрушался не раз: «Тебе б по-настоящему тренироваться, Андрюха, ты б чемпионом был», — но Андрей его не слушал. Он и сам знал, что ему много дано, и стоит захотеть, как он в любом деле всего добьется — ведь протянул же почти три курса в архивном, садясь за учебники перед сессией и сдавая классно экзамены? Так и с карате — вроде тренировался нечасто и не всегда всерьез, а когда вставали в пары, соперникам мало не казалось. Потому что они задницей все брали, а он талантливый, ему с детства это внушали.

Так что в армии карате пригодилось — скандальчик, правда, вышел, когда он сержанта отделал, а потом и тех троих, что за него пришли разбираться, но благодаря все тем же отцовским связям замяли. Зато следующее происшествие — сожительство с женой одного полковника, который не вовремя пришел домой со службы и обнаружил в постели с собственной женой какого-то младшего сержанта, — замять не удалось. Он и сейчас помнил его лицо — красное, с выпученными глазами, с открытым ртом, куда воткнулась швабра густых усов, и себя, голого, впивающегося пальцами в белый зад стонущей полковничьей жены, через мгновение судорожно пытающейся прикрыться цветастыми простынями, вытирая измазанные спермой губы.

Последние полгода дослуживал в разведбате в десантной роте — прыжки, стрельбы, зал, затрахали по полной. Хорошо хоть, чуть ли не в первый день на занятиях по рукопашке урыл офицера-инструктора как щенка — к счастью, при комбате, иначе несдобровать бы. А так повезло — с утра до вчера, когда не было стрельб и прыжков, готовил личный состав для всяких там показательных выступлений.

А в восемьдесят восьмом вернулся — двадцать четыре года, в институт уже поздно, чего делать — не ясно. Отец устроил к какому-то знакомому, тот работы не требовал, просто поставил на ставку — на жизнь хватало, но особо не разгуляешься. Платили рублей двести, вроде звучит нормально, а по ресторанам, как в молодости, не походишь — это тогда можно было на стипендию несколько кабаков обойти, а тут цены стали такие, что закачаешься. Родителей просить надоело, чем заняться, не знал — и позвонил как-то сэнсэю. Тот вспомнил, к себе инструктором позвал — умудрился кооператив организовать физкультурный. Карате еще под запретом было, но сэнсэй говорил, что его отменят вот-вот — маскироваться не надо. Короче, желающих заниматься хватало, так что бабки капали, но мало опять же.

А хотелось, чтобы много. Чтобы хватало на нормальный отдых, чтобы можно было спокойно расслабляться в кабаках с девками. И одеться, конечно, — это он всегда любил. До армии отец чеки давал, в «Березке» было чего выбрать, и фарцовщики были знакомые — но теперь все подороже стоило. И тачку свою хотелось — до армии на отцовской иногда ездил, тот разрешал время от времени и сейчас предложил брать, когда надо, но хотелось свою. У родителей, правда, кроме него, никого не было, кого еще обеспечивать — но деньги у них брать перестал. Показалось, что несолидно, да и нужно было больше, чем они могли дать.

Тем более что раньше, до армии, он был одним из немногих — одет по-заграничному, и машиной отцовской мог попользоваться, и денег в кармане хватало, и вообще парень приятный, а с учетом всего вышеперечисленного так просто мечта любой девицы. А тут как-то поменялось все — натуральные лохи с бабками появились, на личных тачках, зарабатывающие лоховским своим трудом не меньше, чем его, Андреевы, мама с папой. Вот это не нравилось, хренова эта демократия — когда молодые пацаны его возраста чуть не каждый день шиковали по кабакам, в то время как он с его доходами чаще чем пару-тройку раз в месяц себе такого позволить не мог.

Чернышевский, короче, «Что делать?». Хрен его знает, что делать, — так тогда казалось. С лохами связываться снобизм не позволял — все же из профессорской семьи, не от сохи, чай, — а придумать что-нибудь самому сложновато было, да и лень, не привык. Привык к тем, старым временам, когда чувствовал себя королем даже в моменты изредка выпадавшего безденежья. А сейчас те же многочисленные знакомые девицы из обеспеченных семей, которые раньше были готовы лечь с ним в койку только потому, что он приятный парень, с юмором и язык подвешен — возможность сходить в ресторан или съездить на папину дачу на папиной же машине не так уж важна для них была, у их родителей тоже и машины были, и дачи, — они теперь все были замужем за преуспевающими делягами, дипломатами, внешторговцами или кем там еще, а не замужем, так в любовницах.

Одна ему и заявила, сучка, — раньше смотрела как на бога, готова была в рот в вонючем подъезде взять, лишь бы он захотел, а тут вся на понтах, «жигуль» свой: «Ты, Андрюша, такие надежды подавал…» Причем где сказала-то, сучка, — в койке. Натрахалась вволю и тут же одеваться начала — ты извини, мол, у меня дела, муж с работы скоро придет. А он ей — да ладно, останься еще на пару часов. Тут-то она ему и брякнула эту хреноту — в том смысле, что, если бы ты надежды эти оправдал, я бы все к черту послала и осталась бы, и на пару часов, и на ночь, и на год. Задела, сволочь, за живое — он ей и выдал, что таких предложений делать не собирался. Трахнуться еще разок — отчего ж, а вот о большем пусть не мечтает. Обиделась еще, дверью хлопнула. Хорошо хоть нашелся, что сказать, хохотал долго после ее ухода — отрицая, что слова ее хоть на мгновение, но задели.

Как и встреча с одним из херовых однокурсничков по архивному. Ладно был бы из тех, над кем потешался — зубрят, уроды, в то время как столько баб вокруг, — а тут бывший приятель, с которым пьянствовали на протяжении всех трех курсов, что Семенов пробыл студентом. Однако господин Семенов за бортом оказался, а этот карьеру сделал. Позвонил ему через пару месяцев, после того как вернулся, а тот важный такой, в горкоме комсомола какой-то пешкой, но пешкой не бедствующей, чего-то там с музыкой связанное, с организацией концертов. Все лепил, что время сейчас такое, что только подсуетиться надо, и что, если хочешь, попробую к себе пристроить, на хреновенькую какую-нибудь должностишку, зато перспективы…

Ну, он ему и высказал, что жопы начальские лизать не привык и вообще всех начальников имел в виду. Про себя подумав, что как был приятель шестеркой — в свое время Андрею в рот смотрел, за пивом бегал, за куревом там, лишь бы угодить, лишь бы соблаговолил душа институтской компании Андрюха к себе приблизить, на дачку пригласить на гулянку с девками или домой дефицитный тогда видак посмотреть, — так шестеркой и остался. Так что отказался — мол, работа не нужна, свои дела есть, и такие, что бабок лом.

Еще один был случай неприятный — уже через год где-то после того, как из армии пришел. Познакомился с девкой молодой — она к ним в зал ходила в абонементную группу. Лет семнадцать, вся из себя, грудь высокая, ноги длинные, блондинка — атас, короче. Да и одета так, что явно не из бедных. А сама блядовитая такая, сразу видно. Как только пришла, на первой же тренировке кокетничать начала, капризничать, когда не получалось чего-то, внимание его привлекать. Ну а он-то в этом плане не дурак, просек все сразу — и вскоре в шутку так предложил дать пару уроков на дому. А она ему прям в лицо: «Правда? Давайте тогда сегодня».

Вот и дал, благо она близко жила, минут пять ходьбы. Раз дал, два дал, а потом на ежедневные уроки перешел. Нравилась телка — до тех пор, пока не пригласил как-то к себе на дачу и не заехал на отцовской «семерке», брякнув сдуру, что не его машина, отца. «А я думала, каратисты побогаче живут», — протянула чуть разочарованно. Чуть не послал ее туда, где ей так нравилось, — а потом подумал, что она через часок и так там окажется. Но в итоге все равно послал — слишком много гонора, а у него своего хватало. Ну что ей, в рыло давать, когда она начинает ныть, что опять хочет в кабак, что надоело просто трахаться?

Но это так, мелочи. А вообще никаких особых проблем не было, конечно. И телки имелись — даже с учетом того, что лучших выбирал, на лишь бы кого ничего бы и не встало, — и жить было где, и шуршало кое-что в кармане. И себя особо не грыз — все впереди, что именно, жизнь покажет, не задумываться же в двадцать четыре о будущем? А в том, что все будет классно, лучше, чем у всех, сомнений не было — разве могло у него, Андрея Семенова, быть по-другому? Только вот очень-очень редко — ну очень редко, как в тех ситуациях, о которых вспомнил сейчас, — вдруг мелькала предательская мыслишка, что пора бы уже было настать тому классному будущему.

Вот тогда-то, как раз в тот день, когда он послал эту девку, — летом восемьдесят девятого, как раз накануне своего двадцатипятилетия, — он и познакомился с Корейцем. Точнее, не столько с ним, сколько с Ланским, с Вадюхой, у которого Кореец был правой рукой. Ланский уже тогда в авторитете был, вес имел солидный среди только нарождающейся братвы и бригаду свою, но предпочитал не чистой воды криминал, а в бизнес лез вовсю. Тогда, правда, не было особого легального бизнеса, в восемьдесят девятом — только-только появлялись кооперативы всякие и СП, акционерные всякие общества и прочие структуры, но нелегальный вовсю развивался, цеховики из подполья выходили постепенно. Этим Кореец занимался, дань там получать, с другими бригадами вопросы решать — а Ланский человек был умный, из хорошей семьи, как Андрей, с высшим образованием.

Ему вообще казалось всегда, что у них с Ланским много общего. Тот тоже каратист был, поизвестнее, правда, выступал даже еще до того, как карате запретили, и в криминальный мир попал благодаря карате. Давно еще, в начале восьмидесятых, у «Березки» работал, то ли ломщиков чеков охранял, то ли, наоборот, тряс их, сейчас не вспомнишь. Ну и прочими делами занимался, даже у одного вора был телохранителем, как-то на разборке за него забил руками и ногами пару человек, после чего по протекции этого вора и пошел вверх, хотя под ним работал недолго, предпочел отделиться, чтобы самому руководить. А по нему и предположить было нельзя, кто он такой, — интеллигентный, вежливый, воспитанный, хрен допрешь, что такой убить может. По крайней мере когда Андрей его в первый раз увидел, ему и голову не пришло, с кем говорит.

Точно, летом было, в конце июня, в субботу. По субботам у Андрея тренировок не было, в зал не приезжал, а тут оказался поблизости, ночевал в последний раз у этой дуры, а утром вышел, ну и завернул. Просто так, черт знает зачем. Может, потому что настроение было такое, после того как от нее ушел. А может, потому что знал, сэнсэй по субботам сауну организует, наезжает к нему народ всякий — и интересно стало, что за народ, когда у здания, у которого если и стояли машины, так максимум пара-тройка «Жигулей», заметил «мерседес».

Подержанный, правда, но «мерседес». Настоящий, синий, длинный, ухоженный такой, лоснящийся самодовольно, гордый. Как раз для него машина, для Андрея Семенова, это с первого взгляда было понятно. Так что, может, именно поэтому и зашел — посмотреть, кто же ездит на такой тачке. Убедиться, наверное, хотел, что какой-нибудь начальник или деляга солидный, немолодой такой, лет под сорок, а то и старше, подтверждающий немалым своим возрастом, что у него, Андрея, все впереди и свой «мерс» у него появится еще до того, как ему исполнится сорок, гораздо раньше.

— Сэнсэй, у тебя слет миллионеров сегодня, что ли? — поинтересовался, войдя в сауну, как бы не замечая еще троих парней, вышедших, судя по всему, из парной и жадно пивших чай из термосов. Он сразу решил, что «мерс» к ним никакого отношения не имеет — молодые слишком, — да и такое странное состояние было после этой девицы, непонятное. Может, даже конфликта хотелось — чтобы выплеснуть те эмоции, которые вызвал недавний разговор. — Ты спроси у них, где они «мерсы» берут, — я бы тоже не отказался…

И оглядел наконец собравшихся в привычной своей манере — дерзко, давая понять, что шутить с ним не надо. И вызов у него был в глазах — это ему с детства говорили, еще учителей в школе это бесило, а потом он взгляд свой довел до совершенства, передавая им, что лучше не смотреть ему в глаза, потому что тому, кто примет вызов, не повезет.

А тогда наткнулся на спокойный взгляд невысокого крепкого темноволосого парня — и почему-то соскользнул с него на следующего, здорового, чуть раскосого детину, смотревшего на Андрея вроде пусто и безразлично, но физиономия у него была такая мрачная, что безразличие было равносильно ненависти и обещанию убить. Третьего он тогда не запомнил — скажи ему тогда, какую роль сыграет этот третий в его судьбе, он был бы повнимательнее. А так не запомнился Серега Хохол — ну совсем.

— А что, купить хочешь «мерседес»? — поинтересовался тот, спокойный, разряжая напрягшуюся обстановку.

— Да конечно, хочу — если бы еще знать, где денег на него заработать…

— Ну заработаешь, приходи, продам, — заметил тот, отводя от Андрея глаза и возвращаясь к разговору, прерванному с его появлением.

— Ты б лучше сказал, где заработать…

Тишина повисла в сауне после этих слов — фраза была явно лишней и показалась не слишком корректной не только присутствующим, но даже тому, кто ее произнес. Просто не понравилось, что на него перестали обращать внимание, слишком гордый был, и потому она вырвалась автоматически, эта фраза. Что ж, внимание он себе вернул — только сейчас показалось, что без него можно было обойтись. Он, конечно, не знал, что это за типы, но похоже было, что с ними связываться не стоило. Однако его это не огорчило — даже наоборот.

— Ладно, Андрей, ты иди, — засуетился сэнсэй, то ли приходя на помощь, то ли пытаясь избавить от его общества своих гостей. — Когда у тебя тренировка, в понедельник в два? Давай, жду!

Он постоял еще, глядя перед собой, ни на кого конкретно, — трусом никогда не был, так что в помощи сейчас не нуждался, — а потом повернулся не спеша, направляясь к двери.

— Дерзкий пацан, — услышал сзади негромкий голос того, кто говорил про «мерс». — Кто такой-то?

Сэнсэй в понедельник молчал, о субботней встрече не напоминал, а в пятницу сказал вдруг:

— Завтра в сауну приходи — поговорить с тобой хотят…

И отвернулся, не уточняя, кто именно этого хочет и что это за люди — хотя Андрею и так уже было понятно.

Вот так и началось все. Посидели в сауне с теми двумя, которые ему и запомнились, — с тем спокойным и вторым, раскосым, — а потом продолжили разговор в ресторане. Никто золотых гор не сулил, «мерседесов» не обещал — наоборот, предлагали чуть ли не армейскую жизнь, с командирами и дисциплиной посуровее, чем военная, потому что сразу было ясно, что с этими не пошутишь. Но по жизни отдыхающий Семенов, ничего не планировавший и в будущее не смотревший, что-то почувствовал во всем этом — почему-то ему, прошедшему через три института и ничем так и не заинтересовавшемуся, показалось, что это его. И уже на следующий день он вышел из подъезда и сел на переднее пассажирское сиденье подкатившей к подъезду новенькой «семерки», за рулем которой сидел как раз Кореец…

— Андрей Юрьевич, Геннадий Николаевич проснулся! — Вид у Наташки был такой радостный, словно пацаны только что оттрахали ее всем кагалом. — Вас зовет!

— Долго жить будет, — констатировал он, провожая взглядом тающую в воздухе «семерку». — Ведь меня еще переживет — как думаешь, Наташка?

— Да Господь с вами, Андрей Юрьевич…

Он не услышал ее слов, не увидел недоумения на ее лице, автоматически повторив про себя — «ведь меня еще переживет». Не придавая этим словам абсолютно никакого значения…

Даже в кухне, даже сквозь шум воды, бьющейся о составленную в мойку посуду, было слышно, как работает в гостиной телевизор и как мать со Светкой обсуждают происходящее — что-то там по исхудавшую Долину, располневшего Киркорова, помолодевшую Пугачеву. Ну прям подруги — с разницей в возрасте в пятьдесят лет. Вот точно говорят — старый как малый. Так что нечего удивляться, что у матери со Светкой всегда есть о чем поговорить — да хотя бы о тех же сериалах, которые обе обожают. Светка их на видео записывает, потом бабушке относит, вместе смотрят по второму разу, хотя вроде уже все наизусть запомнили.

Два часа — а праздник, похоже, уже позади. Она и посуду-то пошла мыть просто потому, что делать было нечего. Так всегда получалось в Новый год — в лучшем случае в одиннадцать садились за стол, а то и в десять, потому что Сергей начинал подгонять, заявлял, что голоден, в итоге залезал в холодильник и потом к еде уже интереса не проявлял, сидел скучный и уходил к себе быстро. Тут вроде убедила его подождать, благо поздно пришел, — ровно в одиннадцать пятнадцать сели, но все равно к полпервому есть никому уже не хотелось. А ведь наготовила всего кучу — одних салатов штук пять, и мясо запекла с сыром и луком, не говоря уже о холодных закусках типа колбасы с ветчиной.

Ненавидела процесс готовки, но положено ведь, пришлось пересилить себя. И зачем — ничего толком не съели, больше половины и осталось. Еле распихала все по банкам, еле разместила банки в холодильнике. Единственный плюс — в ближайшие дня три не надо думать о том, чем накормить Светку.

В общем, все как всегда. Даже подумалось вдруг, что не было никакого смысла в том, чтобы доставать с антресолей искусственную елку и игрушки, а потом украшать ее вместе с дочкой разноцветными немецкими шарами, блестящими и шершавыми, и гирляндами маленьких лампочек, мигавших сейчас в комнате весело и празднично.

— Ал, ты куда ушла? Концерт ведь пропустишь!

Как будто ей был интересен этот концерт — «Старые песни о главном», так вроде. Если честно, то она бы предпочла, чтобы и Светке надоело слушать эти вопли и завывания и она захотела бы спать, — тогда и мать бы ушла, можно было бы посидеть одной, выпить вдумчиво чашечку хорошего кофе. Специально купила жутко вкусный и жутко дорогой сорт — «Айриш Крим», — с фантастическим запахом и таким же вкусом, но питие такого кофе требовало если и не одиночества, то как минимум тишины и спокойствия.

— Ал, ну где ты там?!

Она намеренно не отозвалась, тщательно перемывая тарелки и салатницы, вытирая их медленно и старательно — и думая о своем. О том, что этот Новый год похож на практически все предыдущие, что были у них с Сергеем в последние десять лет, если не считать той пяти-шестилетней давности поездки в дом отдыха. О том, что в принципе она может заранее сказать, как пройдет следующий Новый год, если со всеми все будет в порядке. И о том, что привычная жизнь, которой она всегда была довольна, сегодня, сейчас кажется ей до ужаса муторной и скучной.

Мысль, которую она гнала от себя почти весь вечер и которая прорвалась-таки сквозь никогда не подводившую внутреннюю защиту, четко выстроившись в голове, не понравилась. Да и не было бы таких мыслей, если бы не этот…

Ну все, хватит! Она быстро убрала чистую посуду и, достав торт, пошла на звук телевизора, словно веря, что он заглушит, подавит то ненужное и крамольное, что вертится сейчас в ее голове.

— Ну что, будем пить чай? Свет, иди поставь чайник, а я тут пока все приготовлю.

— Ну мам! — возмущенно протянула Светка, всем видом давая понять, что отвлекать ее от телевизора подло и безнравственно.

— Да оставь ее, Ал, пусть посмотрит, — вмешалась мать. — Ты сама бы с нами посидела. Не то все бегаешь, а тут такое интересное показывают. Да, а Сергей-то где?

— Ну как где — спит, — ответила устало, думая, что процедура отмечания Нового года в их доме настолько традиционна, что можно было ничего не спрашивать.

— Что, уже? Даже «спокойной ночи» не сказал! Ну что за человек! Посидел чуть-чуть — и к себе. И ведь каждый праздник так, словно с чужими встречает, — поел молча, выпил пару рюмок, вышел будто на минуту и пропал…

Алла укоризненно посмотрела на мать, показывая глазами на Светку — при ней-то ни к чему. Но та не унималась.

— Помнишь, генерала получил, сколько народу у вас было, чуть не три дня отмечали — так он до поздней ночи на ногах, и ничего. Вот всегда так: посторонние приходят, он готов сколько угодно сидеть, а как с собственной семьей…

— Ладно, пойду чай поставлю.

Мать обиженно замолчала, прерванная на полуслове. Сама виновата, ну чего говорить об одном и том же? Вроде и сварливой ее не назовешь, и склочной тоже, и на маразматичку не похожа. Всегда помочь готова, со Светкой постоянно выручает, и вообще молодец, такая активная для своих шестидесяти двух — а вот Сергей ее вечно возмущает. И при этом ведь гордится, что муж дочери — генерал ФСБ, Алла сама слышала, как она подругам об этом говорит по телефону, да и вообще никогда не забывает напомнить окружающим о том, кто ее зять. И тем не менее Сергеева манера вставать и уходить смотреть телевизор или спать, никому не сказав ни слова, ее задевает.

Разве сложно понять, что он такой занятой человек, что у него куча работы, что он ею живет? Она ведь это давно поняла — и привыкла к мужниным манерам, которые кому-то могли показаться бестактными и даже хамскими, при том что человек интеллигентный. Ну скучно ему за столом с женщинами — ну и что? Причем ведь мать знает, как его разговорить — стоит только спросить о политике и ситуации в стране, и Сергея не остановить, сколько угодно будет рассуждать. А мать такая — спросит, а потом вроде и недовольна, что он такой категоричный и поучающий, начинает перебивать, а ему это не нравится и он к разговору интерес теряет и быстро перебирается в спальню-кабинет, к компьютеру или телевизору. А то и в постель.

Господи, да разве это главное — сколько муж сидит с женой и дочкой за столом? Главное, что любит, а то, что работа на первом месте, так это понятно. Не случайно ведь столького добился — пришел в ФСБ, КГБ тогда еще, после армии, умудрился институт заочно закончить, дослужился до генерала. Естественно, что он целыми днями на работе пропадал и пропадает — просто так должности не дают.

Тогда, когда Сергею генерала дали, Ольга, узнав, заметила, что раньше генерал КГБ был такой величиной, что подумать страшно, а в наше время звание получить куда легче, да и не значит оно ничего. Не в обиду сказала, не намереваясь задеть — все же подруги. Да и Алла специально всем всегда показывала, что в работе мужа ничего не понимает и ею не интересуется. Но на самом-то деле все было по-другому, и она тогда на Ольгу разозлилась, сказав себе, что завидует ей подруга. Потому что сама, хоть и умудрилась пару раз замужем побывать и кучу мужиков сменить, тем не менее перманентно одна. И от такого мужа, как Сергей, не то что не отказалась бы — молилась бы на него.

Позже уже подумала, что Ольга, наверное, права была — у самой отец был генералом кагэбэшным, от него и квартира ей осталась огромная, четырехкомнатная, с высоченными потолками, в самом центре. И дача гигантская, не какой-нибудь садовый участок на шесть соток, а на века построенный дом и кусок соснового леса в придачу. И судя по фотографиям, существовала семья весьма небедно. А они с Сергеем особо никогда не роскошествовали — считай, шесть лет жили с его родителями, пока он квартиру не получил.

Сколько раз ему говорила за последние два года, что ему, генералу, должны предоставить служебную дачу, — ни в какую. «Да ты что, мать, ну зачем нам служебная? Своя же есть — живи все лето. Или ты что — хочешь круглый год за городом обитать? А до работы как будешь добираться? Мне тебя возить некогда».

Во всем он такой — и был, и есть, и будет. Старенькая «шестерка» его устраивает — да и купили-то всего пять лет назад, когда он полковником был. До того доходит, что он даже служебную машину редко вызывает — ездит на своей, хотя она ломается постоянно и он под ней порой все выходные проводит, когда они ему выпадают, выходные. Как-то заикнулась, что неплохо бы съездить отдохнуть куда-нибудь за границу — да хоть в Турцию какую-нибудь, потому что обидно дожить до почти сорока лет и так никуда и не съездить, — так он изумился просто. Тебе что, на даче плохо? Как будто не знает, что ей плохо — на клочке земли в двухстах километрах от Москвы. Но он, кажется, и об этом не догадался за столько лет — не до этого ему.

А с деньгами и вправду не очень, раньше было лучше, лет десять назад. Зарплаты были неплохие, да Сергей еще в течение пары лет постоянно по заграницам мотался, привозил кучу всего ей и Светке, недорогого, естественно, на командировочные не разгуляешься. Правда, привозил не то, что заказывала, а то, что сам выбирал, — белое пальто, к примеру, так и не привез. А сейчас генеральская зарплата, смешно сказать, меньше, чем она репетиторством зарабатывает.

«Господи, да о чем я?!» Она спохватилась, что для Нового года мысли и в самом деле не очень — да и для любого другого дня. Да, есть сложности и проблемы — но у кого их нет? А ей жаловаться нечего — все обуты-одеты, машина есть, дача есть, с голоду совсем не умирают. А значит, сейчас, в Новый год, следует сказать себе, что все здорово и не надо лучше. Дай Бог, чтобы так все было и дальше, на том же уровне, — и ничего больше не надо.

Она почувствовала себя лучше, после того как произнесла про себя эти слова — высказала эту всегда, в самые трудные минуты, успокаивающую, возвращающую уверенность мысль. Все здорово — и пусть и дальше будет так, как есть. А то, что Новый год показался немного скучным, неудивительно. После Рождества пару дней пребывала во взвинченном состоянии, как девочка, которой комплиментов наговорили, вот и устала с непривычки от всех этих эмоций. Да и суеты хватило — Светка полугодие заканчивала, пришлось в гимназию сходить к математичке и физичке, просить, чтобы четверки поставили. В институте предсессионная суматоха, и еще магазины, и готовить пришлось. Выдохлась, короче, — вот и все.

Да ну их, эти мысли. Она попыталась вернуть себе праздничное настроение, улыбнулась усилием воли, чувствуя, что улыбка, задержавшись на лице, становится вполне естественной. И вернулась в комнату, быстро расставив чашки и тарелочки с тортом вокруг крошечной золотой елки, установленной в самом центре стола.

— Все, за стол! — скомандовала громко и снова напряглась, когда мать спросила, показывая на желтую в золотой горошек коробку с духами, стоящую на полке:

— Красивые. Неужели Сергей подарил?

Вот дернул же черт выставить ее сюда! А все потому, что забыла про мать. Сергей, разумеется, не заметил, а мать ничего не пропускает.

— Да нет, там, в институте, — ответила туманно, надеясь, что та отстанет. — Торт вкусный, правда?

— Супер! — выпалила с набитым ртом Светка, закашлялась, поперхнувшись, и бабушка отвлеклась, заботливо хлопая внучку по спине, подсовывая ей чашку с чаем. Неугомонная, честное слово. Сегодня мать почему-то особенно утомила разговорами. И о том, что ей, Алле, при таком муже, вечно пропадающем на работе, следовало бы почаще ходить к кому-нибудь в гости и развлекаться самой, а не хоронить себя заживо. И о том, что Сергей мог бы быть повнимательнее и сделать всем пустяковые хотя бы подарки. Ведь сказала ей, что он еще в начале декабря купил Светке десяток кассет с фильмами, о которых та давно просила, а ей принес кофеварку, ярко-красную, «Крупс», на две маленькие чашечки. И не страшно, что кофеварка у нее есть — прошлым летом подарили родители поступившего в институт ученика. Главное — внимание, а кофеварка в конце концов может пригодиться, да на даче хотя бы.

Бабушка с внучкой снова сосредоточились на телевизоре, и она тихо вышла на кухню, заварив кофе, густой аромат которого пополз по квартире. И вернулась обратно, подойдя зачем-то к окну и посмотрев вниз, на пустую дорожку перед домом и спящие на тротуаре машины.

Да, вот уже девяносто седьмой наступил — тот самый девяносто седьмой, в августе которого ей исполнится сорок. Почему-то ее в последнее время, с прошлого дня рождения, очень тревожил этот факт — то, что ей будет сорок. Ну дата как дата — но две цифры, когда она вспоминала о них, представлялись огромными, давящими, зловеще-черными, вытянувшимися в бетонный многокилометровый забор. Словно за ними ее не ждало ничего хорошего, словно с их приходом в ее жизни что-то должно было кончиться, словно после сорока сама жизнь должна будет серьезно измениться, и совсем не в лучшую сторону.

Она не раз говорила самой себе, что все это чушь — разумеется, она стареет, и ничего такого в этом нет. В конце концов снова стать двадцатилетней невозможно — да и не было в ее жизни ничего особенного в двадцать лет, разве что беззаботность, безответственность, легкость, отсутствие проблем. Зато сейчас были успокоенность, устроенность, любящий муж, умная, здоровая дочь. А молодость — что в ней хорошего? Может, только то, что праздники были более веселыми?

— Скучаешь, Ал? — поинтересовалась вдруг мать, которой, кажется, телепатия никогда не была свойственна. — Я тебе говорю — хватит дома сидеть, сходила бы куда-нибудь. Ну, не может он — сходи одна. Знакомых мало, что ли? Вон у соседки моей сын с женой внука ей на ночь подкинули, а сами гулять поехали. Твои-то небось институтские тоже по-человечески отмечают, а ты все в четырех стенах…

Господи, как будто она не могла пойти куда-нибудь, если бы захотела. Баландины звали в гости, Ольга тоже приглашала, заявив, что ждет ее со своим новым поклонником. И этот еще…

Вот хватает наглости — ведь дала ему понять в прошлый раз, чтобы оставил ее в покое. И цветы-то взяла, чтобы отстал, и была уверена, что больше он не появится. А сегодня утром, когда отводила Светку к матери, и, выйдя из подъезда, увидела большую черную машину типа той, на которой он приезжал, подумала, что просто похожая. Вернулась домой, схватила сумку и быстро выскочила, торопясь на консультацию, — и тут опять он. Она даже решила, что ошиблась, когда проходила мимо машины и услышала знакомый голос:

— С наступающим вас, Алла…

Она так растерялась, что только и выдавила:

— Вас тоже.

Он вышел, вставая перед ней — в том же белом пальто, с той же уверенной улыбкой. Две его отличительные особенности, запомнившиеся ей с самого первого момента, как его увидела.

— Может быть…

— Извините. Я очень спешу…

Она уже позже решила, что была слишком резка с ним, но с другой стороны, она и вправду торопилась — и его появление застало ее врасплох, потому что… Потому что она не ждала, что он еще появится.

— Я могу вас подвезти. Представляете, сколько народу сейчас в транспорте — а тут гарантированная доставка до места, со всеми удобствами.

Он стоял у нее на пути, как бы и не мешая идти дальше, но и одновременно не давая уйти.

— Послушайте, что вам от меня надо? — Она произнесла это преподавательским таким, жестким тоном, не глядя ему в лицо. Думая только о том, что надо поскорее уходить, потому что ей все это не нравится. Может, потому, что, посмотревшись в зеркало перед выходом из квартиры, заметила под глазами темные мешки и показалось, что бледно очень выглядит — но не было уже времени менять макияж, да и было бы, она бы ничего не изменила, верная принципу «пусть будет так, как есть». А вот сейчас об этом жалела.

— Честно?

Он как-то так спросил, что она подняла голову, встречаясь с его глазами.

— Честно!

— Если честно, я хотел пригласить вас куда-нибудь отметить праздник.

Она хотела сказать, что это невозможно, что у нее муж и ребенок и вообще ему не следовало сюда приезжать — но вырвалось другое, язвительное:

— Интересно, куда?

— Куда захотите. Ресторан, казино, клуб какой-нибудь — на ваш вкус.

— Послушайте, я не понимаю, — начала она, и вправду не понимая, зачем он куда-то ее приглашает, но он перебил:

— Раз так, то давайте я хотя бы довезу вас. Вам куда?

Она категорично мотнула головой, шагнула мимо него.

— Ну почему женщины такие жестокие? Неужели так сложно осчастливить человека в праздник, доехать с ним до работы, хотя бы до метро, подарить ему незабываемые воспоминания, которыми он будет наслаждаться весь следующий год…

Это прозвучало так… так не по его, что она остановилась, повернулась, улыбаясь в ответ на улыбку.

— Ну если только до метро…

В машине вкусно пахло, и кожаное сиденье после матерчатого жигулевского показалось необычно мягким, и мотор урчал сыто и тихо, и панель мигала разноцветными огоньками. Какой-то другой мир, незнакомый, но не пугающий, фантастически комфортный — в общем, ирреальный.

Он придержал дверцу, пока она садилась, закрыл ее аккуратно, сел рядом, обогнув машину. Посмотрел внимательно на нее, но она, почувствовав взгляд, смотрела перед собой. А потом, взглянув вниз, быстро поджала ноги — сапоги, почти новые, купленные всего-то два года назад, такие уютные и теплые, показались старыми и убогими — и поправила на коленях юбку.

— Куда прикажете?

— До «Полежаевской».

Он кивнул, передвинул какой-то рычаг внизу — и черная громадина легко, без судорожного хрипа и нелепых рывков, поползла вперед. Она делала вид, что изучает машину — хотя в машинах не разбиралась и они ей были неинтересны, — потому что иначе надо было бы о чем-то говорить. И не заметила, как в конце дома к автомобилю пристроились два джипа, приклеились словно.

— А дочка у вас симпатичная, — заметил он неожиданно. — Сколько ей?

Она вздрогнула, испугавшись вопроса, и покраснела услышав:

— Алла, за кого вы меня принимаете?

— Да я не…

— Я понял. — Он так охотно согласился, что румянец на щеках стал еще жарче. — Бандит и насильник, охотящийся на больших дядей и маленьких девочек. Не могу сказать, что вы мне польстили. Ну почему, если человек ездит на «мерседесе», значит, он ужасно плохой? Скажите, если я пересяду на «Жигули», я наконец покажусь вам хорошим?

Она поняла вдруг, что это и есть тот самый хваленый «мерседес», ставший уже притчей во языцех, каким-то символом прямо. Когда она слышала на работе или от Сергея это название, с соответствующим оттенком, естественно, то сразу представляла нечто невероятное — типа унитаза из золота. А это была просто красивая машина — без бара, холодильника, телевизора, просто очень комфортная, роскошно отделанная внутри и снаружи. И все.

— Не думаю, что для вас это так важно…

Он промолчал, и она покосилась на него, увидев на лице все ту же улыбку.

— Вы на работу? Может, я подожду, пока вы закончите? Новый год можно начать отмечать днем, а потом я вас отвезу домой. Обещаю вести себя прилично — не напиваться, не колоться, не приставать, не сквернословить, не стрелять в официантов, барменов и крупье, не давить потом прохожих, не уезжать от милиции и опять же не скрываться в вашем подъезде. Идет?

Она рассмеялась — легко и естественно, потому что ей и в самом деле стало смешно.

— Так что насчет моего предложения, Алла?

«А почему бы и нет?» Консультация максимум на час, в двенадцать-полпервого она уже свободна, и что такого в том, что она съездит с ним куда-нибудь? Мысль показалась логичной и приятной — но она тут же спохватилась, беря себя в руки, переносясь из этого ирреального мира в мир реальный, в котором ей нечего было делать рядом с этим.

Так не хотелось уходить даже мысленно из этой большой теплой уютной машины, подчеркивающей свою обособленность затемненными стеклами — и расслабившей ее настолько, что какие-то идиотские мысли полезли в голову насчет ресторана. Она сказала себе, что прежде всего не надо было вообще к нему садиться, и, заледенев внутренне, покачала головой, зная, что он увидит этот жест.

— Жаль. — Он сказал это спокойно и вполне искренне, словно вправду сожалел. — Может быть, в другой раз — завтра, послезавтра?

— Нет, я же вам уже говорила. — Она отвернулась от него, глядя в окно, злясь на себя за неспособность выбрать правильную линию поведения, — и на него, конечно, тоже. Метро показалось справа, четко обозначив незажженной днем буквой «М» границу между двумя мирами. И она подумала почему-то, что сейчас он намеренно проедет мимо, как бы не заметив, и будет ждать, не заметит ли она, и если она заметит, будет деланно сокрушаться, говоря, что теперь придется довезти ее до самого института. И будет всю дорогу уговаривать передумать насчет ресторана. Но он притормозил, в который раз опровергнув ее представления о нем. И она растерялась даже, не ожидая этого, уже готовая дать себя довезти до Иняза.

— Спасибо, что довезли, — произнесла наконец. — Спасибо — и с Новым годом.

— Взаимно.

Он сделал движение, и что-то мягко опустилось ей на колени — ярко-желтая коробка в золотой горошек. Она резко раздвинула ноги, и это глупо было — ну что он, собственно, мог положить ей на колени? — и, наверное, не слишком пристойно, но коробка все равно не скатилась на пол, зацепившись прямоугольным своим телом за край пальто.

— Алла, это ужасно, — произнес он с насмешливой укоризной. — Мало того, что вы отказываетесь отметить со мной Новый год, мало того, что не даете довезти вас до работы, так даже духи не хотите взять.

— Нет-нет, я не могу! — Она ненавидела себя в эту минуту за вырывавшийся из нее лепет и его — за то, что она лепетала в его присутствии.

— Жаль, мне показалось, что они бы вам пошли. Представляете, я вчера вечером в «Пассаже» весь отдел на уши поставил. Кучу тестеров перенюхал, домой приехал, а от меня пахнет так, словно я в перестрелку в парфюмерном попал. — Он говорил, весело глядя на нее, явно пытаясь ее расслабить, заставить сменить тон. — Еле доехал, между прочим, — надышался, как токсикоман. Они бы правда вам пошли. Диор, «Дольче вита» — все говорят, что очень хорошие.

— И кто это говорит — ваши знакомые девушки? Кстати, может, вы скажете наконец, что вам от меня надо — тем более что у вас, в чем я не сомневаюсь, масса консультантов женского пола по духам, женскому поведению и… и многим другим вопросам?

Она не контролировала себя, и вела себя как дура, и говорила совсем не то, что сказала бы, будь она в спокойном состоянии. И когда он тихо рассмеялся, резко повернулась к дверце, отыскивая ручку, желая выскочить побыстрее и перестать наконец быть той идиоткой, которая все это ему сказала и испугалась духов так, словно это была бомба.

— Я помогу. — Он перегнулся, не касаясь ее, открывая дверцу, но она не выходила почему-то. — А насчет консультантов вы правы — их хватает. Но я хотя бы не женат — а вот вы замужем…

— Так что вам от меня надо? — Ответ на вопрос, заданный повторно, казался ей сейчас очень важным.

— Вы красивая женщина, Алла, и вы мне нравитесь. — Она повернулась к нему и потому увидела, что улыбка на его лице стала чуть послабее и что говорил он серьезно. — И мне было бы очень приятно куда-нибудь с вами сходить. Намного приятнее, чем с моими, как вы говорите, многочисленными консультантами. Так что мне жаль, что вы отказались — но тем не менее рад был вас увидеть. До свидания…

— Прощайте!

Она вылезла из машины, опять не заметив прилипших к «мерседесу» джипов. И пошла к метро не оглядываясь. Но не спеша — не торопясь пересечь обозначенную буквой «М» границу, не торопясь оказаться в своем реальном мире, который не был настолько уютен и сказочен, как тот мир, из которого только что ушла. И она остановилась перед лестницей, покосилась краем глаза на дорогу — увидев, что «мерседес», не дождавшись, пока она исчезнет из виду, резко кидается в толпу шарахающихся от него машин. И уже в вагоне обнаружила, что держит в руке желтую коробочку в золотой горошек.

Она всю дорогу до института пыталась понять, что с ней такое происходит, собственно, в чем причина стервозно-нервно-глупого поведения? Она точно знала, что не боится его — дело не в страхе, тем более что ей все больше казалось, что он и вправду бизнесмен, а вовсе никакой не бандит. И неприятен он ей не был — она не испытывала к нему неприязни, брезгливости, отвращения. Просто было в нем что-то такое, что выбивало ее из колеи, заставляло терять неколебимое прежде внутреннее равновесие. Может, именно то, что он оказывал ей такое пристальное внимание?

У нее не было мужчин, кроме мужа, и никто к ней никогда не приставал вот так, если не считать какого-то полупьяного дурака, привязавшегося года три назад в троллейбусе, несшего ахинею и отвязавшегося, только когда она встала и вышла. Ну были так называемые ухажеры — из числа институтских преподавателей, человека три-четыре за все долгие годы ее работы в Инязе, но они лишь оказывали ей знаки внимания, ненавязчиво, ненастойчиво, и отпадали сами собой, понимая, видимо, что ей это не нужно.

Может, действительно именно в этом было дело — он был навязчив, но не бестактен, настойчив, но не чересчур, комплименты были откровенные, но не глупые. К этому она не привыкла, она никогда не реагировала на мужчин, и мужское внимание было ей в принципе безразлично — и сейчас, столкнувшись с ним, она не знала, как себя вести.

— Да он тебе просто нравится, — заявила Ольга, когда начала допытываться, от кого духи, и получила ответ. Тоже странный был поступок — выставить их на стол, придя на работу. Знала, что Ольга наверняка увидит и начнет задавать вопросы, и ведь не хотелось ничего объяснять, но выставила их зачем-то, и Ольга, конечно, спросила и настаивала, и Алла нехотя как бы рассказала ей историю про молодого парня, который не дает ей покоя, приезжая к дому то с цветами, то с духами, и все зовет куда-то — но вроде понял наконец, что ей это совершенно не нужно.

— Он тебе нравится. Точно, можешь мне поверить. — Ольга сказала это безапелляционно, с видом искушенной в амурных делах дамы, каковой и являлась в общем-то — но Алла, безапелляционности не любившая, равно как и того, что кто-то по-своему истолковывает ее поведение, не обиделась. — Слушай, а может, ты влюбилась, а? У меня так бывало — появляется рядом мужик, вроде ничего в нем такого, вроде даже злит чем-то, а потом понимаю, что влюбилась как девчонка, потому и злит. Нет, Ал, я серьезно…

— Да Господь с тобой, Оль. — Она отмахнулась от нее со смехом. — Ну разве похоже, что я могу в кого-то влюбиться? Нет уж, увольте…

Ольгин вопрос действительно показался ей смешным — кроме мужа, никто из мужчин ей никогда не нравился. Ну могла отметить, что приятный, что держится солидно и одет хорошо, но максимум, что он мог вызвать, так это симпатию. А насчет того, чтобы влюбляться — это для нее было слишком сильно. Она и к Сергею ничего такого не чувствовала, когда выходила за него замуж, — это его была инициатива, он влюбился. Да и дальше, если задуматься, ничего такого не испытывала к нему — знала, что он ее любит, что у них хорошая, крепкая семья, этого было достаточно. И даже ни разу не задалась вопросом, могло бы быть ей лучше с кем-то, — слишком абстрактно.

— Ну, значит, он в тебя влюбился, — сообщила, подумав немного, Ольга. — Или хочет? А что, запросто — ты у нас хоть куда, на тебя и студенты косятся, и наши институтские мужики сколько с тобой заигрывали. Увидел — и захотел, обычное дело…

— Оль, да он младше меня лет на десять!

— Много ты понимаешь! — Подруга села на любимого конька, и остановить ее уже было невозможно. — Что, по-твоему, только молодых хотят, что ли? Да что ты краснеешь — никто ж тебя не заставляет с ним сразу в постель ложиться. Пусть подарки дарит, по ресторанам водит — а там посмотришь. Молодой человек-то явно не из бедных — духи, между прочим, сто долларов стоят, муж такие небось не подарит. И цветов он тебе тогда преподнес баксов на пятьдесят, если не больше. И машина дорогая, иномарка. У таких, как он, девиц молодых — только пальцем помани. Им что — урод, не урод, бандит, не бандит, лишь бы деньги были. А он к тебе приезжает — значит, нравишься ты ему. А что — зрелая женщина, в самом соку, можно сказать. Видишь, духи какие двусмысленные подарил — «Дольче вита», «Сладкая жизнь». Как тебе намек?

Слава Богу, пора было на консультацию, а Ольга уходила, она свою уже провела, — а то бы разглагольствовала на эту тему битый час. Да ну ее, Ольгу, — лет немало, а одни глупости в голове, сразу видно, что ни мужа, ни детей. А этот — этот совсем не в ее вкусе и слишком молодой. И что бы он там ни хотел, никакая сладкая жизнь ей не нужна — потому что та жизнь, которой она живет, ее вполне устраивает.

Но сейчас, в три часа ночи, она снова вспомнила утреннюю встречу и разговор с Ольгой и вдруг подумала о том, что и в самом деле могла бы с ним куда-нибудь сходить, тем более что это ее ни к чему не обязывало. И что именно из-за его появления праздник показался ей скучным — потому что подсознательно она думала о том, что вполне могла бы встретить Новый год совсем по-другому. Ну не с ним, естественно, с Сергеем — где-нибудь вне дома, не важно где.

Ей жутко не нравились эти мысли. И она в который раз повторила себе, что очень любит свою квартиру, и мужа, и дочь, и все их праздники — пусть и вправду немного скучноватые и обыденные, но тем не менее родные и свои. А сладкая жизнь — на черта она ей нужна? Да и что это такое — сладкая жизнь?

И, вспомнив, что так и не загадала никакого желания, когда били с телеэкрана куранты, — если честно, давным-давно уже ничего не загадывала, потому что вышла из того возраста, когда верят в осуществление загаданных желаний, да и ничего такого сверхъестественного от жизни не хотела, — сделала это сейчас. Загадав, чтобы этот тип никогда больше не появлялся — ни-ког-да…

— А у меня первый нормальный Новый год был, как в Москву перебрался. — Кореец поднес к губам бутылку пива и, сделав глоток, медленно и аккуратно поставил ее рядом с креслом на пол, так что видно было, что движение дается ему нелегко, хоть он это и скрывает. — А до этого одна х…йня была. Не, на зоне как-то нажрался — года полтора уже отсидел тогда. Старому — ну тому вору, который меня за себя оставил, когда откинулся, — ханки передали, я и нажрался с непривычки, чуть не сдох. А еще — когда вышел и домой вернулся, за мной как раз тридцатого декабря мусора пришли — а я в окно, двоих вырубил, что у дома дежурили, и свалил. Новый год в машине встречал, с дальнобойщиком одним…

— Послезавтра к Вадюхе съезжу, — произнес после паузы Андрей. Он пожалел уже, что начал этот разговор. Махнул граммов двести виски — пришлось с пацанами принять немного за праздник — вот и расслабился. Подумал, что впервые Новый год встречает в таких вот нолевых, можно сказать, условиях, и ни с того ни с сего вдруг вспомнил, какими были Новые года в детстве.

Обычно к бабушке ездили — она строгая такая была, неулыбчивая, хотя единственного внука обожала, и квартира у нее была огромная, на Смоленской, трехкомнатная. С такими высокими потолками, что, если приходилось у нее ночевать, он подолгу не мог заснуть, лежа на спине и пытаясь увидеть что-то в далекой черноте над собой. А на Новый год отец всякий раз покупал ей самую большую елку, и все равно она не доставала до потолка. И игрушек на ней помещалось огромное количество — старых, очень красивых, причудливых, у родителей таких не было. И еще под самой большой елкой скрывалась куча подарков — он специально всматривался всякий раз, перед тем как его укладывали спать, но там ничего не было, длинные густые иголки прятали все.

А вот утром… Чего там только не обнаруживалось утром — железная дорога, какой не было ни у кого из приятелей по детскому саду или школе, разноцветные солдатики, каких не увидишь в «Детском мире», машинки, рыцарский замок и всякие прочие чудеса.

Короче, ни с того ни с сего вспомнилось — и начал вдруг рассказывать об этом Корейцу. Забыв, что это у него, Андрея, было обеспеченное детство, богатые по тем временам мама с папой, любовь, забота и вечные подарки по поводам и без. А Кореец совсем другой, он из глубинки, из какой-то дыры под Кемеровом, что ли, мать — уборщица в школе, папаша — рабочий на заводе, вечно пьяный. Кореец давно еще рассказал — в тот год, когда рулил тут после смерти Вадюхи перед своим отъездом в Штаты, сказав Андрею, что хочет оставить его вместо себя, и они автоматически стали самыми близкими.

Вот тогда они как-то махнули прилично, Кореец и рассказал. И Андрей слушал внимательно, удивляясь откровенности всегда скрытного кореша. Про то, как тот рано начал заниматься боксом, поняв, что это единственный способ свалить из заброшенного городишки. Про то, как по вечерам после тренировок шатался по разбитым и стремным улицам во главе компании таких же пацанов — отличаясь от них не только тем, что был сильнее, умнее и хитрее, за что и стал главным, но и тем, что они курили вовсю с малолетства и жрали водку, а Кореец не пил, для него бокс был важнее. Недаром стал чемпионом России среди юниоров.

Генка рассказывал еще, что девок любил и они его, а женился на однокласснице. Которая привлекла именно тем, что не трахалась ни с кем, что училась хорошо — словом, была другая. Прямо сразу после окончания школы и женился. А денег не хватало — ну и связался со взрослыми уже бандитами, которые давно к себе звали. Тем более что боксу это не мешало, они поощряли только, что пацан не водку жрет, а в зал ходит. А потом сел Генка — стоял на стреме, когда магазин брали, а мимо дружинники шли, ну и докопались. Он их и уложил в два удара — а один помер потом.

Выяснилось, правда, что под градусом приличным были мусорские помощники, и мусора, просекшие, в чем дело, Корейца вообще предлагали отпустить, если сдаст тех, кто магазин взял. Но тот, понятно, в несознанку — и девять лет в итоге, от звонка до звонка. В авторитеты вышел — вор, выходя, его смотрящим сделал, тоже на вора прикинуться предлагал, рекомендации давал. Видать, родственную душу увидел — а Корейцу хотя и близки были понятия, но все же решил, что, раз сел молодым на такой срок, надо хоть после зоны хорошо пожить, для себя лично. И мотанул домой. И за старое взялся. И чуть-чуть опять не попал через пару месяцев, еле свалил. И толком-то жить начал уже здесь, в Москве, после того как с Вадюхой случайно познакомился.

А он, Андрей, ему начал про слюнявое детство лепить, про бабушкины подарки. Лажанулся, в натуре.

Кореец молча потянулся за бутылкой «Короны». Андрей специально пацанов озадачил, помня, что Генка его в Штатах пил. Генка, впрочем, не особо выпить-то любитель — но пиву даже обрадовался, видно, озверел уже от лежания, уколов и таблеток и особой еды, всякого мягкого, протертого, жидкого. И бутылку опустошил в два глотка, потянувшись к новой. Их у него штук пять у кресла стояло — все заранее открытые, у каждой лимон в горлышке, по-американски так.

— Проверь пацанов — если эти пробили, могут заявиться сегодня…

Андрей кивнул охотно — минут двадцать уже искал повод выйти, и тут он наконец появился. Но, оказавшись за дверью, пошел не к выходу, а наверх, в комнату, в которой обосновался, как только переехали сюда. Быстро достал из кармана висевшего в шкафу пальто пакетик, сложил пополам стодолларовую бумажку, повозился чуть-чуть, действуя аккуратно и быстро, вставил ее в ноздрю, зажимая другую и делая резкий вдох. И так же быстро повторил операцию. Доза, конечно, была невелика, пары дорожек хватало минут на двадцать — тридцать кайфа, но кокс всегда накладывался на спиртное, усиливая эффект. А к тому же куда было торопиться — вся ночь впереди. По крайней мере сейчас, после дозы, давшей, как всегда, резкий подъем, показалось, что спать он сегодня не будет, а отметит праздник как полагается.

— Ну что, Голубь, тишина?

Пашка Голубь, здоровенный бычина, прибившийся к Андрею еще в девяносто первом, можно сказать, самый первый боец его личной бригады, осклабился.

— Да полный порядок. Пацаны там, в домике гостевом, оттуда до ворот ближе, видно лучше, а я тут с Мелким. Он жрать готовить пошел — повар такой, что в любом ресторане с руками оторвут. Да ты не волнуйся, сам знаешь — через забор х…й перелезешь, да и в ворота так не войдешь, если кто сунется, перешмаляем только так.

Дом и правда был как крепость — к тому же обнесен двухметровым, а то и повыше, каменным забором. Так что беспокоиться было не за что — но Кореец всегда говорил, что лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Смотри только, чтоб не нажрались.

— Обижаешь, пацаны дело знают.

— Ладно, в двенадцать по соточке махнем. А завтра возьмешь их и съездишь куда-нибудь отметишь. Только дел не натвори, знаю я тебя…

Он подмигнул Голубю, пошел обратно к комнате Корейца. Время было только пол-одиннадцатого, а такое ощущение, что глубокая ночь. Может, потому, что в доме тихо — в девять еще отпустил восьмерых, решив, что семи человек для охраны хватит. Плюс он сам еще и Кореец — точно хватит. Это было бы, конечно, лишнее, если бы кто рискнул, — на стрельбу менты бы приехали, и объясняй им потом, кто и зачем сюда лез. Ни автоматов, ни гранат не нашли бы — все вроде под рукой, но спрятано так хитро, что хер найдешь, предметный шмон нужен. Но внимание привлекать все равно нечего. Да плюс Генка раненый — по нему, может, и не просечешь, может, болеет, но в комнате столько всякой херни медицинской, что сразу понятно. Не, ну их, мусоров, подальше — хер отвяжешься быстро. Даже если бабок дашь, они ж на стрельбу реагировать обязаны. А уж если завалить кого из тех, кто полезет — вообще зае…ешься отмазываться.

Впрочем, сомнений в том, что сюда никто не полезет, почти не было — ну не идиоты же. Поэтому в девять сказал пацанам, чтобы ехали — и завтра к девяти вернулись, а лучше пораньше. И Наташку отпустил — до двенадцати Сама сказала, что ей только к родителям съездить, чтобы не беспокоились, а больного, в смысле Генку, она на ночь оставить не может. Он еще подумал, что молодец телка — дал бабок на тачку, чтобы обратно вернулась, до Москвы-то ее пацаны докинули. А сейчас при мысли о Наташке испытал возбуждение — кокаин всегда так действовал, что жутко трахаться хотелось. Даже мысль о том, что она здесь не для траханья, а по работе и что ему худые нравятся, а не такие, как она, в голову не пришла.

— Слушай. А я вот все думаю… — произнес, возвращаясь и падая в кресло напротив, беря стакан с виски и делая глоток. Через полчаса после дозы начинался спад, и усталость легкая чувствовалась, и подъем сменялся если и не падением, то по крайней мере расположенностью к философским размышлениям, но никак не к действиям. — Второго три года уже будет — прикинь. И два как Ольку…

— Ты, когда поедешь, пацанов побольше возьми, — неожиданно жестко произнес Кореец. — Ху…вые шутки, Андрюха, — мотаешься х…й знает где, подставляешься ведь, а дело с серьезными людьми имеем. Это со мной они облажались, а второй раз не ошибутся.

Он вспомнил узкую дорожку, ведущую к Аллиному подъезду вдоль длинного дома — еще в первый раз показавшуюся ему ловушкой, потому что заканчивалась она тупиком и при всем желании никуда там на тачке не деться. Натуральная ловушка. С Демьяна Бедного сворачиваешь на боковую улочку, обсаженную деревьями, такими разросшимися, что даже зимой за каждым спрятаться можно — а там еще поворот и по дорожке до самого конца. Если захотят завалить и будут пасти — лучше места не придумаешь. Подстерегут, когда от нее выезжает, у начала дома или у выезда на ту улочку, что к Демьяна Бедного ведет. Там пусто, машин никаких, людей мало, деревья вокруг. Ладно, пусть попробуют — тем более ездить туда смысла больше не имело.

— Да ладно. Я ж не один, а дела все равно делать надо. — Он посмотрел на Корейца, гадая, не знает ли тот, куда он ездит. Вроде пацаны-то его, Лешего, Кореец вроде как бы и не местный — но тем не менее, еще как только Генка вернулся, он заметил, с каким уважением смотрят на него пацаны, заметил, что ведут себя так, словно Кореец, вернувшись, автоматически стал главным. Ну, может, не совсем так — просто Генка для них типа легенды, особенно для молодых. Но все равно могли случайно сказать, что два раза уже старший ездил к тому дому, в котором прятался от мусоров, и ждал ту женщину, у которой и спрятался тогда, — и придется объяснять Корейцу, зачем без явной нужды таскался в город, когда такая ситуация. Генка в курсе был, что он и отсюда мог всем руководить — мобильный под рукой, пацаны, кого сюда не задействовал, ездят, куда он скажет, так что как бы и смысла в Москву мотаться не было. Но Кореец тактично промолчал, словно понимал, о чем думает Андрей.

— Слушай, Генах, я ж про другое начал — про Вадюху с Олькой. Его ж второго, верно, а когда он умер, уже начало первого было, то есть третье, — а отмечаем почему-то второго…

Вопрос был риторический, и Кореец не ответил, и по опустевшим глазам Андрею показалось, что он там, во втором января девяносто четвертого. И быстро нырнул за ним туда. Он тогда на старой своей квартире съемной, в Раменках, с телкой одной сидел — лежал, точнее. Ленка, кажется, худенькая, темная — он с ней у ЛИС'Са познакомился накануне, а второго сходил с ней днем в кабак, вернулись только часов в пять и сразу в койку. Он кончил уже к тому моменту пару раз, но как будто ни разу — телка молодая, умелая, страстная, тело супер, орет, царапается. Ну полный улет. В общем, акт в самом разгаре был — и тут мобильный. Он его не сразу услышал — так увлекся, но звонил настырный кто-то, отказывавшийся верить в то, что ему не ответят. Раз, второй, третий — и он, осознав, что перезвонят сейчас еще, в три секунды довел телку до оргазма и кончил сам, мощно и глубоко, крепко сжимая горячее содрогающееся тело. И выдохнул только: «Ну что за падла в такой момент!» И тут мобильный зазвонил снова.

Хохол это был, сразу слышно, что нервный. Сказал, что всем сбор у Склифа, и он переспросил еще — шутишь, Серега? И услышал, что Вадюха ранен, а в больнице никого, только Кореец на подъезде, а он сам, Хохол, минутах в сорока. И Андрей тут же начал одеваться, даже в душ не пошел, забыл, что мокрый насквозь, и про телку забыл. Вспомнил, только когда она спросила обиженно: «Тебе не понравилось?» Но не объяснять же ей. Заорал, чтобы одевалась быстро, так она обиделась, такая вот чувствительная. Чуть не пинками подгонял, сунул на лестничной клетке двадцать баксов на такси и даже лифта не стал дожидаться, пешком вниз побежал.

А позвонил ей потом через месяц где-то — многие тогда на дно залегли, не знали, откуда и за что прилетело, боялись, что и их, а он с Корейцем везде мотался, искали концы, кто мог такое сделать. Позвонил, короче, а она даже разговаривать не хочет. Жалко, телка классная была — но не рассказывать же, почему и как. Потом как-то увидел ее, летом уже, в «Титанике» — любительница, видать, потусоваться — заметил, что и она его увидела и косится, ждет, видно, что подойдет. И он бы и подошел — но вдруг подумал с мрачным смешком, что сейчас повезет ее к себе, а тут опять не дай Бог звонок по поводу кого-нибудь из близких. И не стал.

Кажется, где-то полдевятого он уже в Склифе был — запомнил потому, что все время на часы смотрел, пока гнал. Гололед жуткий, а у него «мерс» без зимней резины, поленился поставить, а тачка легкая, заносит. Прилетел — у входа в реанимацию несколько Генкиных пацанов, чужой хер пройдет. И наверху тоже свои, начиная от лифта. Всех уже забашляли, все куплены, никто ни слова по поводу того, что по больнице куча народу бродит.

А наверху первое, что увидел, — Ольгу в испачканной кровью белой шубке и руку ее в кармане, что-то сжимающую до побеления. Когда понял, что это ствол, даже обалдел. Кореец потом сказал, что она у Вадюхи волыну вытащила, когда он упал, боялась, что добивать придут, и села у дверей в операционную с пистолетом. Хорошо, Генка успел еще до приезда ментов ее вниз отвести, к себе в машину — и там ствол и оставили. Она, кстати, его забрала потом, не зная, что ровно через год после Вадюхи ее убьют, а Кореец потом из этого ствола завалит того, кто и его, и ее заказал.

Глоток виски, наслоившись на выпитое уже и на кокс, разогнал рябь, настроив память на максимальную четкость. Хохол, уверенный такой, говорящий всем, кто был поблизости — наверху, на этаже, самые близкие были, — что все нормально. Что за те бабки, что он врачам пообещал, они Вадюху с того света вытащат. Кореец, мрачный, давящий в себе ярость, готовый прямо сейчас ехать к тому, кого подозревает, и валить на месте — и при этом почти не отходящий от Ольги, бледной, молчаливой, почему-то не плачущей, в забрызганном кровью белом полушубке, с пятнами крови на руках и лице. Такая странная пара была — она, ушедшая в себя, ничего не видящая и не слышащая, невысокая красивая блондинка, и Кореец, высокий, широченный, черноволосый, раскосый, кипящий яростью, периодически матерящийся по мобильному.

И еще лица — Вовка Каратист, Моня, Учитель, Серега Каскадер, Рэкс, другие близкие, растерянные, обалдевшие, потому что не ждали, потому что внезапно все случилось. Вадюха только из Штатов вернулся накануне, полтора месяца отсутствовал, а перед Штатами месяц почти лежал после ранения, выздоравливал. Делами почти не занимался лично, только указания давал. Причем того, кто тогда его заказал, когда ранили, — того не было уже. Был пидор один, коммерсант, не нравилось ему, что Вадюха его в бизнесе потеснил, вот и заказал лохам каким-то. Нашли его, в Италии нашли, взяли зама его, он и рассказал, где шеф. Улетел отдыхать с телкой, чтоб на него не подумали — несильная хитрость, — а за ним Кореец полетел, с Лехой Памятником, был у него такой, погонялу дали потому, что многих завалил, у Немца сейчас правая рука. Так что, короче, не стало коммерсанта.

А Вадюха перед Новым годом как раз вернулся, на праздники охрану отпустил на три дня, чтоб отдохнули. Новый год они с Ольгой вдвоем дома сидели, первого все в клубе гуляли, а второго у них с Ольгой годовщина была. И когда второго вечером из ресторана выходили, прямо перед ними «девятка» тормознула и с двух автоматов… Как еще Ольга цела осталась — непонятно. Там арка такая узкая и длинная от дверей кабака к переулку, эти два рожка выпустили, на стенах живого места не осталось — а ее даже рикошет не задел.

Это ему Хохол сообщил уже после того, как менты уехали, а до этого никто толком не знал ничего, Ольга только Корейцу рассказать успела. А остальные бродили в непонятке, какие-то слухи друг другу пересказывая, пока менты не отвалили. Они все Ольгу расспрашивали, Кореец им еще сказал, что не хера к ней лезть, не видят разве, что с ней. Зло сказал, а те в ответ бубнят, что надо, мол, ну он и бросил в воздух, что мусор и есть мусор. Менты окрысились, хорошо, он сам рядом оказался, вмешался, а то, не ровен час, Кореец бы в морду дал самому настырному мусорку, который все к Ольге лез. «Так я не понял, жена вы ему или не жена?» Неужели, бля, не видишь? Нет, лезет. А когда Генка сказал: «Да отвали ты, в натуре!» — понтанулся. Повезло ему, что он, Андрей, рядом оказался — он-то Корейца знал, видел, что тот готов кого угодно валить или долбить, только дай зацепку.

А когда мусора смотали, он сначала к Корейцу кинулся — что было-то, мол? — но тот сидел на корточках перед Ольгой, молча абсолютно. Ну и тогда к Хохлу — тот уже знал от Ольги, что Вадюха, вместо того чтобы падать или назад бежать в кабак — шанс был, можно было попробовать добежать, — ствол выхватил и пошел на этих. Одного завалил, одного ранил и еще колесо им пробил — и это при том, что ранен уже был, Ольга видела, как в него попали в самом начале. А он шел на них и стрелял, и из восьми выстрелов четыре в точку. Менты потом в переулке соседнем «девятку» нашли с пробитым колесом, трупом сзади с двумя дырками и кровью на водительском сиденье и с двумя «калашами».

А эти его уже последней очередью добили, Хохол сказал — всего пять попаданий. Но все хреновые — в грудь, в лицо, в щеку в смысле, и три в живот. Он, Андрей, еще подумал, какой красавец Вадюха — не побежал, не упал, не присел. А как в «Человеке со шрамом», который ему жутко нравился, — в полный рост и до конца.

У него даже дрожь по телу пробежала, передернулся весь, замер от внутреннего восторга, подумав, что Вадюха на вид такой интеллигентный, такой вежливый, а пришел момент… Чувствовался в нем стержень стальной, такой, что хрен согнешь, и даже время его не смягчило. Андрея рядом не было, когда Вадюха лично с кем-то разбирался, когда двух черных замочил на разборке, — он появился позже, когда Ланский уже руки в ход не пускал, уже не было нужды, потому что бригада боевиков была, готовая кому угодно голову свернуть.

Но как Вадюха разговаривает с тем, кто не прав, он слышал — спокойно, безэмоционально, равнодушно даже, с длинными паузами, наполненными тяжелой тишиной. Даже Кореец, девять лет парившийся, признавал, что и на него Вадюха мог словами страху нагнать. Но вот пришел момент, и бизнесмен чистенький и аккуратненький, на банкира похожий или на политика, не побежал, не спрятался — хотя уж наверное, жить хотелось — а пошел на пули, стреляя хладнокровно, зная, что конец, и его не боясь…

Потом врач вышел. Сказал, кровь нужна, много крови, какой-то группы, не осталась она в памяти, нечастой, в общем. Ольга очнулась тут же — встала, как автомат, подошла, сказала, что у нее такая. Тут Кореец ее опять отвел в сторону и усадил, а она ему твердила одно и то же, а он не верил. Потом рассказал, что Ольга и сама не знала, какая у нее группа — а выяснилось, позже уже, что та же. А тогда нашли из своих пару человек или троих даже. А еще через час где-то снова врач появился, к Корейцу подошел — хоть Хохол башлял, врачи все Корейца сразу за главного приняли, самый страшный он был на вид. Сказал, что Вадюха процентов на девяносто выживет — но инвалидом останется, что-то с кровью там, вроде потому что поел, уже переваривалось там все, они ж долго сидели. В общем, заражение или еще что, непонятно.

Пацаны вообще приуныли, а он смотрел, как Кореец к Ольге возвращается, к стулу на котором она сидела, и говорит с ней, слова хирурга передает, а она слушает молча. И все равно ни слезинки, ничего. Сильная оказалась — он ее зауважал тогда еще больше. Особенно когда она минут через пять ушла и быстро вернулась — уже без пятен красных на лице и руках. Вот выдержка — ей говорят, что муж инвалидом останется, а она себя в порядок привела и ждет дальше. Потом уже, после похорон, мудак какой-то ляпнул — вдова хоть бы поплакала, а то как бревно — так Генка ему чуть башку не снес.

Оттащил в сторону и ствол к черепу — ты слез хочешь, сука, посмотрим, как твоя жена плакать будет. Мудак этот, из хохловских, кстати, кто-то, белый стал как снег на кладбище, — Хохол за него заступился, еле уговорил, Генка бы его прям там оставил.

Он, когда сам услышал про слова врача, вниз пошел, на воздух. Там толпа пацанов, человек пятьдесят, с вопросами накинулись, сказал им, что вроде вылезет Вадюха, а сам к себе в машину залез, у него там пакетик с коксом был под ковриком. До этого пробовал всего один раз, а тут купил специально, чтобы с телкой нюхнуть, потому что слышал, что секс под кайфом вообще отпад. Но так у них и не дошло до того, чтобы нюхнуть, — и теперь нюхнул сам, и такой прилив ярости ощутил, что рванул обратно к Корейцу и в сторону отвел. И начал говорить, что сегодня же надо валить тех, кто это сделал, Генка знает наверняка кто, и не хера тут сидеть, дело надо делать, чтоб запомнили, падлы, чтобы умылись кровью. И Кореец кивал мрачно, не удивляясь припадку, и сказал только: «Погоди, брат, все сделаем».

А потом он вдруг иссяк. Говорил-говорил, злоба лилась и на пол брызгала, а тут стух враз — и снова ушел вниз, и вспоминал Вадюху, здорового, уверенного, так высоко поднявшегося, и не мог представить его похудевшим и постаревшим, в инвалидной коляске. Вспоминал, как тот поднял его, Андрея, и именно из-за него он стал тем, кем стал, — авторитетом, имеющим собственную бригаду и приличный кусок и будущее. Если б не Вадюха, нашел бы он себя? Сейчас, 31 января 1996-го, он ответил себе, что, конечно, нашел бы, — но тогда сказал, что нет. Что Вадюха сделал для него больше, чем мама с папой — они родили, а Вадюха путь показал и вел по нему за собой.

Он тогда поклялся себе, что Вадюху не оставит никогда — и не важно, что врачи пугают с этой инвалидностью. Он все бабки отдаст, свои личные, всех напряжет, достанет сколько надо, лимон, два. И все сделает, чтобы его на ноги поставить. Но даже если не получится, все равно будет рядом. Всегда.

Кокаин растворился полностью, и пришедший на смену подъему спад тоже кончился. «Вытащим, — так он подумал напоследок, вылезая из машины. — Бля буду, вытащим». И внизу и наверху такое же настроение царило, может, никто не улыбался, но все уже уверенные были, потому что хирург еще раз выходил, сказал, что вот-вот закончится все. А он сам решил из больницы ни на шаг — знал, что Кореец оставит охрану, и думал сказать ему, что он лично старшим останется. И пока Вадюха не выздоровеет, будет тут — и отлучится, только если Кореец выяснит, кто виноват, чтобы кончить падлу. Хохол уже звонил кому-то, кто с «кремлевкой» связан, договаривался о том, чтоб Вадюху туда перевезти, как только можно будет, и кричал в трубку, что любые бабки даст, но чтобы лучший специалист тут был в течение часа, самый лучший, и получит сколько попросит, бабки не проблема.

Он, Андрей, себя чувствительным никогда не считал — он же бандит, какие на х…й чувства. Но в ту ночь в Склифе чуть не опозорился — когда в очередной раз вышел хирург, но не пошел ни к кому, просто встал у двери операционной и, косясь на Ольгу, покачал головой, желтый весь, сгорбившийся, пустой какой-то. И он все понял сразу — и когда врач вдруг раздвоился, резко отвернулся к окну, рукавом пальто вытирая слезы. Не поворачиваясь, потому что вместо вытертых пришли новые, а за ними еще. Сжал кулаки, выдохнул сильно, по-каратистски, давя из себя воздух, напрягаясь и расслабляясь, а потом решительно повернулся.

Слава Богу, на него никто не смотрел — Ольга так же сидела, в шаге от нее стоял Кореец, Хохол говорил с врачом, не говорил даже, орал, а тот молчал просто, нечего было ему сказать. Потом выяснилось, что сердце у Вадюхи остановилось — лекаря считали, что все, вытащили на сто процентов, а сердце встало. Ольга права была, наверное, — не хотел он быть инвалидом, потому и ушел. Иначе как — спортсмен, здоровый мужик, молодой, тридцать пять всего, не пил, курил минимум, и то сигары, никогда на здоровье не жаловался, с чего бы встало сердце?

А Хохол орал, и Генка ему сказал — оставь его, Серега, он ни при чем. И обратно к Ольге повернулся. Каскадер к лифту пошел, Каратист с Моней стояли тупо, как по башке шарахнутые, остальные не запомнились. А он, видя все как в замедленной съемке, напрягался как мог — слезы близко были, с трудом удерживал. Плакал последний раз хер знает когда, в первом классе может, — а тут никак не мог сосредоточиться, собраться. И тогда быстро зашел в туалет, сыпанул остатки кокса в бумажку стодолларовую, прямо там размял, ее сплющив, так вот не по правилам. Но когда вышел, ни о каких слезах речь уже не шла.

Потом Кореец ему сказал, чтобы поручил своим пацанам «мерс» к дому отогнать, а сам на его джипе за ним ехал. Это еще где-то через час было, потому что Хохол все это время бегал, выяснял насчет морга и похорон, звонил кому-то, выдергивая из постелей, организовывал все, сука. Когда спустились вниз — Кореец рядом с ровно идущей Ольгой, все такой же спокойной, и он за ними, — братва вся там была, команды ждали. А Генка им сказал только — все, пацаны, нет Вадюхи — и прошел сквозь них, сел в Вадюхин «мерс» за руль, усадив рядом Ольгу, и, кинув Андрею ключи от своего «лэндкрузера», тронулся не спеша.

Они у Ольги часа три посидели — пока Генка не убедил ее, что спать пора. Она так и не заплакала и не спрашивала ничего. Только когда Кореец ей полный стакан вискаря налил, и себе, и Андрею, и поднял свой стакан, сказала: «Он бы инвалидом жить не стал». Просто сказала, ни к кому не обращаясь. А так сидели молча, курили Вадюхины сигары, задымив всю комнату, и вискарь пился, как вода. И Андрею казалось, что он кино смотрит, потому что все очень ярко было и в то же время нереально, потому что не могло такого быть, не должно было.

А потом она заснула. И они вышли из квартиры и спустились к джипу, за которым стояли две тачки с самыми близкими Генкиными людьми. И Кореец сказал им, чтоб сидели тут до утра, им самим отъехать надо, обратно в Склиф, и, уже когда «тойота» двинулась от дома, он его спросил: «Куда, Генах?» И Кореец улыбнулся жутко — так, что он протрезвел сразу. «Надо крови попить, брат, — только вдвоем, на всех не хватит, да и не все хотят», — так он сказал.

Андрей только позже понял, что той вспышкой ярости в больнице сильно расположил к себе Корейца — хотя начинал под ним, но последние годы под Хохлом работал, Вадюха распорядился, сказал, что у Андрея башка варит дай Бог, так что пусть делает бабки, а не отнимает. Андрей и сам к Хохлу больше тяготел, все-таки считал себя по уровню повыше быков и отморозков, что у Генки в бригаде были, — все сидевшие, половина в наколках, беспредельщики и в работе, и в отдыхе, зондеркоманда, как Ланский их называл. А тут получилось так, что после Вадюхи именно он стал для Генки самым близким — а Генка для него.

Часа четыре было, когда приехали в район Арбата, припарковавшись у какого-то дома. Он, Андрей, в прострации находился, не задаваясь вопросом, чего и кого ждут, — он все еще был в больнице, и, только когда в очередной раз зазвонил Генкин телефон, поинтересовался по окончании разговора, чего, собственно, ждем. Ему и в голову не приходило, что Кореец, внешне невозмутимый, всегда жутко осторожный и расчетливый, решил лично завалить того, кого подозревал, — собственноручно, приехав прямо к дому на своей машине, без сопровождения.

— Да Магу ждем, — спокойно ответил Кореец. — Знаешь его? Ну зверь, Мага? Ну не знаешь, так слышал. Авторитетный, в воры метит. Ну вот его и ждем — разговор есть. Он обычно к пяти приезжает из казино — тачки его нет, значит, подъедет вот-вот. Любит Мага поиграть — вот и поиграем.

И всунул в руку — настояв, чтобы Андрей не снимал перчаток, — ствол. Сказав, что на всякий случай. Он с водилой иногда, Мага, а тот вооружен.

Не получилось разговора. То есть начало было — когда мужик вылез из припарковавшегося сзади «линкольна» и двинул к подъезду, один почему-то, Кореец, кивнув Андрею, чтобы выходил, его окликнул. Сказал что-то вроде: «Ну ты и гуляешь, заждались уже, а тебе тут Вадюха Ланский просил кой-чего передать», — а дальше, выхватив черт знает откуда взявшийся помповик, шмальнул в упор. Может, сразу насмерть, а может, нет — того на стену кинуло, каша вместо лица, — но Андрей, разбуженный выстрелом, вернувшийся из больницы в реальность, остервенело всаживал пулю за пулей в развороченную помповиком рожу, пока Кореец не выбил у него из руки опустевший уже ствол и не потянул за собой…

Как чувствовал себя — сейчас не вспомнишь. Запомнил только, что Кореец протянул: «Красавец ты, брат», — как-то по-новому, уважительно, словно не ждал от него такого. И еще запомнил, как добавил Генка, что у Вадюхи с Магой конфликт был года полтора назад, Мага даже людям грозился, что под Вадюху работу закажет, — вот он на него и подумал первым делом.

— Так, может, мы не того? — так он его тогда спросил. А Кореец ответил только:

— Может, того, может, и нет. Один х…й было за что валить пидора этого. Похороним Вадьку, разберемся, кто виноват, — скольких надо, стольких и отшмаляем…

…Он отмел эти мысли, сосредотачиваясь на другом. На том, с чего начал вспоминать. И все силился понять, почему дата смерти — второе января, если, когда врач вышел и сказал, что все, было уже третье. Точно, он специально посмотрел на часы, у него тогда хорошие были, «Монблан», за две с лишним штуки, — и на них то ли две минуты первого было, то ли три…

Дверь тихонько скрипнула, и он сунул руку под мышку, забыв, что переоделся, дернувшись так резко, что уронил стакан.

— Ой, извините. Я просто узнать, как Геннадий Николаевич себя чувствует. — Наташка пыталась выглядеть виноватой, но не получалось у нее, приподнято-праздничный был у нее вид. — Все нормально у вас? Там ребята уже приготовили все, я им помогла, в маленький домик тоже уже поесть отнесли. Давайте я здесь для вас накрою быстренько — до Нового года двадцать минут осталось. Или вы устали?

Андрей встал решительно, косясь на задумчивого, видно, то же самое вспоминавшего Генку, подмигнул Наташке. Говоря себе, что мысли на сегодня кончились, отдыхать пора.

— Ребятам расслабляться нельзя, Наташ, — а нам с Геннадием положено. И тебе с нами — чтоб ребят не отвлекала и больного контролировала. Давай накрывай — чтоб в десять минут уложилась. — И, вспомнив, что думал о ней после кокса, добавил с ухмылкой: — Мы тут тебе подарок приготовили — премию денежную. А ты нам что подаришь?

Засыпая, он сказал себе, что праздник удался. Даже с учетом того, что прошел не в кабаке, не в казино, а в этом доме. Еда, кстати, была получше, чем в кабаке, — накануне полсупермаркета скупили, бабок отдали побольше, чем за любой ресторанный стол. Понятно, что по-настоящему — в смысле, помимо жратвы, — из десяти присутствующих расслаблялись лишь трое. Зато расслабились как полагается — они с Генкой, видно, устали от не самых легких воспоминаний, о чем-то другом базарили, Наташка не мешала. А потом и сама разошлась. Выпила прилично, две бутылки шампанского итальянского, и только хихикала, когда они ее подкалывали по поводу обязанностей медсестры, в которые не может не входить всесторонняя забота о здоровье пациента, и что она должна им сказать, можно ли Генке сексом заниматься в его состоянии, потому что есть соображения, что именно из-за отсутствия женщин он никак оклематься не может.

— Не, Наташ, давай скажи нам четко — в порядке все у Генки или нет? — настаивал он. — Давай-давай, проведи осмотр. Ты же врач, считай, Наташ, а это пациент, чего тут такого? Ну давай…

Наташка все хихикала, но уже потише и поопасливее как-то. Но глаза горели, нравилась ей затея. Встала перед Генкой на колени, извлекла здоровенный член из пижамных штанов (Кореец, кстати, злобился, когда Андрей ему пижаму привез — в «Хьюго Боссе» купил, между прочим, триста двадцать баксов выложил, когда врач сказал, что это лучшая одежда, самая удобная) и замерла в нерешительности.

— Не, Наташ, это не дело. — Он рассмеялся, удивляясь, что Кореец чего-то тянет. Странный стал после своей Америки — приехал, он ему сразу предложил телок снять, так тот отказался. Считай, с конца ноября здесь — и ни разу. И это Генка, который до отъезда перетрахал пол-Москвы. Стал его подкалывать — а тот вдруг заявил, что надоели все, у него своя супер, так что до возвращения и подождать можно. Он чуть со стула не упал — но переспросил, решил, что понял не так. Кореец повторять не стал, отмахнулся. А он подумал только про себя, что не представляет, что такого в этой американке, если Генка, у которого на каждую смазливую телку вставал и по три часа не падал, вдруг от всего отказался ради какой-то худой черноволосой девицы, красивой, в общем, но с очень жестким лицом.

Наташка медлила.

— Наташ, ну ты боишься его, что ли? — продолжил в том же тоне. — Ну возьми в руки, осмотри там как следует — а если Генка возбудится, прячь скорей обратно, а то беда. Ты думаешь, почему он лежит-то здесь? Шерше ля фам…

Наташка сидела к нему полубоком, и он видел, как завороженно она смотрит на то, что держит в руках, — ему в детстве говорили, что так кролики на удава смотрят. У Генки встал уже, гигантский красный член маячил перед Наташкиным лицом, и она оглянулась нерешительно на Андрея.

— Да все в порядке вроде, Андрей Юрьевич…

— Да ну вас, — бросил он с улыбкой. — Плохо у вас с юмором. Ладно, пойду ребят проверю, через полчаса вернусь. И чтоб без меня тут ни-ни…

Ровно через полчаса вернулся — но заходить не стал. Потрепался с Голубем, сидевшим в холле перед входной дверью, махнул с ним еще. Голубь молодец, дисциплину сечет, только после уговоров согласился на пятьдесят граммов — завтра, мол, компенсирую, не проблема. Дал ему пятерку, чтобы завтра с пацанами гульнули — заслужили, пусть оторвутся после новогоднего дежурства. А потом в гостиную пошел, здоровенный зал такой в центре дома, с камином, заставленным какими-то медными статуэтками, с огромными напольными часами в углу, красным ковром, выстлавшим паркетный пол, и сел в кресло, налив себе еще вискаря и льда кинув. Виски хорошее, «Блэк лейбл», Вадюхин любимый между прочим, — из-за Вадюхи и сам пить его начал, до этого коньяк предпочитал. В камине дрова потрескивали — Мелкий научился разжигать с одной спички, — а он смаковал виски и даже за сигарой сходил к себе наверх, опять же по-Вадюхиному так, и вдыхал густой дым. В какой-то момент признавшись себе, что в принципе ни в виски, ни в сигарах ничего такого нет — и если бы не Ланский…

— Он заснул, Андрей Юрьевич…

Губы у нее были жирные, блестели прямо, и он сказал себе, что грамотно ее развел, сделав Генке подарок.

— Ну и класс, — усмехнулся, подавив желание спросить, не утомила ли она Генку вконец. — Может, кофе сделаешь — и если хочешь, там шампанское в холодильнике еще. А если устала, иди спать — начало пятого уже…

Пока она отсутствовала — сначала остатки жратвы выносила на цыпочках из Генкиной комнаты, потом кофе варила, — он отхлебывал молча вискарь, глядя в огонь. Думая о том, что, после того как они разберутся с Трубой, авторитет его, Андрея, станет еще выше — все узнают, что он не только бабки может делать, но и разбираться по-крутому с теми, кто встал на пути. Даже с такими, как Славка с мощной его бригадой. Кореец уедет — а он останется, и все заслуги общие его заслугами и станут. И еще подумал, что это лучшее желание, которое можно загадать в Новый год, — ну разве что…

Он не додумал, потому что появилась Наташка. И пил кофе, а потом нюхнул еще, улетев так, что не сразу сообразил, кто это, когда, уже выйдя из душа и упав в постель, увидел в дверях комнаты явно женский силуэт. И только когда рядом село крупное горячее тело и спросило: «Можно, Андрей Юрьевич?» — он допер наконец и вместо ответа потянул его на себя.

Вот такая вот выдалась концовка праздника — вдобавок затяжная. От кокса с вискарем никак не мог кончить, трахая ненасытную Наташку часа два, то так, то этак переворачивая, то сюда, то туда входя, промокнув насквозь, до последнего волоска, стискивая скользкое от пота тело, стонущее, визжащее, то требовательное, то просительное. И вырубился, когда кончил наконец ей в пышный зад — просто потому, что он был уже, чем все остальное, и трение соответственно было сильнее. И, отключаясь, подумал, что праздник удался. И лучшего варианта отмечания придумать было нельзя…

Она выглянула в окно, пристально всматриваясь в дорожку перед домом, а потом туда, вправо, куда она уходила. Тихо, пусто, не считая неспешно бредущей женщины с коляской, одни лишь полузасыпанные машины.

— Мам, мы что, гостей ждем?

Светка подкралась в привычной своей манере, совсем неслышно, заставив ее вздрогнуть.

— Ну сколько тебе можно говорить… — начала она раздраженно, но, спохватившись, смягчила тон. — Ты так меня когда-нибудь до инфаркта доведешь, честное слово…

— А я думала, мы гостей ждем. — Светка, великий психолог, жутко хитрая для своих лет, слов матери будто и не слышала. Ведь ребенок совсем — тринадцать всего, высокая, худенькая, ни груди, ничего, лицо детское, симпатичненькое такое, видно, что хорошенькой будет. А вот глаза взрослые.

— Господи, Свет, какие гости, с чего ты взяла вдруг? — Она даже задумалась, что, может, и вправду забыла, может, Сергей говорил, что второго кто-то может заехать, а она забыла. А Светка запомнила.

— Мам, ну ты что, в самом деле, прикидываешься, — обиженно протянула дочь. — Папа дома, я дома — а ты целый день у окна стоишь. Как ни загляну сюда, ты все у окна…

Она растерялась, понимая, что Светка права, наверное, — и в самом деле периодически подходила к окну, смотрела на улицу, не отдавая себе отчета, что хочет там увидеть, на подсознании. Но Светка ждала, и она, покопавшись в списке правильных ответов, нашла более-менее подходящий.

— Просто красиво там. Ты посмотри, какая красота — все в снегу, машины, деревья, вообще все. На проспекте лужи наверняка, грязь — а у нас тут как за городом…

Огромный кусок земли перед окном — от их дома до следующего, стоящего напротив, трехэтажной желтой школы, было метров пятьсот — семьсот — и вправду был весь засыпан. Лишь кто-то протоптал перпендикулярную дорожку, ведущую к школе, — тоненькую, беспомощно вытянувшуюся посреди разбавленного маленькой детской площадкой и редкими деревьями снежного пространства.

Светка лениво выглянула в окно. Посмотрела недоверчиво на мать, а потом даже некоторое превосходство появилось во взгляде. Словно поняла, что та что-то скрывает.

— Ну-ну, — бросила через плечо, выходя из комнаты. — Наслаждайся…

Алла быстро отошла от окна, потопталась по комнате, вышла на кухню, заряжая кофеварку. Вроде пусто в квартире — Светка у себя телевизор смотрит, муж у себя, тоже у телевизора или за компьютером, а может, и спит даже, — а не расслабишься, напряжение какое-то в воздухе. Так всегда бывало, когда Сергей долго был дома, — вчера уже к вечеру оно появилось, напряжение, а сегодня, когда он почему-то не поехал никуда, только усилилось.

Столько лет вместе, но, если вдруг он проводил дома больше, чем пять-шесть часов, она начинала чувствовать себя неуютно. Он был идеален, когда уходил рано на работу, возвращался поздно вечером и быстро ложился спать, перебросившись с ней парой слов — говорить толком было не о чем — ему были неинтересны ее проблемы, да она и не делилась ими никогда, давно это поняв. Пыталась когда-то, но слышала в ответ, что занимается пустяками, отвлекает его от жутко важных дел, и сделала вывод.

Нет, она далека была от того, чтобы его критиковать. Наоборот даже — гордилась им, и восхищалась, и с трудом скрывала эмоции, когда то в Светкиной школе, то на работе ей говорили, что видели Сергея по телевизору. Скажи ей кто, что она тщеславна, не поверила бы, решила бы, что из зависти говорят, и, может, именно потому, чтобы ничего такого не услышать, всегда делала вид, что успехи мужа ей безразличны.

Она искренне считала, что он большой человек, талантливый, одаренный, но с годами стала замечать, что читать его материалы ей не хочется, равно как и смотреть передачи. Слишком много своих забот — работа, ученики, Светка, дом. Забот, от которых он дистанцировался. Но тем не менее она не считала, что они отдаляются друг от друга, живя вместе скорее по привычке, — просто взрослые люди, у каждого свои дела. Как у всех, в общем. Однако стоило ему остаться дома на день или не дай Бог два…

Он сам не любитель был сидеть дома — даже противник. Ей иногда казалось, что именно поэтому он любит командировки, задерживается на работе и даже в выходные, если на работу не надо, находит себе дела — то едет к кому-нибудь, то лежит род вечно ломающейся машиной, то навещает отца.

Но вот сегодня день выпал неудачный. На работу он почему-то не поехал — она, понятно, не спросила почему, — а позавтракав, заявил, что надо съездить поздравить одного человека. Оделся быстро, бросил, что к вечеру будет, спустился вниз, а минут через пятьдесят вернулся обратно, весь в мокром снегу и злой, притащив севший аккумулятор. Как раз когда она, решив с толком использовать свободное время, поставила на плиту бак с бельем — чего в присутствии Сергея делать было нельзя, — окончательно испортив ему настроение. И себе заодно.

Это в одиннадцать было, а сейчас часы показывали семнадцать сорок — вот, считай, и день почти прошел, и никакого ощущения праздника, только усталость. И можно утешиться лишь тем, что завтра на работу, пересдача зачета.

А в комнате так приятно пахло елкой — пусть и пластиковая, но был у нее свой запах, праздничный такой — и свечками, которые по Светкиному настоянию жгли в Новый год. И мигали лампочки на елке, бросая разноцветные блики то на коричневое пианино, то на незамысловатую картинку в блестящей рамке, то на пока не завядшие, но уже полностью распустившиеся розы, в этом полумраке багрово-черные. Но почему-то вымученно и устало мигали.

Кофеварка зашипела зловеще, заполняя маленькую белую чашку с красным узором тягучей черной жидкостью, и она еле успела выключить ее, потому что опять прилипла к окну. «Господи, медом там тебе намазано, что ли?» — поинтересовалась язвительно, вспоминая Светкины слова и осознавая, что дочь права, что она и в самом деле постоянно стоит у окна, хотя ничего особенного за ним не видит. И, верная привычке анализировать собственные поступки и мысли, ушла в себя, ища ответ.

Ну конечно, в этом все и дело — она смотрит в окно именно потому, что боится, что припрется этот и снова будет стоять и ждать ее. «А может, наоборот — не боишься, а ждешь?» — спросила, как спросила бы Ольга, и отмахнулась. «Ну разумеется, жду — с замиранием сердца…»

Кофе пах так необычно — напоминая о предновогоднем настроении, когда покупала его, именно из-за запаха, не посмотрев на высокую цену, предвкушая праздник, который стоит расходов. А вышло не очень — то есть сам Новый год прошел как всегда, и, выйди она вчера на работу или отправься они куда-нибудь в гости, состояние было бы совсем иным. Но с другой стороны…

Она вспомнила, как в позапрошлом году примерно в это же время, сразу после Нового года, отправились в гости к ее однокурснице. Сергея уговаривать пришлось — ни подруга ему не нравилась, ни ее муж. Может, потому, что ни его работа, ни его должность никакого впечатления на них не производили. Но она его убедила, и они поехали в старый дом в центре с приклеенным к нему стеклянным лифтом, — и там так здорово было, в этой маленькой квартирке, где хозяева, несмотря на кучу гостей, сумели устроить настоящий фуршет. Канапе, бокалы с шампанским, группки толкущихся людей, так светски и празднично — она была в восторге. А вот муж — нет.

Он, как всегда, попытался привлечь к себе внимание, рассуждая громко о политике, но его не слушал никто, все предпочитали говорить о другом, и он замолчал недовольно и всем видом показывал, как ему скучно тут, в компании пустых, на его взгляд, людей. И ей пришлось попрощаться и выслушивать его упреки по пути — и финальную фразу, что к своим знакомым ей лучше ходить одной.

Так что нет, с гостями бы не вышло ничего. А одна — куда бы она могла пойти одна? Может, надо было согласиться и сходить с этим в ресторан? Она поморщилась скептически, но с каждым глотком мысль эта казалась все более нормальной и естественной. Ведь не было бы в этом ничего такого — ну хочет человек ее отблагодарить, приглашает, так почему нет? Посидела бы в другой обстановке, вне дома — все разнообразие. Ведь не была нигде уже тысячу лет.

Раньше с Сергеем периодически выходили в свет — на какие-то презентации, в гости к его приятелям. Правда, когда начинала собираться, нервничала, доставая из шкафа одну вещь за другой, меряя, испытывая неудовлетворение от собственного вида, снова переодеваясь. Но в итоге подбирала приличный наряд — и была весьма собой довольна.

И массу ощущений получала в итоге, особенно когда за столом оказывался кто-нибудь известный. Как-то на презентации одна телеведущая сидела рядом, и хотя Алла так ни слова ей и не сказала, — просто не решилась, — потом вспоминала это долго, и всякий раз, видя ту по телевизору, улыбалась ей как старой хорошей знакомой. Лестно было, что они с Сергеем оказываются в таких вот компаниях — высший свет, можно сказать.

А потом как-то кончилось все — за последние два года, может, раза три выбирались куда-то, и все. А вдвоем они и раньше никуда не ходили — не с их зарплатами по ресторанам гулять. Этот тип, конечно, не из тех, с кем они с мужем общались, но, с другой стороны, и выглядит прилично, и говорит вполне грамотно, получше иных коллег-преподавателей, так что с таким показаться где-то совсем не стыдно.

Она представила себя в ресторане — ну, скажем, в Доме журналиста, где была с Сергеем на чьем-то юбилее в позапрошлом году, — и этого рядом. И он не показался чем-то слишком инородным — наоборот. Ну и что, что новый русский, — по крайней мере при ней не прикуривал от стодолларовых купюр, не звенел многочисленными перстнями и бриллиантами, не менял «мерседес» из-за того, что в нем заполнились все пепельницы. И вообще не делал ничего из того, что о них, новых русских, рассказывают в анекдотах. Так что, может, не стоило так категорично ему отказывать — и вести себя при этом как малолетняя девчонка.

Интересно, кто он такой — кто у него родители, где учился, кем и где работает? И еще ей стало интересно, где такой, как он, справляет Новый год. Она вспомнила, что он говорил про казино или ночной клуб, сразу представив себе сборище нуворишей, напяливших на себя нелепо выглядящие на них смокинги, и их безвкусных жен в бриллиантах и мехах. Да, с ее гардеробом ей там делать нечего. Да и не в гардеробе дело — ей вообще там делать было бы нечего, потому что она другая.

Да нет, ее уже почти не злило, что кто-то ворует и купается в роскоши, в то время как ее муж, генерал ФСБ, между прочим, и она, его жена, ничего такого позволить себе не могут. Даже за границу съездить хотя бы раз в жизни, не говоря уже о большем. Были поначалу, когда только пришла в Иняз, комплексы по поводу того, что перед ней сидит студентка с несколькими золотыми кольцами на пальцах, сопливая девчонка, вся заслуга которой — папа-мидовец или внешторговец, а у нее, преподавательницы, кроме обручального кольца, никаких украшений нет. А потом привыкла — слишком много было таких студенток, приходивших в институт в норковых шубках, встречаемых после занятий молодыми людьми на машинах, в то время как она сама ехала домой на метро.

Вот тогда и пришла к выводу, что, если на всех обращать внимание, с ума сойти можно. И заодно решила, что должна выглядеть строго, поэтому никакие модные шмотки ей не нужны. Так удобнее было — и тогда, и сейчас.

И хотя сейчас могла бы купить себе что-нибудь такое — все же ученики доход давали, — но тратить на себя большие деньги, на одежду тем более, представлялось излишеством. Тем более что находились другие, более важные расходы — на постоянный ремонт машины, на репетитора по физике для Светки, и квартиру надо было бы обновить, преобразить слегка, косметически, а то уже похожа бог знает на что.

О чем она только не думала, пытаясь отвлечься, — но мысль о том, что сейчас она могла бы сидеть не дома, а где-нибудь в красивом, уютном месте, не уходила. Она не верила во всю эту ерунду, которую плела Ольга, — хочет, влюбился, влюбилась. Просто пытается отблагодарить за то, что она спасла его, — и только.

Да, сидела бы сейчас в ресторане, этот шутил бы — ему удалось пару раз за короткое время ее рассмешить, значит, с чувством юмора у него было в порядке. А она пила бы хорошее красное вино — ну какое-нибудь очень хорошее, не важно, в винах она не разбиралась. И в музыке не разбиралась — но обязательно играла бы какая-нибудь музыка, какая угодно, главное, тихая. А она сидела бы в…

«И в чем бы ты сидела? В зеленом платье, которому уже лет десять? Или в шерстяном костюме, в котором на работу ходишь? Или, может быть, в летнем черном пиджаке с цветастой юбкой — больше-то у тебя толком ничего нет, а для таких мест, в которых этот бывает, для них что-то особенное надо. И кстати, о чем бы ты с ним разговаривала — о ценах на «мерседесы» или о проблемах воспитания тринадцатилетней дочери, которая не желает учить физику, предпочитая бесконечно смотреть «Санта-Барбару»?»

Да нет, все это глупости, никуда бы она с ним не пошла. Если бы не затянувшиеся праздники, и в голову бы такое не пришло — представить себя с ним в ресторане. Недаром ведь загадала желание в Новый год, чтобы этот тип больше не появлялся — потому что ей это совсем не нужно. Поэтому и смотрит сегодня целый день в окно — боясь, что он припрется. И еще вдруг поднимется в квартиру — с такого станется.

Она задумалась, не услышав подкравшейся Светки, не сразу среагировав на ее полуудивленную-полувозмущенную реплику:

— Мам, ты опять у окна!..

— …не, я чисто за себя. Если бы не он, не Вадюха… — Костя Немец замялся, вспомнив, видно, что за столом — столами, точнее — не только братва. А может, от эмоций — он на наркоту подсел уже давно, и нюхал, и кололся даже, хотя и не часто, так что не исключено, что ширнулся в машине, перед тем как войти в кабак. А наркота, она эмоции усиливает, это Андрей по себе знал. И не удивился, увидев, что глаза у Немца блестят, — на поминках он вообще рыдал, орал на весь ресторан, что найдет пидоров из-под земли и умирать они будут долго. Еле успокоили. Кореец его успокоил — потому, что Ольга за столом тогда сидела, и Вадюхина мать, и слева были люди, в смысле не от братвы.

— Короче, пацаны, если бы не Вадюха… — Немец скомкал фразу, не стал объяснять, что, если бы не Ланский, завалили бы его давно. Андрей эту историю знал — Костюха как-то по пьяни в кабаке шуметь начал, а там вор один сидел за соседним столом, покойный уже, Вася Картежник — по делам ноль, просто со связями, считай, чуть не двадцать лет у хозяина провел. Ну и подходит, короче, к Немцу человек, говорит, что простите, мол, уважаемые люди по соседству очень просят вас не выражаться громко. А Немец его и послал. Другой подходит, пожестче уже разговор, а Костюха за волыну — завалю щас всех, мне что вор, что не вор, и все понятия до одного места. Немец не один был, толпа с ним — так что до разбора не дошло. А потом Вадюха от кого-то узнает, что вор этот пожаловался кому надо и под Немца работу заказали.

Немец вроде и не особо свой был, с Вадюхой не корешился, с бригадой таких же отморозков, как сам, беспредельничал вовсю, но Ланский политик был, хитрый, умный, с людьми работать умел. Забил Немцу встречу, объяснил, что и как, — внушил, короче, что, сколько ни понтуйся, завалят на хер, но выход найти можно. А потом с Картежником встретился и за Немца перетер — пьян был пацан, вину признает, но есть смягчающее обстоятельство, брата у него убили совсем недавно. Короче, отмазал — так Немец, никого над собой не признававший, под него ушел, с Генкой работал, всякие вопросы решал щекотливые. Потом уже снова обособился, когда Кореец в Штаты уехал…

— За Вадьку! — закончил Немец недлинную речь, опрокинул полный фужер, подавая пример по меньшей мере семидесяти человекам, сидевшим в зале, и опустился на стул рядом с Андреем, протягивая руку к тарелке.

Виски — он специально официанту сказал, чтобы «Блэк лейбл» лично ему принес, так солиднее, чем водку пить, — покатилось вниз, отогревая замерзшее тело. Вроде и не так холодно на улице, а за те два с лишним часа, что провел на кладбище, окоченел. Надо было одеться потеплее — но настолько давно уже ходил только в костюме, что несерьезно было облачаться во что-то походное типа джинсов и свитера с теплыми ботинками в придачу. Тем более что из Переделкино ехал, а Кореец настоятельно просил домой не заезжать, просто на всякий случай.

А когда похороны были — вот тогда был вообще жуткий холод. Он, естественно, в рубашке с галстуком, в белом пальто, в тонких ботинках. Тогда часа четыре простояли на Ваганьково, к двенадцати, кажется, сбор был, в час отпевание началось в церкви, он не пошел, не любил все это, да и народу там набилось — не протолкнуться, так на улице и стоял. А после отпевания переместились к могиле. Пока гроб донесли, пока священник приперся, пока молитвы читал — в общем, поминки начали в полпятого, а то и в пять.

И хотя на кладбище холода не чувствовал, не до того было, потом в ресторане ощутил, что превратился в сосульку. Несколько пацанов воспаление легких подхватили — хорошо хоть, его пронесло. Хитрый Кореец в толстенной кожаной куртке приехал, вообще по максимуму утеплился, ему хоть бы что — а он, Андрей, еле рюмку удерживал в одеревеневших пальцах.

«Понты дороже денег», — повторил по себя коронную Вадюхину фразу. Холод, не холод — выглядеть надо по высшему разряду. Чтобы сразу ясно было, что ты не отморозок какой, а солидный, уважаемый человек. Он даже чувствовал тогда себя по-другому в официальной одежде — словно он не на похороны старшего пришел, а на похороны равного ему человека. Да и оделся так потому, что знал, что именно так оделся бы Ланский. Которому, не признаваясь в этом себе, подражал подсознательно, перенимая манеру одеваться, манеру говорить, привычки — те же сигары, виски, одежду от Хьюго Босса, любовь к «мерсам», золото от Картье, японские рестораны. Вадюха всегда выделялся — и на кладбище ему показалось, что точно так же выделяется сейчас он. И, выделяясь, куда больше похож на продолжателя Вадюхиного дела, чем любой из собравшихся здесь.

— Ты прикинь, Андрюх, — я на стрелку приезжаю, коммерсанта моего напрягли, ну я сказал, чтоб мне звонили, стрелку им забил у Лужников. Сам с волыной, как положено, пацаны с волынами, черные уже ждут. И тут мусора — стукнул кто-то. Приняли, короче. Волына — хер с ней, разрешение есть, а у меня ширево в тачке. А на следующий день выпускают — гуляй, бродяга, повезло тебе. Выхожу, а на улице Вадюха — прикинь?

Немец продолжал рассказывать давно известные Андрею случаи, потом кто-то произносил очередной тост, и он автоматически поднял рюмку, не прислушиваясь. Вспоминая тот морозный день, и валившийся с неба снег, и толпу человек в сто пятьдесят — двести, а то и больше. Это ведь еще не все пришли — ясно было, что менты пасти будут, на камеру всех снимать, они ведь, суки, не дадут нормально похоронить человека. Так что многие ночью приезжали в церковь — он там был с Корейцем, Хохлом, еще несколькими близкими и с Ольгой, разумеется, всю ночь там и пробыли. В течение ночи человек пятнадцать приехали, а если свиты их считать, то сотни полторы-две. Роспись был, Иваныч, и другие такого же уровня. Чечен даже один приехал, Муса, в большом авторитете у них. А еще куча народу просто позвонили и извинились — Корейцу звонили, говорили, что пойти, мол, не можем, проблемы с мусорами, но на девять дней обязательно.

И все равно толпа на кладбище была — дорожки на Ваганьково узенькие, и хотя могила почти на перекрестке получилась, братва чуть не полкладбища перекрыла, не пройти. Да, в основном братва была — хотя и коммерсанты приехали некоторые, и от шоу-бизнеса, в котором Вадюха серьезно крутился, несколько человек присутствовали, остальные застремались, видать. Но даже из тех гражданских, кто на могиле появился, на поминки вообще единицы пришли, хотя от кладбища до ресторана езды пять минут. А кто пришел, смотался быстро, увидев, что тут братва гуляет — солидная, но братва.

Кабак тогда сняли весь — наверное, человек на сто с лишним. А потом, уже вечером, своей компанией в другой кабак уехали. И Немец, кстати, был — Генка ему дал эмоции выплеснуть, а потом с него слово взял, что успокоится. Кореец, Хохол, Андрей, Немец, Каратист с Каскадером, Учитель, Моня — самые близкие, в общем. И Ольга с ними. Хохол предложил ее домой отвезти — ну чего, мол, таскать ее с собой будем, ей и так тяжело, да и у нас свои базары, — но Кореец сказал, что кто-кто, а она поехать обязана.

«Ты е…нулся, Серега? Ты ж знаешь, что она из-за Вадюхи от родителей ушла. Девка одна осталась, жена нашего самого близкого, а ты гонишь тут!» — так он примерно сказал. И Хохол тут же начал объяснять, что это он так, не о себе ж печется. В общем, с ней и поехали. И он, Андрей, время от времени глядя на нее внимательно, думал, что такого никогда не видел — двадцать лет ей, а никаких слез, никаких истерик, сидит спокойно, говорит ровно, выпивает почти как все, а не пьянеет. Выдержка такая, что у немногих пацанов встретишь, — Вадюхина школа, сразу видно.

Но вообще он тогда в основном думал о другом. Не о том, что Ланского больше нет — в это не верилось как-то. Не о том, что делать теперь — хотя знал ведь случаи, когда после смерти старшего между своими раздел начинался и до стрельбы даже доходило. А о том, что он должен стать тем, кем был Вадюха. Не просто должен — обязан. Вадюха ушел, а он остался — чтобы стать таким же. Пусть не сразу, но обязательно.

Мысль эта пришла ему в голову на кладбище — когда он стоял молча и отстраненно, ни с кем не разговаривая, не в силах поверить, что Ланского больше нет, в то время как он так отчетливо стоит перед глазами, словно только что отошел и сейчас вернется. В натуре живая картинка была — Вадюха в белом пальто, точь-в-точь таком, как на Андрее было на кладбище. Года за два до этого он Вадюху в этом пальто увидел, узнал, где купил, и помчался и взял такое же, хотя даже не его размер был, но один черт взял — заставил их подшивать, «Хьюго Босс» в конце концов, восемьсот баксов, пусть постараются.

В общем, он стоял так, вспоминал, слушал вполуха священника. Смотрел, не видя толком никого, на толпу — думая о том, что он похож на Вадюху больше, чем все остальные. И не только потому, что одет почти как он, — потому что много у них все-таки было общего. Оба из интеллигентных обеспеченных семей, оба в институте учились — Вадюха, правда, окончил кое-как, то ли вечерний, то ли заочный, — оба карате занимались, оба тяготели больше к бизнесу. Ланский, пройдя через разборки, стрелки и мусарни — полгода просидел в Бутырке, еле вылез, — от них отошел, совсем высоко уже был. И он, Андрей, на разборках бывал, и на стрелках стремных, и бизнесменов напрягал, и рожи бил, и в перестрелку попал как-то — и тоже уже над этим поднялся. И пусть у Вадюхи было все более круто — но он и начал раньше.

Он думал так, а потом нащупал в кармане пальто сигару — Ланский дал первого января. Он к нему заехал тридцать первого ненадолго, вечером, часов в восемь, вместе с Хохлом — там уже Кореец у него сидел, — ну и махнули чуть-чуть. И Вадюха закурил, и он тоже взял сигару из деревянной коробки и, неумело щелкнув обрезалкой, долго выпускал ароматный дым. Не докурил, конечно, уж больно здоровая, а ломать ее в пепельнице не хотелось — чтоб никто не подумал, что он просто понтанулся, — так что взял с собой и выкинул из окна машины. А первого в клубе одном гуляли, и Вадюха сам ему сигару дал, в металлическом футляре, — и отказываться не хотелось, но и курить желания не было. И сейчас, на кладбище, заметив, что многие курят, потому что кончилась уже служба, извлек ее, зубами откусил кончик — так Шварценеггер в каком-то фильме делал — и сказал Голубю, чтобы дал прикурить.

Он знал, что народ на него сразу начнет коситься и кто-то подумает, что, понтуется, мол, пацан. Но ему это до одного места было — пусть думают что хотят, а если кто рискнет чего сказать, так пожалеет. Он стоял, как всегда, гордо, подняв голову, расправив плечи, и втягивал дым, зажав сигару между большим и указательным пальцами. И вдруг сказал себе, что обязан дать Вадюхе клятву — прямо сейчас. Клятву в том, что продолжит его дело, сделает все, чтобы не допустить разлада, сплотить пацанов. И Ольге будет помогать всем, чем надо, и памятник поставит, даже если все свои бабки понадобится отдать.

А потом обратился к Вадюхе — не беспокойся, брат, все сделаю как положено. И в момент почувствовал себя другим — более взрослым, более авторитетным, более деловым. Почувствовал себя человеком, имеющим большой вес и большую ответственность, знающим, что в любой момент кто угодно может заказать под него работу, но продолжающим делать свое дело, об этом не думая. Идущим на самый верх — и обязанным дойти…

— Чего заскучал, Андрюх?

На стуле слева вместо девшегося куда-то Немца оказался Серега Каскадер, старый кореш, пришедший в команду чуть позже его, Андрея.

— Похороны вспоминал. Помнишь, мороз какой был?

Серега кивнул, покосился на вискарь. На столах стояла водка, только перед ним виски — и Каскадер, видать, только что это заметил, хотя недалеко где-то сидел, на самых близких один большой стол был. Что-то скептическое промелькнуло по его лицу — но сказал только:

— Да как забудешь…

Переменился Серега, то все в спортивных костюмах ходил или джинсовых, а тут прям банкир. Растут люди. Серега и в самом деле каскадером был, трюки исполнял, на тачке в основном, на которой мог такое выделывать, что никому и не снилось. А потом чего-то херово стало с кино, и он к Вадюхе пришел, когда-то пересекался с ним по карате еще, давно. С молодыми пацанами в зале занимался, Ольгу учил стрелять и тачку водить, одно время Вадюху возил, после того как его ранили, — в общем, не особо при делах был. А сейчас переменился, вырос — на кладбище на новеньком «рэйндж ровере» прикатил, костюм от Версаче, золотишко на пальцах появилось — напомнишь, что водилой был, обидится ведь.

— Тебя не слышно чего-то, Андрюх, — не звонишь, пропал куда-то. Как там Кореец-то, видишь его? Я думал, он прилетит…

Он впервые задумался, почему Кореец настаивал, чтобы он никому ничего не говорил о его приезде, мол, если столкнемся — одно дело, а так ни к чему. И вдруг подумал, что Серега, может, знает что-то, и херово получается, — и решил уйти от прямого ответа.

— У нас же Яшку убили, слышал? Ну кореш был Вадюхин, в Штатах жил, у нас с ним бизнес был — Кореец там, а я тут. А в ноябре завалили Яшку…

— А мы тут с Вовкой в Америку собрались — весной, в марте где-то, — равнодушно произнес Каскадер, показывая как бы, что у него дела свои, а чужие по херу. — Я тебе наберу тогда, возьму Генкин номер — думали встретиться с ним, давно не виделись. Ладно, давай махнем, что ль, за Вадюху…

Каскадер капнул себе чуть-чуть виски, начал наливать Андрею, посмотрев вопросительно — сколько, мол? — а выпив, зацепил вилкой кусок ветчины.

— У вас-то чего? — Вопрос был задан из вежливости, и Серега это, кажется, понял.

— Да все нормалек. Давай, может, завтра-послезавтра пообедаем где-нибудь — Вовка с тобой встретиться хотел, тоже говорит, что крутой стал Андрюха, старых корешей забыл. Вовка перетереть хотел по проблеме одной — тут мы с банкиром базарили, помнишь банк, где Вадюха учредителем был, куда Кореец тебя потом впихнул? Короче, там он задолжал кое-кому, мы его чуть напрягли, а он нам на тебя кивать начал. Ну вот Вовка и хотел предупредить — чтоб ты банкира-то воспитал. А то ведь…

— А то что?

Каскадер замолчал улыбаясь. Вот тебе и кореша! — Плотненько так подступают, что уронишь — тут же подберут. Да еще и откусить норовят кусок. Как в воду глядел тогда у Вадюхи на поминках.

— Так ты ответь — а то что?

— Ты че, Андрюх, мы ж свои…

Каскадер улыбался, немного с вызовом, хотя видно было, что ему неудобно вести этот разговор, что сам предложил Каратисту с ним, Андреем, перетереть, зная, что Вовка будет куда менее деликатен. И сказать явно хотел еще что-то — но тут зазвонил телефон. Глядя вслед Сереге, кивнувшему ему и двинувшему к выходу, туда, где потише, чтоб удобнее разговаривать, он вспомнил ту свою клятву, данную Ланскому. Не очень получилось ее выполнить — старался, сделал что мог, но не все получилось. Первый год ничего было, Кореец рулил вместо Вадюхи, пацаны все тут же были, все кореша, общее дело делали — хотя ему уже тогда казалось, что без Вадюхи стало чуть по-другому, ведь именно он всех сплачивал, склеивал вместе. А после него рассыхаться начало все.

Не сразу, конечно. Поначалу чуть ли не вообще стали ближе, чем при нем, смерть его заставила потеснее сбиться. А вот после того как поставили памятник…

Это как раз в день рождения Вадима было, шестого октября. Встретились тогда на кладбище, толпа, правда, поменьше, чем на похоронах, чужих почти не было. Потом в кабак, как всегда, потом в другой, в японский, который Ланский любил, а потом Кореец сказал, чтоб за ним ехал, дело есть, только сначала надо Ольгу проводить до дома, мало ли чего. Проводили, а после мотанули в кабак один неподалеку. И Кореец такой разговор завел, словно узнал как-то про его клятву, — хотя, конечно, сыграло роль то, что они Магу вместе шмальнули.

Генка обычно хитро так говорил, по-своему, по-азиатски, обтекаемо — а тут почти все в лоб. Что подумывает в Штаты махнуть на какое-то время, не сейчас, летом, может. Потому что есть одно дело, которое Вадюха не закончил, — надо снять тот фильм, который он мечтал сделать. Он когда перед смертью в Штатах был, связи все наладил — осталось только бабки загнать, и вперед.

А он поинтересовался у Корейца, сколько ж это иметь надо — и услышал, что Вадюха все бабки, что зарабатывал, в Штаты перегонял, потому и жил довольно скромно, хотя миллионером был. Не только свои перегонял, но и людей нашел, кто вложиться был готов, — а теперь хер его знает, где эти бабки. Ни документов не осталось, ничего, тридцать лимонов, считай, исчезли — но об этом сейчас голова болеть не должна, найдутся. Тем более что приятель старый Вадюхин, Яша, который уехал туда уже лет десять с лишним назад, прилично там поднялся — так что бабки не проблема, к тому же Яшка предложил бизнес организовать, чтобы Кореец в Нью-Йорке им занимался, а кто-то в Москве.

Так что дело не в деньгах, а в том, чтобы взяться за это, а так как он Яшке помогал, летал к нему несколько раз с Ланским, когда у него там проблемы возникали, да и отсюда решали кое-какие вопросы, Яшка его и зовет. И сколько времени это займет — бизнес наладить и проконтролировать, чтобы фильм вышел, — хер его знает.

— Ты свалить, что ль, хочешь, Генах? — спросил Корейца, зная, что тот не ответит прямо, уйдет. Это так странно было — что Генка, которому все заграницы всегда были по фигу, который без братвы, кабаков и терок, кажется, три часа прожить не мог, вдруг собрался куда-то ехать.

И Кореец не ответил — сказал только, что все это под вопросом, да и не навсегда уедет, ну, может, на полгода. Но рулить кому-то здесь надо все равно. А Хохол чистый бизнесмен, нравится ему это, получается у него, и все прочие вопросы ему малоинтересны, тем более что он, кажется, сам подумывает о том, чтобы свалить, прикупил себе уже кое-что в Штатах, да и гражданство скоро будет, они с ним вместе оформляют по Вадюхиному совету. Но об этом свистеть не стоит — конфиденциальный разговор.

— Короче, Андрюха, ты пацан нормальный, правильный. Я тебе помогу, познакомлю с кем надо, концы отдам — у Вадюхи и у комитетчиков, и у мусоров люди были, и вообще завязок выше крыши. Да и я, даже если уеду, один хер рядом буду — чего там лететь-то из Нью-Йорка. Короче — потянешь?

Все, конечно, звучало не так, по-другому — но так запомнилось. И еще запомнилось, что он кивнул поспешно, понимая, что приходит тот час, о котором он тогда думал на кладбище у Ланского. И не сомневаясь, что не только оправдает надежды Корейца, но еще и их превзойдет. Потому что ведь не случайно именно ему Генка это предложил, а не тому же Каратисту или Немцу — потому что никто не годится на эту должность так, как годится он.

Ну и началось. Кореец таскал с собой везде, с братвой серьезной знакомил, как бы показывая, что Андрей — ближайший его человек, чтоб не просто как бригадира воспринимали, а как авторитета. Связи отдавал, которые остались от Вадюхи — хотя слишком многие с ним ушли, многие после его смерти ни с кем другим дел иметь не захотели. А меньше чем через три месяца после этого разговора Ольгу убили и с Хохлом все это было. Первого января девяносто пятого в нее стреляли, а в конце января Кореец свалил.

Не насовсем — приезжал еще в феврале и в марте, потом летом объявился надолго, и все. Звонил регулярно, раз в неделю, говорил, что дел до хера, фильм таки начали снимать, да и бизнес время отнимает. Сам больше в Москве не появлялся, Андрей к нему пару раз летал — не к нему то есть, не в Лос-Анджелес, а в Нью-Йорк, где Яша жил, там встречались. Кореец всегда спрашивал, как дела, не позвонить ли кому, не нужна ли помощь, но он отнекивался всегда. Верил, что сам справится — и даже получше, чем сделал бы это Генка, по-Вадюхиному. И считай, полтора года здесь рулил без него.

Наверное, Кореец был виноват — быстро так все произошло, в смысле свалил неожиданно, в момент. При нем никто на сторону и не рыпался, боялись его и уважали, да и удобно было вместе работать: у одного проблема — тут же толпа подъезжает ее решать. А потом началось. С Каратиста и началось — он вроде нормально воспринял, что Андрей за Корейца остался, пересекались постоянно все вместе, кто в авторитете, базарили за дела. А в октябре на Вадюхин день рождения на кладбище встретились, приехали сюда же, а потом Каратист начал Учителю предъявлять, в том плане, что Учитель со своими оптовый рынок целиком забрал под себя, а надо бы поделиться, потому что при Ланском они с него вместе получали.

Гнилой такой был базар, ну он им и сказал, что не время сейчас и не место, завтра встретимся в другой обстановке и разберемся. А Каратист ему — на хер мне разводящий, сам разберусь. Намекнул, короче, что Андрей для него не авторитет.

А назавтра встретились-таки. Там он и заявил, что решил сам по себе работать. Прости, мол, Андрюха, если надо, помогу, звони всегда. А в остальном так: что мое — то мое, кто полезет, завалю. Свой не свой — один х…й, мое не трогать.

Наверное, надо было тормознуть его тогда, всех собрать, у кого свои бригады, и тормознуть — а еще лучше было Корейцу позвонить, чтобы прилетел или по телефону с Каратистом перетер бы. Тот бы застремался против Генки идти — но в падлу было звонить, сам не пацан, самому надо было решить. Еще через день встретились в кабаке, начал Вовку увещевать, а тот ни в какую — мол, мы с тобой, Андрюха, кореша, надо будет, помогу, но в дела мои не лезь. Так и расстались.

Кореец бы жестко с ним поступил, это точно. Когда рассказал Генке месяц назад, когда вместе в Москву вернулись, тот только покивал. Но Андрей-то знал, что Генка бы наказал за такое — мог бы и шмальнуть. Надо было самому — к Немцу обратиться или к другим людям, — но не решился на себя такое брать, думал, образумится Вовка. Хер там.

Потом Моня начал отходить — не спеша так. Пропадал куда-то, где-то крутился. Потом в Солнцево оказался, он же сам оттуда, так и остался с ними. А Учителя застрелили — вскоре после второй Вадюхиной годовщины, в конце января девяносто шестого. Из кабака выходил с двумя пацанами, а из припаркованной тачки очередь. И концов не найдешь. Он сам на Каратиста грешил — они раньше с Учителем вась-вась были, Вадюха им общие дела давал, у обоих бригады были небольшие, а вместе сила, вот на пару и работали. Вовка, правда, на кладбище был, лавэ на поминки подогнал, а потом и на памятник, но разве это о чем-то говорит?

Да даже Немец сам по себе стал. То есть когда нужда была, на все стрелки приезжал — но больше свои дела крутил. А чего ему, вся Корейцева бригада беспредельщиков под ним оказалась, Генка ему на откуп связи свои оставил уральские, по металлу, — ну Немец и поднялся. Остался близким, но так чтоб слушаться — этого не было.

— Андрей, ты похавай, — тихо посоветовал справа Голубь. — А то сидишь, не ешь ничего — горячее уже остыло. Или думаешь, Мелкий лучше приготовит? Я ему сказал, чтобы с утра сгонял купил всего и чтоб к семи все готово было — что в семь сядем помянуть Вадюху. Все вместе, с Генкой…

— Ну там и поем. — Он отодвинул от себя тарелку, оглядывая зал. Третья годовщина, а народу толпа — поменьше, конечно, чем на поминках, но все же. Красавец был Вадюха, со всеми общий язык находил, и уважали его больше, чем боялись, — хотя те, кто общий язык искать не хотел, вскоре знакомились с Корейцем и его командой. Три года прошло — а приходят. И дальше будут приходить. А есть могилы на том же Ваганьково, да и на других кладбищах — вроде памятник стоит солидный, а сразу видно, что не ходит сюда никто. И даже в день смерти, может, собирается десяток человек, и все. Похоронили, на памятник скинулись и забыли — обычное дело. А тут…

Он Корейцу уже здесь, когда из Штатов прилетели, рассказал, как все обстоит, — примерно, не до конца. Генка выслушал молча, пару раз, может, вопросы задавал, и никаких комментариев — вообще ничего не сказал. И показалось, что жалеет Генка, что именно его за себя оставил, что он уверен сейчас, другой справился бы лучше.

И это задело, просто жутко. Кореец ни слова не произнес, но он в молчании его чувствовал, что тот о нем думает. Не говорит ничего просто потому, что кореша — и потому, что Андрей ему сейчас нужен. А на самом деле думает, что доверил такое дело человеку, а тот прое…ал все, что можно прое…ать. Потому что фраер он в натуре, интеллигентик, которому и пост бригадира не по плечу был. Он вспомнил, какая злоба у него возникла тогда против Генки — но тут же и прошла, потому что сам себе сказал, что не прав. Но докажет Генке, кто он такой, — на деле докажет, благо случай подвернулся, благо Кореец здесь. Докажет заодно, что нет его вины в том, что все так получилось, — он должен был выше подняться, до Вадюхиного уровня. В конце концов он не из глухой провинции был, как Кореец и большинство братвы, и семья у него была другая, и поумнее был, чем многие, в нем все было, что было в Ланском, — просто пока так ситуация сложилась, что не проявил себя по-настоящему.

И еще он тогда сказал себе, успокаиваясь, как всегда, сам возвращая себе уверенность в собственных способностях, что все, в общем, не так уж и плохо. То есть кто-то может подумать, что плохо — у Вадюхи, считай, целая империя была, Кореец ее в целости и сохранности передал, а при нем, Андрее, осталось от нее всего ничего. Какие-то куски после смерти Ланского сами отвалились — там его связи были нужны, он сам, а без него все рухнуло. Что-то свои же растащили — как Каратист, и Моня, и Учитель покойный, и по мелочи пацаны уровнем поменьше. Что-то осталось у тех, с кем Вадюха в плотном контакте работал, — у солнцевских, у кунцевских, у других.

Совместные были дела, а как Вадюхи не стало, они сами продолжили, и туда просто так не сунешься, не заявишь, что, мол, нашего старшего доля, отдайте. Кореец мог бы — а без него никак. Хотя не исключено, что Ланского долю Кореец как раз и получает — потому и мер не предпринимал, что ему отстегивали втихую, и сейчас отстегивают. Он же про все Вадюхины дела знал, всегда и везде был рядом.

Мысль эта пришла ему в голову впервые — и не понравилась, но он отмел ее сейчас, решив, что, как бы там ни было, Генкины лавэшки считать западло. В конце концов сам долю ему пересылает на Кипр — каждый месяц бешеные бабки, — и если Генка еще с кого снимает, никого это трахать не должно, он в конце концов уже в авторитете был, когда Андрей еще в армии служил, и девять лет зону хавал, заслужил, в общем.

Он вдруг спросил себя, что думают о нем эти, кто сидит за столом. Что облажался, не справился, потому что чистый фраерок, у которого одни понты? На кладбище три года назад крестного отца из себя строил, в белом пальто у могилы стоял, сигару курил, подражая тому, чей гроб только что в землю опустили, — а получилось, что просто понтовался…

— Слышь, я к машине схожу — сигару забыл, а что-то курить охота, — бросил Голубю. — А ты знаешь чего — как халдей объявится, скажи, чтобы льда притащил и стакан вместо рюмки, не то вискарь теплый не очень идет…

А через пятнадцать минут, вернувшись, он чувствовал себя совсем по-другому. Застыл у входа в зал, озирая собравшихся, заключая финально, что бы ни думали они о нем сейчас, скоро поймут, что ошибались. Потому что пришел его момент, и он и войну с Трубой выиграет, и решит потом вопросы с остальными. Сам ли, вместе с Генкой — не важно. Важно, что ни одна падла уже не скажет, что у Лешего одни понты. А кто скажет или подумает…

— Андрюх, ты бы сказал тост-то, — шепнул Голубь, уловивший перемену в настроении, но Андрей и сам уже поднимался, крепко сжимая в руке стакан с вискарем.

— Что сказать хотел, братва… — Он обвел глазами зал, видя недоумение на некоторых лицах, понимая, что так говорить не надо, не только свои здесь. Но уже не в силах был остановиться, чувствуя распирающую изнутри энергию и жуткую уверенность, остановив на несколько секунд взгляд, в котором читались агрессия и вызов, на Каратисте и сидевшем рядом с ним Сереге. — Вадюха многого добился — дай Бог каждому так. Три года как его нет — кого-то из нас, из тех, кто с ним рядом был, тоже не стало, кто-то уехал, знаете, о ком речь. А кто-то себя крутее всех крутых почувствовал, сам начал дела делать, забыв, с кем начинал и откуда вышел, близких отодвинув, потому что больше бабок захотелось…

Он увидел краем глаза, как Голубь дергается, видно, почувствовав продолжение фразы, но остановить не решается.

— …Дорог, конечно, в жизни много — каждый сам свою выбирает. Вадюха вот по прямой шел и кучу людей за собой вел, делил все, что находил, — потому и три года спустя после его смерти столько нас собирается. А кто-то после его смерти по кривой двинул — там народу мало и собрать побольше можно. Деньги оно, конечно, дело хорошее — только вот кривые дорожки в плохие места заводят и обрываются резко. А деньги на том свете — кому они нужны?..

— Красавец, — взревел Немец, вскакивая с поднятой рюмкой. — Красавец, Андрюха! За Вадюху, пацаны!

Андрей медленно поднес ко рту стакан, проглотил содержимое. Не слыша, как льдинки звякнули о зубы, глядя на Каратиста, продолжая смотреть ему в лицо даже после того, как тот отвел глаза, потянувшись к стоявшей перед ним тарелке. И только тогда сел, доставая из кармана пиджака сигару, и, откусив кончик, наклонился к протянутой Голубем зажигалке…

ЧАСТЬ 2

…Она растерянно подняла глаза, благодаря Бога, что он еще не вернулся, с облегчением замечая подходящего официанта.

— Что бы вы посоветовали — из рыбных блюд? — спросила, радуясь собственной хитрости, тому, что удалось скрыть, что из меню, пестревшего непонятными словами, она ничего не поняла. Был бы здесь он, пришлось бы признать свое невежество — а так…

— Что касается закусок, рекомендую базельский салат из осетрины с каперсами, затем консоме из омара с кетовой икрой, а на горячее — рыбу Халибут, гарнированную картофелем а-ля Кольбер с крабами. И вино — шабли «Гран Крю ле Блашо» 94-го года.

— Это красное?

— Это шабли, — произнес официант таким тоном и с таким выражением лица, словно она сморозила дикую глупость.

— Уважаемый, можно тебя…

Официант вздрогнул при звуке его голоса, и она тоже. Она не заметила, как он вошел, и теперь смотрела, как поучительно говоривший с ней молодой парень робко шагает к нему.

— Уважаемый, ты из Парижа, что ль, утренним рейсом? — В голосе его звучали совсем другие нотки, она их слышала, хотя говорил он очень тихо. — Короче, все рыбное на твой выбор — выберешь плохо, сам съешь, за свой счет. И вино принесешь соответствующее. Я понятно сказал — или тебе по-французски повторить?

Тот исчез моментально, только стоял — и нет его уже, словно растворился. А он сел напротив нее улыбаясь.

— Простите еще раз, что оставил вас в одиночестве, — с этими сигнализациями постоянно проблема. У меня когда-то собака была, в детстве еще, — когда не надо, начинала лаять на дверь, а так спала целыми днями. Приди кто квартиру грабить — так и спала бы, даже головы бы не подняла. Вот и сигнализации эти точно такие же: будут машину угонять — не поможет, а только войдешь в ресторан — начинает верещать…

И, окончательно расслабляя ее, наполняя благодарностью за понимание, оглядел критично обилие лежащих перед ними ножей и вилок.

— Если честно, жутко не люблю такие места. То все гордились рабоче-крестьянским происхождением, то каждый второй оказался особой, приближенной к императору. Но кормят здесь неплохо — гарантирую…

…Разумеется, она никуда не собиралась. Приехала в институт к десяти, на зачет, а около двенадцати отпустила последнего. Шесть человек пересдавали — вот и гоняла их, как попросили. Вообще первокурсники были не ее, у нее третий курс и четвертый — но замдекана попросил заменить преподавательницу, как-то поспешно ушедшую в декрет. Студенты так перепугались, увидев ее, — незнакомый преподаватель, может, зверь, не поставит, до сессии не допустят, отчислят ведь. Но она никогда не злобствовала — сколько работала, поставила на экзаменах, может, двоек пятнадцать, в среднем выходит по одной в год.

В деканате, куда принесла ведомость, было пусто, на кафедре тоже никого. Седьмое января, православное Рождество — выходной для всех, кроме тех, кто пересдает. Раньше седьмого всегда экзамены были — какое там православное Рождество, политический вуз ведь, по подготовке бойцов идеологического фронта. А теперь фронт распался, да еще чуть ли не все верующими стали — хорошо, обязательную молитву перед занятиями не ввели. Раньше в партию всех преподавателей убеждали вступать — хотя вступить ох как непросто было, — ну а теперь все должны в Бога верить.

Она заперла кафедру и медленно начала спускаться по лестнице. Домой торопиться не хотелось — устала за эти послепраздничные дни от дома, вымоталась больше, чем от работы. В институт — она по старой памяти называла Иняз институтом, хотя его уже давно переименовали в университет, — за последние четыре дня прийти надо было всего один раз; Сергей умудрился второго простыть, пока возился с машиной, и температурил дома; хорошо, хоть Светка периодически к бабушке отправлялась. Так что полная нагрузка выпала. И даже на учеников не отвлечешься — школьные каникулы, до пятнадцатого минимум все пропали. Так что неудачные были дни. Такое впечатление, что только и делала, что накрывала на стол да убирала со стола и мыла посуду.

А сегодня Светку сдала матери, до вечера, и Сергей уехал на работу рано, даже ее не довез, так что можно было спокойно посидеть одной, попить кофе. Но все же домой она не торопилась. Еще утром запланировала после зачета не спеша пройтись по Остоженке, до «Кропоткинской», скажем, и там уже сесть в метро. А может, дальше пойти, по бульварам до Арбата. А там, может, по Калининскому или по тем же бульварам до Пушкинской. Не то чтобы любила гулять — но сегодня решила понаслаждаться тем, что не надо никуда торопиться. Видно, пересидела в четырех стенах — вот и результат.

Она настолько растерялась, увидев его у входа в институт, что даже улыбнулась ему как-то неуверенно, не понимая, что он делает здесь и как вообще тут оказался. Даже подумала, что, может, у него тут какие-то свои дела.

Он наклонил голову, повернувшись к ней и не сводя с нее глаз.

— Надеюсь, вы не меня ждете? — Идиотский вышел вопрос, но в тот момент она ничего не анализировала. А позже, вспоминая, признала, что и вправду растерялась. Ведь загадала в Новый год, чтобы он больше не появлялся — и ведь не появлялся. Она каждый день по нескольку раз выглядывала в окно, боясь, что он стоит под окнами и ждет, когда она выйдет, — но его не было. И вдруг объявился — и почему-то здесь.

— Конечно, нет. — Он произнес это так искренне, что она поверила. — Конечно, нет. Вот решил поступить в ваше заведение — и приехал узнать, когда первый экзамен.

— Экзамены? Они же летом!

— Серьезно? — В голосе была та же искренность. — Вот досада… А я документы собрался сдавать, как на праздник приехал, цветы принес. Ну раз такое дело — может, возьмете?

Он протянул ей одинокую розу, которую она не заметила сразу, он как-то хитро ее держал. И инстинктивно протянула руку, и рассмеялась, наконец догадавшись, что он ее дурачит. Могла бы сразу сообразить, от растерянности снова повела себя по-идиотски — но почему-то ругать себя не хотелось, равно как и говорить ему, что ей ничего от него не надо и вообще пора идти.

— Скромновато вы, — протянула, рассматривая ярко-белый цветок с закутанной фольгой ножкой, длинной и хрупкой, несмотря на спрятавшиеся колючки. — Одна роза на всю приемную комиссию — могли бы не оценить.

— Ну вот, приносишь букет — думают, что новый русский, бандит и мерзавец. А приносишь одну розу — думают, что скупой… Да и откуда деньги, Алла, — целыми днями по чужим подъездам от милиции бегаю, вы же в курсе… Последний «мерседес» остался, и то не мой…

Она разглядывала его, улыбаясь, чувствуя, что почему-то рада его видеть. И вдруг подумала, что не ошиблась в первый раз и у него в самом деле очень приятное лицо. Да, немного жесткое, немного наглое, немного самоуверенное — такое, в духе времени, и даже небритость легкая ему идет. А когда он улыбается, то лицо становится мягче и даже глаза, средоточие жесткости, наглости и самоуверенности, опасные такие глаза, неприятно-холодные, испугавшие ее в момент их знакомства, от улыбки теплеют.

И одет он был красиво — не то чтобы она придавала большое значение одежде или знала, сколько что стоит в дорогих магазинах, но по нему видно было, что сам он значение внешнему виду придает. Все то же белое пальто, из-под которого, прикрытые приподнятым воротником, выглядывали край темного пиджака, яркая голубая рубашка и сочный желтый галстук. И обувь красивая — блестящие кожаные ботинки на тонкой, не зимней совсем, подошве, с тупым, обрезанным носком.

Он так по-западному смотрелся в этом своем наряде, без шапки, шарфа, в тонких перчатках, снятых и зажатых в руке, поблескивающей надетым на мизинец тонким кольцом. И пахло от него по-западному — хотя между ними было шага два, она ощущала этот запах. Сергей пользовался какой-то туалетной водой, после бритья только, но для нее, не разбирающейся не то что в мужских, но даже в женских духах, запах его воды казался самым обычным. А тут пахло дорого, по-западному опять же — и вообще он напомнил ей какого-то персонажа из фильма или прочитанной книги, американца или англичанина.

Она оглянулась, спохватившись, что они стоят у института, на виду у всех — но никто не выходил и не проходил внутрь, да и к тому же мало ли кто он такой и о чем они говорят.

Он засунул руку в карман, что-то поискал там, изобразив озабоченное выражение.

— Бедность бедностью, а на обед немного осталось. Да, сегодня же Рождество, а я и забыл. Представляете, столько времени постился, что даже забыл, что наконец-то разговеться можно! — Он рассмеялся, покачивая головой. — Память совсем плохая стала — от голода, наверное. Кошмар — чуть ли не три месяца одной капустой питался, боялся уже, что уши вырастут, как у кролика…

Он не похож был на долго голодавшего — но она продолжала улыбаться, этого не замечая.

— Значит, вам следует срочно поесть. Только не перестарайтесь — после длительного воздержания это опасно…

Он посмотрел на нее с легким, наигранным удивлением, но она не понимала двусмысленности собственных слов.

— Слушайте, Алла, раз так получилось, может, пообедаете со мной? Ну смотрите, сколько поводов — случайная встреча, конец поста, Рождество опять же. Вы какую кухню предпочитаете?

Она замялась, не зная, что ответить. Не задай он этот вопрос, она бы думала, как ему отказать, — но вопрос о кухне заставил задуматься о другом.

— Алла, не скромничайте. Итальянская, китайская, японская, мексиканская? Пообедаем — и я отвезу вас домой. Два часа у вас есть?

Она кивнула и тут же напряглась, вспоминая, что никуда идти с ним не собиралась — и вообще мечтала, чтобы он больше в ее жизни не появлялся. Но с другой стороны, она все равно планировала сегодня прогуляться, и торопиться было некуда, и дома надоело — так что смена обстановки должна была пойти только на пользу.

Он отступил, делая жест рукой в сторону машины и пропуская ее вперед.

— Вы знаете… Андрей… — Остатки сомнений вырывались наружу, тормозя, и она как-то нерешительно посмотрела на свое короткое черное полупальто, на высовывавшуюся из-под него буклированную серо-черную юбку, на неновые сапоги, чудом сохранившие приличный вид. — Знаете… у меня вообще-то были другие планы…

— Алла, вы прекрасно выглядите. — В голосе его сквозило удивление, словно он не мог поверить, что она этого не осознает. — Я вам сразу хотел сказать, что сегодня вы особенно красивы, — но постеснялся…

Она рассмеялась:

— Знаете, Андрей, я не верю, что вы способны стесняться. Ну хорошо, поехали — только ненадолго…

Дороги она не запомнила — спроси ее, где они находились, ответить бы не смогла. Где-то в центре, где-то недалеко от института — ехали, кажется, минут десять, может, пятнадцать, двадцать максимум. Тяжелая красивая машина летела уверенно по дороге, заставляя посторониться другие, и она наслаждалась комфортом — мягкостью кожаных сидений, легкостью музыки, той уверенностью, которую испытывала, сидя тут, отгородившись от мира затемненными стеклами, которые не прятали ее от окружающих, но именно отделяли, лишая их права заглянуть внутрь, в то время как она могла видеть всех.

Он смотрел на дорогу, придерживая руль одной рукой — и она поначалу беспокоилась, потому что Сергей в руль обычно вцеплялся, двумя руками причем, а этот легко касался его одной, левой, — сидел откинувшись назад, слегка притрагиваясь к рулю пальцами левой руки, поглядывая на нее молча.

Машина пахла кожей и деревом и его туалетной водой, ненавязчивой, очень ему идущей — она не задумывалась никогда, что запах может соответствовать типу человека, и сейчас, осознав это, вспомнила, как, даря ей духи, он сказал, что они ей должны пойти. Она открыла их тридцать первого, сразу после того как пришла домой, — и запах показался строгим и сладким, взрослым и одновременно каким-то… Порочным, что ли? Она не смогла ответить.

Ей жутко хотелось спросить Сергея, нравится ли ему, как от нее пахнет, — духи он ей, правда, дарил в последний раз лет десять назад, какие-то цветочные, разумеется, недорогие, потому быстро выветривавшиеся и так же быстро кончившиеся. А потом уже дарили только ученики — каждое лето после удачно сданных ими вступительных экзаменов в доме появлялись то кофеварка, то кухонный комбайн, но чаще коробки с духами, не говоря уже о постоянно приносимых на все праздники цветах и конфетах.

Но пользовалась она ими, духами в смысле, редко — обычно отбирала самый маленький флакончик, который таскала ради проформы в видавшей виды и потерявшей форму сумке, а остальные раздаривала. А этими подушилась сразу — и вечером еще раз, перед самым приходом мужа. Глупо, но хотелось, чтобы он спросил, откуда это, и запах отметил, — вот и получила. «Мать, ты на парфюмерную фабрику перешла, что ли? Пахнет, будто ты в одеколоне купалась — и заодно внутрь пару пузырьков приняла». И она слегка обиделась — может, поэтому и было такое настроение в Новый год?

Час спустя, сидя в немного смущавшем ее своей чопорностью и роскошью ресторане, она подумала, что, прими она его приглашение сходить куда-нибудь днем тридцать первого, все было бы по-другому — и сам праздник, и последовавшая за ним неделя понравились бы ей куда больше. Только если бы они пошли не сюда. Ей было не слишком уютно здесь — прежде всего потому, что она чувствовала, что одета не так, как следовало бы, что это место совсем не для нее.

Она впервые в жизни испытала такое ощущение — позже спросив себя, что, может, специально никогда не заходила в очень дорогие магазины, чтобы не ощущать себя чужой, нездешней, не имеющей средств, а значит, и права на то, чтобы здесь находиться, каким-то низшим существом? Она всегда гордилась мужем и своим социальным положением, казавшимся ей элитарным, — но тут, в этом ресторане, еще только войдя в дверь, сразу ощутила свою чужеродность. Все сверкало и блестело — начиная с пуговиц на мундире швейцара, вилок и колечек для салфеток и кончая огромным золоченым барабаном на невысокой сцене, — и костюм ее, жутко дорогой, показался какими-то обносками.

А ведь стоил двести с лишним долларов — она в жизни столько за одежду не отдавала, разве что один раз за норковый полушубок, купленный с рук. А с костюмом как-то случайно получилось — год назад зашла с Ольгой в ГУМ, и та ее буквально убедила. И даже отговорка, что денег нет, не подействовала, потому что Ольга, твердо заявившая, что костюм словно на Аллу сшит, полезла в сумку со словами «отдашь потом».

А здесь ей сразу захотелось обратно на улицу, сделав вид, что по ошибке заглянула сюда или передумала, — но он уже помогал ей снять полупальто, и глупо было вырываться, тем более что он снова сделал ей комплимент. И она подумала, что в конце концов сейчас день — и может, у них деловая встреча, и она с работы, а на работу в вечерних платьях не ходят, верно? Сапоги все равно смущали — и она засунула ноги поглубже под стол, чтобы не было их видно. Но он вел себя так, что стесняться собственного вида было глупо, — и стало полегче. Хотя непонятное меню, обилие приборов и прочие условности комфорта не прибавляли.

Она даже растерялась, когда после полученной отповеди официант возник сбоку, наливая ей на донышко вина и застывая с бутылкой. Она не сразу поняла, что он хочет, — и только когда Андрей кивнул на бокал, поднесла его к губам, слегка их смочив. Ничего, в общем, не ощутив — но кивнув одобрительно. А вот когда наконец принесли еду — вычурно выложенную и украшенную, — приступ неловкости вернулся. И ушел, только когда он покачал головой с усмешкой, будто прочитав ее мысли.

— У меня знакомый как-то пришел в похожий ресторан — случайно заехал, по дороге попался. Пришел человек просто поесть, а халдей… а официант ему всякие умные слова говорить начал. А он человек простой, что-то не то ему послышалось. Вскакивает, короче, — ты че сказал, падла? И нож со стола хватает… Хал… официант бежать, паника — хорошо, что друзья рядом были, объяснили, успокоили…

Его лицо стало на мгновение жестким, когда он произносил это — ты че сказал, падла? — и она заметила, но не придала значения ни жесткости, ни употребленному слову, потому что ей стало весело и легко от этого рассказа. Она вдруг почувствовала симпатию к тому человеку, о котором он рассказывал, неизвестному ей, наверняка злому и опасному человеку.

— Да сейчас половина ресторанов в Москве такие — денег надо заработать, вот и строят из себя. Когда официант по-французски говорит, как-то неудобно ему на чай не дать, правда, да и за обед отдашь, сколько скажут. На лоха расчет — чтоб он королем себя почувствовал — или на тех, кто попонтоваться любит. Понты дороже денег…

Он замолчал внезапно, внимательно глядя на нее.

— Простите, Алла, моя лексика оставляет желать лучшего. Понимаете, я же бизнесмен — с разными людьми приходится общаться…

— Да ничего страшного. — Она обрадовалась, что поменялась с ним ролями, что теперь он смущен. — У меня дочка из гимназии такие слова приносит, вы представить себе не можете…

Он покивал, приподнял бокал.

— Давайте выпьем за сегодняшний день. Сегодня мы встретились и сидим здесь, и, в общем, чего еще желать — я себя имею в виду. А что завтра будет, никто не знает, — завтра вы можете опять сказать мне, что вы заняты и вам некогда и… Так что за сегодня…

— А вы хотели куда-то пригласить меня еще и завтра? — Она спросила это в шутку, попробовав холодного кисловатого вина, которое, видимо, из-за сложности названия показалось очень тонким. — Кстати, Андрей, вы ведь не случайно оказались у института? И если не случайно, то как вы узнали, что я в институте?

Он замялся, но лишь на мгновение.

— В общем… Скажите, когда дочка говорит вам правду — ну по поводу чего-нибудь такого, непозволительного, — вы ее хвалите и прощаете или наказываете? Кстати, если это не секрет — вы во сколько вышли замуж? Я в том плане, что вы такая молодая, а дочке уже лет десять-одиннадцать, точно? Так во сколько — в шестнадцать?

В другой ситуации и другому человеку она ответила бы сухо. Что нельзя отвечать вопросом на вопрос, что не надо переводить разговор на другую тему, что женщину о возрасте не спрашивают. Но его вопрос ей польстил, в нем не было дешевого притворства, все звучало естественно и искренне.

— А у вас нет детей?

Она почему-то подумала, что он ответит распространенной пошловатой шуткой — может, и есть, я не знаю. Она слышала такие фразы — даже по телевизору. Но он в который раз превзошел ее ожидания.

— Семенов Андрей Юрьевич. Тридцать два года. Холост. Детей нет. Образование неполное высшее. Профессия — бизнесмен. Рад был бы сказать про нордический характер и отсутствие порочащих связей, но боюсь, что тот факт, что я скрывался в вашем подъезде, характеризует меня не слишком положительно…

Ей показалось, что он хотел что-то спросить в ответ, но замолчал при виде официанта. Глядя на него лениво и изучающе — как на какое-то любопытное насекомое, которое привлекло внимание, но, когда надоест, его раздавят, наступив ногой. Что-то было в этом взгляде — что-то опасное и неприятное, — но она сказала себе, что официант сам виноват и это он ему так платит за нее. И с интересом отмечала, что тот очень плохо чувствует себя под этим взглядом и суетится, торопясь уйти. И вздрагивает, отойдя с видимым облегчением и услышав: «Э, любезный, еще вина».

Он перевел взгляд на нее — совершенно другой, приветливый и мягкий. Но она представила, что он мог бы посмотреть на нее, как на того парня, — и сразу в памяти возникла сцена в подъезде, и она задумалась над тем, что было бы, откажи она ему, скажи, что в квартиру его не пустит.

— Да, между прочим. — Она уже не улыбалась, и голос был холодным, преподавательским. — Вы мне тогда сказали, что милиция вас искала из-за одного человека — помните? Вы сказали, что какой-то человек, чтобы не отдавать деньги, которые вам должен, вызвал милицию. Вы его теперь убьете, да?

Он тоже подавил улыбку, с которой выслушал вопрос, вмиг став крайне серьезным, оглянувшись внимательно, словно проверяя, нет ли кого в зоне слышимости.

— Вы хотите знать правду? — спросил полушепотом, и она кивнула и с ужасом поняла, что он ей сейчас все скажет. Она ведь давно уже решила, что он не соврал, что на самом деле бизнесмен. А сейчас он скажет — и… И что ей останется — встать и уйти поспешно? И что делать потом — сказать Сергею или нет? Если не сказать, выходит, что она знала и скрыла — что она такая же, как этот… — Ну что ж, правду так правду. — Он выпрямился, глядя на нее тяжело. — Конечно, убью. «Крестного отца» читали? Закон молчания — омерта. А нарушителю — пуля из лупары, так у нас на Сицилии обрез называют. Такая вот у меня работа: по вечерам убиваю людей, по ночам закапываю — а что, вывез в лесок, лопата в багажнике, земля, правда, промерзлая сейчас, хлопотно, не то что летом, — а днем уже бегаю от милиции по чужим подъездам. Но клятвенно обещаю в ваш больше не забегать…

…А теперь, — он произнес это после паузы, так торжественно, будто планировал сказать что-то очень весомое, — теперь давайте выпьем за упокой души раба Божьего. И поедим заодно — а то всю ночь в земле ковыряться, силы-то нужны…

Он придвинул к себе тарелку и вдруг подмигнул, глядя на нее заговорщически, не замечая паники в ее глазах.

— Я вижу, вам интересно, Алла. Конечно, так не положено, но ради вас готов на исключение. У меня как раз дело одно сегодня ночью… Много трупов не обещаю, но, если повезет, парочку подстрелю. Едем?

— Сегодня получше, Андрей Юрьевич. Я ему укол сделала, он спит сейчас. Минут тридцать — сорок как заснул, через час, наверное, проснется, может, попозже. Про вас все время спрашивал, не звонили ли. Вам поесть сделать? Ребята там готовят все к Рождеству, но если вы голодный… Или кофе лучше?

Он покачал головой, пошел наверх, сказав себе, что молодец телка — в Новый год у Генки в рот взяла, с ним всю ночь, считай, трахалась, но как будто ничего и не было. Когда Генке поплохело после Нового года, так у нее вид был такой, словно все из-за минета. Даже успокаивать ее пришлось, что это пиво, мол, виновато и сигару Генка выкурил, вот и результат. Еле отошла. Бывают бабы — трахнешь ее, так она потом везде лезть начинает, считать, что все ей можно. А эта молодец — Андрей Юрьевич, Геннадий Николаевич, все по-прежнему, как положено. Сама больше не приходила — и вообще в Генкиной комнате спала, на раскладушке в углу, видно, врач ее накрутил, вот и трясется.

А ведь казалось уже, что все нормально, что вот-вот Кореец встанет. И Новый год отметили нормально, вид у Генки был вполне, и второго посидели неслабо. Он второго специально пораньше из кабака ушел, знал, что Генка ждет, чтоб помянуть. И пацанам заранее сказал, что надо будет жратвы купить и махнуть чего-нибудь, побольше пива и поменьше крепкого, — повод такой, что можно слегка оторваться, несмотря на ситуацию. Да они и сами вели себя так, словно натуральный траур у них сегодня — хотя Вадюху из сегодняшних его людей только человек десять знали, а из тех, кто в доме сидел, — трое максимум. Да и как знали — видели несколько раз. Вадюха, правда, такой был — самому незначительному пацану всегда руку пожимал. Считал, что так надо, что это пацанов поднимает, — может, поэтому до сих пор на кладбище толпа?

Он уже на подъезде к Переделкино подумал, глядя на серьезное лицо севшего за руль его «мерса» Голубя, что Ланский для тех, кто сейчас с ним, Андреем, — как Ленин. Как авторитет гигантского масштаба, которого они видели издалека и которому поклоняются, пересказывая слышанные от близких покойному легенды, обретающие все больше нереально-сказочных черт. И готовые тому, кто о Вадюхе плохое скажет, башку оторвать — потому что убеждены, что авторитет Ланского, под которым они работают, несмотря на то что нет его, он и их авторитет поднимает.

Это как раз Мелкий ему подал такую идею, еще год назад. Как раз с кладбища шли, и он вдруг шепотом: «А правда, Андрей Юрьевич, что Интурист в свое время за вора одного десяток черных до смерти забил? А потом его в мусарню, а он им — я за вас работу вашу делаю, а вы мне ласты загибаете? А они как услышали, посовещались и отпустили. Так было, да?»

Ну что ему было сказать — что был похожий случай, когда Вадюха еще на заре своей криминальной карьеры вора одного охранял, а у того с черными вышел конфликт, и Вадюхе пришлось вмешаться и двоих отдолбить как следует? У тех ножи, а Вадюха пустой — два трупа в итоге. Хотя свидетелей не было, Ланский долго потом по дачам да квартирам корешей скрывался — пока вор отмазывал его через свои завязки. История красивая, но легенда красивее — и потому он Мелкому только кивнул, протянув многозначительное «говорят», и тот, кажется, раздулся даже, через Ланского самого себя почувствовав значимей.

Он еще вспомнил свою реакцию на то, как Мелкий тогда Вадюху назвал — Интурист. Погоняла старая, его так тот вор как раз прозвал, поразившись, что Ланский английский неплохо знает. Правда, в последние годы его уважительно по имени-отчеству величали, но Мелкий сказал «Интурист» — ему именно так было удобнее, так более по-бандитски звучало. И он подумал, что, хотя по его настоянию молодежь и зовет его Андреем Юрьевичем, случись что, будут говорить — «я с Лешим работал», «поехали к Лешему», «у Лешего на могиле». Ну что ж, раз так удобнее — пусть будет Леший.

Он, кстати, часто видел картину собственных похорон — Ваганьково, сыплющий с неба снег, падающий на молодое лицо в открытом белом гробу, почему-то именно белом, лакированном, с золотыми ручками. Видел маленькую черную дырочку в щеке того, кто там лежал, — и скорбную толпу, слезы на чьих-то глазах, срывающиеся голоса, кучу символично обломанных цветов. И кого-то, говорящего себе, что он обязан продолжить его, Лешего, дело, чего бы ему это ни стоило.

Все как у Вадюхи, короче. И смерть такая же самурайская — в полный рост и до конца. И он тоже молодой, Вадюхиных примерно лет, то есть на три года старше, чем сейчас. Обязательно молодой — он не мог никогда представить себя старым, еще на Вадюхиных похоронах сказал себе, что наверняка уйдет так же — и успевший многое сделать. И заслужить, чтобы и о нем, Лешем, рассказывали такие же легенды, как сейчас о Ланском.

Вот об этом он думал по пути. А когда они приехали, Генка в дверях встретил, и вид был абсолютно здоровый, словно он себе задачу поставил к этой дате выздороветь и ее выполнил. И ему понравилось это, что Генка на ногах, — потому что соответствовало размышлениям сегодняшним, мыслям о том, что пора за дело браться. Может, поэтому, когда, посидев с пацанами, перешли к Генке в комнату, разговор о делах отложил, решив, что успеется, завтра поговорят. А сегодня — только про Вадюху, такой уж день.

Долго вспоминали — про все. Про то, как каждый из них с ним познакомился, про то, что именно Вадюха Андрея Лешим прозвал, когда тот бриться перестал, решив модную щетину отрастить. Слово за слово, Кореец «Корону» свою пил бутылку за бутылкой, и закурил даже, с сигарой в зубах став походить на Шварценеггера, хотя тот помельче. А Андрей, опустошив полбутылки «Блэк лейбла» и думая втихаря о том, как бы выйти минут на двадцать и чтоб потом Генка не просек, не удивился, услышав: «Нюхни, Андрюха, если хочешь, день такой».

И нюхнул — потому что день и правда был такой, что все было можно. И, улетев в момент, вернулся туда, на заснеженное кладбище, к черному куску мрамора с отпечатком ладони — Вадюхина мечта, он Ольге сказал незадолго до смерти, что именно такой памятник хотел бы, в голливудском стиле. Так и вышло — только потом еще одна фамилия на нем прибавилась. И фото еще одно, и дата смерти с разницей ровно в год.

Потом все в тумане было, кокс с вискарем смешался, но помнил, что какое-то время про Ольгу говорили. Как он, Андрей, по дури Корейцу соревнование предложил, кто ее быстрее трахнет — ведь красивая девка, не будет после Вадюхи монахиней жить, все равно мужик рядом появится, — а Генка одернул резко, сказал что в падлу. Сам к ней заезжал, правда, — и кажется, часто, — но всегда говорил, что чисто по-дружески. А он не верил — видел, что неровно дышит к ней Генка, ведь бабник жуткий, пол-Москвы перетрахал, а тут сразу заметно, что всерьез запал, его таким никто никогда не видел. Но Кореец утверждал, что так и не было между ними ничего, — а потом и Ольги не стало.

— А помнишь, Ген…

Он оборвал фразу, переносясь в события двухлетней давности, в первое января девяносто пятого. Вспоминая, как отзвонил ему тот, кто слушал телефон Хохла, — Генкин был приказ, он лично был против, Серега для него не только авторитетом был, но и близким, когда-то, до Вадюхиной смерти, Хохол ему даже ближе был, чем Генка. Но Кореец сказал, что надо, и он не возразил — он ему верил, да и в конце концов Кореец его решил за себя оставить. Как раз накануне слушать начали, за день или за два, — Генка нашел комитетчика одного, Вадюхиного еще знакомого, и тот и организовал все, раз плюнуть оказалось мобильный прослушать.

А первого вечером пацан, который в одной тачке с комитетчиком сидел неподалеку от поселка, где у Хохла дом был, и отзвонил. Так, мол, и так, все в порядке вроде, была куча звонков, поздравления, ничего такого. Но Кореец приказал отзванивать, даже если что-то странным покажется, — вот и звоню по этой причине. Набрал, мол, Хохлу мужик пару часов назад, все пусто, говорит, начинаем. А сейчас опять звонок — тот же голос, только нервный и х…йню несет какую-то. Мол, знакомая твоя уехала, как и договаривались, только и провожающего забрала с собой, уговорила, сучка, как-то. А увезла бумаги или нет, х…й проверишь — толпа на вокзале, не пробиться. А Хохол орать начал, делай че хочешь, но чтоб бумаги были, и трубку кинул. Так что вроде базар обычный — но все же странно.

Он тогда в кабаке сидел в большой компании — и Каскадер там был, между прочим, такой друган был тогда, сейчас не поверишь, — а потом планировал на дискотеку завалиться и телку снять на ночь, не блядь, нормальную. Так что больше всего хотелось звонок похерить — но среагировал. Потом сказал себе, что сразу просек все, как иначе могло быть, — но если честно, сейчас и не поймешь, что ему не понравилось в переданном разговоре. Сказал тем, с кем в кабаке сидел, что вернется скоро, а сам на улицу вышел. Минут двадцать стоял на морозе, соображая, Корейцу набирал — тот уехал еще вчера куда-то по делам с парой людей, пообещав к вечеру первого появиться, но не вернулся, видать, не отвечал мобильный. А больше никто в курсе не был, и решать надо было самому.

Холодно было, ветер насквозь продувал, а он все стоял и думал, и наконец спросил себя: что бы сделал Генка? И сам себе ответил, что Генка бы первым делом к Ольге поехал — потому что, когда Андрей поинтересовался, с чем прослушка связана, ближе Хохла ж никого, Кореец и ответил, что Хохол все время Ольгу напрягает по тем тридцати лимонам, что после Вадюхиной смерти пропали. Ничего страшного, мол, просто интересно, что эти бабки ему покоя не дают — не его ж бабки, их Вадюха заработал вместе с банком одним, так чего Хохол так печется, что целый год Ольгу про них расспрашивает чуть ли не раз в неделю? Андрею тогда показалось, что слабоват повод для того, чтоб самого близкого слушать, но ничего не сказал, Корейцу виднее.

Оттуда же, от ресторана, Ольге набрал — там тоже никого. И мобильный ее тоже молчит. Может, и не поехал бы к ней, чего мотаться впустую, праздник тем более, — но от кабака близко было, да и несолидно было игнорировать звонок. Надо было Генке показать, что не ошибся в нем, когда за себя решил оставить, — так что поехал.

То, что что-то не так, издалека было видно. Дом чуть в стороне от проспекта стоял, чуть в глубине, и он, свернув с Ленинского, а потом через десять метров уйдя направо, к подъезду, сразу увидел мигалки мусорские, и реанимация уже вылетала навстречу, и вторая за ней. И он бросил тачку, не подъезжая к подъезду, у которого кучковались мусора и гражданские, и двинул пешком. И первое, что увидел сквозь плотно валящий с неба снег, — помятый «фольксваген-гольф» с выбитыми стеклами и лужу перед ним. Мусорок тормознуть его пытался — куда, мол, прешь, — но он заглянул-таки в хорошо знакомый «гольф», увидев пятна на панели и сиденье, блестящий, свежевыкрашенный словно, руль и сумку. И когда мусорок схватил его за плечо, оттаскивая от тачки, чуть не сказал — отвали в натуре, это близкая моя была. Но промолчал и на вопрос, знает ли владелицу, пожал плечами неопределенно: видел, мол, пару раз.

Вокруг выбежавшие из дома жильцы — немногочисленная полутрезвая толпа — бубнили о киллерах и Первой градской, о том что девица из новых русских, жила небедно, так чему удивляться. Он не прислушивался ни к кому конкретно, просто впитывал то, о чем говорили, — и наконец, услышав, что из «фольксвагена» вытащили труп, медленно пошел к своему «мерсу». Оглядываясь неверяще, не в силах представить, что и Ольги уже нет. И, дойдя, привалился к «мерсу», глядя на Ольгину машину, автоматически набирая номер Корейца. И когда Генкин голос в трубке произнес сквозь хрипы и завывания короткое «да», какое-то время молчал, не зная, что сказать. И только потом произнес тихо: «Ольгу убили. Вроде убили. В Первой градской она — только увезли…»

Она жила еще в больнице, до второго дожила, до Вадюхиной годовщины. Кореец потом рассказал, когда из больницы приехал, что она киллера засекла как-то — села в машину, тот вышел перед ней из-за гаражей, а тут баба какая-то мимо шла, увидела его и орать, он ее и шмальнул первой. А Ольга, вместо того чтобы назад сдать, на него тачку направила. Могла ведь уйти — там задним ходом метров двадцать можно было проехать, хер бы догнал, — а рванула на него. А тот хоть застремался, но выстрелить успел трижды — и одна пуля в голову попала. Профи был, видать, — в такой ситуации попасть точно. Но отскочить не успел, смяла она его — так что тот в соседней с Ольгой палате оказался.

Когда второго на кладбище у Вадюхи были, Ольга еще жива была — Кореец с кладбища набрал в больницу, сказали, что пока жива, хотя ранение такое, что в любой момент все кончиться может. А он все думал тогда, что чего-чего, а этого от нее не ждал — как не ждал того, что она на Вадюхиных похоронах плакать не будет, и на поминках, и потом ни разу он ее слез не увидит. Вроде ничего в ней такого волевого, ничего от мужика, как у некоторых баб бывает, — наоборот, красивая, невысокая такая блондинка, всегда мягкая, приветливая, особенно до Вадюхиной смерти, да и потом, только потом улыбалась пореже. Из интеллигентной семьи, не хабалка какая, не телка из деревни, которая знает, под кого лечь, и за свои бабки пасть порвет кому хочешь. Да и молодая — двадцать один год всего. А на тебе — на киллера на тачке рванула, хотя должна была знать, что конец. Прям как Вадюха — тот от киллеров не побежал, на них пошел со стволом, хотя ведь должен был понимать, что шансов нет с «Макаровым» против «Калашниковых» в узкой подворотне. И она не побежала.

Он ее тогда вспоминал на кладбище — словно предвидел, что умрет она в тот день, — и еще подумал, что, найди он такую девку, женился бы в момент. Подумал, что не зря, наверное, клеился к ней — наверное, дело не в том было, что трахнуть хотел, это ведь в натуре в падлу, тем более при его уважении к Ланскому. А в том, что чувствовал в ней что-то, видать, что-то видел такое, чего в других не было, — потому и хотел, чтобы что-то между ними было. Все-таки Вадюхина жена, Вадюха просто так ни на ком бы не женился — недаром тридцать четыре года холостым прожил, ни с кем подолгу не встречался, хотя бабы у него были дай Бог каждому, а тут вдруг с молодой девицей сошелся в момент. И еще сказал себе, что зря Корейца послушал — что сто процентов у них бы с Ольгой получилось что-то, потому что они с Вадюхой похожи были. А значит…

В общем, умерла она второго. Как-то все непонятно так вышло, он у Хохла в доме сидел по договоренности с Генкой, а Кореец в больницу уехал, сказал, чтобы не ждали рано, еще, мод есть дела. А вернулся уже третьего утром — часов в шесть, что ли, жутко рано было, — сказал, что все, умерла. Генка сам и похоронами занимался — умудрился договориться, чтобы ее к Вадюхе подзахоронили. Кучу бабок отдал, видать, они же в Штатах поженились, российских бумаг никаких не было. Даже родителей ее ждать не стали — они куда-то в отпуск укатили, только в середине месяца должны были вернуться, но Генка торопился, западло ему было, чтобы жена Вадюхина в морге лежала, как бомжиха.

Как-то схимичил Кореец — без них похоронили. Шум потом был громкий — папаша у нее генерал милиции, когда вернулся, такое поднял, что мало не покажется. Корейца таскали в мусарню, да и его пару раз вызывали, а того, кто дал разрешение похоронить без родителей, грозили посадить.

А с другой стороны, чего такого — у Генки удостоверение было начальника охраны Вадюхиной фирмы, Ольга в этой фирме вице-президентом числилась, разве мало было его опознания? Андрей, кстати, свои услуги тоже предлагал — тоже там числился, — но Кореец сказал, что не надо, лучше гражданских из офиса привлечь, так надежнее. Так разве не прав он был с суетой — или надо было еще две недели в холодильнике труп держать, дожидаясь маму с папой, чтобы продемонстрировать им посиневшее тело с изуродованным лицом? Генка говорил, что жуткая картина, вообще не поймешь, что это Ольга, потому и на кремации настоял.

Девятого, кажется, ее хоронили, а может, десятого — вот этой даты он не запомнил. Запомнил только, что, когда похороны были, на памятнике уже Ольгины даты выбили и фото прикрепили — Кореец поднапряг людей. И еще запомнил, как поразился, в который раз глядя на совпадающие даты смерти с разницей в год и подумав о том, что никогда не видел таких отношений, какие были между Вадюхой и Ольгой и, судя по ней, остались и после его гибели. И в который раз сказал себе, что такую, как она, хер найдешь — а значит, надо жить, как жил, трахая классных телок, почаще меняя одну на другую, ни с кем надолго не завязываясь…

Кореец тоже о чем-то думал, видать, тоже об Ольге — но говорить о ней не стал, не поддержал разговор, начатый Андреем. К Вадюхе вернулись — и терли полночи, сейчас и не вспомнишь уже о чем. Потому что попозже еще дозу принял, да и к вискарю прикладывался, и посреди ночи вдруг сообразил, что Кореец заснул давно — прямо в кресле заснул, — а он, этого не замечая, говорит всерьез о чем-то со спящим.

Помянули, короче. А третьего он уехал утром — надо ж делать что-то, бабки нужны, навестить надо коммерсантов, с пацанами пообщаться, которых на делах оставил, к охране не привлекая, вообще вопросы порешать. А днем Мелкий на трубку позвонил, херово, мол, с Корейцем. Прилетели обратно, Наташка бледная как смерть — Генке хуже стало, врач после ежедневного осмотра и заявил, что нужна госпитализация, срочно притом, спайки не рассасываются, и с головой плохо, давление скачет, криз у него какой-то. А Мелкий, за старшего оставшийся, ни в какую — все как Андрей велел. И врача не отпускал, пока Андрей не приехал. Лепила объяснял долго и путано что-то, но Андрею так показалось, что просто испугался он, что предъявят, если с Корейцем чего, вот и страхуется.

Сам дурак, конечно, — не хера было Генке пива давать, и вискаря наливать, и сигарами угощать. Наташку успокоил кое-как, не то вся дерганая, руки трясутся, а ей уколы делать. А потом к Яну поехал. Ян Андрею многим был обязан, он ему помог свое дело открыть и кредит взять на импортную аппаратуру, иначе не было бы у него никакой своей клиники. И с сыном помог в прошлом году — мусора в ночном клубе шмон устроили, ну и приняли парня, наркоту нашли в кармане. Могли бы и влепить треху — а если бы доказали, что торговал, то и побольше. Но бабки все решают — выпустили пацана.

Так что и Ян теперь вовсю старался — но и правду не скрывал. Когда приехал к нему, вызвал обоих врачей, что к Генке ездили, а потом сказал, что больному может и похуже стать — в смысле очень хуже. А может, и получше. Лекаря все сделают, что могут, а остальное уж от раненого зависит. Конечно, мол, в стационаре лучше бы было, но…

Он даже не стал объяснять, что отпадает стационар — могут найти и попытаться еще раз, а не получится, так мусоров наведут, связи у них есть. Но с другой стороны, и хоронить Корейца из-за того, что в больницу его нельзя, тоже не хотелось. И по пути от Яна в Переделкино и мелькнула мысль отправить Генку обратно в Штаты — он сюда по американским документам прилетел, виза еще не кончилась, так что в любой момент вперед, а там уж точно поднимут.

Когда приехал, Генка не спал уже. Бледный, зеленый даже, глаза куда-то провалились — хотя вчера еще видок был такой, словно здоров полностью.

— Ты че так смотришь — хоронить меня собрался? — Кореец выдавил подобие улыбки, как всегда не слишком приятной. — Ты Наташку особо не слушай — ну х…ево сейчас, так пройдет. Через неделю оклемаюсь, ну через две — тогда и начнем.

— Да кончай, Генах, — начал он протестующе, пытаясь показать, что, напротив, все в полном порядке, что лично им чисто забота о здоровье кореша руководит. — Ну потерял сознание, чего удивляться, тебя ж тесаком чуть не насквозь пропороли. А хоронить — где тебя хоронить-то теперь? Или бабки гони — или как бомжа, в общей могиле…

Кореец ухмыльнулся, оценив шутку. Когда Вадюхе пробили место на Ваганьково, Генка тоже вдруг озаботился вопросом, где лежать, — то ли думал, что и его вслед за Ланским, то ли чувствовал чего, не поймешь. Короче, озаботился и место себе купил, от Вадюхи минут пять — семь идти. Сколько стоило, не сказал, а когда в середине января девяносто пятого заявил вдруг, что, наверное, к концу месяца уедет в Штаты на неопределенный срок, Андрей ему и напомнил про Ваганьково. Сострил что-то типа — место, мол, купил, а собрался в Штатах помирать. А Кореец ему в тон — оно мне в двадцатку встало, но если хочешь, продам.

Он, Андрей, несуеверный был — и мысль внезапная ему понравилась. Еще когда Генка ему показал место, летом где-то, — специально предложил к Ланскому съездить, а там повел прогуляться и продемонстрировал застолбленный участок, — подумал, что молодец Кореец. Сам, конечно, помирать не собирался — но все же задумался, что надо бы тоже со временем порешать вопрос, а то закопают ведь хер знает где. Не то чтобы это волновало — все равно ведь будет где, — но Вадюха здесь лежал, и ему захотелось, когда придет время, обосноваться неподалеку.

Естественно, Генка денег с него не взял — только за переоформление заплатить пришлось трешку, но это мелочи. Так что участок теперь принадлежал Семенову Андрею Юрьевичу — который не планировал им воспользоваться в ближайшее время, но которому сам факт обладания доставлял удовольствие. Правда, когда Голубя туда привез с пацанами — смотрите, мол, здесь меня закопаете, — тот перекрестился. Голубь — он в церковь ходит, молится, а ему, Андрею, все эти суеверия до одного места. Одно время тоже в церковь ездил — с Хохлом еще, тот любил это дело, — но потом подумал, что раз Вадюха к религии равнодушен, даже крест не носит, то и ему так надо.

Так что, в общем, посмеялись тогда с Генкой, третьего. А потом он, Андрей, начал Корейца напрягать слегка. Мол, полежи пока, порешаем сами, тем более что Немец рядом, про тебя вчера спрашивал в кабаке, подтянем его и без тебя с Трубой разберемся, а потом и с теми, кого он прикрывает. Ну скажем Немцу, что ты здесь, — какие проблемы, свой же, тебя вообще уважает как никого. Но Кореец покачал головой финально.

— Пустой базар, Андрюха…

Вот этого Андрей не мог понять — ведь хватило бы Немца, чтоб все решить, тем более что тот как был беспредельщик, так и остался, ему пострелять по кайфу, и не бесплатно, за кусок Славкиного дела. А он бы руководил им, чтобы не впустую стрельба была. Был, конечно, вариант, что кто-то еще может за Славку встать, но могли бы тому человеку стрелку забить, объяснить, что Славкины люди Корейца завалить пытались, так что Славка и не прав.

С Генкиным авторитетом можно было и солнцевских подтянуть, и кунцевских, и измайловских, не говоря уже о Балашихе с Люберцами. И в Подольске у него завязки были с местной братвой, сидел он с кем-то из них, когда приняли его года за три до Вадюхиной смерти и он почти год парился — и сел бы, если бы Ланский не сделал так, что дело вдруг исчезло. Он, Андрей, ничего не знал, конечно, — все были в курсе, что Корейцу помогают, и адвокат проплачен, и все путем, в худшем варианте минимальный срок светит, год-два. Но вот что можно сделать так, чтобы дело исчезло, — такого никто не ожидал. А Вадюха — он многое мог. И Кореец вышел — еще более злобный, чем был, и с куда более серьезными завязками. Часть из которых, может, и ушла за время его жизни в Штатах — но что-то ведь осталось.

Так что не мог он Корейца понять — и секретности, вынуждавшей от всех скрывать его приезд и тем более ранение, и нежелания поручить все ему, Андрею. Он так себя ощущал после кладбища, не сомневался, что порвет всех, кто на пути встанет, — и потому Корейцево упрямство бесило. И сдерживаться не было сил, и уже хотел высказать все, наконец показать Генке, кто здесь главный, собственно. Но тут Наташка вошла, постучавшись, — Корейцу укол пора было делать и снотворное принять — и весь запал сбила к черту.

Так они и закончили третьего января разговор — а сегодня было уже седьмое, и Генке получше стало, как перед Новым годом. Каждый день с ним говорить пытался — толку х…й. Подожди, не гони, все решим сами. Вот и решаем — седьмое января, уж скоро месяц будет, как Корейца ранили, а все решаем.

Зае…ало бездействие — тем более что тот настрой, который был у него на кладбище и в кабаке потом, он не ушел никуда. Как не ушли и мысли о том, что он всем должен показать, кто он есть, Андрей Юрьевич Семенов, — что не просто фраерок, который все наследство Вадюхино потерял по неумению, но авторитет, крутой и опасный — и жестокий когда надо.

Он вскочил, словно подброшенный, словно удобная мягкая кровать превратилась на мгновение в дикого необъезженного мустанга, и сбежал вниз. Перекинулся парой слов с Голубем, сидевшим на своей коронной позиции, у входной двери, навестил пацанов, сидящих в пристройке, зашел даже на кухню, где Мелкий готовил жратву. Вчера еще договорились, что Рождество надо отметить, — и он не возражал, тем более что пацаны многие в церковь ходят. Это им, конечно, не мешает, если надо, отшмалять, кого он скажет, — но, в общем, дело личное. Хотят верить — пусть верят. Хохол вон тоже верил — а оказался сукой последней, долбаной крысой.

Все тихо и мирно было в доме, как на курорте. Ну ничего, сказал себе, возвращаясь в гостиную и вопросительно глядя на застывшую у Генкиной двери Наташку, приложившую палец к губам. Ничего. Кончился отдых. Хочет Кореец или не хочет, а пора начинать — вот он сам и начнет. Ни с кем не советуясь, никому ничего не говоря.

И еще сказал себе, что если завтра получится то, что задумал, — то, что не имело отношения к проблеме с Трубой, но чего почему-то, по совершенно непонятной причине очень хотелось, — то получится и все остальное. Обязательно получится…

Господи, как же она смеялась тогда в ресторане, когда поняла, что он шутит! Не сразу, правда, какое-то время после его слов сидела застыв, не в силах пошевельнуться. Он первый рассмеялся — уже после того, как опустошил с мрачным видом бокал и тяжело опустил его на стол. И расхохотался — заразительно, легко, смеясь вовсе не над ней, не обидно. И она начала смеяться — останавливаясь и начиная снова. Тысячу лет так не хохотала — но и смешно ей так не было очень давно.

А потом они выпили еще. И он подал ей пример, приступив к рыбе, непринужденно действуя ножом и вилкой, не обращая внимания на обилие всяких вилочек и ножичков. Закуска была фантастическая — она всегда обожала рыбу, но готовить не любила и не умела, ограничиваясь примитивной жаркой какой-нибудь трески в лучшем случае, — а принесенный после нее суп вообще не был похож ни на что из того, что она когда-либо пробовала. Она так увлеклась, что, только съев последнюю ложку, заметила, что он все еще вяло ковыряет закуску.

— Андрей, вы же говорили, что несколько месяцев постились, питались одной капустой, мечтали о нормальной еде? — поинтересовалась озабоченно, подумав вдруг, что с ним что-то не так, заодно пытаясь скрыть неудобство, вызванное собственным обжорством. — Наверное, вам после такой голодовки много есть нельзя — а я тут…

Официант, подкравшийся незаметно, робко потянул к себе ее пустую тарелку, поинтересовавшись насчет горячего и получив его молчаливое, кивком показанное одобрение.

— Нет-нет, не надо — вы не едите, а я…

— Алла, перестаньте. — Он наклонился через стол с заговорщическим видом. — Вообще-то, если между нами, ни в кого я не верю и постов никаких тоже не соблюдаю. Просто мне так хотелось, чтобы вы поехали со мной, — пришлось вот бить на жалость…

Она не обиделась на обман — ей даже в голову это не пришло. Напротив, она была ему благодарна за то, что он убедил ее поехать с ним. И не в ресторане было дело, не в выходе в люди. А в том, что она не смеялась так бог знает сколько лет, и так легко, как с ним, ей тоже ни с кем не было, вообще никогда. Может даже, она себя так чувствовала потому, что видела, что ему с ней просто приятно — ему ведь ничего не было от нее надо.

У него не было ребенка, которого он хотел с ее помощью устроить в Иняз, он не пытался через нее получить что-то от Сергея, потому что не знал, кто ее муж, и даже об этом не спрашивал. Ему просто было с ней приятно — как и ей с ним. Она еще подумала в какой-то момент, что так приятно может быть только с чужим человеком, который не знает, кто ты, и ты не много знаешь о нем. С которым можно говорить ни о чем конкретно, с которым нет общих знакомых, совместных рабочих вопросов — вообще ничего.

Нет, он, конечно, немного порасспрашивал ее — но ненавязчиво, выслушивая в ответ то, что она считала нужным сообщить. И о себе немного рассказывал — о том, что три курса проучился в институте, а потом так и не восстановился. Что родители живы, хотя видится с ними редко из-за обилия дел, что не женат, никогда не был и не планирует. Самая поверхностная информация, в общем, — удовлетворявшая обе стороны.

Она только один раз напряглась — когда он спросил, бывала ли она на Пятой авеню в Нью-Йорке. Пожала плечами неопределенно, но он продолжал ждать ответа, и пришлось сказать ему, что собиралась вот, а тут как назло загранпаспорт кончился, а с новым, говорят, такая морока. И когда он ей сказал, что может сделать, даже не поверила. Столько раз Сергея просила, уж ему такой вопрос в два счета можно решить, но он отмахивался всегда, некогда, мол, да и на какие деньги ты, мать, путешествовать собралась. Это обижало, несколько раз даже хотела ему сказать, что достаточно на учениках зарабатывает, чтобы позволить себе раз в жизни посмотреть ту же Англию, — но не сказала. И вообще как-то свыклась с мыслью, что никогда никуда не поедет — так это и останется ее больным местом, которое, может, со временем болеть перестанет. А тут…

— Нет, я серьезно, Алла, — никаких проблем. Если срочно, можно хоть за неделю сделать. Да в принципе за день можно — на этом знаете какие деньги делают, особенно летом? Я как-то паспорт потерял, а у меня поездка запланирована через две недели — так полторы тысячи отдал. Ну а если без спешки — через три-четыре недели будет готов. Сделаете фотографии, отвезу вас к знакомым — и все…

Он вытащил телефон, стал звонить кому-то, и она отвлеклась, принялась за горячее, принесенное безмолвным и бесшумным официантом, косившимся на Андрея с некоторым испугом, поспешно подлившим ей вина и исчезнувшим тут же. Она не слышала, о чем он говорит, она смаковала нежнейшую рыбу, запивая ее вином, наслаждаясь вкусом, таким необычным и таким тонким. И любовалась своей розой, поставленной в высокую узкую вазу, подсвечиваемую желтым огнем свечи. И смотрела в лиловеющее окно, одетое в тяжелые гардины с золотом и многочисленными складками, на смутно качающиеся тени деревьев, кивающих ей с пониманием, на парчово посверкивающий серебряный снег, на мерцающие огоньками бесшумные машины, толпящиеся бестолково на узкой дороге.

— Алла, у вас же, наверное, нет с собой фотографий? В общем, я на завтра договорился — вам во сколько удобнее?

Все это было так неожиданно — и так до смешного просто. Господи, она столько хотела получить этот паспорт — не важно, что не было, в общем, свободных денег, не важно, что она не знала, поедет ли по нему когда-нибудь и куда. Важен был факт. Она уже смирилась, что у нее его не будет и поездки никакой не будет, — и вот чужой человек в течение двух минут решает то, что казалось ей неразрешимой проблемой.

— Так во сколько вам удобнее, Алла? Это недалеко от вашего института. У вас занятия завтра есть?

Она кивнула, задумавшись, все еще растерянная от неожиданности.

— Ну… если этим людям удобно…

— Им удобно, когда вам удобно.

Это тоже так прозвучало — так непривычно и… лестно. Раз пять за всю совместную жизнь с Сергеем делала что-то через него — так он всякий раз договаривался за нее так, что ей максимально неудобно было. Она даже заметила как-то, что мог бы и меня спросить, у меня же занятия в это время, — и он удивился, посмотрел на нее как на дуру, добавив что-то типа «во сколько назначили, во столько назначили — тебе же надо». А здесь все делалось под нее, с учетом ее пожеланий — и это не могло не льстить.

— В час, может, чуть пораньше — или там обед в это время?

— Поголодают — полезно.

Он снова взял телефон, набирая номер, говоря кому-то, что приедет к часу, — так безапелляционно, не интересуясь, удобно ли это тому, кто на другом конце провода. Как Сергей — только наоборот. Тому все равно, удобно ли своим, а этому все равно, удобно ли чужим. И второй вариант лично ей нравился куда больше.

— Ну все, я без пятнадцати час буду у вашего института — устраивает? Отвезу вас сам, проверю, чтобы все в порядке было. Да, Алла, как насчет десерта?

Десерт она вообще не смогла бы описать — нечто воздушно-эфемерное, невообразимого вкуса. Она уже не стеснялась, что он ничего не ест, в то время как она сама все уничтожает подчистую, — вино, вроде бы слабое, проникло в голову, заставляя забыть обо всем. А принесенный к десерту херес — никогда не пробованный, но показавшийся утонченным — эффект только усилил.

Она вообще выпала из времени — сидела не глядя на часы, наслаждаясь едой и вином, слушая его. Позже задумавшись, что он ни разу не дал ей возможности вернуться к своим проблемам. И на часы она посмотрела, в общем, случайно — инстинктивно, когда поправляла волосы. И тут же об этом пожалела — полпятого было на часах. Она попыталась забыть об этом, но уже не могла — внутренний голос твердил монотонно, что давно пора быть дома, надо приготовить ужин, и вдруг Сергей придет раньше, и со Светкой бы надо позаниматься, нечего ей целый день у бабушки торчать.

Она попыталась ему возражать, занудному голосу, — что ей некуда торопиться, что в кои-то веки удалось выбраться куда-то и получить такое удовольствие, что лично ей ужин не нужен и Сергей точно есть не будет. И даже если придет рано, не удивится, где жена, не заметит даже ее отсутствия. Но поздно уже было — вырвавшись так глупо из того мира, в котором находилась, она уже не могла вернуться в него обратно, словно прозаичные мысли разрушили те чары, под влиянием которых она оказалась.

Она еще поборолась с собой, подобно проснувшемуся по звонку будильника человеку, который пытается сделать вид, что ничего не слышал, и провалиться обратно в сладкий сон. Но потом сказала себе, что ей действительно пора — хотя бы потому, что они и так посидели достаточно. Эта компромиссная мысль — что надо уходить не потому, что есть куча дел, а потому, что существуют правила приличия, — ее устроила. Потому что в эту секунду, видя, что она ему нравится, чувствуя себя такой, какой видит ее он, она не сомневалась, что как-нибудь он пригласит ее еще куда-нибудь — и она согласится.

Он не возражал, когда она сказала, что надо идти. Прикрыл рукой толстую пачку денег, вытащенную из кармана, — ей показалось это сверхтактичным, прямо джентльменским, что он не хочет демонстрировать свое благосостояние, — сложил на столе невысокую аккуратную стопку, накрыв ее сверху счетом.

Господи, как она могла подумать, что он бандит?! Смешно даже: такой учтивый, воспитанный молодой человек, образованный — и бандит! Он еще и на выходе проявил понимание — когда, одеваясь перед зеркалом, она вновь ощутила на себе подавляющее великолепие ресторана, наконец-то выпроваживающего ее, чужую и инородную. Смотревшуюся так неуместно в тяжеленной золотой раме, окаймляющей зеркальное стекло, — как простолюдинка, по недоразумению попавшая на задний план картины, висящей в замке какой-нибудь благородной особы.

— Знаете, Алла, — шепнул заговорщически, — клятвенно обещаю в следующий раз пригласить вас куда-нибудь попроще. А то мы с вами сидели тут, а у меня постоянно желание деньги пересчитать — хватит ли на обед… Вроде ведь не бедствую, если надо будет, официанта, который нас обслуживал, попрошу завернуть, и метрдотеля вместе с ним — а все равно…

На улице уже стемнело, и пробки были на дорогах, гололед тем более, а ей было так хорошо в большой черной машине, даже не хотелось думать, что могла бы сейчас плестись пешком или толкаться в переполненном вагоне метро или салоне троллейбуса. И трезветь не хотелось — чтобы еще немного, ненадолго совсем продлить очарование этого дня.

И поэтому, когда он свернул на ту улочку, которая шла перпендикулярно ведущей к ее подъезду дорожке, ей совсем расхотелось вылезать. И когда он притормозил — она попросила, чтобы не подвозил к самому дому, опасаясь, мало ли что, вдруг Сергей в этот момент будет проезжать, — какое-то время сидела, чувствуя на себе его взгляд. Не зная, что бы сказать ему такое, как выразить то, что было внутри, чтобы он правильно ее понял.

— Знаете, Алла, — он опять пришел к ней на помощь, словно понимая ее состояние, — вы ведь не будете возражать, если мы совершим с вами небольшую сделку, правда? Я ведь бизнесмен — понимаете, натура уже такая, ничего не могу с собой поделать…

Она посмотрела на него встревоженно.

— Такую несложную сделку, — продолжал он, как бы не замечая ее реакции. — Мы завтра с вами едем в турагентство, сдаем все документы, а потом вы со мной едете пообедать, куда-нибудь в нормальное место, и так, чтобы не торопиться никуда. Что скажете?

— Скажу, что вы, наверное, хороший бизнесмен. — Она слышала в своем голосе оттенок кокетства, не в первый раз уже за этот день. И этот новый и незнакомый ей голос был хрипловато-низким, и слова, произносимые им, дробились на буквы, то ссыпавшиеся вниз, то взлетавшие вверх, то кружившиеся вокруг него, вибрируя, дрожа, обволакивая его подобно паутине, притягивая к ней. — Вообще-то я в бизнесе совсем не разбираюсь, но сделка кажется мне вполне разумной — и даже приятной. Надеюсь, здесь нет никакого подвоха?

Он рассмеялся, и она подхватила его смех. И продолжала улыбаться, подходя к дому. Откуда-то зная, что он все еще стоит там, где высадил ее.

Ей все нравилось сегодня — и даже то, как он с ней попрощался. Он не пытался целовать ей руку — это было бы слишком — и пожимать ее тоже не пытался. И не предлагал перейти на ты, и не говорил ничего двусмысленного. Просто обошел «мерседес», открыл ее дверцу, помог ей вылезти, протянув руку, на которую она чуть-чуть оперлась.

— Seeing you tomorrow — правильно?

— See you tomorrow, — поправила она. — Или просто See you. Обещаю, что несколько уроков английского с меня…

И повернулась и пошла. Чувствуя его взгляд, продолжая чувствовать, даже когда знала, что он ее уже не видит. И подавляя бог знает откуда взявшееся желание оглянуться…

— Красавец, что приехал!

Славка Труба, худой невысокий мужик лет тридцати восьми — сорока, встал навстречу из-за стола, раскрыл руки, жестом предлагая обняться, прикоснулся губами к щеке. Прием был неожиданный — равно как и эта встреча, — и Андрей инстинктивно потянулся навстречу, крепко обхватывая того, кто чуть не убил Генку, хлопая приветственно рукой по спине.

— Че пить будешь? — Славке стоило только покоситься на зал, как тут же появился официант, застыл чуть поодаль. — Коньячку, водчонки? А, забыл — мне говорили, ты по вискарю больше…

Андрей чуть было не спросил, кто говорил, — спохватился вовремя. Голова шла кругом — и оттого, что было до этой встречи, и от внезапного звонка по мобильному, и от голоса Трубы, и от предложения встретиться. И оттого, что, хотя они враги, по идее, поприветствовал его как кореша, как равного к тому же — хотя чего скрывать, Славка по уровню повыше многих воров стоял. И уж тем более оттого, что Труба к встрече подготовился — вон даже про вискарь узнал.

— Слышь — тащи пузырь этого, с синей этикеткой, с солдатом, понял? Тебе лед нужен, Андрюх? Слышь, льда притащи побольше — у нас тут разговор долгий. Со жратвой потом решим…

Ресторанный зал был тих и полупуст. Он еще подумал, что Славка не случайно его выбрал — во-первых, чтоб меньше народу их увидело вместе, во-вторых, чтоб поговорить можно было без помех. А в-третьих, знал ведь наверняка, что Андрей сюда приедет. Угадал, чертила, — потому что после звонка он застыл у телефона в растерянности, и первой мыслью было, что Труба задумал что-то. Не что-то, а шмальнуть его, Андрея, чтобы никто не помешал с Генкой решить вопрос. Но шмальнуть он и так мог — смог же номер мобильного узнать, — и приглашать для этого в кабак в самом, считай, центре смысла не имело. Проще было за городом встречу назначить или просто валить без разговоров.

Сейчас он гордился собой, что приехал, — если бы не решился, ху…во бы это выглядело. Дело, конечно, не в страхе было — просто и в самом деле не ждал такого звонка. Тут такое происходит, и вдруг звонок. «Андрюх, здоров. Это Славка. Узнал? Слушай, дело есть, надо бы поговорить. Я тут в центре, пообедать думал — помнишь, где тогда встречались? Подъедешь? Часа хватит?» Он сказал «да» прежде, чем сообразил, от кого звонок, — и стоял какое-то время с мобильным в руках, глядя на него недоверчиво и говоря себе, что надо звонить Корейцу. Но тут же подумал, что заранее знает, что скажет Генка — чтобы тут же мотал обратно в Переделкино и ни о каких встречах не мечтал даже, пока он не оклемается. И еще подумал, что давно мечтал начать действовать, не дожидаясь, пока Генка встанет, — и вот он, шанс.

Его даже не остановило, что с ним сегодня шестеро — Голубь и пятеро пацанов на двух джипах, ждавшие его у подъезда. Может, следовало еще людей подтянуть, время было, — но из упрямства решил, что хватит тех, кто есть. Если уже заказали под него работу, так хоть полк с собой бери — не поможет. А так пусть видит Труба, что Леший ни перед кем не пасует и даже на такие стрелки с минимумом людей приезжает. И вот сейчас пацаны сидели за соседним столиком — рядом, но не настолько, чтобы слышать, о чем речь. А рядом с ними за двумя столиками Славкины сидели, отгораживая их двоих от зала.

— Да, Андрюх, ты газеты читаешь? — Славка сделал знак одному из своих, и тот подошел, кладя на стол газету и выслушивая распоряжение заказать на всех жратвы, и на Андреевых тоже. — Да я сам редко, праздники к тому ж, — а сегодня приносят люди, почитай, что про Интуриста написали. А я тебе сразу — в курс поставить…

Он не читал — и даже не удивился, что лично ему никто не позвонил, хотя статья про Вадюху. До пятнадцатого января тишина в Москве, народ поразбежался кто куда. Тем более что статейка, предложенная Трубой, какая-то мутная была. Про какого-то банкира, которого полтора года назад втянули в аферу, хлопнув на пятьдесят лимонов баксов, а потом убрали. Кто втянул, кто убрал — хер поймешь. Американский бизнесмен, он же наш эмигрант, все разработал, убийство какой-то авторитет организовал, а на сделку банкира девица подтолкнула. И что якобы имена вот-вот станут известны — но уже известно, что разборка с банкиром местью за смерть Вадима Ланского была, к которой банкир имел самое непосредственное отношение. В общем, мутно все, непонятно, и ситуация не та была, чтобы вдумываться, — и потому он, пробежав статью глазами, двинул газету в сторону Трубы.

— По ушам ездят, — бросил небрежно. — Про Вадюху какой только херни не писали — давно успокоиться пора бы. Третью годовщину тут отмечали — а эти все лают, псы позорные…

Труба промолчал, затягиваясь сигаретой, кивнул Андрею, вставая из-за стола, подходя к своим, оставляя его наедине со своими мыслями. Он видел, как те дружно повернули головы, глядя попеременно то на него, Андрея, то на Славку, который стоял, покачиваясь взад-вперед, с каблука на носок и обратно. И он подумал, что все-таки странно выглядит Труба. Дорого одет, а такое ощущение, что вещи эти снял то ли с должников, то ли с убитых, и улыбнулся своей мысли, глядя, как тот снова достает из кармана мятую пачку «Мальборо лайтс» и прикуривает сгорбившись, словно на диком ветру стоит. Несолидный какой-то, хотя и в таком авторитете. Челочка, слишком длинные рукава у пиджака, помятого здорово сзади, — ну чистый Чарли Чаплин. Только вот в глаза этому Чаплину заглядывать не стоит — неприятные. То есть ему лично все равно было — у Генки взгляд понеприятнее, да и свой тренировал, чтобы глазами ломать, — а вот человек пониже уровнем Славку бы застремался с ходу.

Что-то тут не так было — и в этой встрече, и в этой статье. Он, признаться, думал, Славка скажет сейчас, что не он к Генке киллеров послал, а те, о ком Кореец справки наводил, — узнали, мол, сами, что их ищут, испугались, сделали заказ каким-то пидорам, а я как узнал, чуть сам их не кончил. Так что делайте с ними что хотите, а у меня к вам претензий нет, и вы на меня зла не держите. Вот этих слов он ждал — хотя Славка крутой человек, и бригада у него дай Бог, и надо будет, еще людей подтянет, лишние враги, тем более такие, как Генка и Андрей, ему не нужны.

Бандитский мир, он такой — тот, кому сейчас руку жмешь, через пять минут может под тебя работу заказать. Или вон как сейчас — обнимаешься с тем, кто близкого твоего чуть на тот свет не отправил. Как в гангстерских фильмах — «ничего личного, просто бизнес». Вадюха эту фразу ненавидел, всегда говорил, что эти слова произнесет тот, кто его приговорит, — и не ошибся.

Ему польстило, что Труба воспринимает его всерьез и ссориться с ним не хочет, но, несмотря на всю самоуверенность, он не настолько был слеп, чтобы не чувствовать, что не в этом дело или не только в этом. Что-то было в этой статье — что-то очень важное, — и именно поэтому Труба и отошел, давая ему время обмозговать все.

Он сосредоточился усилием воли, второй, а потом и третий раз вчитываясь в текст. Наконец понимая, о ком идет речь — о том банкире, который подбил Хохла убрать Ланского. Просто так давно это было, он даже фамилию забыл — а сейчас вспомнил. Кронин, президент банка, который после его смерти и накрылся. Именно Кронин тогда, тесно общаясь с Вадюхой, вложил денег немало, чуть ли не три лимона баксов, в одно продуманное Ланским предприятие, давшее в итоге тысячепроцентную прибыль. Какая-то афера была, что-то тина пирамиды или еще умнее. Банкиру чего — он Вадюху знал и ему верил, в курсах был, что тот не кинет, вложил бабки и ждал прибыли, а весь риск на Ланском был. Заработали прилично, Кореец сказал — порядка тридцати лимонов, и Вадюха их все в Штаты перекидывал по мере получения, а Яшка покойный отмывал там, он многим Вадюхе был обязан. Он на его бабках и поднялся в Штатах, плюс Ланский его прикрывал, даже ездил туда несколько раз с Корейцем вопросы решать.

Точно-точно, об этой падле речь. Генка рассказывал, что у них с Вадюхой договоренность была, что на эти бабки в Штатах фильм снимают — Ланский давно мечтал в Голливуд пролезть, даже нашел продюсера-американца, который рад был с ним работать. Тем более бабки чистые были, отмытые, и сценарий уже был, за который продюсер тот ухватился. А с банкиром договорились, что после выхода фильма прибыль делят. А тот, сука, потом к Вадюхе приставать начал — не хочу выхода фильма ждать, отдай треть от заработанного, проблем, мол, куча. Ну, Вадюха и проверил — не было у него никаких проблем. И растолковал ему: мол, за слова отвечать надо, год подожди — все получишь.

А тот ждать не захотел — и начал к Хохлу подкатывать, с которым по иронии судьбы Ланский их и познакомил. Начал Хохлу по ушам ездить, мол, ты другой, с тобой работать лучше, чем с Ланским, он бандит, а ты бизнесмен. А потом про лавэ капать начал — мол, Ланский с моей помощью двадцать с лишним лимонов заколотил плюс бабки от ваших дел в Штаты переводит, грохнет ведь на какое-то кино, все потеряет. А если отговоришь — по пятнадцать лимонов на брата получим.

И в итоге убедил-таки Хохла — и на честолюбии его сыграл, и на жадности. Только прокололся банкир — думал, как Вадюхи не станет, он бабки в Америке тут же разыщет. Был у него номер счета, на который Вадюха их скидывал, а как Ланского не стало, выяснилось, что лимоны он куда-то в другое место перевел. Хохол тут искал, Кронин там — а только х…й нашли. Вот Хохол и начал Ольгу доставать — банкир ему сказал, что она обязана быть в курсе, тем более что они с Вадюхой перед смертью его в Штатах были вместе. А Ольга не кололась — наверное, и вправду не знала. Вот год спустя после Вадюхиной смерти и устроили обыск в ее квартире — а в тот же вечер ее и…

Хохол тогда все рассказал — в ту ночь, после того как в Ольгу стреляли. И банкира назвал, и все вообще выложил. Им двоим — ему и Генке. Генка тогда еще раз показал, что ближе Андрея нет никого — заодно Хохлом его испытав. Но сказал, что банкира пока трогать не надо — на нас, мол, сразу подумают, давай подождем, один х…й кончим падлу. А пацанам, кто знал, что Хохол сукой оказался, — таких немного было, несколько человек из Генкиной бригады и Серега Каскадер, — скажем, что только Хохла вина, придумал он про банкира, чтобы отмазать себя.

Он, Андрей, настаивать пытался — но потом решил, что Генке виднее. Знал, что он мстительный, никому ничего не простит, а уж за Вадюху точно кровью заплатит. Так и получилось — в конце января Генка в Штаты уехал, а к лету вернулся, как бы по делам — у них же бизнес был с Яшкой, Кореец там рулил, Андрей здесь. Но быстро понятно стало, что еще какие-то дела у Корейца — пропадал он тут в Москве, не говорил, куда ездит и зачем, и люди с ним мотались его бывшие.

Он на Корейца даже обижался — темнит чего-то, свои дела крутит, — а потом все понял. Когда в конце лета Генка ему заявил — сваливай, мол, Андрюха, отдыхать на месяц-полтора, решил я банкира кончать. Мне чего, я проконтролирую, как работу выполнят, и уеду, на меня хер подумаешь, я не местный уже — а вот тебя заподозрить могут. Я без тебя поэтому и мотался тут по делам — надо было ж подготовить все, продумать, выяснить, потому что Хохол ведь и пургу мог гнать, чтобы жизнь сохранили. А теперь я точно в курсах, что виноват банкир.

Он поверил — он вообще Генке верил. Хотя и странно было, что тот сначала степень вины устанавливает, долго притом, а потом валит — раньше все наоборот получалось. Но потом сказал себе, что изменился в Штатах Генка, спокойная жизнь его немного другим сделала. И уехал — почти два месяца во Франции отрывался. А когда вернулся, Корейца не было уже — и банкира не было.

Да, отдохнул он тогда отлично. Взял с собой телку одну, она французский знала, как родной, — вот с ней и мотался по Лазурному берегу, а потом чуть не по всей стране, от Марселя до Парижа. Тачку напрокат взял, «рено лагуна», и мотался. Бабок просадил море, зато и отдохнул так, как давно уже не отдыхал. Хорошо, телка нетребовательная была, никаких тряпок не просила — ну мелочь какую-нибудь типа купальника или платья легкого. Так-то расход был на кабаки да отели — но один хер почти полтинник там оставил, гулять так гулять.

А телка супер была — Карина. Темненькая такая, худенькая, глаза огромные, черные. А тело просто отпад. Он с ней познакомился еще за пару месяцев до отпуска — как-то с человеком встречался в кабаке в Доме художника на Крымском, а приехал раньше, на час целый, так получилось. А тут вернисаж какой-то рядом — ну и решил пройтись, вспомнил, что у Вадюхиной Ольги галерея была своя, Вадюха для нее открыл. Ну и зашел — там ее и увидел. У нее, кстати, и картинки ничего — погнал ей пургу, люблю, мол, живопись, все такое. Телефон взял, в кабак пригласил пару раз, на дискотеку. Увидел, что она на него запала — взрослый мужик, считай, да непростой к тому же, «мерс-кабриолет» и все дела. А не дает — восточная женщина, одно слово. Двадцать лет, а стеснительная, словно целка. Но трахнул-таки — к себе зазвал, хочу, мол, картины твои у себя доме повесить, оцени, какие туда лучше.

Секс был — фантастика. А эта дура пропала тут же — оказывается, думала, что он ее за блядь принял. Разыскал потом и правда картин купил на пару штук — жалко стало телку, с ее данными не на вернисаже этом х…евом стоять. А тут Кореец идею подкинул насчет отпуска, он ей и позвонил — поехали, мол, вместе в Италию, Испанию, куда хочешь. Она Францию и выбрала — из-за языка. Так ох…ела от того, что там оказалась, как ребенок, в натуре. Рисовала там постоянно — и на Лазурном, и в городах, могла часами рисовать.

А в койке вскоре так разошлась, что не остановишь — и в рот, и в попку, и все что хочешь. Причем видно, что неопытная, — но старалась, и самой нравилось, во вкус вошла. И днем, и ночью трахались — он к концу одурел уже от нее. Правда, и сам словно с цепи сорвался — умудрялся еще и француженок пользовать, благо на Лазурном берегу путан дорогих море. Когда Каринка рисовала, он сматывал куда-нибудь и путану снимал. Если видел подходящую.

Но от нее все равно устал — когда вернулись, больше ей не звонил. Еще подумал, как люди могут вместе жить по нескольку лет, е…нешься ведь. А телка влюбилась, думала, наверное, что он женится на ней, — а он мобильный сменил, когда вернулся, и все дела.

Он улыбнулся воспоминаниям, повернулся, чувствуя на себе взгляд, увидел глаза Голубя, напряженные, спрашивающие что-то, — и самого Пашку, смотрящего на него пристально, но то и дело косящегося на людей Трубы. Бля, нашел о чем вспоминать — крыша у вас поехала, Андрей Юрьевич. Тут такая ситуация — а вы о бабах.

Он потряс головой, прогоняя левые мысли. И, взглянув в последний раз на статью, убежденно сказал, что херня это все. Да, Генка заказал банкира и все организовал, и допустим, Труба мог узнать как-то, что-то услышать — и решить, прочитав статью, что чистая правда там написана. Но его-то это с какой стороны е…ет? И при чем тут пятьдесят лимонов? Или сука банкир перед смертью вляпался во что-то, подтянул чужие бабки, прогорел, а чтобы отмазаться, придумал, что его кинули, — и тут явился Генка, избавивший его от необходимости оправдываться. Тогда выходит, что Корейцу сваливать надо — за такие ломовые бабки припутают запросто. Ведь надо понимать, что тут и та американка упомянута, которую Генка в Москву с собой привозил. А эмигрант-бизнесмен, о котором речь в статье, — это Яшка, видимо.

Он откинулся на стуле, пораженный мыслью, что Яшку убили просто так — просто потому, что он был Вадюхиным близким, и Генкиным тоже. И какой-то урод решил, что… Суки!

— Ну че, Андрюх, покушаем? — Труба, словно уловив, что размышления подошли к концу, вернулся обратно за столик. — Я тут стейки заказал на нас с тобой, сейчас принесут. Да, я че спросить-то хотел — вы с Корейцем пятьдесят лимонов как раздергали? На троих с тем жидком, которого в Штатах завалили?

Он только усмехнулся в ответ, издевательски и недобро, — показывая Трубе, что тот х…йню несет и что сам только что подтвердил свою причастность к Яшкиной смерти. Ему плевать было, что с ним шестеро, а у Славки минимум человек пятнадцать — всем известно было, что без пятнадцати человек охраны тот не выходит никуда. Может, надо было схитрить и прикинуться лохом — но слишком гордым был для этого. И потому с вызовом посмотрел Славке в глаза — видя в ответ такой же взгляд, в котором вдруг появилась улыбка.

— Да ладно, Андрюх, колись. И еще — я че-то никак в толк не мшу взять, что ты тут делаешь, когда у тебя такие бабки есть? Пятнадцать лимонов в Штатах — мало, что ли?

— Слав, че-то я не пойму, — ответил ему в тон. — Вроде не лето, когда голову напечь может, зима как-никак — а что-то не то говоришь…

Он отметил, что Славкино лицо напряглось, закаменев, и в глазах были злоба и холод, — но теперь уже был его черед улыбаться. Ствол был рядом, под мышкой в кобуре, и, дернись Славка, он бы выхватил его тут же — и знал, что Голубь тоже сразу начнет шмалять, видел по нему, что он готов, что не нравится ему все это. Он знал, что вряд ли что-то произойдет прям в кабаке — если только у Трубы не съедет крыша от такого ответа. И еще знал, что за такой ответ Славка может его приговорить, — так уж лучше, чтобы все произошло здесь, пусть численное превосходство было на стороне Трубы. Не то чтобы мысль устроить перестрелку в кабаке — откуда если и уйдешь живым, так мусора потом примут, свидетелей же куча — показалась умной. Не то чтобы хотелось помирать — просто момент пришел, когда кончать надо было хитрить, и единственный путь был — вперед, напролом.

Он почувствовал пустоту внутри и отрешенность. И лишь одну эмоцию — легкую радость по поводу того, что повел себя правильно, не потерял лицо, и что все вот-вот начнется и больше ждать не надо.

— Дерзкий ты парень, Андрюха, — выдохнул Славка, расслабляясь, не принимая вызов. — Дерзкий. Красавец, одно слово. Только слышь, красавец, — корешок твой хлопнул тебя на бабки как лоха, а ты тут за него готов пулю схавать. Корешок твой, который Кореец, с банкира пятьдесят лимонов сдернул — при помощи жидка нью-йоркского и девки одной, — так ему хоть есть за что помирать. А ты-то за что?

Он молчал, убежденный, что Труба блефует, пытается настроить его против Генки — уже решив для себя, что Андрею тоже не жить. Конечно, фраза один на один была сказана — присутствуй кто-то при этом, расплаты не миновать, если не сразу, так на следующий день. Лично он бы такое не простил, как минимум напряг бы, заставил бы извиниться — а уж Трубе и подавно в падлу было забывать такое.

Официант принес поднос, быстро и суетливо расставляя все на столе, зная, видимо, с кем имеет дело, так же поспешно удаляясь. Украшенный зеленью и обложенный непонятным, но привлекательно выглядящим гарниром стейк пах заманчиво, и он взял вилку с ножом, не спеша отрезал кусок, поднимая глаза на Славку.

— А кто сказал, что я помирать собрался? Пусть другие помирают — а мы еще поживем, верно, Слав? Ну, давай. Приятного аппетита.

И, отправив кусок в рот, пожевал его неспешно, кивая Трубе, показывая всем видом, что стейк и вправду классный. И продолжал жевать в течение всего того времени, пока Труба рассказывал ему, зачем позвал, — и уже после первых слов аппетит исчез полностью, но он съел все, деланно наслаждаясь процессом.

— Короче, Андрюх, чтоб всю ночь не базарить. — Труба в очередной раз приподнял стакан с виски, казавшимся Андрею безалкогольным, потому что, несмотря на количество выпитого, опьянеть не удавалось, хотя было бы очень кстати. — Короче. Я за свои слова отвечаю, ты знаешь — могу сейчас при всех повторить, при своих и при твоих, да при ком хочешь. Так вот, я тебе говорю в последний раз, что жидок придумал аферу, банкиру приманку кинул из Штатов, а Кореец все это время в Москве крутился с какой-то телкой, которую под банкира подложил и которая ему мозги все прое…ла. А банкир, сука, гнилью оказался — мало того, что сам купился, так еще нормальных людей подтянул, их бабки вложил, не свои, у него таких и не было. А потом Кореец его кончил — сам, не сам, один х…й. Люди, кто вложился, начали концы искать — так год с лишним искали. Жидок хитрый оказался — все бабки через кучу счетов провел. Но тут ведь тоже не лохи, за пятьдесят лимонов все найдут. Ну вот и нашли…

Он вдруг вспомнил, как Кореец за три дня до Яшиной смерти позвонил ему в Москву. Он все равно к Яшке собирался — а Генка сказал, чтобы срочно прилетал, проблемы есть, и чтоб взял с собой пару-тройку человек, которые потом у Яшки останутся на какое-то время, чтоб профессиональные охранники были. Потом уже рассказал, что позвонил Яшке какой-то человек, по рекомендации позвонил. А на встрече нес херню обычную — хочу, мол, по бизнесу завязаться, все такое, — а потом вдруг заявил, что прибыл от влиятельных людей, потерявших на одной сделке сорок восемь миллионов долларов и осведомленных, что господин Цейтлин к этим деньгам имеет самое прямое отношение. А Яшка ему сообщил, что не понимает, о чем речь, и потому разговор смысла не имеет. И человек ушел, попросив подумать, а Яшка сразу после разговора отзвонил Корейцу в Лос-Анджелес, и тот первым же рейсом к нему прилетел.

На следующий день, кажется, тип этот Яше перезвонил — но на назначенную встречу не приехал, хотя Яшка с Генкой его долго ждали. А вечером того же дня Яшку с женой, возвращавшихся из ресторана вместе с охранником и водилой, расстреляли у дома трое человек.

Кореец рассказывал, что Яшка нервничал, но потом успокоился с его прилетом, что в тот вечер они специально в кабак пошли, Яшка жену хотел успокоить, показать, что все о'кей. И уже решил, что тот, кто к нему приходил, понял необоснованность своих претензий и отвалил, и даже попросил Корейца, чтобы не провожал его до дома. И пистолет, выданный Генке по приезде и на Яшку зарегистрированный, попросил отдать. Но Кореец, зверюга, ствол не отдал — и вдобавок поехал следом, на всякий случай. И чуть поотстал, чтобы не засекли — на последнем участке дороги планируя рывком нагнать Яшку у ворот особняка.

И только рванул, как очереди услышал — и увидел троих, поливающих из автоматов «линкольн». А те не среагировали, знали, видно, что Яшка один возвращается, приняли Корейца за случайно заехавшего в ненужное место американца. И просчитались — Генка одного джипом в «линкольн» вмял, а двоих пристрелил. Он легко это рассказывал, хотя был один против трех автоматов. А вот почему с Яшки требовали такую сумму — вот этого он не сказал, хотя, с другой стороны, Андрей и не спрашивал ведь…

— Такие вот дела, Андрюха. Сечешь фишку? Хотел Кореец за Интуриста отплатить — так валил бы банкира, туда ему, пидору, и дорога. А он его на бабки хлопнул — да на чужие. Я чужое не считаю, своего хватает — но люди, которые лавэ потеряли, они со мной работают, а значит, и я потерял. Сечешь? С Генахой один х…й решение однозначное — я ж знаю, что он бабки не отдаст, а устрой я разбор, скажет, что работу сделал, и по всем понятиям в падлу мне на него тянуть. Корейцу один х…й вилы…

— А что, мертвый вернет, что ли? — спросил саркастически, судорожно пытаясь понять, где правда в рассказе Трубы и где ложь. — Ты думаешь, даже если бабки эти у него — он их с собой носит, в кармане?

Славка уже не улыбался, он серьезен был, куря одну за другой, повернув кисть тыльной стороной к Андрею, показывая явно ненамеренно синий перстень, вытатуированный на пальце.

— Леший, ты ведь не дурак — дурака бы Интурист к себе приближать не стал. Вроде дело говоришь — вроде смысла не было жидка валить, и Корейца тоже, бабок не вернешь. Может, ты и прав, Андрюха, но ты ж законы знаешь. Раз нельзя бабки с человека получить, надо хотя бы его шмальнуть — хоть какая работа, а сделана. Так? Значит, шмальнем Генку — не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю. Ты ж знаешь, я сказал — я сделаю…

Слова прозвучали весомо, приговорно — но Славка еще не закончил, это понятно было, иначе зачем бы ему целую речь произносить.

— Короче, Андрюха. — Труба посмотрел на часы, будто показывая, что ему пора, затянулся базар. — Я справки по тебе навел, пацан ты нормальный, и Интурист тебя уважал, и Кореец вон на тебя все оставил. И я тебя зауважал — дерзкий, держать себя умеешь. Хотя, когда справки наводили, и такое мнение слышали — так себе пацан, слабоват, откололись от него многие, не удержал, отпустил. Но мне это мнение по х…ю, я ж вижу, кто ты…

Андрей молчал, глядя на Славку, говоря глазами — ты к делу, братан, к делу.

— Так че нам ссориться, Андрюх? — продолжил тот, правильно истолковав взгляд. — Ну прикрываешь ты Корейца, ну были вы с ним кореша — так он пятьдесят лимонов без тебя срубил, а сейчас ты за него лечь готов. Ну не в падлу, а? Ты ж как лох себя ведешь, Андрюха, — тебе Кореец по ушам проехался, что братья мы с тобой, Леший, должны за близкого отомстить. А ты спроси своего брата, почему он тебе лимон хотя бы не отстегнул с такого дела сладкого?

— Да ты не волнуйся, Слав, я спрошу.

— Спроси, спроси, — развеселился Труба, вдруг вмиг мрачнея. — Да, мне напели, у тебя с мусорами проблемы. Решил с ними, нет? Хочешь — я помогу. Да, сколько тебе пидор должен был, который мусорам тебя сдал, — триста штук или поболе? Неплохие бабки, а тебе его напрягать самому не надо — могу помочь, через неделю сам привезет. Да, и с бывшими корешами, говорят, у тебя проблемы — решим. Да и вообще — одного тебя, Андрюха, сожрут на х…й. Ну есть у тебя сорок — пятьдесят пацанов, но в крупное дело ведь не полезешь, шмальнут. А могли бы вместе дела делать. Ты мою погонялу знаешь — и знаешь, что Труба от трубы кормится, от нефтяной да газовой. И своих к ней пускает — а это уже совсем другие бабки…

— Новый год прошел уже, Слав, а ты все в Деда Мороза играешь? — бросил равнодушно, демонстрируя, что посулы его не трогают — тем более что посулы содержали в себе одновременно угрозы сдать ментам и взять сторону бывших корешей, Каратиста в смысле. Хотя, возможно, Славка ничего плохого в виду не имел — и тогда и отзыв Славки о нем самом, и предложение его говорили о многом. Только вот…

— Да, а с меня-то чего, а, Слав?

— С тебя? — Труба округлил глаза, задумчиво пожевал сигаретный фильтр. — А че с тебя? Подумать дай — ведь не сообразишь так сразу… А, вот че — ты Корейца отдай. Просто скажи, где он прячется, да людей своих убери, чтобы поменьше стрельбы было.

— Может, самому его и завалить — а голову тебе привезти?

— Кончай, Андрюх. — Труба расхохотался искренне. — Кончай. Ты ж умный пацан, ты ж понимаешь — раз пошла такая х…йня, ты или против меня, или со мной. Если против — ну попрячетесь, потом все равно вылезете, жрать же надо. Кто твои банкиры да коммерсанты — мы знаем, где живешь — знаем. Народу у тебя маловато, а за Корейца из других не пойдет никто — не наш он уже, уехал, чужой стал. Корейцу вилы, его и в Штатах найдут, если свалит, — а ты решай, надо ли умирать за корешка, который бабками не поделился, как крыса, в натуре. А когда решение примешь — мне позвони. Только не тяни долго…

Славка задумался, будто решаясь на что-то.

— Уж больно нормальный ты пацан, сечешь? Бля буду, не хотелось бы тебя рядом с Корейцем класть. Я б лучше работал с тобой — а то ведь народ такой пошел. Одному только бабки подавай, другому только на курок понажимать, третьего чуть поднимешь, он от своей крутости х…еет. А ты нормальный пацан — толковый, правильный, дерзкий. Так что решай сам — только недолго. Я, может, денька через два-три в Тюмень отъеду — пацаны там рехнулись совсем, друг друга валят почем зря, надо порядок навести. Вот до отъезда моего и решить бы. Телефон мой вот, на визитке, — а если нет меня, на еще телефон, Вальки Черного, близкого моего. Мало ль чего — нет меня на мобиле, а у тебя ж дело срочное, государственной, можно сказать, важности. Вон он, Валька, за тем столом, — запомнил? Ну все, бывай…

Славка привстал, как и при встрече, обнял крепко, не сразу расцепляя объятия, словно ему и вправду хотелось, чтобы Андрей принял правильное решение.

— И вот че, Андрюх, — то, что я тебе сказал, насчет всей истории и бабок, только я знаю и Черный. Даже из тех, чьи лавэшки пропали, только самый главный знает и зам его. Усек? Короче, чтоб без базара — скользкое дело, втихую уладим. А найдем бабки, доля твоя в них будет — отвечаю. Сечешь?

В начале девятого он вышел из ресторана — ровно час просидели, он примерно к семи подъехал. А сейчас было десять, и он стоял на обочине дороги в Переделкино — не испытывая ни малейшего желания возвращаться к Корейцу, зная, что, прежде чем вернуться, должен понять, как ему быть.

Он понимал, что пацаны, сидя в своих джипах — один перед его «мерсом», один сзади, — даже не гадают, зачем остановились тут. Привыкли не задавать вопросов, значит, думают, что встреча у него, или звонка ждет, или говорит с кем по телефону. Голубь только мог гадать — уже когда рассаживались по машинам у кабака, оказался рядом, шепнув: «Все в порядке, Андрюх? Че он хотел-то?» И он, не желая объяснять, буркнул просто: «Мириться хотел», — понимая, что с Голубем он все равно поговорит позже, и куда более обстоятельно. И хотя решение будет принимать сам, Голубю о нем скажет первому.

Пачка сигарет валялась на сиденье — у пацанов реквизировал, но от сигарет толку было чуть, они сгорали в момент, воняя неприятно, оставляя кислый вкус во рту, — а в пепельнице тлела сигара, которую закурил, как только остановился. Он, всегда гордившийся своим хладнокровием, нервничал и отдавал себе в этом отчет. Нервничал когда вышел, когда приказал пацанам не отставать и крутился по городу, предвидя, что Труба может послать за ними людей, чтобы вычислить, где скрывается Кореец. Нервничал и сейчас — и движения были резкие и ломаные, и даже сигара, закуривая которую всякий раз входил в роль дона, не приносила успокоения.

Ему казалось, что Труба не соврал ему, что Генка с Яшкиной помощью — а Яшка мастак был насчет всяких финансовых дел — на самом деле хлопнул банкира на полтинник. Конечно, эти бабки Генка мог пустить на фильм — как только он подумал об этом, настроение стало получше. А что, если так, то все правильно — банкир заказал Вадюху, а Кореец за Вадюху хлопнул на бабки банкира, снял на эти лавэшки фильм, поставив Вадюхе еще один памятник. Но почему не сказал ему ни слова — он бы все понял, он бы одобрил, даже восхитился бы Генкиным планом. Но Генка промолчал.

Ему сложно было поверить в то, что Кореец мог его кинуть — столько лет были знакомы, в таких ситуациях бывали, вместе валили Магу, вместе решали вопрос с Хохлом. Такое не забывается, такое сплачивает посильнее всего остального — пролитая вместе кровь. А сколько вещей было и есть, о которых знают только они вдвоем. И ведь Генка никогда не был жаден, в отличие от Хохла никогда к богатству не стремился. Ему просто нравилось быть бандитом, как и Андрею, — он просто ловил от этого кайф. Это Вадюха учил деньги в дело пускать, в банк класть — а Генка был совсем другой. Отнял у кого-то, купил тачку или прогулял, и все дела. Что бабки — грязь. Нет сегодня — будут завтра. И вот тебе…

«Да нет, Генка не мог», — произнес без слов еще раз. Но не было убежденности в этом. Напротив, сомнений было больше — а почему не мог, собственно? Не исключено ведь, что он именно ему оставил дела, потому что знал, что он будет долю отчислять регулярно и без вопросов все переводить на счета за границу. А как выпала возможность заработать солидно, решил заработать сам — чего делиться? Что, разве не могло быть так?

Рванувшие в нос белые дорожки мягко взрывались в голове, дурманя ее и очищая одновременно, и голова полетела вверх, туда, где ждало ее просветление, где она могла трезво определить, что и как делать, забыв о сомнениях и колебаниях, оставив внизу привязанности и воспоминания, обретая наверху высшую мудрость. И он сказал себе спустя какое-то время, что могло быть все — раз Кореец скрыл, что хлопнул банкира на пятьдесят лимонов, то могло быть все.

А значит, ответ на вопрос, что делать дальше, должен был дать разговор с Генкой — умно, хитро выстроенный разговор, без упоминания в самом начале о том, что виделся с Трубой. Начать со статьи, посмотреть на реакцию Корейца — и решить. И если станет ясно, что он все это время держал его, Андрея, за лоха, а потом решил его руками свести счеты за Яшу и снова свалить обратно, оставив его на растерзание Трубе и его людям, не заботясь о том, что его сожрут в момент, — то…

«И что «то»? — спросил себя. — Отдашь его Славке? Просто соберешь пацанов и уедешь втихаря, отзвонив Трубе и сказав адрес дома?» И ответил: «Почему нет?» Если Кореец его предал — притом на х…йне ведь, на лавэшках, — а потом еще и подставил, то почему нет? Голубю он расскажет все — Голубь, хотя уважает Генку, всегда будет на Андреевой стороне. И остальные — они его люди, а не Корейцевы, и узнай они, что Кореец скрысятничал, скурвился из-за лавэшек…

Да и узнай потом кто-то еще — тот же Немец, к примеру, — он что, сможет что-то предъявить? Да и никто не узнает — потому что в интересах Трубы, чтобы все осталось между ними. И в его интересах. Равно как в его интересах сдать Корейца неявно, не увозя всех из дома, а как-нибудь по-другому. Купить ему билет в Штаты, например, — под тем предлогом, чтобы лечился там, — и отвезти в Шереметьево, как бы он ни сопротивлялся, а там его уже будут ждать. Или положить его в больницу — всем сказать, что помрет иначе Генка, — а там уж пусть Славка соображает, как все провернуть…

Не, в натуре — даже догадайся кто, разве можно что-то ему предъявить? Кто скажет, что он предатель, что он сдал своего или что он убил собственного кореша из-за лавэшек? Ведь никто не говорил Корейцу, что он грохнул Хохла за бабки, — пусть мало кто знал, что Хохла убрали, но ведь кое-кто догадывался, наверное. Хохол попрощался с жизнью за то, что он крыса, за то, что самого близкого убил.

Ему впервые пришло в голову, что, возможно, Хохол думал о Вадюхе то, что он думает сейчас о Генке. То, что Вадюха забрал себе бабки, которые можно было поделить на самых близких, по сути опять же скрысятничал — хотя именно Ланский все продумал, именно он все сделал и именно он за эти бабки рисковал, ведь можно было и пулю схавать, и под статью пойти за пирамиды и прочие аферы. Так что вопрос лишь в том, на чьей ты стороне и чьими глазами смотришь на ситуацию.

Он вдруг вспомнил Хохла — таким, каким видел его в последний раз. В густом леске, тихом и безлюдном, жалко улыбающимся разбитыми губами, за которыми виднелись обломки сокрушенных Корейцем передних зубов. Хохол, барственный такой всегда, вальяжный, одетый с иголочки, ухоженный, в последние свои часы, по определению Корейца, был похож на петуха с зоны, который подставит зад любому, в рот возьмет у каждого — лишь бы не трогали. Он и вправду опущенным таким выглядел, все величие облетело с него, как позолота с заброшенного памятника. Он стоял метрах в трех от них с Генкой, сгорбившись, прижимая к себе замотанную загрязнившимся бинтом левую руку с отрубленными Генкой пальцами, глядя на них с надеждой.

Для него, Андрея, это самое жуткое испытание было за всю бандитскую жизнь. Хохол, учитель и наставник, когда-то бывший ближе всех, ближе родителей даже, — улыбался жалко и виновато, догадываясь, зачем его привезли сюда, все еще не веря, что произойдет самое страшное. И продолжал улыбаться, даже когда увидел в руках у Генки ствол — тот самый Вадюхин «Макаров», который был с ним в тот последний день, из которого он положил одного из киллеров и ранил второго. Немного картинно это было — что Кореец взял этот ствол, хранившийся где-то в сейфе у Ольги, — но Генка чужд был картинности, это искренний был порыв.

И он, Андрей, гордившийся тем, что ничего не боится, что, если надо, ни перед чем не постоит, испытал жуткое желание отвернуться и уйти. Но стоял и смотрел — думая о том, что так кончают жизнь крысы. Что тот, кто предал своего близкого, — таким и должен быть его конец. И когда Кореец, выстрелив дважды, протянул ему ствол, взял его не колеблясь — всаживая остаток обоймы в дергающееся нечто, бывшее Серегой Хохлом…

И вот теперь, два с небольшим года спустя, он думал о том, что делать с Корейцем, — как, возможно, Кореец в свое время думал о том, что делать с Хохлом. Или же, наоборот, Кореец тут выступал в роли Хохла, а он в роли Ланского?

«Х…йню несете, Андрей Юрьевич, — сказал себе, ощущая, как кончается действие кокса. — Да, Хохол близкого предал — но чисто за бабки. А тут — тут о другом речь. И кто из вас крыса, ты или Кореец, — это еще выяснить надо…»

«Вот сейчас и выясним, кто есть ху». Он решительно размял в пепельнице сигарный окурок, мигнул фарами впереди стоящему джипу, показывая, что готов ехать. И, выруливая с обочины на дорогу, посмотрел на часы — десять ноль одна. Усмехнувшись невесело мысли о том, что еще утром сказал себе, что если получится все с Аллой, то получится и все остальное, в смысле начала действий против Трубы.

То, что он задумал, получилось — даже лучше, чем можно было представить. А вот все остальное получилось совсем не так…

Ключ повернулся в двери через минуту после того, как дурацкая кукушка на кухне пискнула десять раз подряд. Но она не пошевелилась — так и осталась лежать на диване в гостиной, укутавшись в плед, повернувшись лицом к стене.

В прихожей щелкнул выключатель, потом донеслись звуки шагов, вернее топтания на одном месте. Звуки расстегиваемой молнии, открываемой двери стенного шкафа, потом тяжелое дыхание и сопение, означающие, видимо, что Сергей снимает ботинки. А потом шаги приблизились, прошли мимо, к спальне-кабинету, и снова вернулись, затихнув у двери в гостиную.

— Ты чего, мать, — уже спишь? И Светку спать отправила, что ли? Ну ты даешь…

— Светка у бабушки, — произнесла она тихо. — Что-то самочувствие у меня сегодня не очень — весь день давление высокое. Погода меняется, наверное. Еле от института дошла — и легла вот. Бабушка сама предложила Светку оставить — завтра заберу…

— A-а… Ну ладно…

Он удалился, прикрыл за собой дверь, убрав от нее звуки и тусклый коридорный свет. Даже не спросил, насколько ей плохо, не предложил дать таблетку или принести воды — как всегда, погруженный в себя, в собственные мысли и проблемы, которые для него важнее всего и важнее ее тоже. Но она не обиделась — наоборот, даже рада была, что он ушел и оставил ее в покое. И лежала не двигаясь, глядя в полной темноте в находящуюся перед самым носом спинку дивана. В который раз за вечер превращающуюся в экран, заново демонстрирующий ей события сегодняшнего дня.

И самую яркую его картинку, ставшую для нее жутким откровением. Себя саму, никогда, кажется, не видевшую собственное тело без одежды в полный рост и при свете дня — а сейчас отражающуюся в огромном зеркале его ванной. Абсолютно голую, с безумными глазами, размазанной помадой, всклокоченными зарослями волос на лобке, небритыми ногами, следами его спермы на бедрах. Полупьяную, старую, жалкую, некрасивую, с неожиданно низкой грудью, всю в растяжках и целлюлите, со следами выступающих вен на коротких ногах. Насквозь пропитавшуюся запахом мужчины, потную, стыдно использованную — ужасающуюся собственному отражению в этом зеркале. Которое следовало бы разбить на части — да только вот каждая часть его, даже самый мелкий осколок, сохранила бы увиденную ею картину. Размножая ее многократно, уродуя и делая еще нелепее…

Внутри сжалось все снова, неприятный вкус появился во рту, она вспотела, хотя в комнате было прохладно, от окна дуло. Сил прикрыть глаза, отрезав от себя экран, не было — да к тому же она знала, что это не поможет, что ей суждено просматривать этот фильм ужасов всю ночь. И возможно, несколько последующих ночей. Хотя сейчас последующие ночи ее заботили мало — ей надо было пережить сегодняшнюю.

Ей было так же плохо и неуютно, как давным-давно в детстве, которое она не любила вспоминать. Мать иногда отправляла ее на выходные к бабушке, сердитой, неприветливой и строгой, считающей, что дети в восемь часов вечера должны быть в постели, — к не терпящей возражений полновластной повелительнице старой мрачной квартиры со скрипучим паркетом, заставленной тесно такой же скрипучей старой мебелью. Она, Алла, тогда так же лежала, глядя в спинку дивана, и, едва сдерживая слезы, ожидала, что с подоконника, на котором стояла зеленая винная бутылка, копилка для мелочи, или из-под кровати, или из шкафа в углу комнаты появится нечто страшное, беспощадное, свирепое. И куталась изо всех сил в одеяло, закрывала голову, надеясь спастись, дожить до утра, а там все кончится.

И вот сейчас она снова была той самой маленькой девочкой, боящейся чудовища — только теперь ей некуда было от него прятаться. И бесполезно было накрываться одеялом с головой, потому что оно уже было внутри нее, прочно обосновавшись там. И самое страшное заключалось в том, что чудовище принесло с собой зеркало — чтобы она видела в нем себя и уродливого склабящегося монстра, сидящего в ней, жрущего ее изнутри.

Господи, какое прекрасное настроение у нее было! Накануне, седьмого, вернувшись домой после похода в ресторан, она весь вечер думала об этом походе — посидела у матери, потом кормила Светку, о чем-то с ней разговаривала, потом пришел Сергей и с ним они немного поговорили, но все это делалось механически. А на самом деле она все еще была в ресторане, а когда переносилась на время домой, то вызывала в памяти все новые и новые детали, анализировала его поведение, вспоминала, как он выглядел. Даже вспомнила, какие холеные у него руки, с аккуратными, может даже, покрытыми бесцветным лаком ногтями, с тоненьким кольцом причудливой формы на мизинце. Вспомнила, как аккуратно подстрижена щетина на лице — производящая впечатление английского сада, который ухожен так искусно, что его можно принять за дикорастущий. Вот и у него было так — издалека просто небритый тип, а вблизи сразу видно, что, наверное, регулярно бывает у парикмахера.

Он ей нравился — вряд ли стоило себя обманывать. Скажи она это Ольге, та бы покачала головой одобрительно — одумалась наконец-то. Но это был бы неверный вывод — да, ей было очень приятно мужское внимание, именно этого, именно такого мужчины, но оно совсем не нужно было ей постоянно. Достаточно было этого раза, чтобы почувствовать себя по-другому, причем надолго. Ей в принципе больше вообще ничего не было от него нужно — но коль скоро он так любезно предложил помочь ей с паспортом, то еще раз съездить с ним куда-нибудь, тем более ненадолго, было простым актом вежливости, только и всего.

Но тем не менее, когда собиралась утром, красилась чуть дольше, чем обычно, и одевалась с непривычной тщательностью, сменив любимый шерстяной костюм, в котором была вчера, на длинную черную юбку и красный кашемировый пиджак. Красиво, строго и смело одновременно — смело потому, что никакой блузки под пиджаком, который, впрочем, застегивался так, что надежно прятал бюстгальтер от посторонних глаз. И даже наклонись она, пиджак бы скрыл все, кроме того, что открывал, — кроме шеи, которую она считала красивой, на которой не было пока никаких следов того, что ей уже под сорок.

Она даже полусапожки надела — тонковаты для зимы, но все же лучше, чем тяжелые сапоги, которых так стеснялась вчера в ресторане. Ходить в них по лужам и снегу и льду, правда, было неудобно — но ведь ей надо было всего лишь добраться до института, а дальше предстояло перемещаться на черном «мерседесе».

На кафедре только Нинель Исааковна была — и она даже испытала разочарование, что нет Ольги, которая заметила бы сразу что-то в ее облике и начала бы задавать вопросы, а она бы отвечала на них уклончиво, провоцируя Ольгу на новые и новые предположения и гипотезы. Зато консультация пролетела быстро — и ровно в двенадцать тридцать пять она вышла из института. Чуть волнуясь, перед выходом посмотрев на себя в зеркало, кивнув удовлетворенно. Поправив свою гордость, норковый полушубок, купленный еще три года назад у преподавательницы с кафедры перевода — он тогда почти новенький был, если не обращать внимания на кое-где распоровшиеся швы и потрепанную подкладку, и хотя сумма в триста долларов казалась непомерно высокой, Ольга ее убедила, что надо брать, дешевле в жизни не найдешь.

Андрей уже стоял у института — и белая роза в его руках смотрелась фантастически изысканно. Это было так роскошно — красивый мужчина, стоящий на фоне черной машины в белом пальто, на белом снегу, с белой розой. Ждущий именно ее, и никого другого.

Она снова пожалела, что нет Ольги, — тут же сказав себе, что жалеет об этом только потому, что, увидь ее Ольга с Андреем, больше не приставала бы к ней с разговорами о необходимости завести любовника, замолчала бы раз и навсегда. И тут же заторопилась сесть в машину — перспектива быть увиденной собственными студентами, которым в принципе не было никакого дела до того, кто и зачем ее встречает, тем не менее смущала.

Она не помнила, о чем они говорили по пути — кажется, он снова шутил, а она смеялась. А уже через двадцать минут заполняла анкеты, и сидевшая рядом девица услужливо подсказывала ей, что и где писать. Она вообще вела себя так, словно имеет дело с коронованной особой, которой надо угодить во что бы то ни стало, — и подсказывала осторожно, будто боясь разозлить, и кофе варила, и чуть ли пылинки с нее не сдувала.

Андрей сразу ушел куда-то, поручив ее этой девице — она ее, кстати, разозлила-таки тем, что слишком кокетливой с ним была. И Алла тут же задумалась, не было ли между ними чего, и тут же спохватилась, что ей это безразлично. Хотя и улыбнулась, представив, что эта Лена наверняка многое бы отдала, чтобы поменяться с ней, Аллой, местами. И ей и в голову не приходит, что…

А что ей, собственно, должно прийти в голову? Что она деловая знакомая Андрея — и только. Вряд ли кто-то может принять ее за его любовницу — упаси Господи. Хотя, с другой стороны, пусть принимают — решила, поразившись собственной смелости. В конце концов не настолько она стара и плоха собой, в конце концов он оказывает ей знаки внимания, он настаивает на том, чтобы они куда-то пошли — вот так.

Такие вот глупости лезли в голову — но она смеялась над ними, и они становились легкими, прозрачными и невесомыми, не отягощающими ее никак, не пугающими, но создающими приятную атмосферу, улучшающими настроение. В том мире, в котором она существовала, эти вопросы ее мало заботили, ей безразлично было, кто как на нее смотрит в институте, что о ней думает. А здесь она чувствовала себя по-другому, ей легко было и просто, и никаких дел, проблем и забот.

Она заполнила все быстро, протянув Лене фотографии, сделанные еще лет пять назад и лежавшие дома на всякий случай. Она на них была соответственно на пять лет моложе — и это почему-то было приятно, что в паспорте она сегодняшняя будет собой пятилетней давности. И тут же настроение резко упало — потому что сообразила, что за паспорт надо платить, и возможно, очень много. Он же сказал в прошлый раз, что на этом делают приличные деньги. А у нее с собой было тысяч двести, а может, сто пятьдесят. И сразу не по себе стало — потому что осознала, что сейчас придется задать неизбежный вопрос и услышать неизбежный ответ, а дальше придется играть. Полезть в сумку, артистично спохватиться, что забыла деньги, пообещать завезти их завтра.

Вот только актрисой она была плохой, играть никогда не пыталась, считая, что это глупо и дешево, предпочитая искренность и правду. А когда попыталась — совсем недавно, с Сергеем, в тот день, когда вернулась домой с букетом, — ничего и не вышло. А значит, не получится и сейчас — и она уже видела, как уважение и предупредительность на смазливом лице этой Лены сменятся презрением. Денег нет, а туда же — так примерно.

— А… сколько я должна? — выдавила из себя наконец, с замиранием сердца ожидая ответа. И показалось, что сердце чуть не остановилось совсем, когда та посмотрела на нее недоуменно.

— Я не знаю. Вы как хотели — через месяц? Тогда двести пятьдесят долларов. Если за три недели, то четыреста, а за две… Недорого в общем, сейчас же не сезон, цены низкие. Я у директора уточню, ладно? Одну секунду…

— Елена, ну до чего ж ты меркантильная! — Голос так вовремя появившегося Андрея был полон несерьезной укоризны. — Нет чтобы сказать — для вас бесплатно. Ладно, я с Константином все решил — сказал, через две недели будет. Вы закончили, Алла? Ну тогда все, нам пора…

Она молчала, пока шли до машины, чувствуя себя неуютно. Кивнула сухо, когда он открыл ей дверцу, сделала вид, что не заметила, как он улыбается ей через лобовое стекло, огибая «мерседес».

— Ну что, я свою часть сделки выполнил — теперь ваша очередь…

— Сколько я вам должна? — Голос ее был строг и официален. — Понимаете, у меня с собой денег немного, но… В общем, я завтра сама сюда приеду и рассчитаюсь — вы только скажите сколько…

— Алла, мы заключили сделку! — Он пытался скопировать ее тон. — Вы ничего не должны ни мне, ни им. В бизнесе, знаете ли, данное слово имеет огромное значение — так что я сделал, что обещал, а теперь…

— Пожалуйста, скажите мне, сколько это стоит!

Она была непреклонна. Мысль о том, что он заплатил за нее четыреста долларов или больше, ей претила. Дура, конечно, сразу надо было узнать все — знай она раньше, она бы такую сумму в жизни не отдала, лучше бы сходила наконец в районный ОВИР, там, говорят, хоть и дикие очереди и тянется все долго, паспорт ведь ей не нужен срочно. Да если разобраться, он ей вообще не нужен — была бы нужда, и в самом деле давно сходила бы в ОВИР, — он символом был, фетишем каким-то. А теперь — теперь придется залезать в свои, так сказать, закрома — увы, необильные. Четыреста долларов — огромные ведь деньги. И тут из-за собственной глупости…

— Представьте себе, что мне это ничего не стоило — что я оказал услугу директору этого заведения, а он с радостью оказал ответную услугу мне. И давайте закончим с этим, ладно? Жутко не люблю говорить о деньгах, тем более с такой красивой женщиной… Кстати, как вы относитесь к пицце?

Она кивнула, все еще испытывая неловкость, глядя перед собой, на исчезающую под колесами дорогу.

— И все-таки…

— Алла, вы, случайно, не были членом партии? — Он спросил так подозрительно, что она невольно улыбнулась. — Вы такая принципиальная, ну прямо парторг. Я ведь вам честно сказал — все бесплатно. Если захотите — они даже могут вас куда-нибудь отправить бесплатно. Ну, например, в Испанию или в Италию — или в Лондон, он же вам ближе. Им летом дают бесплатные туры на несколько человек, для своих — а своим некогда, летом самая работа. Так что, если захотите…

— Нет-нет, спасибо. — Она отчаянно затрясла головой, отвергая саму возможность оказаться у него в еще большем долгу, не замечая даже, что его предложение хитроумно заставило ее почти забыть о том, что он за нее заплатил. — Вы не туризмом ли занимаетесь — вы так разбираетесь в этом?

— В каком-то смысле. — Он посмотрел на нее заговорщически. — Я же вам говорил о своей профессии — вечером убиваю, ночью закапываю, утром бегаю от милиции. Но если считать отправку на тот свет туристическим бизнесом, то, пожалуй, вы угадали…

После смеха стало полегче немного, и он почувствовал это.

— Кстати, Алла, раз вы такая принципиальная… Помните, я вас просил дать мне несколько уроков английского? Но я с вами в товарно-денежные отношения вступать не хочу, так что вот вам такое предложение. Фирма есть одна — недалеко от вашего института, на Арбате, — им преподаватель нужен, профессионал. Ювелирная фирма, хотят в апреле в Намибию своих людей на стажировку отправить — а без языка куда ехать? Я им сказал, что мшу помочь, — вы как на это смотрите? Пару раз в неделю, там человек десять их, не больше. Договоритесь, когда вам удобно, утром или днем. Вот с первой зарплаты со мной и рассчитаетесь. Я думаю, тысячу в месяц минимум они потянут, не обеднеют. Это нормальная сумма?

Она кивнула подавленно, чуть не сказав, что это даже слишком много. Она бы и за вдвое меньшую сумму согласилась с огромной радостью. Тысяча в месяц! Да за те три месяца, что остались до апреля, она бы заработала столько, что хватило бы на любую поездку. Так все откладывала Сергею на новую машину — а появись у нее эта работа, тем более в удобное для нее время…

— Спасибо, — сказала тихо, чувствуя, что сказала слишком мало, но не знала, что еще надо сказать. — Вы хороший бизнесмен, Андрей, — от ваших предложений отказаться трудно. Может, научите меня — в обмен на уроки английского?

— Прямо сейчас?

Он подчеркнул эти слова, и она вспомнила, что этот вопрос она ему задала у себя дома, в день их знакомства, когда он спросил, не даст ли она ему несколько уроков английского.

— Прямо сейчас, — подтвердила, отсмеявшись. — Если хотите — то прямо сейчас…

Вот и получила, о чем просила. Не сразу, правда, — часа три спустя. Когда она опьянела от большой бутылки красного вина, выпитой в «Пицце-хат» на Кутузовском, и совсем утратила контроль. Огромная бутыль, полуторалитровая, наверное, из которой он, сам пивший немного, все время подливал ей. И вкусное теплое вино, равных которому не пробовала никогда, пилось так легко под разговор.

Еще неделю назад — к примеру, тридцать первого декабря, когда он подъехал к ее дому и звал ее куда-то, — она была убеждена, что с таким, как он, ей говорить не о чем. Не то чтобы она любила высокоинтеллектуальные темы — она не разбиралась ни в театре, ни в живописи и книг особо не читала в последнее время, некогда было, — но не сомневалась, что он может говорить только о деньгах, особняках, иномарках, заграницах. А тут разговор тек так плавно, без запинок и остановок — плавнее, чем вчера в ресторане, — и при этом он не производил впечатления болтуна, говорил ровно столько, сколько надо, и периодически замолкал, глядя на нее так…

Она не могла объяснить — как. Но когда за окном начало темнеть, она абсолютно верила в то, что она красива, молода и вообще очень привлекательна во всех отношениях. Комплименты его были немногочисленны, но уместны. И сдержанны даже — ни одного лишнего, глупого слова. И она подпитывалась ими, чувствуя себя все лучше и лучше, и ей хотелось быть легкомысленной, хохотать по поводу и без, чокаться с ним беспрестанно и, может быть, даже говорить чуть двусмысленные глупости.

За окном темнело, а значит, пора было уходить. Ей этого не хотелось — она осознавала это, и это ее не смущало. В конце концов сейчас праздники, относительная свобода, и у Светки каникулы — и все это скоро подойдет к концу, да и в любом случае она вряд ли будет еще встречаться с ним. Просто потому, что можно объяснить вчерашнюю встречу и сегодняшнюю тоже, но дальнейшие? Правда, ей еще предстояло съездить вместе с ним в ту фирму на Арбате, а через две недели будет готов ее паспорт, и, если он пригласит ее куда-то, ей неудобно будет отказать. Но в начале февраля, то есть после окончания студенческих каникул, все закончится точно — начнется работа, нагрузка возрастет, и все ученики ее объявятся, и прибавятся наверняка новые. И от этого было немного грустно — не должно было быть, но было. И казалось, что и он не хочет, чтобы она уходила.

— Алла, вы не против, если мы заедем ко мне, буквально на полчаса, а потом я вас отвезу? Тут два шага, напротив Триумфальной арки дом, — просто надо автоответчик прослушать. Я сегодня мобильный отключил, чтобы нам не мешали, на домашний автоответчик звонки перевел — а дома вообще не был бог знает сколько, там уж, наверное, полная кассета. Я только прослушаю все — и вас отвезу, о'кей? С вас — получасовое ожидание, с меня — кофе и коньяк. Мне подарили бутылку «Давидофф» еще год назад — стоит столько, словно его из золота гонят, — а я так и не попробовал. Как вам новая сделка? Или вы по-прежнему считаете, что я бандит и насильник и только жду случая, чтобы вас ограбить?

Наверное, надо было ответить, что она доедет сама, но мысль об общественном транспорте после всего, что было, показалась ей омерзительной. К тому же ей стало интересно посмотреть, как он живет, — и заодно найти ответ на вопрос, живет ли он один, потому что следы женщины сразу будут заметны. Она давно еще решила, что он наверняка нравится женщинам. Не то чтобы она разбиралась в женских вкусах и мужских типах — но он с его худощавостью казался ей куда приятнее мускулистых загорелых мужиков, которых так часто демонстрировали в видеофильмах в качестве главных героев. А сегодня задумалась: почему он не женат? Чуть не спросила — но потом решила, что неудобно. Что, наверное, он живет с кем-нибудь в так называемом гражданском браке — лично она таких отношений не одобряла, но если кому-то нравится быть сожительницей или содержанкой…

Но не любопытство стало главной причиной того, что она согласилась в итоге, а то, что после вчерашнего обеда и сегодняшней встречи, после того, что он сделал для нее, ее опасения выглядели по-идиотски. Она была эти два дня, сегодня особенно, такой светской — а сейчас вела себя как клуша, которая в каждом видит потенциального насильника, хотя насиловать ее вообще никто не собирается.

— Ну что ж, звучит заманчиво, — протянула, добавив в голос кокетства. — Только ненадолго…

Звучало заманчиво. Очень заманчиво. Потому что ее заманили как дуру — в этом она сейчас не сомневалась, в том, что он все спланировал заранее. Постарался произвести хорошее впечатление, вызвался помочь с паспортом, хотя она не просила, и все сделал тут же, и каких-то учеников ей нашел — а то и просто придумал — и, подпаивая ее, приводя ее туда, где она была чужой, а он своим, легко читал ее состояние и мысли. Да, как ни обидно, но так и было — он отвлекал ее болтовней и комплиментами, а сам следил за ней и все просчитывал, и все у него получилось, потому что она была с ним наивной дурой. И он заранее знал, что ей неудобно будет отказаться от его приглашения заехать к нему, — и знал, что будет делать дальше.

Хотя поначалу все было пристойно. Она восхитилась квартирой, как только они вошли, — арка ее поразила, самая настоящая арка, которая вела из прихожей в глубь длинного коридора. А потом поразила и огромная кухня с кучей всякой бытовой техники, как-то хитро вмонтированной в кухонную мебель, и ванная с гигантским зеркалом и застекленной душевой кабинкой вместо собственно ванной, да вообще все. Она сама попросила показать — сославшись на то, что собирается делать ремонт и вот все думает, как лучше, словно у нее на такое хватило бы денег, — и он показывал, причем не гордясь, не хвалясь, заметив скромно, что знакомый, шеф одной строительной фирмы, сам составил проект, а он только одобрил. «Если хотите, познакомлю — профи высшего класса. Для вас по минимальным расценкам». И она кивнула — а что ей оставалось делать? — тем более что в тот момент, возможно, на самом деле считала, что в состоянии осилить нечто подобное.

У него и правда было красиво. Никаких обоев, все выкрашено краской, полы затянуты песочного цвета покрытием. И она запоминала, всерьез размышляя над тем, чтобы преобразить собственную квартиру и убедить в необходимости сделать это мужа. Здесь, у него, чувствовались и комфорт, и простор — хотя она видела всего одну комнату из трех, — а ее квартира в сравнении с этой показалась ей крошечной, душной, заваленной вещами.

Кофе и вправду был хорош, и коньяк показался восхитительным, моментально разогрев всю изнутри и опьянив окончательно. Из соседней комнаты доносились голоса — видимо, автоответчик, — а она сидела в гостиной в глубоком кожаном кресле, разглядывая стоящий перед ней низкий столик, высокую открытую стенку с кучей всяких альбомов, сувениров и большим баром, непривычной формы телевизор и прочую аппаратуру. И пыталась понять, почему нигде не видно следов женщины — ни на кухне, ни в ванной, куда она зашла вымыть руки и не увидела ни косметики, ничего такого.

Почему-то это ее интересовало — и еще ей хотелось понять, почему богатый и приятный внешне молодой человек приглашает ее куда-то, ищет ее общества. Он за все ее уже отблагодарил — хотя бы все тем же загранпаспортом, — и ему ничего не было от нее надо, равно как и от ее мужа. И тем не менее она не сомневалась, что он хотел бы куда-нибудь сходить с ней еще. Но почему?

Видимо, она на самом деле была пьяна — от еды, вина, коньяка, от всего сегодняшнего дня. Только нетрезвостью можно было объяснить, что она думала о том, о чем не следовало думать, — и думала долго, потому что, когда он появился наконец, сама начала ненужный разговор.

— Скажите, Андрей, только честно. — Она улыбалась двусмысленно при этом. — Я все не мшу понять: почему вы мне уделяете столько внимания? И не говорите мне, что хотите с моей помощью поступить в Иняз — не поверю. И не говорите мне, что не видели женщины лучше, — мне приятны ваши комплименты, но я ведь знаю, что есть и красивее, и, главное, моложе. И не сомневаюсь, что девушек у вас более чем достаточно, — вы, как говорили в дни моей молодости, жених хоть куда. Ну что вы молчите — я жду ответа…

Он ответил не сразу — он задумался, как ей показалось, серьезно задумался, а потом подлил ей коньяка и себе тоже, сделал глоток.

— Честно? — уточнил наконец. — Если честно, то, конечно, хватает — девушек в смысле. Только… И ведь встречаются в самом деле очень ничего, а сразу думаешь, что она с тобой чисто из-за денег, хорошей машины, возможности сходить куда-то и поиметь что-то. Тоже бизнес, короче — ты мне, я тебе. Что скрывать — это удобно, конкретно, необременительно. Но бизнеса мне в жизни и так хватает…

— А при чем здесь я? — поинтересовалась с нетрезвой настойчивостью.

— Видите ли, Алла… Признаюсь, никогда не общался с женщиной старше себя — всегда предпочитал молодых. А тут увидел вас и… Вы очень красивая женщина, я вам уже об этом говорил, я понимаю, что повторяюсь. И мне жаль, что вы замужем, искренне жаль, — но ведь это не значит, что мы не можем встречаться, верно? Потому что вы мне нравитесь — и мне кажется, что…

Она вела себя как идиотка — в тот момент думая, что Ольга поразилась бы, услышав, как она кокетничает с ним. Самое смешное, что она испытывала от всего этого удовольствие — она в жизни ни с кем не кокетничала, по крайней мере так. И было ужасно приятно впервые, наверное, со времени ухаживаний Сергея — довольно прозаичных и непродолжительных, кстати, — почувствовать себя женщиной.

Даже вообще впервые — тогда она была девчонкой, а сейчас взрослой, опытной, искушенной женщиной. Знающей, что она нравится приятному мужчине, и играющей с ним просто ради интереса, просто ради того, что женщине так положено. Этакая светская львица, развлекающаяся скользкой беседой с молодым поклонником, — этакая Анжелика, умело манипулирующая влюбленным в нее королем. И потому, когда фраза его повисла перед ней, она не дала ей упасть, двусмысленно улыбнулась:

— Ну конечно, вы мне нравитесь… но… Знаете, мне, наверное, пора. Было очень приятно — у вас тут так красиво…

— Ну что ж. — Он пожал плечами, привставая. — Знаете, Алла, я рад, что вам у меня понравилось. Кстати, я ведь так и не показал вам квартиру — у меня, между прочим, три комнаты, а не одна…

Вторая комната — маленькая — была пустой. Вообще пустой. А третья оказалась спальней — и она застыла в дверях, ей неудобно было сюда входить, хотя все было убрано, все аккуратно, огромная кровать, гигантский зеркальный шкаф во всю стену, и ничего больше. И она потопталась на пороге, но вспомнила, что она ведь светская львица, чего тут такого, — и вошла. И задала вопрос, который все решил — хотя он точно продумал все заранее, но интонация, с которой она задала вопрос, наверняка послужила катализатором:

— Значит, своих юных подруг вы заманиваете именно сюда? Красиво. Впечатляет…

— Вам нравится? — Голос его был ровным, и она кивнула.

— Очень…

Она не поняла, как оказалась на этой широченной кровати — и он рядом. Не поняла, как ему удалось чуть ли не одним движением расстегнуть обе пуговицы на ее пиджаке. Надо было его оттолкнуть, сказать возмущенно, что он перепутал ее с кем-то из своих девиц, — ну ведь не стал бы он ее насиловать. Но вместо этого она что-то пролепетала. «Ну что вы, Андрей…» — кажется, так. А его губы уже были у нее на шее, рука ласкала скрытую бюстгальтером грудь, вторая, вздернув до колен длинную юбку, была уже почти… почти там.

Конечно, ей надо было собраться с силами и оттолкнуть его или остановить словами, холодными и резкими. Но опьянение не проходило, она была слишком расслаблена, слишком растеряна, она была в неудобном положении, и еще… И еще она вспомнила, что бюстгальтер, когда-то белый, от старости посерел и, кажется, давно не стиран — она вообще их редко стирала, — а колготки рваные. Она носила их до того момента, пока они окончательно не выходили из строя, и не обращала внимания на дырки, скрытые одеждой — ведь, кроме нее, никто о них не знал, а ее они не беспокоили. И вот на этих, на тех, что были на ней, огромная дыра была как раз между ног — она заметила это утром, вытащив их из шкафа и решив, что можно надеть еще раз хотя бы, тем более под длинную юбку. И еще она вспомнила, что трусы, тоже некогда белые, растянулись и выглядят как мешок.

Она всегда считала, что белье никакого значения не имеет, коль скоро его никому не видно, — и потому сейчас, когда он начал ее раздевать, думала именно о том, что у нее под одеждой. Не о том, что надо что-то сделать, чтобы он отстал, — а об этом. Застеснялась, идиотка, — не того, что к ней пристают, это было настолько невероятно, что не шокировало, а белья застеснялась. И прошептала:

— Я… я сама… Мне надо в ванную…

— Потом.

Его рука нащупала-таки застежку бюстгальтера, умело расстегнув его, коснувшись груди.

— Я сама, пожалуйста…

Он отпустил ее, встал, резко развязывая галстук, начиная расстегивать рубашку, не сводя с нее глаз, словно гипнотизируя — ну чем как не гипнозом объяснить то, что она лежала, стягивая на груди пиджак, чтобы он не увидел ту серую тряпку, что была под ним, и смотрела, как он снимает с себя все? И лишь когда он снял брюки, поняла, что через минуту он сам начнет раздевать ее, и повторила:

— Я… мне надо в ванную…

Он покачал головой, протягивая ей руку, помогая встать, прижимая к себе, касаясь губами шеи.

— Потом.

Он смотрел ей в лицо, и она, не в силах выйти из роли, которую только что играла, смущенно улыбнулась, пряча испуг, растерянность, опьянение, невозможность принять правильное решение. Боясь, что он увидит то, что она чувствует: что светская львица — на самом деле трусливая тетка, делавшая это всего с одним мужчиной.

— Отвернитесь.

И, обреченно повернувшись к нему спиной, поспешно стащила бюстгальтер через рукав, сапожки, колготки с трусами, комкая их стыдливо, стоя в юбке и пиджаке на голое тело, не зная, чем бы накрыть белье, без чего легче остаться. И наконец решительно бросила сверху пиджак и застыла в таком вот идиотском виде, боясь к нему повернуться. И ничего не сказала, когда его руки, опытно отыскав застежку на юбке, потянули ее вниз.

Все было долго, очень долго. Наверное, она от волнения еще больше опьянела — наверное, так бывает, — потому что чувствовала себя безвольной, лишенной сил и просто лежала, испытывая непроходящее головокружение. Сейчас она подумала, что была как больной под наркозом — позволяющий врачу делать с собой все, что заблагорассудится. И сначала как-то посторонне ощущая его ласки, его руки и губы на груди и шее. Не сопротивляясь, когда он положил ее руку на что-то горячее, твердое и длинное, а потом дав ему широко раздвинуть себе ноги, очень широко, и положить их себе на плечи.

Наверное, со стороны это смотрелось жутко унизительно — такая вот поза. Бесстыдно открытая, бесконечно порочная. Ощущая это твердое, горячее и длинное внутри, двигающееся сильно и глубоко, но без спешки, и видя его глаза, не отпускающие ее лицо, следящие за реакцией, его полуоткрытый рот. И свои ноги на его широких плечах — показавшиеся ей короткими, а еще мучнисто-бледными, может, потому, что педикюр она почти никогда не делала.

Там, куда он входил, было мокро и жарко, ей даже показалось, что она слышала какое-то стыдное хлюпанье — и хлопающие шлепки, с которыми его тело, резко двигаясь вперед, соприкасалось с ее телом. Она ничего не чувствовала, кроме стыда и неудобства, но он смотрел ей в лицо, и она прикрыла глаза, думая о том, что это скоро кончится. И как-то автоматически начала тихо постанывать, как с Сергеем, — давно внушила себе, что так надо, и сейчас вспомнила, решив, что это ускорит процесс.

Но он не останавливался. Сергей обычно тоже двигался не спеша, хотя не так сильно и глубоко, а потом все быстрее, и дышал все тяжелее, и все кончалось. А этот двигался так, словно не собирался ничего заканчивать, словно ему некуда было торопиться, и еще поглаживал ее ноги, а потом подался вперед, заставляя ее сложиться чуть ли не пополам, покраснеть от напряжения, — и она застонала чуть громче, чтобы он прекратил, чтобы сам все сделал и остановился.

Это она сейчас так все анализировала. А тогда даже не заметила, что он без презерватива. Просто лежала аморфной массой — как амеба какая-нибудь или медуза, которую он через какое-то время перевернул на живот, поставил на колени — что еще стыднее было, чем перед этим. Она на мгновение представила, как выглядит стоя на коленях с оттопыренным задом, оттянутым назад крепкими руками, еле удерживаясь, когда он двигался вперед, пошатываясь и покачиваясь. И опустила голову вниз, утыкая ее в кровать.

Ей было немного больно — из-за этой позы как-то слишком глубоко он оказался, — и она вскрикнула в какой-то момент, не сдержавшись, и словно дала ему команду, потому что через мгновение после ее вскрика что-то горячее ударило в нее и потекло по бедрам. Сергей всегда надевал презерватив — после рождения Светки, — и она так привыкла к этому, что не поняла сразу, когда он сделал все в нее.

— Алла. У меня нет слов… Может, немного коньяка?

Она лежала на боку, лицом к нему, видя улыбку на его лице, чуть усталую, с оттенком восхищения, — и кивнула, видно, все еще не соображая, что произошло, радуясь как идиотка его реакции. Таис Афинская нашлась, гетера высшего разряда, призванная доставлять удовольствие! И когда он встал — голый, ничем не прикрываясь, совершенно ее не стесняясь, с этой штукой, красной и болтающейся, — и посмотрел на нее, она замерла, испытывая жуткое желание спрятаться под чем-нибудь.

— У меня просто нет слов…

И у нее их не было. И сил не было, чтобы вскочить и выбежать вслед за ним, метнуться в ванную. Их хватило только на то, чтобы отодвинуться назад, к стене, уперевшись в нее плечом, и потянуть на себя край покрывала, и заползти под него, инстинктивно пряча наготу.

Он сел рядом, протянув фужер и поднимая свой.

— Ты потрясающая женщина, знаешь?

Он перевел взгляд вниз, и она последовала за ним, увидев это, снова готовое, блестящее, мокрое. Почему-то мокрое.

Рука его скользнула под покрывало, снова коснувшись ее груди, погладив ее, задержавшись на соске. Еще через мгновение он взял фужер из ее руки, откидывая покрывало, рассматривая ее, заставляя сжаться под этим изучающим взглядом. И ведь не сдвинулась с места, дура, не иначе Махой обнаженной себя возомнила, хотя видела, как взгляд скользит по всему телу, задерживаясь где-то ниже пояса.

— Ничего, что я в тебя кончил? Кстати, может, сходим вместе в душ?

Он ухмыльнулся заговорщически и многообещающе, и тут в соседней комнате зазвонил телефон — тихо запищал, но они оба услышали его в тишине, и он неохотно посмотрел на дверь.

— Ну вот, включил на свою голову. Я на секунду, ладно — и продолжим. О'кей?

Она только тут сообразила наконец, что он ей сказал. И протрезвела почти сразу. Ощущая мерзкий вкус во рту, противные, стыдные запахи, исходящие от него и от нее самой, и липкость между ног. Ощущая каменную тяжесть от осознания того, чем может кончиться то, что произошло, и от осознания того, что именно произошло. Ненавидя его, себя, эту квартиру, этот день — и мечтая лишь поскорее вырваться отсюда. И, уже не думая о том, что она голая, вскочила, кидаясь в ванную.

Господи, какой же отвратительной она себе показалась в зеркале! Старой, помятой, неухоженной — и использованной вдобавок. Она застыла перед ним на какое-то время, видя то, чего не замечала раньше, о чем не догадывалась, — редкие, заметные все же волосы на ногах, целый клок на лобке, смотрящую вниз грудь. Да и как она могла это заметить, когда не видела себя голой, наверное, ни разу в жизни — ну может, грудь только, и то лет пятнадцать назад, — когда ни разу не делала это с Сергеем при свете, и даже если случалось такое, то только под одеялом, ей так было удобнее.

А потом она заметила следы спермы на ляжках — позорные белые потеки — и через мгновение, каким-то чудом разобравшись с кранами, намочив в ходе эксперимента волосы, яростно терла себя, вымывая то, что осталось в ней от него. При этом стараясь ни о чем не думать, зная, что если отдаться этим мыслям, то останется только безвольно сползти на пол, свернуться в комок и лежать вот так, моля Бога, чтобы она снова оказалась в «Пицце-хат» и на его предложение заехать на полчаса ответила бы вежливо, но категорично: «Мне кажется, это не слишком удобно».

Она успела накинуть полотенце прежде, чем он вошел, — только-только успела. Не заметив даже, что он какой-то странный, не сразу уловив в голосе странные, не его интонации.

— Ты знаешь, мне позвонили там… Проблема возникла, серьезная проблема. В общем, мне надо ехать — срочно. Ты ведь не обидишься? А завтра я все компенсирую — слово бизнесмена…

— Да-да, конечно.

Голос ее звучал устало и пусто, но он тоже ничего не замечал.

— Ты не торопись, я не опоздаю. Только… только я не успею тебя завезти — поймаем такси, о'кей?

Она кивнула. И когда он, не глядя на нее, закрыл за собой кабинку, устремилась в спальню, успев одеться и даже подкраситься еще до того, как он появился.

Он что-то говорил ей, пока одевался, — она не слышала. Механически кивая, видя себя в зеркале, ощущая, что упала в глубокую черную яму, — шла по ровной, слишком ровной дороге, залюбовалась фантастическим пейзажем, сделала шаг в сторону, всего один, и вдруг оказалась в какой-то дыре, из которой не было выхода. Там, наверху, шла та жизнь, которой она жила и к которой мечтала вернуться — но не могла, потому что, сделав шаг в сторону, соблазнившись чем-то новым и необычным, сама отрезала себе путь назад. Наверх, точнее.

Она не помнила, как они вышли на улицу, как он прошел мимо своей машины и вывел ее на Кутузовский, как ловил такси. Он что-то сказал ей — что-то насчет того, что все было прекрасно, и он извиняется еще раз, и обязательно приедет завтра, только ему надо знать, во сколько она будет в институте. А она кивала и одновременно пожимала плечами, и даже взяла протянутую им визитку, и не отстранилась, когда он, о чем-то переговорив с таксистом и открыв ей заднюю дверцу, поцеловал ее в щеку.

— Позвони мне завтра, договорились?

Она выдавила подобие улыбки, а потом такси понесло ее прочь. Но мерзкая картинка — она в ванной перед зеркалом — почему-то не осталась сзади, а маячила перед лобовым стеклом, закрывая полуприкрытый снегом серый город и мокрую дорогу. И точно так же стояла перед глазами и сейчас — когда, казалось, все было в прошлом и она лежала под уютным пледом, уткнувшись лицом в спинку дивана, в своей собственной квартире.

Кажется, в семь она приехала. Позвонила матери, еле попрощалась, устав выслушивать многословные советы насчет подходящих лекарств и микстур, минут двадцать стояла под душем, яростно натирая себя когда-то давным-давно купленной для себя Сергеем, но так никем ни разу не использованной жесткой губкой. А потом, завернувшись в халат, легла. И вот уже больше трех часов лежала, надеясь заснуть — но сон все не шел, а мысли возвращали ее в реальность, становившуюся все чернее и чернее.

И в этой реальности не было ни единого проблеска, ни единого просвета. Пусть даже очень слабого, призрачного — но дававшего надежду на то, что чернота рано или поздно рассеется…

…Он вдруг понял — если что, Генка выстрелит. Если что-то сложится не так в разговоре, если он что-то сделает, скажет что-то, то покажет Корейцу, что он готов его предать, — тот в него выстрелит. Спокойно, без эмоций, раздумий и сожалений. По крайней мере он чувствовал, что Кореец к этому готов — с самого начала разговора. И ему по херу, что рядом, за дверью, Андреевы пацаны — которые, конечно, могут принять и Генкину сторону, но это вряд ли, — и по херу, что, выстрели он, отсюда уже не уйдет, а и уйдет, так недалеко.

И это открытие ошеломило, это как-то неправильно было, неестественно, что они с Генкой — они с Генкой! — выясняют отношения и Генка готов в него выстрелить.

Он вспомнил на мгновение ту ночь, когда умер Вадюха, потом тот день, когда Кореец спросил: «Справишься?» И еще какой-то кусок из того времени, когда они еще были живы, и Ланский, и Хохол. И, сбившись в пространстве, потеряв ориентиры, благодаря воспоминаниям выровнялся, находя утраченную опору, возвращаясь в нормальное состояние. Видя пустые и равнодушные глаза Корейца — и чувствуя по нему, что он готов на все. Уже готов, сейчас, в эту секунду.

— Ну так че, Леший? — Голос Корейца был спокоен и холоден. — Че там Труба тебе посоветовал — самому меня вальнуть? Или просто отсюда смотать, а меня оставить? Ну, колись, Леший! Решил сматывать — сматывай. Автомат оставь только и сматывай. Или сам решил валить? Ну так че тогда тянешь? Вали!

Вали! Как будто он не понимал, что, потянись он за стволом или ворвись сейчас в комнату его пацаны с оружием, каким-то образом все узнавшие и решившие валить Корейца, первая пуля достанется ему. Да и не в этом суть — а в том, что Генка мог подумать, что он…

Он никогда не боялся смерти — хотя людей рядом убивали, случалось такое. Даже не таких, как Вадюха — тот на другом уровне крутился, — а рядовых пацанов и даже бригадиров типа его самого. У Корейца тогда человека завалили, еще лет пять назад, — Рыжего. У него своя команда была, поехали на стрелку, все вроде спокойно должно было пройти, а когда подъехали, по ним из автоматов. Ни за х…й, на пустом месте. А сколько чужих убивали — знакомых, но чужих, из других команд, — не счесть.

Так что это было не ново — осознание, что могут убить, — и его лично это никогда не пугало, это была часть жизни, которой он жил, которую выбрал сознательно и ни разу об этом не пожалел. А когда поднялся повыше, особенно когда Корейца заменил, шансов даже побольше стало — на таком уровне не на стрелках валят, а конкретно работу заказывают, профессиональному киллеру. Так что в принципе он был готов, что кто-нибудь когда-нибудь закажет работу и под него. Просто не было поводов — ни с кем не воевал, серьезных конфликтов из-за бизнеса тоже не было, мирная шла жизнь. И потому просто знал, что все может быть, но никогда об этом не думал. Все равно что думать, что может дождь пойти — ну идет и идет, чего тут поделаешь, но не размышлять же о нем целыми днями.

Тут, сейчас, все было по-другому. Тут смерть была рядом — он, не раз видевший Генку на разборках в очень стремных ситуациях, всякий раз поражался, как спокойный секунду назад Кореец, абсолютно, кажется, невозмутимый, вдруг может взорваться и уронить несколько человек, тратя на каждого максимум два удара, или выхватить ствол и шмальнуть, если понадобится. И те, кто был против Корейца, этому тоже поражались — тому, что секунду назад они чувствовали себя правыми и даже победителями, и вдруг смерть оказывалась рядом, помечая их. Так, как она оказалась сейчас за его собственной спиной.

Он вдруг понял, что к этому не готов. Не готов умирать здесь и сейчас от выстрела Корейца — ладно если бы это был Труба и его люди, но Генка!

— Генах, ты че — ты меня понял не так…

— Ну?! — В голосе Корейца звучало деланное изумление.

— Ну! — бросил злобно. — Ты че думаешь — я тебя могу сдать? Я — тебя?

И внутри стало еще поганее, когда Кореец пожал плечами.

— Пустой базар — можешь, не можешь. Думал ведь. Ну колись — думал? Ты ж как услышал про пятьдесят лимонов, прям как Хохол стал. Тому бабки спокойно жить не давали, хотя небедный был, а из-за бабок был на все готов — самого близкого валить, жену его заодно. А я смотрю — чего от него есть в тебе, не зря вы вместе работали…

С самого начала все не так пошло. Думал, приедет, не показывая виду, узнает у Наташки про Генкино самочувствие, кофе выпьет, с пацанами перетрет — а потом уже зайдет к Корейцу. Сядет напротив, закурит, глядя ему в глаза, а потом спросит: «Да, Генах, все забываю — вы с Яшкой как полтинник баксов раздергали-то?» И если непробиваемый Кореец дернется как-то или что-то появится на лице — тогда он убедится в том, что Генка и вправду его кинул. И больше ничего не спросит — и упрекать не будет. Скажет только: «Улетай завтра, братан». И при нем по телефону закажет билет на завтра в Штаты — намеренно не глядя на Корейца. И только в дверях уже остановится, обернется, посмотрит грустно так, со значением и уйдет. И сверху уже, от себя, наберет Трубе.

И поначалу все и шло так, как задумал. Только, когда задал вопрос, Кореец вообще никак не отреагировал — словно он ему сказал, что на улице холодно или что-то в этом роде. Просто посмотрел на него спокойно и равнодушно вмиг опустевшими глазами.

— Это тебе кореш твой новый напел, который Труба? — спросил безразлично.

Он онемел просто — оттого что Генка с первой попытки угадал. И сорвался — от обиды. И выложил все — и про статью, и про встречу с Трубой, и напомнил, как Кореец, будучи в Москве прошлым летом, отправил его за границу, чтобы самому тут все провернуть. Много чего говорил, пока не услышал:

— Ты базар-то фильтруй…

И тогда и понял, что Кореец готов ко всему. Он знал, что Генка со стволом не расстается — когда лежит, под подушкой его держит, когда встает, чтобы в кресло пересесть, тоже с собой тащит. Чтобы всегда наготове быть, если кто ворвется каким-то образом в дом. И что сейчас выстрелит, если решит, что так надо, — и он, Андрей, даже дернуться не успеет. Это жутко обидно было — признавать, что, даже полезь он за стволом первым, Кореец, хоть и раненый, свою волыну выхватит раньше. И еще обидно было, что если он в Корейца стрелять был не готов, то тот в него — без раздумий. И потому, даже выслушав оскорбительную фразу про сходство с Хохлом, подавил эмоции, повторив недавно сказанные Генкой слова:

— Ты базар-то фильтруй…

Напряжение висело в воздухе — его не видно было, и по Корейцу нельзя было сказать, что что-то не так, но сам он остро это чувствовал. Жарко вдруг стало в пиджаке, душно, и он потянул вниз узел галстука и, встав и намеренно повернувшись к Генке спиной, снял пиджак.

— Ну так че? — переспросил Кореец, и он пожал плечами устало.

— Да ничего. Ты мне лучше скажи, что х…йня это, про пятьдесят лимонов. Мне по херу, чего там газеты пишут, — ты мне скажи как есть. И дело не в бабках. А в том, что ты мне не сказал ничего — сам все сделал. А мне ни слова…

— Нормальный ты пацан, Андрюха, а как ребенок. — Голос Генки стал менее обезличенным, хотя по нему понятно было, что он и не думал расслабляться. — Если бы тебя тогда не отослал, если бы ты со мной все делал, не было бы тебя уже — сечешь? Первым бы вальнули — перед Яшкой. Я ладно, я уже там жил — приехал и уехал. А если бы ты тут по бабкам поднялся вдруг — дурак бы понял. А за полтинник этот — скажу. Мы фильм сняли на этот полтинник — как Вадюха и хотел.

— Но ты ж Вадюхины деньги в Штатах нашел — ты ж мне сам говорил, что нашел. Их что — мало было, что ли? — бросил резко, злясь на себя за то, что вроде он прав, а Кореец повернул все так, что именно он, Андрей, виноват. Виноват в том, что мог подумать такое на самого близкого — в то время как этот самый близкий не отрицает, что вместе с Яшкой заработал пятьдесят лимонов баксов, а теперь Андрей может получить пулю просто за то, что рядом с Корейцем, хотя в доле не стоял.

— Ты мне че хочешь сказать? — В голосе Генки звучала угроза. — Что я их себе взял? С Яшкой поделил? Да Яшка вообще ни за что умер — все эти бабки на фильм ушли. Ни он, ни я себе ни копейки не взяли. Сечешь? А Вадюхины — Вадюхины остались тому, кому должны были.

— И кому же это? — переспросил с легкой издевкой. — Тебе, что ли? Ну, кому?!

Генка молчал, странно так, словно не знал, что сказать, спохватившись запоздало, что самого себя загнал в тупик. И он снова почувствовал себя так, как чувствовал перед этим разговором, — потому что ответа у Корейца явно не было, а значит…

— Кому? — повторил жестко, давая собеседнику почувствовать изменения в интонации, читая что-то неприятное для себя в его задумчивости. Ему не хотелось бы, чтобы так произошло — чтобы выяснилось, что Генка скрысятничал. Но похоже было, что Труба прав, и Кореец начал гнать на него просто потому, что сказать было нечего. И теперь, когда разговор подошел к концу, он не чувствовал радости оттого, что его выиграл, — вертя в голове банальную истину, согласно которой бабки способны заставить скурвиться почти любого. Да сколько случаев было вокруг, когда свои своих из-за бабок валили, — да даже Хохол, богатый, уважаемый человек, поднявшийся благодаря Ланскому, его и заказал. Только себя он к этим многим, способным всех продавать и валить за бабки, никогда не причислял — и Генку тоже. И вот… — Ну че молчишь?

Последний вопрос был риторическим, и он встал, ему нечего было делать в этой комнате — но почему-то очень хотелось услышать что-то от наглухо замолчавшего Генки, прежде чем звонить Трубе. И он налил себе вискаря — и снова сел напротив, глядя ему в лицо, в непроницаемые обычно раскосые глаза, в которых виделось сейчас нечто, напоминающее эмоции.

— Ты американку мою помнишь? Ни на кого не похожа? Голос не знаком?

Он растерялся немного, услышав не какие-нибудь другие — эти слова. Охотно абстрагируясь от происходящего, вспоминая, что видел ее всего один раз — в последний свой приезд, когда после Яшкиных похорон полетели на сутки буквально в Лос-Анджелес. Он давно знал, что Генка живет с американкой, тот ему сам сказал — еще до того как в Москву прилететь позапрошлым летом. По телефону говорили, и Генка сказал, что из Лос-Анджелеса звонит, тут решил обосноваться. И он удивился — они же бизнес закрутили втроем с Яшкой, а Яшка в Нью-Йорке, так чего Генка-то куда-то подался, он же не знает там ни хера, и языка не знает, пару фраз, может. Ну тот и ответил — с американкой одной живу. И все, без деталей.

Он с ней тогда прилетал, тем летом, когда убили банкира, но Андрею ее не показал. А когда Андрей в Штаты летал, только в Нью-Йорке встречались, в Лос-Анджелес не звал — так что он ее увидел только перед тем, как они все вместе собрались улетать, в ресторане каком-то посидели.

Он еще подумал, что Генка классную телку себе отхватил — она супер смотрелась в черном кожаном платье, ее обтягивающем, в сапогах высоких, особенно когда в черный «мерс» спортивный садилась, и волосы вдобавок черные. Фигура тоже класс — невысокая, правда, ему самому повыше нравились. Лицо вот только жесткое — характерец небось такой, что не соскучишься, хотя Кореец тоже не подарок. Сразу видно, что деловая телка, хотя и молодая, сожрет любого.

Натуральная американка-бизнесменша — Кореец сказал, она с кино завязана. И бизнес у нее, видать, хорошо идет — «мерс» пятисотый, кажется, а на руке «Ролекс» навороченный, они такой Вадюхе дарили на его последний день рождения, там одного золота хер знает сколько. Сигару закурила после обеда — он вспомнил тогда, что Ольга Вадюхина тоже сигары курила. Вспомнил, когда Генка сказал, что у нее фамилия, как у Вадюхи, — только он Ланский был, а она Лански. А зовут Олли — Генка ее звал Ли, а он ее Олей называл. Кореец предупредил, кстати, еще до того как встретились вместе, что она русский понимает — говорит не очень, но понимает, так что без лишних базаров при ней.

Он не понимал сейчас, зачем Кореец задал этот вопрос, но думал добросовестно. Да нет, никого она ему лицом не напоминала — а голос… Сейчас не вспоминался как-то голос этой Ли, по-русски Оли, по-американски Олли Лански… Олли Лански?

Он вдруг вспомнил, как удивился тому, что Кореец вдруг нашел себе американку, да еще и в Лос-Анджелесе. А когда ее увидел, удивился, как американка, непростая притом, могла выбрать стремного на вид русского — это сейчас Кореец такой цивилизованный, сам на иностранца похож, а когда уезжал, типичный был бандит. И еще он удивился, уже позже, что Генка, известный бабник, живет с ней и от других баб отказывается, е…нулся на ней, в натуре, на своей Олли.

И еще он вспомнил, как суетился Кореец с Ольгиными похоронами, как торопился сделать все побыстрее и почему-то не взял его на официальное опознание, хотя он вызвался. Вспомнил, сколько бабок Генка отдал, чтобы побыстрее похоронить, — кучу народу пробашлял ведь, чтобы родителей ее не дожидаться, хотя некуда было торопиться. И головной боли потом столько было, в мусарню таскали его раз пять, не меньше. Вспомнил, как Генка пропадал, после того как в Ольгу стреляли, — один уезжал куда-то, никому ни слова. Он его спрашивал, а тот молчал — и он не настаивал, видел, как подействовала на Генку Ольгина смерть, ведь Генка к ней неровно дышал.

И улетел Кореец слишком поспешно — вроде собирался весной-летом в Штаты отчалить, а тут уехал в конце января, ни с того ни с сего, когда куча дел оставалась. Только-только разобрались со всеми, кто к Вадюхиному и Ольгиному убийству был причастен, — Хохол всех сдал перед смертью, — и вдруг Кореец, вместо того чтобы не спеша Андрею все до конца передать, все дела, сказал, что улетает. И ничего не объяснил — хотя он и не спрашивал, он в душе рад был Генкиному отъезду, хотелось поскорее старшим стать. И проводить себя Кореец ему не дал — сказал, что ни к чему, не любит он прощаний, лучше ночь перед отлетом вместе посидят, отметят. А улетит сам.

И еще вспомнил, как услышал от Генки, что Ольгу надо кремировать. Он ему сказал, что ни к чему — Вадюху так похоронили, и ее надо так же, тем более рядом лежат. Но Генка сказал, что Ольга красивая была, а пуля изуродовала — лучше кремация. А на кладбище — на кладбище странно так было. Когда перед похоронами Кореец с урной крематорской отошел чуть в сторону — он из рук ее не выпускал, — и ему вдруг показалось, что он из нее пепел высыпает, тайком, чтобы не видел никто. Но тут же решил, что ошибся — мерещится всякая х…йня. А вот сейчас вспомнил.

Слишком много вспомнил — но единственный вывод, к которому привела выстроенная цепочка, показался бредовым. И он снова начал перебирать, как четки, все ее составляющие. Вернувшись к Олли Лански, на которую Генка запал как на Ольгу Ланскую…

— Ты… Да не… — пробормотал, задумавшись.

— Я ж знал, что все равно ей жить не дадут. Ну выздоровеет, потом поймают, поспрашивают предметно про Вадюхины деньги и кончат. Пробашлял врача в реанимации, в морге больничном бомжиху подходящую подобрали, чтобы ростом и волосами похожа, я ей башку и прострелил. А он заключение дал, что Ольга умерла. А я ее в Склиф — у меня там был знакомый, тот самый, который Вадюху тогда вытащить пытался. Нормальный мужик — и лавэшки всем нужны. С Яшкой созвонился — чтоб вызов на лечение делал. Паспорт у меня уже был, а Ольгины документы еще оформлялись — адвокат, падла, когда узнал, что Вадюху убили, затормозил все, думал, бабки ему останутся, а делать ничего не надо. Вадюха же планировал в Штаты перебраться, на себя с Ольгой бизнес-иммиграцию оформлял, а мы с Хохлом отдельно.

Так я ее загранпаспорт взял, визу штампанули без базара — лечение же, дело святое. В бумагах написали, что не пулевое ранение, а последствия аварии. Она ж сама в коме была — три месяца почти, еле вытащили. Пока лежала, документы ее готовы были — Яшка все сделал со своей стороны, ему все из Москвы прислали, он ездил куда-то, все оформил. Они ж когда с Вадюхой женились в Лас-Вегасе, ее вместо Ольги Оливией записали — вот и стала Оливия Лански. Пластическую операцию делали, не одну — у нее все лицо в порезах было сильных, когда стекло разлетелось в тачке. На голове шрам — парик носит…

— Так че ж ты мне-то… — произнес тихо, все еще силясь понять то, что сказал Кореец.

— А я вообще никому — кроме Яшки. Сначала стремно было — узнают, что жива, опять начнут за те бабки искать. А потом, когда банкира того… Ну скажи я тебе — и че?

Он усмехнулся мысли о том, что Кореец сделал все это для себя. Он же давно неровно дышал к Ольге, вот сам ее и похоронил для всех, вывез, вылечил там и стал с ней жить. Кино прямо — ну в натуре кино или любовный роман какой-нибудь.

— Так что Вадюхины деньги — Ольгины они. Че захочет с ними делать — пусть делает. За них Вадюху убили, и ее чуть не убили — так что ее они. А те, что в фильм вложили, — я ж не знал, что кино окупится, думал, ухнем лавэшки, так они и сгорят. Это ж принцип был — Вадюхино дело доделать. Теперь во второй фильм вложим — зацепиться там надо. А лет через пять переберешься ко мне в Штаты — свою долю получишь. Закончили про бабки?

Внутри крутились еще поганые такие мыслишки — что Генка отдал Ольге Вадюхины деньги, тридцать лимонов, между прочим, а сам с ней живет и эти лимоны как бы и его. Что поступок, бесспорно, благородный — но заодно и очень удобный. Что разговоры о какой-то доле несерьезны — неконкретно все, и сроки названы не те. И если представить, что завтра он бы снова встретился с Трубой и сказал ему, что тот не прав, что Генка такой вот дал ответ на все вопросы, — Труба бы посмеялся только и сказал бы то же самое, о чем он думает сейчас. Что Кореец все эти бабки так и так получил — а вот он, Леший, остался пустым и рискует сейчас ни за что…

Может, сказать ему все это? Он подумал так и тут же отмел эту мысль — потому что Кореец опять заявит, что бабки не дают ему покоя. И не объяснить ему, что не они не дают покоя, а тот факт, что Генка сделал дело без него — а он сейчас за Генку и сам встает, и пацанов за собой тащит.

— Пойду я, — сказал, поднявшись резко. — Загрузил ты меня — башка пополам. Пойду спать лягу. Устал.

И вышел не прощаясь. Не услышав, как Кореец, бросивший ему напоследок: «Про Ольгу никому», — щелкнул предохранителем не понадобившегося сегодня «ТТ»…

А наверху, в своей комнате, он долго еще лежал на кровати, прямо в одежде, то пытаясь безуспешно представить, что Ольга жива, то гадая, прав или не прав Генка. Голова плыла куда-то, не повинуясь ему, переполненная событиями сегодняшнего дня, чересчур насыщенного для того, чтобы соображать сейчас нормально. Неожиданная ситуация с Аллой, неожиданная встреча с Трубой, неожиданные мысли о Корейце, неожиданное известие о том, что жива Ольга. Слишком много всего свалилось на него сегодня, но думать не было сил — делать что-то было надо, принимать решение и делать, а он просто вертел в руках мобильный.

— Андрей Юрьевич, вы не спите? — Дверь приоткрылась чуть-чуть после робкого стука. — Я вам не помешала? Просто Геннадий Николаевич заснул, а я… Хотела вот спросить и…

— Заходи, заходи, — пригласил игриво, думая, что вот оно, лучшее лекарство от всего на сегодня. Весь день был какой-то неполноценный — с Аллой только вошел в раж, оторвали, потом Труба, с которым настроен был потолковать жестко, посеял внутри неразбериху и сомнения, а потом Кореец внес дальнейшую сумятицу в голову, сомнений не сняв. — Выпить хочешь? Вон налей себе — виски на столе, только льда нет…

И, все в момент решив, поднимаясь навстречу застывшей на пороге Наташке, сказал себе, что Трубе позвонит завтра. Прямо с утра и позвонит. Вот таким будет его действие. А что скажет Кореец, когда узнает, — его личная проблема, ничья больше…

Ей то казалось, что золотые солнышки на сиреневом фоне ухмыляются издевательски, то она явно видела их сочувствующие улыбки. Когда они ухмылялись, то подтверждали, что она полная дура, а улыбаясь, поддерживали и ободряли, чуть согревая, уверяя, что она все сделала правильно.

Конечно, это он во всем виноват — не этот тип, а именно он, Сергей. Сейчас, поздно вечером десятого января, она четко пришла к этому выводу — удивившись, что не пришла к нему раньше.

Ну естественно, все из-за него. Выводи он ее куда-нибудь хоть изредка, неужели бы она пошла в ресторан с этим типом? Будь он внимательнее и ласковее, купилась бы на чужие комплименты? Воспринимай он серьезнее ее проблемы, сделай ей этот чертов паспорт, пришлось бы ей идти с этим в ресторан, оказалась бы она у него дома? Ни-ко-гда!

Конечно, все из-за него. А ведь ухаживал, было время — пусть непродолжительное, — даже говорил, что любит. Пусть как-то вымученно и неохотно говорил, явно смущаясь проявления чувств. А как женился, вся любовь кончилась. Точнее, стала другой. И сам стал другим. И вся ее жизнь в течение последних пятнадцати лет — дом и работа, и редкие выходы куда-нибудь в гости, становившиеся все реже и наконец иссякшие окончательно.

Будь по-другому — бывай он почаще дома, оказывай ей внимание как женщине, — не было бы никогда того, что случилось. Да говори он ей раз в месяц, что любит, дари хоть изредка какие-нибудь пустяки — чего еще надо? А то принесет за месяц до Нового года кофеварку — забыв, что у нее есть уже одна, — сунет деловито в руки, буркнет что-то не слишком разборчиво, и все.

Ольга как-то сказала, что женщина любит ушами — вот она и растаяла от красивых слов, потому что ничего не слышала от мужа. Когда он ей в последний раз говорил, что она прекрасно выглядит? Да не вспомнишь уже. Как-то даже высказала ему по этому поводу, года три назад, случайно так получилось, что не сдержалась, — а он только руками развел. «Ты, мать, как девочка — живем с тобой столько лет, все хорошо, неужели не понимаешь, что раз хорошая семья, значит, и чувства крепкие? Ну жил бы я с тобой, если бы ты уродиной была?» И рассмеялся — а ей не было смешно.

Так что, конечно, это он виноват. Это его вина, что, стоило появиться рядом мужчине, который смотрел на нее именно как на женщину — а не как на жену, воспитывающую ребенка, не как на домохозяйку, не как на человека, которого видишь каждый день уже пятнадцать лет, — она расслабилась. И позволила себя соблазнить. И мало того, что он виноват в этом, — он виноват еще и в том, что оскорбил ее в лучших чувствах, когда она оправилась наконец от того, что было, и решила устроить праздник. Если бы он знал, чего ей это стоило — выйти из того ступора, в котором находилась почти два дня.

Она так и не заснула в ту ночь после случившегося — может, отключалась на какое-то время, но такое ощущение, что так и лежала всю ночь, видя перед глазами одни и те же кадры. Когда Сергей ушел утром — даже не заглянув к ней, — вышла на кухню, выпила кофе, не чувствуя вкуса, позвонила матери, услышав, чтобы приняла лекарство, лежала и не думала вставать, они со Светкой сами ее днем навестят. Еле отговорилась от вызова «скорой» — убедив мать, что есть у нее и капотен, и еще что-то от давления. Побродила бесцельно по квартире, тупая, слепая и глухая, и стоило лечь, как провалилась в черноту, из которой вытащил звонок в дверь. Мало проспала — часа три — и потому даже обрадовалась, когда мать со Светкой, посидев около нее минут сорок, наконец ушли. Некрасиво, наверное, — но в тот момент ей просто хотелось остаться одной.

Уже стемнело, а она все сидела у окна, глядя неотрывно на заснеженное поле. Говоря себе, что это уже не то самое поле, а совсем другое. Потому что теперь больше ничего не будет тем же. Потому что она стала другая, потому что тот час в постели с этим изменил все и навсегда. Перечеркнув прошлое, испачкав его, разбив то зеркало, в которое она смотрела, оглядываясь назад, на прожитые годы. Зеркало, казавшееся чистым, незамутненным, показывающим ей все самое лучшее, что было.

Ей было все время холодно, и она надела шерстяные носки и принесла из Светкиной комнаты плед, даже не обратив внимания на царивший там бардак. Тарелка с засохшими остатками еды, лохмотья разрезанной бумаги, пластилин, прилипший к крышке секретера, разобранная скомканная постель. И плед она нашла с трудом — он валялся где-то под занавеской, видимо, призванный защитить Светку от тянувшего по полу сквозняка. И сейчас, завернувшись в него целиком, с головой, забралась в кресло с ногами. Бледная, непричесанная, ненакрашенная — похожая на какую-то средневековую сироту, чьи родственники умерли во время эпидемии чумы. Тонущая в вечной лаве мыслей, медленно, но гибельно кипящих в голове.

Она была уверена, что теперь что-то должно случиться. Либо она забеременеет — и ей придется постыдно делать аборт, как-то прятать все от Сергея, врать, изворачиваться. Либо Сергей каким-то образом сам узнает о том, что произошло, — в смысле об этом. Он же в ФСБ работает, они там все знают. Да и вдруг этот опять что-то натворит, его арестуют, а он выложит все про нее, и…

И что тогда? Тогда все от нее отвернутся — и на работе, откуда ее выгонят за связь с бандитом, и дома. Сергей, мать, Светка даже — все сочтут ее предательницей, сломавшей такую прекрасную семью ради какой-то дурости.

В общем, чего только не лезло в тот день в голову. Такое ощущение было, словно попала в водоворот, который затягивает ее с каждым кругом все больше и больше. А она описывает эти адские круги вокруг воронки, заново переживая свою ошибку, с ужасом понимая, что все кончено по ее собственной вине. А черное жерло воронки все ближе — но оно не торопится ее проглотить, оно хочет, чтобы она помучилась вволю перед смертью, сломалась окончательно, лишилась воли и разума.

Но она не сломалась — каким-то чудом пережив две бессонные ночи и один полусонный день. И воронка, засосав ее, сегодня утром, десятого января, выплюнула обратно — другую, преображенную, измененную пережитым, знающую, как сделать так, чтобы вернуть все обратно. Или, если это невозможно, свести до минимума последствия случившегося.

Она проснулась часов в двенадцать — Сергея уже не было, естественно, Светка все еще у бабушки. Вяло доплелась до ванной, посмотрела безразлично на опухшее лицо со всклокоченными волосами, умылась кое-как, сварила кофе и села с чашкой в гостиной у окна, глядя на снег. Почему-то думая о том, что, если бы все случилось до Нового года, было бы лучше — потому что впереди был бы праздник и она бы все устроила так, чтобы они прекрасно отметили его всей семьей. Это был бы действительно семейный праздник, хороший, веселый, теплый. Который бы они отметили так, как не отмечали ни один праздник до того. Который стал бы точкой отсчета новой жизни — оставив все плохое и неприятное в том, уходящем, старом году.

Тут-то она и вспомнила про старый Новый год, до которого осталось три дня, если считать сегодняшний. И она повертела эту мысль и так и этак и вдруг ухватилась за нее как за спасательный круг, вцепилась до побеления пальцев. Сказав себе, что совсем не важно, что праздник не завтра, — важно то, что готовиться к нему можно начать уже сегодня.

Через два часа она была в «Пассаже» — впервые входя под его своды, теряясь под ними, как и в ресторане в первую встречу с этим, ощущая вокруг презрительное величие. Ей бы и в голову не пришло сюда поехать — но желание сделать Сергею подарок, такой подарок, который бы он запомнил, было сильнее. Еще дома, стоя под душем, чувствуя, как в ней просыпается лихорадочная жажда деятельности, — знала, что только это может отвлечь ее от воспоминаний, — она перебирала в уме различные варианты подарков. Сразу отвергая очередной набор инструментов, коих у мужа было великое множество — и всякие приспособления для машины. Внезапно останавливаясь на галстуке — может, потому, что ей так понравился галстук у этого, что она долго оценивала его сочетание с пиджаком и рубашкой. Видя в нем тонкость и индивидуальность, даже не удивляясь столь несвойственным ей мыслям.

— Далеко же у вас зашло… — удивленно протянула Ольга, которой позвонила, ошарашив вопросом, где можно купить красивый галстук: должна знать с ее-то постоянной сменой мужчин. — У него день рождения, да? Куда идете?

— Прекрати, Оль, это мужу…

— Ну да, конечно. — Та явно ей не верила. — Такому что-то необычное надо — раз «мерседес» у него и все такое, надо уж что-то стильное. Анекдоты про новых русских помнишь — ну что они носят? Не помнишь? Вер-са-че — поняла? Есть, кстати, неплохой отдельчик в «Пассаже», я перед Новым годом заходила, туфли себе смотрела на распродаже, а как раз напротив обувного — «Версаче». Ну так расскажи — как у тебя с ним?

— Оль, прекрати!

— Ладно, скрытная ты моя, завтра на экзамене встретимся, все расскажешь. Ну что ты обижаешься, в самом деле, — я же за тебя переживаю, между прочим, а ты…

Еле закончила разговор, пожалев, что не спросила о цене, — но не перезванивать же. Вытащила из импровизированного тайника — в томике Кортасара, стоявшем в стенке рядом с альбомами, — сто долларов, решив, что треть уйдет на подарок, а остальное на продукты к празднику, плюс надо Светке тоже что-нибудь купить. Отмечать так отмечать. И еще сто долларов прихватила чисто автоматически — думая, что, может, поменяет на всякий случай, потому что ее зарплата не скоро, а у Сергея неизвестно когда. Он все, что получал, тратил куда-то — на запчасти для «Жигулей», на всякие мелочи для компьютера, на бензин, — так что и не знала, когда у него зарплата.

— Сто тридцать долларов. Халаты не хотите посмотреть? А бумажники — как раз завоз недавно был?

— А почем они? — спросила робко, ошарашенная ценой кусочка ткани, который выбирала так долго и тщательно, вполуха слушая рекомендации предупредительно-навязчивого продавца, остановившись в итоге на нежно-сиреневом галстуке, усыпанном золотыми то ли солнышками, то ли головками. — Двести пятьдесят? Я подумаю. А галстук? Да, да, конечно, беру. Где у вас обмен?

Она бы ушла — узнай Сергей, сколько она заплатила, решил бы, что она свихнулась, — но ей неудобно было перед этим мальчишкой продавцом, кажется, начавшим понимать, что она пришла не по адресу, что ей место в универмаге, который около ее дома, а никак не в этом магазине, больше напоминающем музей. Правда, обмен был в другом конце «Пассажа», ничто не мешало ей выйти в дверь и в самом деле поехать обратно — но она подумала вдруг, что ей надоело ощущать себя человеком низшего сорта. То в ресторане этом, то здесь.

В конце концов этот тип ей сказал тогда, что она прекрасно выглядит — он бы не пошел с ней никуда, если бы она была похожа на оборванку. А значит, и в этом магазине она уместна. И в конце концов, если ей захотелось сделать мужу подарок, она может себе это позволить. И, расплатившись, гордо взяла в руки длинный картонный футляр, черный с белой гордой надписью, — и даже не стала убирать его в пакет, а продефилировала с ним в руках по всему «Пассажу», показывая всем, кому интересно, что вот она делает здесь покупки. И чуть свысока поглядывая на тех, кто бродил тут с пустыми руками.

Еще через три часа она была у матери — чмокнув ее в щеку, расцеловав удивленную проявлением чувств Светку, гордо всучив им огромный торт, что-то говоря без конца, беспрестанно смеясь, не в силах стоять на месте. Не замечая, что обе удивлены ее поведением. Мать спросила даже, все ли в порядке — «Что-то ты какая-то странная, Ал, — и щеки прям горят, и глаза блестят, ты простыла вдобавок, может?» — но она только отмахнулась.

— Выздоровела, а ты говоришь — простыла. Выздоровела — вот и радуюсь. Так, мам, ставь чай, я торт нарежу. Повод? Мало поводов, что ли? Старый Новый год скоро, у Светки каникулы кончаются, а у меня, наоборот, скоро начинаются — разве мало?

Она не умолкала за столом — ни на секунду. Ее и вправду лихорадило, даже сиделось с трудом после такого дня. По дому, куда заскочила после «Пассажа», она пронеслась смерчем, кладя на стол в гостиной галстук, не забыв полюбоваться им еще раз, предвкушая восторг Сергея — она не сомневалась, что он, обычно равнодушный к вещам, тут придет в самый настоящий восторг. Запихивая в холодильник закупленные по пути деликатесы и коробку с тортом. Снова извлекая с полки Кортасара и вынимая из него еще сто долларов, даже не обращая внимания на то, что от запасов осталось всего пять бумажек, — решив внезапно, что коль скоро она отдала столько за галстук, то просто обязана купить Светке то, что она так хотела.

Чуть ли не бегом, не замечая слякоти под ногами, добралась до сберкассы — наплевав на низкий курс и отстояв большую очередь. Задыхаясь, влетела в «Детский мир», за пять минут оставив там пятьсот тысяч. На обратном пути с улыбкой вспоминая, что Светка весь позапрошлый год просила у нее эту Барби — да и весь прошлый, хотя уже не просила, но регулярно намекала, рассказывая прозрачные истории о том, как у кого-то из девчонок есть не только сама кукла, но и мебель для нее, и даже машина. Но раньше рука не поднималась отдать кучу денег за какую-то куклу — а вот теперь отдала.

Они заслужили это — и Сергей, и Светка, и она сама. Она была виновата перед ними — они не знали, но она знала — и сегодня вечером собиралась искупить эту вину, и на это не было жалко никаких денег. Она уже решила, что дочка свой подарок получит сегодня, а Сергей — тринадцатого, что они посидят сегодня вечером, попьют чай с тортом, а тринадцатого она устроит им такое… Такое, что будет лучше, чем в Новый год. И она не отпустит Сергея спать, и они посидят с ним подольше. А потом…

Сейчас она говорила себе, что ей следует быть благодарной тому типу — вот так. За то, что она по-новому ощутила близость и какую-то трогательно-нежную любовь к своей семье. За то, что заново почувствовала, какое счастье иметь хорошего порядочного мужа, умную красивую дочь, заботливую мать, за то, что теперь она знала точно, что совершила ошибку. Но стала более чистой морально, как Мария Магдалина, падшая и восставшая из грязи, чтобы служить преданно своему Богу и своей религии. Ведь семья — это и вправду святое. И это не банальным ей показалось — она остро это ощущала, свою любовь к близким и преданность им. Единожды нарушенную по ошибке верность — но верность физическую, не моральную, и только один раз.

…Она чуть не охнула, увидев то, что лежало перед ним на столе. Вскрытые упаковки тонко нарезанной осетрины и бастурмы, распотрошенный рулет из курицы, надрезанный батон сырокопченой колбасы. Она так обрадовалась, что он уже дома, — всего семь было, когда они со Светкой вышли от бабушки, чтобы через пятнадцать минут прийти к себе, — и, сняв сапоги, сразу заглянула в кухню, широко улыбаясь, и тут увидела, что он жует то, что она закупила на праздник. Равнодушно жует, механически, явно не ощущая вкуса — толком ничего не съев, но все надрезав, вскрыв, надкусив.

— Господи, Сереж. Это ведь я на праздник купила… — только и произнесла, застывая в дверях, чувствуя, как все холодеет внутри, как съеживается вмиг та радостная волна, которая бурлила в ней весь день. — Я думала… Старый Новый год…

— А… — Он оглядел стол, кажется, впервые заметив, что именно ел. — Ну ты даешь! А все говоришь, денег нет. Так жрать — откуда деньги будут?

— Так ведь праздник…

— Да ну, мать, ну что это за праздник. — Он отмахнулся от нее лениво. — Да и улетаю я рано утром — командировка у меня, Дагестан, оттуда в Ингушетию, неделя минимум. Рубашки погладь, я там положил. Ладно, пойду собираться…

Он протиснулся мимо, потрепал по голове Светку, что-то спросив. Она не слышала — она смотрела на то, что осталось после него на столе, чувствуя, как возвращается депрессия, пытаясь загнать ее обратно.

— Ну, раз так — тогда отметим сегодня, — констатировала категорично, заставляя его обернуться. — Никаких возражений — через полчаса все за столом. Верно, Свет, папа уезжает, значит, посидим сегодня?

— За мной машина в пять утра придет — куда там сидеть…

Он не сказал больше ничего, скрываясь в спальне, заставляя ее почувствовать себя глубоко несчастной и потерянной, вызывая желание пойти в гостиную, выключить свет и лечь на диван, накрывшись пледом, — и лежать так, как лежала позавчера и вчера.

— Так, Свет, иди к себе, — скомандовала ласково, предпринимая последнее усилие. — Там я тебе положила кое-что — посмотри. А я сейчас с папой поговорю и приду…

Быстрый взгляд на себя в зеркало с прикосновением помады к губам, потом обратно в комнату за галстуком с попутным опрыскиванием себя духами, теми самыми, — и через минуту она уже входила к Сергею, старясь смотреть на него так, как смотрела давно, до свадьбы.

— Между прочим, я тебе купила подарок — хотела на праздник, но раз ты уезжаешь… — Она протянула ему длинный плоский футляр. — Может, все-таки посидим сегодня — я тебя очень прошу…

Она добавила в голос кокетства и обещания — но Сергей, естественно, не понял. Нехотя распечатал футляр, извлекая так понравившийся ей галстук, глядя на нее нарочито долгим недоуменным взглядом, держа его презрительно двумя пальцами, словно это было грязное кухонное полотенце. И, комкая потускневшие враз солнышки, запихивая их обратно.

— Мать, с тобой не то что-то творится — то ли зима на тебя так действует, то ли возрастное, не пойму. То праздники на фиг не нужные пытаешься устраивать, то спишь днем, то тряпки детские покупаешь. Я солидный человек, генерал, между прочим, а ты хочешь из меня шута какого-то сделать. Если я в этом на телевидении появлюсь или на работе, меня ж уволят. Решат, что в детство впал, на диспансеризацию отправят — и по состоянию здоровья. Лучше Светке это отдай — кому-нибудь в классе подарит, ее ж зовут там на всякие дни рождения…

Она чуть не выкрикнула, что это, между прочим, Версаче и стоит столько, что… Но потухла, успев подумать, что Сергей скорее всего и не знает эту фамилию. А скажи она ему цену, он точно покрутит пальцем у виска. Повернулась, успев заметить, что он уже уставился в телевизор, словно ее здесь не было, и вышла. И, придя на кухню, достала из холодильника торт-мороженое, безжалостно разорвала красочную упаковку, отрезала огромный кусок, переложила на тарелку и пошла к Светке.

— Ой, мамочка! — Светка, сидевшая у себя за закрытой дверью, ждавшая, видно, окончания разговора между родителями, засуетилась, запрыгала, выхватывая у нее тарелку. — Все мне? Здорово! А Барби — Барби вообще… Отпад!

Дочь продолжала тараторить, запихивая в рот огромные куски торта, роняя капли и крошки, — но она видела отчетливо, что Светка кривит душой. Подари она ей эту Барби, когда дочь просила, — да Светка про торт бы забыла, возилась бы с ней сейчас и матери бы не заметила. А тут все стояло точно так, как она расставила пару часов назад, — потому что с покупкой она опоздала минимум на год.

— Правда, мам, полный отпад! Я так хотела, так мечтала. У Таньки есть, и у Людки Порошиной, а у Алинки еще и Кен есть, представляешь? Ну я им завтра расскажу…

Светка не сводила с нее глаз с показной преданностью и благодарностью — точно великий психолог, но недостаточно великий, чтобы обмануть ее.

— Ну, тогда играй, — улыбнулась в ответ так же деланно. — Захочешь еще торта — скажешь. Только не торопись, ладно? Из холодильника все же…

…А еще через полчаса, сидя в полутемной гостиной, освещенной лишь торшером, и глядя в окно, она сказала себе, что во всем виноват Сергей. Именно он — и только он. Немного она — а так он.

Ей даже не хотелось ни в чем винить этого. Вчера и позавчера она его обвиняла — в периоды между самобичеванием и просмотром картинок с собственным изображением в непристойном виде, — она ненавидела его просто. За то, что он все рассчитал, и заманил ее, и получил, что хотел. Но сейчас она не видела за ним никакой вины. Он понял, что ей не хватает внимания, комплиментов и выходов в люди, — и этим воспользовался. Компенсировав то, чего ей не хватало, то, что не давал ей Сергей, — и заодно получив свое. Он же сам подчеркивал все время, что бизнесмен, — вот и совершил очередную сделку. Правда, забыв поставить ее в известность. И пропал — по крайней мере ни вчера, ни сегодня машины его под окнами не было, и хотя в институт она не ходила, но не сомневалась, что и там он ее не ждал.

Вечер не удался — совсем не удался, — но вопреки логике ей стало не хуже, а легче. Потому что она поняла, почему все произошло, — и поняла, кто в этом виноват. Ольга как-то сказала ей, что лучшая месть невнимательному мужу — это измены, про себя говорила, про один из своих браков. Может быть, для Ольги это было лучшее решение — но не для нее. Она не мстила — и оказалась единственным пострадавшим во всей этой истории. И сама все пережила — и надеялась только когда-нибудь свыкнуться с тем, что так омерзительна под одеждой.

Она уже не сомневалась, что Сергей ничего не узнает, а сама она не забеременеет. А то, что случилось, — об этом больше не стоило думать. Это случилось один раз, все предпосылки давно сложились, вот и произошло — но это не для нее. А дальше будет как прежде: работа — дом, дом — работа, Светка, ученики, редкие скучные праздники, нечастые минуты отдыха с чашкой кофе у окна в гостиной. А потом придет пугающая дата — сорок лет, — и уже точно ничего нового в ее жизни не будет. И не надо.

Она вышла в коридор, вернулась на свое любимое место, держа в руке его визитку. «Семенов Андрей Юрьевич, совместное предприятие «Венчер», директор». Разорвала ее медленно и бесстрастно, а потом открыла окно, и мелкие кусочки плотной бумаги пустились вплавь, теряясь в холодной темноте, удаляясь от нее тусклыми негреющими светлячками…

* * *

— Ты не подумай, что я лезу в твои дела, Андрей, но все же. Тридцать три уже будет, возраст Христа, давно пора бы семьей обзавестись, а ты несерьезно как-то к этому подходишь… Что ты все один да один — семья нужна, дети. И не смейся — нам с отцом так хотелось бы. Что нам делать еще в нашем-то возрасте, на старости лет…

— Лена, перестань, ты молодая совсем. Пятьдесят два — какая там старость…

Мать и в самом деле выглядела классно — невысокая, худенькая, подтянутая, накрашенная. Вся в золоте, в красивом черном платье. Породистая, ухоженная, наверняка и сейчас привлекающая внимание мужчин. Конечно — всегда жила богато, отец дипломат, с детства по заграницам моталась, а потом муж обеспеченный, постоянно в загранкомандировках, квартира большая в престижном районе, машина, чеки в «Березку». Потом, конечно, изменилось все с перестройкой этой херовой, но отец до сих пор работает, хотя получает копейки по сравнению с прошлым, да и старого добра осталось еще достаточно, одежды, украшений.

Зато сын обеспечивает — вот в Испанию отправлял на пару недель, вчера только вернулись. В прошлом году «вольво» им купил восемьсот пятидесятую, вагон, — до этого «мерс» у них был, отдал им свой сто девяностый, но состарился он, — отец уже не водит, мать сама за рулем. Дачу помог отремонтировать — считай, заново построить. Дом из кирпича, гараж, камины — без особых понтов, но солидно все равно. Раз в полгода минимум маму возит по бутикам, чтобы выбирала все что хочет — минимум на трешку баксов. Ну и так подкидывает — пятерку в месяц. Так что не бедствуют — по крайней мере сегодня, в материн день рождения, стол такой был, не хуже, чем в ресторане.

— Андрей, не меняй тему…

Она его всегда так звала — Андрей, — с тех пор как он себя помнил. Никогда никаких сюсюканий, строго все, официально — отец даже помягче всегда был. А она типичная такая англичанка из высшего света — в меру чопорная, презрительная, снобистская, вся в бабушку, в свою мать. В спецшколу отдала, где все сынки неслабеньких папаш, всегда указывала, с кем надо дружить, а с кем нет, — и какой ужас был на ее лице, когда он как-то, лет тринадцать ему было, пригласил домой парня из соседней школы. Так мать его буквально заставила парня выставить, придумав, правда, какой-то благовидный предлог типа приезда бабушки. А потом выговаривала, поджав губы, что он общается со всякими оборванцами.

Так что слово «сын» он от нее вроде бы ни разу и не слышал — только Андрей. А он ее звал Леной — она так требовала. Потом уже догадался, что это для того, чтобы никто не подумал, что он ее ребенок, чтобы за младшего брата принимали. А сейчас подумал, что внук или внучка, наверное, нужны ей затем, чтобы все думали, что это ее дети, — потому что совсем не в ее стиле были слова насчет того, что ему пора жениться. Она с сыном-то не сидела — и вряд ли планировала сидеть с возможными внуками.

Она закурила, затянулась, далеко отставляя руку с сигаретой — красивую руку с тремя кольцами и ярко-красными ногтями, в тон губам. Так и не говоря, зачем привела его сюда, в спальню, оставив отца с гостями. Поправляя ярко-рыжие, чуть вьющиеся волосы — собранные и приподнятые кверху, образующие вечернюю прическу. Теребя тяжелую сережку с тремя бриллиантиками, огненно сверкнувшими и тут же угасшими, проиграв в яркости огню ее волос. Она всегда красилась в этот цвет и одежду подбирала в тон волосам — черную, темно-зеленую, только летом иногда белую.

— Да, хотела тебя спросить — тебе понравилась Ирина? Приятная девушка, из приличной семьи — ты ведь знаешь, мы с ее матерью еще в институте вместе учились. Окончила университет в прошлом году, юрист, в солидной фирме работает. Красивая, молодая…

— Лена, ты ее специально пригласила, что ли?

Он ухмыльнулся, вспоминая, сколько раз она хотела его женить, как бы случайно кого-то приглашала на праздники, когда знала, что он приедет. Вроде отстала потом — и вот опять взялась за старое. Ирина эта — телка ничего, можно было бы трахнуть, если бы больше никого не было, но не более того.

— Лена, ты же знаешь — у меня такая работа нервная, мотаюсь туда-сюда, дома-то не бываю. Ну куда мне жена еще?

— А что? — Она не сдавалась, как всегда проявляя упорство, она и мужем руководила, хотя внешне подчеркивала, что он глава семьи. — Мы и с отцом твоим так жили. Он все время на работе, в командировках, а я с тобой. И очень хорошо, что не бываешь дома, — и она тебе не надоест, и ты ей. Ты занимайся делами, а она ребенка будет воспитывать — разве тебя это не устраивает?

Он подавил улыбку, вспомнив внезапно, как, когда отец уезжал, мать постоянно отвозила его к бабушке — а сама занималась своими делами. Могла, например, уехать на дачу на пару дней — и, видимо, не одна. Как-то, ему лет четырнадцать было, отец куда-то улетел на пару недель, и ей какой-то мужик позвонил — а потом приехал, якобы по делу, якобы с ее работы. Высокий такой, темный, на иномарке — по тем-то временам. И она как бы невзначай попросила его завезти Андрея к бабушке, их «Жигули» барахлят что-то — и он, отлично знавший, что машина в порядке, потому что всю ее знал наизусть, стал задавать ей вопросы, что случилось с «семеркой», но ответа не получил.

Он сразу подумал, что это ее любовник, — потому что они завезли его к бабушке, а сами поехали куда-то. Разозлился жутко — за отца обиделся, мужская солидарность. И когда вернулся домой через два дня, старался с ней не разговаривать. А потом отошел — сказал себе, что такого быть не может.

А лет через шесть, в историко-архивном он тогда учился, завалился с девицей на дачу поздно вечером — хотелось ее, и она «за», а больше негде было. Взял шампанского, тачку поймал и на дачу, хер с ним, что ключей нет, делов-то всего — перелезть через забор да открыть окно, проделывал уже такое. Приехали, а там свет горит. Оказалось, мать на даче — и не одна. Она его, правда, не пустила — сказала, чтобы уматывал вместе со своей подругой, — но он, еще когда в окно заглянул, увидел мужика. Молодого, помладше матери. А на столе вино, коньяк — гуляют, короче. Он под кайфом уже был приличным, ну и ляпнул: «Тебе можно, а мне нельзя, что ли? На всех места хватит!» — и получил такую пощечину, что протрезвел…

— Я поеду, Лен, пора мне…

Она пожала плечами, как всегда не уговаривая задержаться, сминая в пепельнице окровавленный помадой окурок. Встала, на мгновение блеснув белизной стройных ног из-под задравшейся короткой юбки. Поправила чулок и отошла к окну, сняв с тяжелого кресла черную накидку от Фенди, он ей сам покупал. Глядя на отражающийся в стекле свет массивной лампы, стоящей на столе, кутая плечи в тонкую дорогую шерсть.

— Что ж… Может, завезешь Ирину — у нее своя квартира, в центре где-то…

Он покачал головой, улыбаясь. Ну Лена, ну натуральный бизнесмен, товар свой продает так, что позавидуешь. Он отбивается, а она ему все равно ее подсовывает — да еще и дает понять, что может у нее остаться, если будет желание.

— Да нет, мне в Переделкино — отсюда два шага. Да и не один я — люди меня у дома ждут…

— А, ты с этими. — В голосе ее было неодобрение. Она видела как-то его команду — когда провожал родителей в Испанию, Голубь с пацанами с ним был, и Лена покосилась на них так, что пришлось сказать, что это охрана. Мать даже не спросила, угрожает ли ему что, — она никогда не спрашивала, чем он занимается. Как-то пыталась — он ей сказал абстрактно, что бизнесом, дал визитку, на которой Вадюхина фирма была, на этом все и закончилось.

— Ну что ж. А у Ирины я телефон возьму, будет время — позвонишь…

«Будет время!» — подумал со злой иронией, выходя из квартиры. Времени хоть отбавляй — настолько отбавляй, что бесит уже. Делать что-то надо — а все откладывается. Сам виноват — так и не решился позвонить Трубе. Надумал вроде — после разговора с Корейцем — и, как раз когда Наташка зашла, сказал себе, что утром ему позвонит. Но утром не получилось — слишком затянулась ночь. Недотрахался днем, одного раза маловато, однако, — а Наташка сама голодная, не траханная с Нового года, хотя он не сомневался, что она Генке минет делает ежедневно.

С ней по-другому было, чем с Аллой — но с Аллой он толком не успел понять ничего, кроме того, что она стеснительная. А Наташка баба простая, стеснения ноль — только вначале, боится, видно, что на три буквы пошлют. А так все места подставляет, только работай. И ведь не устает совсем — он часа через два уже выдохся, а она прыгала на нем без устали, тряся над головой внушительной грудью. Ей бы марафоны бегать — олимпийской чемпионкой была бы. Но с пониманием телка — чуть показалось, что ему надоело, тут же слезла, в рот взяла и с полчаса, наверное, губами и языком массировала, возбуждая, но в последний момент отстраняясь, не давая кончить. Словно сама провоцировала, чтобы он ее за волосы схватил и начал в рот входить с силой, — только мычала от удовольствия.

Он отключался, правда, несколько раз — засыпал в смысле, — но не надолго, может, минут на десять — двадцать. Как там надолго заснешь, когда Наташка член из рук не выпускает — то гладит его, то лижет. А посреди ночи он ей нюхнуть дал и сам нюхнул — так у нее второе дыхание открылось. У него вроде уже и не стояло ничего — сколько ж можно! — но Наташка терлась о него и терлась, пальцы ног обсасывала — и в итоге подняла. И зад подставила — пышный, белеющий в темноте. Подвывая тихо, продолжая при этом подаваться назад, насаживаться на него, а потом даже заорав в голос, кончая. Умудрилась еще в душ его потащить, но он уже вырубался — стоял, качаясь, а она ему член мыла. Только до постели дошел, только лег — все, аут. Хотя и подозревал, что Наташка так и держалась за него до утра.

Встал поздно, короче, — Мелкий будить пришел, но он ему промычал что-то сквозь сон, позже, мол, зайди. В час проснулся, без десяти, что ли, тут же вспомнив, что решил вчера. А потом спустился вниз, и Генка тут был, и идиотская такая была ситуация, потому что он с ним старался ни о чем не говорить, но одновременно не хотел показывать, что его избегает. И снова разговор вчерашний вспомнился, и показалось, что, может, решение звонить Трубе поспешное, может, еще время надо, чтобы обдумать все услышанное, про Ольгу, про все остальное. В общем, так и не позвонил — ни вчера, ни сегодня. Удивляясь собственной нерешительности, оправдываясь тем, что слишком непростая проблема.

— Андрюх — в Переделкино? — поинтересовался Голубь, кучковавшийся с пацанами около подъезда. — Или, может, съездим куда расслабимся — в «Какаду» или «Найт флайт»? Че там делать-то, на даче? Да, ты мобилу мне оставил, тебе какой-то Черный звонил — кто такой-то?

Он напрягся в момент, а потом расслабился, впервые за два последних дня расслабился, думая о том, что сколько от судьбы ни бегай, она все равно за тобой придет. Вот и здесь так — сам не решился позвонить Славке, думал и сомневался, словно тот мог исчезнуть куда-то вместе со своим предложением, а тут Славка сам ему звонит, через близкого своего, напоминая, что выбор все равно придется делать. И времени на раздумья уже нет.

— Ладно, пацаны, поехали гульнем, — бросил весело, потому что, хотя и не хотелось гулять, лучше было завалиться куда-нибудь и вернуться ночью, чем сидеть в доме и смотреть в глаза Корейцу. И уже в машине, вырулив на Ленинский, вытащил из кармана визитку, набирая номер Трубы…

— Слушай, Алка, какого ты себе мужика отхватила! — Голос Ольги, сведенный до шепота, был возбужденным, взбудораженным. — Слушай, если он тебе не нужен, познакомила бы его со мной, а? Да ладно, шучу, мужик высший класс, я чуть от зависти не сдохла…

— Ты о чем, Оль? — Она непонимающе потрясла головой, решив, что неправильно что-то расслышала. — Ты о чем?

— Не о чем, а о ком! — Шепот стал громче и жарче, видно, Ольга прижала трубку телефона поближе, видно, еще кто-то был на кафедре и она не хотела, чтобы ее слышали. — О поклоннике твоем, о ком еще? Только что ушел — я сразу тебе…

Она не ждала звонка — может, поэтому растерялась и никак сейчас не могла понять, что говорит Ольга и кого имеет в виду. Ольга стольких зачисляла в Аллины поклонники — с десяток мужчин институтских как минимум, и с военной кафедры, и с перевода, и с испанской, — что не разберешь, о ком речь. И зачем было звонить, она тоже не понимала, — ведь виделись сегодня, сама из института вернулась час назад, а Ольга осталась, у нее пересдача была.

Так что час назад всего пришла. Пока матери перезвонила узнать, как там они со Светкой, пока душ приняла, пока кофе сварила… И буквально только-только села с чашкой перед окном — чтобы понаслаждаться тишиной и спокойствием, расслабиться после напряженного достаточно экзамена. Зная, что звонить некому — обычно ученики звонили ей днем, время занятий перенести или уточнить что-то, но их до конца января ждать не стоило. И потому она знала, что никто не отвлечет и можно спокойно посмаковать купленный случайно в недавно открывшемся супермаркете поджаренный по-французски, до черноты то есть, кофе. И на тебе…

— Оль, ты мне объясни толком. — Она перенесла телефон на столик и села обратно в кресло, держа в руках чашку и вдыхая новый аромат. — Что за поклонник и что за срочность, собственно?..

— Андреева, ты там спишь, что ли? — Ольга, похоже, обиделась, видно, ждала от нее другой реакции. — Я же тебе говорю — твой поклонник. Ты представь — я сижу, и вдруг такой мужчина заходит, что закачаешься. Красивый, спортивный, молодой. Одет — с ума сойти, да еще и в белом пальто. Как из фильма какого-то западного явился. Браслет золотой, на мизинце кольцо от Картье, знаешь, тройное такое — сразу видно, богатый молодой человек. Ну, я ему — вы не ко мне, случайно? А он улыбается так — к сожалению, нет. А я ему — может, вам чем-то могу помочь? Можете, если подскажете, где я могу Аллу Михайловну Андрееву найти. Я ж не сразу поняла, кто он, а мужик супер — ну и спрашиваю, может, могу ее заменить как-то?

Ольга сделала паузу, давая ей возможность вставить что-то, ожидая от нее каких-то слов, — но она молчала. Ольга врала, должна была врать, в этом не было сомнений — но почему так точно описала его?

— Ты слышишь, Ал? Я ему заменить тебя предлагаю, а он так усмехается — классная усмешка, сразу видно, настоящий мужик. К сожалению, не можете, мне именно Алла Михайловна нужна. А я его все не отпускаю — а зачем, а по какому вопросу, мы с ней подруги, между прочим, так что, если что… Вижу — ни в какую. Извините, говорю, дома Алла Михайловна — часа два как ушла, теперь только пятнадцатого будет. Но если хотите, если у вас что-то срочное, могу ей позвонить. А он в ответ — спасибо за информацию, до свидания. И уходит. А я еще думаю, что за тип странный, надо бы узнать, кто это приходил к тебе. Ну и за ним. Выскакиваю, а он в «мерседес» черный садится. Тут-то я и поняла, что это твой поклонник и есть.

Она молча поставила чашку обратно на блюдце, умудрившись расплескать кофе, оставить на придвинутом к окну столике ароматные черные пятна. Как-то странно все это звучало — и очень было похоже на неправду. Потому что этот тип не знал, на какой кафедре она работает, — и плюс он не должен был приходить. После того… того случая он не объявлялся больше. Пятый день пошел, а он не объявлялся, и она была уверена, что он не объявится вообще. Потому что он видел то же, что и она, — ту омерзительную картинку, отразившуюся в зеркале.

И если она, никогда не ощущавшая свое тело, никогда его не рассматривавшая, равнодушно к нему относившаяся, умудрилась его возненавидеть и даже в душе раздевалась теперь с опаской и старалась как можно меньше к себе прикасаться, и то только губкой, — то уж какое впечатление осталось у него, наверняка видевшего без одежды немало молодых красивых тел, легко можно было представить.

— Так что я тебе скажу, Ал, мужик классный! — Ольга уже говорила громко — значит, осталась одна. — Я еще обратно на кафедру иду и думаю — ну Алка, ну дает! Всегда такая тихая, скромная, на мужчин ноль внимания — а как решила поклонника завести, так такого завела, что просто обалдеть. Пить — так водку, спать — так с королевой. Точно, Ал?

— Оль, прекрати! — Она судорожно пыталась высчитать, сколько ему ехать от института до ее дома. Если это он, конечно, а это не должен быть он. — Ты ничего не перепугала, а?

— А что я могла перепутать? Светлые волосы, глаза такие светлые, холодные, щетина модная, в белом пальто, пиджак, рубашка, галстук фантастический, желтый такой. На вид — американский миллионер или английский лорд. Что, не он? Не он?! Я себе в жизни не прощу, если это не твой — а я его просто так отпустила…

Что ему надо, интересно? Может, отдать ей паспорт — отдать обратно ее советский паспорт, сказав, что ничего не получается, давая понять, что больше сталкиваться с ней не хочет? Но он бы мог его Ольге отдать. Так что тогда? Да нет, не он. Скорее отец кого-то из учеников. Похож просто, и все…

— Ладно, Ал, двоечники мои пришли, — протянула разочарованно Ольга. — Послезавтра поговорим. Или лучше я тебе завтра позвоню, договорились?

Она не успела повесить трубку, как телефон зазвонил снова. Господи, вот неймется Ольге — уже эти пришли на переэкзаменовку, а она все равно звонит, забыла сообщить что-то необычайно важное, ради чего звонить совсем не стоит.

— Алла, добрый день. Это Андрей…

Она онемела просто, ей показалось, что все это в каком-то сне — и Ольгин звонок, и его теперь. Потому что он не мог ей позвонить — он просто не мог знать ее номер телефона. Сергей говорил, что вообще любой дурак может компьютерную программу купить, где все телефоны есть, — но их домашний засекречен, так положено.

— Алла, ты меня слышишь? Это Андрей Семенов…

— Да, я вас слышу, — среагировала наконец отстраненно и холодно, собравшись с силами. — И хотела бы знать, как вы нашли мой телефон и зачем вы мне звоните. И кстати, разве мы с вами перешли на ты?

— Алла, есть предложение. — Он словно не слышал ее слов, говоря весело и радостно, будто необычайно рад был тому, что с ней разговаривает. — Сегодня старый Новый год — не забыла? А предложение такое: я через двадцать минут буду у твоего дома, и мы куда-нибудь съездим. Тебе хватит двадцати минут, чтобы собраться?

— Послушайте, Андрей, пожалуйста, не звоните мне больше, хорошо? Не надо никуда приезжать, и не надо мне звонить, я очень вас прошу. Спасибо. И до свидания.

Она задумчиво опустила трубку рядом с собой, не кладя на рычаг, чтобы он не перезвонил. Не в силах избавиться от ощущения, что все это нереально, неправильно как-то — то, что он появился, то, что искал ее в институте, то, что звонит сюда и куда-то зовет. Она столько думала обо всем, что было, — и о нем, естественно, — и все для себя решила. Но сейчас, когда он позвонил, все эти мысли разлетелись куда-то, попрятались где-то, лишая возможности сосредоточиться и сказать то, что надо сказать.

Она смотрела в окно на бесконечное поле, на любимый пейзаж, всегда способствующий размышлениям и успокаивающий, который сейчас прыгал перед глазами. Белые просторы, разрезанные черными полосами тропинок, маленькие фигурки людей, жирные точки ворон на снегу, оранжево-серое несвежее небо — все вибрировало, дрожало перед глазами. Как детский настольный хоккей, приводимый в движение толчками длинных металлических штырей, — Сергей такой купил когда-то Светке, забыв, видимо, что она не мальчик, и он так и пылился где-то на антресолях.

Ей казалось, что замерзшие прохожие двигаются по странной траектории — дергано, ломано и неправильно. Что зеленый грузовичок с детскими завтраками у школы напротив прыгает то вправо, то влево. И она присмотрелась внимательно, прикрыв и вновь открыв глаза, — и все встало на свои места. Зеленый грузовичок плавно выехал на теряющуюся за дальними домами дорогу, вороны перестали скакать и вяло переваливались по снегу, а над школой повисло совсем не оранжевое, а какое-то облупленно-белое солнце, похожее на кокарду на фуражке машиниста скорого поезда. И она тупо смотрела на эту кокарду и все думала и думала.

У нее даже не было сомнений в том, что больше он не появится никогда — избавив ее от необходимости видеть его и вспоминать все заново. Да и зачем ему появляться — когда он имел дело с дурой, сорокалетней почти дурой, которую легко соблазнил, потешаясь над ней наверняка. Умный, хитрый, стопроцентный бабник — а она расслабилась, была открыта, доверчива, он и увидел ее всю насквозь. И соблазнил-то ее просто так, просто потому, что усилий не требовалось, — Ольга говорила, что есть такие, кто мимо не пройдет, если увидит, что можно затащить в постель, — сам ведь не отрицал, что хватает у него молодых девиц.

И она не сомневалась, что он плевался потом — потому что он видел то же самое, что и она в его зеркале. Видел некрасивое старое тело, отвратительное, отталкивающее, видел ее пьяную физиономию с размазанной косметикой, видел, какая она неумелая и зажатая. И все его движения в постели казались ей брезгливыми. И то, что он прикрывал глаза, было признаком не высшего наслаждения, а нежелания на нее смотреть. Он и на колени-то ее поставил затем, чтобы не видеть ее лица.

И самое ужасное — она даже передернулась — то, что он чувствовал, должен был чувствовать ее запах, тот самый отвратительный непонятный запах, почему-то исходивший от нее, оттуда. Кисловатый, мерзкий, постыдный, все усиливавшийся, сочившийся уже изо всех пор.

И еще она не сомневалась, что он специально все подстроил с этим звонком — или что звонили ему по другому поводу, а он ей сказал, что ему надо уезжать. Потому что не хотел больше от нее ничего и видеть ее не мог уже, мечтал только о том, чтобы выпроводить поскорее. Даже не довез до дома — настолько противно ему было. А все разговоры перед тем, как посадить ее в такси, — что ждет ее звонка, что вот визитка — это для отвода глаз.

Ей было очень неприятно, когда она об этом думала, — но с другой стороны, все мысли в те два дня, что она лежала пластом, были неприятными, одна хуже другой. Может даже, она намеренно причиняла себе боль — но в итоге оказалось, что так было лучше, потому что она вышла-таки из этого состояния. И сейчас ей было все равно — потому что она нашла в себе силы осознать: то, что случилось, изменить уже нельзя. И прекрасно понимала, что никто, кроме нее самой, ей о случившемся не напомнит, не заставит переживать все заново. И вот…

Она вдруг спохватилась, что уже минут десять так сидит, и вскочила, задев столик и окончательно расплескав кофе. Кинувшись поспешно в ванную, зачем-то протирая лицо тонизирующим лосьоном. Хватая какую-то пудру — мать, что ли, оставила, она сама пудрой не пользовалась. Разозлилась, что, как всегда, нет расчесок на полочке, поправила волосы руками и замерла, всматриваясь в собственное отражение — блестящие темные, почти черные глаза, раскрасневшиеся щеки, тонкие высокие дуги бровей, белые до голубизны зубы, крошечная родинка на левой щеке. Но она не увидела того, что видела в нем прежде, — заметных морщин от носа к губам, темноватых кругов под глазами, следов усталости. И сказала себе, что тоник помог, — да, может, еще и пудра.

Из ванной метнулась обратно в комнату, выкидывая из шкафа вещи, доставая джинсы с рубашкой, застиранные, белесо-голубые. Быстро натягивая их, все это время говоря себе, что не собирается спускаться вниз и что он и не приедет — она ведь понятно ему все объяснила. Быстро подкрасила губы привычной светло-розовой помадой — и, вернувшись к окну, увидела знакомую уже машину. А через секунду услышала звонок в дверь — наглый, короткий, уверенный, что на него среагируют немедленно.

Она вздрогнула, его услышав, замерла, испытав желание затаиться, спрятаться. Сделать как-то так, чтобы он решил, что ее нет, что она, допустим, уже куда-то ушла. Ей страшно было встречаться с ним после того, что было, — да она просто не могла допустить этого, потому что он был единственным мужчиной, который видел ее без одежды, при свете, который видел то, что потом увидела она, который с ней это делал — не считая, естественно, Сергея, который ее голой толком не видел никогда, ну, может, как-то частично, и то давно. А этот — этот видел ту ужасную картинку, которая потрясла ее больше всего остального.

Она до сих пор не могла вспоминать ее без содрогания — хотя и пыталась убеждать себя, что в ее возрасте вряд ли кто-то выглядит лучше. Что время безжалостно, что у нее есть другие достоинства. И может, она и свыклась бы с ней со временем — но был свидетель, который не знал о других достоинствах, который просто увидел это, и…

«Но ведь приехал? — спросила себя. Уже не вздрагивая при втором звонке. — Но ведь зачем-то приехал?..»

— Алла, я буду ждать в машине! — Он произнес это достаточно громко, чтобы она услышала, стоя в нескольких шагах от двери. И, подойдя на цыпочках поближе, аккуратно заглянула в глазок, убедившись что на площадке пусто. Быстро надев вместо тапок полусапожки и накинув поверх джинсовой рубашки полушубок, решительно открыла дверь.

Ей казалось, что одежда ее не защищает, что, глядя на нее, он видит ее голой. И потому, выйдя из подъезда и увидев его у машины, тут же ее заметившего, улыбнувшегося, с притворным восхищением покачавшего головой, шагнувшего навстречу, опустила глаза. И, сев в «мерседес», не могла заставить себя смотреть ему в лицо — глядела куда-то перед собой.

— Алла, ты…

— Как вы узнали мой номер телефона? — Она была жесткой, холодной, не собираясь больше покупаться на его улыбки, не желая выслушивать лживые комплименты, на которые у него каким-то образом после всего им увиденного хватало притворства. — Сначала объясните мне, как вы узнали мой номер телефона и на каком основании вы искали меня в институте, а потом приехали сюда. И что вам от меня надо — вы, кажется, получили все, что хотели…

— Алла, Алла. — Она видела краем глаза, что он продолжает улыбаться. — Я просто хотел отметить с тобой праздник. Я столько тебя вспоминал, все было так классно, ты такая женщина…

— Да, да, конечно. — Она скептически покачала головой, вкладывая в голос максимум сарказма, вдруг выпаливая идиотскую фразу, не успевая ее удержать: — Послушайте, я вам не проститутка, и если вам не с кем… не с кем отмечать праздник в вашем стиле… Если вам не с кем в данный момент… вступить в интимные отношения — то это не моя проблема. Я, знаете ли, не проститутка…

Она замерла, осознав, что сказала, чувствуя себя дурой. Думая, что он как-то заденет ее, скажет сейчас что-нибудь резкое или оскорбит полунамеком — «проститутки обычно помоложе» или «боюсь, что эта профессия не для вас», — и она выскочит из машины, и дома все воспоминания начнутся снова, и…

— Ну что за женщина, что за женщина! — Он произнес это весело и одновременно мелодраматично, разводя руки, поднимая вверх голову, как бы спрашивая ответа у высших сил. — Я ищу ее по всей Москве, я плачу кучу денег, чтобы узнать ее фамилию и телефон, я приезжаю к ней, говорю, что она прекрасно выглядит, что мне очень понравилось то, что у нас с ней было, что она фантастична в постели, что я хочу отметить с ней праздник. Что я хочу ее еще. А она…

Она растерялась, и потому в интонацию прокралась обида.

— Разумеется — поэтому вы и пропали на пять дней, именно поэтому, правда?

— Алла, раз ты помнишь, сколько прошло дней, значит, не все потеряно! — Он произнес это с наглым торжеством, тут же посерьезнев. — Шутка. У меня были проблемы, серьезные, — все из-за этой истории, благодаря которой мы и познакомились. Меня просто не было в Москве, а как приехал — сразу к тебе. А тот, который позвонил тогда и нам помешал, — его убить мало за то, что он сделал. Знаешь, у меня такое ощущение, словно в ресторане принесли какой-то деликатес — а только откусил маленький кусочек и отвлекся на секунду, тут же кто-то его и спер. Аппетит жуткий — а ничего другого есть уже не могу, хочу только его. Понимаешь?

Она покраснела сильно, отвернулась к окну, пряча румянец на щеках. Он говорил совсем не то, чего она ожидала, и… и зачем ему врать, если он, вне всякого сомнения, может найти себе кого угодно? Если даже Ольга говорит, что от него в восторге…

— И что я должна понять? — спросила, словно желая, чтобы он повторил уже сказанное. Злясь на себя за такие вопросы — но как-то не очень злясь.

— Ты должна понять, что ты мне очень нравишься, что я тебя очень хочу… — Его рука вдруг провела по ее волосам, по щеке, скользнула под полушубок, задержавшись на груди, сползая с бедра на колено. — Ты должна понять, что мне очень понравилось то, что было, и как мы это делали — и я хочу, чтобы это было еще. Долго, по-разному, чтобы никто не мешал. Я даже номер в отеле заказал на сегодняшнюю ночь…

Она дернулась в сторону, но не сразу — не дернулась даже, просто отодвинулась на дальний край сиденья, не сбрасывая его руку.

— И это все? — спросила наконец, посмотрев ему прямо в глаза и отворачиваясь, услышав:

— А разве этого мало?

Как-то странно так все было внутри — она слышала не то, чего ждала, и говорила не то, что хотела. И его слова, как и раньше, гипнотизировали ее, внушая ненужные, опасные мысли. И что самое главное, перекрашивали те черные воспоминания в яркие, сочные цвета — заставляя подумать, что, может, они и в самом деле были такими изначально, просто она от волнения стала дальтоником.

— Мое мнение вас, конечно, не интересует… — В голосе уже не было ни сарказма, ни жесткости, только какая-то вялая язвительность.

— Разве тебе не понравилось?

Ей нечего было ответить на это — потому что на этот вопрос не было ответа. Все ломалось — все, что она выстроила до того, как он позвонил, все выводы, умозаключения, решения. Но ведь и он отчасти виноват был в том, что ей пришлось пережить, и она попыталась собрать воедино весь негатив.

— Вы не имели права приезжать ко мне на работу. Равно как и звонить мне домой. И я очень прошу вас забыть мой телефон. И перестать меня преследовать. И компрометировать меня и в институте, и дома. И пока вы мне не скажете, как вы узнали мой телефон… Да и вообще, о чем вы говорите? Какой праздник, какая гостиница на ночь? Я замужем, вы понимаете — за-му-жем. И я люблю своего мужа и люблю свою семью. Вы звоните в мою дверь — а если бы у меня дома был муж, в каком положении я бы оказалась? В общем, если вы не перестанете меня преследовать, я… Вы вообще знаете, кто мой муж?

Она вдруг представила, что он, естественно, спросит «кто?», и она скажет ему гордо, и он побледнеет, и завянет сразу, и…

— Андреев Сергей Федорович, генерал ФСБ, год рождения — 1953-й. Жена — Андреева Алла Михайловна. Домашний адрес и телефон могу не называть?

Он не красовался, он говорил спокойно и чуть устало, словно ничего такого в этом не было — но это не укладывалось в ее голове, и он, видно, это понял.

— И вас это не пугает? — все, что смогла произнести, по-прежнему ничего не понимая. — Не пугает?

— Ну а почему это должно меня пугать? — Он улыбнулся мягко. — Я ведь хочу тебя — при чем тут твой муж? И, Алла, я ни в коей мере не вторгаюсь в твою жизнь, просто подумал, вдруг у тебя нет никакого мужа. Ну вот и навел справки — сейчас все можно узнать, были бы деньги. И признаться, ужасно огорчился, что ты на самом деле замужем. Да, мне еще сказали, что муж твой сейчас в командировке, и я подумал, что… В общем, я снял номер на ночь в отеле — на всякий случай. Но если тебе не понравилось, давай просто где-нибудь посидим. А потом я отвезу тебя домой. Где хочешь — клуб, ресторан, можем в казино сходить. Ты была в казино? Нет?! Тогда надо ехать — новичкам везет, прикинь, сколько наиграем!

Она молчала.

— Знаешь, Ал, я старый Новый год с детства обожал — всегда обидно было, что Новый год так быстро проходит, лег спать, проснулся — и все. А так получалось, что еще один праздник впереди. До сих пор приятные ощущения — и если честно, хотелось бы отметить его с приятным человеком, так, чтобы было потом что вспомнить…

Наверное, он все прочитал на ее лице — непонимание, удивление, стеснение, растерянность, — потому что закончил разговор сам:

— Алла, давай договоримся так. Тебе ведь надо собраться, я понимаю. Сейчас три — я в семь вернусь. О'кей?

— Я… я не знаю… — выдавила она из себя наконец. — Все это… я не готова… вообще я не могу…

— Хорошо. — Он согласился слишком легко, и она испытала что-то вроде огорчения. — Хорошо. Я в семь вернусь и буду тебя ждать… И если тебя не будет… если тебя не будет, я поднимусь наверх, буду кричать на весь подъезд, требовать, чтобы ты вышла. В общем, я буду ужасно себя вести. И если ты не появишься, сяду прямо перед твоей дверью и буду пить в одиночестве шампанское, а когда напьюсь, начну петь песни. И так всю ночь — представляешь? Так, может, лучше поедешь со мной?

И тогда она впервые за эти пятнадцать минут — и впервые за последние пять дней — рассмеялась. Ничего не понимая, ничего не решив, ничего ему не ответив — просто рассмеялась, не истерично, не нервно. И даже позволила поставить себе на колени огромный бумажный желтый пакет в уже знакомый золотой горошек и с уже знакомыми буквами на боку. И, выслушивая его слова о том, что это подарок, о том, что ей так идут эти духи, что он скупил в «Пассаже» все, что носит название «Дольче вита», — туалетную воду, пудру, дезодорант, какие-то кремы, все, что было, короче, что это просто мелкий презент, просто дань уважения красивой женщине, — вдруг подумала, что те два черных дня, которые она как-то пережила, сейчас кажутся ей совсем иными. А именно такими вот — ярко-желтыми…

Ему не пришлось подниматься — она вышла ровно в семь. Так до сих пор и не понимая, правильно ли поступает, — потому что ничего обдумать так и не удалось, потому что за эти четыре часа фактически ни минуты не было, чтобы спокойно подумать обо всем. Попыталась сварить себе кофе, как только поднялась обратно домой, — но тут как раз позвонила мать. И она спохватилась, что и забыла совсем про Светку, про то, что даже в отсутствие Сергея она совершенно несвободна, и испытала что-то типа разочарования, неявного, правда, но заставившего подсознательно кинуть хитрую фразу, на которую мать могла среагировать только однозначно.

— Я и забыла совсем — старый Новый год же сегодня. А я еще удивилась — на работу прихожу, а Ольга меня уговаривать начинает к ней в гости приехать. Помнишь Ольгу — была у меня в гостях несколько раз? Ну, я отвязалась от нее кое-как, обещала позвонить попозже, а уже потом поняла, что за повод. Ну память стала — старею…

— А чего удивляться — суетишься целыми днями, ни минуты покоя! Я тебе вот что скажу — обязательно съезди! Хватит дома сидеть — я тебе все время говорю, что ты себя заживо хоронишь. Хоть бы прислушалась к матери — молодая женщина, а кроме работы и дома, не знаешь ничего. Ты думаешь, муж твой это ценит? Ничего он не ценит, можешь мне поверить! Перезвони Ольге своей и скажи, что приедешь. Хоть куда-то выберешься, тем более Сергея все равно нет…

— Да нет, мам, куда я поеду? Домой потом возвращаться поздно — а сейчас не то время, чтобы по ночам путешествовать…

— Ну так и останься у нее, что такого-то? Новый год ночью встречают — ну и встреть. Что вам — молодые, посидите подольше, а рано утром поедешь домой. Ты же говорила, у Оли твоей огромная квартира — неужели места не найдется переночевать? Ты ведь не работаешь завтра — вот выспишься и приедешь…

Она и сама не поняла, зачем ей нужен был этот последний маневр, — все опять же подсознательно было. Мало того, что она вообще не собиралась с ним ехать, — уж тем более она не собиралась где-то оставаться, это было бы слишком. Она, правда, плохо представляла, что такое гостиница, тем более отель, он именно так сказал, но это было как-то по-проститутски — оставаться с мужчиной в гостинице.

«Господи, о чем ты?» Она понимала, что несет какой-то бред, что еще два дня назад, еле выкарабкавшись из депрессии, сказала себе, что такого не будет никогда и он больше не появится. А сегодня, как только он появился, уже готова ехать с ним куда-то и даже подумывает о том, чтобы провести с ним ночь. С чужим мужчиной, ее обманувшим, соблазнившим — и опять приехавшим, чтобы запудрить ей мозги своими комплиментами и ею воспользоваться.

— Да нет, мам, через часок приду за Светкой.

— Никуда ты не придешь! Пусть Светка от тебя отдохнет, и ты от нее. Хватит — взрослый человек, а ведешь себя как дурочка, прости, Господи. Езжай в свои гости, вечером нам оттуда позвони, и чтобы раньше утра дома тебя не было…

А дальше было еще непонятнее — совершенно не собираясь нигде с ним оставаться, да еще даже не решив, поедет куда-то или нет, она делала то, чего не делала никогда. А именно брила себе ноги, и под мышками все тоже выбрила Сергеевой бритвой, и даже состригла маникюрными ножницами волосы внизу — стыдная такая процедура, неизвестно зачем нужная. И пусть та мерзкая картинка благодаря ему стала несколько иной — но эти штрихи ее все равно не устраивали. И сидела с полчаса в ужасной позе — на стуле, широко раздвинув ноги, смущаясь открывающегося вида, но все равно наклоняясь пониже, чтобы лучше видеть, краснея от усилий и от стыда. И еще испугалась, когда на белой нежной коже, которой оказалось так много под волосами, выступили рубиновые мелкие капельки.

Она стерла их ваткой, но они выступили вновь, и тогда она схватила тальк, нетронутую, никому не нужную коробочку, запечатанную, покрытую пылью, сорвала крышку, и, растерев невесомый порошок в ладонях, похлопала себя там аккуратно, вздрагивая от прикосновений. А после мазала торопливо розовые детские ногти на ногах, злясь, что лак почти засох, и пудрила сеточку вен на левой икре, и терла зачем-то пемзой пятки, и, вспомнив, что баллончик с дезодорантом давно пуст, схватила Сергеев, терпкий и резкий. И, поеживаясь от холода, выплескивала воздушные фонтанчики на все тело, куда попадут.

Потрепала себя скептически по белой ляжке, думая, что лишний вес появляется незаметно и в незаметных местах, но успокоившись тем, что талия узкая, как у девушки, а живот без всяких физических упражнений твердый и плоский. Почти. Ну а грудь — если расправить плечи и выпятить ее чуть вперед, то аккуратненькая, можно сказать, миниатюрная. И, приведя себя в порядок и обнадежив, подошла голой к большому зеркалу — вспоминая то, что он говорил ей в машине, про тело и все остальное, — и это было лучше, куда лучше того, что она увидела у него дома.

Она совершенно не собиралась с ним где-то оставаться — как ему такая мысль вообще могла прийти в голову! — но понеслась в универмаг за бельем и целыми колготками. Наглая девка за прилавком посматривала на нее с таким любопытством, словно знала, зачем она здесь, и скептически покосилась, когда она после получасового рассматривания ассортимента выбрала короткую комбинацию с широкими штанишками. Такого она никогда не носила, ей это ужасно порочным показалось, тем более что цвет черный, но все же лучше мешковатых трусов, тем более тоненькое такое, искусственный шелк, и дешево.

А вот с лифчиком она влетела — «Вандербра», которыми все Ольга восхищалась, оказались такой цены, что с ума можно было сойти, — но, несмотря на то что грудь была маленькая, надеть комбинацию без бюстгальтера не могла, она их с пятнадцати лет носила или даже с четырнадцати. Да и колготки стоили прилично — и она даже вдруг разозлилась, что выкинула сто долларов почти непонятно зачем, всего у нее навалом, ни перед кем она раздеваться не собирается больше. Но воспоминание о том, как стеснялась рваных колготок и посеревшего белья, было сильнее экономии — и она просто сказала себе, что, естественно, это не для него, он ничего не увидит, даже если очень захочет. Не для него — а для себя. Праздник в конце концов, всем подарки сделала, кроме собственной персоны, и может себе позволить такую блажь. Один раз в жизни в конце концов.

Из универмага в булочную, потом к матери с тортом — заглаживая чувство вины, — потом обратно домой, мерить новое белье, скептически качая головой и находя его слишком откровенным. Потом перерыла весь шкаф в поисках чего-то приличного, осознав, что в пиджаке не пойдешь, что-то вечернее нужно, — но ничего нового там не нашлось, разумеется. Только старенькое уже зеленое платье с небольшой розой на плече, которое купила лет десять назад, когда собирались куда-то с Сергеем, в том же универмаге купила, недорого, и надевала редко, потому и сохранилось.

А потом сидела перед зеркалом, думая, что надо было и новую помаду купить, и тушь, чтобы не выковыривать с трудом из полузасохших тюбиков. Красила брови, досадуя, что давно не была в парикмахерской и ровные полосочки заметно разрослись, красила глаза, как делала давно, в молодости, дрожащей рукой подводила черным верхние веки, злясь, что все получается неровно. Только волосы, как всегда, ее порадовали — стоило их чуть смочить и, расчесав, уложить на косой пробор, как они тут же обрели безупречную форму.

А потом искала сумочку поменьше, потом еще копалась — и в итоге чуть не выскочила на улицу в сапогах. Хороша бы она была — в вечернем платье и в сапогах. Повезло, что спохватилась вовремя, уже у лифта. И побежала обратно, подушившись заодно его духами, так и не раскрыв огромный желтый пакет в золотой горошек, отметая поразительно правильную мысль взять его с собой и вернуть. Но вместо этого схватив со стола отвергнутый Сергеем галстук — говоря себе, что это только для того, чтобы не оставаться у него в долгу.

И ровно в семь, нерешительно шагнув из подъезда в растоптанный мокрый снег в тонких туфлях, наконец перевела дыхание. И задала себе вопрос, соображает ли, что делает, — но он уже стоял у машины, улыбаясь ей, с розами в руках. Так что отвечать было поздно — слишком поздно…

Автомат был нацелен прямо на него, и он рванул в сторону, избегая очереди. Упал, потеряв равновесие, шлепаясь в белом пальто в мокрую жижу, больно стукаясь плечом о бордюр, чуть не выронив из онемевшей вмиг руки ствол. Спина уперлась в густую стену твердых голых кустов, и только тогда он, спохватившись, высадил вслепую остаток обоймы. И судорожно зашарил свободной рукой по карманам в поисках запасной, так близко лежавшей, но куда-то затерявшейся, не глядя в сторону тех, кто мог сейчас без труда расстрелять его лежачего. Пять метров каких-то, ну семь — из автомата решето можно сделать.

— Леший, к тачке!

Выросший рядом с ним Леха Коробок, выскочивший из-за надежно укрывавшего его джипа, оглушительно саданул в сторону тех из помповика, еще и еще. И он, Андрей, повернувшись спиной к опасности и чуть привстав, касаясь руками земли, рванул к джипу, до которого было метра три, обогнул его, на бегу умудрившись удариться головой о задний бампер, прячась за ним. И, переводя дыхание, дрожащими руками вбил в «Макарова» еще одну обойму.

— Бля, в Леху попали! — завопил рядом Голубь, и он даже не успел подумать, что это из-за него, что это ему на помощь выскочил из-за укрытия Коробок, не побоявшись выйти с помповиком против нескольких автоматов. — Толстый, прикрой!

Он высунулся из-за «ниссана», видя черные фигуры у джипов на противоположном краю парковки и вспышки, не зная, что там происходит. Человек десять их было с Черным, одного, самого Вальки, уже точно нет, и вроде еще один лежал около их тачек. Ствол прыгал в руках, и он догадывался, что вряд ли в кого-то попадет, но Голубь уже был на открытой местности, уже тащил за собой живого вроде Коробка, и Толстый стрелял, прикрывая, и он тоже.

Голубь еле успел завернуть за джип, как «ниссан» затрясся, вибрируя от жестких ударов, зазвенел стеклами, зашипел пробитым колесом — видно, то ли он, то ли Толстый попали в кого-то, вот те и переключились на них.

— В ногу его, — прохрипел Голубь. — Живой, нормально — только в ногу. Я уж стреманулся, что в живот, — а его в ногу. Высоко, в бедро. Что делать, Андрюх?

Он не знал, что делать, заорал на Толстого, чтобы дал еще обойму и тащил к «мерсу» Леху. Вбил ее кое-как, затягивая время, давая себе передышку, чтобы принять решение. Там, где были эти, стрельба шла плотная — значит, не было перевеса, никто не побеждал никого. Суки, окружили ведь их, шестеро с одной стороны, шестеро с другой, и они вчетвером на противоположном краю парковки — эти ж как на ладони должны быть, там от джипов их решето должно уже остаться, а пальба такая, словно все целы.

— Что делать, Андрюх?

Позже он сказал себе, что не струсил и не растерялся — просто понял, что разборка затянулась, а значит, вот-вот появятся менты. Но тогда крикнул в ответ первое, что пришло в голову:

— Валить! Всем валить!

— А пацаны? — спохватился Голубь и, сообразив, заорал во весь голос, перекрывая шум стрельбы и ветра: — Валим, братва! Мусора близко, валим!

И, подтолкнув замершего на месте Андрея, судорожно думающего, правильно или неправильно решил, вместе с ним кинулся к предусмотрительно спрятанному за угол «мерседесу»…

…Генка молчал, и это было хуже всего. Наташка заохала, увидев раненого Леху, еще громче запричитала, заметив кровь на Андреевом лице. Но он отмахнулся от нее, бросив, чтобы Лехой занялась срочно, — и тут-то и увидел вышедшего в холл Корейца, смотрящего на него молча, с вопросом в глазах. И, сделав знак Голубю, чтобы молчал при Наташке — дежурившие в доме пацаны их уже облепили, сыпали вопросами, но Наташка чужая, ей ничего знать не надо, для нее отдельная история была, про то, как Леха на дороге повздорил с каким-то черным, а тот, урод обкурившийся, в него выстрелил, — шагнул к Генке.

Он ждал другого. То есть знал, что Кореец не будет орать — он никогда не орал, максимум выдавал обычным тоном непривычно длинный для него монолог, состоящий наполовину из матерных слов. Но тот молчал. Завел к себе в комнату, подтолкнул к зеркалу — показавшему ссадину на виске, которым ударился о задний бампер, запекшуюся кровь там и на щеке, одурело блестевшие глаза, — кивнул на пальто, мокрое, с огромным грязным пятном на боку, изуродовавшим белый кашемир. Вышел за дверь, кому-то сказал что-то и вернулся с бутылкой вискаря, наливая полный стакан, ставя на столик перед Андреем, безвольно упавшим в кресло.

— Махни, Леший. Не понтуйся, махни — лучше будет.

И молчал, давая успокоиться и собраться с мыслями — после того, что было, и часовой почти гонки по мокрым дорогам, местами обледеневшим, в голове неразбериха была и сумятица. Надо было бы пересидеть где-нибудь, прийти в себя и потом только возвращаться — или не возвращаться вообще, как-нибудь закинуть Коробка в ту больницу, где Генка лежал, чтобы сделали все втихую, и заночевать в городе. Но рванул именно сюда, потому что до стрелки был уверен в совсем другом исходе. Заранее продумал детально план отхода к Переделкино, чтобы не попасться мусорам, если вдруг оперативно среагируют. Он вообще все рассчитал до мелочей. Кроме одного — что все получится так, как получилось.

Он и сейчас считал, что классный был план. Да, эмоциональный — ну так Кореец и был тому виной, вся эта история, которую они обсуждали вечером восьмого. А как он мог себя чувствовать, когда получалось, что, с одной стороны, Генка его обошел — сам не бедным был, но даже от десятой части того, на что они хлопнули банкира, не отказался бы, — а с другой стороны, он получался неправым, поднимая вопрос о деньгах и обвиняя Генку. Как он мог себя чувствовать, когда понимал, что, с одной стороны, верно сказал Труба, что он ни за что рискует, а с другой стороны, понимал, что и сдать Корейца не может. И даже оставить не может — потому что, если оставит, Генка тому же Немцу звонит — странно, что до сих пор не позвонил при их-то близости. И все, прощай репутация Андрея Юрьевича Семенова. Даже ни одна падла руки не подаст. Да еще тот же Немец и шмальнет потом — ссучился Леший, чего с ним еще делать?

Корейца он после того разговора избегал — стараясь этого не показывать. Все равно ведь сталкивались ежедневно, в одном доме жили, куда деваться — но до тех пор, пока ничего не надумает, решил в Переделкино бывать как можно реже. И на следующий день смотался с утра, и десятого тоже, благо дел хватало. И только десятого вечером, услышав, что ему звонил Черный, из машины набрал Славкин номер. И так до полуночи набирал, слыша в трубке бесконечное «вызванный вами номер сейчас не отвечает», и только потом, отчаявшись уже, позвонил по оставленному Славкой телефону Черного — мрачного типа еще постарше Трубы, лет сорока с лишним, на которого Славка показал ему в ресторане.

— Черный? Здоров, Леший это. Славка где — целый день звоню…

— А, ты… Нет Славки, отъехал. Так ты чего — надумал?

— Ты скажи, когда будет, — я ему позвоню, — отрезал, показывая, что ни с кем, кроме Трубы, говорить не намерен. И тот засуетился — видно, Славка инструкции дал жесткие, видно, важен был Андреев звонок, — но и не сказал ничего, и тогда Андрей отключился. А когда буквально через двадцать минут мобильный ожил, решил, что спохватился урод этот — видок такой, словно полжизни на зоне провел, и глаза стеклянные, словно колется так, чтоб под вечным кайфом жить. Но это был Труба.

— Как сам, Андрюх? — поинтересовался приветливо. — Рад слышать — думал, не позвонишь уже. Надумал?

— Не телефонный разговор — приедешь, поговорим…

— Так чего меня ждать, ты с Черным реши. — Славка заторопился, еще раз показывая, что хочет разобраться с Корейцем как можно быстрее, торопят его, видно, те, кого он прикрывает. — Звони ему, он хоть сейчас подскочит, куда скажешь, чего тянуть?

— С ним нет — с тобой! — констатировал категорично, неслышно ухмыляясь, слыша в голосе Трубы суетливость. — Так когда будешь? Вот тринадцатого и позвоню — а четырнадцатого встретимся. Бывай!

Он улыбался, закончив разговор, — радостно так улыбался, потому что сделал наконец то, что надо было сделать. А три дня можно было и подождать. И идея отметить праздник с Аллой показалась гениальной. Она, правда, родилась случайно, потому что не ждал, что Сергеич — тот комитетчик, который с Вадюхой дружил, который тогда помогал Хохла слушать, с которым сам встречался время от времени, помня Вадюхины заветы не терять нужных связей, — отзвонит двенадцатого вечером и скажет, что выяснил все. Он его озадачил, когда не смог Аллин домашний найти — а Сергеич смог, немаленький человек. Встретился прямо утром тринадцатого — естественно, с праздником поздравил, тысчонку в конверт положив, — ну тот и рассказал, почему телефончик хитрый. А заодно и сообщил, что в командировке генерал-майор Андреев, которого он лично знает — нормальный такой мужик.

И вопрос был в глазах — зачем нужен он тебе? — ну и рассказал ту историю, посмеявшись вместе с Сергеичем над счастливым своим спасением. «Да отблагодарить хотел — спасла все же, а бабки не взяла, хоть цветы презентовать». И, говоря с комитетчиком о других делах, уже знал, что сейчас заскочит в «Марко Поло», или «Балчуг», или «Палас», снимет номер на ночь — а потом к ней. И даже если обиделась — он был уверен, что обиделась, потому что он свалил так внезапно, словно нарочно все придумал, — он ее убедит. Как угодно, но убедит — в крайнем случае скажет, что завтра на тяжелую операцию ложится. Или что вот-вот ласты загнуть могут за того идиота, или что еще.

Что угодно, лишь бы согласилась. Потому что встреча со Славкой могла по-разному закончиться лично для него — не должна была, но могла, — а увидеть ее еще раз ему хотелось. И довести до конца то, что не довел из-за звонка Трубы. Необъяснимо хотелось — и он еще пошутил, что это такое вот последнее желание, на которое он имеет полное право. Странное — но именно такое.

От ее дома, пока ждал ее — пацанов отпустил, не хотел чтобы видели и знали, где он, тем более нечего было пока стрематься, — и позвонил Трубе. Сразу после короткого приветствия услышав знакомый вопрос и думая, что Славкино нетерпение, которое он даже не может скрыть, ему только на пользу.

— Надумал, надумал, — произнес, стараясь казаться чуть растерянным и нерешительным. — Нет, не сегодня. Если бы раньше… Завтра давай, часиков в пол-одиннадцатого вечера. Олимпийскую деревню знаешь? Давай перед «Люксом» — ну магазин там такой, «Люкс». Ну спорткомплекс знаешь? Вот почти напротив входа стоянка. Да нормальное место, глаз вокруг мало, и ушей тоже…

Стремно было называть место встречи по телефону, но хозяин фирмы, в которой брал мобильный уже после истории с Германом, клялся и божился, что все чисто, что ни один мент не влезет. Был, конечно, вариант, что телефон Трубы слушают, но коль скоро Славка был завязан с нефтью, значит, и во всяких госструктурах у него контакты были хорошие, значит, на хер никому не было надо его разрабатывать.

Собеседник на том конце бубнил что-то про кабак, в котором встречались уже, про центр и место поудобнее, но он оборвал его резко:

— Не, кабак не подходит. Мне это ни к чему — чтобы видели нас. Сейчас ни к чему. Сечешь? Завтра в одиннадцать, где сказал. Жду! Там и посмотрим — если что, на Ленинском тоже кабаков хватает, тот же ЦДТ в двух шагах, «Салют», есть места. Все, бывай! — И добавил, словно только вспомнил: — Да, только толпу уж не бери с собой — а то подумают, что бандиты собрались, милицию вызовут, потом доказывай, что честный бизнесмен. Все равно то, что я тебе скажу, — не завтра это надо делать. Я с одним человеком буду или с двумя — ну и ты толпу не тащи. Лады?

— Да, Андрюх. — Голос Трубы изменился, в нем что-то другое появилось, он только потом понял чтó. — Ты завтра другу своему позвони, который с бородой. Мои тут с ним побеседовали, после того как ты мне сказал, что ты с нами, — он там тебе отдать хотел чего-то…

И отключился. Показав, что жест Андрея оценил, — сделав первым шаг навстречу, каким-то образом заставив Германа вернуть Андрею все бабки. Говоря как бы, что может все — и лучше с ним дружить, а шутить с ним не стоит. И даже сомнений не было в том, что завтра он может лично к Герману в контору пожаловать и тот все отдаст, что должен, и никаких мусоров там не будет, никаких подстав. И также не было сомнений в том, что Труба на стрелку приедет — а значит, все будет как надо.

И старый Новый год прошел по высшему разряду, и бабки Герман вернул — после Андреева звонка Голубь к нему заявился, он все отдал, пока без процентов, правда, и слезно просил с ним лично встретиться, передай, мол, Андрею, что не по моей вине недоразумение вышло, а проценты к концу месяца верну. Голубь сказал, что грустно тот выглядел — зашуганный, видать, здорово люди Славкины его напрягли.

И в общем, настроение было супер, когда четырнадцатого в десять ноль-ноль въехал на стоянку напротив «Люкса», развернувшись так, чтобы, если что, можно было сразу рвануть прочь по узкой боковой дорожке. Он за это и место выбрал — за то, что дорожки кругом, которые он наизусть знал, и рвануть можно и на Ленинский, и на Мичуринский. И, встав на дальнем конце парковки, сказал себе, что надо подождать всего час и еще максимум пять минут, чтобы все решилось. Не больше — потому что и план сработает, и эти не опоздают, им встреча больше, чем ему, нужна.

Они и вправду не опоздали — заставили подождать себя всего пять минут. Он как раз вышел из «ниссана» ровно в десять, вместе с Голубем. И только прикурил, как увидел свет фар въехавшей на ведущую к «Люксу» дорожку машины — сразу догадавшись, кто это. Стоя полубоком к сворачивающим на стоянку перед магазином «гранд чероки», «паджеро» и «шевроле юкон», замершим прямо на углу, не подъезжая к застывшему на противоположном краю обсаженного с двух сторон кустами и деревьями прямоугольника парковки «патролу», из которого вылез Андрей.

Все шло по плану — кроме того, что машин было больше, чем он ожидал. На две больше — он только сейчас понял, что глупо было рассчитывать на то, что Труба приедет с ним встречаться вообще без всякого сопровождения, — а значит, и людей больше. Но с другой стороны, Славкиного шестисотого не было видно, и это означало, что сам он в одном из джипов. Чуть хуже было то, что три джипа встали, не выключая дальнего света, выхватывая его из темноты, слепя, и ни одна сволочь из них не выходила, словно чего боялись.

И тогда он шагнул вперед, жестом показав шагнувшему за ним Голубю, чтобы оставался на месте, — и сделал еще шаг. Немного ломая план, но чувствуя, что так надо. И, отойдя метра на три от «патрола», остановился, выжидая, усмехнувшись, когда заметил, как открывается дверь «чероки».

Такая киношная получилась сцена — он стоял неподалеку от «ниссана», не собираясь подходить к этим, а те, которые из «чероки», стояли у своей машины, не трогаясь с места, озираясь, видно, убеждаясь, что все тихо. Только Славка все не выходил — ждал, видать, когда дадут отбой тревоге, доложат, что порядок. Будто не видят, что он с пацанами на одной тачке сюда приехал — и больше никого вокруг.

— Э, свет убери! — крикнул сквозь ветер. — Убери свет, слышь?

Фары не погасли, и он шагнул вправо, в сторону от их лучей, ближе к своим, сразу увидев тех троих, кто топтался у «гранда», — наконец направившихся к нему вместе с четвертым, который только вылез. И еще видел, что из «паджеро» и «юкона» тоже выходят люди — только показалось, что они смотрят не в его сторону, а назад, на ту дорожку, по которой они проехали только что, в направлении тех двух припаркованных «девяток», мимо которых проезжали. На вид абсолютно пустых, чисто припаркованных здесь на ночь «девяток», которые не должны были вызвать ничьих подозрений.

Четверо шли к нему, медленно, явно постреливая глазами по сторонам, и остановились на полпути, метрах в десяти от него. Фары хотя и не били в лицо, но мешали разглядеть их четче — и у него вдруг похолодело внутри, потому что Трубы среди них не было. Но он тут же успокоил себя, решив, что Труба пока не вышел, может, хочет в своей тачке поговорить, а может, сейчас вылезет — осторожный, сука, и люди его осторожничают. Но тишину, прерываемую лишь рывками ветра, больше ничего не нарушало, и ожидаемого им хлопанья дверей так и не было слышно.

— Славка где? — крикнул наконец, устав от этой немой сцены. — Или так и будем в молчанку играть?

— Не смог Славка, — ответил кто-то, и он через мгновение сообразил, что это Черный, это его глухой голос он слышал в трубке. — Просил, чтобы мне передал, а сам он тебе отзвонит потом…

Он прикрыл глаза, осознавая, что все рухнуло на х…й — весь выстроенный тщательно план, вся работа с людьми, вся подготовка. И не потому, что Славка вдруг оказался необычайно занят — по телефону же слышно было, как важно для него Андреево решение. А потому, что он, Андрей, что-то сделал не так — что-то не то сказал, какую-то мелочь, и Славка послал вместо себя Черного.

— Разбегаемся! — ответил громко, обмякнув, готовясь повернуться к джипу. Вдруг находя решение. — Скажи — завтра во столько же здесь же, а если нет…

И тут же напрягся, услышав:

— Ладно, поехали к нему, он в другом месте ждет. Давай за нами…

«Падла, бля!» — выругался, понимая, что Труба его перехитрил. Падла — ведь он ему нужен был, Леший, а все равно сам не приехал, послал людей проверить, все ли чисто — и если чисто, перенести встречу на удобную ему территорию. И делать теперь было нечего — не ехать нельзя, все поймут, а ехать бессмысленно. И дрожь, которая появилась внутри, как только увидел их машины, стала еще сильнее.

— Отзвони — пусть сюда едет! Ему надо — пусть едет.

— Ты о…уел, а, Леший? Пацана нашел, а? Ты Славке сказал, что решил, — ну так отвечай за базар. Давай за нами!

Черный грубил — непонятно зачем. Вряд ли он провоцировал конфликт — могли бы и так завалить, в другой день и в другом месте. Что-то было в его поведении — то ли боязнь, что Славка озлобится, когда он ему доложит, что Андрей с ним разговаривать не стал, то ли оскорбился за старшего. Черт его поймет, короче, хотя озлобил, падла. Заставив произнести с вызовом:

— Фильтруй базар, братан! И Славке звони — или разбегаемся!

— Ладно, давай наберем!

Он не ждал, что Черный пойдет к нему — сам чуть впереди, трое за ним. Но среагировал нормально — зная, что Черный тоже его видит, вынул изо рта сигару, посмотрел на нее недоверчиво, словно удивляясь, что она опять погасла, — и сунул руку в карман пальто, как бы за зажигалкой, обнимая рукоять пистолета. Совсем не собираясь стрелять — Славки нет, а эти ему не нужны были, он же не отморозок, чтоб бойни устраивать, а авторитетный человек, да и такая толпа приехала, что сами завалить могут, — просто на всякий случай. Вздрагивая, когда вдруг раздался выстрел.

Черт его поймет, что вышло не так. Сидевшие в засаде пацаны — шестеро в двух «девятках», мимо которых проехали джипы Трубы, — должны были начать шмалять по Славкиным людям сзади, как только услышат первый выстрел. И тут же с другой стороны из стоящих у «Люкса» двух тачек должны были открыть огонь — опять же в спины людям Трубы, развернувшимся к «девяткам». Он все правильно рассчитал — что те остановятся на противоположном краю парковки, а значит, окажутся между его пацанами. И выхода у них не будет, только если на Андрея рвануть, но, пока рассядутся по тачкам, могут не успеть — а если и успеют, с ним три человека и сам четвертый.

И потому, продумывая план, он не сомневался, что, даже будь с той стороны даже пять стволов — Славка обычно возил с собой пятнадцать человек, но он же просил его взять поменьше и уверен был, что максимум пятеро с ним будут, — внезапно открытый огонь почти в упор шансов им не оставлял. Он даже гранаты, спрятанные на всякий случай в доме, где лежал Кореец, Голубю не дал — считай, в упор пальба, а кинешь гранату, своих же осколками зацепит.

Тем более что главной задачей было Славку завалить — самому, лично — и его охрану, чтобы свидетелей не было. Завалить за Корейца, за то, что убеждал его сдать своего, за то, что впервые за то время, что он знал Генку, посеял в его душе сомнения в честности Корейца. И еще за то, что он и вправду начал сомневаться. И пусть в основе решения лежали эмоции — он не думал пока о том, что будет дальше, о том, что будет известно, кто шмальнул Трубу, если не ментам, то братве. Главное было сделать дело, и он знал, что если сделает его, то станет куда ближе к своей цели, чем был даже в тот момент, когда Кореец уехал в Штаты, оставив его за старшего.

Конечно, он знал, что за Славку захотят отомстить, но верил, что не докажешь потом, что это он сделал. Да, забивали стрелку, да, появились вдруг какие-то люди, подслушавшие, видать, их телефонный разговор, — и он пытался помочь Славке, но не успел, самого чуть не завалили. Да даже если будут подозревать его, он не сомневался, что Кореец подключит свои связи и, случись разбор на высшем уровне, выйдет, что именно Труба был не прав, первым сделав выпад, едва не отправив Генку на тот свет. По всем понятиям Генка честную работу сделал, хлопнув банкира, а вот Труба был не прав.

Конечно, понятия не для всех закон — но он верил, что все пройдет как надо, и он отсидится где-нибудь, и вернется обратно в Москву уже в другом качестве, и авторитет у него будет такой, что выше только вор, а он вором становиться и не думал никогда. Тем более Кореец сам говорил, что Трубу, несмотря на все его завязки с московской братвой, не очень-то тут жалуют, многие рады были бы кусок от его бизнеса отхватить, да и слухи ходят, что к ряду смертей он причастен, — так что ему предстояло натуральным героем стать, Андрею Юрьевичу Семенову, шмальнувшему Славку и положившему начало вытеснению из Москвы его команды. Славки не будет — их тут схавают на раз-два-три. А вообще обо всем этом не думалось — все на эмоциях, все на подъеме, и в лом было размышлять о последствиях.

А вот все остальное он продумал — от и до. Даже «мерс» его с включенным двигателем стоял за кустами, невидимый с парковки, и на всякий случай еще джип ждал на выезде из Олимпийской деревни. Но того, что не окажется Славки и пальба начнется без сигнала и тогда, когда она вообще не нужна, что весь план окончательно полетит на х…й — вот этого не ждал.

Его спасло, наверное, то, что Черный закрывал его от своих — раскрошили бы на хер, минимум у половины автоматы оказались, боялись, видать, падлы, засады. А так Черный его закрывал — даже когда дернулся, услышав выстрелы сзади, обернулся к своим, тут же поворачиваясь обратно к Андрею, выхватившему ствол. А через мгновение упал, открывая Андрея тем, кто стоял за ним.

Он так и не знал, кто именно попал в Черного — то ли он сам, выстреливший дважды, когда понял, что план рухнул, то ли Голубь, к которому присоединились выскочившие из «ниссана» Коробок и Толстый, то ли, может, кто-то из своих. Но в любом случае Черный упал — не сразу, согнулся сначала, а потом дернулся еще раз, падая. Как-то ломано упал, явно не притворяясь — и тут же открыв Андрею нацеленный на него автомат. Так что не рвани он в сторону, не упади, не выскочи ему на подмогу Леха — все, кранты.

Он бывал уже в перестрелке — давно, еще когда с Корейцем ездил, лет пять назад, значит. Он потом, вспоминая, поразился бессмысленности пальбы — считай, человек по десять было с каждой стороны, все шмаляли, а итог почти нулевой, по одному раненому и пара-тройка тачек изувеченных. Полная непонятка — люди высаживают сотню пуль, в кино бы уже триста трупов было, а тут ни одного.

Вот и в этот раз ничего не было понятно, и он оглох и отупел одновременно, и инстинкты им уже двигали — они заставляли стрелять вслепую, падать, бежать чуть ли не на карачках в укрытие. Они заставили и решение принять — показавшееся единственно верным. И лишь позже, когда все кончилось, — бесславным и даже позорным. Понтанулся — а оказалось, что в натуре фраерок, причем приговоренный уже фраерок.

Он не заметил, как стакан опустел и Кореец налил ему второй, — и, опустошив его, не замечая мерзкого вкуса теплого виски, начал говорить сбивчиво, перескакивая с того, как должно было быть, на то, что вышло, и обратно, с начала на конец. Остановившись, только когда постучали в дверь и Голубь возник на пороге.

— Я… это… ну за Леху…

Генка молчал по-прежнему. И он повернулся к Голубю сам, как-то тяжело повернулся.

— Нормалек Леха?

Голубь перекрестился вместо ответа.

— Ну так че Леха? — переспросил он пьяно. — Нормалек говорю?

— Да там… джинсы стащили, Наташка обработала там вроде, я помогал, баба ж, боится. Говорит, сквозная, ничего. А потом смотрим — повыше еще дырка. Где низ живота. С ходу не просекли, кровь же везде — а ему эти в живот еще. В самый низ…

Он попытался встать, вдруг ощущая тяжесть во всем теле, не понимая еще, что сильно опьянел, хотя выпил немного — слишком много нервов и эмоций ушло, чтобы и этой дозы хватило, — и упал обратно.

— В больницу… быстро… наберу сейчас… туда, где Генка был…

Голубь перекрестился вдруг, попятился назад. И он, глядя на него непонимающе, услышал сквозь чуть приоткрытую дверь Наташкин плач. И, начиная осознавать все, привстал с трудом, покачнувшись, — но Кореец встал раньше и толкнул его легко, усаживая обратно.

— Сиди, Андрюха. Запорол косяк — теперь отдыхай…

Генка вышел вслед за Голубем, и он слышал доносящийся через дверь негромкий глухой командный голос, говорящий, кто и что должен делать, — понимая, что Кореец взял руководство на себя. Потому взял, что он, Андрей, облажался сегодня, погубив Леху и, возможно, еще кого-то из тех, кто был с ним на стрелке, кого он оставил, свалив. И еще потому, что Кореец понял сразу, что он, Андрей, руководить сейчас не способен, увидел, что железобетонная стена уверенности, составлявшая его основу, дрогнула вдруг, начала осыпаться, грозя рухнуть на хер и похоронить и его репутацию, и его самого.

— Голубь, тачки засвеченные не трогай — берешь мой джип из гаража, Леху в Градскую или в Склиф, скажешь — на дороге нашел. Сдай лекарям и сматывай. Родители у него здесь? Мать одна? Завтра-послезавтра отвезешь ей пятнашку, похороны на нас…

Кореец говорил что-то еще, но голос удалялся постепенно, не разберешь. Он не сомневался, что все четко выполняют сейчас его приказы, и не только потому, что боятся его и уважают, а потому, что верят — он знает, что и как надо сейчас. Надо было бы выйти, как бы естественно перехватить у Генки инициативу, показать пацанам, кто тут главный, показать, что их старший в полном порядке и не его вина, что так получилось, так фишка выпала, — но почему-то не мог.

Он налил себе еще, снова доверху. С подозрением посмотрел на бутылку, едва не выскользнувшую из рук, поднес стакан к губам и начал пить жадно, стараясь впихнуть в себя все его содержимое. Не замечая, что струйка потекла по подбородку, попадая на пиджак.

— Ну че там? — поинтересовался с пьяной настойчивостью у вернувшегося через какое-то время Корейца. — Ну че там — сообщишь, может, или я не при делах тут?

— Да кончились твои дела, Андрюха. В натуре кончились. — Голос Корейца был спокойным, обыденным, может, чуть усталым. — Что мог, натворил — больше не надо. И вообще мотать тебе отсюда пора — пересидеть где-нибудь. Позвони тому, у кого дом снимал, скажи — завтра съезжаешь. И мотай куда-нибудь — на пару-тройку месяцев…

— Да ты че — кончились дела? — поразился пьяно. — Я ж тебе сказал — я думал, Славка будет. Я сам его хотел, сам, за тебя — слышь? Думал, я его, а те побегут, им чего уж, если Славки нет, а если что, тут пацаны в воздух популяют и все дела. Я ж за тебя — Славку валить хотел на х…й за тебя. Я ж думал, он на одной тачке, в кольцо берем, всех за минуту валим и ходу…

— Мелковат ты, Андрюх, Славку валить, — финально произнес Кореец. — Он на такие стрелки не ездит, а если и приехал, стоял с охраной метрах в ста. Не тянешь ты против Славки — только зря себя и пацанов засветил да парня положил. Мотать тебе надо. Протрезвеешь, мотай в Питер, только тачку другую возьми. А оттуда куда-нибудь, куда виза не нужна. Пойду — дела есть…

— Да ты че — мотай. — Он искренне возмутился, не обращая внимания на промелькнувшее в Корейцевых словах неуважение. — Я ж с тобой, мы ж вместе…

Но Кореец вышел уже, и он, допив бог знает какой по счету стакан, долго пытался раскурить необрезанную сигару — а потом, отшвырнув ее в сторону, обхватил голову руками. Видя вспышки, себя на снегу, скорчившегося в «мерсе» Коробка, заливающего кровью заднее сиденье — и слыша Генкины слова:

— Кончились твои дела, Андрюха. В натуре, кончились…

ЧАСТЬ 3

— By the way, Peter, I wonder where is Andrew. I thought he was supposed to attend our classes…

Она не договорила, увидев, что ее не понимают, и переключилась на русский — что было против правил, поскольку они в самом начале договорились, что все общение будет идти только на английском. Но с другой стороны, занятия уже кончились — а этот был последним, кто выходил. Тем более что именно его телефон давал ей Андрей.

— Я просто поинтересовалась, где Андрей — он так хотел заниматься английским…

По-английски спрашивать было легче, более безлично все звучало — и ей показалось, что она немного покраснела.

— Да сам бы хотел его видеть. — Петр, зам руководителя той фирмы, сотрудникам которой она по инициативе Андрея трижды в неделю давала уроки разговорного английского, развел руками. — Искал тут его по просьбе шефа, а мобильный не отвечает. Дней десять ему уже звоню. Никого, даже странно. Он вам нужен?

— Да нет. — Она пожала плечами, показывая, что, в общем, ей все равно. — Well, see you on Wednesday…

Она вышла через переулок на Арбат, по которому гулял промозглый ветер, бил в лицо, шевелил мерзкие лужи, подворачивающиеся под ноги. И двинулась не спеша, щурясь от яркого солнца, в сторону метро — не первый день уже размышляя о том, куда он, собственно, делся. Две недели прошло — и он ни разу не появился ни у дома, ни у института, в котором она, правда, неделю уже не была из-за каникул, и ни одного звонка. И сюда ни разу не пришел — хотя уже четвертое занятие сегодня было. Правда, она сама ему сказала, когда он высадил ее у дома, что это их последняя встреча, но занятия тут ни при чем, это совсем другое.

Она понимала, что должна бы радоваться тому, что он пропал, выполнив ее просьбу, — и не хотела признавать, что просьба, тогда казавшаяся абсолютно искренней, сейчас казалась чрезмерной. Она произнесла тогда эти слова потому, что ей казалось, что так правильно, — и они красиво прозвучали, символично, завершая то единственное приключение, на которое она отважилась в своей жизни, пусть и не совсем по своей воле отважилась. Как в романе любовном или мелодраматическом фильме — героиня, после романтического свидания с легкой грустью говорящая герою о том, что дальнейшие их встречи невозможны.

И мелкий снег падал, больше напоминавший дождь, — и разделил их, когда она повернулась и пошла к дому, формируя тонкую, но непроницаемую стену. Так что даже если он пристально всматривался ей вслед, то вскоре потерял ее из виду — так что даже если бы она захотела оглянуться, то не увидела бы ничего, кроме тонкой пелены.

Интересно, носит ли он ее галстук? Она тогда протянула ему его, как только села в машину, замерев в ожидании реакции. И удивилась еще, что он смотрит на нее непонимающе, но не хотела ничего говорить, потому что знала — что ни скажи, все прозвучит жалко. «Я не знаю, понравится ли вам, но вот возьмите…» «Мне так неудобно, что вы сделали мне подарок, и я решила сделать подарок вам, но…» Или короткое: «Это вам». Лучше уж промолчать. И она молчала, и он молчал, и все так же недоуменно вытащил из тонкого картона то, что вызвало у Сергея бурю негодования, — ярко-желтые солнышки-головы на сиреневом фоне — и рассматривал долго, и перевел взгляд на нее, и ей показалось, что и он…

— Это мне? — спросил недоверчиво, и она кивнула, вдруг испытывая умиление по поводу того восторга, с каким он покрутил кусок шелка перед глазами. А потом, одним движением сорвав с себя галстук, быстро повязал новый — сделав намеренно кривоватый узел, почему-то показавшийся ей очень стильным, очень его. Словно он вложил в этот узел все свое «я», всю свою сущность — элегантную небрежность, наплевательское отношение к общепринятым канонам, дерзкое подчеркивание своей индивидуальности. Она вдруг подумала, что вот у Сергея галстуки всегда получаются очень правильные, с большим таким, ровным узлом — и сам он весь правильный и законопослушный, а этот…

— Фантастика! — Восхищенно покачал головой, рассматривая себя в зеркало. — Алла, у меня нет слов. Просто нет слов…

Она еще подумала, что он специально так говорит, в угоду ей. И потому переспросила:

— Вам понравилось?

Он кивнул, продолжая смотреться в зеркало — как-то по-детски, с плохо скрываемым восторгом. И внезапно наклонился к ней, разворачивая к себе ее лицо, проводя рукой по щеке, глядя непонятно в глаза.

— Разве мне могло не понравиться? Версаче, сочетание идеальное. И главное — от тебя…

Ей показалось, что он хотел сказать что-то другое, но сдержался, словно боялся выдать эмоции. Она не отстранялась, хотя его рука была на ее щеке, чувствуя не только радость по поводу того, что он в восторге, но и какую-то близость, родство, что ли, образовавшееся между ними в этот момент. Может, потому, что то, показавшееся ей таким красивым, Сергей отверг с возмущением — а он с восхищением и благодарностью принял.

И еще ей показалось, что, отстраняясь, он тут же стал прежним — самоуверенным, нагловатым, дерзким, — спрятав глубоко внутрь то, что выглянуло наружу. И, уже не глядя на нее, перевел непонятный рычаг внизу, и машина поползла вперед.

Она так и не запомнила, где именно они были в этот затянувшийся до утра вечер. Сначала в ресторане, где она впервые в жизни попробовала японскую еду, потом в казино, где по его настоянию сыграла в рулетку, угадав номер, на который поставила по его совету. А потом был ночной клуб, по пути в который она намекнула, что уже пол-одиннадцатого и ей скоро пора возвращаться. Но он возмутился со смехом, обвинив ее в том, что она пытается зажать выигрыш, вместо того чтобы отметить его как следует, — и она подхватила смех.

Она скорее для очистки совести все это сказала — и еще потому, что впервые с момента встречи посмотрела на часы. Раньше некогда было — он вел себя так, что она вся, целиком и полностью, была поглощена тем, что их окружало. Но главное — им и его словами. То он рассказывал ей, как когда-то одевался только от Версаче — и денег толком не было, но он выкладывал чуть ли не сто долларов за нижнее белье и полторы тысячи за кожаную куртку. И жутко этим гордился, стараясь каждому показать, или намекнуть, или в лоб сказать, что на нем все от Версаче.

То он учил ее есть палочками, и рассказывал о японской кухне, и развеселил историей о том, как сжевал как-то положенный в тарелку для украшения пластиковый лист. То объяснял правила игры в казино. И еще что-то говорил — что-то смешное, веселое, интересное, — и она слушала и ни о чем не думала вообще. А по пути в клуб случайно увидела, который час, — но потом опять рассмеялась его шутке и ни о времени, ни о доме, ни о чем постороннем, короче, уже не вспоминала.

Самое приятное, что она нигде не чувствовала себя неуместной и чужой. Может, потому, что еще в машине он восхитился тем, как она выглядит. В ресторане она, правда, толком не видела никого и ни на кого не смотрела — больше поглощенная созерцанием и дегустированием непривычных блюд и его комментариями. А в казино, где куча людей была вокруг и все хорошо одеты, она только на мгновение подумала, что платье старое, да и туфли не новые, в общем, — но она так ощущала себя из-за того, что было надето под платьем, из-за его слов и взглядов…

Да он и не дал ей сосредоточиться на этой мысли, потащил играть, и она отвлеклась и увлеклась. А потом, в клубе, она уже не сомневалась в том, что вполне соответствует, — хотя, начни они с него, возможно, чувствовала бы себя не слишком уютно. Тут так по-светски было, сразу видно, что очень дорого, и публика соответствующая, более солидная, чем в казино.

По пути к столику она не успела никого рассмотреть — кроме женщины, сидевшей с кем-то неподалеку от входа, немолодой, в нелепом каком-то, на ее взгляд, платье, сверкающей золотом. А когда сели, сделали заказ, и только поднесла к губам бокал принесенною официантом вина — не ослепительно-кислого, как в «Пицце-хат», а мягкого и сладковатого, — как вдруг поймала взгляд Андрея, сосредоточенно устремленный куда-то, и повернулась чуть-чуть в ту сторону, заметив краем глаза высокую худую блондинку в черном брючном костюме, идущую уверенной походкой через весь зал. И, не успев освоиться тут, подумала, что он, возможно, жалеет сейчас, что пришел с ней, — потому что эта блондинка, она куда больше подходит ему, — и сжалась внутри. Чувствуя, что еще чуть-чуть, и та вершина, на которой она себя ощущала, вдруг надломится и рухнет вниз. Но ведь он сам ее пригласил — это из-за него они здесь. Лично она с ним вообще не собиралась…

— Привет! — Блондинка, замершая у их столика, смотрела на него, как на очень близкого знакомого смотрела, настолько близкого, что готова заявить на него права или поинтересоваться громко, с кем это он изволил сюда прийти, — и она растерялась.

— Какие люди… — протянул он сухо в ответ. И она заметила, что на эту девицу он смотрит не так, как на нее, — холодно, неприветливо, примерно так, как на официанта в том ресторане, где они с ним были в первый раз.

— А я звонила тебе на днях — хотела встретиться. Представляешь, заваливают ко мне в офис какие-то уроды, ну и начинают гнать. Я им — не на ту наехали, ребятки, а они отморозки какие-то, слов не понимают. Объяснила им, кто я и что — а им по фигу, похоже, заехать обещали на следующей неделе. Верят, придурки, что я им платить буду. Может, подъедешь, растолкуешь юношам? Да и вообще, пропал ты куда-то…

Она произнесла это медленно, растягивая слова, и замолчала, когда он как-то очень значимо кашлянул. И посмотрела в первый раз на Аллу — без интереса, как на пустое место, как на кого-то безликого, мешающего ей говорить с тем, кто ей нужен. И взмахнула длиннющими, до пояса, волосами, блестящими, как в рекламе дорогих шампуней. И лицо ее было красивым — так показалось, хотя она, Алла, не долго на нее смотрела, опустив глаза в ответ на встречный взгляд. Тонкий нос, яркие губы, загар — очень современное лицо.

Ей вдруг стало неловко за свой чересчур блеклый макияж — даже подумалось, что, возможно, он выдает ее возраст сильнее, чем что-либо, и уж точно показывает, насколько она несовременна.

— Может, быстренько тет-а-тет, а? Или ты освободишься скоро?

Он покачал головой медленно.

— Катя, я не один — ты же видишь. Да и праздник сегодня — нехорошо о делах в такой день. Позвони мне завтра — а лучше послезавтра. О'кей?

И, уже повернувшись к ней, будто девицы не было рядом, улыбнулся:

— Вот тебе, Алла, новое поколение, которое выбирает пепси, — одни дела на уме. Просто ужас…

Она успела увидеть недовольство на лице блондинки, и даже ее удаляющаяся спина показалась ей обиженной. А она сама чувствовала себя неплохо — особенно когда вспоминала ее фразу о том, что он куда-то пропал. Такое мстительное было чувство — что вот ей он позвонил и пригласил сюда, а той…

— Жестоко вы с ней. Наверное, я вам помешала? Такая эффектная девушка — а из-за меня… — Она произнесла это так по-светски, понимающе, как бы констатируя, и напряженно ожидала ответа.

— Алла, это она нам помешала. А что касается эффектности — поверь, что ты мне нравишься куда больше…

Внутри стало теплее. Но она словно не расслышала его слов, продолжив:

— Я так понимаю, что это одна из ваших многочисленных консультантов по разным вопросам — от духов до… У вас хороший вкус — молодая, высокая, стройная…

— Это у нее хороший вкус. — Он ухмыльнулся, с деланной гордостью вскинув голову. — Разве нет? А мои вкусы, — добавил, внезапно понизив голос, глядя на нее как-то очень откровенно, переводя взгляд с лица на грудь и ниже и обратно, — мои вкусы ты уже знаешь…

Она отвела глаза, случайно уткнувшись в блондинку, вернувшуюся за свой стол, где ее ждали двое мужчин, — что-то им объясняющую, как-то слишком громко рассмеявшуюся. Может, та сейчас рассказывала им, что встретила делового знакомого, припершегося с какой-то невзрачной теткой, с матерью скорее всего. Это было глупо — она никак не годилась ему в матери, хотя, конечно, выглядела старше, чем он, — но почему-то решила, что именно над ней, над ее неуместностью и нелепостью даже смеется девица.

— Интересно, что она о нас подумала? — спросила как бы абстрактно, тут же спохватившись. — В том смысле — почему вы со мной и кто я?

— Боюсь, то, что она подумала, не соответствует действительности. — Он улыбался, но слова заставили ее сжаться, почувствовать себя белой вороной в этом шикарном зале, вороной, на которую все косятся, показывая друг другу незаметными ей кивками, что рехнулась тетка, прицепилась к молодому парню, неужели не видит, что парень не для нее и ей тут не место. — Голова у нее пустая, конечно, но такие вещи она понимает, точно. Спорю, решила, что мы с тобой в очень близких отношениях, — потому и подошла, чтобы тебя рассмотреть. И думает сейчас, что мы тут посидим и поедем ко мне или к тебе, и в жизнь не догадается, как оно на самом деле. Хоть это меня утешает…

Он ухмыльнулся, и пружина разжалась — так резко, что снова забросила ее на ту вершину, на которой была. И которая, чуть пошатавшись под ее ногами, внезапно поднялась еще выше…

Больше она не смотрела ни на кого — ей было некогда, да и все равно, кто как выглядит и кто во что одет. Он заказал ей какое-то вкуснейшее блюдо — морские деликатесы с экзотическими фруктами, с авокадо, кажется, и чем-то еще, и с остро-сладким соусом. И десерт потом, и еще вина. И она ела и пила и совсем не боялась опьянеть в этот вечер, и только когда он заказал бутылку шампанского, заметив, что так положено, Новый год все же, пусть и старый, спросила кокетливо, не рассчитывает ли он ее напоить. И от души рассмеялась, услышав, что именно на это и рассчитывает, — такой смешной показалась ей фраза.

А потом на сцене был стриптиз — и она смотрела, говоря себе, что глупо стесняться, в этом нет ничего такого, хотя в первый раз, конечно, непривычное было зрелище, эти раздевающиеся на публике девушки. И даже неискренне восхитилась, когда он спросил, нравится ли ей, и выдала что-то про искусство, которое имеет разные формы.

— А вам? — Она по-прежнему называла его на вы, хотя он уже раза три ее просил перейти на ты. Но она не могла так, и ее не смущало, что они обращаются друг к другу по-разному. — Вам нравится?

— Ну здесь еще ничего — все-таки лучшее в Москве заведение такого плана. Где-нибудь на окраине вообще кошмар — чернуха просто. — Он вдруг взглянул на нее по-особому. — Но если честно, не очень. Вот если бы там была ты — а в зале только я…

— Андрей, перестаньте! — Она заставила себя улыбнуться, чтобы скрыть стыдливый испуг. И это ей удалось — как удалось смотреть на раздевающихся девиц, делая вид, что ей интересно. А то, что покраснела, было не страшно — все-таки темный зал. — Вы переводите разговор на меня, а на мой вопрос не ответили. А я точно вижу, что вам нравится — например, вот эта, в центре, пышная такая…

Грудастая девица в трусиках, шляпе и сапогах высоко задирала ноги, а обнаженный бюст упруго прыгал в такт движениям.

— Алла, если бы ты могла оценить, какая грудь у тебя, ты бы не спрашивала…

— Перестаньте, пожалуйста! — В голосе ее было больше кокетства, чем возмущения и настойчивости. Но он выставил вперед ладони, смеясь.

— Ну хорошо, хорошо. Кстати, тебе как больше понравилось — когда я был сверху или сзади? Мне — и так, и так, но вообще у тебя такая фантастическая попка…

Он говорил это негромко, но ей показалось, что его слова слышат все, — и она осмотрелась поспешно. Но вместо того чтобы сказать ему что-то строго и резко, сжаться, подумать, что он специально это говорит, напоминает про гостиницу и про это, — вместо этого она откинулась назад, поднимая высоко голову. Усилием удерживаясь в роли светской дамы, из которой чуть не выскользнула, чуть не оставила ее на стуле, как скинутую полинявшей змеей кожу, оказавшись серой и невзрачной под переливавшейся блестящей чешуей, в которую влезла не по праву.

Но она была светской дамой, сидящей за столом с мужчиной, с которым у нее было это… но больше никогда не будет. И она может лишь пожурить его за фамильярную дерзость — но не более. Потому что его восхищение ею — пусть и слишком откровенное, но ведь искреннее — заслуживает снисхождения.

— Андрей, — произнесла с укоризной, — Андрей, мы ведь договорились…

Сразу после того как она села в машину, еще перед тем как отдать галстук, она выдала ему первую пришедшую на ум фразу. Что принимает его приглашение в последний раз и едет с ним ненадолго — и только потому, что он вынудил ее его принять. И взамен на ее согласие он должен обещать ей больше никогда ей не звонить и встреч с ней не искать. И он кивнул — просто кивнул, вцепившись в ее глаза своими глазами, серьезными и задумчивыми. Которые сейчас улыбались.

— Извини, я повторяюсь. Признавайся — тебе ведь это все твои мужчины говорили? И ведь после меня тоже будут говорить, верное дело…

— Мужчины?

Она чуть не поперхнулась вином. Не сразу догадавшись, что он шутит, платит ей так за ее разговоры насчет его консультанток. И испытала облегчение, когда догадалась.

— Андрей, о чем вы говорите? Я замужем, у меня ребенок…

Он скептически покачал головой, как бы соглашаясь, и она поняла, что ее слова звучат глупо, — ведь наличие мужа и ребенка не помешало ей сделать это с ним. Пусть и не по ее воле это было, все случайно произошло — но она ведь не отталкивала его, не кричала, не протестовала. И еще она поняла, что он всерьез считает, что у нее были мужчины, кроме Сергея… и кроме него. И ей показалось что ее слова насчет семьи прозвучали двусмысленно — словно она кокетничала, прикрываясь семьей и творя под этим прикрытием, существующим для посторонних, все что угодно. Словно своим многочисленным любовникам она всегда говорила именно так — как настоящая светская дама из тех, о ком пишут любовные романы.

— Давайте сменим тему, пожалуйста… — попросила, почему-то чувствуя себя польщенной, что он так про нее подумал. Может, потому, что это подходило к играемой ею сегодня роли. И пусть она никогда не пробовала играть до недавнего времени, когда неудачно попыталась сделать это с Сергеем, пусть вторая попытка закончилась для нее плачевно, но сегодня ей ничего не грозило, во-первых, и она видела, что ему нравится ее роль, во-вторых, причем он убежден, что это не роль, и всячески ей подыгрывает, не догадываясь об этом. И в-третьих, она ей самой нравилась, эта роль, играемая в последний раз.

Эта роль, с которой ей сейчас было жаль расставаться — как, наверное, было жаль Золушке превращаться из принцессы в жалкую замарашку. И она отметила, что сравнение корректное — потому что она, как и Золушка, вынуждена возвращаться из сказочного мира в реальный. И пусть она сама была своей волшебницей, но против будней и быта никакие чары не могли ничего поделать.

Было уже начало второго, когда они вышли. Он уговаривал посидеть еще, но она напомнила про данное им слово. А на улице шел снег, засыпав ждавший их на стоянке «мерседес», и она вдруг подумала, что впервые в жизни идет в тонких туфлях по снегу — но в последнее время многое в ее жизни произошло впервые. И в последний раз. Наверное, не стоило торопиться — ей было хорошо сегодня, и она чувствовала себя великолепно, и вообще все было так… как не было никогда. И ей стало жаль, когда они вышли, что она сама призвала остановиться это чудесное мгновение — действительно мгновение в длинной жизни, в которой дальше не должно было быть никаких чудес.

Он молчал — не намекал на ночь в отеле, не предлагал больше никуда поехать, не убеждал вернуться. И промерзшая машина грелась, наполнялась теплом, заставляющим сползать осевший на стеклах снег, и огромная щетка, одна почему-то, расположенная в самом центре, в два движения расчистила видимость и продолжала заученно сметать крошечные снежинки, осмелившиеся оказаться у нее на пути.

— Я испортила вам вечер? Просто уже поздно… Но я ведь могу доехать сама, поймаю такси и доеду. А вы можете вернуться. Нет, правда, вы же говорили, что так любите старый Новый год, — а из-за меня…

Она не знала, почему произнесла это — почему ни с того ни с сего расчувствовалась. Или знала — хотя бы догадывалась?

— Люблю. — Он улыбнулся, но без особого веселья. — Смотрела «Последний бойскаут»? Там Уиллис говорит все время — небо голубое, вода мокрая, а жизнь дерьмо. И в общем, следует признать, что он прав — особенно когда праздники кончаются…

Машина тронулась с места, и уже через две минуты Смоленская площадь показалась впереди, и, хотя он ехал очень медленно, явно не торопясь никуда, еще через две минуты должна была показаться Пресня, а там налево, к зоопарку, и еще пятнадцать минут, и…

— Если хотите, — начала она нерешительно, не зная, как лучше это сказать, чтобы он правильно ее понял. Торопясь — потому что вот-вот они должны были свернуть к «Баррикадной». Не встречая никакого внутреннего сопротивления — и этому не удивляясь. — Если хотите, мы можем заехать куда-нибудь еще — совсем ненадолго. Я бы не хотела, чтобы вы портили себе праздник из-за меня — так что, если хотите, я… я с удовольствием…

Он посмотрел на нее внимательно, и «мерседес» рванул вперед, проскочив левый поворот на площади Восстания, свернув во дворы, не доезжая площади Маяковского, поплутав по переулкам, останавливаясь у какого-то дома с яркой вывеской.

— Еще полчаса у тебя есть? Тогда с меня бутылка шампанского — гарантировали, что лучшего. «Дом Периньон», какой-то там невероятной выдержки. Это тут я номер заказывал — вместе с шампанским. У них тут тусовка на всю ночь — ресторан, шоу-программа, ну и номер в придачу, а я еще сказал, чтобы две бутылки в номер отнесли. Но номер мы им подарим за ненадобностью, а вот шампанское заберем — и выпьем его в ресторане. Как мысль?..

Она чуть не выпалила, что у нее есть не только полчаса, но, может, даже целый час. Потому что… потому что некуда было торопиться. И был Новый год, пусть и старый — хотя куда более праздничный, чем тот, который она встречала тридцать первого декабря. И ей, как и ему, не хотелось, чтобы праздник кончался так быстро. Впервые за много лет не хотелось — впервые за последние пятнадцать лет, а может, вообще впервые. И хотя сейчас, две недели спустя, идя по Арбату, она верила, что, разумеется, не догадывалась, чем все закончится, — тогда она сама поднялась в этот номер, объясняя себе, что ей просто любопытно. Она ведь никогда не была в гостинице, тем более такой — как в западных фильмах и книгах. Он не убеждал ее вовсе — наоборот, попросил подождать, пока он поднимется и вернется. И взял ключ у стойки, и уже пошел к лифту, и, спохватившись, вернулся обратно.

— Сигару забыл в машине — одну секунду, я сейчас…

Ей на какой-то момент стало неуютно в холле — она вспомнила, как говорила ему, что не проститутка, чтобы приглашать ее на ночь в гостиницу, и как подумала, перед тем как поехать с ним, что, стоило бы ей зайти в этот отель, на нее сразу весь персонал начал бы коситься, думая, что рехнулась тетка, в ее возрасте о другом надо думать. Но никто из персонала на нее не косился — вообще никто, хотя куча народу дефилировала внизу, несмотря на позднее время, но они были слишком заняты, чтобы на нее коситься, а может, она естественно тут смотрелась. Тут и рядом с ним — потому что ей казалось уже, что они хорошо смотрятся вместе.

Откуда-то доносился шум, и она подумала, что это ресторан. Ощущая, что с непривычки устала сегодня от шумных сборищ — ресторан, многолюдное казино, потом клуб с громкой музыкой, яркой сценой, мельканием девиц, людьми вокруг. И когда он появился, держа в руках металлический футлярчик, поблескивая тающим в коротких красивых волосах снегом, заметила тихо:

— Знаете, я подумала, что мы могли бы выпить шампанское в номере — если вы обещаете…

Он ничем не показал, что удивлен — или что торжествует, потому что ему кажется сейчас, что удался очередной его план, хотя он еще не догадывается, что ошибается. И просто сделал жест рукой в сторону лифта.

Там было так… по-заграничному, что она даже растерялась немного. Двухкомнатный номер — полулюкс, как он сказал, извинившись, что люксов не было уже, — с огромной кроватью в одной комнате и креслами и столиком в другом. Бар, телевизор, шкафы, ослепительные туалет с ванной — кусок заграницы, которой она не видела никогда. И пахло так же — иностранно, необычайно вкусно, как-то очень празднично.

Она осматривала все, пока он ушел — сказал, что на секунду. Которая затянулась минут на десять. Это оказалось кстати — ей так хотелось в туалет, давно уже, и она озиралась, пока они сидели в клубе, но не увидела ничего, никаких потайных дверей. Может, они на первом этаже были, может, где-то еще — спрашивать его было неудобно.

Так что, когда он вернулся, она успела все сделать и все осмотреть — восхитившись гигантской кроватью, которая была даже побольше, чем у него. Сказав себе не слишком трезво, что все-таки в гостиничном номере есть что-то порочное — и пусть она знает, что в соседней комнате стоит кровать, и это будет самым порочным ее ощущением в эту ночь. А потом он открывал шампанское, и появилась официантка с подносом — икра, сыр, сухарики, пирожные, ваза с фруктами. А она сидела в кресле, радуясь полутьме — сама включила торшеры и ночники, избегая люстр, убрав верхний свет. Автоматически убрав, словно была настоящей покорительницей мужских сердец, знающей, что неяркость выгодно оттенит лицо, сделает более нежным, гладким и загадочным.

И видела, как свет преломляется в его глазах, населяя их огоньками, заставляя сверкнуть, когда он посмотрел на нее, ставя перед ней бокал и садясь напротив нее за накрытый официанткой столик, на котором горели зажженные ею свечи.

Они молчали оба, он смотрел на нее, и она, отводя глаза, первая нарушила тишину:

— Ну что ж, давайте выпьем за Новый год. Должна признаться, что у меня давно не было такого праздника…

Он закурил, выпустив густой дым, кисловатый и ароматный, — еще больше напомнив ей иностранца, каким-то образом оказавшегося рядом с ней. Точнее, это она каким-то волшебным образом оказалась рядом с ним в чужом, но таком красивом, таком манящем мире, пахнущем духами «Дольче вита». В котором ходят по ресторанам, казино и клубам и дарят дорогие духи и цветы. В котором снимают номера в отелях и ездят на хороших машинах. В котором говорят красивые слова и поднимают женщину на ту высоту, на которой она даже не рассчитывала оказаться. В нем все было по-другому, в этом мире, который живет такой сладкой жизнью, и хотя это был не ее мир, он стал ее на этот вечер и на эту ночь. До той секунды, пока она не скажет, что ей пора.

— Я рад, что тебе понравилось. И даже не буду говорить, как понравилось мне. Ты ведь еще не торопишься — праздник продолжается?

Она кивнула, глядя, как он откладывает сигару, небрежно намазывает икру на тост — так, словно каждый день ее ест, притом без особого удовольствия, — а потом берет в руку бокал, наполненный необычного цвета жидкостью. К которой она не притронулась пока, помня, что он сказал про фантастическую какую-то выдержку, и представляя себе потемневшие бочки и замшелые подвалы, мрачные замки и ослепительно зеленые луга.

— Знаешь, не люблю говорить на такие темы, но… — Он был серьезен, очень серьезен, и она слушала внимательно, не боясь услышать то, что он скажет, зная, что ей это понравится. — Давай за прошедший год. Не за новый, а за прошедший — мы же не знаем, что будет в новом, а что было, знаем. Так что давай выпьем за тот год, в котором мы с тобой познакомились — если честно, это самое памятное из всего, что в нем было. Деньги, бизнес, консультантки, как ты их называешь, — суета все, мусор. А ты… Короче — за то, что было…

И, подмигнув ей, как бы показывая, что не надо воспринимать его слова слишком всерьез, протянул к ней бокал…

Когда она в следующий раз посмотрела на часы, было уже почти три. Она машинально на них посмотрела — и тут же отвела взгляд. Они так хорошо сидели, ей было так приятно, и шампанское было необычайно вкусным, и еда, и он угостил ее сигарой — правда, она закашлялась, случайно втянув дым, но все равно было здорово. И она сказала себе, что в конце концов ей и правда некуда спешить и можно досидеть так до утра. Матери она позвонила — с его телефона из машины, когда он вышел тактично, а она быстро протараторила, что все здорово и ей так весело, и на слова «ну так и оставайся там» ответила «наверное».

Так что никто ее нигде не ждал — кроме приближающегося утра, которое должно было возвестить об окончании праздников и возвращении к прежней жизни. Прозаичной и будничной, в которой каждый день похож на другой. И ей совсем не хотелось, чтобы это утро наступало побыстрее, — ей хотелось пожить еще в этом мире. В который она больше не должна была возвращаться, в котором она чувствовала себя так, как никогда.

Она быстро подняла на него глаза, отведя их от часов, заметив, что он смотрит на нее задумчиво. Ей как-то неловко стало за то, что случайно совершенно поглядела на циферблат — словно ей скучно с ним.

— Нет-нет, Андрей, я не тороплюсь — если хотите, мы можем посидеть еще…

— А? — Он потряс головой, словно отвлекся. — Извини, задумался…

— О чем же? — спросила, чуть кокетничая, думая услышать очередной комплимент — потому что он точно смотрел на нее, пока думал о чем-то.

— Да… — Он махнул рукой с той дерзкой ухмылкой, которая так не понравилась ей сначала, но которая сейчас казалась неотъемлемой его частью, а значит, нравилась ей, как и он сам. — Ничего такого…

— Так нечестно. — Ей вдруг жутко захотелось узнать, о чем он думал, это важным показалось необычайно. — Вы должны сказать…

— Без обид?

— Без обид, — ответила твердо.

— Ну если без обид… Если без обид, то думал о том, что сижу с такой красивой сексуальной женщиной, и хочу ее жутко, хорошо, пиджак все скрывает, и представляю, как мы с ней идем вместе в ванную… Кстати, тебе нравится секс в ванне? А потом мы в постели — в этой, в соседней комнате, — и я сверху, сзади, сбоку, как угодно и куда угодно. Сидя, лежа, стоя, много и по-разному. И ей это нравится. А когда устаем, пьем шампанское, курим, едим и начинаем снова. Но самое печальное, что эта женщина меня совсем не хочет…

Она не отводила глаз, слушая его, и если и покраснела, то этого не заметила — потому что в том, что он сказал, не было пошлости. Это было честно и искренне — и в конце концов она сама вытягивала из него ответ. Вот только что ответить ему, она не знала — а он молчал, кажется, даже не ждал ее слов, и наконец серьезность ушла с лица и он подмигнул ей, подливая шампанского, снова раскуривая потухшую сигару.

— Вы не правы, Андрей… Я вам очень благодарна за праздник — за все. И… и вы мне очень нравитесь. Просто…

Она замолчала, не зная, что должно быть за этим «просто». «Просто я не могу» — честно, но глупо. «Просто я равнодушна к сексу» — тоже честно, но лишнее совсем. «Просто я замужем» — но она промолчала, когда он уверенно заявил про ее многочисленных любовников, а к тому же у них это уже было. Скомканно, правда, и она стеснялась, не чувствовала ничего. Впрочем, она и с Сергеем почти ничего не чувствовала — так, изредка, а если учесть, что у них это вообще было очень редко…

Он курил, и дым почти скрывал его лицо, затягивал его еле проницаемой завесой — интеллигентное, красивое, умное лицо мужчины, которого она проклинала еще три дня назад. И которому была так благодарна сейчас — за то, что почувствовала себя совсем другой. За то, что пережила это, как говорит Ольга, приключение — первое и последнее в ее жизни приключение, которое должно было закончиться уже утром, через каких-то два-три часа, как только она скажет, что ей пора. Приключение, которого ей хватит на всю оставшуюся жизнь, которое даст ей возможность ощущать себя по-другому, когда при ней будут говорить о любовниках и поклонниках и мужчинах вообще. Немного незавершенное, немного неполное, без логической концовки — неотъемлемой части любого любовного романа или мелодрамы, — но все же приключение.

— Просто… Просто я предпочитаю принимать душ в одиночестве… — закончила внезапно, не виня в этом ни его комплименты, ни сильно опьянившее ее шампанское, потому что в глубине души догадывалась, что все кончится этим. — Если вы не возражаете…

Она не знала, сколько это длилось. Знала только, что в душе была недолго — задержавшись там лишь на то время, которого хватило на тщательное, но суетливое мытье, а то, чтобы рассмотреть себя в зеркале, злясь немного на чересчур яркий свет, делающий заметным тонкий слой непривычной пудры на лице. На то, чтобы еще раз убедиться, что все в порядке, судорожным движением вывалив на столик, причудливо оторочивший розовую раковину, все содержимое предусмотрительно захваченной с собой сумочки, запихнув обратно проездной, скомканный Светкин носовой платок, таблетки от головной боли. На то, чтобы заново замазать сеточку вен на ноге пудрой — и решительно натянуть на влажное местами тело черное белье. И, поколебавшись, открыть дверь.

Он был уже раздет, и она старалась не смотреть вниз, глядя ему в лицо, замечая его восхищенный взгляд. И как только он ушел, села в кресло, делая еще глоток, набираясь смелости, которая, в общем, была ей не нужна. Сказав себе, что в конце концов это же действительно последний раз — а значит, она должна почувствовать все, не мешая себе смущением, стеснением и стыдом. И так и сидела, когда он вошел — в сильно оттопыривающемся полотенце вокруг бедер — и встал перед ней на колени, чуть приподнимая комбинацию, запуская под нее руки. И, не успев поставить на стол бокал, почувствовала его губы, язык и пальцы на шее, груди, животе.

Сергей тоже так делал — но он просто касался губами. А сейчас — сейчас ее покусывали, влажно и жадно водили по ней языком, как-то очень откровенно и оттого стыдно. Это было не глупо и нелепо, как бывало давно с Сергеем — как-то неловко, так что было неудобно и ему, и ей, как-то по-дурацки, — а именно откровенно.

Она только вздрогнула, когда он потянул вниз штанишки, и, пролив на себя шампанское, все содержимое бокала, откинула голову, опуская вниз руки, роняя бокал на ковер, боясь разбить, говоря себе, что потом надо не забыть, что он там, не то наступит еще. Но тут же забывая, постанывая, когда его губы и язык перешли ниже, на внутреннюю сторону бедер, пытаясь стыдливо свести ноги, чтобы он не смог коснуться как-то того места. И охнула, когда он развел их одним движением, мягким, но уверенным, так что они оказались на подлокотниках, а через мгновение был в ней, большой, горячий, твердый.

Он так делал это — не как Сергей, не аккуратно, а сильно, глубоко. Поза была тоже слишком откровенной — но было полутемно, и она не смотрела на него, она вообще никуда не смотрела, прикрыв глаза, ощущая, как непривычно мокро все там. Слушала влажные звуки, а потом влага начала греться, становиться все горячей и горячей, и она застонала уже всерьез, когда легкий спазм заставил ее выгнуться, напрягшись. И тут же отпустил, вынув из нее все силы, сделав ватными ноги и тело.

Потом он перевернул ее — и она уже стояла на коленях на полу, упираясь головой в спинку кресла, ощущая лицом мягкость кожи и ее запах, и его руки, то стискивающие, то гладящие ее сзади. Ей показалось, что это… ну это… у него не больше, чем у Сергея, но почему-то он проникал ужасно глубоко, делая чуть больно. Она вдруг представила себя со стороны — в короткой черной комбинации до талии, уронившую голову вниз, такую безвольную в его сильных руках. Совсем не такую, как в прошлый раз, — но взрослую, уверенную, ухоженную женщину, не стесняющуюся своего тела, делающую то, что она хочет.

Она даже не заметила, как он остановился, — просто почувствовала, как он ее поднимает и поддерживает, садится в кресло сам, сажая ее на себя. Он был чуть выше ее, худой в отличие от невысокого массивного Сергея, — но так легко все с ней проделывал, словно она не весила вообще ничего. Она по-прежнему на него не смотрела — новая поза была стыднее предыдущих, — но вцепилась в него руками, чтобы не упасть, чувствуя оголившимся животом и бедрами мокрость его кожи. Тяжело дыша, замирая всякий раз, когда он подавался вперед. И пришел новый спазм — сначала лишивший дыхания, вселивший в нее дрожь, а потом заставивший ухватиться за него покрепче, царапая невольно ногтями.

— Поцелуй меня, ладно?

Она потянулась к его губам, которых ни разу не касалась — потому что он сам этого не делал, — но он снял ее с себя, наклоняя ее голову вниз. Она, честно говоря, не поняла, о чем он, и только когда он нагнул ее прямо между своих ног, подняла глаза, видя, что он смотрит на нее как-то затуманенно, словно опьянел от того, что было. И сообразила — и в первый раз напряглась, потому что она читала о таком, но читать одно — а вот делать…

Но он не отпускал ее и вдобавок опустил руку, придерживая себя там, наклоняя себя так, чтобы оказаться перед самым ее ртом — и она сначала лизнула это, содрогаясь внутренне, а потом еще. Это, которое видела так близко в первый раз — пятнадцать лет замужем, а ведь видела только на расстоянии, и то неотчетливо, всякий раз прикрывая глаза. Большое, красное даже в полутьме, горячее, покрытое белым налетом, пахнущее животно.

— Нравится? — Голос его был хриплым, и она застыла, так и глядя на это, не зная, что ответить. — Ну возьми, давай…

Он надавил, и она ткнулась в это лицом и, округлив губы, приняла это в себя, действуя по наитию, ужасно чмокая, чуть задыхаясь, когда он подавался нетерпеливо навстречу, гладя его двумя руками, по его учащенному дыханию понимая, что, видимо, все делает правильно. Говоря себе, что как еще может это делать она — она сегодняшняя?

Она делала это в первый раз — и поперхнулась, когда вязкая горячая жидкость плеснула в рог. Но он не отпускал, и она лизала и глотала, давясь. И когда он отпустил ее наконец, подняла голову, поймав его взгляд и понимая, что он смотрел неотрывно, как все происходило, и видя такое удовольствие на его лице, что улыбнулась ему уставшими губами. Думая про себя, что выдержала испытание и оказалась на высоте — на той, на которой должна быть женщина из того мира, в котором она была сейчас. И взяла со стола его бокал, жадно выливая кисловатую жидкость в горячий, пересохший, слипающийся рот.

— Алла, ты надо мной издеваешься… — произнес наконец тихо, усмехаясь. — Я чуть не умер… Просто фантастика…

Может, потому, что он это сказал — Сергей за пятнадцать лет ни разу ни слова не произнес по поводу того, что у них происходило изредка, — она промолчала, когда он пришел к ней в душ. Когда отодвинул занавеску и стоял молча, рассматривая ее — голую, при ярком свете, не знающую, как прикрыться. И вдруг влез к ней и мыл ее, касаясь везде скользкими мыльными пальцами. А она старалась прижиматься к нему, стесняясь немного того, что он ее видит. А потом вытер и привел в спальню, оставив одну лишь на несколько минут и возвращаясь с шампанским и с бутербродами. Садясь рядом, глядя с улыбкой, как она утоляет проснувшийся зверский голод.

— Устала?

Она кивнула, вдруг смутившись.

— Мне тут врач порошок один порекомендовал — усталость как рукой снимает, в секунду. Такой безвредный, натуральный, никакой химии. Редкость, между прочим. Хочешь? Его нюхать надо — но можно и в шампанское. Просто если ты устала — а я так тебя хочу…

Она молчала, но, когда он вернулся, молча взяла у него из рук бокал, в котором в свете ночника над кроватью увидела оседающие белые крупинки. И вспомнила красивый стеклянный шар, который как-то привез из-за границы Сергей, — потрясешь, и над спрятанным в нем миниатюрным городом начинает падать снег. И ей на секунду показалось, что она видит в бокале этот полусказочный город, и перенесшуюся в него их гостиницу, и чуть светящееся окно их номера. И тени за ним, ее и его. И последовала его примеру, когда он залпом опустошил свой бокал и замер, словно ожидая эффекта.

То, что происходило дальше, запомнилось плохо. Буквально через мгновение, ну может два, она страшно опьянела — оказавшись в какой-то невесомости, испытав непреодолимое желание, чтобы он, сидящий рядом и пристально смотрящий на нее отчего-то очень блестящими глазами, перестал ее просто гладить, а делал что-то совсем другое. И сама опустила руку, касаясь его там — плохо понимая, что делает, — и в каком-то припадке страсти, вовсе ей не свойственной, что-то шептала лихорадочно и даже выкрикивала, когда он вошел в нее и начал двигаться.

Она помнила только, что это было по-разному и очень долго, и она уже не лежала неподвижно, когда он с ней это делал, а сама двигалась ему навстречу, потому что та невесомость, в которую она попала, жгла ее между ног, заставляя приближать очередную судорогу, желать ее, молить, чтобы она пришла поскорее. И их было много, этих судорог, — а потом она еще лизала его там, сама, без его просьб.

— Господи, я так опьянела, — прошептала влажными липкими губами, когда он успокоился наконец, когда она проглотила все и еще какое-то время гладила его там, глядя на остатки мутных белых капель, вытекающих оттуда, не отводя глаз от не смущающей ее впервые увиденной картины. — Вы меня все-таки напоили, это нечестно…

И улыбнулась, показывая ему, что она шутит, и легла рядом, потому что он притянул ее к себе. И отключилась.

А ровно в девять он остановился у ее дома, по ее просьбе чуть не доезжая до подъезда. И она — уставшая, но довольная, абсолютно трезвая, но ни о чем не жалеющая, немного грустная оттого, что наступило утро, и чуть стесняющаяся его после всего, что было, и потому молчавшая всю недолгую дорогу — повернулась к нему, глядя на него абсолютно серьезно, подбирая весомые и финальные слова.

— Знаете, Андрей, — она встретилась с ним глазами и перевела взгляд чуть в сторону, на руль с надписью «airbag» и впечатанным в него красивым значком, — я должна вам кое-что сказать. Я должна вам сказать… вы можете мне не верить, но я в первый раз изменила мужу. Я пятнадцать лет замужем, такого не было никогда, это в первый раз. Я надеюсь, что вы понимаете, что это значит для меня. Но больше быть ничего не может — понимаете, не может. Я вам сказала еще вчера, что это последняя наша встреча — наверное, поэтому она получилось такой… такой… — Она не нашла слова, а он молчал, и она закончила медленно: — Я вам благодарна за все, очень. Но я прошу вас больше мне никогда не звонить и сюда не приезжать. Потому что… Потому что…

Она наконец посмотрела на него, видя его глаза — спокойные, понимающие.

— С Новым годом, Андрей, — и… и всего наилучшего в новом году…

Он ничего не сказал, не сделал ни движения, и она открыла дверцу и вышла — и пошла не оборачиваясь. Сейчас, сегодня, две недели спустя, думая, что сказала в самом конце банальность — красивую мелодраматичную банальность. Но в конце концов это ведь и была мелодрама — та история, которая закончилась, как только за ней захлопнулась дверца «мерседеса». И которую она вспоминала сейчас, идя по почти весеннему Арбату, щурясь от яркого солнца, отрицающего саму мысль о том, что совсем недавно была зима, и Рождество, и Новый год — и старый Новый год. Словно их и в самом деле не было…

— Это Ленка звонила — мы с ней работаем вместе. Представляешь, мужик ее предложение ей сделал. Нет, ну ты представь! Бизнесмен — я его видела как-то, постарше тебя, «мерседес» трехсотый, охрана, солидный мужик. Она с осени с ним — почти столько, сколько мы с тобой. И вот замуж зовет. Ленка говорит — кольцо подарил — закачаешься, и сказал, на Багамы махнут перед свадьбой. У него квартира где-то в Ясенево — Ленка говорила, обалдеть можно, двухуровневая, все навороты. Машину ей обещал на свадьбу подарить — во устроилась! Главное — ты же видел Ленку? — ну ничего такого. Плоская, доска вообще. А вон повезло. Вообще чего-то все мои замуж выходят — Алинка перед Новым годом, теперь Ленка вот…

Танька посмотрела на него искоса, но он сделал вид, что не заметил. Продолжая лежать на диване, выдыхая в потолок дым. Прекрасно понимая, что она хотела сказать — что ей хочется, чтобы он на ней женился или хотя бы для начала купил ей машину. Каждый день об одном и том же — не помнит, что ли, что вчера говорила? Ну каждый день, в натуре, — рассказы о шмотках, побрякушках, тачках в разных интерпретациях, но с одним смыслом. И через день — о свадьбах и поездках за границу. И так две недели — е…нуться можно!

Сам виноват — не надо было ехать к ней. Но Кореец после той стрелки категорично сказал, чтобы сваливал, вообще сваливал, за границу, и минимум пару месяцев чтоб в Москве не появлялся. И никаких возражений не слушал. «Сваливай, Андрюха, пересиди и пацанов забери — сам все решу». А он пьяный был, озлобился — ну не нужна тебе моя помощь, ну и не надо — и звякнул Таньке. Жди, мол, приеду завтра — поживу у тебя какое-то время. Вот и приехал — считай, две недели назад.

— Виски лучше налей…

Танька скорчила физиономию — он заметил это краем глаза, — отошла к бару, вернувшись с наполненным до половины стаканом, в который забыла бросить лед. Но даже напоминать ей не хотелось — ведь наверняка специально не бросила, сучка, обиделась. А может, и вправду забыла, что он только со льдом пьет, — башка-то пустая. За те почти две недели, что прожил у нее, убедился в этом окончательно. Даже удивился, как раньше этого не понял. В кабак с ней сходить классно — эффектная телка, он любил, чтобы именно такие рядом были, — и в койке класс, хотя он был уже уверен, что ни хера она толком не чувствует. А в остальном — пустышка натуральная.

Даже пожрать приготовить не может — вроде пацаны жратвы навезли полный холодильник, а как-то захотел пожрать, так Танька такое говно дала, что блевать впору. Потом сказал им, чтобы чего попроще купили — пиццы всякой, такого, чтобы готовить элементарно, — так даже пиццу умудрилась подпалить, камень получился обожженный. Хорошо хоть, аппетита нет — считай, две недели вискарем и питается, второй ящик «Блэк лейбла» к концу подходит. С утра принимал граммов сто и целый день понемногу кайф поддерживал. И вроде и не трезвый, но и не пьяный. Кокса бы, конечно, — но об этом пацанов просить не хотелось.

Зазвонил телефон — не мобильный, ее, — и Танька подскочила с такой скоростью, словно только и ждала, что кто-то позвонит, словно зверела от скуки, сидя с ним.

— Алло? Кто? Да-да, ну конечно, помню. — Она краем глаза посмотрела на него нерешительно и, убедившись, кажется, что он не слушает, продолжила все тем же радостным до ужаса голосом: — Ой, я не знаю — так неожиданно. Нет-нет, я не одна — у меня… подруга вот заехала, сидим с ней. Я перезвоню, хорошо? Прямо через две минуты и перезвоню. Сейчас запишу… Ой, представляешь, Андрюш, это из журнала одного, сняться предлагают. — Танька затараторила так быстро, и глаза бегали, но он и до этого все уже понял. — А про подругу я так — чтоб не подумали чего. Мы ж сегодня никуда все равно не поедем, да, Андрюш? Я, может, тогда позвоню им, подъеду сейчас — раз все равно дел нет…

Он мотнул головой.

— Давай…

Она выскочила в соседнюю комнату — хорошо, двухкомнатную ей снял, так бы точно уже е…нулся, если бы в одной комнате с ней сидел все это время, — и голос, доносившийся оттуда, ясно показывал, что никакой это не журнал ни хера, а мужик какой-нибудь, приглашающий ее в кабак. Видать, даже домой собирался заехать — с чего бы еще начала про подругу лепить? Значит, не в первый раз звонит и здесь уже, может, бывал, может, и трахал уже. Сомнений не было, даже лень было поднимать трубку и слушать, о чем они базарят. Он уже стопроцентно знал, что она трахается где-то на стороне и ходит с мужиками по кабакам, — телефон в ее отсутствие частенько позванивал, и хотя он не подходил, но слышал, что наговаривают ей на автоответчик.

Но почему-то его это не задевало. Еще месяц назад побеседовал бы с ней предметно или проследил бы до кабака и начистил бы рыло тому, с кем она там сидит, потому что счел бы это оскорблением. А тут по фигу стало. И потому, что другое в голове, и потому, что надоела.

Первые дня три еще ничего было — сказал, что проблемы серьезные, надо отсидеться, и она обрадовалась даже вроде, от него ни на шаг, все расспрашивала, с сочувствием своим лезла, успокаивать пыталась — хотя видела, что ему это на х…й не надо, да и все равно ей ни слова, разумеется, не сказал. Сказал только, что партнер подвел, навел милицию, вместо того чтобы долг отдавать, — примерно то же, что говорил когда-то Алле.

Когда приехал к ней, думал, что самое правильное решение нашел. Тем более не звонил ей давно, а был в последний раз в конце декабря — так она счастлива была вроде, что объявился, все время рядом крутилась. Чего сделать, чего принести, только скажи — такая заботливая, е…нешься просто. У нее месячные были, когда он приехал — так она сама крем принесла, хочу, мол, в попку, хотя до этого отнекивалась всегда. В общем, первые три дня только пили и трахались — под непрестанную Танькину болтовню.

Может, надо было ей чего пообещать — туманно так, в будущем, — но он молчал. И Танька поняла, видать, что ее базары ему не интересны, и покупать он ей ничего не собирается, и на какие-нибудь Багамы тоже не свозит, и жениться на ней не планирует — надо же, какая х…йня может в бабью башку влезть, — и обиделась. Как-то глупо обиделась… то дуется, то заново начинает о том же, словно понять никак не может — ну точно башка пустая. Скажи он ей, что ладно, купит ей «поло», о котором она жужжит все время, — вот кончатся проблемы, сразу купит, — визжала бы от восторга все две недели. Но он не говорил — не из жадности, из принципа. Пусть научится, сучка, вести себя нормально — видит же, что проблемы, так чего лезет, подождать, что ль, нельзя?

Так что дня через три Танька заскучала — заявив, что больше дома сидеть не может и так на работе отпрашивалась. Он-то знал, что работы толком у нее нет — так, время от времени, если подвернется что, — но молчал. Решил, что пусть сваливает лучше куда-нибудь, пока не зае…ала окончательно. Поначалу говорил себе, что зря он на Таньку гонит — просто привык все время делать что-то, куда-то ездить, всегда пацаны кругом, мобильный звонит. А телки были только на вечер и на ночь — когда особо не до слов, когда сходишь куда-нибудь, а потом в койку. А теперь от непривычного безделья и кажется, что и с ней тоска. Но потом решил, что не в этом дело — а просто в том, что пустая Танька.

Да и достала она за это время — неаккуратностью, вечно грязными белыми носками, тем, что с утра не накрашена, только если собирается куда, так, словно его мнение ее не интересует или специально проверяет его реакцию на повседневную, так сказать, жизнь. Тем, что ломала сигареты в пепельнице, засыпая ее табаком, и бросала туда же яблочные огрызки, и роняла крошки на пол, когда ела. Да, в общем, всем бесила — внезапно острыми коленками, тем, что часами сидит в ванной, и непрекращающимся трепом, естественно.

В общем, ему же лучше было, когда она сваливала — лучше уж одному, чем с ней. Что была она рядом, что нет, все равно возвращался мыслями к той стрелке и той ситуации, которая сложилась после нее, — не к самым приятным мыслям, короче. Может, потому и был все время под кайфом.

От Голубя он знал, что происходит. Тот, правда, сам тоже не светился по совету Корейца — вместе с Толстым отсиживался на хате у пацана одного, — но в город выбирался и дела кое-какие делал по мелочи. Это Голубь ему номер мобильного поменял и к Танькиному дому пацанов надежных подогнал, чтоб сидели у подъезда в тачке и, если что, делали, что скажут, — за продуктами ездили, еще чего. Голубь его загранпаспорт к Константину отвез и привез вчера с проставленной шенгенской визой, а штатовская у него и так была, на три года. И Аллин паспорт заодно привез — в котором Костя тоже шенгенскую шлепнул, как он его давно еще просил, еще когда притащил ее туда. Думал Голубя к ней послать — пусть отдаст ей, — но потом забыл. Уж больно херовые новости Голубь доставил вместе с паспортом, ну совсем херовые.

Так что Пашка на контроле был — и это был единственный плюс, единственная нормальная весть. Все-таки надежный пацан Пашка — Кореец ему тоже посоветовал затаиться на время, все ж знают, что он у Лешего правая рука, и догадаться, что он тоже в перестрелке участвовал, не так уж сложно. А он ни в какую. Не высовывался, правда, особо — если надо было куда-то пацанов отправить, сам не ездил, через Сашку Хитрого и Ваську Крючка действовал, еще двух Андреевых бригадиров. Но к Таньке приезжал сам — в первый раз прямо на третий день после всего и приехал, еще смеялся, что улегся на заднее сиденье в джипе, не то ведь будешь просто сидеть и в окно смотреть, так рядом на светофоре тачка с пацанами Трубы тормознет. Так что не труханул Голубь. И кажется, даже еще больше Андрея зауважал после той стрелки — и без того предан был всегда, а тут смотрел так, словно не провалом кончилась стрелка, а полной победой.

Хотя какая там победа — четыре трупа и несколько раненых с той стороны, Коробок и двое раненых с этой. Голубь узнал, что, когда менты примчались, кроме тачек расстрелянных — три джипа тех и «ниссан» Коробка, — нашли еще трупы Черного, трех людей из его охраны и то ли трех, то ли четырех раненых. Тачки им все пораскурочили, когда стрельба была, — видать, те, кто уцелел, двое или трое, сколько их там было, ноги сделали. Бросили своих — и ноги. А пацаны, которые по ним шмаляли из тачек, своих раненых увезли, задело двоих, но Голубь сказал — несильно. Так что следов никаких не оставили сами — джип Коробка на него был оформлен, ну так помер Коробок, а в остальном ищи сколько хочешь, хер найдешь.

Голубь сказал, что по телевизору показывали и в газетах было — мол, самая кровавая бойня в Москве. Ну насчет самой кровавой — лажа, и похуже было, когда в сауне тогда ореховских расстреляли, человек пять или шесть, в девяносто третьем. Сказал, мусора по ящику трещали, что найдут, — но они хер найдут, если кто не стукнет, а Славкиным и так известно, кто это сделал.

Так что полная херня вышла — рассчитывал, что приедет Славка максимум с тремя людьми, их и завалить, а вышло, что столько крови пролили, а зря. Но хоть то, что Голубь на него еще уважительнее смотрел, — хоть это радовало. Потому как даже была мысль, что пока он прятаться будет, пацаны поразбежаться могут. Стреманутся ситуации, решат, что их теперь всех могут начать отстреливать, раз они под ним, под Лешим, — и уйдут под кого-то другого. Мол, Лешему один х…й конец — о себе думать надо.

Еще была мысль, что не только Кореец заключил, что он облажался с Трубой, но и пацаны решат, что не для него такие дела, а значит, и многие другие не для него — а значит, под таким работать не хера. И когда он по Голубю понял, что это не так совсем, — хоть немного приободрился. Сразу снова почувствовав себя тем, кем был до стрелки.

Ненадолго, правда, — потому что вне игры был. И делалось без него все. Без него отгоняли банкиру «мерс», который он Андрею давал, — предварительно дочиста отмытый от крови Коробка. Без него уезжали из дома в Переделкино, подчищая там все и забирая все стволы. Без него рассчитывались с Наташкой, посоветовав ей по-хорошему забыть про все, что видела. Без него пристраивали срочно в больницу — пробашляв врачей, чтоб молчали, — двух раненых пацанов, которых он бросил, считай, дав команду сматывать. Без него хоронили Леху и гуляли на поминках. Он только денег Голубю дал — двадцатку баксов из тех, что Герман вернул, — вот и все участие.

А где был Кореец — он не знал даже. Голубь сказал, что наутро за ним в Переделкино какие-то косоглазые прикатили на двух джипах, и он с ними и отвалил. Только автоматы забрал, что в доме были, и гранаты все — просил Андрею передать, что ему они нужнее. Выходил раза три на связь — по-хитрому так, через пейджер, который ему Голубь дал, и телефон называл какой-то, к которому всякий раз кто-то не знакомый Пашке подходил и долго выяснял, кто звонит и чего ему надо, и только тогда подзывал Генку, который, естественно, по телефону ни о чем не говорил серьезном. И еще как-то раз человек от Корейца с Пашкой встречался — просто передал Генкины слова, что, если Леший не свалил еще, пусть сваливает срочно, пусть за границу валит и месяца три сидит там, а лучше полгода. И что если надумает в Штаты махнуть, пусть свяжется с Генкой — тот подскажет, куда и как.

А больше Голубь ничего не знал. Он Генке намекнул по телефону, чтобы тот на него рассчитывал и на всю Андрееву команду, но тот сказал, что не надо, сам справится. И через человека своего то же самое передал — отдыхайте, пацаны, прячьтесь получше, сами узнаете, когда можно будет высунуться. То есть следовало понимать, что Кореец с чьей-то помощью все же собирается с Трубой разобраться, а когда и как, хер его знает.

Но на тот мобильный, по которому Голубь с Корейцем связывался, он, Андрей, сам так и не позвонил. А чего звонить — чтобы услышать еще раз, что надо сваливать, чтобы еще раз осознать, что повел себя как дешевый фраерок? Или, что еще хуже, как отморозок, который, вместо того чтобы по-умному действовать, на курок жмет — и валит тех, кого и не нужно валить, и сам светится, и близких светит. Так что встречу Генке забивать было бессмысленно — тот даже встречаться не будет и, сколько ни просись, в дело не возьмет. Да еще и напомнит о том, что было, и твердить будет одно и то же — сматывай, потому что искать тебя будет Славка, вернешься, когда можно будет.

И будет прав, в общем. Хотя вряд ли знает то, что вчера сообщил Голубь. Он вчера приезжал, когда Таньки не было, — паспорт привез, и Аллы паспорт, но видно было, что не так что-то, да Голубь и не скрывал особо. Хитрый ему весть принес — что люди Трубы повсюду справки наводят, где Леший может быть. Хитрый с солнцевскими встречался по делу, а потом с измайловскими — и те и другие говорят, что слух ползет, что Труба Лешего приговорил. Причем никто не в курсах, что это Андрей ту перестрелку организовал — люди Трубы об этом ни слова, а так никому и в голову не придет, что Леший на такое способен. Однако Славка народа еще подтянул из Тюмени и окрестностей — чтоб показать, что не ослаб после той перестрелки, чтоб никто не думал, что можно от его дел кусок отхватить. А сам якобы открыто заявил, что где найдет Лешего, там и кончит…

— Ну это мы еще посмотрим, кто кого приговорил, — так он вчера Голубю заявил, усмехнувшись нетрезво, чтоб перестал уговаривать, что сматывать надо, перестал на загранпаспорт кивать. — Он меня — а я его. Сечешь, Пашка?

И Голубь кивал, конечно, — но не видно было в его кивках энтузиазма и оптимизма. И хотя самому ему в тот момент казалось, что звучит все это гордо и вызывающе, и весь вечер так казалось, пока пил, — утром сказал себе, что гнал понты. Потому что сам он Трубе ничего не сделает — если только киллера не найдет хорошего. Или если не опередит Трубу Кореец — в смысле если не кончит его раньше, чем Труба кончит их. Но хер знает, чем вообще Кореец занимается и что думает — а киллера искать самому надо. Потому что, кроме него и Голубя, никто из пацанов такого не сделает — а Голубя чего светить, хватит уже, засветил. Так что все надо делать самому — ездить, встречаться, и не один день, потому что сам он таких заказов никогда не делал. А значит, Трубе завалить его будет легче легкого — потому что все равно узнает, что Леший звонил тем-то и тем-то и собирается встречаться там-то и там-то. Пусть Славку в Москве не любят — но от кого-то, да узнает. А значит, пошлет людей, чтобы валили.

Он подумал с утра, что вот сейчас, пока он принимает утреннюю дозу, люди Трубы ищут его повсюду. Проверяют все связи, выясняют, где он бывает, где живет сам, и где родители, и где телки, которых он трахает. Вычисляют телефоны и адреса ближайшего окружения в расчете, что те их к нему и приведут. И это было неприятно. Не страшно, нет, но он в первый раз был в такой вот ситуации, и безысходностью от нее пахло. И сразу Вадюхины похороны вспомнились, заснеженное Ваганьково, дорогой гроб, опускаемый в промерзлую землю. Тогда зима — и сейчас зима.

Еще он подумал — рассматривая сейчас свой паспорт, толком не слыша, как собирается в другой комнате Танька, несущая оттуда какую-то бессвязную херню, — что, может, и был смысл в том, что Кореец говорил. Что будет, если не спрятаться, — это известно. Вон в девяносто третьем Валерку Глобуса приговорили, а потом и близкого его, Славку Бобона. Уровень дай Бог — Валерка вор, Бобон в авторитете, — а приговорили. И оба знали, что приговорены, а никуда не сматывали, не боялись, а может, не верили, а может, думали, что, если надо, везде найдут. Убили обоих в итоге. Конечно, Глобус беспредельщик был, да и Бобон, в общем, может, потому и не прятались. А вот для того, кем он хотел стать, скрыться было бы шагом разумным и оправданным. Только вот он еще им не стал — тем, кем хотел. Попытался, но упустил шанс.

Он подумал, что, наверное, так и в самом деле было бы лучше. Уехать куда-нибудь, полежать на пляже, потрахаться вволю, меняя девиц каждый день. И окончательно уверовать в то, что внушал себе все это время — что не его вина, что так вышло, что он только поднял свой авторитет, попытавшись разобраться с Трубой и лично завалить его за Генку, что никто уже никогда не скажет, что он фраер. Уехать на хер, и отдохнуть, и прийти в себя, и вернуться, когда Кореец разберется наконец с Трубой — потому что если он не разберется, то ему, Андрею Семенову, лучше не возвращаться.

То ли то, что осточертела пьянка, так подействовало, то ли то, что утомила до предела эта дура, но он вдруг подумал трезво, что ведет себя неправильно — сидит здесь с этой жопой, жрет вискарь целыми днями, ничего не делает. И выходит, что не отсиживается он, а просто отдаляет момент, когда его кончат. Просто тратит время, никому не звонит, дела забросил — хотя знает ведь, что Голубь в бизнесе не очень, самому этим заниматься надо, обзвонить хотя бы всех, с кем работает, узнать, как там чего. Но вместо этого сам лежит, жрет вискарь и понтуется спьяну. Хотя на самом деле чистый фраерок. К тому же приговоренный фраерок.

Самокритика, непривычная до жути, задела. Обычно возносил себя — а тут вдруг ронять начал и не пытался даже поднимать, придя к выводу, что тот, кто приговорен, тот реально мыслит. И что если он будет и дальше так вот валяться тут, то точно сдохнет фраером. А если будет что-то делать…

Он прислушался к Танькиным словам — говоримым, просто чтобы он не заподозрил, что она едет в кабак, а потом, может, трахаться. И сказал себе, что от приговоренного все шарахаются — даже те, кто не знает, и то чувствуют как-то, — ну, может, кроме самых близких, которые не боятся, что их рядом положат.

«Ну и что делать собрались, Андрей Юрьевич? — спросил себя. — Билет до Берлина заказывать? Или Корейца искать? Или того, кто на курок нажмет? Или, может, с делами разберетесь — хоть по телефону, чтобы вспомнили, с кем работают и кому должны, чтоб не бросать все так, потому что, хотя заначка и солидная, на всю жизнь не хватит? Или…»

Он сунул паспорт в карман пиджака, наткнувшись на что-то, извлекая еще один точно такой же. «Андреева Алла Михайловна, год рождения 1957, город Москва». На семь лет старше, ну на шесть с половиной — как он и думал. А на фотографии вообще молодая совсем.

«…Или, может, паспорт женщине отдадите?» — закончил вопрос, невесело усмехаясь мысли, что это самое неумное, что он мог бы сделать в данной ситуации. Почему-то почти окончательно трезвея — хотя только что добил очередную порцию.

— Андрюш, я поеду, ладно? Сейчас пять — к одиннадцати вернусь, может, попозже. Ты же понимаешь — пока выясним, что они хотят там конкретно для журнала своего, пока цену оговорим. Они же хитрые — начинают уговаривать, а чтобы легче уговорить, в ресторан приглашают. Я же им нужна — ты же знаешь, сколько у меня предложений. Так что раньше одиннадцати не буду. Не скучай, ладно?

— Постараюсь, — бросил задумчиво, и Танька посмотрела на него внимательно, но вряд ли чего поняла. Может, даже и не слышала — уже была мыслями в другом месте. И даже поцеловала его в щеку как-то торопливо — ей не терпелось уже выскочить за дверь.

— Ключи возьми — вдруг засну, — бросил вслед, и Танька замерла обрадованно, и он внутренне ухмыльнулся, думая, что она ликует сейчас, решив, что он сам дал ей повод прийти попозже. Под тем предлогом, что думала, будто он уже спит, и боялась разбудить.

Он даже не приподнялся, и только когда услышал, как захлопнулась дверь, извлек из кармана мобильный, набирая номер.

— Пашка, ты? Как сам? Короче — я сейчас собираю шмотки и к тебе. А ты пока вопрос порешай, чтобы завтра к утру у меня тачка была. Джип лучше — не новый, но незасвеченный. Только приличный — «рэйндж ровер», «паджеро», «гранд», чего-нибудь такое. Да не, водила не нужен — сам буду. Руки заняты? Да хер с ним — сказал сам, значит, сам. Да, трезвый. Трезвый! Дела делать надо — сечешь?

В ванной на него взглянуло очень бледное, обросшее густой светлой щетиной лицо с красными больными глазами, с огромными синяками под ними, с идиотской челочкой, упавшей на лоб. Он долго мылся в прохладной воде, а потом приводил в порядок щетину маникюрными ножницами и триммером, извлеченными из сумки, зачесывал назад волосы. Темные синяки под глазами не прошли, естественно, как и красная сеточка сосудов на белках, — но он сказал себе, что через пару дней они исчезнут, если, конечно, перестать пить. Тщательно промокнул лицо туалетной водой, «Элементс» от Хьюго Босса, и, глядя на себя внимательно, минут пять чистил зубы, наконец прополоскав рот и сплюнув в грязную Танькину раковину — не осквернив, а скорее облагородив ее белым пенным потоком.

И, вернувшись в комнату, вытащил из шкафа привезенную с собой сумку с вещами — сказав себе, что сейчас заедет в магазин за шмотками, потому что в сумке все мятое было и какое-то несвежее. Потому что даже если помирать — так хорошо одетым.

Он улыбался, когда выходил, — и, может, потому не стал гулко хлопать осточертевшей дверью, за которой провел столько времени, а просто закрыл ее тихонько…

— Господи, Андрей!

Ей показалось, что он жутко доволен происшедшим. Той страшной, отвратительной сценой, которая разыгралась только что на ее глазах. Такое ощущение было, что он весь преобразился как-то — то был каким-то подавленным немного, слишком задумчивым, чересчур серьезным, может, даже грустным. А вот сейчас стал Прежним собой.

— Все в порядке, Алла, он сам виноват.

Джип тронулся с места, объезжая ту машину, и она увидела того водителя, лежавшего в грязи около своего автомобиля и пытавшегося подняться, когда они его объезжали.

Все так быстро произошло, что она даже толком не сообразила ничего. Они уже были недалеко от ее дома, на Куусинена, — осталось свернуть направо на «Полежаевской» и там по прямой три-четыре минуты, — и он молчал, думая о чем-то своем, и она молчала, как вдруг белая машина какая-то вильнула перед ними, прямо перед их джипом. И он затормозил резко, так что ее кинуло вперед, и тут же выхватил пистолет из-под пальто, на ощупь найдя ее голову и пригибая ее вниз.

— Ложись, ну!

Она не успела испугаться — и, пригнувшись к сиденью, смотрела на него. Побелевшего, с пистолетом в руке, быстро озиравшегося по сторонам — словно это было кино и они оказались в засаде. И вдруг он выскочил из джина — и она, все еще не понимая ничего, приподнялась, видя, как он подскакивает к подрезавшей их машине, застывшей у тротуара, и рвет на себя дверцу. Ей даже и в голову не пришло, что будет дальше — случалось, что они ехали с Сергеем и кто-то нарушал правила, как-то даже их тоже подрезали так, что они чуть не попали в аварию, но Сергей спокойно реагировал — просто ругался, козлами их называл.

И, еще не понимая, почему он выхватил пистолет, почему наклонял ее вниз, словно боялся, что кто-то будет по ним стрелять, она смотрела, как он, всегда такой уверенный и непробиваемо-невозмутимый, рвет на себя дверцу той машины. Думая, что он разозлился, он ведь на другой машине сегодня приехал, сказал, что взял новую на время — она не поняла, как можно взять машину на время, тем более она наверняка дико дорогая, но не стала спрашивать, — вот и разозлился, что чуть ее не помял, а при ней ругаться не хотел. Думая, что сейчас он выскажет все тому водителю и вернется.

И смотрела, как, оттолкнув его дверцей, вылезает оттуда здоровый высокий мужик, — и вдруг сгибается пополам, потом пошатывается, а потом падает. Она только третий удар заметила — рукой по лицу — и как этот падает прямо в грязь, в почерневшую снежную кашу. А Андрей еще стоял над ним, и она физически чувствовала его ярость и злобу, страшную, необъяснимую, пугающую ее, — и вдруг он оглянулся, посмотрел на нее и пошел обратно. Не спеша так, словно не он только что ударил человека, который лежал теперь в грязи — может, мертвый, может, без сознания. Словно это не на улице произошло, по которой и другие машины ездят и ходят люди, словно не появится сейчас милиция, которая его арестует за такое.

Она даже не о себе подумала — что будет, если ее задержат вместе с ним как свидетельницу, и выяснится, кто она, и Сергей узнает, и… — но о нем и его поведении. Потому и сказала только: «Господи, Андрей!» — когда он сел обратно. И когда они свернули наконец за угол, повторила то же самое. Глядя на него и убеждаясь в своей правоте — в том, что он доволен случившимся, словно что-то плохое мучило его, распирало, искало выход, а теперь, выплеснув это плохое, он снова стал прежним. Дерзким, наглым, самоуверенным — и ухмылка его фирменная была на лице.

— Алла, но он же сам виноват. — Голос его звучал спокойно и даже удивленно. — Лох поганый — небось ведь коммерсант какой-нибудь, на рынке дерьмом торгует, купил себе развалину опелевскую, и все, крыша поехала. И вот из-за такого лошины мы бы сейчас там стояли в помятой машине и мусоров бы ждали, а только их и не хватало…

Он употреблял какие-то странные слова, но она не обращала на них внимания.

— Но вы его ударили!

— Хорошо, не убил — я уж стрелять был готов, подумал, что… — Он покосился на нее быстро. — Шучу. Ну, ударил — но ведь не убил. Не будь тебя… И вообще, что это такое — здоровый кабан, ему бы грузчиком работать, а валится, как только к нему прикоснешься. Нет, серьезно, я же ему просто пощечину дал, ты же видела, — а он сразу падать…

Она вспомнила, как этот водитель оттолкнул Андрея и вылез. Здоровый, высокий, больше него. А он — он так ужасно его избил. Так быстро, так сильно, так беспощадно…

— Но вы его ударили! Вы должны были подождать милицию — они бы приехали, определили бы, кто виноват, оштрафовали бы его. А вы… Он упал, прямо в лужу упал, и кровь, я кровь у него на лице видела. Вы представляете, если все так будут делать — что же тогда будет? Для чего, по-вашему, милиция существует?

Наверное, это звучало глупо — она ему читала нотации, словно он был пятнадцатилетним мальчишкой или еще младше, прямо-таки Маяковский с его «Что такое хорошо?»

— Милиция? — Он усмехнулся издевательски. — Чтобы взятки брать. Чтобы крыши строить. Чтобы киллеров в своих рядах воспитывать — про Солоника читала? Чтобы арестовывать тех, чей арест проплачен. Чтобы стрелять при задержании, если достаточно денег дали. Чтобы отпускать за деньги, если только другая сторона больше не даст. А зачем еще — не знаю. Ну может, чтоб было кому мундиры снашивать — их же один черт шьют…

Он ехал так же, как ехал по Куусинена, — не медленно, но и не слишком быстро, кажется, не боясь, что сейчас за ними погонится милиция. Она и то об этом подумала — и даже оглянулась назад, — а ему то ли было все равно, то ли он бравировал.

— А что вы скажете, если она нас догонит сейчас — эта милиция? Не дай Бог, конечно, но…

— А что им нас догонять? — Он снова удивился, притом искренне. — Ничего не видели, ничего не знаем, скорость не превышаем, так что отвалите. Он же там один был — а нас двое. Кому поверят? Ну, докопаются — объясню, что и как. Дам баксов двести — и отстанут. Ну триста, если принципиальные…

Наверное, увиденное было всему виной — и моментальный испуг. От которого она не отошла еще. Иначе чего бы ей было заступаться за милиционеров — тем более Сергей их тоже не любил, называл меньшими братьями. Но она тем не менее восприняла его слова как личную обиду.

— Между прочим, Андрей, вы зря всех измеряете в долларах. Если человек честный и принципиальный, то никаких денег в жизни не возьмет.

— Алла, все они берут. — Он так отмахнулся, словно она несла полную чушь. — Рядовые, генералы — все берут. Просто честные и принципиальные берут побольше, чем нечестные. Как, по-твоему, я адрес твой узнал и телефон? Деньги все, деньги…

— Между прочим, Андрей, — она произнесла это очень сухо и официально, — между прочим, мой муж — генерал ФСБ. Который в жизни ни у кого не взял ни копейки — и никогда не возьмет. Потому что он честный и принципиальный человек.

Он посмотрел на нее с удивлением.

— Алла, Алла, я ведь тебя ничем не обижал. Да и что такого в том, что человек берет деньги, — ну мало им платят, а жить хорошо все хотят. Ну жизнь такая — что ж теперь…

— И тем не менее даже при такой жизни мой муж…

Она заметила, как он свернул на улочку, перпендикулярную той, что вела к ее дому.

— Высадите меня прямо здесь. И запомните, что не все меряется на деньги. Мой муж… Куда вы меня везете?

Он не остановился, проехав поворот к ее дому, и затормозил метров через двадцать.

— Я просто хочу с тобой поговорить, Алла. Мы так давно не виделись — такой хороший день получился, так хорошо посидели. А ты вдруг обижаешься и начинаешь утверждать, что все честные и принципиальные. А то, что я этого ударил, — ну извини, что это произошло при тебе. Кстати, если б я не затормозил… Джип, конечно, тяжелый, крепкий, но… Так что я, выходит, благородное дело делал — заступался за тебя. Что скажешь?

Она молчала.

— Ну а насчет честности… Ты меня извини, но в наши дни себе это позволить сложно. Честность — привилегия бедных, а бедным сейчас быть никто не хочет. Хочешь сказать, что я нечестный, — ну скажи, я не обижусь. Раз «мерседес», значит, ворует — точно? Ну, пусть так. — Он улыбался, а она ему нет. — Ну скажи — твой муж не ездит на иномарке? У вас нет счета в банке? Вы не отдыхаете минимум раз в год за границей?

Она даже забыла, что намекала ему, что много раз бывала за рубежом — уже не говоря про посещение клубов и ресторанов. Давала понять, что бывала много где и регулярно бывает — просто не в тех, куда зовет ее он. Но сейчас об этом забыла.

— Мой муж, между прочим, получает шестьсот долларов в месяц. И ездит на «Жигулях». И за границей был только в командировках. Поэтому не надо говорить, что все воруют и берут взятки — у вас нет на это права…

— Ну, если кто не берет — значит, не дают. А не ворует — значит, боится или украсть нечего…

Она видела, что он всматривается в нее, словно не веря ее словам. Ища подтверждение тому, что она его обманула, — и не находит, и во взгляде не пытливость уже, а все растущее удивление.

— Ты серьезно — насчет мужа? Ну тогда… тогда твой муж — исключение из правил. Я б так не смог, серьезно. Будь у меня такая женщина, как ты, я бы плюнул на всю принципиальность. Брал бы у всех, кто дает, и напрягал бы тех, кто не хочет давать…

Он не договорил, внезапно прикоснувшись рукой к ее щеке, проводя по ней легко вверх и вниз, вверх и вниз. И она чуть отстранилась — их отношения давно закончились, они сегодня случайно, в общем, встретились, и ему не следовало ее касаться. Но он словно не заметил — чуть разогнув согнутую в локте руку, лежащую на спинке ее сиденья, возвращая пальцы к ее щеке.

— Потому что такой женщине, как ты, — такой хочется дать как можно больше…

И она больше не отстранялась — не придвигалась к нему и не отстранялась…

Занятия уже шли, когда в дверь кто-то постучал — и она откликнулась приветливо: «Come in». Все же не институт тут, чтобы замечания делать за опоздание, взрослые люди в конце концов, работа серьезная, и не так просто, наверное, оторваться от нее на полтора часа, днем тем более.

— Sorry, fucking late!

— Fucking is a foul word — you should not use it… — выговорила, оборачиваясь к нему, совершенно не ожидая его увидеть, испытав мгновенно массу разнообразных, самых противоположных эмоций — сбившихся в кучу, спаявшихся намертво. — Use «awfully» instead…

— O'kay, — откликнулся он охотно, уже сев на стул и пожимая руку Петру. — O'kay.

Она не знала, как прошел следующий час. Вот что значит преподавательский опыт — можно говорить о чем угодно, думая о своем, и при этом чисто автоматически задавать вопросы, указывать на ошибки, объяснять на английском английские же выражения. Не показывая при этом никому, что она поглощена своим, держа их в постоянном напряжении, подключая то того, то другого к участию в разговоре.

Она и в самом деле не ожидала его увидеть. Да, она спрашивала про него в понедельник, не рассчитывая, что он появится в пятницу. Она просто из вежливости спрашивала — но вот он пришел и сидит сейчас здесь, в этой комнате. И даже говорит что-то — на плохом американском английском, в котором ругательств больше, чем нормальных слов, — когда она к нему обращается.

Да, она вспоминала его — как раз в понедельник, идя с занятий по Арбату, вспоминала то, что произошло в ночь с тринадцатого на четырнадцатое января. Да и до этого много раз вспоминала и после. И даже еще на прошлом занятии в который раз подумала, что данное им обещание больше не звонить и не искать с ней встреч вовсе не означает, что он не должен появляться на занятиях. Хотя бы потому, что он сам их организовал, по сути, порекомендовав ее этой фирме. Хотя бы потому, что он ведь хотел выучить английский — и что ему мешает ходить сюда?

Но когда она увидела его — когда он сидел напротив, а она старалась избегать его глаз, — она уже не вспоминала ту ночь. И уже говорила себе, что совсем не хотела его появления, потому что все позади и она не хочет, чтобы ей напоминали о том, что было.

И дело не в том, что она много пережила потом из-за той ночи. Не в том, что вернулась из его мира в свой, в котором ей предстояло жить дальше, с осознанием того, что она изменила ему, этому миру, — своему мужу, своей семье, всему, что было в ее жизни. Она еще до того, как он появился тринадцатого, внушила себе, что Сергей во всем виноват, — а потом, уже собираясь ехать с Андреем, решила, что как раз после старого Нового года она вернется к прежней жизни. А все, что было, останется позади.

Так что ни в чем она не раскаивалась. Тем более некогда было. Сначала надо было придумать что-то для матери, которой, естественно, и в голову не пришло, что она была не у Ольги, — и история вышла настолько красочная, что сама удивилась собственной фантазии. А вечером надо было Светку в гимназию собирать, как раз пятнадцатого второе полугодие начиналось, — мыла ее, контролировала, как она расписание выясняет и собирается, проверяла, все ли учебники с собой взяла, с нее станется забыть половину или взять не то, думает-то о другом, о глупостях всяких школьных или о своих любимых сериалах. Так что опять не до мыслей было — тем более слабость была во всем теле и спать так хотелось после бессонной ночи, что отключилась, едва Светку уложив.

А утром ее отвела — а сама на экзамен. Еле от Ольги отбилась, пристававшей с вопросами, купила ли галстук, и понравился ли он ему, и что он подарил ей, и как отметили, и что было — ей все было интересно. И такое странное было ощущение, словно то, о чем спрашивает Ольга, было давным-давно, — вот что значит сила внушения, оставившая случившееся в другой жизни. И воспоминания были чуть нереальными — но жутко приятными. Может, поэтому и рассказала ей кое-что — про игру в казино, поход в японский ресторан, стриптиз-шоу в клубе. Даже не упрекнула себя, что хвастается как девчонка, — она была в мире с самой собой. И он расцветал, этот мир, когда Ольга кивала, слушая жадно, и все вспоминала Андрея и то, какое впечатление он на нее произвел. И Ольгины слова почему-то воспринимались так, словно та ею восхищалась, ей говорила комплименты.

— Слушай, Алка, он как мужик тоже супер, да? — Она даже растерялась, услышав этот вопрос. — В смысле в постели?

— Господи, Оля! — возмутилась запоздало. — Да ты о чем? Ну пригласил человек выйти куда-то, сходила с ним, довез потом до дома — вот и все. О чем ты говоришь?

— А что такого? — Ольга, кажется, удивилась. — Андреева, ты такого мужика себе отхватила — загляденье! Хватит скромничать — в жизни не поверю, что у вас с ним не было ничего. Да по нему видно — не интеллигентик паршивый, настоящий мужик. Да и ты вон как расцвела — не иначе как от воздержания…

— Оля, у меня семья, между прочим, — произнесла весомо, так, словно само наличие семьи отрицало возможность того, о чем говорила Ольга. — Понимаешь — семья!

— Да понимаю, понимаю, — хмыкнула скептически. — Слушай, если тебе надо, ты меня предупреждай, а дома говори, что к Ольге поехала. Мама твоя меня видела, и муж твой тоже. Знают, о ком речь. Сергей-то ничего пока — не догадывается? А, он в командировке у тебя. Ну так погуляй, пока не вернулся…

Ольга, понятно, глупости говорила — все гулянья остались позади, в том году. А тут будни начались — Светку отведи, забери, покорми, сделай с ней уроки. И сессия еще не закончилась, и ученички вдруг объявились, хотя раньше конца января их не ждала. И фирма эта еще была, с которой Андрей насчет нее договаривался. Так что, когда появился Сергей, — естественно, прилетев вместо четверга в субботу и даже не предупредив, она сама у зама его выяснила, когда он не приехал в назначенный срок, — она уже отошла от всего случившегося. Умудрившись уверовать в то, что это было в далеком прошлом. И заодно простить его — виноватого в том, что с ней это случилось. Простить для себя — объяснив себе, что он ее муж, и ей жить с ним до конца своих дней, и, несмотря на все его недостатки, у них хорошая семья и чудесный ребенок. А в том, что она сделала ошибку по его вине, — в этом больше винить его не надо.

Поэтому она уже не думала, что забеременеет или что у Андрея могла быть какая-то неприличная болезнь — Ольга сказала, что у такого женщин должна быть куча, а он ведь и во второй раз был без презерватива, только в нее, к счастью, это не делал, — или о том, что узнает Сергей. Она ведь знала, что он не ревнив, у него никогда не было поводов — и если раньше это теоретически ее огорчало, то сейчас было только на руку.

Был, конечно, шанс, что кто-то из его знакомых, знающих ее в лицо, мог увидеть ее где-то с Андреем — все-таки у него очень разные знакомые, он сам говорит всегда, что чуть ли не всех знает, кто в телевизоре мелькает, и с кем-то из них она могла встречаться на презентациях или днях рождения, на которые ходили раньше, или даже у себя дома. Но даже если бы такое произошло, всегда можно было бы сказать, что это был отец одного из учеников или представитель фирмы, которой она дает уроки. Позвонили, попросили вести занятия с сотрудниками — и пригласили в ресторан, чтобы обсудить все не по телефону. Вот и все — просто и понятно.

Так что все было нормально — но вот то, что он появился сегодня, вывело ее моментально из равновесия. Она сама не могла толком объяснить почему — может, потому, что он был единственным свидетелем того, что было. Может, потому, что напоминал ей о том, что есть другая жизнь — в то время как она давно уже жила своей. А может, потому, что своим появлением он и раньше выводил ее из равновесия. Тем, что она, такая независимая всегда, сама знающая всему цену, умеющая руководить своими мыслями, поступками и эмоциями, трезвая и рассудительная, — вдруг менялась. Теряя эти самые трезвость и рассудительность и способность управлять собой, чувствуя себя его ровесницей, куда меньше знающей в жизни, чем он.

И еще — он менял ее, делая ее совсем другой женщиной. Неравнодушной к мужчинам, сексуальной вдобавок, для которой личная жизнь и удовольствия важнее всего, которая отодвигает на задний план все заботы и проблемы. И ей нравилось то, какой она была с ним — в последний раз очень даже понравилось, — но без него она становилась почти прежней. Может, поэтому, отдавшись ему, по сути, сама в ту ночь, с Сергеем она просто молча лежала рядом и никак не реагировала на то, что вот он приехал из командировки, а между ними ничего не было — и, в общем, не было с конца декабря, когда она сама проявила инициативу.

Она думала об этом несколько раз в последние две недели — но всегда говорила себе, что это оттого, что ей не встречались такие, как он. Что он не похож ни на кого из ее немногочисленных знакомых мужского пола, он совсем другой — потому и она была другой с ним. Потому что в его жизни — в этой самой «Дольче вита» — такие, как она настоящая, существовать не могли. И ее устраивало это объяснение — но вот сейчас она снова ощущала дискомфорт.

Потому что он смущал ее тем, что пришел, — но в то же время она почему-то была рада его видеть. И еще потому, что сейчас она задала себе кучу вопросов, на которые не было ответов. Подойдет он к ней после занятий или нет, и если подойдет, то что скажет, и если будет говорить, то не будет ли напоминать о том, что было, и если напомнит, то что она должна ему сказать? И если опять куда-нибудь пригласит, надо ли ей холодно покачать головой или мягко напомнить про их уговор?

Ей казалось, что в идеале он должен поступить иначе — она должна увидеть его машину, когда выйдет, а он будет сидеть в ней и смотреть на нее, не выходя, помня о своем обещании. А она пройдет мимо. И это будет красиво — и правильно. Может, слишком красиво, но, с другой стороны, она и не отрицала, что опыта общения с мужчинами у нее не было, а само приключение, за исключением того, что было в его квартире, как раз и было очень красивым, неправдоподобно-книжным.

Но вдруг она выйдет, а его вообще там не будет — вдруг он уже уедет или зайдет к руководству фирмы, у него ведь с ними свои дела? И что ей делать тогда — уходить или подождать? Ждать глупо — к тому же он может вообразить неизвестно что, ему наверняка передали, что она о нем спрашивала. Но и уходить не хотелось.

В итоге она прозанималась с ними лишних пятнадцать минут — спохватившись, только когда заметила, что те, кто сидит перед ней, по очереди смотрят на часы, а потом на нее. Словно не знают, как сказать по-английски, что время вышло, а по-русски в соответствии с их договоренностью не хотят.

— Oh, looks like I have forgotten about time! Well, our classes are over for today — see you on Monday…

И, поколебавшись, выходить первой или последней, все-таки вышла первой — повернувшись к ним боком, улыбаясь куда-то в сторону, чтобы не встретиться с ним глазами.

— Алла, совсем забыл спросить — если студент приглашает преподавателя пообедать, то что отвечает ему преподаватель?

Она услышала это, уже когда, постояв в нерешительности пару минут у входа, сделала несколько шагов в сторону «Арбатской».

— Я… ну… ну вообще-то такое не практикуется… — ответила, повернувшись, и хотя ответ должен был быть холодным, улыбнулась.

— Но если это очень хороший студент — в порядке поощрения?

Она посмотрела на часы, прекрасно зная, что мать сейчас ждет Светку у школы, так что ей некуда особенно торопиться и у нее есть часа два как минимум, — но все-таки посмотрела. А потом на него — немного другого сегодня, немного нездорового, немного бледного, может, простуженного или только выздоравливающего.

— Ну если только этот студент помнит о том, что приглашает не студентку, а преподавателя…

Этот студент помнил. Кажется, полтора часа они просидели в ресторане, тут же, на Арбате, красивом таком, итальянском, и все было очень вкусно, и она даже разрешила заказать себе вина, только немного, не став объяснять, что вечером ей надо делать уроки со Светкой, как-то банально это показалось. Но за полтора часа он ни разу не напомнил ни о чем. Не сказал ничего такого, что напоминало бы о старом Новом годе. Он вообще молчал в основном, сидел спиной к стене и лицом ко входу — она уже отметила, что он всегда так садится, — и все время косился на дверь, словно ждал кого-то или всматривался в тех, кто ходит мимо по Арбату. Косился туда, а смотрел на нее — и улыбался молча.

— Между прочим, я наводила о вас справки — ведь вы пропустили очень много занятий… — призналась вдруг, не собираясь этого делать. — Вы болели?

— Да простудился. И дела были — машину вот взял новую на время. Мне передали, что ты про меня спрашивала — и я с сожалением подумал, что это именно из-за занятий. — Он произнес это на полном серьезе. — Представляешь, лежу, температура сорок, жар, бред — а такая женщина вспоминает про меня только потому, что я не хожу на занятия. Лежу, думаю о ней, последнее желание, чтобы позвонила, ведь есть у нее телефон, — но нет, так чуть не помер, не дождавшись. А когда Петр позвонил, я и думаю — жаль, так и не позанимался, теперь ведь неучем помру…

— Да? Если бы я знала… Нет, я бы позвонила, обязательно. Но я… просто…

Ей стало жутко неудобно — за то, что она повела себя так спокойно, когда он пропал. Конечно, она ничего не могла сделать, даже если бы знала, что он болен, — ведь она выкинула его визитку, порвав ее на части предварительно. Но…

— Одна мысль спасла — вдруг, думаю, смилостивится эта женщина и согласится мне частные уроки давать…

Она посмотрела на него внимательно, чуть краснея, вспоминая фильм «Частные уроки», эротику, которую Сергей купил как-то — он кучи самых разных фильмов покупал и периодически заставлял ее смотреть вместе с ним. Хорошо, хоть в тот раз Светку еще не заставил — да и она сама только полчаса просидела, лишь периодически поглядывая на экран. А потом перерыла все кассеты в поисках этой и убрала ее подальше, чтобы дочке не попалась. Вот название и запомнилось.

Да нет, конечно, он не об этом — кажется, ему действительно было жаль, он действительно хотел учить язык.

— Ну почему… Возможно… Если вам это нужно…

— Слушай, давай слетаем в Лондон?

Он не смеялся, встретив ее растерянный взгляд.

— А что — купим сегодня билеты, а завтра улетим. На неделю, на месяц, на два — ты как? Вот твой паспорт получил — там тебе визу открыли, как я сказал, в любую европейскую страну без проблем…

Она пропустила шутку мимо ушей. И взяла его в руки — якобы вожделенный паспорт, о котором забыла даже, — пролистала механически, не веря еще, что он у нее есть, вдруг увидев собственный год рождения на первой странице. С ходу подумав, что он тоже листал его, и видел эту цифру, и знает, что ей скоро сорок. Ну, он, конечно, не думает, что ей семнадцать, но…

— Алла, я серьезно. Билеты прямо сейчас закажем — да тут кассы где-то должны быть, можно сразу купить. У тебя же каникулы все равно — да можно справку сделать в конце концов, у меня у близкого человека клиника своя…

Ей все-таки казалось, что это шутка. Ну разве можно всерьез говорить о том, чтобы завтра полететь в Лондон — в Лондон, о котором она так мечтала и в котором не была никогда и вряд ли будет. Вот просто так — «слетаем в Лондон».

— Андрей, вы обещали, — напомнила, думая, что он намекает на то, что было, просто странно намекает. — Мы же с вами договорились…

— Ну так снимем в гостинице два номера — и все проблемы. Просто отдохнем, погуляем. Да хоть на три дня…

Она поняла наконец, что он не шутит. Что ему это и вправду легко — пойти и прямо сейчас купить билеты и улететь завтра. Что он не видит в этом ничего сложного и сверхъестественного.

Господи, если бы он сказал это раньше — когда у Светки были каникулы. Да, у нее самой сессия была — но она бы договорилась, а мать бы посидела со Светкой, мать бы поняла, что такое бывает раз в жизни. Она бы ей рассказала, что вот выдалась возможность и жалко, что приходится отказываться. И мать бы уговорила, а Сергей — да ничего бы он не сказал, не спросил бы даже. А вот сейчас — можно было бы попытаться, конечно, Ольга бы заменила в институте… «Господи, ты о чем?»

— Андрей, я вам говорила — у меня семья, — произнесла тихо и чуть укоризненно, отогнав дьявольский соблазн. — Я вам благодарна за паспорт и визу — но… Я не могу сейчас… Это так неожиданно, да и вообще…

— Жаль. — Он пожал плечами, тут же кидая быстрый взгляд на входную дверь, не отпуская глазами того, кто вошел за ее спиной. — Жаль…

Он был какой-то странный — но она подумала об этом уже позже, уже дома. А там, в ресторане, не могла думать ни о чем, кроме его слов. Повторяя их про себя, говоря себе, что он действительно хотел полететь с ней в Лондон, именно с ней, и ему абсолютно все равно, что ей почти сорок лет, и его не задело то, что она сказала ему две с лишним недели назад, когда он высаживал ее у дома.

— Ну, если вы собираетесь в Лондон и вам нужна компания, вы ведь можете пригласить кого-то еще? — не удержалась-таки, выпалив этот идиотизм.

— Мысль. — Он покивал, и казалось, словно он перебирает в уме все варианты. — Хочешь слетать со мной в Лондон?

Он улыбался автоматически, как ей показалось, он уже все понял и не ждал ответа, это было ясно, и снова посмотрел на дверь, впиваясь в нее глазами.

— Вы кого-то ждете, Андрей?

— В каком-то смысле. — Он усмехнулся не слишком весело. — В каком-то смысле. Ладно, тебе пора, наверное, — давай я тебя довезу…

Она сначала даже не поверила своим ушам — нет, она, конечно, собиралась в ближайшее время домой, но у нее был еще час, ну два. Да и раньше — когда они встречались раньше — он никогда не проявлял инициативу, наоборот, просил ее не торопиться. А тут сам…

— Вообще-то я…

Он не услышал, подзывая официантку, говоря ей, чтобы принесла еще два кофе и счет, закуривая сигарету и почти тут же с отвращением комкая ее в пепельнице. Все это было неправильно, не так — и она остро это чувствовала, испытывая неудовлетворение от того, что происходит. Желая изменить все, чтобы все было, как до этого, — пусть они встречались всего-то три раза, но тем не менее она хотела, чтобы все было, как тогда. То есть чтобы он не смотрел на часы, чтобы говорил ей побольше комплиментов, чтобы смотрел на нее откровенно и даже… и даже пусть бы намекал на это.

Потому что осознанно либо подсознательно, но она к этому привыкла — всего-то за три встречи. И пусть она сказала себе, что все позади и она вернулась к прежней жизни, но она изменилась все-таки. Она по-другому чувствовала себя — даже в институте она уже была не только преподавателем, но и женщиной, привлекательной к тому же, а в этой фирме — тем более. И с Ольгой она была другой — той, кто уже знает, о чем идет речь, когда подруга заводит вечные свои разговоры о любовниках.

И собиралась она теперь дольше — и больше времени проводила перед зеркалом, хотя раньше просто смотрела на себя, выходя из квартиры. Да она даже все свои рваные колготки выкинула — взяла и выкинула, сказав себе, что стыдно ходить в таком. Даже платье себе купила — сегодня она не в нем была, к сожалению, — новое черное платье, на тот случай, если придется выйти куда-нибудь. И хотя, когда уже пробивала в кассу, подумала о том, что некуда ей выходить, но все же купила. Целых сто пятьдесят долларов отдала, немаленькие весьма деньги.

А теперь… А теперь тот, кто показал ей — нет, тот, кто напомнил ей, что она привлекательна, что она нравится мужчинам, что она молода еще, — он теперь первым сказал, что пора уходить. И даже не пригласил куда-нибудь вечером — она бы отказалась, но он должен был это сделать. Должен был, несмотря на данное им слово.

Да, она бы краснела, если бы он намекал на то, что было, — но ей бы приятно было услышать еще раз, что он думает о ней. Да, она бы никуда с ним не поехала — и уж тем более не поехала бы к нему домой, — но ведь он даже не говорил об этом, словно утратил к ней интерес. Словно встретился с ней действительно случайно. Словно пригласил ее сюда просто затем, чтобы отдать паспорт.

— Андрей, вы на меня обиделись — из-за Лондона? — Она совершенно не собиралась спрашивать его ни о чем, ему не на что было обижаться, потому что он должен был понимать, что для нее это нереально, но все происходящее было так странно, что она не могла не спросить. — Поймите, мне очень приятно, но вы ведь понимаете, у меня работа, семья. Если бы я могла, я бы поехала. С удовольствием.

Он посмотрел на нее внимательно, оценивая словно — неулыбчиво, серьезно, пристально.

— Да я понимаю — просто ляпнул вот…

И все — ни слова больше, и кофе свой он выпил торопливо, и когда посмотрел на нее, она отодвинула чашку, вставая. Думая, что он что-то скажет сейчас — «Может, сходим куда-нибудь завтра вечером?», что-нибудь такое, — но он молчал. И даже из ресторана вышел первым — немного затормозив перед дверью, будто не решаясь выходить, но выйдя все-таки. Придержав ей дверь, не глядя на нее при этом. И по дороге молчал — и она молчала.

Думая о том, что понимает причину его поведения. Что все дело в том, что он осознает теперь, что она из другого мира. Раньше, когда он предлагал ей куда-то поехать, она ехала, она вела себя как свободный человек — так получалось, что она действительно тогда была свободна. Просто стечение обстоятельств — как тринадцатого января, когда отсутствовал Сергей. А теперь он понимает, что она другая — она не может позволить себе взять так, как он, и улететь завтра в Лондон. Да даже не может поехать куда-нибудь вечером — потому что вернулся муж. А значит, он понимает, что ему нужен кто-то из его мира, а она — она должна остаться в своем.

И поэтому теперь, сидя в машине в трех минутах ходьбы от дома, не отойдя еще от той неприятной сцены, еще видя перед глазами лежащего в грязи человека с окровавленным лицом, еще злясь на его слова по поводу продажности всех и вся, она не отстранилась, услышав его слова: «…потому что такой женщине хочется дать как можно больше…». И позволила ему водить пальцами по ее щеке, все еще ощущая напряженность после случившегося, неудовлетворенность от того, как прошла их встреча, грусть по поводу того, что он был с ней сегодня другим.

— Да, Алла, давно хотел тебя спросить. Тебе нравится заниматься сексом в машине?

Она даже не поняла сразу, чего в ней больше было в тот момент — возмущения из-за вопроса или радости из-за того, что он снова прежний, пусть даже благодаря этой жуткой драке, но главное — прежний. И он засмеялся первым, и она вслед за ним.

— Вы невозможны, Андрей! Ладно, я понимаю, что вы торопитесь…

И улыбалась всю дорогу до дома, повторяя про себя этот вопрос. Не думая даже о том, что он не сказал ей, когда приедет в следующий раз, и ничего ей не предлагал, — но радуясь тому, что за эти две с половиной недели, что она не видела его, ничего не изменилось.

И, представляя себе, что все еще сидит рядом с ним в машине, ответила, опустив глаза:

— Вообще-то я предпочитаю заниматься этим в постели. В крайнем случае в кресле. А вы?

— Кто?

Он видел, что его рассматривают в глазок, — и подумал еще, что ведь узнали, но ведут себя так, словно кто чужой приперся. Ну народ — ведь видели его уже не раз за последние три дня, каждый день видели, и Кореец должен был им объяснить, кто он, а они с ним так прохладно, как с пацаном обычным.

Дверь открылась наконец, и парень, вставший на пороге, еще раз посмотрел на него внимательно, словно за то время, пока он открывал дверь, тот, кого он видел в глазок, мог превратиться в кого-то другого. Не впуская, выглянул на лестничную площадку, осмотрелся быстро — и сразу видны стали еще трое, стоявшие в прихожей, явно готовые шмалять, если что.

— Здоров, Леший. Проходи…

«Бля, как к фюреру на прием», — хотел съязвить, но не стал. Ладно, при деле люди — и, как и Генка, убеждены, что лучше перебдеть, чем недобдеть.

— А, самоубийца, — протянул вышедший в коридор Кореец, качнув неодобрительно головой. — Торопишься, Андрюха, на Ваганьково, — ну в натуре торопишься. Ладно, пойдем перетрем…

И, кивнув этим своим волкам — выписанным из Кемерово откуда-то, потому что Кореец с московскими, несмотря на свои связи, дел иметь не хотел или просто скрывал что-то от Андрея, — провел его в комнату.

— Ну так че?

— А ниче! — ответил в тон. — Я с ним встречался сегодня утром, с Сергеичем, — он же месяц, считай, копал, что я просил. Ну вот все пробил. Президент нефтяной компании этой, с которой Славка работает, зам его, начальник службы безопасности, — адреса, рабочие и домашние, телефоны, номера машин. Этот, который по безопасности — комитетчик бывший, в Штатах работал много лет. Он и нашел, куда бабки делись, — Сергеич говорит, у него завязки сильные с бывшими корешками и что он последний год каким-то серьезным вопросом занимался, встречался часто с людьми, с которыми раньше работал. Один даже тачку себе взял новую, «опель», считай, больше двадцати штук, такие лавэшки просто так не платят. А второй вообще уволился, на хер мне, мол, зарплата копеечная, тот его куда-то в банк пристроил. Короче, пробашлял солидно за информацию, куда делись бабки. Я Сергеичу тоже подкинул, как обещал — пятнашку налом… А ты говоришь — че, — закончил победно. — Все, что надо, теперь знаем — класс, а? Даже Славкин адрес есть, где живет. И все кто — я все!

Кореец ухмыльнулся, словно чувствуя, как Андрею нужно его одобрение. Но тут же помрачнел.

— Слушок тут дошел…

— Да я уже знаю. — Он так хотел это скрыть, но Генка, как всегда, умудрился все узнать каким-то образом. Вроде и не светится нигде, вроде не хочет, чтобы братва знала, что он приехал, — хотя так убеждал его связаться с Немцем, ведь все вопросы можно было решить с учетом их с Корейцем отношений и того, какая у Немца орава, — но с кем-то решает какие-то вопросы и постоянно на телефоне висит. И через кого-то и квартиру эту в Строгино быстро нашел, и джипы взял подержанные, и вызвал этих пацанов, прилетевших откуда-то из Кемеровской области, с Корейцевой родины. И тут еще в курсе — насчет случившегося.

Он сам узнал только вчера — просто Генке не стал говорить. Когда у Таньки две недели сидел, никому ж не звонил. А уехал от нее двадцать седьмого вечером и со следующего дня начал обзванивать всех, потихоньку выяснять, как дела. Его ж никто найти не мог — мобильный другой, дома пустота, и у Голубя то же самое, хер найдешь, короче. Ну а позавчера, двадцать девятого, в свой офис позвонил — в офис того СП, которое они организовали с Яшкой и Корейцем. Они им в Штатах рулили, а он здесь.

Сам он там хер знает сколько не был — с тех пор как Генку ранили. Да и чего бывать — все налажено, бизнес идет, люди работают надежные, проконтролировать их есть кому. Вообще думал, что после Яшкиной смерти накроется все, а оказалось, что партнерам Яшкиным в Штатах это и в голову не приходило — для них же бабки главное. Ну не стало мистера Цейтлина, что ж теперь — не зарабатывать, когда есть возможность?

В общем, позвонил гендиректору своему, близкому, в общем, человеку — хотя и не при делах, мужик толковый, он его специально на эту должность взял, Михалыча, знал же, что у самого другие дела будут, некогда будет этим заниматься. Сам официально главным числился — то есть вице-президентом, потому что удобнее, когда фирма в Штатах зарегистрирована и оттуда как бы ей управляют, — а делать все равно все Михалыч должен был. Хотя первое время частенько там бывал, уж больно офис удобный, рядом с Мосфильмовской, — сидел в своем кабинете, решал кое-что через Яшку, да и здесь помогал налаживать, людей подключал, у кого с таможней завязки, кто мог еще как-то бизнесу помочь.

А когда все пошло без проблем, бывал там уже пореже — один хер его доля в Штатах оседала, а оттуда на Кайманы, в оффшорную зону, где банки понадежнее, хер кто чего узнает. Он сначала думал туда все бабки переправить, от всех дел, но потом решил, что ни к чему, пусть фирма чистая будет, чтоб вообще ни одной зацепки. У него еще на Кипре счет был, тот же оффшор, только поближе, — банк, который он контролировал, ему туда скидывал ежемесячно процент. А остальные лавэшки и тут нужны, работают они тут, а там лежат просто — так, на черный день.

Так что на всякий случай Михалычу звякнул — узнать, как там чего. А тот вдруг: «А, Виктор Петрович! Вы мне домой вечерком позвоните, времени нет сейчас». Он даже не просек, в чем дело, — решил, что, может, вправду такой замот у них, что у Михалыча крыша поехала. А тот уже трубку бросил. Ну набрал ему еще раз туда же — только пихать начал, ты че, мол, не узнаешь, а тот опять про свое. Рад, мол, слышать, Виктор Петрович, вы мне, пожалуйста, домой позвоните вечерком, занят сейчас. Странно это показалось — ну и вечером уже поздно позвонил, а Михалыч ему в том плане, что не телефонный разговор, встретиться бы срочно. Ну на утро и забил — чтоб ночью не выезжать.

Ну и встретились, короче, — от Михалыча и узнал, что в понедельник, как раз когда последний день у Таньки сидел, мусора в офис приезжали, целая толпа. Интересовались, что за контора, чем занимается и где главный. Ну Михалыч им и сказал — только вчера звонил, а так в отпуске он, а потом в командировку в Штаты собирался. Где сейчас, никто не знает, — бывает здесь редко, звонит сам, главный же, что хочет, то и делает. Но они все равно всех порасспрашивали — проверяли, видать, не врет ли Михалыч. А двое всю документацию взяли, засели в отдельной комнате и копались в ней.

Михалыч у них узнавать пытался, что случилось, в чем причина. А они мозги е…ут, мусора, — мол, сигнал поступил из налоговых органов, что фирма странная, вот заехали проверить. Хотя на хер такой толпой заезжать — непонятно, да налоговики и сами могли бы завалиться, если что, бумаги все изъять и привет. А тут полистали пару часов и ушли, ничего не взяв.

Как Михалыч сказал, их, похоже, главным образом партнеры интересовали российские — не было ли у вас конфликтов с какими-нибудь фирмами, нет ли должников, кто товар взял, а рассчитываться не хочет, и все такое. И контору какую-то ему назвали, и фамилию — Мирович. Ну он им — нет, с таким дел не имели, у нас все по бумагам проходит, такого не было. А потом оказалось, что мусорок один Ритке, секретарше, и ляпнул. Охмурить ее пытался, Ритка девка симпатичная, ну и болтал с ней. А Ритка у него давай выпытывать — да что же случилось такое, да главный наш, Андрей Юрьевич, такой человек солидный.

Ну а он ей — данные есть, что шеф ваш причастен к убийству какого-то Мировича. Застрелили его три дня назад, когда он домой возвращался, прямо у подъезда, а он вроде вашему Семенову денег должен был. Ну Ритка поохала, повозмущалась, быть, мол, такого не может. А когда мусора ушли — даже не сказали ничего, просто ушли, — Михалыч и начал его искать, а по всем телефонам пустота.

Когда Михалыч Андрею все это пересказывал и фамилию назвал, он даже не сразу сообразил, о ком речь, — он вообще в бизнес не вникал особо, хотя и знал, что, были бы проблемы с кем, ему бы с ходу сообщили. И только потом, уже попрощавшись с Михалычем — х…йню, мол, гонят мусора, там подставить меня пытался хер один, может, потому ищут, а так не волнуйся, и если появятся, говори, что я в отпуске за границей, а я позванивать буду — сообразил, кто такой Мирович. Герман, пидор конченый! И все понял, почувствовав себя куда херовей. Потому что в придачу ко всему только этого и не хватало.

Непрост оказался Славка Труба, ох непрост. Когда предлагал Корейца сдать, сам ведь про все его проблемы напомнил — про Германа в том числе, — сам заявил, что готов в любом деле помочь. А когда узнал, что Андрей готов сдать Генку, — после того телефонного разговора, когда Труба в Тюмени был, — послал людей Германа напрячь. Недаром во время следующего базара, уже накануне стрелки, бросил невзначай, чтобы Андрей позвонил знакомому своему, который с бородой — который после разговора со Славкиными людьми очень хочет что-то Андрею отдать. Приманку кинул — сечешь, что я все могу? Должен был тебе человек триста штук, и нечем ему было отдавать, даже РУОПу тебя сдал, — а теперь отдает, потому что я помог. Так что, мол, не передумай до завтрашней встречи и не шути — мы ж кореша.

И ведь отдал все Герман — как раз четырнадцатого утром, накануне стрелки, Голубь ему и позвонил. И подъехал, и тот отдал то, что занимал, клялся еще, что вот-вот вернет еще сотку, что по процентам набежала.

А потом все случилось с Трубой. И так как самого Андрея найти люди Трубы не смогли пока, Славка и дал отмашку, чтобы Германа валили. И сам небось информацию через людей и кинул мусорам — что причастен к этому Андрей Юрьевич Семенов. А че — самое реальное. Герман, когда деньги Голубю отдавал, клялся, что он про Андрея ни слова, что все случайно вышло. Насчет того, что случайно, пургу гнал, а вот что лично про него ничего не сказал, это похоже. У него, Андрея, тоже ведь завязки есть в мусарне — потом уже выяснил, что ловили кого-то неконкретного. Герман, правда, погонялу назвал — какой-то Леший, мол, бабки тянет, — но мало ли, может, еще кто с такой кликухой завелся или его намеренно подставлял, кося под него. Зато теперь ищут именно его — и поди отмажься.

Хитро — в падлу, конечно, через мусоров работать, но хитро. Значит, есть теперь у ментов информация — о том, что Герман должен был деньги Андрею Юрьевичу Семенову по кличке Леший. А скорее даже не должен был, а вымогал у него деньги господин Семенов. Герман ведь найти должен был где-то эти бабки, двести штук, значит, по знакомым ходил или что-то продавал. И кому-то, а скорее всего нескольким людям, чтобы разжалобить, мог ляпнуть, что бандиты наехали круто, требуют бабки, попал крепко, а не отдашь — кончат. Про долг он вряд ли кому сказал — никто бы ему тогда бабок не дал, сам попал, сам крутись, — а вот про рэкет точно. Мог еще наплести, что семью убить обещают или чего-нибудь в этом роде, — кто знает, как его Славкины люди напрягали.

А значит, теперь эти знакомые, которые ему помогли и знают уже, что денег не вернуть, дадут показания. И выйдет, что хотя господин Семенов получил с коммерсанта приличную сумму, все же решил его убить — то ли бабок мало показалось, то ли отплатил за то, что коммерсант месяц назад обратился в РУОП.

В общем, он прих…ел слегка — и он, и Пашка, которому все рассказал. Правда, решаемый был вопрос — были люди и на Петровке, и в прокуратуре, кому платил регулярно за помощь. На завтра запланировал встречу — и готов был проплатить прилично, чтоб выведали все и потом дело закрыли или в другую сторону следствие подтолкнули. И с адвокатом следовало перетереть на всякий случай. Но один х…й время надо, чтоб все решить, а пока…

И тут еще Кореец обо всем узнал — хер поймешь откуда. И сейчас опять начнет свое — сматывай, да поскорее. Он на следующий день, после того как от пьянки отошел, ему позвонил — на номер, который Генка Голубю оставлял, — и, чтоб не слушать, что Кореец скажет, сразу заявил, что встретиться хочет, дело есть. И пропустил мимо ушей фразу, что дела его кончились, — повторяя свое. Услышав наконец, чтобы приезжал в Строгино и встал у автосервиса, перед выездом на окружную, и из тачки не вылезал. Место глухое, потому чуть не шмальнул, когда какая-то рожа сбоку к «паджеро» подошла — сразу видно, что из братвы, — только потому, что тот один был, не шмальнул, хотя в тачке, от которой этот пришел, сидел кто-то еще. И сжимал ствол, приспуская стекло, когда этот буркнул: «Леший? За мной езжай — ждет Кореец».

И расслабился, только когда его привели в эту квартиру — с такими предосторожностями, словно в бункер Гитлера, который он видел, когда в Германии был. На горе, высоко жутко, «Орлиное гнездо», что ли, — вот туда хер проберешься, и сюда так же. У подъезда тачка с людьми, в квартире несколько человек, и открывают дверь минут через пять, все высматривают да прислушиваются — а когда открывают, толпа в коридоре, причем грамотно так, все за углами прячутся.

Ладно, хоть встретились. Ждал, что Кореец злобиться будет — косяк запорол, пацана положил, и сам приговоренный теперь, а надо было по-умному, — но тот ничего. Не пихал даже и о случившемся не напоминал. Почувствовал, видно, что ему херово, — и вник. Кому скажи года три назад, что Кореец может в чужую ситуацию вникнуть, понимание проявить, засмеяли бы. А он вник. Сказал только, что план изначально был херовый — потому что никогда бы Славка не приехал на одной тачке, без людей и потому что нельзя было привлекать пацанов, у которых понтов больше, чем умения, которых засекают раньше, чем они чего-то сделать успевают.

А так — так он, кажется, оценил даже Андреев шаг, оценил, что он за него хотел это сделать, и, кажется, не догадывался о том, что и свой интерес у него был. Только вот повторял периодически насчет того, что дела его кончились и надо отсюда мотать. И когда услышал, что ладно, уеду, мол, только дела решу да выясню все насчет нефтяников этих, озадачил же давно человека, — покивал, предложив охрану дать. И когда Андрей отказался — свои, мол, есть, четверо, а больше ни к чему, потому что, если решат завалить, так один хер завалят, — самоубийцей его назвал.

Он так и не знал, чем занимался все это время Кореец. Понял только, что тогда из Переделкино он набрал коммерсантам каким-то, которых, видать, зацепил крепко в свое время, — они его оттуда и забрали и хату ему эту нашли в момент. А уже потом Генка домой себе отзвонил, в Сибирь, — видать, был с ними периодически на связи, даже когда в Штатах жил, — ну и прилетел народ. Леха Синяк — в натуре синий, в наколках весь, с Корейцем сидел, видать, чем-то помог ему Генка на зоне, потому что Синяк на Корейца смотрел, как солдат на генерала, — с бригадой. Кто-то с Генкой на этой хате жил — три комнаты, толпа поместится, — кто-то в гостинице какой-то, Кореец даже точно не сказал, сколько их всего. И что собирается делать, тоже не говорил — ты, мол, Андрюха выясни все, раз такой упрямый, и сваливай — и явно не хотел в дело брать.

И только головой качал, когда Андрей сюда наведывался — четвертый день уже в город выезжал, вот, считай, четвертый раз здесь был, — но, видать, на самом деле важны ему были координаты тех, кто Яшку заказал, потому что ждал, пока Андрей узнает. А вот теперь, когда узнал наконец — когда он, Андрей, поверил, что вернул себе доверие Корейца, показал, что кое-что может, — теперь выясняется эта херня с Германом, которую пытался скрыть, но о которой Генка узнал как-то.

— И что решил? — повторил Кореец, глядя на него неодобрительно.

— А что решать? Адвокат работает. Люди есть у мусоров, тоже работают — выкручусь как-нибудь…

— Думаешь? — В голосе Корейца был скептицизм. — Труба мог столько бабок дать, сколько ты не дашь, — за то, чтоб приняли тебя. Сам должен понимать — как примут, там тебя и кончат. Если Труба раньше не найдет.

— Да выкручусь, — улыбнулся с прежней уверенностью, той самой, которая была у него до злополучной стрелки, которая восстановилась еле-еле потом. Которая зависла сейчас — поднявшись вверх после того, как добыл такую информацию, и готовая вот-вот рухнуть, если Кореец скажет ему, что не нуждается в его участии.

— Так короче — че надумал, самоубийца? Я те говорю — мотай в Питер, оттуда улетай. И выясни через мусора своего, в розыске ты или нет, — а то в аэропорту ласты и загнут. Если нет — заказывай билет, к самолету я тебя отвезу. Прям завтра и отвезу…

Кореец прав был — сейчас он это четко понимал. Равно как и понимал, что рискованно мотаться по городу — ладно, к Сергеичу, важное дело, но вот сидеть сегодня днем в кабаке, где его могли случайно увидеть, а позже отдолбить пидора этого, рискуя попасть к мусорам, в натуре стремно. И Генка прав — удайся стрелка, завали он Трубу, смотал бы сейчас без разговоров. Тем более что пару дней назад звонил в Лондон, близкий там один осел бизнесмен, Вадюхин еще близкий, с которым он, Андрей, работал, пока тот в Москве жил, и сейчас работал, через фирму одну. Так тот расцвел прям — приезжай, конечно, никому ни слова, все организую, счет тут у тебя есть.

Так что он Алле не случайно про Лондон сказал — да и не надо думать, куда сматывать, место есть. Но вот мешало что-то, мысль какая-то. То ли о том, что если он хочет стать тем, кем хотел — таким, как Вадюха, — то надо остаться. То ли о чем еще.

— Че надумал? — среагировал на Корейцев вопрос через какое-то время, судорожно решая, что ответить. Какую вескую причину привести, чтобы тот отстал от него с отъездом и рассказал наконец о планах. — Да куда ехать, проблем-то тут. И старых, и новые еще. С Вороной говорил сегодня утром — помнишь Леху Воронина, Вадюха его еще взял в команду, он у тебя был, а потом у меня? Ну банкира одного завалил за телку, ну за актрису, помнишь? Он сидел еще — ты здесь был, а может, уже уехал. Приняли его, кто-то стукнул, что он к убийству банкира причастен. Мы там башляли кого надо — через год отпустили. Ну я его в банк всунул — не то ведь так всех банкиров перестреляет, а работать-то кому? Да не, шучу, он с головой пацан, не отморозок — ну помнишь? Вот он в нашем банке и работает — куда ты меня в правление впихнул — замом президента.

— Ну и че?

— Ну и то. У Вадюхи на поминках Каскадер ко мне подсел — мол, банкир твой перед Вовкой виноват, перед Каратистом, ты его воспитай, а то, мол, проблемы будут. Ну там у них фирма какая-то с банком чего-то не поделила — а они за нее встали. Я ж тебе не сказал — ну забыл просто, — с Каратистом-то проблемы были. Каскадер пацан ничего, просто ушел под Вовку и поднялся с ним — а Вовка сам-то скурвился. Учитель явно на нем — из-за рынка, который они при Вадюхе вместе доили. Ну а тут звоню Вороне — сегодня как раз, — а он мне и говорит, что Каратист наезжает откровенно, банкира напрягает, тот меня ищет уже который день. Я так понимаю, что это тоже от Трубы подарок — он мне намекал тогда, что с Германом может помочь и с корешами бывшими проблемы решить. Знал, что у нас напряг. Ну вот с Германом помог — а теперь, видать, Каратисту шепнул сам или через людей, что со мной все, можно все, что мое, себе брать. Ну Ворона и спрашивает, че делать — он-то от дел отошел, его пасли плотно, после того как отпустили. Пацаны у него есть, конечно, и завязки есть, он там сидел с нормальными людьми. Но банк-то наш, и Ворона наш — вот он и ко мне…

Он только сейчас спохватился, что не надо этого было говорить — что озлобит Корейца окончательно, напомнив ему, что в его отсутствие, пока тут рулил, куча народу отпала от бывшей Вадюхиной, Генкиной потом команды. То есть Генка знал в общих чертах — долго от него скрывал, а когда прилетели вместе из Штатов, в ноябре, пришлось рассказать. Но напоминать ему об этом сейчас, тем более с такой конкретикой, было неумно.

Кореец сидел напротив, глядя сквозь него черными раскосыми глазами — такими равнодушными, словно ему до фонаря было то, о чем говорит Андрей. Потом встал, пошел к окну — высокий, мощный, во всем черном, от Версаче, естественно, ничего другого не признавал. Постоял задумчиво, глядя в окно, повернулся наконец обратно к Андрею.

— Ну так че решил, Андрюха? Обложили тебя в натуре — Труба, мусора, и Каратист теперь куски от тебя отгрызает, как от покойника. Ладно, перетру с ним, за банк не бойся. А сам выводы делай — короче, бери билет, в натуре говорю…

— Так че вывод, я сделал уже, — произнес настороженно, радуясь спокойной Генкиной реакции, но не зная, спокоен ли тот на самом деле. — Я б смотал, Генах, только не люблю я твои уговоры. В позапрошлом году меня отослал, а сам полтинник лимонов срубил без меня. И сейчас отсылаешь — точно хлопнуть решил, мое место на Ваганьково занять. Но тут уж, братан, извини — оно мне самому нравится…

И сказал себе, что красавец, увидев ухмылку на лице Корейца…

«…потому что такой женщине, как ты, хочется дать как можно больше…»

Она покачала головой, вспоминая его слова. Он бы дал — позволь она, он бы многое ей дал. Но вот ему хочется ей что-то дать, а собственному мужу…

— Мать, ну ты в самом деле сама не понимаешь, что говоришь! Ну какую иномарку — да и кому она нужна, иномарка? Ты ж в машинах не понимаешь — лучше «шестерки» быть ничего не может. Вот «шестерку» и возьмем…

Он все рассуждал по поводу того, что она не права, что не понимает, откуда у нее такие мысли, — а она сидела, не слушая его, думая о том, что ведь она и не просит ни о чем. Она сама предлагает дать ему денег, заработанных на этой фирме и на учениках. И вот такая реакция.

Она, честно говоря, испугалась, когда он начал этот разговор. Потому что ни с того ни с сего вдруг, без повода зашел к ней и серьезно так: «Слушай, мать, надо поговорить». И она испугалась. Решив, что он знает — как-то откуда-то знает — и… Нет, она, конечно, догадывалась, что он не может знать обо всем, — даже как-то сказала себе со смехом, что так научилась врать, словно много лет изменяет мужу. По крайней мере матери после старого Нового года такую историю рассказала о том, как отмечала с Ольгой, что сама поверила, что именно так все и было.

И скажи ей вдруг Сергей, что какой-то его знакомый, знающий ее в лицо, видел ее в ресторане, или в клубе, или в казино, у нее был готов ответ, давно готов. Но он ничего не говорил — и столько времени уже прошло, восьмое февраля уже было сегодня, значит, почти месяц. И вдруг — надо поговорить. И очень серьезно это сказал. И с учетом того, что он давно с ней вообще ни о чем не разговаривал серьезно — если и говорил, то о своих делах, — было чего испугаться. А тут…

— Слушай, мать, надо бы нам машину новую. Нашей-то уже семь лет, что ни день, то чего-нибудь из строя выходит. А тут мужик у меня на работе сам предложил купить, три тысячи дает — ну я и подумал. Может, займем у кого, а там откладывать буду со своей зарплаты, и ученики у тебя. Потянем, как думаешь?

— Конечно, потянем. — Она так обрадовалась, что речь не о том, о чем она думала, что даже ответила не сразу. Вдруг вспомнив заодно, что не говорила ему, что проводит занятия на фирме — сто долларов за занятие, три раза в неделю, она уже за неполный месяц умудрилась семьсот долларов отложить, да еще двести потратить на платье, белье и чулки. И за два месяца, что предстояло еще с ними заниматься — до середины апреля, такой был договор, — еще почти три тысячи выходило. И с учеников восемьсот в месяц, а на еду ее зарплаты должно хватить. Сергеевой зарплаты она не видела никогда — он ее на машину тратил и вечно ерунды какой-то накупал, видеокассет, для компьютера чего-то, для дачи. Она даже сказала как-то в шутку, что такое ощущение, будто ему деньги карман жгут — вот и покупает все подряд. Так он обиделся — хотя правда ведь.

— Конечно, потянем, — повторила обрадованно, в самом деле радуясь тому, что они сменят наконец эту развалюху. Она тут как-то задумалась, что даже садиться в нее неохота — после того как поездила немного на совсем другой машине. — Только знаешь, давай иномарку купим. Ну не новую, конечно, подержанную — мне говорили, что тысяч за шесть можно нормальную иномарку купить, и она даже старая будет лучше новых «Жигулей». Три тысячи за нашу получаешь — три с меня…

Вот тут и началось. Про преимущества «Жигулей», про то, что она ничего не понимает в машинах — а он не понимает, откуда у нее такие мысли. И обидно стало — и она не сразу догадалась, что обидно ей потому, что она заглянула уже в ту, другую жизнь, в «Дольче вита». И догадалась, когда вспомнила его слова — насчет того, что для такой женщины, как она…

— Мать, ну что ты в самом деле! Я солидный человек — мне обычная машина нужна, простая, надежная. Я же не мальчишка — на иномарке разъезжать и всем хвалиться, смотрите, мол, чего купил…

— А вот Сазонов твой на иномарке, между прочим, — заметила колко. — Зам твой, кстати, — и ничего, разъезжает. На твой день рождения на ней приехал — я же видела…

— Это его дела! — Сергей разозлился, кажется, — может, потому, что раньше она всегда и во всем с ним соглашалась, если требовалось ее мнение. Но она сказала себе, что пусть злится — пусть не считает, что снизошел до нее своей беседой. Пусть знает, что у нее есть своя точка зрения. Тем более ему нужна эта машина — как будто она умеет водить или куда-то особенно на ней ездит. — У него, чтоб ты знала, жена в банке работает — а там зарплаты такие…

— Так он ее туда и пристроил, Сазонов твой, — парировала возмущенно, вспоминая его жену. Он сам такой приятный был, подчеркнуто вежливый, а она — ну просто крыса, злобная притом. И разряженная — словно не в гости приехала к начальнику мужа, а на светский прием. Шуба норковая, по кольцу на каждом пальце, и вид такой, словно все остальные плебеи. «Аллочка, вы не были в Испании? Обязательно съездите — мы там второе лето подряд отдыхаем, вполне неплохо. Публика, конечно, сами понимаете — новые русские всякие, но нас там все за иностранцев принимали». — Ты же сам говорил, что это он ее туда пристроил. Ну так что же ты не воспользовался — я бы тоже не отказалась в банк перейти. Им, наверное, люди с языком нужны — ну а не нужны, так придумали бы должность. Ты-то для них поценнее, чем он, ты же начальник в конце концов. А то зам твой раскатывает по Испаниям, иномарку купил, жену одел с головы до ног, а ты…

Она видела, как он меняется в лице, выслушивая ее монолог, но остановиться не могла. Они так редко ругались — он все-таки миролюбивый был, ну мог нашуметь, если куда-то засунули вдруг понадобившуюся ему вещь, или если у него внезапно просыпался аппетит, а ничего не было готово, или если ему казалось, что в квартире бардак, а ему так всегда казалось, когда был не в духе, — но и отходил быстро. Закрывался у себя, а потом к разговору уже не возвращался.

И она иногда срывалась — не кричала, разумеется, но говорила ему, что надо побольше внимания уделять семье, ребенок растет, между прочим, а он с ним вообще не занимается, что-нибудь в таком духе, — но тоже редко, все-таки умела себя контролировать. А тут явно переборщила — но не собиралась брать свои слова обратно, даже если бы у нее была такая возможность. Потому что это было принципиально.

— Мать, ты что говоришь? Мне какая разница, кто что кому купил, кто где раскатывает? Я родине служу — и не за деньги. Платят столько, сколько считают нужным, — что можем себе позволить, то и позволяем. Не бедствуем, кстати…

— Естественно — благодаря моим ученикам…

— Ну все, хватит, я больше таких разговоров слышать не хочу. Да, может, кто-то крутится из наших, подрабатывает — лично я так делать не буду. «Честь имею» — помнишь у Пикуля роман? Вот и я ее имею — честным был, честным буду. Кто бы там на чем ни ездил, кто бы куда жен ни устраивал. А ты меня удивляешь — что-то я от тебя такого не слышал раньше…

— Так раньше и жизнь была другая, — бросила, не успокаиваясь. — А сейчас, сейчас честность — привилегия бедных!

Да, именно так Андрей ей и сказал накануне — и добавил еще, что лучше сам будет нечестным. И еще добавил, что все хотят хорошо жить и нет ничего такого в том, что все пытаются зарабатывать. И еще добавил, что будь он принципиальным, но будь у него такая женщина, как она, он плюнул бы на принципиальность и брал бы у тех, кто дает, и напрягал бы тех, кто не хочет давать, — потому что такой женщине хочется дать как можно больше…

— Ну, мать, я тебя не узнаю…

Он вышел, махнув рукой, — оставив ее сидеть одну на кухне, внезапно жутко уставшую, опустошенную, с тяжелой головой. Словно пыталась пробиться сквозь стену и только зря стукалась о нее, потому что невозможно ее пробить, потому что она всегда будет такой же, как была, эта стена.

Хорошо хоть, не сказала ему, что часть заработанного — тысячу долларов, может, чуть больше — хочет оставить себе на отпуск. Как раз перед тем, как сказать насчет иномарки, чуть не заявила гордо, что, конечно, денег она добавит — только вот оставит себе на лето, хоть в какую-нибудь Турцию со Светкой съездить, а лучше в Испанию. Она смотрела цены, в тысячу можно уложиться вполне, а там экономить на всем, как-нибудь долларов на двести прожить две недели — ей же не надо там ничего, никаких вещей, может, максимум пару сувениров на память, ей же поехать главное.

Скажи она ему это, он бы еще раньше возмутился — начал бы убеждать, что не нужна ей никакая заграница, есть же дача, там так здорово. И обиделся бы, скажи она ему, что для нее это не отдых.

Он не возвращался — сидит сейчас у себя, злится на нее, а может, уже и забыл об их ссоре, работает себе на компьютере или телевизор смотрит. Но скорее все же злится — все всегда было по его, и вдруг она свое мнение высказывает и еще спорит с ним. И наверное, думает сейчас, что она вдруг возомнила о себе невесть что — хотя должна гордиться мужем, достигшим таких высот, имеющим такое положение в обществе.

Так она и гордилась — всегда гордилась. Всегда слушала его рассказы о том, кого он знает, куда его приглашают, как с ним хотят всякие известные люди познакомиться. Гордилась и себя считала принадлежащей к элите — но вот задумалась, что гордиться нечем, собственно. И не потому, что у них нет «мерседеса» или они не ходят по ночным клубам — это не важно в конце концов, — но потому, что они и в самом деле не имеют ничего. И не будь у нее учеников, вообще бы жили кое-как. В то время как скажи кому, что муж генерал, сразу подумают, как Андрей, — про счет в банке, хорошую машину, ежегодный отдых за границей всей семьей. Андрей, кажется, даже не поверил, когда она рассказала правду.

Зато они честные — в то время как все кругом воруют или по крайней мере пытаются заработать. Она не разбиралась особо в политике, но муж периодически ударялся в пространные беседы о том, что там творится. О том, как разворовали всю страну и имеют наглость ею руководить. Но ведь руководят — и ничего. И от милиции этой действительно никакого толку, он тоже прав, Андрей, — и муж говорил, что там взяточников куча, и она сама слышала где-то, что они вытворяют. Да и в ФСБ наверняка таких полно — таких, кто использует свое служебное положение. Жену в банк устроить — это как назвать? И ничего — служат родине, как Сергей, а зарабатывают так, как ему не снилось.

Или уходят — он сам говорил, что много народу ушло во всякие коммерческие структуры на гигантские зарплаты. А стоило как-то завести с ним разговор, что, может, и он бы ушел, так он на нее как на дуру посмотрел. Ты, мол, не понимаешь ничего — эти банки поживут пару лет и развалятся, начальство наворует сколько можно и убежит, и куда денутся те, кто там работал? А я вот всегда при деле.

При деле, это точно, — за шестьсот долларов в месяц. Да и не в деньгах дело — просто ведь не может не видеть, как живут вокруг люди, а все твердит про честность. Ну просто упертый, прости Господи, — умный ведь человек, а говорит так, будто моральный кодекс строителя коммунизма повторяет, заученный наизусть. Она ведь не просит его воровать — да вообще ничего не просит. Разве что попробовать дачу получить, чтобы было где жить летом. А так даже сама деньги предлагает — лишь бы купил нормальную машину, лишь бы не трястись на дачу в этой вечно ломающейся обшарпанной таратайке.

Но нет, зачем ему! Для него даже галстук от Версаче, купленный за огромную сумму, — дурацкая тряпка. Зато те галстуки, которые он носит, купленные в универмаге когда-то за копейки, — они в самый раз. А вот нормальный человек, знающий, что к чему, — он этот галстук оценил. Не просто оценил — надел сразу, сняв свой. И когда в последний раз они встречались, он снова в нем был.

Сейчас, увидев даже крошечный кусочек другого мира, она трезво могла оценить, что в своем мире живет довольно убого. Она тут посмотрела на Светкины сапоги, так ужаснулась — ребенок в гимназию ходит в конце концов, надо поприличнее одевать. Купила новые — недорогие, но приличные, а к весне запланировала куртку ей купить и джинсы с кроссовками. А то ходит как нищенка. Зато папа честный.

Да и Сергеевы костюмы, когда-то казавшиеся даже модными, сейчас производили впечатление дешевых и невзрачных. Нет, конечно, речь не о том, чтобы одеваться, как Андрей, — она ведь сама купила себе новое платье не за бешеные деньги, но красивое. А скажи она Сергею, что имеет смысл купить новый костюм — он все-таки общается с разными людьми, — так он обидится.

Господи, какая же она дура! Могла бы тогда, в Новый год, согласиться на предложение Андрея и поехать с ним куда-нибудь, вместо того чтобы стоять полдня у плиты, зная, что муж посидит за столом час и уйдет к себе. Могла бы по Лондону сейчас гулять, между прочим, — запросто! А она все твердит себе и окружающим про семью — имея в виду мужа, естественно, потому что ту же Светку всегда можно пристроить. «У меня семья», «Я замужем», «Я никогда не изменяю мужу» — в таком роде.

Ольга хмыкала всегда, словно хотела сказать — нашла чем гордиться. И права была, потому что, раз он ее не ценит, ее собственный муж, так надо самой себя ценить. И тех, кто ценит ее. Дай она понять Андрею во время последней встречи, что ей понравилось то, что между ними было, просто вспомнить ту ночь как бы случайно, — он бы наверняка понял, что она не требует от него держать слово. И пригласил бы ее куда-нибудь, а не пропал бы опять на неделю с лишним.

А она — она же верная жена. Она его оттолкнула просто, только и всего. А потом удивлялась, почему он, сидя с ней в последний раз в ресторане, вдруг впервые сам сказал, что ему пора. Потому что понял, что она была серьезной тогда — про то, что все кончено, — и достаточно воспитан, чтобы сдержать слово. Да он сам рассмеялся, когда спросил, нравится ли ей заниматься сексом в машине, — он шутил, пытаясь развеять как-то ту напряженность, что повисла в джипе.

Но ведь понятно, что в каждой шутке есть доля правды. И ответь она, что предпочитает делать это в постели, — а если бы добавила, что иногда и в кресле, потому что в ту ночь это было именно в кресле сначала, — он бы точно сделал ей нескромное предложение. Ей это не нужно было, ну конечно, не нужно — но она бы убедилась заново, что он неравнодушен к ней, что она привлекательна, и сексуальна, и молода, а если верить ему, то даже красива.

А она — она терзалась еще, что изменила мужу. Который сам толкнул ее на эту измену — своим равнодушием, невнимательностью. Который в отличие от чужих мужчин даже не хочет от нее ничего — потому что для него важнее всего его работа. Да он, кажется, уже и женщину в ней не видит — и не прояви она инициативу в конце декабря, после очень-очень долгого перерыва, так бы и не было ничего. Вот прошло же полтора месяца с той ночи — и так ничего и не происходит. Но она, дура, терзалась — и когда он приехал из командировки, такую встречу ему устроила! Чувствовала вину за старый Новый год — такой стол накрыла, такой внимательной была, раз двадцать сказала, что скучала, искренне притом. А он поел чуть-чуть молча — и спать.

Она встала и подошла к окну — в который раз за последнюю неделю глядя вниз, на идущую вдоль дома дорожку. На которой не было того, что она думала увидеть. Сейчас она могла сказать себе честно — что, выглядывая в окно, она высматривала его. И до Нового года, и после, и даже после того, что произошло у него дома восьмого января. И потом, все две недели, что он пропадал после старого Нового года. И сейчас тоже она высматривала его. Зная, что его не будет — он появлялся только по будням, — но тем не менее. Потому что, высматривая его, она хотела, чтобы он появился. Потому что он ей нравится — и тем, что другой, и тем, какой он, и тем, как относится к ней.

Конечно, она знала, что не увидит его сейчас, и знала, что, даже появись он, ей бы было только хуже, потому что она не смогла бы к нему выйти. Но знала также, что хотела бы увидеть его завтра — и если он появится и предложит ей куда-нибудь сходить, она пойдет. Обязательно пойдет — если он появится. Хотя с каждым днем в это верилось все меньше…

— Генах, ты?

Такое ощущение было, что Каратист не верит своим глазам — поэтому так всматривается в Генку, будто никак не может его узнать. Вообще темно было в машине — но скорее не в этом было дело, просто не хотел Каратист его узнавать. Андрея он по крайней мере узнал — он, правда, сам к нему обернулся, когда Каратист оказался в джипе, да и виделись недавно, второго января, — а вот Генку никак.

Кореец молчал, сидел как сидел, даже не повернул головы, когда Каратист сел на заднее сиденье. И вроде даже не смотрел на него в зеркало — ни когда тронул джип с места, ни по дороге неизвестно куда.

— Ты, Генах?

— Да я, я, — откликнулся Кореец лениво. — Ну память у тебя, Вовка, — два года не виделись, а ты уж меня и забыл…

— Ну даешь! — выдохнул Каратист с облегчением. — Ну и шутки у тебя, Генах. Я уж подумал…

— Может, и правильно подумал, — так же лениво бросил Кореец. — А может, и нет. Посмотрим, Вовка, перетрем сейчас и посмотрим. Да, а ты о чем думал-то? Так, любопытствую, чтоб в курсах быть, — а то я сделаю чего, а окажется, что ты о другом думал. Нехорошо ж выйдет — мы ж кореша как-никак…

И снова замолчал, намеренно затягивая паузу, затормозив минут через пятнадцать, припарковавшись за каким-то домом, с которого хорошо виден был ведущий из Строгино к центру мост. И сидел, глядя вперед, может, на видную сквозь голые деревья черную воду.

— Мы ж кореша как-никак, точно, Вовка? Или — были кореша?

Он тоже молчал, Андрей. Потому что уж никак не ждал увидеть Каратиста — тем более в джипе Корейца. Один на один встретиться хотел бы — но вот так…

Тридцать первого января он Генке обо всем рассказал — тридцать первого вечером, уже после того как днем, еще до встречи с Аллой, дал команду Голубю, чтобы отправил к Каратисту Крючка с пацанами. Чтоб сказали, что в падлу тянуть на его банк — кореша все ж. Пусть и не в одной команде уже, но не враги ведь. Чтоб объяснили нормально, что Андрей сам подъехать не может, но просил передать, что не надо так решать вопросы между своими. Не прав банкир — разберемся. Но пытаться банк под себя забрать — это лишнее.

В общем, нормально проинструктировал — чтоб поговорили вежливо, объяснили все, сказали, что Андрей сам Вовке позвонит. А вышло — херово вышло. Каратиста Крючок нашел — а тот вместо того, чтоб в этот же день в кабаке встречу назначить, на стоянке у «Олимпийского» им забил на завтра. Ведь знает же Крючка, да и тот сказал от кого — а он место назначает, словно не встреча это нормальная, как положено между близкими, а стрелка, на которую с волынами ехать надо.

Но ведь даже в голову не приходило, что так выйдет. А оказалось, что приехал Крючок и трое с ним — а там толпа, человек двадцать, наверное. И разговор в таком тоне, что, мол, много на себя берете, пацаны, солидным людям встречи назначаете, а сами-то кто? Крючок и начал, что от Лешего, мол, тот узнал, что херня с банком, просил передать, что не надо так, — а Вовка его оборвал. Леший, мол, ваш — покойник, слухи ходят, что кончат его не сегодня-завтра, так что не лезьте, пацаны, куда не надо, чтоб не пожалеть. Хотите, к себе возьму — вы вроде надежные люди, — а за этого говорить не надо. Да и никто, мол, против меня Леший — я его насчет банка предупреждал на Вадюхиных поминках, а он не понял, еще угрожать пытался, тосты всякие произносил со смыслом. Трогать я его не буду — близкий все же, хоть и бывший, да и без меня есть кому его тронуть, — а с банком вопрос решен, под себя беру. Попробуете помешать — отшмаляю всех.

Каскадер, говорят, встрять пробовал — он хоть с Вовкой давно, но человек вроде остался нормальный. Помягче начал — мол, передайте Андрею, что банкир сам не прав, против Лешего лично мы ничего, он свой, — но Каратист его прервал. Мол, идите на три буквы, пацаны, кто еще мне от вас встречу назначит, разговор другой выйдет. А сейчас идите — и покойнику своему передайте, что на поминки приду, так и быть. И венок от банка гарантирую.

А Крючка заело — гордый пацан, а тут с ним так. Да и за старшего своего обиделся. Ну и брякнул — в падлу, мол, наезжать на чужой бизнес, когда у хозяина проблемы. Вот кончатся проблемы, можно порешать — а так в падлу. Ну Каратист ему и засадил плюху — тренируется же, сволочь, до сих пор, постарше Андрея на пару лет, а в такой форме, что обалдеешь. Ногой в голову — и на глушняк, нокаут. И добить уже хотел, но Серега Каскадер в него вцепился, удержал. Каратист вроде озлобился на него, а пацанам Крючка сказал — радуйтесь, что не убил, за такие слова кончить бы мог. Вот такая вот встреча получилась.

Он когда услышал — Голубь рассказал, когда заехал к нему наутро, — взбесился просто, начал Каратисту набирать, чуть кнопки в телефон не вдавил. Но у того не соединял мобильный, и хорошо, что не дозвонился, — наговорил бы херни всякой, забил бы стрелку, и ничего бы хорошего из этого не вышло. Потому что тот мог людей Трубы на встречу привезти, чтобы за него дело сделали, а мог и сам чего устроить. А он Генке слово дал, что никаких дел сам делать не будет, потому что натворил уже, хватит, — когда Кореец согласился, что с Трубой вместе решать будут, слово с него и взял. Без меня, мол, никого никуда не посылать — и чтоб здесь остался, в Строгино, места хватит, и никуда ни шагу. Даже когда к Голубю поехал, Кореец ему людей дал, чтоб сопровождали, — боялся, что завалят или что заметят и пасти начнут, а он их сюда приведет.

В общем, хорошо, что сам не дозвонился. Когда Корейцу рассказал обо всем, после встречи с Голубем вернувшись, и начал от него набирать, тот молча телефон из рук вынул. А потом пихать стал — не хера, мол, людей было к нему посылать, не посоветовавшись, и сейчас звонить не хера. Начал объяснять ему, что Крючка к Каратисту направил еще до того, как Генке всю ситуацию рассказал, — намекая, что вроде и не за что пихать, — но тот не успокаивался:

— Бля, ты как пацан, Андрюха. С Германом этим лажанулся — чуть не приняли, а теперь на тебя вообще повесили и поди докажи, что не ты его. С Трубой лажанулся — неужто верил, что он сам приедет, да еще без охраны? И тут на рожон лезешь — ну скажет тебе Каратист, чтоб приезжал, и что, поедешь? Опять пацанов подставлять, опять самому светиться? Ты вроде не дурак, Андрюха, а продумать до конца ничего не можешь. Ты как телка — эмоции прут, сначала сделаешь, потом подумаешь…

Он на него обиделся, конечно, хотя Генка был прав. Он сам ничего на эмоциях не делал — разве что Магу они вместе на тот свет отправили, но тогда оправданны были любые эмоции. А так хитрый, даром Кореец, — все просчитает, все продумает, только тогда шаг сделает. Его на минное поле пусти, он бы прошел без проблем — но все равно обидно было.

— За телку-то и ответить можно, — сорвался, не удержавшись. — Тут, бля, кругом жопа валит — мусора, Труба и этот еще, сука. И че мне, сидеть и ждать, пока он банк под себя возьмет, чтоб все узнали и остальное отобрали? У меня с банка, чтоб ты знал, почти пол-лимона баксов в месяц капает — из них половина тебе, на счет твой греческий. Че, лишние у тебя три лимона в год? У меня не лишние. А где я, по-твоему, бабки тебе обналичивал, когда ты прилетел, — думаешь, через сберкассу такие суммы снимают? Да и не в лавэшках дело — в принципе. Близкий же был, сука, — и тут такое творит…

Кореец смотрел на него долго, не говоря ничего.

— Ты остынь, Андрюха, — посоветовал спокойно через какое-то время. — Ну скурвился — так разберемся. Я сказал, решим с ним вопрос, — значит, решим. Ты на рожон не лезь — все решим. Если бы мне раньше сказал за него — давно бы решили, а ты ж молчал. Ты мне че сказал, когда я тебя в Штатах еще спрашивал? Ну отошли немного пацаны, но все в порядке, рядом, близкие, если что, друг за друга встанем. Ты б мне не лепил тогда, все б давно решили. Ты думал, я тебе пихать начну за то, что Вадюхину команду развалил, что зря тебя оставил, что не тянешь, — вот и молчал. Так?

Он промолчал — а чего было отвечать? Посидел немного и в другую комнату ушел — все равно пацаны, что в ней спят, уехали, Кореец их послал куда-то — и махнул стакан. Нюхнуть бы — пить все же не очень любил, кокс получше, — но не было кокса, кончился, пока у Таньки валялся, надо бы сделать запас. Так что махнул стакан, потом другой — понимая, что все равно ехать некуда, да и не отпустит Кореец, придется целый день торчать здесь, не зная, что происходит, слыша от Корейца, что работа идет, о'кей все, — и на койку завалился. Вспоминая, как все было тогда, до Вадюхиной смерти, — да и после, до Генкиного отъезда.

Было чего вспоминать — команда была такая, что е…нешься. Своих человек двести пятьдесят, и только свистни, еще полтысячи за пару часов соберешь. При Вадюхе вообще жизнь была мирная — никто ни с кем не воевал в Москве, ну если по мелочи. А с командой Ланского даже из-за серьезного дела связываться не стали бы — тем более завязки были со всеми, и не только в Москве, в других городах, Вадюха мог бы пару тысяч человек набрать за пару дней, возникни нужда. В общем, в авторитете был большом — мог бы и вором стать, если бы захотел, но ему не надо это было.

А скажешь кому, что с Интуристом работаешь, сразу с уважением смотрели. У него вышла как-то х…йня — поехал с телкой в кабак, а там к ней лох какой-то прицепился, словно не видел, что не одна. Ну он ему в рыло, а их толпа. Тоже от братвы, сразу видно, и датые все, могли бы затоптать, тем более он без ствола, без ничего. Не испугался, конечно, и, когда на улицу вышли и они обступили его, сказал твердо, что не прав ваш пацан, а если есть вопросы, можем стрелку на завтра забить. Ну трезвый один среди них оказался — ты чей, мол, братан? А он — от Интуриста я. И че — притихли, извинились даже за своего. Вот так…

Да, было время. Вадюха главный, Хохол по бизнесу зам, у Корейца зондеркоманда из беспредельщиков, готовых кого хочешь напрячь и вопросы с кем угодно порешать. И бригадиры — он, Каратист, Учитель, Моня, Рэкс, десантник бывший, афганец, на тачке потом разбился. И Корейцевы — Памятник, Немец, еще там были люди. У каждого своя бригада, свои дела, свое направление — свое место, от которого кормились и в командный общак отстегивали. Созванивались постоянно, пересекались — он с Генкой каждый день был на связи, и с Каратистом тоже, кстати. Один раз вместе на разборку ездили — с черными за рынок оптовый перетереть — и долбили их вместе, когда те за ножи похватались. И тренировались тоже вместе, был общий зальчик. А уж день рождения у кого — всегда кабак на всех, и Вадюха приезжал, и Хохол с Генкой. Ну в натуре, семья — как у итальяшек в Штатах, клан натуральный.

А главного не стало, а потом Генка уехал — и понеслось. И чего говорить себе, что так часто бывает — вон в девяносто четвертом Иваныча взорвали, Сильвестра, так то же самое, свои своих шмаляют, а в лучшем случае отходят со своими бригадами и денежными местами, мое, мол, не трогай. Да, так бывает — но не легче от этого.

Он даже не заметил, как Кореец зашел, — в задумчивость впал. Был бы кокс, он бы такую вспышку дал, что если бы и думал сейчас о чем, так о том, что Генка решит с Каратистом, и все остальное решит, и когда он вернется обратно в Москву — улетать все равно придется, это очевидно было, — то все будет почти так, как Генка ему оставлял. А авторитет у него, Андрея, будет такой, что выше только вор. И что тогда до цели — стать таким, как Вадюха был, — совсем немного останется. Но кокса не было — и потому вспоминал только, невесело улыбаясь своим мыслям. И очнулся, только когда Кореец подтащил к дивану стул, садясь рядом.

— Ты слышь, Андрюх. — Непроницаемое, бесстрастное Генкино лицо сейчас показалось ему немного другим. Смягчившимся каким-то — словно принятое Андреем виски его чуть размыло. — Ты в голову не бери — ну че я тебе сказал. Ты пацан нормальный — порешь косяки, но по жизни нормальный, наш. Я те че сказать хотел — я ж сам не прав, что на тебя все кинул тогда, когда в Штаты свалил, тут х…й удержишь, что я тебе оставил. Ну не тянул ты тогда — сейчас потянешь. Закончим дело — потянешь. Если вывод сделаешь. Ты учись, пока я жив, Андрюха, — а я еще поживу. Бля буду, поживу…

Генка сидел и смотрел на Андрея — точнее, куда-то сквозь, задумавшись тоже, после того как выдал такую непривычную для себя тираду. Которая так помогла сейчас, подняла сразу, заставив подумать с благодарностью, что ближе Генки у него все-таки нет никого. Что мудак он был, что расспрашивал Корейца про эти пятьдесят лимонов и озлобился за то, что тот не поделился и подставил его даже. И мудак был, когда говорил себе в какой-то момент, что прав Труба, что он за Генку встал, хотя в доле не стоял, и рискует сейчас ни за х…й. Потому что видно же теперь, что Генка мог и без него обойтись — как обходится сейчас, найдя других людей, — но хотел отплатить за Яшку вместе с ним, потому что верил ему, Андрею, и тоже самым близким его считал.

— Да ладно, Генах, нормально все, — произнес, улыбаясь, чувствуя себя куда лучше. Слепо веря в то, что раз Генка ему говорит, что он может стать тем, кем хочет, значит, точно станет. Если выживет только. Ну а завалят — так не лохом помрет. Потому что раз Кореец к нему с уважением, значит, и другие понимают, кто он на самом деле, Андрей Семенов по кличке Леший. — Все нормалек…

— А что злишься, что Вовка ссучился, — это понятно. — Кореец, казалось, не слышал его, говоря о своем. — Я на зоне такое видел — там же все в стаи сбиваются, кучкуются компаниями, один сдохнешь на х…й. Вроде нормальная стая — а потом один или скрысятничает, или администрации стукнет на кого из своих. Один раз — я уж за смотрящего остался, семеру уже отмотал — двое пацанов кончили одного. Им сидеть-то осталось по году, а тут пацана из их компании отпетушили — молодой был пацан, только сел, нормальный такой, они его к себе взяли, потому что земляк. И тут молодой на больничку попал и не понравился гниде одной — был такой, понтов до хера, третий срок, его послушать, так чуть не вор, а на деле мерзота натуральная. Озлобился, когда вор, Старый, откинулся и меня за себя оставил, — думал, его оставят, хотя я в отрицаловке был, а этот с кумом вась-вась. Ну короче, мерзота эта с пацаном на больничке вместе оказалась — ну и развел пацана на картишки, вроде на интерес, а потом бабки требовать стал. Пацан возбух, забыл, что один там, без своих, — а он его отпетушил в сортире. Ну опустил, короче, — нормального пацана, которому теперь с петухами остаток срока жить.

А кореша его узнали и ко мне — вроде свой был, и пусть петух теперь, руки не подашь, но надо мерзоте платить-то. Ну и, короче, заточку ему вогнали через пару дней. В зоне шум, ищут, кто сделал, — ну и ко мне. А я чего — я вам помогать не нанялся, не знаю ни х…я. Ну меня в шизо, и вроде не ищут уже, как найдешь. А потом пацанов берут — оказалось, тот самый, за кого они встали, на них и стуканул. Прикинь — они мерзоту завалили за то, что его пидором сделали, а он их сдал. И вместо того чтобы через год откинуться, каждому надбавили еще лет по восемь. Прикинь?

Генкино лицо снова стало жестким, самурайским таким, каменным — Вадюха еще говорил, что если бы у Генки кликухи не было, надо было бы его Самураем назвать, один в один.

— Так что поспрашиваем с Каратиста — и за Учителя, и за банк, и за то, что с Трубой скорешился. Я те в натуре говорю — если бы ты ему стрелку забил, там бы тебя и вальнули, приехали бы от Трубы и вальнули бы. Поспрашиваем, короче, — пусть корешам старым расскажет, как падлой стал…

Больше они об этом не говорили. Он только отзвонил Вороне, сказал, что решат с Каратистом, — и банкиру отзвонил, не волнуйся, мол, все о'кей. Генку спрашивал — тишина. Не гони, Андрюха, сказал сделаем — значит, сделаем. И считай, почти неделя прошла, со второго января до восьмого. А сегодня вечером Кореец прокатиться предложил — то сам никуда не выпускал, а тут «давай прокатимся». Вышли, отъехали чуть от дома — раньше казалось, место ничего, Строгино, а тут увидел, что дыра жуткая, поля кругом, расстояние между домами такое, что в центре бы еще десяток домов стоял, — и тормознули. И охрана за ними.

Кореец сказал, сейчас еще пацаны подъедут, которых послал по делу, — покури пока, Андрюха, — и минут через пятнадцать джип перед ними притормозил и трое вылезли и к ним пошли. Он не всматривался — че смотреть, их тут столько у Корейца, что уже на одно лицо стали, — а когда они сели, оглянулся. Жутко изумившись, увидев между двумя Генкиными людьми Каратиста. И до сих пор еще удивляясь, когда они еще проехали немного, остановившись неподалеку от воды.

— Давно прилетел, Генах? — Голос Каратиста ровным был, спокойным, без вызова, с которым в последние разы говорил с Андреем, с котором бросил ему, сев в джип: «Ну здоров, что ли, Леший». — Ты б позвонил — пообедали бы где. А то чего за дела — подъезжаю к дому, пацанов отпускаю, а в подъезде ствол к башке. Ты б позвонил — я б и так подъехал, не виделись-то сколько. А ты народ посылаешь — да еще таких, которые разговаривать вежливо не умеют…

Кореец все молчал. И ему показалось, что он намеренно это делает — он так молчал, когда они к Хохлу вошли через несколько часов после того, как в Ольгу стреляли. Хохол не просек ничего — ну откуда ему знать, что разговоры его слушают. Вы чего, мол, позвонить бы могли, не ждал, да и поздновато. А потом по соточке предложил — за праздник. А Генка ему сказал что-то вроде того, что ненадолго — за ним заехали, чтобы прокатиться куда-нибудь вместе. А тот все не просекает, обалдел даже — куда ехать, ночь уже, пьяный, что ль, Генаха. И тут увидел, как охрану его в дом вталкивают, уже без стволов. И понтоваться начал.

А Генка молча в комнату прошел — запомнилось, что там ковер был почти белый, а Кореец по нему в тяжеленных ботинках, мокрых, грязных, — и в кресло сел. Не хочешь, мол, можем не ехать никуда — можешь тут рассказать, кому Вадюху заказывал и Ольгу тоже, в курсах мы, телефон тебя, крыса, подвел. И долго еще молчал — а он, Андрей, стоял обалдевший рядом с Серегой Каскадером и пацанами Генкиными, слушал, понимая, что Генка прав, но в это не веря. И Генка еще спросил, помолчав, — бабки, да, братан? И снова тишина была — и Хохол ломался у них на глазах, не выдерживая этой тишины. И взгляд от Генкиного отвел. И вроде ответил даже шепотом — «бабки», — а может, показалось…

— Да ладно, Вовка, какие обиды, свои же, — произнес Кореец после паузы. — Телефона у меня твоего нет, а Андрюха не дает, в обиде на тебя. Ну и пришлось пацанов вот попросить, чтобы нашли тебя. Долго искали — вот и перестарались слегка. Так что ты без обид — между корешами какие обиды…

— Да я ничего, — откликнулся Каратист. — Могли бы сказать просто, а то «дернешься — завалим». И под стволами и везли сюда — а могли б сказать. Я-то уж думал — кранты, решил кто счеты свести, все гадал по дороге, у кого зуб на меня и че сразу не шмальнули. Слышь, Генах, че здесь сидеть, может, кабак есть тут где, с меня стол. Слышь?

— Да слышу. — Кореец по-прежнему не смотрел на него, глядя вперед, перед собой. — Можно и в кабак. Че, мысль — да, Андрюха?

Он кивнул механически — все еще не отойдя от появления Каратиста, думая о том, что Кореец ведь ни слова не говорил, а его волки пасли Вовку. И адрес вычислили, и пасли не один день, видать, ждали, пока он без братвы своей окажется в подходящем месте, — а Кореец об этом ни слова. И еще думая, на хера Генка его сюда притащил, если молчит сейчас, не говорит ему ничего, да еще и в кабак собирается с ним ехать. Он все ждал, когда Генка начнет выяснять, на хера Каратист такие дела творит, — а он сидит и на него не смотрит. Словно сам не знает, зачем посылал за ним людей и о чем говорить. И, достав из кармана сигару — последнюю, между прочим, надо бы купить еще, не то Кореец тут реквизировал у него пару штук, а весь запас-то был всего ничего, — откусил кончик, ощущая во рту кусочки табака, сплевывая их в открываемое окно.

— Бля, Леший, кончай дымить! — В голосе Каратиста были командные нотки, и он едва не сказал ему, что не х…й тут понтоваться, но не стал, все же тот под стволами сидел. — Слышь, кончай!

— Красавец, Вовка, — бережешь здоровье! — восхитился Кореец. — Я Андрюхе тут и говорю — ну че ты все вискарь жрешь да куришь, вон с Вовки пример бери, он раньше и не поддавал, и не курил, все в зале ошивался, и сейчас небось такой же. Ты, говорю, Андрюха, больным хочешь жить — а Вовка вон хочет помереть здоровым. Точно, Вовк?

Он ясно уловил то, что хотел сказать Кореец, а вот Каратист, кажется, не понял.

— Ну че, Генах, давай в кабак. И вообще херово у меня со временем — у сына день рождения, я ж чего дома так рано появился. Ну раз такое дело, то ладно — попозже приеду, не каждый день такие встречи.

— Это уж точно, — философски констатировал Кореец. — Это точно. Да, Вовк, сыну-то сколько? Двенадцать? Мужик, считай, небось спортсмен, как ты? Хорошее дело… Да, а че там с банком нашим у тебя? А то мне говорят — кончилась ваша доля, мистер Кан, тут господин Саенко, который Каратист, банк к рукам прибрал. Ну я и обалдел — с голоду ведь сдохну…

— Ты об этом, что ль? Ну даешь, Генах, — позвонил бы, встретились бы нормально, обсудили бы все. Да не знал я, что там доля твоя, — а Леший руководить не может ни хера, распустил банкира, вот я и решил повоспитывать его. Ну раз твоя доля — другой разговор.

— Ну и класс! — Кореец обрадовался даже. — Слышь, Андрюха, класс все — а ты говорил…

— Да че… — начал только, когда его перебил Каратист:

— Че ты слушаешь его, Генах? Сам не может ни хера — ну и гонит пургу. Ты б меня спросил сразу, я бы…

— А кого слушать, Вовка? Не, прикинь — ну кого слушать? — Кореец говорил так эмоционально, драматично даже, словно в любительском спектакле участвовал, потому что на профессионального актера никак не походил. Хотя монологами своими, кажется, вводил Каратиста в заблуждение. Да и он, Андрей, недоумевал, не понимая, куда клонит Генка.

— Ты вон Трубу слушаешь, — вдруг бросил Кореец после паузы. Холодно так бросил, совсем по-другому. — Да кончай — пацаны тебя с ним видели в кабаке его на Ленинградке. А мне кого слушать? Хочешь — тебя послушаю. А ты мне расскажи, как тебе Труба посоветовал от Андрюхи кусок отхватить — и сказал, что, если Леший тебе позвонит и стрелку забьет, чтоб ты ему свистнул. И говорил, что корешем твоим будет, что вместе столько заработаете, что е…нуться можно. Ну так ведь было, а, Вовка? Ты ж знал, что Труба Андрюху валить хочет, вот и пацана его отдолбил — знал, что Андрюха дернется тут же, стрелку тебе забьет. Так? А еще расскажи, как ты Учителя завалил — за рынок какой-то е…аный, с которого пятерым получать можно было бы и всем бы хватило, а тебе мало показалось того, что Вадюха оставил. Давай, Вовка, — ты начинай, я послушаю. Это ж ты торопишься — а у меня время есть…

И только тогда наконец обернулся к нему, сев поудобнее, глядя в глаза.

— И это, Вовк, че спросить-то хотел: не моржевал никогда? Не то я Андрюхе говорю тут — да точно моржевал Вовка, он же здоровый ужас, ему даже гирю к ногам привяжи и в ледяную воду кинь, один х…й выплывет. А теперь вот думаю — вдруг облажался я, вдруг не выплывешь?

А еще минут через тридцать, когда Корейцевы волки заклеили понтовавшемуся и угрожавшему Каратисту рот скотчем и вытащили его из джипа, прихватив из багажника хер знает откуда взявшуюся там здоровенную гирю, плотно обступив его толпой, он пристально смотрел им вслед, до тех пор пока они не скрылись в темноте. Думая, что ему бы проще было забить Вовке стрелку и предупредить конкретно, что проблемы будут, если тот не отвалит от банка — заранее зная, что тот не отвалит и придется принимать меры. Но вот так, как Кореец, — хитро, продуманно, неспешно, без эмоций, ломая словами, — так бы он не смог, наверное.

— А ты че сидишь-то, Андрюха? — Кореец, кажется, удивился, заметив, что он все еще в машине. — Я ж тебе сказал — учись, пока я жив. Ты иди, посмотри — полезное дело…

— Да холодно, Генах, — отмахнулся легко. — И че смотреть — ну попугают, приведут обратно. Только зря ходить…

Кореец посмотрел на него, и в пустых глазах появилось сильное удивление, и качнул головой — словно дурь какую-то услышал, — а потом кивком повторил уже сказанное. Заставляя с неохотой повернуться к дверце и думать, что Генка не прав, Каратист же гордый, свидетели унижения для него худшими врагами будут, так что ни к чему ему присутствовать при том, как Корейцевы люди пугают Вовку. Ну попугают и…

Он обернулся вдруг, уже распахнув дверцу, пристально глядя на Корейца, но тот молчал. По-прежнему неотрывно глядя туда, где мгновение назад прошли шесть человек, — твердо зная в отличие от никак не желавшего поверить в это Андрея, что обратно вернутся только пятеро…

Она даже не сразу поняла, что это из нее вырываются такие стоны — они долгое время доносились откуда-то издалека, сквозь туман, еле слышные, и вдруг прорвались сквозь окутавшую ее пелену, зазвучали пронзительно-громко. А потом снова стихли — потому что она не хотела ничего слышать и ни о чем думать. И лежала разбросав руки, чувствуя жар внизу, нагревающий скопившуюся там влагу. Даже не помня, что лежит она в жутко стыдной позе, широко раздвинув ноги, находящиеся на его плечах, а комбинация задралась до шеи, обнажив грудь, оставив ее абсолютно голой.

Ей было все равно. Важно было только то, что она чувствовала — скоро должны были начаться судороги, такие сильные сегодня, может, потому такие сильные, что она не думала ни о чем. Она снова была в невесомости, и что-то плавало перед прикрытыми глазами, и она даже не видела его, сидящего между ее ног, двигающегося резко, но неторопливо, делающего паузы между глубокими проникновениями, заполнявшими и обжигавшими, вырывавшими из нее стоны и заставлявшими дрожать и дергаться.

И даже когда судороги отпустили ее наконец — мокрую насквозь, дышащую тяжело сложенным в мечтательную улыбку полуоткрытым ртом, — она все еще была где-то там, собираясь по частям после распада на молекулы. И только когда ощутила в руке что-то очень твердое и горячее, пульсирующее жадно, открыла глаза. Рассматривая то, что было перед ее лицом — отчетливо видное при свете, багровое, покрытое белым налетом. Нетерпеливо ждущее, пока она обхватит его губами, и начнет лизать, и примет в себя то, что распирает это багровое изнутри.

Но оно вдруг ушло куда-то, и она, перевернувшись, встала с трудом на колени, ощущая дрожь в ногах, видя его, отползшего к спинке кровати и откинувшегося на спину — и смотрела в его глаза до тех пор, пока сильная рука не опустила ее туда, откуда исходило стыдно пахнущее тепло.

— Алла, Алла! — В голосе его был веселый протест, но она все ласкала и лизала, опустошая, глядя, как вытекают толчками белые капли. — Алла, я тебя прошу!

И только тогда упала на бок, медленно возвращаясь в реальность, стоя где-то на ее пороге, напоминая себе, что надо выпить таблетку, но не чувствуя сил, чтобы встать, решая, что это можно сделать чуть позже. И просто лежала — не стесняясь яркого света, облизывая липкие губы, не желая выходить оттуда, где была так долго…

Она поежилась, вспоминая, как это было, — глядя на него, сидящего напротив за ресторанным столиком, посматривающего то на нее, то на дверь, словно он снова кого-то ждал. Но спрашивать не хотелось — она такая расслабленная была, такая мягкая, обессиленная, еще не отошедшая от того, что было совсем недавно, кажется, все еще лежащая в его постели, из которой встала максимум час назад.

— Кьянти?

— Конечно, — улыбнулась двусмысленно. — Раз не было кьянти до, пусть будет кьянти после…

— Но ведь ты сама…

— Сама, — кивнула, чтобы он не подумал что-то не то. — Сама…

Она знала, что так будет, — сразу знала, еще вчера, как только он ей позвонил. Она занималась как раз, ученик сидел в двух шагах, выполняя не сделанное дома упражнение, когда раздался звонок. И она не стала брать трубку — думала, что мать звонит, проведать, как там они, а при ученике разговаривать не хотелось, — решила, что Светка возьмет в своей комнате. И когда услышала из-за двери — «мам, тебя!» — спросила еще, кто это. «Не знаю, мужчина какой-то, Алла Михайловна ему нужна». И неохотно взяла трубку — недоумевая, кому ей звонить, разве что отцу какого-нибудь ученика, который хочет сообщить, что его чадо заболело и на этой неделе у нее не появится.

— Алла, добрый день. Это Андрей. Я тебе не помешал?

Она, как всегда, повела себя как дура, как только услышала его голос. Растерявшись, обрадовавшись, возмутившись одновременно — заметавшись по комнате, чтобы оказаться подальше от корпевшего над упражнением Петьки, Хотя не настолько велика была комната, чтобы из одного угла не было слышно, о чем шепчут в другом.

— Алла, я помешал? Давай я перезвоню — когда?

— Нет, нет, все нормально! — затараторила, поглядывая на Петьку, пытаясь определить, повесила ли трубку Светка. Но сложно было что-либо понять — голос звучал издалека, сквозь пощелкивания и хрипы, и она вдруг решила, что он из Лондона, куда звал ее и после ее отказа улетел один. Поэтому и не появлялся с тридцать первого января — а сегодня двенадцатое февраля уже.

— Ты извини, что звоню домой, — просто я подъезжал сегодня к институту в час, сказали, что тебя уже нет, а на Арбате сказали, что будешь у них только завтра…

Вот чертовы тетки — могли бы перезвонить, сказать, что ее спрашивали! Она чуть не поинтересовалась, с кем он говорил там, чтобы завтра сделать выговор, но спохватилась.

— Да, я вас слушаю…

— Знаешь, я очень рад тебя слышать. У тебя все в порядке?

— Я тоже…

Она никак не могла определиться, как ей разговаривать с ним, ну никак. Она ведь думала о нем не раз за это время — а если быть честной, то каждый день думала, пусть хоть на секунду, но вспоминала. И, выходя из института, оглядывалась всякий раз, ища тот джип, на котором он был тогда, а возвращаясь домой, сидела у окна с чашкой кофе, выглядывая время от времени вниз, на дорожку. Естественно, говорила себе, оглядывается она потому, что боится, как бы он ее не скомпрометировал — а смотрит в окно потому, что боится, вдруг он появится сейчас, а у нее занятия или Светка дома.

Но его не было — он пропал, и надолго, и она не знала, появится ли он еще. И, вспоминая его, всякий раз думала, почему он пропал. Потому что понял то, что для нее было ясно сразу: они из разных миров? Потому что решил, что должен сдержать данное ей слово, которое и так частично нарушил, придя на занятия и пригласив ее в ресторан? Потому что обиделся на ее отповедь и прочитанную ею глупую мораль по поводу честности? Как-то подумала даже, что, может, он осознал, что ему проще будет найти кого-то посвободнее и помоложе заодно, — и озлобилась на себя, говоря себе, что ей все равно, кого он там нашел и с кем он занимается этим.

И вот он появился — а она не могла ничего сказать. Просто не знала что. Спросить, почему пропадал, — но это может быть неправильно понято. Может, спросить, почему не ходит на занятия — это ведь не одно и то же? Ну, то есть фактически то же — но звучит по-другому…

— Алла, я хотел узнать — как у тебя завтра со временем? Может, встретимся, если есть возможность, пообедаем где-нибудь?

— Ну… я не знаю, — протянула, судорожно вспоминая, что у нее на завтра. Чуть не забыв, что в полпервого она будет в этой фирме на Арбате. — Я освобождаюсь в два, но…

— Ну и отлично. Кстати, повод есть серьезный — месяц со старого Нового года прошел. Что скажешь?

— Вы хотите сказать, что все должно быть так же? — Она с сарказмом это спросила — так ей казалось, — хотя понимала в то же время, что обманывает себя, что не сарказм это, а любопытство. — Боюсь, что…

— Ну, об этом можно только мечтать. — Ей показалось, что он погрустнел. — Не поверишь — весь месяц воздерживаюсь и только это и вспоминаю. Кошмар. Так хоть отметить памятную дату…

Она дернулась при слове «воздерживаюсь» — словно Петька мог его услышать.

— Ну хорошо, — произнесла с излишней, наверное, готовностью. — Хорошо. Я освобождаюсь в два — там, на Арбате. И…

— Значит, до завтра.

Так что она знала, что будет завтра, — заранее знала. Хотя сказала себе только, что раз он намекнул на это сейчас, — то обязательно намекнет и когда они встретятся. И она не обидится — ей, в общем, если честно говорить, даже приятно, что он помнит эту дату, с которой прошел уже целый месяц. Насчет воздержания — это его проблемы, а услышать такое ей приятно. Так что она не будет обижаться, она покажет ему даже, что тоже помнит старый Новый год, и с удовольствием посидит с ним в ресторане. В своем новом черном платье, кстати, — под которое, несмотря на слякоть, наденет тонкие полусапожки, потому что с зимними сапогами оно не смотрится, да и сапоги не очень. Ничего, промокнет немного — зато будет выглядеть хорошо и чувствовать себя тоже.

А вот зачем она отменила занятия на завтрашний вечер, сама не могла объяснить, когда их отменяла. Сейчас-то понимала, что все заранее знала, все предвидела — просто не хотела себе в этом признаваться. А тогда еще задумалась, зачем терять деньги, если все равно к шести будет дома. В два встретятся, полтора-два часа в ресторане на том же Арбате — даже к пяти успеет. Но тем не менее она их отменила — не став переносить на более позднее время. И заодно позвонила матери — еще не зная, что скажет, но с ходу выдумав историю о том, что Ольга вдруг решила всю кафедру в гости позвать, бог ее знает по какому поводу, мается тетка дурью, потому что не замужем. И она бы, конечно, не пошла — и может, все-таки не пойдет, — но они же работают все вместе, и могут не так понять, и не хочется объяснять, что…

— Да что ты им объяснять-то будешь? Опять про мужа рассказывать? Я тебе сколько говорила — ходи в гости, везде ходи, куда зовут, киснешь ведь одна дома. Ничего, один посидит — все равно придет поздно и в телевизор уткнется или компьютер свой. Иди — Светку я заберу, хочешь, пусть у меня остается, если придешь поздно, только тогда с утра учебники мне занеси, которые ей нужны будут на следующий день. А своему не говори ничего — все равно не запомнит. Утром записку напиши, а я ему позвоню домой, когда он появится. Слава Богу, начала хоть мать слушать, а то в старуху превратишься, дома-то сидя целыми днями…

Она поотнекивалась еще — может, и не пойду, а если пойду, то на полчасика, чтобы освободиться пораньше. Договорилась до того, что мать потребовала, чтобы до одиннадцати не появлялась. И она приготовила ей учебники, которые завтра понадобятся Светке, чтобы сделать уроки на послезавтра. И саму Светку предупредила, что может так выйти, что ей придется у бабушки остаться, — а вот Сергею ничего не сказала.

Она вообще с ним толком не разговаривала с той беседы о машине — он впервые на нее обиделся всерьез, и, хотя старался этого не показывать, она-то видела. Он, конечно, вел себя как всегда — приходил поздно, а после ужина, если ужинал, сразу уходил к себе, так что все как обычно, но ей асе равно казалось, что он обижен. Но и она была обижена — и мысль о том, что это первая у них ссора, последствия которой так долго чувствуются, и о том еще, что она впервые не ищет сама пути к примирению, не пытается загладить ту ситуацию, по привычке взяв вину на себя, ее не беспокоила. Потому что сказала себе философски, что все происходит когда-нибудь в первый раз, — и потому что была убеждена, что не прав именно он.

А сразу после того, как с матерью поговорила, позвонила Ольге — такую лихорадочную активность развела, что не могла успокоиться никак. Начала издалека, а потом решилась наконец, напомнила аккуратно про то предложение — если надо, говорить, что она у нее, — и та оживилась тут же, засыпала вопросами, и она еле от Ольги отвязалась, пообещав, что завтра поговорят на работе. Но все это время она прекрасно знала, как все сложится, и потому слишком долго собиралась утром, хотя для этого встать пришлось в полседьмого. И когда через час разбудила Светку, та удивилась даже — только потом вспомнив, что мать сегодня идет в гости. «А я все понять не могу со сна — чего это ты такая красивая сегодня?» И потому едва не выдала себя в институте, задумчиво сказав Ольге, что одна ее подруга тут беспокоится, что вот дочка замуж вышла, молодая совсем, вдруг забеременеет, а что ей посоветовать, сама не знает.

— Вот подруги у тебя, Андреева, ну все как ты. Пусть спираль вставит, хотя нет, ненадежно — я как-то залетела, а у меня спираль была. Вообще к врачу надо сходить — сейчас же по-научному все — анализы сдаешь, тебе и говорят, какие таблетки лучше. Да даже норплант сейчас вшивают — представляешь, вшивают под кожу, и все проблемы. Самой надо сходить — я-то, дура, все по старинке постинором пользуюсь, а его только четыре раза в месяц можно, маловато получается. Так что с надежными — постинор, а если ненадежный, пусть презерватив надевает… — Ольга осеклась вдруг, посмотрела на нее недоверчиво. — Андреева — ну ты хитрая! Сначала признается, что в ресторан ее, видите ли, зовут, а она не хочет говорить никому, а потом якобы подруга насчет дочки беспокоится. Ну Алка, ну хитрая! А я, дура, не пойму никак, распинаюсь тут. Ну Алка! Я еще пару месяцев назад, не знай, что ты замужем, думала бы, что ты девственница по убеждению, — а тут разошлась…

Звонок, к счастью, прозвенел — вторая пара начиналась, после которой ей надо было уходить. Но Ольга шла за ней до того кабинета, в котором у нее были занятия — хотя самой надо было в другой корпус, — и все смотрела на нее и качала головой восхищенно, смущая и заставляя краснеть, делая все оправдания бессмысленными.

— По-сти-нор, — шепнула напоследок. — Запомнишь или записать?

А вот четыре часа спустя, когда занятия на Арбате почти подошли к концу, минут двадцать оставалось, она подумала с горечью, что зря было все это. И суета вчерашняя, и звонок матери, и сегодняшний разговор с Ольгой, которым выдала себя, — ничего не сказала, но та убеждена теперь, что она точно изменяет мужу, — и заход в аптеку, и топтание у прилавка, необходимое для того, чтобы набраться решимости. Как девчонка топталась — предвидя косой взгляд и хихиканье за спиной, когда отвернется, — и лишь когда усилием воли вернулась в ту роль, которую играла с ним, четко произнесла, что ей нужно. И все, похоже, зря.

И поделом старой идиотке — которая настолько дуреет от звонка того, кому отдалась однажды, что начинает покупать противозачаточные таблетки, не собираясь ложиться с ним в постель. А этот даже не появляется — для него, видно, дела важнее, прям как для Сергея работа. Как там Ольга говорит — все мужики одинаковые? Только она еще пошлость добавляет — насчет анатомических деталей, — но это лишнее.

Когда она вышла, он стоял у подъезда — с тремя розами, которых не было в прошлый раз, улыбающийся, выглядящий получше, чем в последнюю встречу. И она, злившаяся на него еще десять минут назад, пытавшаяся отрицать, что именно из-за него у нее такое плохое настроение, хотя с утра было прекрасное, — сразу улыбнулась в ответ, обо всем забывая, обо всех идиотских мыслях, о двенадцати днях, в течение которых чувствовала себя хуже, чем сейчас.

— Вы опять прогуляли, Андрей, — заметила с деланной укоризной. — Похоже, что студент из вас плохой…

— Постараюсь исправиться. — Он протянул ей цветы, глядя на нее так, словно она и вправду была его преподавателем. — Могу я хотя бы загладить вину? Пригласить на обед, скажем?

— Не знаю, не знаю. — Она качала головой, бессознательно провоцируя его на продолжение.

— Хороший итальянский ресторан, обед бутылка вина — этого хватит, чтобы заслужить прощение?

— Вы имеете в виду поездку в «Пиццу-хат», огромную бутыль кьянти и затем приглашение к себе — якобы для того, чтобы попробовать коньяк «Давидофф»? Признавайтесь, Андрей!

Она смотрела чуть в сторону, говоря это — чувствуя на себе его взгляд, судорожно думая, как она выглядела со стороны, ее еле замаскированная готовность согласиться на то, что он хочет.

— Ну, примерно так, — согласился наконец. — Приблизительно так. Если ты не против…

— Если вы о пицце, то я не против, а коньяк… — Она покачала головой, не задумываясь над тем, что говорит. — Если только вы пообещаете…

— Клянусь! — выпалил радостно. И вдруг задумался, и она видела, что что-то не так. — Секунду, ладно?

Он отошел в сторону. Она думала — к своей машине, которую узнала сразу, но он прошел мимо почему-то, встав у припаркованного за его красивым аккуратным джипом огромного монстра, черного полугрузовика какого-то, заляпанного грязью. Что-то сказав в открывшееся окно и затем отворачиваясь, не глядя, как эта машина разворачивается с трудом в узком переулке и уезжает.

— Ну так как — едем?

Она не стала спрашивать, кто это был, — ей было не до этого. Потому что, пока он отсутствовал, все эти три минуты, она боролась с самой собой — она новая с собой старой.

— Вообще-то я не голодна…

— Ну тогда начнем с коньяка, а пообедаем позже?

Он сказал за нее то, что не решалась сказать она — и кивнула в ответ. Добавив для успокоения совести:

— Если вы пообещаете…

И пошла за ним к машине.

Они говорили о чем-то по пути — о какой-то ерунде, она не запомнила, думая о своем. Даже марку машины не запомнила, хотя спросила зачем-то. Она так чувствовала себя, словно температура поднялась, руки подрагивали, и все внутри тоже, и щеки горели, и говорила тоже лихорадочно, то спрашивая, как называется этот джип, то интересуясь, как идут его дела, то любопытствуя, почему он так и не уехал в Лондон.

Она говорила и не могла остановиться — даже когда он притормозил у Триумфальной арки, набирая чей-то номер и буквально через минуту снова трогаясь с места. Она даже не поняла толком, что он сказал тому, кому звонил, — кажется, спросил: «Чисто?» Даже не среагировала, заметив у его подъезда ту же огромную черную машину и двоих людей около нее. И не могла замолчать, даже когда они поднялись, — лишь на мгновение остановившись, когда увидела на его площадке двух типов, на которых он не обратил, кажется, внимания, и снова открыв рот, как только за ними захлопнулась дверь.

— Вы помните, что мне обещали, Андрей?

— Ну конечно. — Он помог ей снять полушубок, сделав шаг в сторону. — Алла, тебе так идет это платье — жутко красивое. А уж то, что под ним…

Он рассматривал ее, чуть склонив голову. Проведя рукой по платью — и по телу, — сначала по груди до низа живота, потом от шеи до… почти до ног. И продолжал рассматривать и потом, уже когда усадил ее на диван в гостиной и принес коньяк.

— Нет, правда супер — все супер. Даже не знаю, что мне больше нравится… Алла, можно я сравню — чтобы определиться?

Она застыла, ощущая, что дрожь, бившая ее всю дорогу, стала сильнее, и уже ничего не говорила, когда он протянул ей руку, приподнял, вынимая из рук рюмку, и повел в спальню, прижимаясь к ней сзади, подталкивая настойчиво. Не давая пойти в душ, расстегивая молнию на платье, начиная раздевать, отпустив, только когда она осталась в белье и колготках. Глядя неотрывно, как она снимает все, — она видела это в зеркало, повернувшись к нему спиной, — и быстро сорвав все с себя, уже когда она разделась.

Она успела подумать, что он говорил правду — про месячное воздержание — и что для него это, наверное, очень много. Потому что он был очень жаден, и ласки были резкими и почти грубыми, какими, наверное, и должны быть в таком состоянии, — и вошел почти тут же, положив ее на спину, приподняв одну ногу, лежа на боку рядом с ней. А потом она не думала, только стонала — а потом и вообще отключилась, улетая куда-то, позволяя себя переворачивать, как ему хочется. Делать все что угодно. Она даже не встревожилась, когда он сделал это в нее, и, не отпуская никуда, тут же уселся ей на грудь, так что это оказалось перед лицом, мокро касаясь губ, а потом снова брал, как-то очень долго. И гладил тоже везде, и целовал, и опять брал.

Был один момент, когда она вернулась обратно — когда его палец оказался там, ну там, где совсем не должен был, по ошибке, наверное. И глубоко оказался, и она выгнулась резко.

— Тебе так не нравится? Просто у тебя такая попка…

Она улыбнулась отстраненно, лежа на животе, чувствуя, как его пальцы выходят оттуда, туда, куда попали как бы случайно, расширяя и увлажняя. А потом уже совсем не палец начал тыкаться туда, перехватывая дыхание и заставляя крикнуть. И он, наверное, понял, что ошибся, потому что скользнул ниже — и все продолжилось, унося в нереальность, обжигая внизу, заставляя дрожать всем телом, когда нагревшаяся до предела влага взрывалась словно, бешено сокращая все, а после отпуская.

Потом уже, сидя в ресторане, она подумала, что так было впервые — что во время этого она расслабилась полностью, не размышляя ни о чем, ничего не слыша, ничего не стесняясь. Ее стоны, его шепот, мокрое хлюпанье, влажные шлепки, стыдные запахи, яркий свет, освещающий ее всю, — все это были неотъемлемые характеристики той сладкой невесомости, в которой она парила. Да ее самой и не было, в общем, она вся перенеслась туда, вниз, там было и сердце, и голова, и душа — и что там еще есть у человека?

И только позже, после того как в последний раз поцеловала его там, страстно и чувственно поцеловала, так что он просил ее прекратить со смехом, отползая в сторону, а она все не отпускала его, — вот только после этого она начала превращаться обратно в саму себя. Тихо лежа на боку, ощущая липкость во рту и внизу, где все еще разбухло к тому же, словно увеличилось от непрестанного жара, и думая про себя, что это нормально, что так и должно быть, когда все по-настоящему. Когда это происходит не пять минут перед сном, а долго. И она видела это — ну то, что там у него, — красное, обмякшее, мокрое, — и смотрела не как на что-то стыдное, от чего лучше отвернуться, а как на что-то естественное и даже красивое.

— Алла, это фантастика! — Он разорвал наконец тишину. — Это просто фантастика. И если это произойдет еще только через месяц, я…

— Ну почему через месяц? — спросила, все еще не вернувшись сюда, все еще оттуда — или по крайней мере с границы. — Совсем не обязательно, чтобы это было через месяц…

И вот сейчас они сидели в ресторане, и приятная слабость была во всем теле, и там внизу все еще было мокро — а за окном шел снег, тут же тающий, она видела его краем глаза, периодически оглядываясь на полупустой зал вслед за его взглядом, перемещающимся с нее на дверь. Здесь было тепло, и пицца грела изнутри — проглоченная быстро в полной тишине в приступе зверского голода, — и бокал с вином, подносимый то и дело к губам, поднимал температуру тела, поджигая щеки, пуская по кругу поразительно легкую голову. Они даже не говорили ни о чем — взглядов вполне хватало, ей по крайней мере. И чтобы передать то, о чем думает, но что не хочет облекать в слова, и чтобы понять, о чем думает он.

Она даже не смотрела на часы — ей не хотелось показывать, что торопится, не хотелось услышать, что он ее отвезет. Оплетенная бутыль, стоявшая на столе, была пуста лишь наполовину — и еще ей хотелось есть, и она кивнула на вопрос, не хочет ли десерта к кофе. И когда он извлек из кармана пачку тонких сигарок, глядя вопросительно на нее, протянула руку, беря одну, нежно-шоколадную, повертев ее в пальцах, прикурив, стараясь не втягивать глубоко дым, ощупывая его языком и выдыхая обратно.

Понимая, что, окажись она дома, она сразу станет иной — переодевшейся в халат или джинсы хозяйкой и матерью, которой надо вымыть оставленную мужем грязную посуду, узнать у бабушки, как там дочь и что у нее было в школе, может, даже погладить мужу рубашку. То, что было внутри, — оно останется, конечно, оно будет в ней и назавтра в институте, где его не надо будет особо прятать, и завтра вечером дома, где ему придется затаиться. Но вот то, что снаружи — сочетание одежды, сигарки в пальцах и того, как она ощущала себя во всем этом и со всем этим, — оно появится только в следующий раз, в следующую их встречу, которая будет…

— Вы мне так и не сказали, почему вы передумали лететь в Лондон? — спросила, желая услышать, когда он появится в следующий раз, а заодно, что он не хотел улетать без нее, что полетит потом, когда она сможет. И верила сейчас, что, наверное, она бы смогла, летом, например, в августе где-нибудь, после сессии и вступительных экзаменов, перед днем рождения. Почему нет — сейчас все казалось возможным, легким, и ни в чем не было проблем.

— Ну ты же отказалась. — Он улыбнулся, и она улыбнулась, услышав то, что хотела. — А вообще… Улечу, наверное, — куда-нибудь, не знаю пока, может, через пару недель, может, раньше, а может, нет. Такая жизнь — лучше не загадывать, что будет завтра. А вот сегодня — сегодня было супер. Боюсь, что в ближайшее время эрекция мне не грозит — я столько раз кончил, что даже со счета сбился…

Она покраснела, опуская глаза.

— Андрей!

— Да нет, я серьезно. — Он, похоже, не понял, что его слова ее смутили. — У тебя такое тело, ты так это делаешь — сколько ни кончай, все равно еще хочется. А ротик… Знаешь, в жизни никому не завидовал, а вот твоему мужу, пожалуй, завидую…

— Перестаньте, Андрей. Мой муж…

Она осеклась, чуть не сказав, что ее мужу это — секс в смысле — совершенно не нужно.

— И что муж?

— Ну… у меня очень хороший муж. Он меня любит, — начала спотыкаясь, понимая, что говорит не о том. — Нет, я хотела сказать — вы ведь не были женаты, Андрей, вы не представляете, что такое прожить пятнадцать лет с одним человеком…

Все было опять не то — и она, найдя судорожным рывком выход, покосилась на него кокетливо, меняя тон.

— Я хотела сказать, что если бы вам в жизни повезло меньше — если бы вы случайно когда-то женились на мне и прожили бы со мной пятнадцать лет…

— Мы можем попробовать — а что, мысль…

Она смешалась окончательно — пытаясь понять по его ухмылке, что он шутит, но не видя подтверждения в несмеющихся глазах.

— Да ну вас, Андрей. — Она сделала паузу, делая глоток кислого тепла. — Неужели вы могли подумать?.. Вы знаете, сколько мне лет?

Это было игриво сказано — и она знала, что выглядит сейчас моложе, намного моложе. Тем более что за то время, пока его не было, она сделала стрижку, высветлив несколько прядей, превратив их из темно-каштановых в золотисто-рыжие. И покрасила брови, и купила еще один набор косметики, лак, помаду и тени, всё цвета сливы, фиолетово-лиловое. И новое платье делало фигуру более стройной, более молодой.

— Знаю. — Он сказал это просто, не произнеся идиотски-шаблонную цифру «восемнадцать». — Ну и что? У меня матери пятьдесят два было недавно — так она выглядит так, что закачаешься. И думаю, любовники у нее еще есть — может, не так много, как раньше, и не такие молодые, но точно есть…

Он вдруг напрягся, глядя на дверь. Она заметила это не сразу, переваривая его слова, что-то пытаясь отыскать в них. И очнулась, только когда кто-то выдвинул свободный стул, стоявший между ними, тяжело садясь на него.

— Торопитесь на Ваганьково, господин Семенов, ох торопитесь…

Здоровенный мужик, весь в черном, раскосый, с жестким, злым лицом, смотрел на Андрея — пристально и неприятно, потому что она заметила, что глаза у него пустые и безразличные, такие в книгах у убийц, по крайней мере в тех детективах, которые она читала.

— Тебя найти, Андрюха, — делать нечего. Ты че, и в самом деле боишься, что я твое место займу? Опередить хочешь, самоубийца?

— Алла, это Геннадий, мой друг. — Ей показалось, что Андрей растерян, словно он не ждал появления этого, хотя и смотрел на дверь почти постоянно. — Американец, между прочим, самый натуральный. Вот прилетел недавно из Лос-Анджелеса по делам…

Этот наконец посмотрел на нее — так же пусто, склонив, правда, на мгновение голову. Не поймешь — то ли вежливо, то ли насмешливо.

— Есть будешь, Ген?

Тот оглянулся назад, на типов, стоявших позади него — мрачных, в темном, неулыбчивых. Привлекающих внимание зала, кажется, смолкшего при их появлении.

— Перекусим, пацаны! — бросил этот, показывая рукой на пустовавший столик неподалеку, едва не задев мужчину за соседним столиком, сидевшего в компании таких же, как он, хорошо одетых, в костюмах, беседующих негромко. — Давай, садитесь. И слышь, Лех, халдея там поторопи, чтоб суетился!

Ей показалось, что от этого детины пахнет спиртным. Он вообще ей не нравился — ни тем, как сел бесцеремонно за их стол, ни тем, как смотрел на Андрея, а потом на нее, ни своими манерами, намеренно грубыми. И она не могла понять, при чем тут Ваганьково и почему он назвал Андрея самоубийцей, — и ей не нравилось все это, очень не нравилось.

— Значит, развлекаетесь, господин Семенов? — переспросил этот, снова поворачиваясь к Андрею, смерив предварительно взглядом того мужчину, которого чуть не задел, который покосился на него и отвел глаза. — Вы, значит, развлекаетесь, а я вам потом священника находи, отпевание заказывай. Зимой потяжелей землю-то копать — берут побольше, чем летом. А платить-то мне, между прочим…

— Да ладно, Ген. — Было впечатление, что Андрей пытается его остановить. — Алла мне английский преподает — сам знаешь, я ж собрался тут отъехать на время. Это тебе хорошо — жена-американка — а мне-то без языка… Представляешь, Алла, — он развернулся к ней как-то чересчур поспешно, словно опасался, что этот скажет что-нибудь еще, — Геннадий-то у нас почти голливудский магнат, фильмы там снимает про нашу мафию…

— Правда? — Ей хотелось сказать что-то язвительное, потому что он испортил ей настроение, вторгшись так внезапно в этот чудесный вечер. Она бы испугалась такого типа в другой ситуации, но сейчас, когда Андрей был рядом, ей не было страшно. Но он говорил, что это его друг — хотя непонятно, откуда у него такие друзья, которых он, похоже, сам стыдится, — и она смягчила тон. Не сказав того, что хотела — что он, наверное, играет в своих фильмах главные роли. Решив, что должна быть холодно-светской. — Очень интересно. Никогда там не была — а говорят, город очень красивый…

— Да, город классный. — Этот пригнулся поближе, облокачиваясь на стол, глядя то ли на нее, то ли на Андрея, по его узким глазам не понять было. — Город классный — уж не Москва, это точно. Там, конечно, тоже всякого много, но у вас тут просто караул — бизнесменов крутых посреди бела дня убивают. Ты прикинь, Андрюх, — еду сюда, радио включил в тачке, а там говорят, что президента нефтяной компании час назад убили вместе с замом. Они выезжали из офиса какого-то, там переулок, что ли, узкий, не понял, но они, в общем, даже скорость не набрали. А по ним с двух сторон из гранатометов — «муха» он называется вроде. Ну и все, на куски. Охрана пока сообразила — а никого уже и нет. Прикинь? Так что Лос-Анджелес поспокойней будет. Я уж и думаю — надо обратно ехать, стремно тут у вас…

Он откинулся на стуле, словно, высказав, что хотел, утратил к ним интерес — хотя говорил так медленно, с большими паузами, будто слова подбирал, — и оглянулся назад, на тех, с кем пришел.

— Ну где халдей, пацаны? Давайте его сюда!

Она заметила, как тот мужчина за соседним столом, сидящий прямо за ним, снова на него косится, и еще подумала, что правильно делает, что показывает этому типу, что в общественных местах, тем более таких приятных и солидных, в общем, надо посдержаннее себя вести. И еще заметила, как этот Геннадий поймал его взгляд — вдруг разворачиваясь резко, оказываясь с этим мужчиной лицом к лицу.

— Слышь, тебе чего?

Она видела, как тот, за соседним столиком, потускнел сразу под его взглядом, отвернулся, как бы не слыша.

— Я тебя спрашиваю, уважаемый, — вопросы есть?

— Ген, кончай! — Андрей произнес это негромко, но настойчиво, и этот повернулся к нему. — Кончай!

— Ладно, — согласился легко. — Как скажешь. Может, выпьем немного — вы как, Алла?

— Да нет, мне пора. — Она посмотрела нерешительно на Андрея. — Наверное, уже пора.

Ей было жаль уходить, но она поняла откуда-то, что этот тип не отвяжется уже, так и будет здесь сидеть — а значит, вечер кончился все равно, значит, надо было возвращаться туда, в свою жизнь.

— Ген, дождись — через час вернусь. — Андрей посмотрел на этого, не уговаривая ее остаться, чувствуя, видимо, то же самое. — Ну, минут через сорок.

— Не, не пойдет. — Этот помотал головой решительно, и она еще удивилась, почему Андрей его слушает. Поставь их рядом, она бы могла подумать, что он Андреев водитель, ну, может, охранник, Андрей же сказал, что с охраной ездит, она на том черном полугрузовике. А этот вел себя так, словно он тут главный, — явно заставляя Андрея нервничать. — Тебя отпустишь, потом ищи по всему городу. Может, Алла на такси доедет — я сейчас скажу ребятам, поймают? Или лучше так — давайте посидим еще, мы ж голодные приехали, — а потом мы вас, Алла, все вместе и проводим. Идет?

— Нет-нет, я поеду, мне пора. — Она поднялась решительно, посмотрев перед этим на часы. Сказав себе, что уже девять, но она успеет за Светкой и дома будет раньше, чем планировала. — Вы не провожайте меня, Андрей, я сама поймаю такси.

Этот пожал плечами — кивнув ей на прощание, — и она успела заметить, как он посмотрел на своих угрюмых спутников и те встали сразу, выходя за ними на некотором отдалении, словно боялись, что Андрей убежит. И дошли за ними до угла, встав метрах в трех темной мрачной кучкой.

— Андрей. — Она повернулась к нему, зная, что, наверное, не надо говорить того, что хочет сказать, но не в силах не сказать. — Андрей, знаете, мне очень не понравился ваш знакомый, вы это поняли, наверное. И… вам что-то угрожает?

— Алла, ты о чем? — Он удивился искренне, стоя спиной к этим, скрывая их от нее, проведя рукой по ее щеке. И прикосновение его пальцев сразу расслабило, потянуло назад, туда, где она была не так давно. — Я извиняюсь за Геннадия — просто старый приятель, неудобно вышло, я сбежал от него сегодня. Сказал, что очень важные дела, — а он вот нашел меня. Он вообще странный такой — но человек хороший…

— Андрей, вы мне не ответили. — Она смотрела на него с беспокойством. — Он называл вас самоубийцей, говорил что-то про могилы, про Ваганьковское кладбище — вам что-то угрожает, у вас неприятности? Вы тогда ударили того водителя — сказали, что чуть не убили, что думали, что это кто-то другой. И машина эта за вами ездит с охраной, и эти на вашем этаже, они ведь тоже ваша охрана, правда? У вас что-то плохо?

Он рассмеялся вместо ответа, весело, заливисто, непостижимым образом выстраивая на ее серьезном лице улыбку.

— Алла, только между нами, — он хороший парень, Геннадий, но слишком много фильмов про мафию смотрел. И сам такое же снимает — бандиты кругом, стрельба, убийства. Я тут с ним пообщался пару дней — и самому уже всякая ерунда мерещится. Боюсь, что, если он еще пару фильмов снимет, придется его избегать… — Он опять засмеялся, окончательно рассеивая ее сомнения — особенно тем, что перешел на заговорщический шепот. — Представляешь, он мне когда-то место отдал свое на Ваганьково — вот и шутит теперь по этому поводу. Ну купил когда-то место там — у нас на Ваганьково близкий человек похоронен, Вадим Ланский, я тебя тогда спрашивал про него, у вас учился давно, — а когда отсюда уезжал, мне отдал. Ну подарок такой — бешеных же денег стоит. Ну вот он и шутит. А насчет самоубийцы — так это потому, что я колеса зимние на джип не поставил, на летних езжу. А эти, что с ним, — это он тут охрану нанял в каком-то агентстве. Представляешь, наслушался у себя в Америке про Москву, так теперь для него страшнее города в мире нет. Без охраны тут шагу не сделает — и мне навязывает. А откажешься — обижается, верит ведь, что обо мне заботится. Ты извини, что так получилось, — в следующий раз спрячемся понадежнее, верно?

— Андрей, это не мое дело. — Она замялась, не зная, как объяснить ему, что после того, что было у них сегодня, ей очень не понравилось упоминание о кладбище. — Вы говорите правду — вам ничего не угрожает?

— Если честно, — он посмотрел на нее очень серьезно, и она напряглась, — единственное, что мне угрожает, — это долгое воздержание на тот случай, если ты сейчас скажешь, что нам больше не надо встречаться. Не поверишь — после того старого Нового года я ни на одну женщину смотреть не могу. Так что вот это единственное, что мне угрожает, — и ничего опасней быть не может…

Он посмотрел на нее так, словно она стояла перед ним без одежды. Словно его взгляд мог проникнуть под полушубок и платье и ласкать ее там. Снимая с нее напряжение, согревая и заставляя забыть о неприятном типе по имени Геннадий.

— Знаешь, Алла, ты фантастическая женщина, просто фантастическая…

И, чуть отстранив ее, шагнул на дорогу, протягивая руку, вылавливая из потока зеленые огоньки. Один из которых подхватил ее и понес к дому — оставив позади этого типа и все внезапно появившиеся и показавшиеся ей сейчас идиотскими мысли. И, вывесив перед лобовым стеклом сказанные им на прощание слова, пробегавшие перед ее глазами бесконечно длинной, нескончаемой строчкой…

— Давай, Андрюха, присоединяйся!

Такое дружелюбие со стороны Корейцевых волков — вечно косившихся на него и явно не желавших признавать его авторитет, слушавшихся только Корейца, а на него реагировавших как на кого-то постороннего, случайно оказавшегося рядом — было приятным, с одной стороны. Хотя с другой — ему на хер не нужна была такая дружба, и фамильярность тем более не понравилась. И присоединяться он не собирался — голая проститутка, стоявшая на коленях и принимавшая одного сзади, а одного в рот, не привлекала.

— Попозже, — бросил, слегка улыбаясь, показывая на всякий случай, что оценил приглашение. — Пойду махну!

В другой комнате то же самое творилось — две пары, только один на один, и еще одна сидела в углу, то ли приготовленная для тех, кто дежурил сейчас перед подъездом, то ли просто забытая впопыхах. И даже у Корейца в комнате две телки торчали — пока не при деле, пока за столом, за которым Генка восседал с тремя своими земляками, принимая явно не первую за сегодня дозу. От баб этих лично его мутило, хотя они еще ничего были, эти их на Тверской снимали, а если бы вызвали из какой-нибудь близлежащей конторы, наверняка бы жуткие потасканные бляди приехали. Или сопливые малолетки, у которых вид такой, словно не жрали полгода.

— Махнешь, Андрюха?

Он мотнул головой, выходя в кухню, единственное спокойное место посреди всеобщего бардака. Хотя следовало признать, что бардак был организованный — все пристойно, пацаны поддатые, но не пьяные, никакого лишнего базара, никаких погонял. Все Кореец, великий конспиратор, — видать, хоть и дал волкам своим отдохнуть, но предупредил заранее, чтобы при блядях ни слова лишнего, и чтобы пили не много.

Может, и к лучшему, что Кореец дал своим расслабиться, — не то пихал бы сейчас за сегодняшнее. Когда он вернулся, проводив Аллу, поймав ей тачку, разбор тут же начался — тихий, но от этого не менее неприятный.

— Ну ты е…нулся, в натуре, Андрюха! Мусора ищут, Труба ищет, а ты мне лепишь какую-то х…йню и едешь с телкой в кабак. Не, в натуре, ты че делаешь, а?

— Да че я делаю — поехал по делам, ты ж просил налик, вот двести штук и достал. А там рядом фирма у меня одна есть ювелирная, работаю с ними, ну и заехал. А там с ней встретился — ну и решил договориться насчет английского. Сам же говоришь — сваливать надо. Ну и куда я без языка свалю?

— Ты мне мозги не е…и, — Кореец понизил голос до шепота. — Ты налик достал и пое…аться поехал — так и говори. И ты мне еще скажи — ты, в натуре, самоубийца или просто не сечешь, сколько народу тебя ищет? Нет, Андрюха, ты скажи — ладно, лавэшки, я ж с тобой людей послал. А ты все делаешь, их отправляешь и из-за бабы едешь в город, с четырьмя пацанами зелеными, которые и не могут ни хера, и башку подставляешь ради того, чтобы пое…аться. Себя и их подставляешь. Бля, не пойму я тебя!

— Да ты сам хорош — приезжаешь и при постороннем человеке начинаешь х…йню нести, — ответил зло. — Датый приезжаешь, пацанов моих отсылаешь, будто чужие, будто ляпнут кому про эту хату. А с ней вообще. Я ей три месяца объясняю, что я бизнесмен, и тут явился старый кореш, пальцы веером, «хавайте, братва», халдея ему подай, мужику какому-то чуть в рыло не въехал. Ты сам че делаешь, а? Она еле поверила, что я бизнесмен, — я ж в ее подъезде от мусоров…

— Да я уж понял. — Генка ухмыльнулся наконец. — Ты че думаешь, я не просек, что ль? Я ж когда лежал, а ты мотался по городу, твоих спрашивал потом, где были, че делали. О тебе ж заботился. А они мне — опять туда ездили, где Андрей Юрьевич от ментов прятался. Он там с бабой той встречался, отблагодарить ее хотел, цветы покупал. Это, выходит, у нее ты сидел, а в благодарность, значит, в койку потащил…

Он молчал, злясь на Корейца — но понимая, что тот прав.

— Слышь, я не пойму — ты жениться собрался, что ли? — Генка смотрел на него с интересом, явно не собираясь больше пихать, хотя можно было ожидать, что он ему заявит сейчас, чтобы сматывал на хер из Строгино, раз нарушил договоренность. Но тот с самого начала благодушный был — с учетом ситуации слишком благодушный, и это наводило на размышления. — С чего у тебя крыша-то поехала? То молодых телок трахаешь, чтоб ноги от шеи, — и на х…й их посылаешь, если что. А тут вроде уж совсем не для тебя — а ты из-за нее башку подставляешь? Ну хочется тебе, вызови сюда кого и е…и, пока стоит, — но я те скажу, что из-за тех, кого е…ут просто, башкой не рискуют. Ну, колись — женишься, нет?!

— Да ты че! — Ему неприятен был разговор о ней, хотя почему-то тот факт, что Кореец увидел его с Аллой, а не с одной из молодых эффектных телок, с которыми видел раньше, не смутил, не заставил оправдываться. Но вот обсуждать он ничего не собирался — раньше бывало, что обсуждали с Генкой телок, рассказывали друг другу в деталях, кого, как и где. Но это не тот был случай. Он не знал, какой именно, но совсем не тот. И потому поспешил увести разговор в сторону. — Да и замужем она. Знаешь, кто муж? Генерал фээсбэшный, какой-то большой начальник. Прикинь — спрятался от мусоров в квартире фээсбэшного генерала! Как тебе?

Он правильно рассчитал — потому что Генка посмотрел на него с любопытством, покачал головой.

— Ну еще не хватало, чтобы муж ее узнал — и дал команду тебя валить. Я те говорю — узнает, пробьет, кто ты, и примут в момент, есть что пришить. А не найдут что, так придумают. Вот те весело будет — со всех сторон. Так что в натуре ты е…нулся — из-за бабы башку подставлять…

— Да ты сам-то! — Он вскипел в секунду. — Ты сам-то — не так, что ли? Забыл, че свалил-то отсюда — и из-за кого? «Уеду летом, все тебе, Андрюха, передам, тогда и уеду». Забыл? А сам в момент сваливаешь в Штаты. Че, не так? И что, скажешь, не подставлялся из-за Ольги — трупы подсовывал, башку трупу простреливал, похороны устроил без родителей. Не так? Да захоти ее отец — тебя бы самого приняли. Это я лоханулся, поверил тебе — а так видно было, что лажа тут какая-то. Хоронят в спешке, родителей не дождавшись, сжигают еще, чтобы потом никто не опознал, если гроб решат достать, — да припутали бы тебя, просто повезло. Так что мне не пихай — сам-то…

Он выпалил это не думая — заметив, что случайно попал в точку, потому что Кореец замолчал.

— Да ты не сравнивай, Андрюха, — произнес не сразу и уже по-другому. — Меня не ловил нигде никто — это раз. А во-вторых, Ольга Вадюхиной женой была, и, не вытащи я ее, сам знаешь, что с ней было бы. Мы с Вадюхой были ближе некуда — ты ж помнишь. Так если б жену его не вытащил — кем бы я был? Сукой конченой! Да не смотри ты так — ну не только поэтому вытащил, согласен. За Вадюху — и за себя. Вот. Так я ее вытаскивал не для того, чтобы в койку на пару раз укладывать, — я с ней два года живу уже и дальше жить собираюсь, сечешь?

Вот на этом они там и закончили. И ему совсем не хотелось возвращаться к данному разговору, и потому он даже рад был тому, что творилось тут сейчас. Хотя, с другой стороны, хотел бы поговорить с Генкой — потому что, только когда приехал сюда, на огромной скорости пролетев от пиццерии до Строгино кружными путями, начал догадываться, о какой нефтяной компании говорил при Алле Кореец.

Но когда приехали, тут эти появились, которые телок привезли с Тверской, и началась гулянка, тут не до базаров. А ему не гулялось — и не только потому, что блядей не переваривал давно уже, предпочитал нормальных телок трахать, непрофессионалок. Не только потому, что сегодняшнего секса ему более чем хватило. Но и потому, что по пути сказал себе, что это о тех самых нефтяниках сказал Кореец, чьи координаты он ему привез от Сергеича, — а значит, все снова было сделано без него. И он снова был не в курсе того, что происходит, — ведь Генка ни слова не сказал ни вчера, ни сегодня, когда он уезжал, слепив, что дела надо заканчивать перед отъездом. Так что все выглядело так, словно Кореец опасался, что если Андрей узнает, то все провалится, словно не доверял ему, все от него скрывая, ставя уже перед фактом.

— Ой, извините! — Он повернулся резко, видя девку в дверях, высокую, худую, в принципе в его вкусе, только намазанную слишком. А так ничего — джинсы обтягивающие, водолазка, грудь торчит. — Вот вам передать сказали бутылку эту, с виски. Я покурю здесь, ладно?

— Ну покури, — кивнул задумчиво, открывая явно для него закупленный «Блэк лейбл», наливая четверть стакана, доставая из холодильника лед. Рассматривая ее механически, так же механически отмечая, что можно было бы, вроде получше остальных телка — вот только желание на нуле. — А че ты тут-то — сходи в большую комнату, там подруги твои выпивают вовсю.

— Да мне сказали, чтоб я сюда шла…

— Ты че, Андрюха, я специально для тебя отобрал, я ж знаю, какие тебе нравятся. — Появившийся за ней Кореец шлепнул ее по заду. — Ну, угадал? Давай расслабься! Не то волки голодные — всех тут порвут, пока думать будешь!

— Слышь, выйди! — бросил ей, глядя не на нее, на Генку. Серьезно глядя, в глаза, без улыбки — показав ему кивком, чтобы закрыл за ней дверь.

— Не, Андрюха, ты в натуре жениться собрался! — Кореец, уже в пиццерию приехавший явно махнувший, тут махнул еще. И хотя пьян не был — слишком много ему надо было, чтобы нажраться, да он и избегал этого всегда, слишком опасен был пьяный, мог таких дел натворить, что хер расхлебаешь потом, — под кайфом был точно. — Я ж тебя специально проверил — телка как тебе нравится, а ты ноль эмоций. Или так нае…ался сегодня, что не стоит?

— Ты мне лучше скажи, в честь чего гулянка и про каких нефтяников ты там в пиццерии говорил? — спросил резко. — Я че — не при делах тут? Ты за пацана меня держишь, Генах?

— А за кого мне тебя держать? — Веселья в Корейце уже не было, глаза снова равнодушные были, и никаких улыбок, и так для него редких. — За кого, когда ты мне по ушам ездишь насчет дел, а сам потрахаться сваливаешь?

Андрей молчал, глядя ему в глаза, легко выдерживая сейчас тяжелый взгляд — говоря без слов, что если бы был в курсе того, что должно произойти сегодня, ни шагу бы не сделал, и Корейцу это прекрасно известно.

— Ладно, кончай! — В голосе Генки было примирение, и он оглянулся на дверь, понизив голос. — Я ж сам не знал, что сегодня. Зато точно знаю, что этого комитетчика, который там работает, который Яшку вычислил, — его не сегодня-завтра кончат тоже. Вот в курсах теперь — нормалек?

Он холодно кивнул, и Кореец эту холодность заметил.

— Ну че те лезть в это, Андрюха? Ты ж вернешься сюда потом, нашими делами заниматься будешь — ну че мне подставлять тебя, а? Ты узнал, что надо, фамилии, адреса, телефоны — и все, остальное пацаны решают. Думаешь, я сам знал, что сегодня? В натуре по радио услышал. Я ж тоже не свечусь — заказ сделал, координаты дал, а кто работать будет и где и когда все сделает, я сам не в курсах. Пацаны не местные, работу сделали и улетели уже небось обратно — я же не сам заказывал, через Леху, через Синяка. Он у них в авторитете там, хорошо стоит, он их и вызывал, он им все растолковывал — он с ними и рассчитается потом. Я ж не ты — самому светиться на таком деле, чтоб меня потом Интерпол в Штатах искал. Я только бабки плачу Синяку, а там он сам все делает — сечешь?

— Ну так и я мог бы, — бросил резко, не замечая словно завуалированных шагов к примирению. Понимая, что, в общем, Генка прав, — но понимая одновременно, что своей заботой он его изолирует от всего, отсекает полностью от дел, оставляя роль какого-то херова статиста, который торчит почти целыми днями на этой квартире, не зная, что происходит. От людей Андреевых отказался и от его помощи тоже — что-то он ведь мог сделать, не понятно, правда, что, но все же. — Ладно, облажался со Славкой — ну так Немца бы взяли, свой же, а я б помогал ему…

— Каратист тоже свой был, нет? — Кореец по-прежнему говорил мягче, чем обычно, и он еще подумал, что, наверное, так он говорит с Ольгой, по крайней мере раньше не говорил так, а с ней, видать, изменился. — Да ладно, че за Немца — нормальный пацан, без базара. Но ты ж пойми — Москва это. Один х…й узнает кто-то, что ты в деле, — тебе надо? А Синяк не местный, здесь болтать не будет, вообще не будет — если что, все ж на него повесят, он же не дурак. Я ему на зоне помог — он мусорок был, год, что ль, или два, натворил чего-то по пьяни, ну его и на зону. Должны были на мусорскую — есть у них для своих бывших, — а его в обычную. А я уж треху отмотал, а тут почти земляк, ну и прикрыл, когда опустить хотели — на зоне мусорков ой не любят. Или, говорю, с нами будешь, с отрицаловом, — или точно отпетушат. Ну и послушал — из шизо не вылезал, считай, все тело в наколках, в натуре Синяк. Так что обязан мне кое-чем…

— А я, значит, не сидел — так мне и веры нет? — Он продолжал клонить свое, по-прежнему злясь на Генку. — Мы че, мало делали вместе?

— Дурак ты, Андрюха. — Голос Корейца был все таким же мягким. — Ты думаешь, я этим верю? Да узнай они, когда прилетели, сколько бабок у меня на этой хате, е…нулись бы в натуре. А че — у них там жизнь другая, там жопа вообще, лавэшек мало, коммерсантов мало, а братвы много, им за счастье в Москве поработать за такое лавэ. А узнай, что у меня почти триста штук баксов наликом — ты ж тогда обналичивал со счета-то моего, пока я на даче валялся, — придушили бы, может, тут на х…й и обратно бы мотанули. Ну может, не так — но я на всякий случай не спал почти, считай. И без ствола даже в сортир не ходил. А ты говоришь — верю. Никому я ни х…я не верю — потому и живой пока. А вот тебе верю — потому и не хочу, чтобы светился да башку зазря подставлял…

Генка ухмыльнулся, тяжело так перевел дух — длинный монолог явно утомителен был для него.

— Ладно, наливай, махнем за Яшку. Все лучше, чем базарить…

И он ухмыльнулся ему в ответ, разливая по стаканам виски, доставая из заморозки лед, который положил туда утром.

— За Яшку!

Генка сидел задумчиво, не глядя на него, — и он подумал, что тот вспоминает, видно. Ему было что вспоминать, Генке, — они с Вадюхой к Яшке раз в год летали, а то и два, решали там ему вопросы, когда нужда была, Генка говорил, один раз даже очень круто порешали, уменьшили слегка население Нью-Йорка. Генка поблизости был, когда Яшку убили, — тут же кончив киллеров. И из-за Яшки в принципе он сейчас был здесь — бросив там Ольгу, спокойную жизнь, вернувшись сюда, зная, что здесь ждет. Из-за Яшки он не сдох едва от ножа в спину, из-за Яшки находил людей, платил солидные бабки, заказывал работу под тех, кто к Яшкиной смерти был причастен.

И наконец, из-за Яшки он рисковал и рискует — потому что еще жив Славка, и Генка не успокоится, пока не завалит Трубу или тот их. Еще хер знает, улетит ли Генка к себе обратно в Штаты или останется здесь навсегда, и хер еще знает, какие последствия будут, если даже сейчас уцелеют они оба, Генка с Андреем, выиграв эту войну. Так что ему было о чем подумать, Генке, — и он ему не мешал, молча плеснув еще вискаря, уронив в каждый стакан по три кубика льда. Говоря себе, что Генка красавец — не такой уж кореш ему был Яшка, но Кореец встал за него, пошел на принцип, согласно которому за близкого, любого близкого, будет мстить всегда до конца.

— Я это, Андрюх… — Кореец поднял голову, и он посмотрел на него серьезно, догадываясь, что Генка скажет сейчас то, о чем он, Андрей, подумал. — Я, конечно, не по этому делу уже — но, может, давай по старой памяти телку эту на двоих? Одному неохота, да и ты натрахался, видать, сегодня, а на двоих в самый раз. Чисто по старой памяти — ты как?

Он расхохотался впервые за этот вечер — громким, долгим, неуспокаивающимся смехом. Как тут успокоишься, когда он думал про себя, что Генка о чем-то серьезном размышляет — о принципах, о том, вернется ли в Штаты живым, — а тот…

— Ладно, ты сзади, а я в рот, — выдавил с трудом, когда смех чуть утих. — И это, сам начинай. Не то я в рот дам, а тут ты всунешь, она ж мне там откусит все — идет?

И, все еще смеясь, пусть и чуть потише, пошел к двери, за которой стояла телка, на ходу расстегивая пиджак…

Пальцы, жирные, влажные, холодные, касались ее там, где им не надо было бы находиться. Смазывая снаружи, проникая внутрь, покрывая тем кремом, в который окунулись перед этим.

Ей было чуть страшно — она понимала, что произойдет вот-вот. Но тот порошок от усталости, который выпила вместе с ним, чтобы снять страх, — помня о том, как он подействовал на нее, когда попробовала его впервые в старый Новый год, — он кружил голову, заставляя постанывать нетерпеливо, приближая этими стонами то, что представлялось таким страшным. И она даже подавалась назад, на его пальцы, показывая, что хочет, чтобы это произошло.

Она ему сама сказала, что хотела бы это попробовать, — ну не совсем так, но примерно. Они сидели в ресторане, встретившись, как всегда, после ее занятий на Арбате, — просто сидели, говорили о чем-то легком, и она знала, что после ресторана он поедет ее проводить. И не будет ни на что намекать — потому что вчера, когда он позвонил ей спросить, свободна ли она завтра, уже сегодня в смысле, она, кажется, все объяснила ему.

Она нервничала, когда он позвонил. Она была так благодарна ему за все, что он сделал, пока болела Светка, и так хотела его увидеть, действительно хотела, но… Но сказала себе, что если они встретятся, он обязательно намекнет на это — а ей придется сказать, что она не может, придумать какую-то причину. А он может не поверить — может не так ее понять. И потому она застыла, держа трубку в руках, судорожно думая, как сказать, чтобы он понял. Ну не могла же она ему заявить, что у нее менструация — он же мужчина все-таки, некрасиво так. Да и Сергей был дома, в своей комнате, правда, и Светка могла в любую секунду поднять трубку у себя, за ней водилась такая привычка — так что надо было объяснить все аккуратно, но доходчиво.

— Да, да, конечно, — выговорила наконец. — Конечно. Я завтра освобождаюсь в два, там же. Но… но дело в том… понимаете, Андрей, я не очень хорошо себя чувствую — ну вы понимаете?

Она не знала, понял ли он, — ей не хотелось говорить на эту тему, по телефону тем более. Но когда они встретились — как всегда, у офиса, и как всегда, роза была в его руках, и улыбка на лице, и та большая черная машина рядом — и пошли пешком до ресторана, она даже забыла об этом. Потому что не видела его больше десяти дней. Потому что за эти десять с лишним дней произошло нечто такое, что сильно изменило ее отношение к нему.

Самое главное — он вел себя так, словно он ничего для нее не сделал. Или словно то, что он сделал, было настолько обыденным, что, на его взгляд, даже говорить об этом не стоило. И это была не ложная скромность, не ожидание похвал и благодарностей — он даже оборвал ее, когда она без конца повторяла «спасибо» по телефону, вежливо, но жестко оборвал. И сейчас, мимоходом спросив, как Светка, — первым делом, но мимоходом, невзначай, — тут же перевел разговор на другое, явно не желая об этом говорить.

Возможно, он и в самом деле считал, что не сделал ничего. Но она придерживалась совсем другого мнения.

Они двенадцатого встречались в последний раз, в среду, — а в понедельник он ей позвонил. Ее не было в этот день на работе, и ей отзвонила тут же Ольга, сказала, что он приезжал, но она не среагировала. Потому что уже четвертый день болела Светка — в пятницу, когда пришла из школы, поднялась температура, к вечеру почти сорок было, и пришлось «неотложку» вызывать, которую ждали чуть ли не полтора часа и которая ничего не прояснила.

«Нормально все, мамаша, тревожите по пустякам — ну а температура, так это ангина, может, или грипп. А может, и воспалительный процесс, легкие или аппендикс, так не скажешь. Хотите, заберем в больницу?» Она не хотела — и не спала всю ночь, сидя рядом со Светкой, жаркой, мечущейся, облизывающей сухие губы, то и дело просившей пить вялым, сонным голосом. А наутро, прямо с полдевятого, начала звонить в районную поликлинику — уже жалея, что отказалась вчера от госпитализации, уже не сомневаясь, что это именно воспаление легких.

Наверное, зря паниковала — но у Светки в прошлом году девочка в школе умерла, нормальная девочка из обеспеченной семьи, на два года старше Светки. Простыла и умерла, за три дня сгорела. Как тут не запаникуешь.

То, что пришло только к вечеру из районной, — какая-то жуткого вида тетка, толстая, неряшливая, в кроссовках, это зимой-то, — расстроило еще больше. Послушала, пощупала, сообщила, что обычная простуда, но на всякий случай посоветовала на флюорографию приехать. Окончательно заставив поверить в то, что это куда хуже, чем просто простуда.

Короче, к понедельнику она уже извелась вся. Температура вроде снизилась чуть-чуть, но ведь сама не спала толком все эти дни, вымоталась уже, и в каждом Светкином кашле чувствовалось что-то зловещее. В субботу еще попросила Сергея вызвать врача из своей ведомственной поликлиники — такое не практиковалось, но все же там специалист получше, наверное, чем в районной, да и в конце концов Сергей генерал, разве ему откажут? Но тот посмотрел на нее как на ненормальную. «Не бесись, мать, все из районной вызывают, а мы что, особенные какие?» И уехал по своим делам — и в субботу уезжал, и в воскресенье. А в понедельник рано утром ушел на работу — даже не спросив, не надо ли чего.

Так что в понедельник днем ей было все равно, кто там заезжал за ней в институт, — она опять в районную звонила утром, опять ждала врача, надеясь, что заявится кто-то другой, не эта бесформенная тетка, в медицине, кажется, вообще ничего не понимавшая. И Ольга еще масла в огонь подлила, когда звонила, — начала ахать и охать, говорить, что врачи эти районные ни на что не годятся, они институты заканчивали двадцать лет назад, за это время медицина вперед ушла и куча болезней новых появилась, а они не знают ничего и лечат по старинке аспирином, как в царской армии пирамидоном лечили от всех болезней.

И потом он ей позвонил — уже около трех, видно, подъезжал на Арбат, ждал ее там, думал, что она появится все же. И она, никогда с ним о быте и семье не говорившая — ну интересны ему такие темы?! — вдруг начала жаловаться на этих чертовых лекарей. Все рассказав, не скрывая, что психует. И когда он предложил прислать врача — есть знакомый, у него частная клиника своя, уровень западный, могу договориться, чтобы специалиста к тебе прислал, без проблем, — ухватилась за его слова, сказав себе, что не ради себя ведь, ради Светки.

И прислал — через час после разговора позвонил доктор и вскоре приехал. Вежливый, внимательный и такой солидный, внушающий уважение и вызывающий доверие. Не то что пожаловавшая незадолго до его приезда очередная дежурная врачиха, которой, кажется, абсолютно безразлично было, что у Светки такая температура, которая не разделяла ее тревог, и успокаивать ее не пыталась, и еще смотрела как на дуру. А этот — он больше на профессора был похож, классического профессора из советских фильмов, и она ему сразу поверила, как только увидела. И когда он ей сказал, что все в порядке, что никакого воспаления легких нет, просто сильный грипп, и если бы с самого начала антибиотики давали, температуру бы сбили быстро, она даже не усомнилась в его словах.

Он столько возился со Светкой, столько ее смотрел и слушал — это уже после того как сказал, что причин для волнений нет, — что и полная идиотка поняла бы, что он настоящий специалист. Для которого главное не отметиться приходом к больному, а поставить подлинный диагноз и дать все рекомендации. Сердцебиение, давление, пульс — ну ничего, кажется, не было, чего бы он не измерил. И даже укол сделал — сказал, что на всякий случай, чтобы сейчас температуру снизить, все же нагрузка на сердце. И при этом постоянно улыбался Светке, разговаривал с ней ласково. Чуть ли не час возился и даже лекарства оставил какие-то импортные — специально привез для нее, она про такие и не слышала.

Она настолько счастлива была — ну просто гора с плеч, да даже целый горный хребет или массив, как Альпы какие-нибудь или Пиренеи. Она даже на Сергея внимания не обратила — слышала, что он пришел, отметила, что слишком рано для него, но даже в коридор не вышла, сидя с доктором в Светкиной комнате, и кивнула ему сухо, когда он заглянул. И все спрашивала этого доктора и спрашивала, не отпуская, и кофе угостила, чтобы еще посидел, чтобы все рассказал. И когда он собрался уходить наконец — «Спасибо, мне неудобно уже, меня машина внизу ждет», — она ему попыталась сто долларов всучить. И когда он помотал отрицательно головой, тут же выскочила из комнаты и вернулась еще с сотней. «Вы скажите, сколько надо, — я заплачу, к тому же лекарства ведь еще». А он только головой покачал — «Мне уже заплатили». И ушел, оставив телефон, чтобы звонили, если что.

И он уже ушел, а она все стояла в коридоре, сжимая в руках две бумажки — вдруг решив, что все же мало предложила, наверное, обидев его, и метнулась к окну. Видя, как врач садится в такой знакомый ей джип, медленно отъезжающий от дома.

— Ты что, мать, двести долларов ему заплатить хотела? — На лице подошедшего сзади Сергея было недоумение. — Двести долларов врачу? Тебе б миллионершей родиться, мать, — вместо того чтобы обычного доктора вызвать, вызываешь черт знает откуда. Любые деньги готова отдать любому шарлатану…

Ей было что ответить — но она промолчала. Вернувшись к Светке, сидя рядом с ней, засыпающей снова. Думая о том, что ужасно неудобно вышло, что она выкинула телефон Андрея — что не может позвонить ему сейчас и поблагодарить за то, что он сделал. Потому что даже собственный муж ее не понял — хотя его ведь ребенок, — а чужой человек, у которого и детей-то нет, он понял и все сделал. Ничего за это не прося — просто чтобы ей помочь. И сам привез этого врача — и сидел в машине, чтобы не компрометировать ее, не смущать своим приходом, долго сидел и сидел бы еще столько, сколько понадобилось бы.

А он не звонил. Сделал такое дело, спас ее от психоза, от буквального разваливания на части — и исчез. Прямо как добрый волшебник из сказки. Врач ушел в начале седьмого, и она весь вечер ждала его звонка — хотя и понимала, что он не позвонит в такое время, зная, что дома ее муж. Теперь, когда все кончилось, заходящий время от времени к Светке, даже за щеку ее ущипнувший так по-отцовски. Вот когда им было плохо, и Светке, и ей, он если и заглядывал, так на секунду, тут же выходя, — а теперь мог себе позволить продемонстрировать отцовскую любовь. Он всегда такой был. Когда Светка была маленькая и болела всевозможными детскими болезнями, нервировавшими, порой сводившими с ума, потому что она серьезно воспринимала все дочкины недомогания — поздний ребенок, почти в двадцать шесть родила все же, не так уж рано, — он вел себя так же. И сейчас не изменился.

Она подумала вдруг, что Андрей видел его, Сергея, — он же все про него узнал, значит, и номер машины мог узнать. А значит, видел — невысокого массивного мужчину в потрепанной кожаной куртке поверх недорогого костюма, вылезающего из древних «Жигулей». Она знала, что он ей ничего не скажет — он вообще никогда не задавал вопросов про Сергея, наверное, специально делая вид, что его как бы и не существует, а может, не желая напоминать ей о нем во время их встреч.

Интересно, что он подумал о ней, увидев ее мужа, — о женщине, которая так нравится ему, молодому, красивому, интеллигентному, воспитанному, обеспеченному? Ей хотелось бы, чтобы он подумал, что она не для него, не для своего мужа в смысле. Да, она была совсем другой, когда они встретились с Андреем, — забывшей о том, что она женщина, не привыкшей к комплиментам и мужскому вниманию, косной, зашоренной, не слишком хорошо одетой, в рваных колготках и сером белье вдобавок.

Взгляд упал случайно на собственную руку — на полуоблезший маникюр. Это было объяснимо, у нее столько было проблем за это время, — но сейчас, когда она думала о нем, это не казалось ей оправданием. Потому что она должна была всегда оставаться женщиной — той самой, которой чувствовала себя благодаря ему и с ним. Аккуратной, подтянутой, накрашенной, сексуальной и привлекательной — несмотря ни на что. Как героини так любимых Светкой мексиканских сериалов, которые и в инвалидных колясках, и под капельницами выглядят так, словно только что посетили парикмахерскую, солярий и тренажерный зал.

И она стерла облезший лак и принесла маникюрный набор. Потому что сейчас — сейчас она была иной. И ей куда приятнее было думать, что она действительно не пара Сергею, чем полагать, как раньше, что они прекрасно подходят друг другу и у них отличная семья. И Сергеевы честность и порядочность — так тщательно подчеркиваемые им всегда — теперь были для нее не достоинством, но скорее жалким оправданием тому, что он беден, что ничего не может в материальном плане, хотя и добился кое-чего по службе. Ведь куда легче сказать «я честный» и этим объяснять все — и то, что пропадает целыми днями на работе, включая выходные, и то, что машина старая, разваливающаяся на глазах, и все остальное, — чем признать, как Андрей, что уж лучше быть нечестным, но жить хорошо и обеспечивать того, кто рядом.

Так она весь вечер и просидела у телефона — выпив огромное количество кофе и постоянно, непрерывно думая о нем. О том, что ей все равно, кто он — даже если он, как выражается Сергей, бизнесмен с криминальным уклоном. Может, все было и не так — но даже если… даже если так, то ей было все равно. Потому что он вел себя по отношению к ней куда лучше, чем честный и порядочный Сергей, — лучше, внимательнее, благороднее.

А она, дура, еще испугалась, когда выяснила наконец, кто такой этот Ланский, о котором он говорил несколько раз. Как раз на следующий день после того, как этот Геннадий испортил им вечер, она и спросила на кафедре, не помнит ли кто такого Вадима Ланского, учившегося в Инязе лет двадцать назад. Да, Андрей объяснил ей все насчет этого Геннадия, и она посмеялась даже тогда вместе с ним, и сказанный им комплимент заставил забыть о неприятной встрече — но утром вспомнила. И спросила, благо с утра кафедра чуть ли не в полном составе появилась. Ольга не помнила, конечно, — они с Аллой почти одновременно в институт пришли, — а вот Нинель Исааковна вспомнила, недаром почти сорок лет тут работает.

«Да, Аллочка, был такой. Я у него на первом курсе вела — так-то не помню его, столько их прошло, лица не остаются. А фамилия осталась. Его, кажется, отчислили потом, курса с третьего, — пропускал много, вроде бы на соревнования ездил, спортсмен, — а потом восстановился и закончил. Я почему запомнила — рассказывали, что он бандитом стал, и не простым, а чуть ли не крестным отцом, как у Марио Пьюзо, помните, как им раньше студенты зачитывались? Представляете, наш выпускник — и главарь банды?! Вот ведь мир куда катится! Дипломатами становились, писателями, журналистами, чиновниками высокого ранга — а тут бандит. Про него потом в газетах писали, что он чуть ли не убил кого-то, что в тюрьме сидел — представляете? Может, конечно, и неправда — сейчас газетам верить нельзя, им бы лишь что пострашнее написать. Помните Дину Иосифовну с кафедры стилистики, она на пенсию ушла в девяносто втором — она мне как раз рассказала, созваниваемся мы с ней, две старухи. Она все газеты читала и где-то и увидела статью про него. Что он бизнесмен известный, концерты организует — а вдобавок бандит. Куда мир катится? Да, его убили самого потом — представляете, Аллочка?»

Ей стало неприятно, когда она услышала это. Вспомнился сразу этот Геннадий — который вел себя как настоящий бандит, грубый, жестокий, безжалостный, и его шутка насчет Ваганьково ее коробила до сих пор, она не видела в этом ничего смешного. Вспомнилось то, как познакомились с Андреем — когда он прятался в ее подъезде и она его приняла за самого настоящего преступника. Вспомнилось, как он ударил того водителя, который подрезал их, из-за которого они чуть не попали в аварию. И машина вспомнилась, большая черная машина, к которой он подходил на Арбате и которая стояла потом у его дома, когда они приехали к нему.

Но даже тогда, еще до того, что случилось со Светкой, она сказала себе, что, как всегда, сгущает краски — просто потому, что, как справедливо заметил Андрей, каждого человека на хорошей машине она воспринимает как мошенника, вора или бандита. Ведь он ей объяснил, почему оказался в ее подъезде, и про Геннадия этого сказал со смехом, что друзей не выбирают. А то, что он понервничал, когда их подрезали, — тоже понятно, они ведь в аварию могли попасть. А то, что у него оружие — он сам ей говорил, что есть разрешение, он ведь его сдавал тогда в казино, значит, все официально. К тому же он говорил еще, что бизнес — занятие опасное, а он ведь наверняка преуспевает, значит, и враги есть, отсюда и оружие. И даже если он и вправду знаком с какими-то темными личностями — да и Сергей ей говорил не раз, что весь российский бизнес криминальный и деньги не просто так даются, — ну и пусть.

А уж сейчас, после того как он так помог ей со Светкой — привез врача, и заплатил ему, тот уж точно не бесплатно приезжал, и ждал его в машине, не поднимаясь, и даже ей не перезвонил, все узнав от самого доктора, не желая выслушивать ее благодарности, боясь скомпрометировать ее, потому что знал, что в такое время к телефону подойти может муж… Да ей абсолютно все равно было сейчас.

Да и если честно, он не похож был на преступника. Он даже на карикатурного нового русского не был похож. Он никогда не говорил о деньгах и никогда не бросался ими, показывая, что у него их слишком много, стараясь произвести на нее впечатление. Он никогда не хвалился ничем, никогда не подчеркивал, как хорошо живет, не говорил, что все может, что все грязь, в то время как он человек. Поэтому, хотя он и принадлежал к тем, о ком рассказывали анекдоты, кого ненавидели, боялись и презирали такие, как она, — на самом деле он был другим. И потому ей в принципе было все равно, кто он, — она знала для себя, какой он, и это было самое главное.

Вот так примерно она думала в тот день, когда ждала его звонка после отъезда врача — и задремала, кажется, у телефона. Жутко обрадовавшись, когда он позвонил наутро — сразу отметя ее благодарности. «Алла, давай об этом не будем — я ведь не благодарю тебя за то, что ты мне тогда помогла, правда?» И с тех пор каждый день звонил, предварительно спросив разрешения, — буквально на пару минут звонил, справлялся о Светкином здоровье. И врача к ней еще привозил, снова ждал его внизу — хотя в этом уже нужды не было, температура у Светки была нормальная, вид такой, что хоть завтра в школу.

А она — она ждала только, когда сможет выйти на работу, оставив с практически выздоровевшей Светкой мать. Когда встретится с ним — и не потому, что он на этом настаивает, он понимает, что сейчас она должна быть дома, а потому, что этого хочет она сама.

И тут вдруг началось в воскресенье это. Не вдруг, конечно, — она просто забыла, что это должно начаться. Она никогда не отмечала как-то, потому что дискомфорта особого не чувствовала и, признаться, была в шоке, потому что ждала его звонка. Сама сказала, что в воскресенье тоже можно звонить, ничего страшного, и рассчитывала, что в понедельник они встретятся наконец, а тут… И хотя пыталась объяснить себе, что это не помеха для встречи, растерялась, когда он позвонил все же, выдавила с трудом фразу насчет плохого самочувствия, но, естественно, дав понять, что ждет его после занятий. Забыв обо всем, когда увидела его, и вспомнив, только когда они дошли до ресторана.

— Чего-нибудь выпьешь? — Он улыбался ей, улыбался так, словно был ужасно рад ее видеть после двухнедельного почти перерыва. А она, вспомнив, уже не улыбалась. Думая, что вдруг он не понял, что именно она пыталась ему объяснить, вдруг он ждет, что они поедут к нему, — думая, как он отреагирует, когда поймет наконец. Если она сможет это объяснить.

— Если честно… — Она замялась, размышляя, правильно ли будет сказать ту фразу, которая выстроилась вдруг в ее голове. — Если честно, я предпочла бы ваш коньяк — но дело в том, что…

— Ну, значит, в другой раз. — Он продолжал улыбаться. — Алла, ты ведь не думаешь, что это главное, а? Мы с тобой встретились, сидим здесь, лично мне все это очень приятно — и хотя жаль, что мы не можем выпить коньяка, но ведь мы не в последний раз встречаемся, правда?

Господи, а она, дура, боялась — а он все понял. Понял и сказал то, что было так важно для нее — что для него главное ее общество, а не то, что происходит в постели. И вот тогда она улыбнулась — глядя ему в глаза и зная, что скажет сейчас, и не стесняясь этого, потому что он заслужил эти слова.

— Мне тоже жаль, Андрей. — Она впервые говорила такое мужчине, тем более в лицо. — Поверьте, мне очень жаль…

— Взаимно, — откликнулся он легко. — Конечно, твое самочувствие не помеха в принципе — ты сама знаешь, по-разному можно. Ты так меня целовала тогда — я чуть не умер. А твоя попка — просто мечта…

Он прикрыл глаза, а когда открыл их, на лице было разочарование, притворное, но показавшееся ей отчасти искренним.

— Ладно, что об этом — это как голодному тарелку с деликатесами показывать, чтобы можно было посмотреть, понюхать, — а потом унести. Знаешь, я когда-то буддизм изучал, читал всякие книги, так там упражнение такое было — пить чай из пустой чашки. Так что буду на тебя смотреть и пить — ты не против?

Она кивнула смущенно, а где-то через час, поев и выпив бокал вина, заказав второй, который вот-вот должны были принести вместе с кофе, уже решилась. Потому что видела, что он хочет, чтобы это произошло, очень хочет, видела, как он смотрит на нее, и на лицо, и на грудь, — и пришла к выводу, что ничего страшного в этом нет в конце концов. Наверное, нет. Хотя не подтолкни он ее, совершенно случайно, может, все произошло бы по-другому.

— Алла, ты, наверное, торопишься? — спросил, посмотрев на часы, уже сказав официантке, чтобы принесла счет. — Я понимаю, у тебя же Светка еще болеет. Сейчас отвезу — кофе выпьем и отвезу…

— Но я не тороплюсь, — выпалила суетливо, поправляясь, улыбаясь ему двусмысленно. — Господи, Андрей, я так устала сидеть дома, что я никуда не тороплюсь. И мне ведь тоже приятно здесь, как и вам. И вообще, скажите — чего бы вы хотели сейчас больше всего. Только честно?

— Тебя! — бросил не задумываясь. — А ты?

— Я… Рюмку коньяка, наверное, — да нет, не здесь, вашего коньяка…

Он начал раздевать ее, как только они вошли. Хотя рюмку коньяка все же налил, уже когда она вернулась из душа в коронном своем черном белье, она специально закупила еще два таких комплекта. И, чуть поколебавшись, предложил ей того порошка — энергетического, как он его назвал, — который она попробовала в старый Новый год, после которого она уже ничего не стеснялась, ни о чем не думала и только хотела, чтобы все новые и новые судороги ее сотрясали.

И она кивнула — ей нужен был сейчас такой стимулятор, тем более безвредный, натуральный, потому что она знала, что сейчас все будет не так, как всегда. И когда порошок ударил ей в голову, почти сразу, как только она поставила на стол рюмку, — действительно давая массу энергии, вознося к небу настроение и все ощущения, поджигая все внизу, — она сама поднялась, ставя рюмку на стол, показывая, что готова.

А то, что было дальше, — это было ужасно и чудесно одновременно. Жутко откровенно и стыдно, и приятно. Он сидел на ней, намазав кремом ее тело, стиснув грудь руками, вставив между ними это и двигаясь жадно под ее неотрывным взглядом. Потом садился, откидываясь на спинку кровати, наклоняя ее вниз, заставляя ласкать его ртом. И, сделав все, буквально тут же возбудился снова.

Она ощутила это, потому что лежала к нему почти вплотную, лицом к лицу, и он касался этим ее живота, а его рука проникла в ее штанишки сзади, гладя, снова задерживаясь там, где совсем не надо было задерживаться.

— Тебе нравится в попку?

И она кивнула — разве она могла сказать, что ей что-то не нравится, когда он был о ней такого мнения? Кивнула, не понимая, о чем он, — и поняла, только когда он поднял с пола баночку крема, жирно намазав себя там, перевернув ее, ставя на колени, чуть приспуская штанишки, касаясь жирными холодными пальцами того места.

Ей стало страшно, когда она поняла. Так страшно, что она даже вырвалась из того иного мира — зависнув между ним и реальностью, вспоминая, что в книге, которую купил лет десять назад Сергей, — там было про это. Она не читала ее толком — но наткнулась как-то, когда листала, на описание того, что должно было произойти сейчас, и тут же закрыла книгу, поспешно и с отвращением. А сейчас это должны были сделать с ней самой — и она не могла вырваться, не могла сказать ему, что он неправильно ее понял, что она никогда так не делала, что она не может.

А его пальцы гладили ее там, массируя и расширяя, намазывая внутри и снаружи, бережно и ласково, приятно холодя и заставляя поеживаться сладко — словно говоря ей, что она ведь многого не делала до встречи с ним и даже представить себе не могла, что когда-нибудь такое сделает, что когда-нибудь, например, будет брать в рот это. А потом она сделала, и ей понравилось, потому что это было естественно для той женщины, которой она чувствовала себя с ним, которую он в ней видел. И почти все позы, в которых они делали это, — они тоже были жутко стыдными, но они нравились ему и нравились ей. А значит, ей должно было понравиться и это — тем более что он хотел этого и не сомневался, что она делала это много раз.

И она нырнула обратно, в нереальность, ни о чем не думая, чувствуя только его пальцы, дразнящие жирно, отзывающиеся жаром чуть ниже, где они и не трогали ее совсем. И она начала постанывать в этой своей нереальности и даже подаваться чуть назад, чтобы эфемерный контакт перерос в нечто материальное. Ничего не боясь, ожидая и даже желая того, что должно было случиться.

Она закричала, когда он оказался там, — припадая лицом к кровати, чувствуя, как расширяется все, грозя лопнуть, как еще сильнее начинает кружиться голова и темнеет в глазах, как вспыхивает густо лицо, как стучит в висках. Ей было больно — но крепкие руки, обхватившие ее бедра, не отпускали, и боль стала слабее, она почти совсем уходила со стонами, а когда накатывала снова, то уже не так мощно, как перед этим.

Но — может, благодаря порошку — в этом было что-то, кроме боли, что-то прямо противоположное. Что-то мучительно-сладкое, каким-то образом снова приближавшее долгожданные судороги внизу, хотя он был совсем в другом месте. Что-то очень острое, как какая-то специя, противная, когда пробуешь впервые, но кажущаяся тонкой, когда к ней привыкаешь — как она сейчас привыкала к этому ощущению, длившемуся ужасно долго.

Она даже не заметила, когда он кончил, — и продолжала стоять в той же позе, когда он отпустил ее. Там было пусто, но боль еще не ушла, все еще распирала ее, вытекая из нее по капле горячей вязкой жидкостью, обжигавшей ноги. И она упала на бок наконец, лежа в том же положении, забыв подтянуть штанишки, спрятать белый хвостик тампона, жирно приклеившийся к ляжке. Глядя в его лицо — и видя там восхищение тем, что было, и ею, с которой это было.

— Все в порядке? — Он провел рукой по ее лицу, задержавшись большим пальцем у губ, раздвигая их, вскальзывая внутрь. И потому она не ответила, нежно обхватив губами палец, — да и разве был лучший ответ на этот вопрос?

«Дом туриста» проплывал справа — он ехал медленно, видя красный свет перед собой, и потому мазнул глазами по зданию. Длинным таким, задумчивым мазком. Вспоминая, сколько раз встречался здесь по делам с разными людьми — и сегодня чуть не назначил встречу тут же. Вовремя спохватившись, что, наверное, все же здесь ему не стоит появляться, он же скрывается в конце концов, он же приговорен.

А жаль — нравилась ему эта солнцевская вотчина. Когда договаривался о встрече на вечер, отчетливо вдруг представил себе бар на втором этаже, в котором бывал частенько, в который спокойно проходил с волыной, несмотря на металлодетекторы на входе. Его здесь знали, видели не раз с теми, кто контролирует всю гостиницу, — потому и пропускали со стволом спокойно, не прося даже показать разрешение.

И он вот так представил себе все это и ляпнул в трубку: «Ну в ЦДТ давай». Тут же поправившись: «Там, чуть подальше, метров сто проедешь и направо, к гостинице, к «Туристу», знаешь?» Собеседник не спросил ничего, не удивился — он в курсе был, что происходит, и потому выбор места встречи показался ему нормальным.

Светофор переключился наконец, и ЦДТ остался сзади. Он медленно шел в левом ряду, чтобы не пропустить съезд с Ленинского, который в темноте проедешь и не заметишь. И усмехнулся при мысли, насколько условно это понятие — прятаться. Ну вот он якобы прячется от Славки, якобы Славкины люди ищут его везде, а он себе спокойно разъезжает по городу всего с четырьмя пацанами — только вот сегодня еще и Голубя с собой прихватил, — потому что, сколько их ни возьми, если вычислят и будут валить, это вряд ли поможет. Вон с Черным тогда человек десять было — и что толку?

Не, в натуре условность. Он ведь даже домой уже дважды умудрялся заезжать — пару недель назад и вот сегодня. Глупость, может, — но уж очень хотелось. И к тому же совсем не был уверен, что, сними он гостиницу, она согласится. Это ж не на ночь, всего-то на два-три часа днем — а она такая, она могла смутиться. А домой поехала. Он, если честно, уже когда выходили от него сегодня, подумал, что вполне сейчас его могут ждать здесь Славкины люди, — и так философски это воспринял. Не задаваясь вопросом, стоил ли двухчасовой секс того, чтобы потом отшмаляли у собственного дома.

Вадюха учил еще, что по дзен-буддизму будет то, что будет, тут ничего не изменишь. И он с этой идеей свыкся давно. Это не значило, конечно, что, появись у подъезда люди со стволами, он бы дал себя убить — хер там, до последнего бы стрелял, как Вадюха, в полный рост и до конца. Это значило лишь, что от судьбы не уйдешь — и все.

Так что, конечно, глупость была появляться дома — но зато в местах, где его могли увидеть те, кому не надо было его видеть, он не бывал. Никаких коронных своих казино, кабаков, клубов, дискотек — ничего. Даже в «Пиццу-хат» решил не заезжать больше — раньше-то часто там бывал, могли уже это пробить. И в итальянский кабачок на Арбате заходить больше не следовало — сидел там несколько раз с Аллой, и хватит светиться. Тем более что напротив своего дома обнаружил такой же итальянский, даже получше, куда и собирался сходить с ней в следующий раз. Если этот следующий раз будет.

Так что получалось, что именно это слово «прятаться» и означало — не бывать там, где бываешь обычно. Ну так он это правило соблюдал. И вот даже встречу назначил не в ЦДТ — чисто на всякий случай. И выходит, вряд ли прав был Генка, называя его самоубийцей, — с Аллой стремно было встречаться, а в остальном он на рожон не лез. И на тот свет не стремился совсем — слишком многое ждало его на этом, если удастся разобраться со Славкой. А эти встречи с ней — ну хочется, что тут поделаешь!

Он в последний момент ушел вправо, едва не пропустив заасфальтированный проем между деревьями, проехав чуть вперед и припарковавшись задом. Встав так, чтобы можно было рвануть и назад, на Ленинский, и вперед и вниз, мимо гостиницы, к Олимпийской деревне. Только сейчас задумавшись о том, что место, казавшееся ему удачным, сейчас таковым не кажется — если тот, кого он ждет, приедет не один, то его просто зажмут с двух сторон и отшмаляют в момент. А чего, запросто — с Ленинского и снизу подъедут и зажмут. И один путь останется — наверх, к гостинице. У которой в принципе уже может кто-то сидеть. Да даже если и не сидит, то не в нее ж бежать — лучше уж пусть там и кладут.

Мысль не понравилась — и он посмотрел наверх, куда вела неширокая, на две машины, дорога, на площадку перед входом, на которой стояло несколько тачек, отсюда темных и пустых, не считая одного такси. А потом перевел взгляд на сидевшего рядом Голубя — сосредоточенно молчавшего, не вынимавшего из кармана руку, напряженно оглядывавшегося по сторонам. Кажется, не одобрявшего этого выбора, но молчавшего — как всегда, верящего, что Леший знает, что делает.

Может, Пашка был и прав — но он сказал себе философски, что если суждено ему сегодня помереть, то его кончат и в любом другом месте, какое бы он ни выбрал. Так что это ничуть не хуже и не лучше остальных. И, прогоняя напряжение, исходящее от Голубя, начинающее проникать в него, задумался, что скажет Генка, когда он вернется и, наверное, сообщит ему, где был, — умолчав про встречу с Аллой.

В принципе не стоило опасаться, что Кореец снова будет ему пихать, — в конце концов он две недели, считай, просидел безвылазно в Строгино, а если и выбирался куда, то только с Генкиной охраной — тот ему с собой давал шестерых на двух тачках и был, кажется, убежден, что, попробуй кто его завалить, эти волки отобьют любого. Он даже когда к Алле возил врача, взял их с собой — объяснив Корейцу, что надо ей помочь, наплетя чего-то про мужа-генерала, которого можно использовать потом, влияя на него через жену. И хотя тот не верил явно, но оба раза давал добро. А уж когда Андрей по делам ездил — тоже два раза, ну, может, три, — тем более не возражал. Соглашаясь, что до отъезда надо закончить все дела.

И сегодня утром согласился — хотя он, Андрей, знал уже, что днем будет встреча с Аллой, и от охраны отбился. Да Кореец и не настаивал, когда он ему сказал, что в банк надо и еще к паре бизнесменов, да и волков своих отослал рано утром, всего трое осталось. А у него, Андрея, и вправду были дела — если честно, то только с утра, но для Генки на весь день, в течение которого он ему отзванивал регулярно, говорил, что все в порядке, действует аккуратно, не высовывается, ни домой, ни в кабаки заезжать не собирается.

Это Кореец понимал — что надо последнюю точку поставить перед отъездом, до которого оставалось совсем немного. Что надо Голубя свести кое с кем — чтоб люди знали, что, если он отъедет на время, Пашка тут за него, с ним чтоб решали все вопросы.

Бизнес ведь дело такое, забудешь про кого, бросишь даже на время — ну прятаться будешь, к примеру, мобильный сменишь, отъедешь на месячишко, — все может пропасть. Либо проблем у коммерсантов без прикрытия столько появится, что сами сдохнут от нищеты или под другого уйдут, — либо кто наедет и свою крышу построит. Тем более в его ситуации — когда кое-кому в Москве известно, что он приговорен Славкой.

А так — так он все закончил здесь, считай, все подготовил к отъезду. Везде надежные люди расставлены, коммерсантов, с кем лично общался, предупредил. А в банк, главное свое место хлебное, сам приехал — как раз утром там и был вместе с Голубем. Перетерли с Вороной — солидный стал, кому скажи, что он еще пару лет назад натуральным беспредельщиком был и недавно совсем откинулся, год в Бутырке сидел за то, что из-за телки завалил банкира, хер поверят, потому что сам стал внешне чистый банкир. А потом он, Андрей, лично к президенту банка зашел, к Марку Васильевичу — которого назвал в лицо по имени-отчеству, потому что тот сам так к нему обращался всегда, а за глаза называл жидовской мордой. Не то чтобы антисемитом был, но скользкий уж больно этот Марк.

Так что зашел к нему — намекнуть, что проблема с Каратистом решена, но стольких сил стоила, что караул, тем более что сам виноват был господин банкир, пусть частично, но виноват. А у того, естественно, вид такой, словно гора с плеч, — видать, тряхнул Каратиста. Но не говорить же ему, что Вовка в реке плавает с гирей, привязанной к ногам, и связанными за спиной руками, — так что просто сказал, что все решено.

Со значением сказал — тот точно понял. И сразу намекать начал, о какой, мол, сумме речь идет — но о таких вещах не говорят вслух, так что просто сообщил ему, что отъедет на какое-то время отдохнуть, оставив вместо себя надежных людей. Зная, что банкир все смекнет сразу и тут же на его кипрский счет — который сам и открывал — перекинет солидное лавэ, на отдых, так сказать. А сколько — пусть на его совести будет. Раз такой видок, словно его от смерти спасли, нормальная выйдет сумма.

Ну а с остальными он раньше переговорил, тем более что их немного было, остальных, — кроме банкира, еще человек пять-шесть, ну десять, может. К кому особо подъезжать — не в кабаки же, которые его пацаны контролируют, не на рынок же? Так если посчитать, то мест немало, от которых он и его команда кормятся, где везде свои люди на ключевых должностях, — пара предприятий совместных, считая то СП, в котором он директором числится, несколько ресторанов, в которые бабки вкладывали в свое время, автосалон, турагентство, риэлтерская и страховая конторы, два сервиса для иномарок, салон красоты. Ну и еще по мелочи, чисто крышные бабки от рынка, нескольких кабаков, магазинов, киосков, прочей херни.

Он в этих деньгах не участвовал особо — это пацанам на жизнь, плюс на расходы общие, на прикорм мусоров, человека из горпрокуратуры, Сергеича того же, комитетчика. Сам он свою долю получал, конечно, но это ж мелочи по сравнению с тем же банком, который и откидывал ему лавэ ежемесячно за кордон, и крутил часть его денег здесь. Мелочи по сравнению с теми долями, которые были у него в одном казино крупном и еще кое-где, — но сравнению с теми акциями, которые когда-то Вадюхиными были, которые к Генке перешли, которые Генка ему оставил. С которых он отчислял Генке его приличный процент — как и со всех прочих дел.

Конечно, если задуматься, и в самом деле не так уж много осталось от Вадюхиного бизнеса. Что-то ушло к бригадам, с которыми он совместные дела имел, что-то загнулось без его участия и контроля, что-то отошло к Учителю покойному, к Моне, к Каратисту тому же. Что-то Генка сам отдал — Немцу, другим, — наверняка получая регулярные отчисления, но об этом не хотелось думать сейчас, Генкины дела в конце концов. Кстати, что-то Вадюхино наверняка осталось за Генкой — о чем он, Андрей, и не догадывается.

Вадюха же куда только не влезал — от торговли щенками породистыми до телевидения и радио. Влезет, закрепится, всунет своего человека — и дальше идет. Он такой был — настоящий бизнесмен. Придет к нему человек с идеей — он сразу просекает, стоящая или нет. Если стоящая — денег дает, открыться помогает, наладить все. Сколько коммерсантов приходило, которым связи нужны были, у которых дела не шли, — если толковый бизнес, Вадюха связями и деньгами помогал. И хотя при этом бешеную толпу кормил — и своих пацанов, и просто нужных людей, — чего удивляться, что у него в Штатах больше тридцати лимонов накопилось. А это ведь наверняка не все — там побольше должно было быть, потому что с головой был Вадюха. И в итоге и Ольгу обеспечил, наверное, так, что на двадцать жизней хватит, и Генку, как самого близкого, и всех бригадиров заодно.

Он, Андрей, до такого масштаба не дорос еще — хотя верил, что только время нужно, чтобы он таким же стал. По крайней мере все Вадюхины заветы свято чтил — особенно тот, согласно которому в стремные дела лезть не стоит. Та же торговля оружием бешеные бабки приносит — он знал тех, кто кормился на этом в Москве, неплохо живут люди, но когда самому предложили из Прибалтики в Москву стволы ввозить, отказался. А про наркотики и говорить нечего — в такое он бы в жизнь не полез. Да даже на «дырках» бабки не делал, хотя уж от проституток доход почти как от оружия, только не так опасно.

И дело не в том, что боялся чего-то, — просто Ланский говорил всегда, что со стремных дел можно начать, когда подняться надо, но когда поднялся, не надо ничего, кроме легальных дел. И потому, что так спокойнее, — и потому, что можно в совсем иное качество перейти, в ту же политику, например, где важно, что ты чистый сейчас. Пусть грязноват был когда-то — но сейчас чист.

Насчет спокойствия — это, конечно, большой вопрос. Вадюха последние года полтора только легальными делами и занимался — а убили за дела старые, за всякие пирамиды финансовые. Да и за шоу-бизнес чуть не грохнули — за вполне официальный шоу-бизнес. Хорошо, стрелки херовые оказались — а так бы умер Вадюха на полгода раньше. Но в любом случае он считал, что Ланский прав. И потому пусть скромен на первый взгляд был весь его, Лешего, бизнес, но в принципе чист, внешне по крайней мере, и лично ему приносил весьма недурные бабки. Конечно, неплохо было бы и побольше иметь — но из жадности влезать в ту же торговлю наркотой ему казалось глупым.

Так что, короче, он подготовил все к отъезду — вопрос был в том, уедет ли он вообще, и если да, то когда именно. Кореец был бы рад, если бы он отчалил хоть завтра. Но у него были другие планы…

Он заметил, как Голубь рывком подносит к глазам левую руку, впиваясь глазами в часы, и посмотрел на свои. Десять двенадцать — слегка опаздывает клиент. Может, решил не ехать, зная уже обо всех Андреевых злоключениях и о висящем на нем приговоре, — а может, давно уже скорешился с теми, кто этот приговор вынес. И сейчас ждет где-нибудь неподалеку, пока те несколькими автоматными очередями не превратят все его, Андрея, планы в кровавую пыль.

Вроде не должен был, но Генка прав, — разве можно кому верить? Да он и сам давно так думал — после того как Хохол признался, что заказал Вадюхино убийство и Ольгино после. Если уж такое возможно, то и в самом деле только себе можно доверять. Нет, он верил, конечно, Генке — больше, чем кому-либо. И Голубю верил. Но вот на остальных, если честно, положиться до конца не мог. Хотел бы, но не мог.

Но с другой стороны, ситуация и вправду была безвыходная. Кореец сам сказал, что Синяк еще три недели назад вызвал с родины своей бригаду отморозков — все спортсмены, десантники бывшие, по возвращении из армии решившие, что лучше быть киллером, чем кем-либо другим. И одни, в смысле часть бригады, должны были нефтяников убрать, что и сделали в итоге и смотали из Москвы, а другие до сих пор разыскивают по всей Москве Славку. Но найти не могут.

Вроде Генка все места знал, где тот бывает, — казино в центре, кабак его коронный на Ленинградке, еще там места, — но эти так его и не нашли. Он, Андрей, через Сергеича даже домашний адрес Славкин узнал и номер машины — но и там пустота. Эти Синяку доложили: такое, мол, впечатление, что там не живет никто, отъехали куда-то хозяева.

Генка все это ему рассказал в тот вечер, когда бляди у них были — после того как отымели по старой памяти одну на двоих и отпустили тут же, чтоб других шла обслуживать. Они уже минут через двадцать ее выгнали — кончили по разу, и все. Генка сплюнул еще ей вслед — вдруг с несвойственной ему откровенностью заметив, что, с тех пор как с Ольгой жить начал, ни на кого не стоит толком. «Прикинь, Андрюха, — два года с ней живу, а все как первый день!»

И он кивнул, думая, не сказать ли Генке, что, кажется, понимает его — и выезжает в город не потому, что самоубийца, а потому, что хочется конкретного человека и никого более. Но предпочел промолчать — почему-то абсолютно не желая разговаривать с Корейцем о своих самому не понятных отношениях с сорокалетней, считай, замужней женщиной.

И вместо этого перешел на дела. Тогда Генка ему и сказал, что Трубу никак найти не могут. Что, может, дело в том, что пацаны не местные — хотя Леха Синяк божится, что они и в Питере работу делали, и в Казани, и в Новосибирске, и все удачно всегда сходило. Что, может, еще время им надо, чтобы освоиться тут окончательно. А может, что хуже, Труба отъехал куда — в ту же Тюмень или вообще за кордон — и теперь, когда узнает о смерти нефтяника, с которым бабки делал, поймет, кто его кончил, и обратно торопиться не будет. А будет выжидать, пока те, кому он сделал заказ на Корейца и Андрея, не отчитаются о проделанной работе.

Он даже не стал предлагать Генке улететь завтра или послезавтра — вроде ж Синяк все равно на контроле, люди озадачены, Труба один хер вернется когда-нибудь, и грохнут его через день или через месяц — не так уж принципиально. Но знал, что Кореец на такое не пойдет — хотя за Яшку отплатил, хотя мертв тот, кто его вычислил, и тот, кто дал команду его убрать, Кореец теперь хочет отплатить за себя.

Может, не собственноручно, конечно, — с учетом того, какая огромная у Славки бригада, и того, что с ним куча охраны всегда. В мирное-то время пятнадцать человек при нем было, это все в Москве знали, а уж сейчас-то наверняка поболе. И в упор к нему не подойдешь, как Каратиста, в подъезде не подкараулишь, тем более что за городом живет Славка. Так что Генка вряд ли лично планировал его вальнуть — но точно не собирался никуда улетать, пока не узнает, что Славки больше нет. И что он за себя отплатил — и история с этими лимонами вместе с Трубой ушла.

В общем, получалось, что выход один — сидеть тут и ждать, пока вызванные Синяком киллеры не найдут Трубу. А тот ведь мог в принципе и пару-тройку месяцев за кордоном пожить — что работало на Славку и против них. Это ж только кажется, что если живешь в Строгино, на краю Москвы, и никуда не выбираешься толком, то никто тебя не вычислит — если хорошо ищут, круг сужается постепенно.

Кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал — кому надо, тот со временем узнает. Да, к примеру, коммерсантов его, Андреевых, вычисли и припугни — расколются, что приезжал недавно Леший на «паджеро» синем, с ним джин с охраной, говорил, что уехать собирается. Вот уже информация, уже крутить можно. А можно и предметно заняться кем-нибудь из его пацанов — бабок дать, или взять где и вывезти и порасспросить конкретно, или поймать на чем через мусоров, тем более что есть у Трубы завязки с мусорами. А попутно выбрать место одно — ну дом его, или ту же «Пиццу-хат», или банк — и ждать, ждать и ждать. А дождавшись, валить. Или пасти, пока не выведет к Генке, — и валить обоих.

Генка это, конечно, понимал — потому и озабоченный был. И Синяка, считай, чуть не каждый день с этими заставлял связываться — они на хате какой-то жили, Корейца, естественно, не видели никогда и о нем не знали, делая, что Синяк говорит. Вот и сегодня с утра Леху к ним послал — еще инструкций дать, проверить точно, что делают, и не по мобиле. И тогда-то у него, Андрея, идея эта и родилась — из-за которой он сидел сейчас здесь. И о которой Генке ничего говорить не стал. Сказав себе, что вот он, его шанс поучаствовать в финальной разборке — хороший шанс на хорошее участие.

И, подъехав к офису на Арбате, из которого должна была вот-вот выйти Алла, набрал Немцу, чьими услугами много раз предлагал Генке воспользоваться. Близкий же, в конце концов, когда-то под Генкой работал — ну как бы не под, а рядом, потому что, кроме Вадюхи, Немец над собой никого не признавал, хотя Корейца уважал. Генка ему, уезжая, связи свои с Уралом оставил, на которых Костюха поднялся солидно — и так стоял по Москве неплохо со своими отморозками, а сейчас-то и подавно. И потому набрал ему — предварительно пересадив в тачку к пацанам Голубя под тем предлогом, что Алла сейчас выйдет, а на самом деле потому, что поговорить хотел один на один.

Сейчас, сидя в машине около гостиницы «Турист» — зная, что Немец опаздывает уже больше чем на полчаса, и не зная, почему он опаздывает и что это значит лично для него, — он еще раз проанализировал разговор. Вспоминая, как обрадовался его звонку Костюха, как тут же начал орать, что ищет его хер знает сколько, а мобила не отвечает, а пацанов его нигде не видать, и что Андрей ему нужен давно, потому что слухи ходят…

И тут Немец сник, голос упал — и он сказал ему: «Да знаю я, знаю». Понимая, о чем речь — о Славкином приговоре. Костюха говорил что-то еще — иносказательно, естественно, телефон все же, — что пытался связаться с ним, чтобы узнать, в чем дело, и правда ли это, и из-за чего, и нужна ли помощь. Потому что он готов, только свистни. И Андрей прервал его, предложив встретиться вечером. И первым назвал место, многозначительно добавив — понимаешь? И тот понял, что другие места не подходят в данной ситуации, и сказал, что ровно в десять будет. Но вот уже десять тридцать семь, и…

Он смотрел в никуда, когда Голубь его толкнул, и увидел сворачивающий с Ленинского «порш». Не Костюхин лексусовский джип, а именно «порш» — 911-й, вроде красный, хотя в темноте цвет не очень виден. И выругался, когда через минуту буквально вслед за вставшим метрах в трех от них свернули два джипа — трака даже, типа «тахо», огромных, черных, приземистых, явно набитых людьми. Один тормознул сбоку от «порша», загораживая дорогу на Ленинский, другой тормознул чуть дальше, перекрывая выезд к Олимпийке.

Он выхватил ствол быстрее, чем Голубь, — прекрасно понимая, что если это за ним, то выстрелить он успеет максимум раз или два. И кивнул Голубю на стоящий рядом джип с охраной — показывая ладонью, чтобы сидели там, не высовывались пока. Сам пытался понять, кто это и почему они не делают ничего. Чувствуя, что это за ним, и не понимая, в чем задержка.

Время остановилось словно — и он ухмыльнулся, говоря себе, что если это был последний в его жизни план, то он, похоже, не удался. Но зато денек последний выдался хоть куда. И, бросив Голубю: «Не высовывайся!» — мигнул фарами «порту» и открыл свою дверь, медленно вылезая из «паджеро». Не слыша протестующего Пашкиного крика — зная, что сидеть так можно долго, и если это те, кто он думает, так уехать все равно не дадут, потому что от их шести «Макаровых» толку немного и бежать некуда. Так что лучше вылезти самому — хоть понятно сразу станет, кто это.

Он постоял немного у двери, а потом вышел из-за джипа. Становясь перед ним, улыбаясь почему-то, чувствуя жуткую такую легкость, всматриваясь в «порш» — слишком приметный и потому непонятно зачем здесь оказавшийся, хотя кто там знает, что думает по этому поводу Славка Труба.

— Андрюха, здоров!

Он даже не поверил, когда увидел вылезающего из «порша» Немца — сразу узнав и хриплый голос, и невысокую худую фигуру. И пошел к нему, все еще не представляя, что именно его ждет. Слыша позади себя хлопанье дверей, понимая, что Голубь не усидел, выскочив сам и вытащив пацанов, — видя вылезающих из траков людей, кажется, неспешно и несуетливо вылезающих, без видимых в руках стволов.

— Как сам, братан?

Костюха раскрыл объятия, и он шагнул в них, чуть пригнувшись, обхватил его, хлопая по спине, касаясь губами щеки.

— Как тачка моя? — В голосе Немца слышалась гордость. Детская какая-то — но и лицо у него было детское, и глаза голубые такие, наивные, чистые. На первый взгляд — пацан восемнадцатилетний. Маленький, худой пацаненок, хилый и безобидный. — Две недели как взял — улет вообще! По кайфу тачка, Андрюх?

Он расслабился усилием воли — не отойдя от того состояния, которое пришло, когда увидел эти машины, зная, что еще ничего не кончено, все только начинается. Потому что ничего не значит ни спокойствие Костюхиных людей, ни его поведение, ни то, что пока нет никого чужих — они могут появиться в любой момент, хотя и тех, кого привез Немец, хватит, чтобы с ним все решить. И весь вопрос в том, с кем Костюха, — только вот ответа на этот вопрос пока нет.

Немец повторил вопрос, и он улыбнулся, вспоминая, как тот вечно ездил на джипах — и смотрелся в них комично. И словно специально выбирал джипы побольше, чтобы всем казаться значительнее. У него, похоже, комплекс был из-за детской внешности и детских габаритов — отсюда и гигантские тачки, и беспредел, и жестокость. А тут взял машину прямо для себя — такую же маленькую и юркую.

— «Лексус»-то куда дел?

— Да скинул — куда его девать-то? Тут прикинь — с одним работаю, он мне все гонит, что дела х…евые, прибыли нет. А тут узнаю, что он «порш» заказал, шепнули там. Пробиваю, когда приходит тачка, беру своих, и подваливаем. Этот меня увидел, белый стал и х…йню гнать начинает — вроде и тачка не его, а вроде и его, только теперь платить нечем, отдать придется. Да кончай говорю, братан, знаю уже, что презент мне надумал сделать за то, что жопу твою прикрываю! Беру, братан, спасибо, беру! Только вот документики не забудь в тачку положить. И руку ему жму — а она мокрая, бля, липкая, и рожа потная вся тоже. Бормочет — а я знай руку жму, морду веселую делаю. Все спасибо да спасибо, а потом говорю — за то что нае…ать пытался, штраф с тебя, и доля моя теперь побольше. А не поймешь — я тебе памятник в форме «порша» поставлю. Тоже красный — чтоб покрасивей…

Немец расхохотался, и он тоже хохотнул сдержанно, представив себе эту картину. Немец рассказывал, что, пока на малолетке сидел, только тем и занимался, что кулаки набивал и кисти качал — мог бы чемпионом по армрестлингу стать, при Андрее как-то на спор рукопожатием поставил на колени амбала размером с Генку. Так что несложно было представить, как он со своей невинной улыбочкой — в которой есть что-то безумное, может, от наркоты, — ломает кости незадачливому бизнесмену. И автоматически посмотрел на часы — обещал еще полчаса назад позвонить Генке, да забыл. А теперь уж…

— Да мусора все, — по-своему истолковал Немец его взгляд. — Тачка по кайфу, гоняю вот, даже растаможить пока не успел — без номеров и гоняю, только мусорам и успеваю бабки совать. Из-за них, сук, и опоздал — тут рядом такой пидор попался, ну ни в какую. Я уж думаю — может, на обратном пути из одной тачки бензином его окатить, а из другой спичку кинуть? А че, стоит, сука, бабки сшибает — небось уже сам на «порш» насшибал, урод…

Это было вполне в духе Немца — придумать такое и, может, даже осуществить. Он помнил, как лет пять еще назад замели у Немца одного близкого пацана. Вадюха бы поискал, кому бабки дать, да и Генка бы так сделал, и он тоже, и нашли бы в итоге, и дали бы, и все путем. А Костюха по-своему решил — лично следователю домой позвонил, пробив телефон, и открытым текстом ему про жену, детей и все такое. И назвался даже — и в том духе, что ни хера ты мне, мусор, не сделаешь, и никто тебя не защитит, да даже охрану дадут — так тебе, не жене же. И пацан, естественно, через пару недель на свободе.

Генка, как узнал, начал Немцу втолковывать, что за бабки решать все проще, а вот так вот поступать — чистый беспредел. Сам, мол, беспредельщик, но не до такой же степени. А Немец вроде признает, что не прав, а потом ему — «так экономия же». Генка посмеялся, руками развел — а чего тут скажешь? Так что на вид-то безобидный пацаненок, если не знать, что пацаненку уже за тридцатник, и беспредельщик он натуральный, и дел на нем всяких херова туча.

— Да че базарить, тачка классная, — протянул задумчиво. — Не «феррари», конечно, и не «ламборгини» — но тоже ничего. Ты, кстати, Костюх, не хотел бы «ламборгини» взять — есть тут вариант…

Минут сорок спустя, когда «порш», выпустив его, рванул обратно на Ленинский в сопровождении таких громадных рядом с ним, немного нелепо смотрящихся траков, он сказал себе, что, похоже, рановато собрался умирать — что Костюха действительно за него. И хотя Немец хитрый — такие мелкие всегда жутко хитрые, им же выживать надо, им потяжелее в этом плане, чем нормальным, — но не настолько, чтобы он его не раскусил.

Он всегда считал себя хорошим психологом — все же у Вадюхи недаром учился — и обработал Немца по всем статьям. Ничего толком ему не рассказав, зато как следует сыграв и на странной для такого беспредельщика верности Вадюхе и Генке, и на его самолюбии болезненном, которое лучше было не задевать, и на не менее болезненном желании подняться выше всех.

— Ну ты прикинь, Костюх, — у Генки близкого валят ни за что, тот сюда, а здесь его киллеры ждут. Мне говорил еще — Костюхе набрать надо, надежный пацан, а я ему — и так стремно, зачем близких впутывать? А тут его и… Еле вытащил. Прикинь — еле в Штаты отправил, так эта сука меня приговаривает за то, что не скурвился, близкого не сдал. Я ему еще — я ж не один, у меня близкие есть, Костюха, еще пацаны, а он смеется только, всех, мол, отшмаляю, кто за тебя станет. Прикинь? Я уж думаю — правильно Генка тебе не позвонил, подставили бы тебя. Да и я-то случайно набрал…

Он знал, что это примитивно, — но и Немец при всей своей хитрости был примитивен. И потому видно было, что начал заводиться.

— Да ты че, Андрюх, мы ж свои. Я как услышал, тебя ж сразу искать начал. Мобила-то молчит — думаю, свалил уже. Думаю, вернется Андрюха, выясню, что к чему, и решим, что с этим делать. Думаю, если он тебя — то я его. А за Генаху — я б знал, я б… А отшмалять — я и сам мшу отшмалять…

Он говорил еще долго. Даже успокаивать пришлось — переведя разговор на другое. На то, что тот, кто кончит Славку, получит такие бабки, какие другим не снились, и поднимется так, что выше только звезды. Потому что президента нефтяной компании, кем-то убитого недавно вместе с замом и начальником безопасности, Славка уберечь не смог, а если и себя не убережет, то те же нефтяники уйдут с радостью под другого. И уже потом, обезличенно так, выложил свой план — согласно которому ему нужны люди, надежные и умеющие молчать, которые начали бы отстреливать сейчас Славкиных людей. Безо всякого объявления войны, не светясь, по-хитрому выслеживать и отстреливать — в кабаках, казино, саунах, квартирах, где угодно. И тогда высунется прячущийся где-то Славка — чтобы разобраться, кто валит его людей. Все равно высунется — будет встречаться с братвой, пытаться понять, кто хочет выкинуть его из Москвы. И тогда нужен будет кто-то — опять же обезличенный кто-то, — кто позвонит Славке и скажет, что знает, в чем дело, и забьет ему встречу. И тогда…

Это была самая слабая часть плана — эта вот встреча. Потому что он понимал, какая мощная у того будет охрана, после того как завалят нескольких его близких. Что тот вообще не поедет никуда, если что-то заподозрит. Или пошлет кого-то вместо себя — как тогда послал Черного. Но сейчас это было не важно — позже можно было придумать заключительную часть. Главное — чтобы Славка высунулся. А там — они с Генкой придумают, что будет там…

— Ты ж пойми, Костюх, мне ж не надо, чтоб ты лез, подставлялся. Ты только пацанов найди — я заплачу за все — и наводки дай. Тебе ж пробить, кто там у Славки в бригадирах, — секунда. А сам не лезь — стремно. И если получиться встречу ему забить — придумаем потом, через кого, — я сам поеду. Меня приговорили, Генку я вытаскивал — мое дело, короче, эту падлу закопать, если получится. А ты лучше потом, когда я со Славкой разберусь, нефтяниками займись. Буду жив — поделишься?

Немец, успокоившись после вспышки гнева в адрес Славки, слушал потом в привычной своей манере — не в силах сидеть без движения, что-то вертя в руках, позвякивая ключами, постукивая костяшками пальцев по дверце машины. И лицо было такое, что хрен поймешь, о чем думает, — то головой качает, словно музыка играет в той самой голове, то глазеет по сторонам с интересом, то ухмыляется то ли Андреевым словам, то ли каким-то своим мыслям.

Такое впечатление, что в своем мире живет, вообще не слышит, о чем речь, — он, Андрей, даже задумался в какой-то момент, не поехала ли крыша у Костюхи от наркоты. Тем более что на последний вопрос, повторенный дважды, — такой значимый вопрос, содержавший не слишком сильно завуалированную просьбу о помощи, не бесплатной, разумеется, — тот так и не ответил. Вдруг впав в глубокое раздумье. Словно и вправду пытался понять для себя, поделится ли он с Андреем Славкиными деньгами, если Андрей останется жив.

Он еще подумал, что Немец не может не понимать, что речь, по сути, идет о шкуре неубитого медведя — Славка пока жив, и даже умри он, претендентов на его долю будет много. Хотя, когда он еще продумывал разговор, у него не было сомнений в том, что Немцу вполне по силам оторвать от Славкиного куска большую часть. И видимо, именно об этом и размышлял сейчас Костюха.

Но несмотря на всю серьезность ситуации, несмотря на повисший в воздухе финальный вопрос — от ответа на который и зависело все, ответ на который должен был показать, не зря ли он встречался с Немцем и можно ли на него рассчитывать вообще, — он ухмыльнулся про себя, потому что одновременно в этой вот задумчивости был определенный комизм, ведь вопрос-то был идиотский, а Немец размышлял над ним, словно его спросили нечто необычайно философское.

— Да ладно, Костюх, я шучу, — не выдержал наконец. — На хер мне его бабки — мне рассчитаться с ним надо. Бабки твои, че тут думать…

— Да я не о том. — Немец посмотрел на него невинными своими глазами. — Я че думаю — на хер ему встречу забивать, когда он объявится? Ты же адрес знаешь домашний? Ну и все. Встречу забьешь, он с толпой припрется, ждать будет, что вальнуть попытаются, — и место сам назначит. А тут домой нагрянуть или подождать у дома. Гранатами закидать на хер, и все дела… — И добавил, развеселившись: — Любишь ты, Андрюха, все усложнять. А мне б что попроще. Че там искать кого-то, стрелки забивать — в гости съездить, и все дела. Ну не звали нас, и х…й с ним, сами приедем…

…«Порш» уже скрылся из виду, и он запоздало улыбнулся ему вслед. Думая про себя, что все-таки красавец он, Андрей Юрьевич Семенов. И Генка, которому он через час расскажет все, должен это оценить. Ну напихает, конечно, что засветился, что, даже если получится все, у того, кто заказал работу под Трубу, будет конкретное лицо. Его, Андреево. Но с другой стороны, глупо было рассчитывать на то, что все они сделают втихую, что никто не узнает ничего. Понятно, что Генке такая слава не нужна — но лично ему она пойдет только на пользу.

Так что сначала попихает — а потом оценит. Потому что теперь благодаря Андрею Юрьевичу решить вопрос со Славкой будет гораздо проще. Точнее, так проще будет вентиль ему перекрыть. Он же Труба — а с трубами именно так вопросы и решают…

Кольцо искрилось, переливалось, впитывая электрический свет, который поджигал усыпавшие тонкую золотую полоску бриллиантики. Преломлявшие его, отдававшие обратно, рассыпая перерожденные лучики по всему залу.

Она знала, что, наверное, не надо вот так вот рассматривать его, неотрывно почти, потому что это не очень воспитанно. Да и что он подумает в конце концов — что она такого не видела никогда? Но скрывать эмоции ей не хотелось, да и не было на это сил, — потому что камешки, больше напоминавшие стекляшки, только жутко дорогие стекляшки, притягивали взгляд, не отпуская, заставляя любоваться игрой света. И она сказала себе, что она ведь и правда такого никогда не видела — и ни к чему это скрывать, тем более что он при взгляде на два ее жалких колечка сразу мог это понять. И ни к чему скрывать, что ей приятно, что она польщена — да что там польщена, что она в восторге! — и пусть он это видит, ему ведь тоже приятно, наверное.

Он спрашивал ее что-то, делая заказ, но она толком не слышала. Да и все равно не понимала итальянских слов, произносимых им, — все эти карпаччо, скампи, лазанья были для нее пустыми звуками, за которыми, однако, пряталось что-то невыразимо вкусное, — и хотя поднимала глаза, чтобы не казаться невежливой, они тут же опускались снова. На разыгравшиеся на ее пальце лучи, выстраивающие самые невероятные картинки, то формирующие нереальное какое-то, неземное сияние, то потухающие на мгновение, чтобы снова засверкать. Гордые, самолюбивые, не желающие подчиняться никому — и ей еще предстояло приручить их.

Да, она вела себя как девчонка — как глупая девчонка, получившая впервые в жизни дорогой подарок, — но ей было все равно. Потому что она в жизни не видела такой красоты — и не увидела бы никогда, если бы не он. И она знала, что он ее понимает, как понимает во всем остальном, — в конце концов разве не она вполне искренне отказывалась от подарка, который он выкинул в итоге в окно машины, сразу закрыв его, показывая, что вопрос исчерпан. И уже тронулся с места, когда она крикнула возмущенно:

— Так нельзя, Андрей!

И когда он затормозил, раскрыла дверь, выскочила поспешно — туда, куда он кинул черную бархатную коробочку. Заметив ее не сразу, вытащив наконец, намокшую, из сероватого снега. Она не для себя старалась — она не собиралась это брать. К тому же, будучи равнодушной к драгоценностям — как она еще могла к ним относиться, если у нее их не было и быть не должно? — она тогда не оценила по достоинству его подарок. И просто была возмущена тем, что он таким вот бравадным жестом выкидывает в окно почти две тысячи долларов. И вернулась, сев обратно, положив жалкий мокрый кусок бархата перед ним, на приборную панель.

— Я знаю, что у вас много денег, и совершенно не обязательно мне это показывать таким образом, — произнесла холодно и сухо. Злясь на себя за то, что вела себя так, что он выкинул его в окно. За то, что выскочила за этим кольцом. За то, что он может подумать, что ей и вправду его захотелось, просто она ломалась. — А если вы обиделись на меня — то зря, я вас ни о чем не просила…

Она действительно ни о чем не просила — он сам затащил ее в тот ювелирный на Арбате, когда она вышла после занятий. И она пошла, потому что ей и в голову не приходило, что он хочет сделать. Она так рада была его видеть, что даже не задумалась, зачем им, собственно, заходить в ювелирный. Да и не сразу заметила, что это ювелирный, — только когда уже встали перед витриной и он спросил ее, что ей нравится здесь. Она тут никогда не была — да она вообще в ювелирных, кажется, никогда не была — и, не сообразив пока, рассматривала небольшую витрину, на которой лежали причудливых форм кольца, сережки и кулоны. Какие-то необычные, странные, дико красивые.

— Все! — ответила честно, улыбнувшись и понижая голос. — Только вот цены… Господи, откуда они взяли такие цены?

— Итальянское золото, восемнадцать карат, семьдесят долларов грамм. — Торчавшая перед ними девица, которой он перед этим показал жестом, что они просто смотрят, им не надо ничего конкретно, все-таки услышала ее вопрос, смутив. — Дорого, но вообще это престижнейшая фирма — и модели все эксклюзивные…

— Да, да, я понимаю, — пробормотала смущенно, поворачиваясь к нему. — Пойдемте, Андрей.

— Девушка, вот то покажите.

Он явно заинтересовался чем-то, и она снова повернулась к витрине, видя, как та извлекает из-под стекла пухлое кольцо с камнем посередине, большое, тяжелое, кажется.

— Алла, у тебя какой размер?

Она растерялась, пожала плечами, не сопротивляясь, когда девица взяла ее за руку, быстро производя какую-то манипуляцию — она не видела, она смотрела на него непонимающе.

— Ой, вы знаете, такого маленького нет… Сейчас, секунду… Вот разве что это — и самый маленький размер есть, и чуть побольше. Вы померяете?

— Да нет, спасибо. — Она посмотрела на него растерянно, недоумевая, зачем все это. — Спасибо…

— Ну тебе нравится?

Тоненькое колечко, пухловатое, усеянное маленькими бриллиантиками, качнулось в руках девицы, посылая во все стороны холодные лучи. Похолодевшие еще больше, когда она увидела ценник — «1900 у.е.». И она кивнула абстрактно.

— Алла, я сейчас, хорошо?

Она вдруг решила, что он хочет купить что-то себе — у него было очень красивое кольцо на мизинце, Ольга даже фирму назвала, «Картье», каким-то образом сразу определила. Ольге вообще украшения нравились — она часами могла говорить о том, у какой студентки какое кольцо видела или какие сережки. А вот она сама была к этому равнодушна — когда-то давно нравилось все это, конечно, и на студенток, дочек богатеньких родителей, тоже смотрела, даже что-то вроде зависти испытывая. А потом как отрезало — все потому, что внушила себе, что они — это они, а она — это она, и у нее такого нет и не будет, да и ни к чему.

Хотя жутко обрадовалась, когда Сергей подарил первую золотую цепочку — тоненькую, почти невесомую — лет пять назад, может, чуть больше. И потом еще пару колечек с розовым и зеленым камнями. Все-таки это было солиднее, чем серебряные кольца и серьги, которые она носила, — материны еще.

Она отошла чуть в сторону — к соседней витрине, подальше от назойливой девицы, которая смотрела на нее так, словно увидела сразу, что она ничего не купит. А ей не нравилось, что та все поняла, ей хотелось чувствовать себя другой, тем более рядом с ним, — и она с радостью отошла. Не глядя на Андрея, но думая о нем — о том, что она очень рада его видеть, она рада, что он не пропал, как обычно, на семь — десять дней и они встретились в этот раз через четыре дня после предыдущей встречи.

Тогда был понедельник, сегодня пятница, двадцать восьмое февраля. И она никуда не торопилась в эту пятницу — благодаря очередной истории, придуманной специально для матери, ее не ждали сегодня раньше десяти, у нее занятия были с вымышленной фирмой, с шести до девяти как раз. Так что ей некуда было спешить — разве что к нему домой. И хотя то, чем они занимались в прошлый раз, это было уже слишком, мягко говоря, но им ведь ни к чему было повторять это сегодня, когда можно было сделать все по-другому.

Он столько ей наговорил всего в последнюю встречу — про то, какая она и как хорошо ему с ней, — но она запомнила это наизусть, словно диктофон в голове работал, записывая все его слова. И когда он спросил вчера по телефону, есть ли у нее сегодня время, — спросил так, что она поняла, о чем он, — она, естественно, ответила «да». И, проигрывая после разговора запись, улыбалась своим мыслям — думая о том, что в принципе то же самое могла бы сказать ему, все те же слова. Но не скажет в силу многих обстоятельств, хотя бы потому, что женщине, наверное, не пристало говорить мужчине такие вещи, — но если бы могла, то сказала бы.

И о том, что у него красивое тело, и о том, что он доставляет ей больше удовольствия, чем кто угодно — Сергей в смысле, больше ведь не было никого. И о том, что она хочет делать это с ним. И о том, что не думала, что так бывает — и что, узнав, что так бывает, хочет повторять это снова и снова. Как он сказал, «кончая, и кончая, и еще раз кончая».

— Ну что, пойдем? — Он коснулся ее плеча, выводя из раздумий. — Знаешь, я так есть хочу — кошмар…

Черная огромная машина опять была тут, прямо за его джипом, — но ей было все равно, что его охрана, невидимая из-за затемненных стекол, видит ее и что-то о ней думает. Ей даже было все равно, что их могли видеть вместе те, кому она преподает английский, — в конце концов они в который уже раз встречались с Андреем у офиса, и разве сложно было посмотреть в окно и о чем-то подумать?

Пусть думают, ей было плевать — тем более что только они вдвоем знали, что происходит, когда они остаются наедине. А так — а так она преподает ему английский, лично ему, один на один. И кто докажет, что это не так? Она ему преподает, а он попутно ухаживает за ней — что в этом такого?

— Слушай, у меня такой ресторан классный почти напротив дома — тоже итальянский, как здесь, но лучше даже. Ты не против?

— Не против ли я поехать к вам в гости или…

В голосе звучало нескрываемое кокетство.

Он улыбнулся, внезапно положив ей что-то на колени — незаметным почти движением. Показывая взглядом, чтобы открывала маленький, игрушечный какой-то пакетик — из которого извлекла эту бархатную коробочку. И, раскрыв ее, увидела то самое кольцо, про которое он спрашивал, понравилось ли ей.

— Может, наконец наденешь?

Она только тогда поняла, зачем он звал ее туда, — неожиданно для себя самой захлопнув бархатную крышку, убирая все обратно в пакетик.

— Я не могу, Андрей. Вы должны понять — я просто не могу взять такой дорогой подарок…

Самое странное, что она не задумывалась, действуя так, произнося эти слова. Словно что-то от нее прежней руководило ею сейчас, какая-то моральная установка, въевшаяся в плоть и кровь, какой-то принцип, засевший глубоко внутри.

— Но почему? — Он смотрел на нее непонимающе — и непонимание было непритворным. — Алла, ты что — это же подарок!

— Это слишком дорогой подарок, — отрезала холодно. — И… и я просто не могу его взять.

— Послушай, ну при чем тут деньги? — Он все еще недоумевал. — Ну есть у меня кое-что — ну что мне, в могилу это с собой уносить? Зачем, по-твоему, деньги — для удовольствия, верно? Вот я и доставляю себе удовольствие — дарю тебе кольцо. Ты красивая женщина, ты мне жутко нравишься, мне с тобой классно в постели — так почему я не могу сделать тебе подарок, а ты не можешь его взять? У тебя такие руки — представляешь, как оно будет на тебе смотреться…

Она по-прежнему была холодна, покачала головой.

— Алла, перестань. Ну пусть это будет в память о том, что было, — так пойдет? Ну вдруг я помру завтра — все бывает, верно? — а оно останется. Будешь меня вспоминать, цветочки приносить? — Он пытался ее развеселить, но безрезультатно — и понял это, кажется. — Ну хорошо — я просто делаю это для себя. Чтобы у женщины, с которой я хожу в ресторан, было красивое дорогое кольцо. Считай, что я дарю его самому себе, — нормально?

Она молчала, видя, что он начинает злиться.

— Алла, это кошмар. Со всеми остальными только и слышишь — купи это, хочу то, одни намеки да просьбы. А ты… что с тобой творится? Черт, ты красивая женщина. Ну не можешь ты сама купить себе красивую вещь, ну не твоя вина, но ведь это не повод, чтобы стекляшки на пальцах носить, а? Ну что за принципы, Ал? Прекрати, я тебя прошу…

Она качнула головой снова.

— Ладно, проехали. — Он миролюбиво это произнес, как бы призывая ее забыть о разговоре. И в следующее мгновение опустил стекло, нажав на кнопку — небрежно кидая коробку в окно, сильно и далеко, прежде чем она успела что-то сказать, и тут же поднимая стекло обратно. Молча разворачиваясь в узком переулке.

Она сама не могла понять, почему крикнула возмущенно: «Так нельзя, Андрей!» — почему выскочила из машины, бросаясь туда, куда он кинул кольцо, отыскивая коробочку в сероватом снегу и возвращаясь обратно. Говоря ему о том, что знает, что у него много денег, и совершенно ни к чему это показывать, и обижаться на нее тоже ни к чему, она ни о чем не просила. И злясь на себя за все — и за то, что так вела себя, и за то, что кинулась за кольцом, и за то, что он может неправильно ее понять.

Он вдруг схватил ее за левую руку, мокрую еще, быстро достал кольцо, быстро надел его на указательный палец и так же быстро снял, надел на средний, надавливая и причиняя боль, сжимающую до хруста сустав, проталкивая его вниз, удовлетворенно улыбаясь.

— Так лучше, правда?

Ей было больно, он чуть не сломал ей палец, и возмущение росло внутри, потому что он сделал это силой, сделал то, что ей не было нужно. И она посмотрела со злостью на плотно обхватившую основание пальца золотую полоску, с готовностью заискрившуюся, словно рекламирующую себя новой хозяйке.

— Представляешь — ты берешь у меня в ротик, держишь этой рукой, а я смотрю вниз и вижу кольцо… Фантастика…

Он улыбался, глядя на нее, — и это было так неожиданно, и улыбка, и его фраза, что она вдруг почувствовала себя полной дурой. Мешавшей мужчине — живущему в материальном мире, знающему цену деньгам, знающему толк в красивых вещах — выразить свое отношение к ней этим материальным предметом. Мужчине, не подкупавшему ее, не стремившемуся что-то получить в обмен на свой подарок — он все уже получил, и много раз, — но просто желающему показать, как много она для него значит…

И вот теперь она любовалась своим пальцем, сидя напротив него в итальянском ресторанчике, маленьком, тихом и уютном, говоря себе, что он, наверное, именно поэтому сначала привез ее в ресторан — чтобы она не подумала, что подарок обязывает ее к чему-то. А она совсем об этом не думает — уже объяснив ему по пути, что ей просто было неудобно.

«Вы поймите, Андрей, просто… это так неожиданно, и мне неловко, и…» — вот и все, что она сказала, повторив это несколько раз в разных вариациях. А он только улыбался, он не говорил ничего — и сейчас молчал, сидя напротив нее, уже без улыбки, заставляя ее подумать о том, что надо как-то разрядить обстановку, потому что она была не права, и возможно, в нем осталась еще обида, хотя он и не показывает этого.

— Я вас не обидела, Андрей? Я ведь объяснила все, правда? И мне очень приятно — очень-очень приятно.

Он уже открыл рот, но тут появилась официантка, ставя перед ней тарелку с полупрозрачными листиками сырой говядины, влажно блестящими каплями лимонного сока, посыпанными сыром, и блюдечко с зеленоватым маслом, и хлебницу с длинными кусками багета. Она привыкла уже к итальянской кухне — хотя и не знала названий — и почувствовала, как шевелится в желудке предвкушение вкусной пищи и терпко-кислого кьянти, уже темневшего в бокале.

Он закурил, хотя говорил, что хочет есть, — давно еще сказал, час назад, когда только встретил ее у офиса, — но она не обратила на это внимания, намазывая маслом багет, отправляя в рот первый кусок того, что он называл карпаччо.

— Слушай, Алла, хотел тебя спросить… Мне, наверное, надо будет уехать — скоро, на какое-то время. И я подумал — я ведь в принципе могу уехать насовсем. Хочешь со мной?

Пойми она сразу, о чем он, она бы поперхнулась, это точно, — а так с аппетитом жевала, взяв в руку бокал, поднося его к губам.

— Ну, в смысле совсем уехать? Да в ту же Англию — совсем…

— Андрей, кто-то говорил мне, что очень голоден…

— Я серьезно, Алла. — Он смотрел на нее пристально и действительно серьезно. — Хочешь уехать со мной — завтра, послезавтра, через неделю, ну через две? Хочешь? Осмотримся там, потом вернешься сюда, решишь все дела — и обратно ко мне…

Она все еще думала, что он шутит, просто странно так шутит. Но с другой стороны, он вообще какой-то странный был сегодня — сначала кольцо, такое жутко дорогое, почти две тысячи долларов, и непонятно с чего, а потом в ресторан, вместо того чтобы поехать с ней к себе домой, а теперь вот этот разговор. Она такое видела в какой-то мелодраме — там мужчина сначала дарил женщине кольцо, а потом объяснялся в любви, звал уехать с ним. Но Андрей не был похож на героя мелодрамы — равно как и на человека, который может объясняться кому-то в любви.

— Андрей, перестаньте — не то я сейчас подумаю, что вы зовете меня замуж! — Фраза показалась ей в меру кокетливой и в меру светской.

— В каком-то смысле — да…

Господи, ну конечно, он шутит! Он всегда шутил, и ему всегда удавалось ее рассмешить, и повод для шутки уже не казался ей странным — она же знает, что он никогда не был женат, и он знает, что она знает, и разница в возрасте известна им обоим, и то, что у нее семья. И еще они оба знают, что у них совсем другие отношения — она не могла сказать какие, поскольку задумалась об этом в первый раз, но другие.

Ей не понравилась эта мысль. Равно как и мысль о том, что она не знает, что будет дальше, — только сейчас осознав отчетливо, что это ведь не может продолжаться вечно, что рано или поздно все кончится. И что тогда? И, выпрыгивая из внезапно образовавшейся внутри пустоты — глубокой пропасти, на дне которой была выложена роковая цифра «сорок», из которой пахло одиночеством и бытом, рваными колготками и скучными праздниками, непониманием и дешевой туалетной водой, — с трудом растянула губы.

— То есть вы хотите, чтобы я стала вашей женой и мы уехали в Англию — я верно поняла? Но я ведь работаю, и у меня дочка, между прочим, уже взрослая. Да, забыла — у меня ведь и муж еще есть…

Она чуть развеселилась, сказав это, и отправила в рот очередной кусочек карпаччо. Который ухнул куда-то, может, в ту самую пропасть, исчезнув в ней без следа.

— Ну, с работы можно уволиться. — Он тоже улыбнулся наконец. — Дочку возьмем с собой — отдадим в частную школу, их там куча, в Англии. А муж — разведешься…

— Господи, Андрей, сразу видно, что вы никогда не были женаты. — Она восхитилась его наивностью. — Ну представьте, что мы с вами будем целыми днями сидеть дома, — вы же через неделю сойдете от меня с ума. А потом — потом я на семь лет старше, вы не забыли?

— Слушай, моя мать в пятьдесят два так выглядит, что… И вообще — давай забудем об этом, о возрасте. Ты мне нравишься, и в постели нравишься — и какая мне разница, сколько тебе лет, я ведь с тобой сексом занимаюсь, а не с паспортом? — Он усмехнулся. — Если тебя это смущает, можно пластическую операцию сделать. А хочешь огромную грудь? Правда, мне так нравится твоя, но, если хочешь, закажем любой размер.

— Андрей, вы все об этом! — Она отмахнулась от него со смехом. — Сейчас я вам нравлюсь — а завтра? А если я вам разонравлюсь завтра — вы меня оставите, бедную, несчастную, без гроша за душой, найдете себе другую, а мне что делать? Да и вы уже могли убедиться, что у меня ужасный характер, и еще я не умею готовить, и вообще… Так что вы меня точно бросите…

— Алла, ты не знаешь, что такое ужасный характер. А готовить — рестораны же есть. Так зачем разводиться? Ну можем контракт брачный заключить. С меня миллион долларов в случае развода — хватит?

— Миллион? — Она произнесла это задумчиво, хотя задумываться было нечего, она все равно не представляла, что это такое. А к тому же они шутили. Хотя при этом он говорил серьезно, а она — она задавала очень практичные, реальные вопросы, словно и воспринимала его всерьез. — Не знаю, не знаю. Да, а что мы будем там делать, в Англии? Преподаватели английского там вряд ли нужны — равно как и те, кто любит бегать от милиции по чужим подъездам…

Это была игра. Веселая, легкая, ни к чему не обязывавшая игра, однако она, кинув мячик на его территорию, теперь судорожно ждала, когда он прилетит обратно. И каким он прилетит.

— Ну так что? — Он задумался, он явно не продумал ответ на этот вопрос. — Купим дом, чтобы парк был обязательно. «Ягуар» — так патриотичней будет. Будем гулять, воздухом дышать, по ресторанам ходить — и все свободное время заниматься сексом. А надоест сидеть дома — можно поездить там везде. Надоест в Англии — вся Европа есть, Америка. Да можно переехать — хоть к Генке в Лос-Анджелес. У него там студия, а у меня доля в ней…

— Ну что ж, я подумаю. — Она ела уже медленнее, все еще возясь с закуской, наконец посмотрев в сторону официантки, уже зная, как молча дать ей понять, что пора бы принести горячее с морепродуктами. — Предлагаю тост — за вас и ваш чудесный подарок. И за ваше предложение, разумеется…

Палец, обхвативший бокал, искрился красновато, словно кьянти умудрилось пробраться в камушки, заполнив их изнутри. И она подмигнула ему, звякая стеклом о стекло, делая глоток, рассматривая только что принесенную тарелку — закутанных в тонкие спагетти креветок, кальмаров и мидий, запутавшихся в белых макаронных сетях. Она никогда до встречи с ним не думала, что еда должна быть не только вкусной, но и эстетичной, — она сама даже колбасу резала толсто, и сыр тоже, и выкладывала все на тарелки кое-как.

А вот сейчас, прежде чем разорвать хитросплетение сетей вилкой, отметила, что это красиво. Так же красиво, как то, о чем говорит он, — домик в Англии, прогулки по типично английским улочкам и паркам, и туман, и бой Биг-Бена, плывущий сквозь смог, и прорывающий его пик Трафальгарской площади. Прогулки, рестораны и постель — и красивая машина, и уют, и комфорт, и кругом английский язык. И Англия — о которой она столько мечтала, которую, кажется, знала наизусть, но которую вряд ли когда увидит.

Она подняла на него глаза, на секунду оторвав их от тарелки, — видя, как серьезность на его лице сменяется несерьезностью.

— Слушай, это просто кошмар — в первый раз завожу такой разговор с женщиной, а она даже отвечать не собирается. Ну натуральный кошмар. Кто бы слышал — не поверил бы: в жизни женщине не делал предложение, и вот попробовал в тридцать три почти года — и отказ…

Он пожал плечами, как бы срывая с себя окутывавшие его мысли, и потянулся к закуске.

— Ну слава Богу, — констатировала удовлетворенно. — Кто-то так хотел есть — а вместо этого полчаса уже шутит, издевается над несчастной женщиной, соблазняет…

— Ну так соблазнись.

Она уже не понимала, шутит он или нет. Он то улыбался, то серьезнел, и тон менялся — и ей даже показалось вдруг, что он сам не понимает, что именно хочет сказать, сам не может никак определиться. А может, дело было в том, что его слова, впитавшись в нее, дошли частично до размягчившегося от еды и вина, от созерцания кольца мозга.

— Андрей, вы шутите?

Он молча покачал головой. И светлые глаза утратили секунду назад жившее в них тепло, похолодев, напомнив прохладный свет бриллиантиков в ее кольце.

— Но… я… ребенок… муж… так сразу… да нет…

Она вдруг подумала, что будь на ее месте Ольга — она бы не думала ни секунды. И будь она Ольгой, она бы не думала. Только убедилась бы в том, что он серьезен, и кинулась бы без оглядки в другую жизнь. В ту самую «дольче вита». Навсегда. С ним.

А она — она даже не могла осмыслить сказанное, разве что мелкие фрагменты. Не могла понять, что отвечать, что делать, как вести себя.

— Ну все, Алла, я не прав. — Его улыбка показалась ей ненатуральной. — Забудем, ладно?

— Нет-нет. — Она возмутилась деланно. — Значит, сделали предложение и тут же забираете его обратно? А если я согласна?

— Если ты согласна, — улыбка по-прежнему казалась фальшивой, — то мы уедем. О’кей? У тебя есть время, чтобы подумать. Надумаешь — скажешь…

Она глядела немного растерянно — всматриваясь в него, не в силах ничего понять ни по лицу, ни по глазам. Он молча ел — рассеянно, неспешно, не собираясь, похоже, больше ничего говорить, — и она последовала его примеру, ловко подцепляя вилкой длинные спагетти. Ей хотелось еще раз спросить его, шутка это или нет, — но он молчал, и она не решилась.

Растворившись вместо этого в лондонском смоге, в туманной дымке, окутывавшей нарисованную им картину — абстрактную совершенно картину, по мере вглядывания в нее обретавшую конкретику деталей. Вот появился двухэтажный белый дом, виденный по телевизору в каком-то фильме, а вот ослепительно зеленый газон, ровно подстриженные кусты. А вот и она сама в окне этого дома — не слишком уместная, казалось бы, но с каждым мгновением все лучше вписывающаяся в интерьер. Интерьер спальни — потому что это было окно спальни, разумеется. И он был где-то рядом, и она знала, что он сейчас придет, и…

Вино разливалось по телу, оживляя картину, раскрашивая ее, делая отчетливее — творя чудеса с ней самой, сто лет ни о чем не мечтавшей, живущей как живется, ничего не планировавшей, не верившей в сказки. А вот сейчас ей не хотелось переноситься в тело, сидящее здесь, так далеко от этого дома, не хотелось покидать эту картину. Картину под названием «Дольче вита» — как бы еще она могла называться?

— Хочешь десерт?

Она услышала не сразу — только когда он повторил в третий, наверное, раз.

— Что? Десерт? Да, пожалуй. И еще бокал вина, если можно…

Она внезапно осознала, что картина эта не плод воображения — она реальна. Потому что она уже в ней — с того момента, как познакомилась с ним, ибо это его картина. Именно в ней, находясь где-то на заднем плане сначала, она стала меняться — именно здесь она впервые испытала, и почувствовала, и увидела многое. Именно здесь она выкинула все рваные колготки, купив новые, именно здесь она стала придавать значение нижнему белью, отметила красоту украшений и одежды. Именно здесь она утратила равнодушие к мужскому вниманию и мужским словам. Именно здесь она перестала стесняться собственного тела и избавилась от многих предрассудков. Именно здесь она научилась ценить красоту ресторанных блюд, вкус хорошего вина и удобство дорогой машины. Именно здесь она впервые изменила мужу, об этом не жалея. Именно здесь она так отдавалась мужчине, словно делала это бесчисленное количество раз, — и улетала куда-то, ощущая при этом такое, чего никогда не представляла.

И с каждой новой метаморфозой, с каждым часом в его постели, с каждой поездкой в его машине, с каждым походом в ресторан она все больше материализовывалась на этом полотне. И наверное, могла перенестись туда совсем — если то, что он говорил, было серьезно и если она готова была сказать ему «да».

Там не было никаких проблем, в этой картине, — там всегда была хорошая погода, уют, тепло, достаток и комфорт. Там не было равнодушного мужа, нуждающейся в ремонте квартиры, старых «Жигулей» — и главное, там не было быта, повседневного и серого. И пахнущей безысходностью цифры «сорок» там тоже не было. Зато были молодость, уверенность в собственной привлекательности, комплименты и внимание.

— Алла, ты где?

Видимо, он снова говорил ей что-то в течение какого-то времени, а она снова не услышала, поглощенная своим. И потому и ответила не задумываясь:

— Там…

…Она все еще была там, когда они вышли на потемневшую улицу, после того как он позвонил кому-то, спросив привычное «чисто?» и сказав, что едет сейчас домой, чтобы ехали вперед и ждали у подъезда. Она прижималась к нему, когда они вышли — он поддержал ее под локоть, когда они спускались по ступенькам, и она качнулась на него, тихо рассмеявшись, шепнув заговорщически, что его предложение ее опьянило. Она видела его дом почти напротив, через Кутузовский, и знала, что сейчас они поедут к нему и она еще побудет какое-то время в этой картине, по крайней мере до того момента, как войдет в свою квартиру.

Но и даже тогда она хотя бы частично останется в ней — потому что, пока они будут у него, она будет дополнять ее все новыми и новыми деталями. Расспрашивая его обо всем — о том, где именно они купят дом, и какой, и что за машина этот «ягуар», и научит ли он ее водить, и в каких ресторанах они будут есть.

Было скользко, и она прижималась к нему — он оставил машину далеко от входа, на самом углу дома, шагах в тридцати, если считать в ее мелких, осторожных шагах. Она прижималась к нему, заглядывая ему в лицо, не думая о том, с каким выражением смотрит, видя только ответную улыбку. Продолжая улыбаться, когда он развернул ее к себе.

— Алла, знаешь… — Он вертел в руках мобильный, поглядывая через Кутузовский, видимо, ожидая звонка. — Ну, насчет того, что я сказал… Подумай, хорошо?

— Я думаю, — выдохнула многообещающе. — Именно об этом я и думаю…

Она все еще была там, в этой картине, когда он вытянул руку в сторону машины, нажимая на кнопку, открывающую двери. А в следующую секунду картина взорвалась изнутри, гулко и ярко, отбрасывая ее назад, на стену, — лопнула как мыльный пузырь, как гигантский дирижабль, застучавший по земле падающими останками, зазвеневший стеклом и полыхающий пламенем.

Но она все еще была в ней — глядя неверяще на то, что было только что красивым дорогим джипом. Переводя глаза на него, уже не ухоженного и улыбающегося, как на полотне, а ошеломленного, с растерянным лицом, перекашивающимся постепенно злобой, с безумными глазами, с пистолетом в руке, озирающегося судорожно.

Он вдруг схватил ее за руку, больно и сильно, и потащил куда-то бегом, спотыкающуюся, едва не падающую, пребывающую в глубоком шоке и прострации. Уводя от этой картины, которая так безжалостно разлетелась сейчас на ее глазах, переполнившись слишком горячим, слишком обильным воздухом ее фантазий.

И больше она не возвращалась в нее — ни когда они бежали сквозь темные дворы, ни когда заскочили в какой-то подъезд, в котором он, выругавшись, яростно бросил на ступеньки телефон. Ни когда он сажал ее в такси, говоря ей что-то и объясняя.

Она не слышала. Она уже была здесь — полубезумная от столь быстрой смены миров, пустая, нуждающаяся в адаптации, в постепенном привыкании к своему возвращению. И к тому, что того мира, из которого она вернулась, — его больше нет. Просто нет…

«Здравствуйте. К сожалению, мы не можем сейчас подойти к телефону. Оставьте, пожалуйста, сообщение после звукового сигнала».

Он прослушал это уже в который раз за утро — в который раз подумав, не оставить ли еще одно сообщение, но так ничего больше и не сказал.

— Твой рейс, Леший, — кажись, твой…

На втором этаже «виповского» зала было уютно и пахло кофе — и двести граммов виски, принятых за те полтора часа, что просидел здесь, грели изнутри. Они приехали к семи, чуть пораньше даже, — постояв немного на пандусе в окружении четырех джипов охраны, пока часть Корейцевых волков проверяла зал, рассредоточиваясь по нему, занимая выгодные позиции на всякий случай, готовясь к стрельбе, если что. Он еще подумал, что вот это натуральные отморозки — начнут шмалять, несмотря на людей вокруг, несмотря на то что трудновато из Шереметьево выбираться, если обложат.

А ровно в семь пятнадцать они вошли в «виповский» зал. Отдали паспорта и билеты и сразу пошли наверх. Оставив человек десять у входа и еще человек пять на первом этаже у лестницы — девица в униформе начала было говорить Корейцу, что столько сопровождающих не положено, но, когда всмотрелась в них, тут же умолкла. И еще троих взяли с собой на второй этаж, где бар. Пили кофе молча, и он заказал себе виски, а Кореец отмахнулся, сказав, что ему до Лос-Анджелеса столько лететь, что он лучше в самолете примет, как снотворное, а то е…нешься ведь.

Он не думал о том, что что-то может случиться здесь. В розыск его не объявляли, это он узнал перед отлетом, проплатив через Голубя приличную сумму человеку, чтобы замял все с Германом, переведя стрелки на Трубу, которому уже все равно. За ту пальбу у «Люкса» его не искали, и чья машина взлетела две недели назад у ресторана на Кутузовском, опять же никто не знал. За Каратиста мстить было некому — да и поди привяжи его к нему, — так что единственной реальной опасностью были люди Трубы, хотя, по идее, им не до этого было сейчас.

А к тому же чего было беспокоиться, если всегда сверхосторожный Кореец был абсолютно расслаблен, спокоен и весел даже — и он еще усмехнулся, подумав, что ведь по сути Генка иностранец, прилетевший сюда в командировку и радующийся отбытию домой. Только вот никого, кроме его самого, эта командировка не обрадовала — а некоторых огорчила прям-таки навсегда.

Так что опасаться было нечего вроде, и он все смотрел на часы, думая, что надо бы позвонить, ведь так и не решился сделать это за последние пятнадцать дней. И наконец где-то в половине восьмого встал и отошел чуть в сторону, набирая быстро номер и выслушивая ее голос на автоответчике. А потом еще раз — и экспромтом наговорил сообщение, ухмыляясь, потому что, как всегда, оказался красавцем. Но потом тут же набрал еще раз. И еще.

— Ты ей, что ль? — Кореец, подошедший сзади, хлопнул по плечу. — Кончай, Андрюха. Если уж ты признал, что при…уел тогда, так она небось до сих пор видит, как тачка на воздух взлетает. Кончай — она ж могла мужу рассказать, и фамилию твою она знает, начнут рыть, кто и что, на хера взрывали, почему не заявил, куда делся. В натуре говорю — завязывай. Так тихо все и чисто, за те бабки, что ты Голубю для мусорков своих оставил, тебя от чего хочешь отмажут. Отсидишься пару-тройку месяцев, ну полгода, можно и обратно — а тебе проблем захотелось, что ли, мало их было? Не наша она, Андрюха, — усек?

Кореец прав был, абсолютно прав, как всегда, прав — и он кивнул, вдруг услышав, как объявляют посадку на Генкин самолет. Из «випа» выход за пять минут до взлета, это тебе не час толпиться перед вылетом и сорок минут в самолете сидеть и ждать, пока взлетит. И повалился, что, хотя о многом говорили за эти дни, о том, когда и как встретятся теперь, ни слова не было. А ведь… Да что «а ведь» — могут и не встретиться больше, хер его знает при такой жизни, что там дальше.

— Слушай, Генах, — начал поспешно, вдруг замявшись, не желая проявлять эмоций. — Ну как мы теперь с тобой, а?

— А че теперь? — Генка пожал плечами невозмутимо. — Домашний я тебе оставил — он че-то не отвечает ни х…я, не нравится мне это, я ж Ольгу уже четыре месяца, считай, не слышал. Да ладно, сменила, может, разберусь…

В непробиваемом голосе Генки просквозило что-то — беспокойство, тревога, что-то странное для него, — а потом исчезло, так что, может, и почудилось просто.

— Короче, Андрюха, — через твой офис связь. Или через Голубя. Я им позванивать буду, если что. Если в Штаты надумаешь — передай через них. Да, и это — если вдруг на домашний попадешь, ты меня зови, понял? Чтоб Ольга не знала, что я тебе сказал за нее. Анекдот помнишь? Умерла так умерла…

Он осекся, хохотнув, — словно не то сказал и понял это, уже запустив фразу.

— Короче, Андрюха — красавец. В натуре говорю — правильно я тебя за себя оставил тогда. Косяки порешь, конечно, но перспективы есть. И это — своим никому не говори, где сидишь, инструкции дал, и хватит. И — своей этой не звони, лучше будет…

— Мистера Кана, вылетающего в Лос-Анджелес, просят спуститься вниз и следовать на посадку…

— Ну бывай, что ли…

Они обнялись — быстро, коротко, сухо, словно не было позади давнего прошлого, словно не было прошлого недавнего, стрельбы, крови, трупов, взрывов, утопленников. И Генка отошел к своим волкам, бросив им пару слов, обнимаясь со всеми по очереди — и в их окружении спускаясь вниз. Тормозя уже у лестницы — кидая через плечо в пустой зал:

— Да, забыл, Андрюх, — я тебе газетку припас. Че тебе делать три с лишним часа в самолете-то — так почитаешь. Там про кореша твоего одного — берешь?

Он махнул рукой, улыбаясь, — читать про смерть Трубы ему было совершенно ни к чему. Он мог бы написать про это лучше, чем кто-либо, — даже получше Генки. И смотрел на спускающегося Корейца, не оглядывающегося на него, Андрея, — вот так спокойно попрощавшегося с ним после всего и улетающего куда-то за океан, возможно, навсегда. И ему понравилось, что все так, как есть, — у таких, как они, только так и может быть. Без пустых базаров и эмоций.

Он снова звонил, когда вернулись эти, — и дал отбой, услышав автоответчик. Говоря себе, что это судьба — карма, как Вадюха говорил. И что раз не получилось, значит, и не надо. И что Генка прав — она не наша, ей не понять такого правильно. И звонить не надо — а лучше настраиваться на два-три месяца, а то и на полгода, отдыха, благо бабок лом, а тут на делах оставлены надежные пацаны. Настраиваться на то, что ближайшие месяцы он будет трахать телок и жрать вискарь и изредка баловаться коксом — и периодически лишь позванивать в Москву, проверяя, как тут без него. А так — отдыхать. Вот как только сядет в самолет в салон первого класса, так и начнется отдых. Который он заслужил.

Эти поглядывали на него с уважением. То вообще не замечали, когда он только появился в Строгино, и по х…ю им был его авторитет, волкам сибирским, — а после того как разобрались с Трубой, смотрели на него по-другому. И ему это льстило — то, что его уважают эти беспредельщики, которым сейчас завалить десяток мусоров, если за это заплатят, конечно, как делать нечего.

Он вдруг вспомнил Славкино лицо в тот момент, когда открыл дверь его «мерседеса», улыбнувшись чуть испуганно и несмело, изображая всем видом страх, желание умилостивить большого босса, вымолить прощение. Славка осклабился, уголок рта, ближний к Андрею, пополз криво вверх, и в глазах было полуликование-полупрезрение. Победное такое выражение — с каким приветствуют приползшего на коленях проигравшего. И оно оставалось на лице, это выражение, когда он начал говорить — торопливо, поспешно, играя продуманную роль, расслабляя Трубу. Он сидел, развернувшись к Славке, а тот был к нему боком, глядя вперед, а скорее в никуда — и потому прекрасно видел лицо Трубы, искаженное неприятной полуулыбкой.

А еще через пару минут оно сменилось тупым удивлением — когда он ребром ладони засадил ему по горлу, точно под подбородок, а затем кулаком в висок. И оно осталось таким же, когда он положил на Славкино сиденье, прямо ему за спину, то, что принес с собой — и неспешно вышел, чтобы не привлекать к себе внимание. И наверное, оно было таким же, когда через две минуты «шестисотый» подбросило взрывом, и он подпрыгнул тяжело так, как жирная жаба, и так же тяжело и неуклюже ухнул обратно на землю, выпуская огонь и дым из разбитых окон и распахнувшихся дверей. И теперь уже был его черед усмехаться — и он усмехался, глядя на покореженную махину, и только когда услышал стрельбу, рванул во дворы, где ждала его тачка и подстраховка в виде нескольких людей Немца…

— Вы сами-то куда? — спросил, просто чтобы не молчать, так-то ему по херу были их планы.

— А че мы — нам тоже мотать надо. — Леха Синяк, старший их, пацан его, Андреевых, лет, скривился в улыбке. — Делов-то натворили — мотать теперь надо. Кореша у нас в Испании, отель там прикупили на курорте, в бизнесе плавают получше местных — к ним и махнем. Лавэшек Генаха дал — месячишко погуляем и домой, а то ведь забудут. С наших коммерсантов жирок стрясут, для нас накопленный. А ты, слышь, Леший, — ты, когда вернешься, звякни мне, я тебе тут пару номеров написал. Позовешь — переедем к тебе, денег у вас тут много, а народ расслабленный, вали не хочу. А ты мужик толковый, так что хочешь — вместе будем. Мы ж не только шмалять можем…

Он кивнул глубокомысленно, чувствуя дикую радость внутри. И оттого, что все позади, и все получилось как надо, и даже эти волки, разорвавшие, как газету, Славкину бригаду и кончившие, несмотря на суперохрану, нефтяников, готовы работать под ним. А значит — значит, он вернется и все будет так, как он думал еще давно. В другой роли вернется — в той, которая для него. За которую выпьет сам с собой в самолете, заказав лучшего виски, положенного бесплатно, как пассажиру первого класса.

— Твой рейс, Леший, в натуре твой. Пойдем, что ли…

Он посмотрел на телефон, вертя его в руках — думая, не позвонить ли в последний раз. А потом решительно протянул его этим.

— Выкиньте по дороге, — бросил не глядя. — На хер он мне теперь…

И первым пошел вниз. В последний момент уже, перед тем как открылась дверь, чтобы выпустить его к самолету, покосившись на этих, стоявших чуть в отдалении. На телефоны в их руках. Думая, что мог бы набрать в последний раз, — и тут же говоря себе, что никому это уже не нужно. Ни ей — ни ему…

…Телефон звонил тихо, но настойчиво. Вытягивая из сна, теплого, безмятежного, отделяющего ее от утра — которое пусть и воскресное, но ничего праздничного не сулящее. Надо готовить завтрак, а потом обед, а потом ужин, и делать со Светкой уроки, и два ученика еще, в час и в четыре. Хоть и воскресенье, а дел куча — как всегда, в общем.

Она слышала сквозь остатки сна, как щелкнул автоответчик — и что-то тихое бормотало, словно кто-то неизвестный, кто-то, позвонивший в такую рань, удивлен отсутствием хозяев и решил оставить им сообщение. А потом послышались гудки отбоя. Но не успела подумать с облегчением, что и слава Богу, не успела провалиться обратно, как снова послышались бестактные звонки.

Она вчера специально отключила телефон в спальне — зная, что можно поспать подольше. И ей, и Сергею, который, как обычно, даже в выходной собрался куда-то уезжать — но не с утра, днем. И она заодно перенесла в гостиную автоответчик, подсоединив его там кое-как. Просто на всякий случай — кому звонить с утра? Но кто-то вот нашелся.

Она улыбнулась, похвалив себя, все же засыпая — но, видно, неглубоко. Потому что через какое-то время из гостиной снова донеслось позвякивание, и она его снова услышала. Испытывая вялую злость на человека, который никак не может понять, что раз включен автоответчик, значит, хозяев нет или они спят. Ну что за идиот звонит в такую рань?!

Сон ускользал, и она выругала того, кто разбудил ее, аккуратно отодвигая обхватившую ее руку Сергея — часы на его запястье показывали семь сорок пять — и вставая с кровати. Продавленной, скрипящей — но своей, в которую так хотелось вернуться. Она бы и не встала, но это могли звонить Сергею и он бы разозлился, если бы из-за ее чрезмерной заботливости о его сне пропустил важный звонок, а ей не хотелось его огорчать.

Ночная рубашка задралась, и она одернула ее стыдливо и поспешно, оглянувшись на спящего мужа, накидывая халат и выходя тихо из комнаты. Тупо садясь в кресло перед окном, рядом со стоящим на столике телефоном — переставшим звонить, как только она вошла в гостиную.

Ну вот, встала, а теперь он замолчал. Она посмотрела на него выжидательно, торопя, не сразу заметив мигающую зеленую кнопку автоответчика. Сказав себе, что если это Володя или Павел, решившие с утра пораньше отказаться от занятий на сегодня или перенести их, то она им напомнит при встрече, что воспитанные люди раньше десяти утра не беспокоят других, тем более преподавателей, тем более в выходные дни.

«Алла Михайловна, доброе утро. Это Андрей…»

Она заставила его осечься, нажав на кнопку «стоп», и судорожно развернулась к двери, удивительно быстро с учетом полусонного состояния подскочив к ней и закрыв плотно. И до минимума убавив звук на крошечной приставке к телефону, так потрясшей ее мгновение назад.

«Алла Михайловна, доброе утро. Это Андрей, Андрей Юрьевич, фирма «Ювель». Помните, вы у нас на фирме преподавали английский? Вы знаете, хотелось бы продолжить занятия. Как раз думал переговорить с вами по этому поводу, к сожалению, не застал… Дело в том, что я вынужден улететь, срочная командировка…»

Голос звучал весело и одновременно официально, самоуверенно и строго, и его ухмылка проглядывала сквозь формальные, черно-белые слова. И она отдала ему должное, тому, что он так все придумал, чтобы не скомпрометировать ее, — но не сразу, уже когда прослушала в третий или четвертый раз.

«Так что я вам очень благодарен — и я лично, и вся наша фирма. Надеюсь, что мы остались довольны друг другом, — и очень надеюсь, что мы когда-нибудь сможем возобновить наши занятия…»

Он не успел попрощаться, его голос, — Сергей как-то запрограммировал там все, что у звонившего было очень мало времени, чтобы сказать то, что хочется. Но и того, что она услышала, было достаточно. Последней фразы особенно — даже для непосвященного двусмысленной, произнесенной к тому же иначе, чем все остальное. А уж она поняла, о чем речь, — и снова покосилась на дверь.

Она сидела перед окном, вглядываясь вдаль, все нажимая и нажимая на повтор, слушая запись снова и снова. Снежное поле было за окном — уже потемневшее местами, подтаявшее, шестнадцатое марта как-никак, — но она видела не его, а совсем другое. Ту далекую картину, повисшую на мгновение в воздухе, соткавшуюся в нем, — нереально красивую, призывно манящую, жарко волнующую. Вдруг прорываемую насквозь уродливой и злой силой, грохочущей и ревущей. Вдруг провисающую жалкими обугленными кусками, теряющими в пузырящейся от огня краске свое волшебство. А желтая рама в золотой горошек с большой табличкой «Дольче вита» — такая крепкая, надежная, излучавшая спокойствие и уверенность — съежилась внезапно, словно пластилиновая, превращаясь в жалкий мятый комок.

«…очень надеюсь, что мы когда-нибудь сможем возобновить наши занятия…»

Она покачала головой, перематывая пленку на начало и нажимая кнопку «запись» — стирая эти слова, этот последний комментарий к давно исчезнувшей картине, может, даже никогда не существовавшей. Заменяя чужеродные звуки родными и привычными, отчетливо слышными в воскресной тишине вокруг. Тиканьем часов, скрипом паркета под ее ногами, карканьем за окном, скрежетом дворницкой лопаты у подъезда, далеким собачьим лаем.

Она была уже у двери, когда телефон зазвонил снова — заставив вздрогнуть, сжаться, рождая внутри желание подойти и страх перед последствиями этого желания.

Звонок, второй, третий — и снова щелкнул автоответчик, произнося неслышимое ей, адресованное тому, кто на другом конце провода, послание. Она так и не тронулась с места, напряженно ожидая, что вот-вот раздастся его голос, зная, что, стоит услышать его, и она снимет трубку. И сразу обмякла, когда телефон отключился.

Что-то подсказывало ей, что он позвонит еще раз, и это «что-то» внушало сейчас, что не надо возвращаться в спальню, лучше сварить кофе и посидеть здесь, в любимом своем кресле, глядя в окно. Повспоминать ту сладкую жизнь — которая, может быть, совсем не кончена, раз он звонит, раз он говорит такое. И хотя бы попрощаться с ним, когда он позвонит снова — потому что в последний раз им было совсем не до этого. Потому что в ту последнюю встречу они оба едва не попрощались с жизнью.

Она поежилась от этой мысли, закрыла за собой поплотнее дверь, чтобы звонки не тревожили ее больше, тем более что она уже не собиралась на них отвечать. И, проигнорировав словно разгадавший ее планы телефон, зазвонивший вновь, вернулась на цыпочках обратно в спальню. Тихо ложась рядом с мужем, усилием воли выкидывая из головы тот стертый уже монолог из далекого прошлого. С улыбкой прижимаясь к обтянутой майкой, такой родной и теплой спине…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Анна Оранская
Сладкая жизнь

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3