Эдуард Тополь

Убийца на экспорт. Охота за русской мафией

Убийца на экспорт

Ранним апрельским утром 1992 года по 87-му хайвэю катил на север от Нью-Йорка маленький серый грузовичок с запыленным номером. В его кузове лежали старая машинка для стрижки травы, складная лестница, грабли, садовые ножницы и прочий садовый инструмент, а в кабине сидели двое – плотный, с бычьей шеей, тридцатипятилетний водитель в джинсовой куртке поверх свитера и худощавый, лет сорока, с острым профилем, пассажир в пиджаке и бейсбольной кепке. Оба ели гамбургеры, которые водитель купил в «Макдоналдсе», проезжая Янкерс.

Минут через двадцать после выезда из города грузовичок свернул под указатель «Скарсдейл» и углубился в безлюдные зеленые улицы, больше похожие на парковые аллеи. Водитель посмотрел на часы.

– Доедай, мы у цели, – сказал он по-русски своему пассажиру, который не столько ел, сколько с любопытством озирался по сторонам. Вокруг были настоящие поместья – каждый двор как парк, а в глубине – двухэтажный или трехэтажный особняк, плавательный бассейн, стриженые газоны, детская площадка, теннисный корт и гараж на пару машин.

– Это как наше Рублево под Москвой, что ли? – спросил пассажир.

– Ну вроде… – усмехнулся водитель.

– Живут же люди! А почему заборов нет?

– Потому что это Америка! Не Россия! – высокомерно сказал водитель и, проезжая мимо очередной каменной арки, сбавил скорость, проговорил негромко: – Здесь, Ник. Слева. Только не крути головой!

А еще через двести метров остановил машину, с озабоченным видом вышел из кабины и открыл капот двигателя. Держа в руке тряпку, свернул пробку радиатора и тут же резко отстранился от выброса пара.

– Shit! – выругался он по-английски. – Николай, поди сюда!

Пассажир подошел.

– О’кей, слушай. – Водитель опять посмотрел на часы. – Через пару минут из этого двора выедет синий «торус». Это домработница отвалит в магазин за провизией. И тогда – твое время. Только спокойно, без суеты. Войдешь во двор, там в глубине – дом. Но он тебе не нужен. Тебе нужна оранжерея, она справа, в парке. В оранжерее – баба. Она слегка чокнутая, и у нее эта болезнь – мультипал склерозис, хрен его знает, как это по-русски. Ну – когда руки дрожат…

– Паркинсон?

– Наверно. Короче, чтоб никакого шума, но со следами насилия. Ясно? Трахни ее в зад или куда хочешь, а потом… Ну, сам понимаешь. Только не увлекайся. На все – сорок минут, пока домработница будет в магазине.

Николай внимательно посмотрел ему в глаза:

– И?..

– И придешь сюда, я тут буду. Я объеду блок и буду здесь. – Водитель вдруг занервничал под взглядом Николая. – Что ты зыришься? Нам гарантировали, что бабы по твоей части. Или нет?

– По моей, по моей, – успокоил его Николай. И огляделся. Японский бог, он – в Америке! Он в Америке уже 16 часов, и это не каменные джунгли, как ему с детства внушали еще в детдоме, а – заповедник! Пахнет лесом, свежей землей, цветущей липой, скошенной травой и еще чем-то. Ландышами? И птицы поют, и черные белки скачут меж деревьев по солнечным пятнам. Рай! Не зря еще вчера в аэропорту он, проходя таможенный досмотр, понял, что принял правильное решение. В 15.20 он вышел из прокуренного самолета «Аэрофлота» и в потоке потных пассажиров, тащивших в каждой руке по огромной сумке сверхлимитного багажа, оказался в зале таможенного контроля. Кроме поролоновой куртки и небольшой сумки, у него ничего не было. Потому что только эмигранты и потенциальные беженцы везут в Америку горы барахла – от простыней и подушек до стирального порошка. Но именно из-за этого их часами трясут и мурыжат сотрудники таможни, уже ошалевшие от наплыва беженцев из бывшего СССР. А он молча предъявил молодой чернокожей таможеннице свою спортивную сумку, декларацию с прочерками – «не болел… не имею…» и паспорт с туристской визой. И тут же – белозубая улыбка и «Thank you. Mister Umansky. Welcome to America!»

Это ему понравилось.

Черт возьми, не успел перешагнуть границу, а уже назвали «мистером»! Он даже оглянулся на эту «белоснежку» – может, трахнуть ее вечером? Жаль, что он ни слова не знает по-английски! Ладно, с «белоснежками» он потом разберется. У него в запасе целых две недели! Так, во всяком случае, ему сказали в Москве. «Две недели – и два куска зеленых в кармане», – сказали ему. «Сколько персон убрать?» – спросил он. «Одну, – сказали ему. – И вся поездка – за счет фирмы! Идет?» «Политика?» – спросил он. «Нет, бытовуха. Едешь?»

Он не стал торговаться. В России стоимость ликвидации стартует от пяти тысяч рублей, то есть от пяти долларов. Правда, это цена за мелкую сошку типа уличных коммерсантов или соседа по коммунальной квартире. А устранение крутых бизнесменов куда дороже. Но выше пятисот долларов ставок нет, во всяком случае – он о таких не слышал. Потому за заказ аж на две тысячи он, конечно, должен был им в ножки поклониться. Что он и сделал. «Спасибо!» – сказал он. «Ерунда! – сказали ему. – Свои же люди!»

И в этом было все дело. «Своими людьми» были его бывшие начальники, которые два года назад, сразу после упразднения в Первом управлении КГБ Исполнительного отдела «В» (мокрые дела), создали частную фирму «Нарцисс» по охране валютных магазинов, защите от рэкета и прочим деликатным операциям. Они не могли послать сюда лишь бы кого. Ведь не в Сибири надо было кого-то шлепнуть, а в Америке! Нет, в такую командировку они могли отправить только своего, проверенного многолетней работой сотрудника. Который в случае провала даже под пыткой не назовет хозяев. И не потому, что так им предан, а потому, что именно у них в сейфе хранится его личное дело с перечнем его прошлых заслуг перед КГБ – ликвидации трех известных и девяти неизвестных диссидентов. И еще кой-кого…

Но такие мудрые и опытные начальники, на нем, Николае, они и прокололись. Он принял решение и потому вчера в аэропорту, еще раз оглянувшись на аппетитную таможенницу, шагнул из таможенного зала к двери в Америку с тем ознобом в животе и груди, как идут на первое свидание и на первое убийство. И – эти двери тут же разошлись перед ним, автоматически распахнулись, и это тоже оказалось приятно, ага, пустячок, а приятно!

Однако за дверью оказалась не Америка, а толпа русских евреев, которые держали над головами картонные таблички с надписями: «Шварц, мы здесь!», «Роза, с приездом!» и т. п. И не успел Николай сделать двух шагов, как плечистый 35-летний мужик, державший над головой табличку «Уманский», шагнул к нему навстречу. Значит, первый вариант отпал, отметил про себя Николай. Но не огорчился, а протянул руку встречавшему:

– Привет. Николай Уманский.

– Натан, – коротко сказал тот, пожал ему руку жесткой, как клешня, рукой бывшего боксера, буркнул: «Пошли!» – и двинулся к выходу из аэровокзала.

Николай следовал за ним, держа глаза на короткой шее Натана, мощной, как гранитная колонна. «Н-да, шейка», – подумал он, но тут же спохватился: о чем он думает! Нужно забыть про все это! Ведь он принял решение! Он – в Америке! Он – в Нью-Йорке! Офуеть можно!

Впрочем, пейзаж при выходе из аэровокзала тоже не соответствовал шику, которого он ожидал. Никаких небоскребов, а только голое заасфальтированное пространство с несколькими плоскими зданиями слева и справа и полупустынная автостоянка впереди. Правда, теплый и солнечный апрельский день, а в Москве еще снег.

– А где же Нью-Йорк? – спросил он.

– Будет, – сухо сказал Натан и посмотрел на часы. – Уже четыре, пошли быстрей. Надо проскочить, пока нет заторов.

Не обращая внимания на красный свет светофора, Натан перешел дорогу к автостоянке, нажал на брелок от ключей, и тут же белый «бьюик» отозвался коротким гудком. Как вскрикнул. А Натан искоса глянул на Николая, ожидая удивления. Но Николай только усмехнулся – эти брелоки уже не новость в Москве. Нахмурившись, Натан сел за баранку и требовательно протянул Николаю правую ладонь:

– Документы! Деньги! И вообще – все из карманов!

– Зачем?

– Без разговоров! Тебе же сказали в Москве: все мои приказы выполнять без разговоров. Или – тут же полетишь назад! – И Натан опять посмотрел на часы – не то чтобы показать Николаю свой золотой «Ролекс», не то намекая, что может отправить его назад тем же самолетом, на котором тот прилетел.

Расставаться с документами не хотелось, но, поколебавшись секунду – ведь у него в запасе две недели, – Николай отдал паспорт, авиабилет и все свои сорок долларов.

– Больше ничего нет? Точно? – Натан сложил его вещи в пластиковый пакет.

Николай порылся в карманах и выгреб несколько смятых русских сторублевок. Натан забрал и эту мелочь.

– Часы снимай!

– Как же я без часов?

– Обойдешься! Ну!

Николай мысленно признал, что Натан действует грамотно. И это его успокоило: профессионалу всегда легче иметь дело с профессионалом, по крайней мере знаешь правила игры. Между тем Натан взвесил на ладони его часы, сказал:

– Ого! – Потом перевернул их и аж присвистнул: – Ни фига себе!

Николай отвернулся. Он знал, что нельзя было брать с собой эти часы, но и оставить их дома он тоже не мог – на задней крышке было выгравировано: «За Кабул. «Альфа». 1981».

– Так ты из «Альфы»? – Натан завел машину. – Это которая Амина хлопнула?

Николай промолчал.

– Ну идиоты! – Натан крутнул головой. – В Америку посылать человека с такими часами на руках! Ну не мудаки, а? – И, сунув пакет в карман джинсовой куртки, сказал примирительно: – Все отдам, не бзди. Завтра перед вылетом.

– Перед вылетом куда?

– Куда! Домой! Куда! – передразнил его Натан, ведя машину к выезду со стоянки. – А ты думал – в Майами, что ли? Утром сделаешь дело, и к двум часам мы снова здесь. На самолет и – домой! Чтоб духу твоего здесь не было!

Николай запаниковал. Как же так? Ему сказали «две недели», а оказывается, у него времени – только до завтрашнего утра! И все документы у этого еврея! Он опять посмотрел на бычью шею Натана. Конечно, в России он бы и думать не стал, каким приемом свернуть эту шею, руки сами нашли бы решение, но в том-то и дело, что он уже не в России, а тут. И тут нужно выбросить из головы все профессиональные рефлексы. Н-да, задача!

Миновав дорожные развязки и указатели, они выскочили на какое-то гудящее от машин шоссе, и Натан еще прибавил газу. Мелькали гигантские рекламные стенды: «Toyota», «SONY», «Finlandia», голая – чуть не на полкилометра – баба в солнечных очках. Потом слева, поверх деревьев и крыш, Николай увидел – как в мираже – знакомые по фото и кино очертания американских небоскребов.

– Манхэттен! Клево? – усмехнулся Натан, держа на спидометре 80 миль в час.

– Ничего… – Николай с трудом сдержал улыбку. Во-первых, потому, что этот Натан прокололся – хвастун он, хоть и профессионал. А во-вторых, вид серебристых небоскребов и ощущение полета машины по широченному шоссе еще раз подтверждали, что он принял правильное решение.

– А где же Нью-Йорк? – спросил он как можно небрежней.

– Так это и есть Нью-Йорк! Манхэттен, Квинс, Бруклин – пять районов у нас. «Боро» называются. Впрочем, тебе это ни к чему, ты их не увидишь.

– Почему?

– А потому! Чем меньше ты увидишь Америки, тем меньше сможешь в Москве физдить о своей поездке. Дошло? – И Натан свернул под знак «Triboro Bridge».

Ночь они провели в мотеле «Motor Inn» на западном берегу Гудзона. Единственное место, куда Натан свозил Николая перед этим, был магазин «СИМС», огромный, как ангар для «Ту-134», и забитый мужской и женской одеждой настолько, что, даже если запустить в него московскую публику, она за день тут всего не расхватает. В «СИМСе» Натан переодел Николая во все американское – костюм, туфли, рубашку, носки. И даже бейсбольную кепку купил ему аж за два доллара девяносто девять центов! А пакет с советской одеждой выбросил в мусорный ящик.

– Чтобы тут этим советским дерьмом не светился! – коротко объяснил он Николаю.

Но за ужином, когда они ели свиные ребрышки в китайской забегаловке рядом с мотелем, Натан разговорился:

– Ты не обижайся, Николай. Приехать в Америку и ничего не увидеть – я тебя понимаю. Но думаешь, мне охота терять тут вечер? Я этой китайской жратвы на дух не переношу – объелся в первый год эмиграции, когда баранку крутил, в такси. Нам бы с тобой сейчас соляночки съесть – нашей, брайтонской, в «Садко».

Николай молчал. Китайские свиные ребрышки были недурны, а по солянке он не скучал, потому что последние шесть месяцев сиднем просидел охранником в валютном ресторане на Трубной, где и солянку, и другие русские блюда делали по старинным рецептам петровских поваров.

– Но на Брайтоне теперь советских туристов до хера! А светиться мы не можем, у меня инструкция, – продолжал Натан. – Так что доедай и пошли спать. В Москве уже три часа ночи, тебе выспаться нужно перед работой.

– А где работа? Какая?

Натан внимательно посмотрел ему в глаза:

– Не нравится мне, что ты вопросы задаешь. За день – шестой вопрос. И эти часы на руке… Ты правда из «Альфы»?

Николай мысленно обложил себя матом. Какого черта он нервничает? Все равно то, что он задумал, не делают на ночь глядя, да еще без денег и документов. Нет, выспаться нужно, что правда, то правда!

И через час в мотеле, под храп Натана и гул соседнего моста имени Джорджа Вашингтона, он действительно уснул. Спокойным и глубоким сном профессионала, который знал, что храп Натана на соседней кровати – притворный…

– Есть! – Тихий возглас Натана прервал мысли Николая, и он увидел, как из каменной арки выехала синяя машина, свернула налево и, миновав стойку с почтовым ящиком, покатила прочь по тенистой зеленой улице. – Все! Пошел! – приказал Натан.

«Сука, – подумал Николай, – как собаку спускает». И усилием воли заставил себя осадить вскипевший в крови адреналин и разжать, расслабить свою мышечную систему. Потому что он не имел права начать свою жизнь в Америке с этого. Ведь он принял решение. Но, черт возьми – как он сможет так жить? Не пуская в дело ни рук, ни ножа, ни пистолета? Вчера этот Натан забрал у него документы, деньги и часы – считай, ограбил! – а он, словно фраер, все отдал и не пикнул. И так – жить? Это как голым ходить по улицам!

– Фули ты стоишь? – нетерпеливо сказал Натан. – Пошел!

«Интересно, сколько он имеет за каждое такое дело и сколько перепадает в Москву моим полковникам? – подумал Николай. – Десять кусков? Двадцать? Не меньше, конечно, – за меньшее они бы не стали мараться». Но грамотно все, продуманно, чисто: утром вместо белого «бьюика» Натана на стоянке перед мотелем был этот грузовичок с садовым инструментом и с ключами в замке зажигания. А через сорок минут Натан помчит его в аэропорт и – гуд бай, Америка! Если на месте убийства окажется какой-нибудь свидетель или останутся отпечатки его пальцев – человека с его приметами нет ни в одной картотеке мира, даже московской.

– Ну-у!!! – хрипло и уже с угрозой повторил Натан и сунул руку под свитер.

– А кто эта баба? Русская? – расслабленно спросил Николай, игнорируя этот жест. И правда, может, его прислали из Москвы по заказу нью-йоркской русской мафии для внутренней, русской разборки?

– А тебе-то что? – вспылил Натан. – Фули ты время тянешь?

– У меня же сорок мин. – Николай усмехнулся. – Мы за сорок минут дворец Амина взяли. Так русская она?

– Нет! Не русская! Иди уже! Или на нерусскую у тебя не встанет?

Николай невольно рассмеялся:

– Шутник ты, Натан! Ну, шутник!.. – И расслабленной походкой направился к каменной арке.

Он родился в 1950 году в северной республике Коми, в зоне, в больнице женской колонии. Он не знал ни своего отца, ни матери, которая от него отказалась, и до пяти лет не видел ни одной детской игрушки. Вместо материнского лица над его записанным матрацем всегда была решетка окна, а за окном – сторожевая вышка охраны. В четыре года он еще не говорил, но зато уже хорошо знал значение всех матерных слов, которые вольные дети усваивают только к тринадцати. Он не должен был выжить, но он выжил потому, что ему разрешали целыми днями рыться на помойке у лагерной кухни – там он обсасывал рыбьи кости и жевал картофельные очистки. В пять лет его впервые вывезли из зоны, но не на свободу, а в «вольный» детдом. Так подросшего волчонка переводят из одного питомника в другой. Здесь от воспитателей, которые открыто уносили из детдома все продукты, положенные детям, он впервые услышал рифмованное слово. Но не «В лесу родилась елочка», а «Комсомольцы просят мяса, пионеры – молока. А Сталин им отвечает: хуй сломался у быка!» Чтобы выжить, он и другие детдомовцы по ночам опустошали соседние колхозные дворы – воровали кур, гусей, поросят и съедали их наспех – сырыми, теплыми, с кровью. Так к девяти годам в нем сложился характер насильника и убийцы, а в 12 лет за эти «хищения социалистического имущества» он опять попал в зону. И оттуда – в семнадцать – в школу КГБ, который, оказывается, именно по этим признакам «врожденного убийцы» выделил его среди других подростков и приспособил к делу: в шестидесятые годы в стране началось диссидентское движение, и Исполнительному отделу КГБ срочно понадобились кадры для его ликвидации. А потому, окончив школу ГБ, Николай избивал и «мочил» диссидентов, сионистов, крымских татар, адвентистов седьмого дня и самиздатчиков. Потом были Кабул, московская Олимпиада, Вильнюс, Приднестровье и «переквалификация» в борцы с рэкетом. Но к сорока годам волчья жизнь обрыдла ему, стала давить, как удавка, и даже месть этим фраерам за их иные, семейные, жизни уже не приносила ему ни кайфа, ни успокоения.

И теперь он уходил от всего этого. Сегодня, сейчас судьба давала ему редкий шанс разом вырваться из тех особых пут криминального и гэбэшного мира, которыми он был связан с рождения и распутать которые может в России только смерть от ножа или пули. Он вошел под каменную арку американского рая в Скарсдейле и почти вслух засмеялся. О да, товарищи московские полковники! Он не упустит этого шанса – ни за два куска зеленых, ни за десять! Сейчас он обогнет этот плавательный бассейн, пересечет этот двор-парк, потом – соседский, потом выйдет на какую-нибудь улицу и пойдет куда глаза глядят – в новую жизнь, американскую! В конце концов, у него есть руки и он неплохой механик, он проживет. И хрен с ними, с документами и деньгами, даже из-за них не стоит начинать новую жизнь с мокрого дела. Он скажет в полиции, что его обокрали. Ага! Его обокрали! Это смешно…

Угрожающий собачий рык и взлай заставили его отпрянуть от кустов, изгородью отделявших этот двор от соседнего. Там, за кустами, две черные оскаленные псиные пасти с белыми клыками и красными от злобы глазами роняли слюни в ожидании его крови и мяса.

– Мать вашу! – сказал он им, повернул в другую сторону и тут увидел Ее.

Она – пожилая блондинка с тростью во вздрагивающей руке – вышла из оранжереи, приветливо говоря ему что-то по-английски. Николай не понял, конечно, ни слова, но попробовал знаками объяснить ей, что хочет только пройти через ее двор на соседнюю улицу. Она закивала, как будто поняла, а потом жестами стала зазывать его в оранжерею. Он в растерянности огляделся. За живым забором из кустарника продолжали рычать два черных дога, за воротами наверняка торчит этот Натан, а тут – эта баба. Честно говоря, она понравилась ему с первого взгляда – приветливая и еще совсем не старая леди, первая американка, которую он увидел в своей жизни. Стройная фигура, длинная юбка в обтяжку, попка – просто класс, и грудка торчит под мужской рубашкой. И на руках белые перчатки, перепачканные землей. За что они хотят ее убить?

Между тем американка вошла в свою оранжерею и обернулась, снова зазывая его следовать за ней. Он последовал.

В оранжерее, увешанной горшками с какими-то вьюнами и цветами, было тепло, даже жарко. Женщина подошла к длинному столу с ящичками рассады, сдвинула пару, и Николай увидел телефон.

– Please, – сказала она Николаю. – You can call your mechanic.

Это до него дошло. Она думает, что у него испортилась машина, и предлагает ему позвонить механику.

– No, – сказал он чуть ли не единственное английское слово, которое знал. И перешел на русский, стал говорить, что ее хотят убить, но он не знает за что. Может, это ее муж хочет от нее избавиться? Он видел такое в кино. Ведь у нее «паркинсон», а у него, наверно, молодая баба. Вот он и заказал замочить ее. – Ponimaesh? Kh-h-h! – И Николай для наглядности выразительно чирканул себя ладонью по горлу, а потом ткнул в американку пальцем. Мол, тебя – к-х-х!

– Муж, наверно! Понимаешь? Кто же еще?

Но женщина ни черта не понимала, только внимательно смотрела на него своими зелеными глазами, а потом спросила:

– You are not going to kill me, are you? Would you take money?

Это слово он знал. «Мани» ему не помешают. Тем более что он их заработал, честно предупредив ее о смертельной опасности.

– Мани – о’кей! – сказал он. – О’кей мани!

Женщина открыла ящик стола, но вытащила из него не деньги, а пистолет. И направила его на Николая.

– Fuck me first, – сказала она. – Do you underst…

Но договорить она не успела, конечно. Потому что Николай был с семнадцати лет выдрессирован реагировать на пистолет не думая.

И буквально в следующее мгновение этот пистолет отлетел в сторону, а эта дура с болезнью Паркинсона, зелеными глазами и упругой кукольной попкой лежала на деревянном полу оранжереи – лицом вниз и с завернутыми за спину руками.

А Николай лежал на ней, ища глазами, из чего бы сделать ей кляп, и умоляя себя и Бога не заводиться. Только не заводиться! Только не давать волю этому пьянящему кайфу преодоления сопротивления жертвы, которая будет сейчас визжать, рыдать, кусаться и биться в его руках, как поросенок, как курица, как хорек или кролик. Господи, как они все любят свои куриные жизни! Они всегда сопротивляются и тем самым заставляют его звереть до того, что он вынужден их убивать. Да, они, они сами, а не он, всегда были виноваты в том, что он с ними делал…

Но какого черта эта американка не кричит и не вырывается? И что она шепчет? «Do it! Yes! Do it to me!» Он не понимал ни слова, тем более что английское «do it» похоже по звучанию на русское «дуй», но он чувствовал, как ее задница вдруг заиграла под ним и заелозила, втираясь в его пах.

«Сейчас я тебе вдую!» – успел подумать он, теряя контроль над собой, а все дальнейшее уже было неостановимо – его руки рывком перевернули на спину ее легкое белое тело и буквально разломили ее ноги.

Но краем сознания, уже затуманенного похотью, он опять отметил, что она не сопротивляется, наоборот, помогает ему расстегнуть штаны и даже сама потянулась к его ширинке, восклицая: «Give it to me! Give it to me! Please!» «Может, она действительно с приветом? И откусит сейчас?!» – испуганно подумал он, но и эта мысль уже опоздала, потому что страстная и жадная работа ее языка уверила его в том, что она в своем уме и умении.

Это было дико ему, нелепо и непонятно – оказалось, что не он имел ее, а она – его. Правда, сначала и по запарке он еще по русской манере всаживал и долбил скважину под аккомпанемент ее стонов: «Yes!.. Yes!.. Do it!» – но через несколько минут они уже приспособились друг к другу, вошли в синхрон, и не столько он всаживал, сколько она поддавала, а потом и вообще оказалась на нем – сама взлетела на него и помчалась вскачь, несмотря на свой «паркинсон», который делся неизвестно куда, испарился, что ли?

Господи, что это была за скачка! И передом, и задом, и на боку, и вприсядку!

Но он не сдавался! Нет, как он мог уступить этой первой в его жизни американке, да еще с «паркинсоном»? И когда она обессиленно падала на него, истекая в очередном оргазме, он больно крутил ее маленькую белую грудь, подминал под себя ее холеное тело и опять засаживал и долбил скважину, матерясь с любовным садизмом. Но американка не понимала его грязных ругательств.

– Are you German? – спрашивала она. – Or Hun-garian?[1]

А он не понимал, о чем она спрашивает, и приказывал:

– Ne pizdi! Do it! Rabotay!

От их скачки дрожал деревянный настил пола оранжереи, падали и разбивались горшки с цветами. Она не обращала на это внимания.

– You are great, you know? – шептала она страстно. – You are the greatest! I did not have sex four years! My husband is not touching me… O, God! You are God, you know? You are God![2]

– Ne pizdi, suka! Rabotay!

– I’ll go with you, I swear! I’ll give you all I have! I’m rich! Would you take me with you?[3]

– Do it, suka! Do it!

И она – «дула», как она «дула»! Даже когда он захрипел, кончая, она продолжала яростно обтесывать его клинок, выжимая из него последнюю силу.

А потом, когда этот клинок выпал из нее, она благодарно вылизала его. Николай не привык к такому обращению.

– Ладно, ладно! Дорвалась! – сказал он по-русски с напускной грубостью. – Не ебут вас тут, что ли?

Он встал и стал натягивать брюки. А она… Она вдруг стала перед ним на колени и – голая, распатланная, в пыли – сказала:

– Thank you! Take me with you! Please! I’m begging you! I have a house in Arizona. Take me there or kill me! Please! I can not stand it here any longer![4]

– Подожди, не пизди, – сказал он по-русски, не поняв, кроме «thank you», ни слова из ее пылкой речи. – Имей в виду: тебя хотят убить. Понимаешь? Твой муж, наверно, или я не знаю кто. Я-то тебя не трону, конечно. Но они могут вызвать другого. Ферштейн? К-х-х! Тебя! – Он показал на нее пальцем и опять выразительно чирканул ладонью под своим подбородком. Потом отшвырнул ногой ее пистолетик и вышел из оранжереи. Пусть она ни хера не поняла из того, что он ей сказал, все равно он был горд собой: впервые в жизни он не убил свою жертву, а, наоборот, она сама сказала ему на прощание спасибо.

Он шел к каменной арке выхода, улыбаясь и уже беззаботно думая об этом Натане. Теперь, когда он сумел не убить, он сможет получить с этого Натана и свои документы, и деньги.

Он прошел уже полдороги до арки, позолоченной сияющим американским солнцем, когда за его спиной прозвучал негромкий хлопок. Он рефлекторно отпрыгнул в кусты и упал плашмя, потому что и на этот звук был тренирован с семнадцати лет. И так он лежал, вжавшись в землю и вслушиваясь в райскую тишину Скарсдейла.

Но никто не стрелял в него и вообще больше не было слышно ни звука.

Он поднялся на четвереньки, осторожно выглянул из-за куста, а потом – пригнувшись, зигзагом и короткими перебежками – вернулся назад, к оранжерее.

Она лежала на пороге оранжереи, одетая и лицом в землю – словно пыталась его догнать. В ее правой руке был пистолет, а из-под ее левой груди медленно вытекала на землю густая алая кровь.

– Зачем?.. Боже мой!.. – сказал он с мукой.

Когда он вышел на улицу, Натан чуть не сбил его своим грузовиком.

– Быстрей, сука! Садись! Фули ты там мудохался час?!

Он сел в кабину, и Натан дал газ, спросил нетерпеливо:

– Ну? Все в порядке?

Николай тупо смотрел прямо перед собой.

– Ты ее сделал или нет? – крикнул Натан.

– А? – спросил Николай.

– Ты что – оглох, падла?! Я спрашиваю: ты сделал ее или нет?

– Сделал… – кивнул Николай.

– Ну так и скажи! Фу… – Натан облегченно выдохнул. – Вот, бля, народ присылают! Час с инвалидкой мудохался! А еще из «Альфы»! Понятно, что у вас там порядка нет!

Николай посмотрел на него тяжелыми остановившимися глазами, и Натан занервничал:

– Ну ладно, ладно! Я пошутил. Что ты зыришься, как Ельцин на Горбачева?

Он вывел машину на хайвэй и погнал на юго-восток. Слева и справа мелькали бензоколонки Sunoco, Texaco и Exxon, плоскокрышие магазины и рестораны с яркими рекламными вывесками-щитами, а потом все это разом кончилось, и шоссе пошло через лес. Такого густого леса и такой пышной зелени Николай не видел в России. На каждом метре земля словно выпирала из себя деревья и кусты в удвоенном, нет – в утроенном количестве. И вообще, всего в этой Америке было через меру – на перекрестках не одна бензозаправочная станция, а три, на каждой улице не один ресторан, а десять, а в каждом магазине любых товаров не один вид, а сто. Эту страну словно распирало от силы, скорости, перепроизводства и сексуальной жажды. Николай вдруг схватился одной рукой за живот, а другой зажал себе рот. Он захрипел, а его тело задергалось в рвотных движениях.

– Ты чего? – изумился Натан. – Ты первый раз, что ли?

– Гамбургер твой… – промычал Николай сквозь пальцы. – Останови, бля!..

Натан прижался к обочине, Николай выскочил из машины и, сгибаясь от рвотных порывов, побежал в лес.

– Ну, слабак! – сказал Натан, когда фигура Николая скрылась за деревьями.

Нервно поглядывая в зеркальце заднего обзора, он закурил. Мимо проносились легковые машины и тяжелые грузовики – от их скорости воздушная волна ударяла по его грузовичку и качала его. Потом за деревьями проклацали колеса поезда. А Николая все не было. Пять минут… восемь… Натан уже смотрел только в зеркало заднего обзора, потому что патрульная полицейская машина могла появиться на шоссе в любой момент.

– С-с-сука! Присылают же фраеров! – не выдержал он наконец, швырнул сигарету и пошел искать этого мудака.

– Эй, Николай! Ты где? – крикнул он, входя в густой лесной кустарник. – Эй, Нико…

Жесткий, как топорище, удар ребра ладони по его бычьей шее оборвал этот зов. Натан еще тихо оседал на подгибающиеся колени, когда второй такой же удар по сонной артерии отключил его полностью. Николай нагнулся над ним, вытащил из-за пояса «магнум», а из карманов пакет со своими документами и увесистый кошелек. Рукоятка «магнума» хорошо улеглась в его ладони, удобно. А дуло словно потянулось к голове лежавшего в отключке Натана. Но в последний момент он усилием воли отвел эту руку.

– Ладно, живи! Сегодня я добрый! – сказал он и швырнул «магнум» подальше в кусты. Потом пересчитал деньги в кошельке – около семисот долларов. – Имей в виду, – сказал он почти бездыханному Натану, – ты мне еще тринадцать сотен должен! – И, сунув кошелек себе в карман, пошел из леса к гудящему от машин шоссе. Там он сел за руль грузовичка, дал газ, доехал до первого пересечения с какой-то другой дорогой, свернул и помчался, сам не зная куда.

Он понимал, что должен скорей избавиться от этой машины, бросить ее, пересесть на поезд или в автобус, но скорость и прекрасное шоссе с летящими по нему американскими машинами пьянили ему голову.

На следующий день в нью-йоркском офисе «Nice, Clean & Perfect Agency Inc.»[5], что на углу Пятой авеню и Сорок четвертой улицы, появился неожиданный визитер. Он вручил секретарше маловыразительную визитку, что-то насчет «Импорт-экспорт интернэшнл», и с сильным не то германским, не то славянским акцентом попросил передать ее боссу. Секретарша с сомнением посмотрела на посетителя. «Nice, Clean & Perfect» отличается от аналогичных агентств повышенной респектабельностью и ради этого держит в «Нью-Йорк таймс» большое – аж на три инча – объявление:

BEST HOUSEKEEPERS

& NANNIES FROM EUROPE

Наши домработницы и няни из Финляндии, Швеции и Германии работают в лучших домах Беверли-Хиллз, Род-Айленда, Коннектикута и Силвер-Спринга, штат Аризона. Трудолюбивые, с европейским образованием и манерами. Отличные рекомендации, проверенные биографии.

По этой ссылке на Беверли-Хиллз и Силвер-Спринг любому ясно, что клиентура агентства – даже не средний класс, а адвокаты, хирурги, кинозвезды и преуспевающие бизнесмены. Ни один из них не явится в агентство с улицы. А когда они звонят в «Nice, Clean & Perfect» из своих аризон, с ними разговаривают долго и обстоятельно, выясняют все требования к будущей работнице и – если клиент того стоит – незамедлительно присылают ему рекламную брошюру агентства. В брошюре, помимо сведений о преимуществах европейских нянь и работниц – они будут говорить с вашими детьми по-французски, по-немецки, по-шведски или как вы еще хотите или готовить вам французские и шведские обеды, – помимо всей этой рекламы, сообщается, что агентство принадлежит Биллу Лонгвэллу, бывшему детективу Интерпола, имеющему давние связи с полицией всех европейских стран. А потому гарантирует полную и тщательную проверку биографии вашей будущей работницы.

Именно это ставило бизнес Лонгвэлла выше всех конкурентов – миллионеры из Калифорнии и Коннектикута были готовы платить top price, самую высокую цену, лишь бы знать, что их слуги действительно проверены полицией, а няни у их детей имеют подлинные дипломы европейских университетов. Так что агентство Билла Лонгвэлла не знало случайных визитеров, а потому секретарша с сомнением посмотрела на этого залетного посетителя. Синий костюм от Gianni Versace, галстук от Gucci, лакированные итальянские туфли, а на руке два перстня из платины. Бр-р-р. Так одеваются только вчера разбогатевшие плебеи и актеры, играющие чикагских гангстеров 30-х годов. И духи «Agasy» – днем?!

Но и отбрить такого нувориша самостоятельно секретарша не решилась.

– Я не уверена, что мистер Лонгвэлл здесь, – сказала она и прошла в кабинет Лонгвэлла.

К ее изумлению, едва бросив взгляд на эту визитку, толстяк Лонгвэлл вскочил с кресла, метнулся к двери и сам пригласил посетителя в свой кабинет. При этом секретарша, которая знала Лонгвэлла не только с девяти утра до пяти вечера, но и – раз в неделю – с пяти вечера до полуночи, сразу ощутила панику и в глазах, и в жестах своего шефа.

И интуиция не подвела ее – гость не провел у Билла и пяти минут, как она услышала по селектору:

– Джоан, отмени мою поездку на Западное побережье.

– Что? – не поверила она своим ушам.

– Я сказал: отмени мой завтрашний полет в Лос-Анджелес и всю поездку! – нетерпеливо сказал голос Билла и тут же отключился.

В налаженной работе агентства это было неслыханно. С момента открытия своего бизнеса в 1986 году Лонгвэлл регулярно, не реже чем раз в месяц, сам лично обзванивал своих клиентов и выяснял, довольны ли они новой домработницей, а затем и навещал их, что требовало от секретарши титанических усилий по составлению расписания этих поездок, поскольку далеко не все клиенты соглашались на эти визиты. Но Лонгвэлл был настойчив и никогда не отменил ни одной из этих поездок. Он поднимал свои двести семьдесят фунтов мяса, жира и костей, упаковывал их в самолет и летел в Лос-Анджелес, в Аризону и даже в Орегон. «Репутация моей фирмы мне дороже, чем те комиссионные, которые я получаю от этих женщин», – объяснял он эти поездки и своей секретарше, и хозяевам очередного роскошного особняка в Беверли-Хиллз, которым он устраивал настоящий допрос: «Не разленилась ли ваша домработница? Не дерзит ли? Не опаздывает ли после уик-эндов? Не завела ли себе хахаля? Ходит ли в церковь? Много ли смотрит телевизор?»

После этого Лонгвэлл с разрешения хозяев увозил домработницу на час-полтора в какой-нибудь соседний «Макдоналдс» и проводил с ней отдельную беседу. Какие отношения царят в семье, где работает эта женщина? Не вмешивается ли она, упаси Бог, в семейные проблемы? Помогает ли хозяйке веселей переносить частые отлучки мужа в деловые поездки? Ну и так далее. Одиноким европейским женщинам, приехавшим на заработки в Америку, эти беседы казались стандартной беседой хозяина с работницей, за которую он отвечает репутацией фирмы. Ни они, ни даже личная секретарша Лонгвэлла, которая считала, что знает о Билле все, не подозревали об истинной цели этих вояжей Лонгвэлла. Нужно ли говорить, что идеальных семей не бывает или почти не бывает? Что в богатых семьях жены зачастую ревнуют своих мужей к их секретаршам, ассистенткам и т. п.? Что мужья сплошь и рядом тяготятся своими престарелыми женами, а молодые жены – старыми мужьями, и даже дети подчас – своими богатыми родителями?

Буквально через пару месяцев после того, как домработница из «Nice, Clean & Perfect Agency» приступала к работе, Лонгвэлл знал все о ее хозяевах. Теперь ему оставалось только бросить наживку и подсечь улов. Обычно это происходило во время его второго или третьего визита, когда хозяин или хозяйка – в зависимости от того, на кого он нацелился, – принимали его уже как своего хорошего знакомого. Посасывая легкий дринк, Билл заводил разговор на свою прошлую работу в Интерполе и со смехом замечал, что у него до сих пор есть в Европе пара знакомых, «из тех, знаете, которые умеют чисто и аккуратно избавить жену от мужа или, наоборот, мужа от жены. Конечно, это стоит приличных денег, «but nothing is free now, you know», за все надо платить, особенно – за свободу». При этом Билл пристально смотрел в глаза клиенту и – тут же переводил разговор на другую тему.

Тот, кто клевал на наживку, звонил обычно Биллу на второй или третий день после этого разговора. Если же клиент не звонил, Билл никогда больше не навещал его и не напоминал о себе, а продолжал получать только свои 10 процентов от зарплаты домработницы. Но если клиент (или клиентка) звонил, то Билл считал, что очередные 200 тысяч долларов у него в кармане. Потому что все дальнейшее было рутиной:

– встреча с клиентом (нервным и потеющим от страха);

– короткое и спокойное изложение вариантов выполнения заказа (несчастный случай, автоавария или убийство при ограблении);

– и цена: 200 тысяч долларов, только наличными, и все деньги вперед.

Конечно, почти все клиенты останавливали свой выбор на несчастном случае, но судьба никогда не следовала их выбору. Наоборот, если муж просил ухлопать жену в автокатастрофе, то она погибала при оказании сопротивления грабителю. А если жена просила утопить ее мужа в плавательном бассейне его любовницы, то он попадал в автокатастрофу. Таким образом, клиенты всегда имели возможность уверить себя в том, что они вовсе не убийцы. Да, они заплатили Лонгвэллу, но Бог опередил его…

Правда, никто из них почему-то не просил Лонгвэлла вернуть деньги и никто не шел в полицию с повинной.

Кстати, о полиции. Поскольку Билл Лонгвэлл действительно был когда-то агентом Интерпола, то с полицией он не шутил и, конечно, понятия не имел, кто, как и когда выполнял столь рискованные заказы. Больше того, он и не хотел этого знать! Единственной его заботой было оставить в абонентном ящике № 9 почты на Сорок третьей улице конверт с половиной полученного гонорара и короткую информацию о заказе. И все. И вдруг – этот визит.

– На какой срок у него виза? – нервно спросил он у посетителя.

– На месяц. Посольство всегда дает визу с запасом, даже если летишь на два дня.

– А на какое число билет?

– Он может улететь в любой день. Билет с открытой датой.

– У него есть деньги?

– Семьсот с чем-то долларов. Те, что он взял с кошельком Натана, когда отключил его. – Посетитель не очень грамотно говорил по-английски, и у него было тяжелое «г».

– А ты уверен, что он выполнил заказ?

– И еще как! Первый класс! – Посетитель положил на стол свежий дневной выпуск «Нью-Йорк пост». На первой странице был крупный заголовок «Смерть в Скарсдейле» и фото женского трупа на пороге оранжереи. – Полиция считает, что это не убийство, а самоубийство после полового акта. То есть даже без насилия!

– Но тогда это совсем глупо! Выполнить заказ, за который он мог получить две тысячи, а взять только семьсот и сбежать! За такую чистую работу ему можно было даже добавить! И главное, у меня есть новый заказ! Ты уже сообщил в Москву?

– Еще бы! Они теперь встречают каждый рейс из Нью-Йорка, а мои ребята дежурят тут, в аэропорту. Но я не думаю, что он там появится.

– Н-да… – Лонгвэлл постучал пальцами по крышке стола. – Что мы имеем? В Москву он не полетит. А тут куда ему деваться? Он знает английский?

– Откуда? Русский валенок!

– Вот это самое ужасное. Семь сотен он спустит за несколько дней, а потом захочет что-то украсть и погорит на ерунде. А у него документы твоего Натана. Кто получал по почте мои заказы? Ты или он?

– Натан, конечно. Неужели я буду заниматься такими мелочами? Он получал твои пакеты, восемьдесят кусков отдавал мне, а двадцать был его бюджет на выполнение заказа.

– Значит, как только полиция возьмет этого Николая, они выйдут на Натана! – ужаснулся Билл и забегал по кабинету. – Это ужасно! Я влип! Боже, как я влип!

– Сядь, – приказал гость. – Сядь и успокойся. – Они от Натана ничего не узнают.

– Это я уже слышал пять лет назад! – почти закричал Билл. – «Никто ничего не узнает!» И – нате вам! Нет, если полиция возьмет твоего Натана, он запоет у них в первый же день!

– Покойники не поют.

– Что?

– Покойники не поют, – повторил посетитель. – Натан вчера ночью утонул в Канарси. Это стоило 10 кусков, поэтому я сюда и пришел. Ты должен принять участие в расходах. Эти десять кусков, плюс я держу людей в аэропорту имени Кеннеди, плюс еще всякая мелочь… С тебя пятьдесят тысяч.

– Но это несправедливо! Прокол произошел на твоей стороне. И ты еще хочешь заработать на этом!

Лицо посетителя замкнулось, словно на него надели маску. Он покрутил платиновое кольцо на руке, потом сказал холодно:

– За пять лет ты получил ровно четыре миллиона. А я – на двадцать процентов меньше. И неизвестно, сколько мне будет стоить найти этого засранца. Ты будешь платить свою долю расходов или?..

– Буду! Конечно, буду! – испуганно сказал Билл Лонгвэлл. – Но вы должны найти его раньше полиции!

– Попробуем, – уклончиво сказал посетитель. Его звали Зиновий Блюм, а меж своих – Зяма Блюм, «король» Брайтона. И весь Брайтон знал, что он не любил давать пустых обещаний.

Машина была бежевая, старая и большая – «плимут». Николаю сразу не понравилось и то, как она стоит на прибрежном откосе – все четыре двери нараспашку, и то, что пятилетний пацан лазает в ней, а мать его – ноль внимания, загорает, сука, на пляже с книжкой в руках. Но что он мог ей сказать? Если бы еще по-русски, то он, может, и сказал. А как сказать: «Смотри, чтобы твой пацан с тормоза не снял случайно!», когда он ни одного из этих слов по-английски не знает?

Поэтому Николай лег неподалеку на теплый валун, нависающий над морем, снял пиджак и рубаху, сунул их под голову и стал загорать, поглядывая сверху на пацана и машину. Ну а если честно – то не столько на пацана, сколько на его мать, конечно. Потому что мать – такая клевая рыжая телка, каждая грудь по пуду, лифчик только на сосках держится, а задница – как у молодой кобылы и уже загорелая, хотя всего-то конец апреля.

Николай, еще когда шел по тропе над пляжем, увидел эту задницу и чуть не споткнулся. И пошел на нее, как бык на красный лоскут, только через минуту опомнился, что это же не Подлипки и не Клязьма, а Бостонский залив. И красиво, падла, – как в кино! Когда в Москве пошли западные фильмы, он нагляделся всяких американских пейзажей, но кто ж не знает, что в кино все врут! Разве мог он представить тогда, что сам окажется в этой красоте – чаши пустынных пляжей в окружении гранитных валунов и на фоне офигительных яхт и скайтеров, шастающих по зелено-синему заливу на досках с разноцветными парусами. На взлобье высокого берега – роскошные особняки, дачи, рестораны, пиццерии, «мерседесы», «линкольны», йодистый запах океана, а в гаванях – рыбачьи катера с решетчатыми ловушками на крабов, а в чаше одного из пляжей, как жемчужина в раковине, – эта загорелая задница!

И он – здесь! Он прибыл сюда еще вчера и почти случайно. Когда в грузовичке Натана кончился бензин, он загнал его с дороги в лес, снял номера и сунул их ребром в землю, присыпал прошлогодней листвой и пошел по шоссе на северо-восток – просто так, наобум, лишь бы двигаться.

Через двадцать минут рядом остановился грузовик с надписью «KRAFT», и черный гигант-шофер крикнул ему что-то из кабины. Николай не понял ни слова, но залез в кабину и сказал:

– Сэнкью, мистер.

Черный посмотрел на него с удивлением, но тронул машину, и они поехали. В кабине гремел джаз, на джаз налезали какие-то голоса из крошечной рации. Негр опять что-то спросил у Николая, но Николай только беспомощно улыбнулся: «Не понимаю». Тут негр стал перечислять какие-то названия, а Николай из всего перечня уловил только одно знакомое слово «Бостон» и ухватился за него, закивал: «Бостон! Ага! Бостон!» Через полчаса он знал, что негра зовут Гораций, что он из Милуоки и что на следующей развилке он пересадит Николая на трак – грузовик, идущий в сторону Бостона, а сам попилит в Канаду, в Монреаль.

И к вечеру, сменив два грузовика, Николай, с головой, раскалывающейся от пяти часов бесплатной практики в английском, оказался на перекрестке 95-й и 128-й дорог, под указателем с надписью «Pebody». К этому времени он уже придумал себе легенду, что добирается в Бостон к сестре, которая почему-то не встретила его в аэропорту, и четко усвоил, что Америка – страна доверчивых фраеров, которые и подвезут, и угостят сандвичем и кофе, и поверят каждому твоему слову, даже если не поймут его, и еще дадут тебе на прощание свой телефон и адрес.

Переночевал он в мотеле «Motor Inn» – точно таком, как вчерашний возле Нью-Йорка, и это стоило аж двадцать долларов!

Но зато никто не спрашивал у него документов, а просто он отдал двадцатку и получил ключ от комнаты, в которой были телевизор, душ, мыло, чистое белье, Библия и залетный запах морского ветра.

А утром он вернул ключ, пошел на этот морской запах и, съев по дороге два куска пиццы по «доллар-твэнти», к полудню был уже здесь, в этом райском заливе. Конечно, надо было решать, что делать, где-то и как-то устраиваться, но пока у него были деньги, он откладывал эти заботы. Он ушел от Натана, у него есть документы, и он никого не убил. Он чист в этой стране, а его виза истекает лишь через месяц. Можно позагорать на пляже, подышать океаном и поглазеть на эту роскошную задницу. Надо бы и туфли снять, чтоб ноги подышали…

Он не заметил, как уснул под теплым солнцем, а проснулся от всплеска воды и истошного женского крика:

– Хэлп! Хэлп! Джонни!!!

Он рывком сел на камне, и ему хватило мига, чтобы понять, что случилось. Этот пацан таки сдернул ручку тормоза, и машина скатилась с откоса, рухнула в воду и теперь быстро тонет передком вниз. И в машине – этот шкет! А эта жопастая дура бегает вдоль берега и орет скайтерам «Хэлп!».

Он вскочил, пробежал по валуну к обрыву и, не снимая ни брюк, ни туфель, прыгнул в воду.

Ледяная вода обожгла разгоряченную кожу, но ему некогда было думать об этом, он только успел в нырке сбросить туфли и тут же направил свое тренированное тело вперед, к тонущей машине, но перед самой машиной вынырнул, потому что вода в этом красивом заливе оказалась такой грязной – руки своей не увидишь.

«Плимут» был справа от него и теперь торчал из воды одним лишь багажником. Николай схватил воздух и снова нырнул, целясь в заднюю дверцу машины. Сраные капиталисты, надо же так воду испоганить! Не видать ни черта! И дыхалка кончается…

Но он успел нащупать этого пацана, схватил его за волосы и, оттолкнувшись от машины ногами, дернул мальчишку наверх, как выдергивают морковку из грядки.

А еще через минуту он сидел над этим пацаном на пляже, на песке, и делал ему искусственное дыхание по всем правилам, каким выучился еще в московской школе КГБ.

Рядом стояла толпа скайтеров, а жопастая мать мальчишки молилась своему американскому Богу:

– God! Save him! Save him! Pleasе! I’ll do anything![6]

После шестого принудительного вдоха мальчишку вырвало водой прямо в лицо Николаю, и он задышал, а мать бросилась перед ним на колени и стала рыдать:

– Johnny, sorry! Johnny, excuse me!

А по склону откоса уже катили вниз машина полиции, техничка с лебедкой и микроавтобусик местного телевидения с надписью «North Shore TV News».

Через час в доме пятилетнего Джонни и его матери Лэсли Николай, сидя босиком и в просторных джинсах Лэсли, увидел себя по телевизору – как на пляже он пытался уйти от фотографов и телеоператоров, как Лэсли догнала его, схватила за руки и стала целовать их и как ведущая теленовостей, стоя рядом с ними, говорила что-то насчет «рашен хироу». Но все это было мурой, а вот туфли было жалко. Правда, эта рыжая Лэсли сказала, что, как только высохнут его брюки (она сунула их в стиральную машину, потому что они были в разводах какой-то морской мути), она поедет и купит ему «шуз», туфли, – «хау мач ит кост?». Он вспомнил, что Натан заплатил за эти туфли полсотни, но пожалел Лэсли и показал на пальцах, что тридцать. «Thirty, – перевел его Джонни и стал учить Николая английскому: – Сети! Сэй ит: сети!»

Тут «техничка» приволокла ее «плимут», Лэсли воскликнула: «Oh, my God!» – и выскочила во двор. Николай и Джонни вышли за ней. С первого взгляда Николай понял, что никуда она не сможет поехать ни сегодня, ни завтра: вся машина была по руль в морской тине и грязи. Густая черная жижа сочилась из-под капота.

– О my God! – снова сказала Лэсли, села на ступеньку крыльца и заплакала.

– Sorry, mam, – сказал ей молодой водитель «технички», отцепляя трос. – Sixty dollars. Cash only.

– I don’t have cash. Check… – всхлипнула Лэсли.

– No, mam. Cash only, – жестко сказал водитель и перестал отцеплять трос.

– Момент! – вдруг сказал ему Николай. – Момент!

И, изумляясь сам себе, вернулся в дом и вытащил из своего пиджака, висевшего на стуле, кошелек с деньгами.

Пользуясь садовой поливалкой и лампой-переноской, они закончили мыть машину лишь к полуночи, но ведь нельзя же было оставить эту грязь до утра – все бы засохло.

Лэсли вкалывала не меньше Николая – мыла кабину, а он занимался только двигателем, и где-то за полночь, когда она вытерла сиденья сухой тряпкой, он сел за руль и, волнуясь, как на экзамене, повернул ключ зажигания. Но двигатель завелся тут же, с пол-оборота, и замурлыкал, как сытый кот.

– Хуррэй! – закричала Лэсли негромко, поскольку окна спальни Джонни были совсем рядом. – Ю а’грейт, Ник! Сэнк ю! Ду ю вона трай? Драйв ит! Кэн ю драйв аутоматик?

Он вдруг обнаружил, что различает слова, – не кашу из звуков, как раньше в разговоре с водителями грузовиков, а отдельно каждое слово и даже как бы в русских звуках. Вот что значит иметь дело с учительницей – Лэсли произносила каждое слово отдельно и внятно, как на уроке в школе, где она вела второй класс. Хотя не столько по ее словам, сколько по жестам он понял, что она хочет, чтобы он попробовал машину на ходу.

Он никогда не водил «автоматик», и его левой ноге было сиротно без педали сцепления. А когда он перенес правую ногу с тормоза на педаль газа, машина не тронулась, сколько он ни газовал. Лэсли засмеялась:

– Вэйт! Хир вы а’! – И перевела ручку скоростей на букву «D».

Тут машина дернулась, он испуганно ударил ногой по тормозу, а Лэсли, стукнувшись головой о стекло, опять засмеялась:

– Донт ворри! Ай эм о’кей! Гоу! Драйв ит!

Через минуту он понял, что вести «автоматик» проще пареной репы, а еще через пару минут они выехали из ее темной улицы с одноэтажными домами на широкое шоссе вдоль пляжей. Лэсли повернулась к нему:

– Ю a’ а гуд мэн, ю ноу? Ю сэйв ми Джонни энд ю сэйв май кар. Hay из май торн. То зэ бич!

– Zachem? Why? – по-русски спросил Николай, удивляясь, как он понял, что она хочет, чтобы он свернул к пляжу.

– Бикоз! – сказала она. – Мэйк э торн…

Он сбавил скорость и медленно свернул на каменистую площадку над пляжем, залитым ночным прибоем. Сияющая лунная дорожка уходила вдаль по темному заливу, и там, вдали, были огни Бостона.

– Грейт! Торн ит оф! – сказала Лэсли, сама перевела ручку скоростей на «parking» и выключила двигатель.

Стало совершенно тихо, только снизу доносились всплески ленивых волн.

– Ноу… – сказала Лэсли и посмотрела ему в глаза. – Ай вона мэйк лав ту ю. Кэн ай?

И, не дожидаясь ответа, поцеловала его в губы. И от этого поцелуя он закрыл глаза. Он, Николай Уманский, профессиональный убийца, «врожденный садист» и насильник, закрыл глаза и поплыл от первого поцелуя этой рыжей американки Лэсли.

Потому что таких теплых, мягких и нежных губ он не знал в своей жизни. Может быть, так нежно матери целуют своих детей?

– Но! Ю донт мув. Ю донт мув этолл! – приказала она, удерживая его руки и не давая ему шевельнуться. И, откинув спинку сиденья, медленно раздела его, целуя своими полными губами каждый сантиметр его плеч, груди, живота и даже ног.

Он лежал с закрытыми глазами, не шевелясь и не двигаясь и только ощущая совершенно неизвестное ему прежде блаженство не насилия, не траханья, не секса, а – любви. Лэсли любила сейчас его тело, каждую его часть – любила его живот, лобок, пах, мошонку и вознесшийся в космос пенис. Она не дрочила его пальцами, как московские проститутки, не сосала и не заглатывала, а именно любила, голубила своими губами, языком, нёбом.

Он забыл свой утренний кобелиный восторг по поводу размера ее зада и сисек, он даже не заметил, когда она разделась, а только ощутил, как она накрыла его своим теплым и мягким телом – как мать накрывает одеялом ребенка.

И как ребенок ощущает материнскую грудь приоткрытыми губами, так он ощутил вдруг губами ее сосок, и открыл губы, и принял грудь, и засосал ее совсем по-детски, испытывая – наконец-то! – то теплое блаженство ребенка, которое обошло его при рождении 42 года назад в Коми АССР, в лагерной больнице.

И вдруг – импульс хрипа и слез, неожиданный даже для него самого, сотряс его тело. Словно из пещерной глубины его души изверглось все звериное, дикое, кровавое, злое, садистское – то, на чем держалась его профессия и его проклятая жизнь.

– Вотс ронг?[7] – испугалась Лэсли и замерла на нем.

Он не отвечал.

Расслабившись под ее мягким и теплым телом, он беззвучно плакал.

И она, американка, баба с совершенно другой планеты, каким-то общеженским чутьем угадала, что это хорошо, что пусть поплачет.

– Итс о’кей, – сказала она. – Итс о’кей, Ник. Ю кэн край…

Она высушила губами его слезы, а потом опять поползла по его телу вниз, снова целуя каждый миллиметр его тела.

Две недели спустя белый «линкольн-континенталь» Билла Лонгвэлла мчался из Манхэттена в Бруклин. Как многие американцы, Билл был патриотом и ездил только на американских машинах. Он миновал «близнецов» – два серебристых куба Международного торгового центра, один из которых после недавнего взрыва террористами был еще окружен машинами ремонтников, потом нырнул в Баттери-туннель, потом выскочил на мост-виадук, свернул на Бэлт-парк-уэй и погнал на юг вдоль серебристого Гудзона.

Стоял роскошный майский день, по Гудзону плыли нефтеналивные баржи, паромы с туристами и спортивные яхты. За ними в солнечном мареве парила маленькая зеленая статуя Свободы.

Под указателем «Ocean Park Way» белый «линкольн», накренясь на скорости 60 миль в час, вышел с шоссе, промчался вниз по авеню еще три квартала и свернул налево, под виадук сабвея-надземки, похожего на клавиши гигантского ксилофона. Но здесь Биллу пришлось сбавить скорость – по мостовой, лежавшей под опорами надземки, машины и пешеходы сновали, не соблюдая никаких правил движения: автомобили парковались и разворачивались как хотели, а люди переходили улицу где им вздумается или вообще останавливались посреди мостовой – просто поговорить.

На тротуарах стояли лотки с русскими матрешками, косметикой, дешевой обувью, кассетами, коробками конфет, банками с русской икрой.

А вывески магазинов, написанные хотя и по-английски, звучали странно: «GASTRONOM «STOLICHNY», «CAFE «ARBAT», «PIROGI», «WHITE ACACIA», «RESTAURANT «PRIMORSKY», «ZOLOTOY KLUCHIK», «GASTRONOM «MOSCOW»…

Перед Биллом был знаменитый Брайтон – район, заселенный русскими эмигрантами, но Биллу некогда было любоваться этой экзотикой. Он опустил стекло в окне и нетерпеливо спросил прохожего, тащившего тяжелые сумки с овощами:

– Excuse me. Where is «Sadko» restaurant?

– Gavari pa russki! – прозвучал странный ответ.

– Restaurant «Sadko».

– Ah! «Sadko»? – Мужчина поставил свои сумки на мостовую и показал за угол: – Za uglom! Understand?

– Thanks. – Билл тронул машину и тут же ударил ногой по тормозу, а рукой – по гудку, потому что две толстые бабы устроили совещание прямо перед капотом его машины.

Однако через пару минут, гудя, тормозя и дергая машину короткими рывками, он все же добрался до двери с вывеской «Restaurant «SADKO», оставил свой «линкольн» под знаком «NO PARKING» и вошел в ресторан. Здесь, в крошечном тамбуре-вестибюле, ему тут же преградил дорогу верзила-«дормэн» лет сорока, с косой челкой, двумя стальными зубами и татуировкой на левой руке:

– Zakryto! Close!

– It’s okay, – сказал ему Билл. – I need to see Mr. Blum. – Мне нужен мистер Блюм.

– Ego net. No Blum.

Но Билл был уверен, что верзила врет.

– Bullshit! Tell him: my name is Bill Longwell. No! Give him my card. – И Билл, усмехнувшись, дал ему свою визитку.

Верзила неохотно взял визитку и в сомнении посмотрел на Лонгвэлла. Совсем как пару недель назад секретарша Лонгвэлла смотрела на мистера Блюма в приемной «Nice, Clean & Perfect Agency». Однако Билл, бывший агент Интерпола, хорошо знал такие лица.

– Come on! – властно сказал он. – Do it!

Верзила, выражая фигурой сомнение, скрылся за зеркальной дверью зала ресторана.

Билл достал из кармана платок, вытер вспотевшую шею и огляделся. Стены вестибюльчика были увешаны выцветшими плакатами с лицами эстрадных певцов и певиц.

– Welcome. Zachodi! – прозвучал голос верзилы, и в открытую теперь настежь дверь Билл увидел полутемный и прокуренный зал. Посреди зала, за столиком, сидели Зиновий Блюм, какой-то рыжий бородач лет тридцати пяти и еще двое мужчин. Они играли в карты, а на столе перед ними были пепельницы, полные окурков, и пачки долларов. При виде стремительно приближающегося Билла Блюм предупредительно поднял палец:

– One moment!

Затем он открыл свои карты и в досаде швырнул их на стол.

– Shit! – выругался он и повернулся к Биллу: – What happened? Take а seat.

– Я должен поговорить с тобой один на один! – по-английски сказал Билл.

– О’кей. – Блюм жестом отпустил своих партнеров. – Садись.

Билл сел и, как только трое картежников удалились в глубину ресторана, положил перед Блюмом сложенную вчетверо газету. На ее лицевой стороне была видна фотография.

– Что это? – спросил Блюм.

Билл ткнул пальцем в фотографию:

– Смотри. Это твой человек. Николай Уманский. «Русский герой».

– Неужели?! – весело изумился Блюм и взял газету.

Действительно, на фотографии, на фоне какого-то пляжа, стоял босой и полуголый Николай Уманский со спасенным им мальчишкой и его матерью. Большая статья под названием «Russian Него Save а Boy’s Life» подробно описывала это героическое спасение.

– Что это за газета? – спросил Блюм.

– «North Shore News». Маленькая местная газетенка под Бостоном. Выходит раз в неделю.

– А как ты ее нашел?

– Очень просто. Все наши газеты публикуют полицейскую хронику, особенно местную. Две недели назад, как только ты ушел от меня, я заказал в «клипс-сервис» всю такую хронику, связанную со словом «Russian». И на всякий случай все, что будет опубликовано про персону по имени «Umansky». Это же Америка, Зиновий, у нас все на компьютерах. Час назад я получил эту газету, позвонил в редакцию и выяснил, что твой герой живет у этой мисс Лэсли Шумвэй. А ее адрес дала мне справочная: 22 Пайн-стрит, Марблхэд. Райское место, кстати. Там высадились первые британские пилигримы. Ты будешь вызывать человека из России для этой работы? Или сам справишься?

Блюм внимательно посмотрел на Билла. Его лицо замкнулось, он сказал холодно:

– Это не твое дело. – Потом покрутил перстень на руке: – Тебе это будет стоить еще десять косых. Или – нового заказа.

– Что ты имеешь в виду?

– Прошлый раз ты сказал, что получил новый заказ.

– Да. Но в такой ситуации…

– Решай, – сказал Блюм. – Или еще десять косых за этого Уманского. Или мы делаем эту работу сами, а ты даешь мне новый заказ. Как?

Николай и его учитель английского пятилетний Джонни ехали верхом по лесной тропе, посыпанной древесной щепой и стружкой специально для конных прогулок. Малыш отлично сидел в седле, словно родился в нем, что почти так и было, поскольку его дед и бабка держали на северной окраине Марблхэда конюшню с дюжиной своих лошадей и еще дюжиной чужих, за постой которых им неплохо платили. А Николай болтался на лошади без всякого шика и постоянно терял стремена, отчего Джонни заливисто хохотал на весь лес. Но Николай все равно чувствовал себя английским принцем. Джонни показывал на деревья, небо, облака и говорил: «sky», «clouds», «there are clouds in the sky», a Николай повторял за ним с жестким русским «р» и «з», но малыш, как истинный сын своей матери – школьной учительницы, терпеливо исправлял:

– No! Not «zer ar», silly boy! Say: «there a’»… Нет, не «зер ар», глупый мальчик! Скажи: тсэ а’…

– Ю a’ силли, нот ми! – обижался Николай.

– Oh, good! You speak good English! Repeat after me: there a’…

И вообще у них с Джонни с первого дня сложились прекрасные отношения. Поскольку в детстве у Николая не было никаких игрушек, он теперь запоем играл с Джонни его фантастическими самолетиками, кораблями, монстрами и «суперменами», которые трещали и стреляли лазерными лучами, водой и цветными желе. А во-вторых, Николай был прекрасным предлогом для Джонни часами смотреть телевизор: Лэсли считала, что детские передачи – лучшие учителя английского, в них на все лады и десятки раз повторялись одни и те же песенки и считалки.

Короче, жизнь у Николая была – лучше не загадаешь! С восьми утра и до трех дня, пока Джонни был в детском саду, а Лэсли учительствовала, он возился по дому – поливал и стриг траву во дворе, укрепил забор, починил гаражную дверь и желоба водостока на крыше, а в подвале обернул теплоизоляционной ватой трубы отопления, которые шли от котла совершенно голыми, из-за чего у Лэсли нагорало зимой под тысячу долларов за солярку. А кроме того, кухарничал: готовил борщи, гуляши и капустные солянки по рецептам того самого ресторана, в котором последние полгода просидел охранником… Благо, продуктов в этой Америке – завались, в магазинах полки ломятся. Когда Лэсли первый раз привезла Николая в супермаркет, ему просто плохо стало. И не потому, что он не представлял себе ТАКОЕ количество продуктов – сыров, колбас, мяса, овощей, фруктов, круп, рыбы, напитков, булок, джемов, сластей, приправ, кефиров и так далее, а из-за смертельной обиды: почему у них все есть – чистое, мытое, свежее, красивое и навалом, а в России – нет. Why? Ведь люди такие же! Ни лицом, ни глазами, ни фигурами – ничем они не лучше наших, русских. Ну – ничем абсолютно! Взять хотя бы эту Лэсли – ну, школьная учительница. И все. А у нее машина, домик, участок. Правда, дом от родителей. Но ведь у русских учительниц есть родители, а домов от них нет.

Хотя, если честно, такой учительницы Николай в России не встречал. Если днем, при Джонни, она была само Его Величество Просвещение, читала сыну (и Николаю) невинные сказки про Питера Пэна и Винни-Пуха и с мужеством Жанны д’Арк ела русские борщи и макароны по-флотски, говоря Николаю «сэнк ю, итс риали гуд!», то по ночам она обращалась в бешеную и развратную любовницу. Конечно, Николай еще в России слышал, что нет баб развращенней школьных учительниц, но там ему не пришлось их попробовать, это был не его круг. Зато здесь, под Бостоном…

Лэсли всегда тщательно мылась на ночь и заставляла Николая бриться и принимать душ перед постелью, а затем ее жаркий, жадный и верткий язык вылизывал его всего – от ушей до анального отверстия. О, анальное отверстие – это было ее коронкой! Когда ее язык добирался до этой заветной точки и начинал там свои томительно-вращательные движения, Николаю казалось, что эрекция вздымает его под облака, и он рвался к главному блюду – всадить, утопить свою возбужденную плоть в ее влажно-горячей расщелине.

Но Лэсли не спешила с главным блюдом, о нет. Она ложилась на Николая валетом – так, чтобы ее рот принял его в себя до корня и даже дальше, до горловых хрящей. И когда ее нижние губы оказывались как раз над его ртом…

Как это произошло? Как и почему он впервые взял губами эти мягкие теплые створки?

Если бы в юности, в лагере, в зоне, кто-нибудь сказал ему, что он будет целовать, лизать и высасывать ЭТО (и день ото дня это будет нравиться ему все больше!), то за такое оскорбление Николай просто обязан был бы убить.

В русском языке, при всех его великих писателях от Толстого до Чехова, даже нет слова, обозначающего этот сексуальный изыск. Как, впрочем, нет и массы других слов для названия любовных ласк даже самого обыденного характера. Например, невозможно сказать «I want to make love to you» без употребления грязных слов.

За две недели жизни у Лэсли Николай, привыкший видеть в сексе только удовлетворение похоти или то, что по-русски называется коротким и мрачным словом «yeblia», вдруг открыл совершенно иные, неизвестные ему вершины и глубины секса. И оказалось, что то, что он всегда считал главной и единственной целью – засадить и отхарить, было хотя и важным, но последним делом, блюдом на закуску.

Зато когда они заканчивали с целым курсом Лэслиных «блюд», как он угощал Лэсли такой закуской! Это уже была его коронка, не ее! Он доводил ее этой коронкой до слез, до стона, до хрипа, до крика о пощаде. Но он не знал в этом пощады, нет! Терзая ее сладкую грудь и разламывая ее пудовые ягодицы, он чувствовал себя русским богатырем, вооруженным могучей палицей в сражении с чужеземной силой. И привычные, грязные слова аккомпанировали каждому его удару: «Вот те, bliad! Вот те, kurva! Так те хорошо, paskuda?»

Лэсли заучивала эти слова совсем не ругательно, а как-то нежно, любовно. И вообще, кайф жизни Николая у Лэсли был не только и не столько в сексе, а в том удивительном состоянии райского покоя и домашности, который царил и в ее одноэтажном домике, и вокруг него, в этих зеленых и сонных городках-поселках вдоль Бостонского залива. Словно не было в мире ни Москвы с ее холодами, чеченской мафией и ожесточенной нищетой, ни Боснии, ни прочих мерзостей. То есть они были, конечно – раз в день на пятнадцать минут в программе иностранных теленовостей, – но виделись отсюда, из Нового Света, как в перевернутый бинокль, как что-то очень далекое, на другой планете. А все остальное время люди были заняты сами собой – своей работой, семьей, детьми, машинами, яхтами, травой на участке. Как марсиане…

И он, Николай Уманский, стал теперь одним из них. Он и думать забыл о своей прежней жизни, о своей папке в гэбэшном сейфе и всех тех диссидентах, адвентистах и самиздатчиках, которых он… Да что там вспоминать! То была его работа, но в другой, совершенно нездешней жизни. А теперь, здесь, он, блаженствуя, ехал верхом на спокойной кобылице Риски, повторяя за учителем Джонни английские слова и думая о том, что Лэсли, кажется, не прочь выйти за него замуж, он это нутром чует. Да и как тут не чувствовать этого, когда она и ночью, и днем – вся его, без остатка. А ему о такой жизни и не мечталось – сдобная американская баба, и этот пацан замечательный, и дом, и машина! Только расписаться с Лэсли – и он уже американский гражданин и сможет работать где душе угодно – хоть на конюшне у родителей Лэсли, хоть автомехаником в любой мастерской. Да, повезло вам, Николай Иванович, подфартило так, что душа поет…

– Someone is waiting for us, – сказал Джонни, сворачивая с лесной просеки на Пайн-стрит, к своему дому.

– Самван из вэйтинг фор ас, – автоматически повторил Николай и только в следующий миг увидел за кустами, возле дома Лэсли, этот маленький желтый мини-автобус с надписью «Construction» и двух жлобов, которые стояли у его открытого капота. Один из них – рыжий бородач, а лица второго Николай не видел, но оба они были не американцы – это Николай опознал с первого взгляда, хотя, казалось бы, все на них было американское – и куртки джинсовые, и даже кроссовки.

И холодные судороги сжали Николаю желудок, он резко пригнулся, словно в него уже выстрелили, и рухнул с лошади.

– What happened, Nick? Что случилось? – испугался Джонни. – Are you okay?

– Тсс, Джонни! Тихо! – сказал Николай задушенным голосом, взял под уздцы коня Джонни, повернул его и торопливо повел обеих лошадей назад, в лес, оглядываясь сквозь кусты на этот грузовичок и двух мужчин возле него.

– Why? What happened? – спрашивал Джонни.

– Тсс! Потом! Лэйтэ! – Николай еще не знал, как объяснить мальчишке, что случилось, а только спешно и даже как-то трусливо-спешно уводил пацана подальше в лес, который узкой полосой тянулся вдоль западной окраины Марблхэда прямо к конюшне деда Джонни. Страх, и не просто страх за себя, нет, впервые в жизни он ощутил холодный и трусливый страх за жизнь кого-то другого – этого Джонни и его матери. Что делать? Конечно, он может отвести Джонни к его деду и взять у того карабин – у старика штук пять охотничьих карабинов просто на стенах висят. Но дальше-то что? Вернуться и пристрелить этих паскуд, которые приехали по его душу? И что? И сесть за это в американскую тюрягу – ради этого он сюда приехал? А если даже не сесть, а сбежать – то куда? Назад в Россию путь заказан. И вообще – устраивать перестрелку перед домом Лэсли?

Но как же быть, Николай Иванович? Если эти суки узнали его адрес, они уже не слезут отсюда. А он не может подставлять им ни Лэсли, ни этого пацана. Не для того он спасал его, черт возьми!

– Nick, what’s happened? Tell me! – настаивал Джонни.

Но Николай отмалчивался. Господи, что за сучья жизнь! Только-только он начал жить как человек, и – кранты! И даже пацану нельзя объяснить, что случилось…

Лэсли приехала в отцовскую конюшню по его телефонному звонку. Убедившись, что за ней нет хвоста, Николай вышел из-за конюшни и подошел к ее «плимуту». Как он и просил по телефону, она привезла в пакете его пиджак с документами и деньгами. Но лицо ее было отчужденно-замкнутым.

– Can you tell me what happened?

Может ли он сказать ей, что случилось? Нет, конечно. Он просто должен уйти.

– Но. Ай хэв ту гоу. Совсем. Фор эвер. Сорри.

– You are paskuda, – вдруг сказала она.

– Йес. Ай эм.

– You are bliad!

– Йес.

– Kurva!

– Йес.

– I love you!

– Сорри. Ай хэв ту гоу. – Он повернулся и пошел прочь, потому что больше не мог этого выдержать.

– Nick! – крикнул Джонни.

Николай заставил себя не оглянуться. Чем резче он оборвет все, тем лучше для них. Когда эти брайтонские жлобы подвалят к ним, чтобы узнать, где он, Лэсли и Джонни отошьют их самым натуральным образом и с такой злостью, что тем уже не будет смысла возвращаться к ним снова. Может, они еще посидят на этом доме, покараулят или вернутся сюда через пару недель, а то и через месяц, но трогать Джонни и Лэсли им будет ни к чему, без толку. Николай Уманский – «paskuda, bliad, suka» – ушел, бросил их, исчез неизвестно куда.

Он вышел на хайвэй и поднял руку проносившемуся мимо грузовику. И хотя этот грузовик промчался не остановившись, он был уверен, что рано или поздно кто-нибудь подберет его. Америка добра.

Но Америка оказалась не добра и не зла, а – безразлична. Он простоял на дороге полтора часа, а потом пошел по обочине на запад, за заходящим солнцем, и ни одна из сотен машин, которые проносились мимо, даже не притормозила рядом с ним. Это разозлило его – он еще не знал, что в этой стране у каждого есть, как правило, лишь один шанс. Он был уверен, что за каждым поворотом дороги Америка будет подставлять ему себя, как Лэсли или та американка с «паркинсоном». И он шел по обочине, согревая себя сигаретами и злостью. Злостью на Россию, на брайтонских жлобов и вот теперь – на Америку. Какого хрена ни одна американская сука не хочет его подобрать? Эй вы, факинг американс! Да остановитесь же кто-нибудь, мать вашу в три креста! Нет, летят мимо…

В ту ночь в окрестностях Бостона было зарегистрировано среди прочих несколько странных преступлений. В Либоди и Линфилде кто-то разбил витрины супермаркета «Star» («Звезда»). В Берлингтоне были с корнем вырваны из тротуара автоматы газеты «Boston Globe», которая в этот день поместила на первой полосе фотографию Ельцина. В Ньютоне был не то ножом, не то отверткой изуродован огромный портрет Ленина на рекламном щите водки «Российская», который гласил: «Now that the party’s over, let the party begin!» – «Теперь, когда с партией покончено, начнем вечеринку!» А на рассвете в Дэдхэме полицейский патруль арестовал четырех черных подростков, вооруженных ножами и пытавшихся ограбить русского туриста, спавшего на тротуаре возле ночного бара «Sunset». Хотя одному из грабителей этот турист сломал руку, полиция сочла это самозащитой, и русский был на патрульной машине доставлен к автобусной станции, откуда по совету полицейских отбыл первым же автобусом.

Автобус шел на северо-запад, в Буффало, к этой вечной бросовой яме погоды у границы с Канадой. Проспав пять часов в мягком кресле, Николай проснулся и обнаружил за окном серую пелену дождя, которая затягивала скоростное шоссе, леса, цветные рекламные щиты и очертания окрестных плоскокрыших городков. Куда он едет? На кой shit ему какое-то Буффало и вообще вся эта новая маета, когда в райском Марблхэде остались баба и пацан, которые его любят и которые стали его семьей? Всего две недели назад он открыл для себя, что, оказывается, истинный кайф жизни вовсе не в том, чтобы гужевать, гудеть, зикать, кирять, кантоваться и бросать палки по пьяни или силком. Оказывается, играть с пятилетним пацаном в «морской бой» или даже просто ждать кого-то к обеду – уже радость! А если этот «кто-то» еще и хорошая баба, то – о чем говорить! Накормить ее вкусной едой, а ночью сделать ей такую любовь, чтобы утром она пела на кухне, готовя ему кофе, – что еще нужно в жизни? Строить коммунизм? Завоевывать Афганистан? Свергать Ельцина? Да пошли они все!..

Но как же он мог отдать это все, бросить и сбежать? Он, Уманский, который дважды зону прошел, а потом еще школу ГБ, а потом Афган и Приднестровье, – слинял перед какими-то жидами-эмигрантами с Брайтона? Да в гробу он их видел!

Он огляделся. В автобусе было восемь пассажиров – шесть черных баб и пара смуглых студентов с рюкзаками, испанцы или кубинцы. Они не то спали в обнимку, не то целовались взасос, а потом ушли в конец автобуса, исчезли там за узенькой дверью, и буквально через секунду оттуда стали доноситься гулкие и все учащающиеся удары, которые немедленно привели черных баб в веселый восторг. Затем студенты появились из-за дверцы, он – усталый, с опущенными плечами, а девчонка сияла, как новая монетка, и влажным язычком облизывала свои красные губки. Черные бабы зааплодировали и, пока эта молодая пара шла на свои места, похлопывали парня по спине: «You are good! You are really good! Are you taking orders?»

«Туалет там, что ли?» – подумал Николай и прошел в конец автобуса, открыл узкую дверцу. Действительно, там оказалась крохотная, как пенал, кабинка с красивым унитазом и раковиной умывальника величиной с ладонь. Удивляясь, как эта пара смогла втиснуться сюда да еще трахаться тут с таким гулким азартом, Николай заперся в тесной кабинке, чтобы пересчитать свои деньги. Но оказалось, что пересчитывать нечего. У него оставалось семь долларов и горсть мелочи. Он умылся под краником, вернулся на свое место и с трудом дождался очередной остановки. Сиракьюс. Билет до Нью-Йорка стоит 41 доллар, а до Бостона – 38. Он подошел к телефону-автомату, снял трубку и нажал кнопки так, как учил его Джонни: сначала цифру «1», потом «617», а потом семизначный номер. «Please, deposit two dollars and forty cents for the first three minutes», – тут же сказал автоматический женский голос, отчетливо чеканя каждое слово. Он ссыпал два доллара и сорок центов в прорезь для мелочи.

– Thank you, – сказал тот же голос и тут же сменился веселым голосом Джонни: – Hello!

Николай повесил трубку. Все в порядке. Пока все в порядке. Теперь нужно вернуться в Бостон и разобраться с этими ребятами Натана.

– Mister, are you coming?[8] – сказал ему водитель автобуса.

– Но, сэнк’ю.

Водитель поднялся в автобус, закрыл двери и отчалил. А ведь знал, сука, что у Николая билет до Буффало, но – никакой реакции, не хочешь ехать – не езжай, ты свободный человек в свободной стране, и всем тут на тебя чихать.

Николай вышел из-под козырька автовокзала и пошел сквозь дождь к гудящему машинами скоростному шоссе. Но не успел он голоснуть и второму грузовику, катившему на восток, как рядом остановилась патрульная машина и молодой черный полицейский, ленясь выйти под дождь, крикнул ему из окна:

– Неу, get out of here! (Эй, отвали отсюда!)

– Ай эм рашен турист!

– So what? Get out or I’ll lock your ass up! (Вали отсюда, или я суну твою задницу в тюрягу!)

Но это же свободная страна! И он хочет вернуться в Бостон!

– Ай хэв гоу Бостон! – сказал Николай.

– Fucking idiot, – проворчал полицейский. – Do you really want me to lock up your ass? (Идиот, ты что? Хочешь, чтобы я взял тебя за жопу?)

Николай посмотрел ему в глаза. Однако в шоколадных глазах полицейского не было никаких эмоций, кроме превосходства силы и власти. Что ж, он не станет связываться с этим негром. Если нельзя голосовать машинам, он пойдет пешком. Николай повернулся и пошел прочь от полицейского – на восток, по обочине дороги. Но через несколько шагов услышал сзади:

– Stop! Don’t move! You are under arrest!

«Бля, – подумал Николай, поднимая руки. – Привязался же, сука!»

Крепкий захват запястья, выверт руки вниз… О, как просто он мог приемом боевого самбо кинуть этого негра через бедро и заодно ударом каблука сломать ему коленную чашечку! Но нет, он покорно расслабился, дал надеть себе наручники. Да и что он такого сделал? За что его мордой в полицейскую машину? И что этот негр ищет в его карманах? Ведь документы он бы и сам отдал…

Полицейский открыл его паспорт, сличил фотографию с оригиналом.

– Your visa expires in а week. Where are you going? (Твоя виза кончается через неделю. Куда ты направляешься?)

– Бостон. Ту май систер.

– But you have а ticket from Boston. To Buffalo. (Но у тебя билет от Бостона. В Буффало.)

– Ай гоу Бостон.

– So take the bus. Where is your money? (Так поезжай автобусом. Где твои деньги?)

– Но мани, – сказал Николай. – Ай вок. Пешком.

Ногами, понимаешь, сука. Ай вок ту Бостон пешком. О’кей?

– Absolutly not! – сказал полицейский, расстегивая наручники и возвращая Николаю документы. – You cannot walk to Boston.

– Вай? – изумился Николай.

– Becаuse it’s America, not Russia. You have to pay for the road, and all lands are privаte here. If you cross it, you’ll be arrested or even killed. Understand? Now get out of my sight! (Потому что это Америка, не Россия. За дороги нужно платить, и вся земля частная. Если ты пересечешь, тебя арестуют. Или кокнут. Понял? А теперь вали с моих глаз!)

– Бат хау ай гоу Бостон? (А как же я попаду в Бостон?)

Но полицейский уже уехал, обдав его фонтаном воды с грязью.

Николай стоял под дождем, совершенно потрясенный. Ни хрена себе свободная страна, если никуда нельзя пойти пешком! Факинг капиталисты – все только за деньги! Даже дороги!

Ночью он мыл посуду в корейском ресторане «Golden Mandarin»[9], что рядом с автобусной станцией. На кухне была жуткая духота, запах корейских приправ спирал дыхание, а руки разъедало какой-то едкой мыльной дрянью.

Три плотных корейца в грязных халатах колдовали у плиты над чанами с едой, и один из них, самый молодой – хозяин ресторана, – вкалывал больше всех и весело кричал Николаю по-русски:

– Хэй, епеный по голова! Бистро работай, бистро!.. Хэй, твой глаза косой, на кошка не наступай!.. Хэй, твой жопа с ручкой! Неси чистый посуда, кушать будем! – И со смехом переводил свои ругательства другим корейцам.

Он оказался бывшим студентом Университета Лумумбы и, компенсируя, видимо, свои московские унижения, взял Николая на работу за два доллара в час, еду и возможность демонстрировать корейцам свои познания в русском мате.

Впрочем, выбора у Николая все равно не было – к ночи полиция выгнала из автовокзала всех бездомных, и Николай, спасаясь от дождя, зашел в ближайшую забегаловку-ресторан, твердо решив из семи своих долларов потратить на еду только три. В ресторане головокружительно пахло жареной говядиной, но на три доллара Николаю насыпали в тарелку только два больших черпака риса с каким-то соевым соусом, на что Николай выматерился по-русски. И тут же услышал восхищенный ответ:

– What? Ти русски? Are you Russian?

Через час он уже мыл на кухне посуду, а утром Чу Бьен отвез его и остальных своих рабочих в какую-то конуру не то в китайском, не то корейском квартале, где в полуподвале обшарпанного кирпичного дома старая кореянка держала общагу корейских нелегальных эмигрантов: в трех крохотных комнатках стояли двухэтажные койки-нары, и на них посменно спали восемнадцать человек, оплачивая этот приют по пять долларов за сутки. Впрочем, на полу, на циновках, можно было спать за три доллара, и у этой кореянки можно было купить дешевые контрабандные сигареты и пиво…

Жизнь на дне и жизнь на вершине имеют одно общее качество: и там, и там денег катастрофически не хватает, а потому и на дне, и на вершине люди работают по четырнадцать и даже по шестнадцать часов в сутки, выжимая себя до немочи и до кругов перед глазами. И никакие профсоюзы не регламентируют рабочий день ни миллионера, ни уличного мойщика машин. Разница только в том, что на вершине за час зарабатывают суммы с нулями, а на дне – без нулей. Но при этом миллионер, заработав за день всего пару тысяч долларов, чувствует себя нищим и несчастным, а нищий, заработав за день двадцатку, чувствует себя миллионером и идет гудеть в пивной бар.

Чтобы собрать полсотни на билет до Бостона, Николаю нужно было проработать не меньше недели, однако чем больше он думал о возвращении к Лэсли, тем ясней становилось, что вернуться просто так и сказать: «Хай, ай эм бак!» (Привет, я вернулся!) – он уже не может. А если ребята Натана еще и дежурят там, то тем более.

Что же делать? Без денег – ни вырваться из этой сиракьюсской западни, ни купить оружие, чтобы разобраться с Натаном. А заработать несколько сотен мытьем посуды просто невозможно. Оставалось одно: грабануть что-то или кого-то. И сколько ни говорил себе Николай, что тут, в Америке, этого нельзя делать, что здесь он не знает самых элементарных правил и может влипнуть на первом же шагу, что даже местные тут прокалываются, и каждый день по телику показывают арестованных грабителей банков, почтовых отделений и ювелирных магазинов, – мысли его все равно возвращались к обдумыванию вариантов. Взять банк? Но нужно оружие и машина, чтобы смыться. Ювелирный магазин? То же самое плюс надо иметь концы, куда девать добычу. Ограбить прохожего? Но в этой стране и безработные ездят на машинах, и даже Лэсли, школьная учительница, не имела дома наличных, а держала все свои деньги в банке. Оставалось одно: блатонуть ресторан, в котором он работал. Место было доходное, живое, рядом с автостанцией, и два раза в сутки у хозяина собиралась приличная наличность, по прикидке Николая – под тысячу долларов. Эти деньги Чу Бьен относил в банк – в семь утра он уносил туда бумажный пакет с ночной выручкой, а в восемь вечера, перед закрытием банка, – пакет с дневной. И хотя банк был буквально через дорогу, Чу всегда сопровождал кто-нибудь из корейцев. Но это Николая не смущало, он мог легко справиться и с тремя, отключить их прямо на улице, у светофора, отнять пакет с деньгами и… Вопрос был в том, где взять машину для отрыва?

Николай стал следить за потоком транспорта в восемь утра и в семь вечера и к концу третьей недели уже имел план действий. Ясно, что утром проводить операцию нельзя – светло и полно машин, все едут на работу, не оторвешься. А вечером… К сожалению, даже в семь вечера еще совершенно светло. Но поток машин пореже. То есть можно схватить пакет с деньгами, ринуться к ближайшей машине, проезжающей перекресток, выбросить из нее водителя и – деру. Правда, может оказаться, что водитель успеет защелкнуть дверцу машины. Но если купить игрушечный пистолет (у Джонни игрушечные пистолеты и автоматы выглядели лучше натуральных) и если погулять вокруг ресторана, чтобы изучить все улицы и выбрать маршрут отрыва…

Жизнь, однако, опередила Николая. В два часа ночи, когда поток клиентов обычно пресекался, за стеклянной дверью «Golden Mandarin» остановился мотоцикл, и два молодых черных парня в масках-чулках вбежали в ресторан. Один из них – высокий верзила в пиджаке и с двумя «береттами» в руках кричал: «Everyone lie down! On the Root! Down!» – «Всем лечь на пол!», а второй – маленький и безоружный – тут же перемахнул через стойку к кассе, боксерским ударом послал Чу в нокаут и стал выгребать из кассы деньги, засовывая их в коричневый бумажный пакет.

Николай и два повара-корейца лежали на влажном кафельном полу кухни, возле тарелки с кошачьей едой, и через открытую в зал дверь Николай видел черного верзилу с двумя «береттами» навскидку и пританцовывающего от нетерпения так, словно ему нужно было немедленно пописать. «Come on, man! Come on!» – торопил он своего партнера, водя «береттами» по залу. Карманы его пиджака топорщились коричневыми бумажными пакетами, взятыми, видимо, только что в предыдущем ограблении, а за стеклянной дверью и окнами ресторана ритмично рокотал мощный мотор мотоцикла «хонда».

В момент, когда верзила снова сказал что-то своему партнеру, Николай взял кошачью тарелку и сильно, как фрисби, метнул ее через зал. Тарелка ударилась в окно, и витринное стекло осыпалось с жутким звоном. Черный грабитель резко повернулся и, стоя спиной к кухне, стал палить в темноту за окном из обеих «беретт». Николай в два прыжка оказался у него за спиной и обрушил на его шею, в основание затылка, сокрушительный, как колуном, удар локтем. Даже сквозь грохот выстрелов было слышно, как хрустнули у негра шейные позвонки. Николай перехватил один из пистолетов из руки падающего бандита и повернулся с ним к его партнеру. Тот тут же поднял руки и залепетал:

– Don’t kill me, man! Don’t kill me! – He убивай меня! Не убивай меня!

Николай нагнулся над распластанным на полу верзилой и вытащил из карманов его пиджака два толстых бумажных пакета. Потом, отступая, дошел до двери, открыл ее спиной, вышел из ресторана, сел на тарахтящий мотоцикл, сунул пакеты и пистолет за пазуху и, еще не веря своей удаче, откинул подножку мотоцикла и дал газ.

Ночная Америка приняла его ликующую душу и сердце, стучавшее в ритме «хонды».

Удачи, как и беды, никогда не ходят в одиночку. Через час на обочине пустого ночного шоссе он увидел мигающие красные огни какой-то машины и одинокую женскую фигуру возле нее. Он сбавил газ и притормозил. Фара мотоцикла высветила «Вольво-240», открытый багажник, спущенное заднее колесо, какие-то инструменты возле него и слезы на глазах женщины-испанки.

– Мей ай хэлп? – галантно и почти как натуральный американец предложил ей помощь Николай, не вставая с седла.

– No. Thank you. I’m waiting for police. (Нет, спасибо. Я жду полицию.)

– О’кей, – сказал Николай, понимая, что она его просто боится. И повернул руль к шоссе, чтобы уехать.

– Momentо! – сказала испанка.

Он вопросительно повернулся. Теперь, когда она увидела, что он уезжает, ей стало еще страшней остаться тут одной.

– Are you German? – спросила она.

– Йес, – соврал Николай.

– Can you change that God damn tire? I can’t turn the nut. (Вы знаете, как поменять это чертово колесо? Я не могу повернуть гайку.)

Николай не понял и половины, но по ее голосу и жесту было ясно, что она просит о помощи. Он выключил двигатель «хонды», встал с мотоцикла и подошел к заднему колесу «вольво». Слава Богу, что эта дурочка не смогла открутить гайки – она пыталась снять колесо машины, даже не поставив ее на домкрат. Хотя домкрат был тут же, в дерматиновом футлярчике. А в багажнике лежала запаска. Николай взял эту запаску и тут же понял, что дело хана, запаска была спущенной.

– Oh, my God! – сказала испанка, когда он показал ей, что эта запаска мягкая, как детская клизма. – But I think she has а pump. You see this is my daughter’s car. She is camping now in Europe… (Но мне кажется, у нее был насос. Понимаете, это машина моей дочки, она сейчас путешествует по Европе.) – Она зашарила в багажнике и действительно выудила из него ножной насос. – May be we can pump this tire? My mechanic is right there, two miles… (Может, мы можем подкачать колесо, мой механик тут рядом, в двух милях.)

Николай в сомнении покачал головой. Впрочем, если подкачать, то две мили она, наверно, протянет. Зависит от того, какой там прокол. Он подсоединил насос к колесу и стал качать. Через минуту шина напряглась, он нагнулся к ней и послушал. Еле слышное шипение означало, что воздух где-то выходит, но в конце концов две мили можно проехать и на ободе. Он докачал шину до стальной твердости, бросил запаску и инструменты в багажник и сказал женщине:

– Гоу! Ай гоу афте ю. О’кей?

– Oh, thank you! Gracias! Thank you very much! – сказала она, садясь за руль.

«Кажется, я ее трахну сегодня», – весело подумал Николай, катя за «вольво» на мотоцикле и светя фарой на ее левое заднее колесо.

Через минуту, на выезде с надписью «Brigewater», «вольво» свернула с шоссе, миновала несколько темных улиц какого-то спящего городка и – уже на спущенном колесе – въехала на темную и пустую бензозаправочную станцию «Mobil». Тормознув у закрытого гаража, испанка вышла из машины, заперла дверцу и бросила ключ от машины в почтовую прорезь в двери гаража. Потом подошла к Николаю:

– I don’t know how to thank you! You are a real gent-leman! Now I can walk home. It’s just a couple blocks from here. Gracias! (He знаю, как благодарить вас. Вы настоящий джентльмен. Теперь я дойду до дома, это тут рядом, пара кварталов. Спасибо.)

– Сит. Садись, – коротко сказал ей Николай и кивнул на сиденье у себя за спиной.

Испанка посмотрела на сиденье, потом на Николая. В ее глазах были и сомнение, и опаска обидеть своего спасителя. Но Николай молчал, только смотрел ей прямо в глаза.

– Thank you, – тихо сказала она и села на мотоцикл, вынужденно обняв Николая за талию. Даже спиной, сквозь одежду, он почувствовал ее большую и мягкую грудь. И понял, что все будет, – только не надо спешить.

– It’s here, – негромко остановила она его действительно через три квартала, возле двадцатиэтажного и темного жилого дома. – Do you want а cap of cafe?

И все действительно было замечательно, буквально как в кино и даже еще лучше. С семнадцатого этажа из окна ее спальни открывался роскошный вид на Бриджуотер и на мост через реку, по которой шли темные баржи с силуэтными огнями. А испанка по имени Кармелиа сидела совершенно голая на широком подоконнике и, забросив ноги Николаю на плечи, тихо стонала в такт его мощным ударам. Рядом с ее голой задницей стоял высокий бокал с ямайским ромом, кока-колой, лимоном и льдом. Ритмично вбивая свое долото в податливую испанскую плоть, Николай периодически дотягивался рукой до бокала и остужал себя этим замечательным коктейлем. Или закуривал «Мальборо». Потом, устав от работы стоя, но не снимая Кармелию с себя, он перенес ее на широченную кровать, лег на спину и предоставил ей полную свободу действий. Судя по фотографии, которая стояла на тумбочке возле ее кровати, ее дочке было не меньше тридцати, и, значит, ей было лет пятьдесят, а то и больше. Но трахалась она с живостью и неистовством кубинской студентки. А на рассвете принесла из ванной банку с вазелином, сама густо смазала им вновь воспрявшую палицу Николая и стала на кровати на четвереньки. «Как поросенок», – мельком подумал Николай.

– But slow, please. Slow… – попросила она.

И тихо застонала, когда он вошел. Да, все было замечательно в эту сквозную майскую ночь, но если говорить о прямом переводе термина «делать любовь», то это был как раз тот самый случай: они оба, и Кармелиа, и Николай, делали секс – механически, как опытные самец и самка. И не друг другу, а скорее каждый – через партнера – себе. Его член был для нее не предметом любви, а инструментом для достижения оргазма, а ее широкая мокрая щель, полная жадной мускулистой силы, и даже ее податливый канал были удобно подвернувшимся сосудом для спуска застоявшейся спермы. Как дюжина таких щелей и задниц в его прошлой жизни в России – не больше.

В семь утра Кармелиа сказала, что ему пора уходить, поскольку ей нужно собираться на работу. Он принял душ, вытерся ее полотенцем с портретом Фиделя Кастро, побрился ее бритвой, сунул «беретту» за пояс так, чтобы Кармелиа не видела, и выпил крепкий кофе, который она за это время сварила. Провожая его голышом до двери, Кармелиа сказала:

– By the way, you are not German. I think you are Hungarian. Right? (Между прочим, ты не немец. Я думаю, ты венгр. Да?)

– Йес, – сказал он и вышел из ее квартиры.

– Gracias, darling! Thank you for everything! – пропела она в дверную щель и закрыла дверь.

«Нет, все-таки есть разница с Россией», – подумал он, нажимая кнопку лифта. Здесь тебя благодарят за секс. И даже не на одном языке, а на двух!

Двери лифта открылись, он вошел в просторную кабину, где уже стояло несколько человек с утренними газетами в руках, спустился вниз, миновал в вестибюле портье и увидел на улице полицейскую машину и «техничку». «Техничка» лебедкой поднимала его мотоцикл. Николай с безучастным видом прошел мимо к автобусной остановке, куда шли и остальные жители дома со своими утренними газетами. Он и не собирался пользоваться этим мотоциклом, у него в кармане было три тысячи долларов, которые пять часов назад он экспроприировал у черного бандита. Да, всего пять часов назад он был ничто – мойщик посуды в корейском ресторане. А теперь он с тягуче-приятной слабостью в ногах и тремя тысячами долларов в кармане доехал автобусом до центра города, остановился возле телефона и набрал сначала цифру «1», потом «617», а потом номер Лэсли. И, не ожидая голоса автотелефонистки, ссыпал в прорезь всю мелочь.

– Thank you, – пискнул автоголос. – You have four minutes. – И тут же пошли гудки. Николай посмотрел на свои часы. Было 7.50 утра, через десять минут Лэсли и Джонни должны выйти из дома.

– Hello! – прозвучал наконец запыхавшийся голос Джонни.

– Гуд морнинг, Джон. Итс ми, Ник. Хау ар ю?

– I’m okay. – Голос мальчика зазвучал сухо. – Do you want to talk to my mam?

Хочет ли он говорить с его мамой?

– Но, Джонни. Тэл хё: ай лав ю вери мач. О’кей?

– Мами! – тут же восторженно закричал Джонни и пересказал матери, что это Ник и что он их очень любит. Потом в трубке прозвучал встревоженный голос Лэсли:

– Where are you, Nick? Are you okay?

И столько тревоги и заботы было в этом голосе, что у Николая похолодело в груди.

– Йес. Ай эм о’кей. Сэнк ю, – сказал он, глядя на красивый, песочного цвета пиджак в витрине магазина.

– Someone was asking for you yesterday. But they are gone now. I don’t like them, Nick. They are cоming second time. Are they after you?[10]

«Ага! Значит, эти паскуды набрались-таки наглости ткнуться к Лэсли еще раз! Нужно успокоить ее».

– Донт вори. Ай эм о’кей. Ай вил би бак, о’кей? (Не беспокойся, скоро вернусь.)

– When?

Если бы он знал, когда он вернется! Но пусть она не волнуется.

– Сун, – сказал он. – Очень скоро. Вэри сун.

– We’ll be waiting for you.

Они будут ждать его.

– Сэнк ю, Лэсли. Ай лав ю.

В этот июньский уик-энд в Нью-Йорке стояла уже августовская жара. Вырвавшись из подземного туннеля, поезд «D» помчался по надземному виадуку. Слева и справа были обшарпанные кирпичные дома, увитые наружными пожарными лестницами и увешанные линялыми вывесками: «BAR», «GROCERY», «FLOWERS», «PHARMACY», «FOOD», «DINER». Потом поезд сделал крутой поворот, и за окнами, в просветах меж домов, распахнулись серебристая гладь океана, полосы прибрежных пляжей, чертово колесо и другие аттракционы какого-то парка. А на домах линялые американские вывески сменились новыми русскими: «АПТЕКА», «ШАШЛЫК», «МЫ ГОВОРИМ ПО-РУССКИ», «КОМИТЕТ ВЕТЕРАНОВ», «ДОМ АКТЕРА», «В ГОСТЯХ У ВАДИМА МУЛЕРМАНА».

Тут поезд остановился, и низкий голос черного машиниста весело объявил по радио: «Brighton Beach or Little Russia. The last stop. Enjoy your day! Have a fun! Say hello to Mister Eltsin!» (Брайтон-Бич, или Маленькая Россия. Последняя остановка. Приятного дня! Наслаждайтесь! Передайте привет Ельцину!)

Пассажиры засмеялись, и Николай тоже невольно улыбнулся. На нем были песочный французский пиджак, голубые джинсы, светлая джинсовая рубашка и итальянские туфли – все за 420 долларов. И от безумной цены этой одежды у него было приподнятое настроение. Вот и он выглядит как американец, и вообще Америка – это замечательная страна, даже черные машинисты сабвея желают тебе радости и шуткой поднимают настроение.

Он вышел из вагона и спустился по лестнице на широкую, шумную и многолюдную улицу. Вокруг звучала русская речь, и прямо под лестницей, на тротуаре стояли столы торговцев русскими книгами и кассетами, а из динамиков хрипел-предупреждал голос Высоцкого: «Идет охота на волков, идет охота!» И настаивал женский: «Американ бой, уеду с тобой, Москва – прощай!» Рядом, перед дверью булочной, упитанные молодки торговали горячими румяными булками с маком, вишнями, яблоками. Еще дальше, прямо из окна магазина «Белая акация», люди покупали пироги с капустой и с мясом, тут же, на фоне афиши «ПРОЩАЛЬНАЯ ГАСТРОЛЬ МАШИ РАСПУТИНОЙ», стоял какой-то кавказского вида парень с жаровней и кричал: «Чебуреки! Горячие чебуреки!» А мимо текла толпа прохожих – она завихрялась у фруктовых, рыбных и мясных магазинов, громко торговалась с продавцами, придирчиво выбирала помидоры, огурцы, персики, киви, клубнику, лимоны, свежую картошку, бананы, арбузы, дыни – и все это в мае, в мае, подумал Николай.

«Ну, жидовское Сочи!» – сказал он сам себе и спросил у какой-то толстой еврейки, где тут ресторан «Садко». «А за тем углом, молодой человек», – сказала она нараспев, но при этом смерила его таким взглядом, что весь его костюм вмиг обесценился и он сразу почувствовал себя нацменом в стране Старшего Еврейского Брата. И это было такое острожалящее ощущение, что он даже поразился: так вот как жиды, грузины и все прочие нацмены чувствуют себя в Москве!

Впрочем, он тут же отогнал эту мысль, ему сейчас не до евреев! У него есть наводка. Единственная, но есть! Натан сказал ему в первый день, что любит солянку в «Садко», и теперь он найдет этого Натана и скажет: «О’кей, в чем дело? Да, я дал тебе пару раз по шее, а ты мне должен тринадцать сотен. Разве мы не квиты? В конце концов, дай мне тоже по шее, но зачем подсылать мокрушников? Я же тебя не замочил…» И если на этом Брайтоне действительно есть русская мафия или хотя бы пара воров в законе, то любой кодлый суд отменит охоту за его головой. Конечно, они могут дать Натану право избить его, отфуячить, но и только… Он вошел в «Садко» и сразу увидел, что попал куда надо – за окном раздевалки сидел фиксатый амбал с косой челкой и наколкой на левой руке, курил «Мальборо» и читал «Советский спорт». Но Николай не остановился, а пошел прямо в зал. Однако Натана в зале не было, и вообще там была совершенно мирная обстановка: на крохотной сцене три музыканта пили пиво и расчехляли инструменты, а за двадцатью примерно столиками сидели человек тридцать – семьями, с детьми. Ели салаты, борщи, купаты, шашлыки и блины со сметаной. А пили кока-колу и минеральную воду. Короче – не сходняк.

– Smoking или нет? – подлетел к Николаю верткий официант, тоже определив в нем русского с первого взгляда, несмотря на все его западные шмотки.

– Курю, – сказал Николай, и официант посадил его за столик в секцию для курящих, хотя деление было, прямо скажем, условное – за соседним «некурящим» столиком сидела семья с детьми. Николай заказал солянку, шашлык и пиво и спросил у официанта как бы между прочим:

– Натан будет сегодня, не знаешь?

Официант посмотрел на него с оторопью:

– Какой Натан?

– Ладно, извини, я спутал…

Солянка действительно оказалась классной, Николай даже не подозревал, что он так соскучился по настоящей русской еде. Но он приехал сюда не ради солянок и не для того, чтобы смотреть, как евреи, выбрасывая ноги, танцуют «семь сорок» под оглушительную музыку. Он вышел в тамбур-вестибюль, подошел к окну раздевалки и в упор спросил у фиксатого:

– Где зэчил, кореш?

Тот посмотрел на него долгим взглядом, потом сказал:

– Игарка. А ты?

– Коми и Мангышлак. Два срока.

– А тут на гастролях? Или совсем? – Фиксатый протянул ему пачку «Мальборо».

– Кореша ищу, – уклончиво сказал Николай, беря сигарету. – Может, знаешь его? Натан…

– Кто? Кто? – Фиксатый вдруг закашлялся.

– Натан, – повторил Николай. – Он говорил, что тут кантуется. На солянку меня приглашал. Может, свистнешь его? У меня к нему дело.

– Гм… – откашлялся фиксатый. – А как сказать? Кто спрашивает?

– Просто скажи: из Москвы, знакомый. Пусть ему сюрприз будет. Лады?

Фиксатый кивнул, и Николай, довольный своей удачей, вернулся в зал. Там оркестрик уже гремел «Москву златоглавую». А в раздевалке фиксатый порылся в картонном ящике под стойкой и извлек из-под нард и порножурналов пожелтевшую газетку «North Shore News». На ее первой странице было фото Николая Уманского. Фиксатый снял телефонную трубку и набрал номер.

В спешащем в аэропорт «бьюике» 35-летний рыжий бородач снял трубку зазвеневшего радиотелефона.

– Что? – сказал он изумленно. – Иди ты! Сам пришел и Натана спрашивает? Скажи ему, что как раз сейчас он прилетает из командировки. – И сам рассмеялся своей шутке. – Да, да, пусть сидит и ждет! – И, положив трубку, радостно стукнул рукой по рулю: – Бинго! Очко!..

В 15.20 он вышел из прокуренного самолета «Аэрофлота» и в потоке пассажиров оказался в зале таможенного контроля. Кроме куртки и небольшой спортивной сумки, у него ничего не было. Он предъявил таможеннику эту сумку, декларацию с прочерками «не болел… не имею…» и паспорт с туристской визой.

– Thank you. Mister Konkin. Welcome to America!

Он шагнул из таможенного зала к двери в Америку, и эти двери автоматически распахнулись. За дверью стояла толпа людей, они держали над головами таблички с надписями: «Маня, я здесь!», «Горин, с приездом!» и т. п. Не успел он сделать и двух шагов, как рыжий бородач, державший над головой табличку «Конкин», торопливо шагнул ему навстречу.

Тем временем в «Садко» фиксатый гардеробщик подошел к столику Николая и сказал:

– Тебе повезло, кореш. Он скоро будет.

– Спасибо. Пива выпьешь со мной?

– Пива можно, – охотно согласился фиксатый и сел.

Миновав дорожные развязки, они выскочили на гудящее от машин шоссе. Мелькали гигантские рекламные стенды – «Toyota», «SONY», «Finlandia». Потом вдали, поверх деревьев и крыш, Конкин увидел знакомые по кино очертания американских небоскребов. Но рыжий бородач свернул под указатель «Brooklyn-Queens Express Way» и поехал на юг от этих небоскребов.

Конкин вопросительно взглянул на него, но смолчал. А тот, поймав этот взгляд, сам объяснил:

– Дело есть в Бруклине. Срочное. До главной работы. Тебе лишний кусок не помешает? Зелеными! Заодно Брайтон посмотришь…

– Два, – сказал Конкин.

– Что «два»? – не понял водитель.

– Мне в Москве сказали – два куска.

– Это за главную работу. За завтра. А сегодня – так, левая халтура.

– Мокрая?

– Ну, само собой!

– Два куска.

Все-таки они выпили и водки. Причем фиксатый Борис сам притащил из кухни запотевший графинчик «Абсолюта» и закусь – соленую капусту, холодец и салат «оливье». После второй рюмки они выявили общих московских знакомых, а после третьей обнаружилось, что и судьбы их схожи – в 1952 году, во время последней волны сталинских арестов, родителей Бориса арестовали, а его, трехлетнего, отправили в детдом для детей «врагов народа». Там ему дали новое имя и фамилию, и он уже никогда не видел своих предков, а стал уличным «щипачом». Правда, на этом сходство их судеб кончалось, потому что в 1979-м, перед концом своего срока, Борис прямо в лагере получил от «кума» ультиматум: или в эмиграцию по еврейской визе, или новый срок. Так он оказался в Америке.

– Аж в 79-м?! – восхитился Николай. – Повезло тебе, бля! Подфартило! Я в 79-м, знаешь, где был! А ты тут! Это ж офуительная страна! Давай за Америку!

– О чем ты говоришь! Рай! – чокнулся с ним Борис. – А люди какие? Добрее американцев в мире нет!

– Доверчивые они только, – сказал Николай, залпом опрокинув свою рюмку.

– Мудаки потому что, – подтвердил Борис и, увидев зовущие знаки официанта, добавил: – Извини, мне надо гардероб проверить.

Он вернулся через минуту и, перекрывая музыку оркестра, сказал Николаю:

– Этот столик на вечер заказан. Может, выйдем на воздух, подышим?

– А как же Натан? – тут же протрезвел Николай.

– А он подойдет, никуда не денется. Пока он будет свою солянку есть, мы голову у моря проветрим. А то я тут уже офиздинел от этих фрейлихсов! – И, не дожидаясь ответа, приказал официанту: – Стасик, спрячь наш графинчик, мы минут через двадцать вернемся.

Но когда они перешли высокий прибрежный прогулочный настил – виадук и зашагали по песку к черной воде, Борис вдруг вспомнил, что забыл оставить официантам ключ от раздевалки.

– Подожди меня тут, не уходи! Я живо туда и назад – две минуты!

Что-то не понравилось Николаю в его голосе, но, пока он думал, Борис уже исчез в вечерней серости под стояками деревянного настила. Николай, стараясь не черпать обувью песок, подошел к океану, йодный запах и серые волны, которые хлопались о берег рядом с его ногами, напомнили ему Бостонский залив и мягкие теплые губы Лэсли. «Ай вона мэйк лав ту ю, кэн ай?» – сказала она тогда в машине и сама поцеловала его прямо в губы, да так, что он поплыл от этого поцелуя в совершенно другую жизнь – семейную, тихую, безоблачную жизнь с дневными детскими играми и ночными страстями взахлеб. И так близка теперь эта жизнь, так доступна, возможна…

Шаги по песку заставили его обернуться. В темноте он неясно различал приближающуюся фигуру – Борис или Натан? Нет, и тот, и другой пониже ростом. Но чем ближе фигура, тем знакомей. И вдруг…

– Конкин? – спросил он враз охрипшим голосом.

– Колюн? Это ты, что ли? – отозвался Конкин.

– Е-мое. Так это они тебя на меня зарядили?

– Похоже, Коля.

– Ну, бляди!

– Стой, где стоишь!

– Ты что, сдурел? Конкин!

– Работа есть работа, Колюн.

– Но мы ж с тобой… – Николай сунул руку под пиджак, за пояс.

Негромкий выстрел совпал с ударом волны о песок и осек реплику и жест. Конкин стрелял с бедра, но попал точно в голову. Николай упал затылком в воду, холодная волна затемнилась его кровью. Конкин нагнулся, вытащил из-за пояса Николая «кольт», а из кармана кошелек и снял с его руки часы.

– Потерял ты тут форму, Коля, – сказал он покойнику.

Через двадцать минут в «Садко» он ел солянку и не спеша допивал «Абсолют» из того самого графинчика, который не допили фиксатый Борис и Николай Уманский.

Рядом, на пятачке перед крохотной сценой, эмигранты отплясывали «Ой, Одесса, жемчужина у моря!».

Он посмотрел на них спокойными трезвыми глазами. Да он и не имел права пьянеть. Завтра его ждала работа.

Охота за русской мафией

Все описанные здесь события произошли в действительности, а главные герои этой истории – полицейский детектив Питер Гриненко и агент ФБР Билл Мошелло – названы своими подлинными именами. Также своими подлинными именами названы почти все преступники, теперь уже мертвые. Что касается преступников, оставшихся в живых, то, well, автор решил слегка изменить их фамилии, чтобы не усложнять себе жизнь.

Часть первая

ВОРЫ

16 сентября 1983 года, в полдень, принимая очередной телефонный звонок, телефонистка ФБР на Федерал-Плаза в Нью-Йорке (Federal Plaza, 26, New York) сказала абоненту: «Одну минутку!» – и повернулась к старшему:

– Русский звонит! Включить запись?

– Русский? – удивился старший телефонист. – А что он хочет?

– Его английский ужасен, но он хочет «кому-то говорить про будущее преступление. По-русски».

– Так соедини его с контрразведкой.

– А как насчет записи? – спросила телефонистка.

Старший насмешливо улыбнулся. Чем меньше у человека должность в ФБР, тем большим политиком он себя воображает. Хотя от русских действительно можно ждать чего угодно. Всего две недели назад они сбили корейский авиалайнер и угробили 269 пассажиров. А незадолго до этого палестинец, стрелявший в Папу Римского, признался, что прошел тренировку в СССР. Так что, конечно, русские – монстры. И может быть, это как раз та ситуация, когда он должен на свой страх и риск, то есть без приказа начальства, включить звукозаписывающую аппаратуру. Ведь черт его знает, догадались ли там, в контрразведке, с первой минуты включить магнитофон…

Но тут, спасая старшего от трудного решения, замигал сигнал прерванного разговора и голос из контрразведки сказал в наушниках:

– Переведите этого русского на Квинс. 31–40.

– Сэр, неужели он действительно хочет предупредить преступление? – удивилась телефонистка, хотя обсуждать разговоры не в правилах ФБР.

– Так он говорит, – ответили из контрразведки. – Но это не имеет к нам отношения, это что-то насчет ограбления.

– Все равно это впервые на моей памяти, чтобы русские звонили в ФБР предупредить преступление! – пробормотала телефонистка и набрала 31–40.

– Детектив Питер Гриненко, – прозвучал голос.

– Это оператор с Федерал-Плаза. У меня на линии один русский, контрразведка дала ваш номер. Вы говорите по-русски?

– Да, говорю.

– Но у меня в списке нет вашего имени… – сказала телефонистка, листая служебный справочник.

– Я не сотрудник ФБР. Я детектив нью-йоркской полиции, недавно назначенный сюда для специальных расследований.

– Ясно. О’кей, соединяю! Пожалуйста, мистер! Алло! Мистер! Черт! Он отключился! Извините, сэр…

– Ничего, – успокоил ее Гриненко. – Для русских это типично. Дайте мне контрразведку.

Через минуту, переговорив с агентом, который принял в контрразведке звонок русского, детектив Гриненко набрал номер телефона и сказал по-русски:

– Алло, могу я поговорить с мистером Лисицким?

– Да… – осторожно ответил негромкий голос.

– Это детектив Питер Гриненко. Вы сейчас звонили в ФБР насчет какого-то преступления. Как я могу помочь вам?

– Это не телефонный разговор, – глухо ответил русский. – Это важное дело, но… Я не могу по телефону…

– Вы можете прийти к нам в офис. Это на Квинс-бульвар…

– Нет, нет! – прервал русский. – К вам я прийти не могу! Но вы можете приехать ко мне. У меня маленький рыбный бизнес «Dreamfish»[11] на Варрак-стрит, Манхэттен.

– Вы сказали агенту контрразведки, что вашему бизнесу что-то угрожает. Это прямо сейчас?

– Я не могу вам сказать по телефону… Но это важно! Вы можете приехать?

– О’кей, мистер Лисицкий. Мы сейчас приедем. – И, положив трубку, Гриненко посмотрел на Билла Мошелло, своего партнера в ФБР. Билл – 34 года, 85 килограммов, рост 165 см – сидел за соседним столом, перечитывая полицейский рапорт о бегстве из штата Флорида двух взломщиков-цыган, и делал вид, что его совершенно не интересует этот разговор. Тем более что он не понимал по-русски ни слова.

– Билл! – сказал Гриненко.

– Да… – отозвался Мошелло, не поднимая глаз от флоридских документов.

– Мы едем в центр города. Сейчас.

– Зачем?

– Ты же слышал. Какой-то русский сам позвонил предупредить о будущем преступлении. Но он боится говорить по телефону. Так что оторви свою задницу от стула и поехали!

– Ну… – протянул Билл и впервые посмотрел на своего партнера. – Перед тем как обещать ему приехать, ты мог бы обсудить это со мной. Верно?

Питер на секунду задержался с ответом. Уже не первый раз в их отношениях проскальзывает эта нота разногласия. Хотя полгода назад, в марте 1983-го, Билл сам перетащил Питера в ФБР из Бюро контроля за организованной преступностью, где служат сливки сливок нью-йоркской сыскной полиции и где у Питера была репутация одного из лучших детективов по автомобильной преступности. Но тогда ФБР как раз начинало охоту за «красной мафией», и самым громким делом в то время было убийство в Манхэттене русского эмигранта Юрия Брохина, автора книг «Суета на улице Горького» и «Большая красная машина: взлеты и падения советских олимпийских чемпионов». В первой книге Брохин рассказал о московских шулерах, валютчиках, картежниках и подпольных миллионерах, во второй – о коррупции в советском спорте. Хотя ни одна из этих книг не стала бестселлером, но обе удостоились рецензий в «Таймс бук ревью» и дали Брохину возможность выступать экспертом по советской политике в «Нью-Йорк таймс», «Диссент» и «Джюиш дайджест». Когда 11 ноября 1982 года Юрий Андропов, бывший глава КГБ, сменил в Кремле Брежнева, Брохин объявил своим друзьям, что в Москве он был близко знаком с сыном Андропова Игорем и садится писать книгу о личной жизни Андроповых. А через три недели, 6 декабря, Брохина нашли мертвым в его квартире на Западной сорок седьмой улице, в постели, с простреленной головой. Рядом, в тумбочке, лежали нетронутыми 15 тысяч долларов. Эти-то нетронутые 15 тысяч плюс репутация Брохина как советолога дали основания прессе тут же объявить, что тут замешана «рука Москвы». Нью-йоркская газета «Пост» даже сообщила, что Брохин был другом болгарского диссидента, убитого агентами КГБ с помощью отравленного зонтика.

Таким образом, смерть принесла Брохину именно ту славу, о которой он жадно мечтал при жизни: журнал «Нью-Йорк» напечатал его огромный, на всю страницу, портрет и большую статью с подзаголовком «Был ли писатель-эмигрант Юрий Брохин убит русской мафией?». Правда, основное название статьи вряд ли понравилось бы Юрию, статья называлась «Смерть дельца»…

По стечению обстоятельств автор этих строк знал Брохина еще в Москве, по сценарному факультету киноинститута, где мы оба учились в 60-е годы (я на дневном отделении, а Брохин – на заочном). Правда, потом наши дороги разошлись: я стал работать в кино, а Брохин – в картежной суете улицы Горького, о чем впоследствии и написал первую книгу. И когда в 1979 году я эмигрировал в США, Брохин был тут уже давним жителем, он пригласил меня к себе, хвастал, что получил за первую книгу 40 тысяч долларов (слегка приврал), но кормил настоящим американским стейком и возил по Манхэттену в роскошном черном «бьюике». «Только у двух русских есть такой «бьюик», – сказал он гордо. – У Брежнева и у меня!» Поскольку это был первый «бьюик», который я видел в своей жизни, я поверил. Тогда же я познакомился с его женой – красивой и тихой Таней, бывшей московской актрисой, которая работала секретаршей на радио «Свобода».

Может быть, потому, что Юре нравилось демонстрировать именно мне, бывшему московскому сценаристу, свои американские успехи – у него было все, о чем может мечтать свежий эмигрант: квартира в Манхэттене, «бьюик», литературный агент и красавица жена, – может быть, поэтому я не стал больше бывать у Брохиных. Не из зависти, а просто я не понимал, каким образом заурядный московский картежник стал известным американским писателем. Ладно, еще одно признание – русская красавица Таня Брохина была моим типом женщин и так нравилась мне, что я предпочитал не видеть ее, чем поедать глазами жену своего приятеля…

Через два года, в апреле 1981-го, я прочел в русской нью-йоркской газете траурное объявление о ее трагической смерти: Юрий Брохин нашел ее утонувшей в ванне. Среди сотрудников радио «Свобода» тут же пошли разговоры, что Таня умерла не случайно, что тут не обошлось без наркотиков и, может быть, чего похуже. Некоторые открыто предполагали, что Брохин убил Таню, чтобы получить страховку. Тем не менее я пошел на похороны. Худой, подтянутый, с развернутыми, как у Юла Бриннера, плечами, в черном костюме, черноволосый, с мефистофельской бородкой, с большими и острыми темными глазами и с глубокой упрямой складкой над переносицей, Юрий был печален соответственно ситуации и отнюдь не выглядел убийцей.

– Прими мои соболезнования, – сказал я.

– Спасибо, что пришел. Останься на поминки, – ответил он.

Но что-то мешало мне пойти к нему в дом и пить водку в той самой квартире, где несколько дней назад в ванне Таня лежала мертвой.

Когда через полтора года уже не только русская газета, а нью-йоркские газеты сообщили об убийстве Брохина, я тут же вспомнил о загадочно-«случайной» смерти Тани и решил, что здесь таится какой-то кровавый любовный треугольник.

Однако детектив Барри Друбин из 17-го участка, которому выпало расследовать убийство Брохина, был другого мнения. По записным книжкам Юрия он довольно быстро установил круг его знакомых: в этот круг входили в основном картежники, игроки на ипподроме и торговцы наркотиками и оружием. Как в Москве звание сценариста было у Брохина только прикрытием для подпольной «суеты на улице Горького», так в Нью-Йорке звание «писателя» прикрывало его другую деятельность. Но одно обстоятельство мешало Друбину быстро закончить это дело – почти все русские приятели Брохина, на которых в полиции были сведения об их преступной активности, отказывались давать показания по-английски, ссылаясь на плохое знание языка. Конечно, Друбин мог пригласить переводчика, но тут он вспомнил, что в БКОП[12] есть детектив Питер Гриненко, русский по происхождению. А одно дело допрашивать людей через переводчика, и совсем другое – если допрос ведет профессиональный следователь на родном языке преступника. Друбин позвонил Питеру, и 21 декабря Питер приехал на Пятьдесят четвертую улицу, к 17-му участку. Было 6.40 вечера, до первого интервью с каким-то русским оставалось 20 минут. Припарковав свою «тойоту» 69-го года среди полицейских машин, Питер перешел через Третью авеню в деликатесный магазин. При его росте 178 см и стокилограммовом весе он ел не так уж много, но сейчас, после длинного рабочего дня, чувствовал голод. Окинув взглядом витрину, он купил креветки, рисовый пудинг, бутерброд и кофе и с пакетом в руках вернулся в полицейский участок. Офис детективов на втором этаже был почти пуст, если не считать Друбина, который ждал русского по имени Пиня Громов.

– Садись и ешь, я сейчас вернусь, – сказал Друбин Питеру и ушел искать фотографа для съемки этого Громова. Питер сел за стол, вытащил из пакета бумажную коробку с креветками и стал есть. Через минуту в офис вошел темноволосый остроглазый мужчина в сером костюме, лет тридцати четырех, с фигурой полнеющей, но еще помнящей спортивную тренировку. Он не постучал, как сделал бы русский эмигрант, а вошел как свой, как сотрудник полиции. Но спросил:

– А Друбин здесь?

– Он сейчас придет, – сказал Питер.

– Вы тоже к нему? – И мужчина посмотрел на пакет креветок в руках у Питера.

– Да.

– Вы Громов?

Питер усмехнулся:

– Разве я выгляжу русским эмигрантом? Детектив Питер Гриненко из БКОП. А ты?

– Вильям Мошелло, ФБР. – Мужчина снова посмотрел на креветки.

– Хочешь? – Питер протянул ему пакет с едой.

– Я приехал из Квинса и… – сказал Мошелло. – После целого дня работы…

– Можешь ничего не объяснять. Если не любишь креветки, возьми бутерброд и рисовый пудинг. Бери, бери! – Гриненко разломил бутерброд пополам и вручил Биллу.

– Спасибо! – сказал Билл.

Через пару минут, заканчивая с креветками и пудингом, они уже знали друг о друге почти все.

– Все хотят русскую мафию, – говорил Билл. – Мое начальство, пресса и даже, я думаю, президент Рейган. Но как я могу найти им «красную мафию», если я один на всю эту ебаную комьюнити, а советских преступников хер знает сколько! Каждый день в аэропорту Кеннеди садится самолет с русскими эмигрантами – пойди узнай, кто из них будет Барышников, а кто – русский Гамбини. И – я не говорю по-русски. Если ты помогаешь Друбину, может, ты и мне поможешь интервьюировать русских? У меня есть несколько интересных дел…

– Например?

– Ну например, фальшивые русские золотые монеты прошлого века. Они подделывают их так, что не отличишь. Или подделка автомобильных прав. Ты не поверишь – это у них целая индустрия. Что ты думаешь?

– Посмотрим… – неопределенно сказал Питер. У него было прекрасное положение в БКОП, а недавно его как эксперта даже приглашали выступить в сенате на заседании специальной комиссии по борьбе с автопреступностью. И все-таки уже в январе 1983 года, то есть после месяца работы с Барри Друбином и Биллом Мошелло, Питер вдруг почувствовал, что теряет интерес к расследованию угона автомобилей. Дела, которыми он так увлеченно занимался 12 лет, вдруг показались ему рутиной, а обнаруженная где-нибудь в Пенсильвании очередная дюжина ворованных грузовиков стоимостью в пару миллионов долларов – грудой бездушного металла. Зато тут, в офисе Друбина и в ФБР у Мошелло, он заглянул совсем в другой мир – мир русской колонии, полный интриг, игры нервов, непонятных характеров и странной психологии, которая на языке профессионалов обозначается расплывчатым понятием «советская ментальность». В нее входило все – фанфаронство, хитрость, жадность, презрение к закону, жестокость, самоуверенность и вызывающая наглость. Тот самый Пиня Громов, на которого в полиции были данные, что в СССР он отсидел 6 лет за грабеж, а здесь торгует наркотиками, – этот самый Громов, развалившись в кресле во время интервью с Друбином и Гриненко, хвастливо пригласил всех полицейских 17-го участка на бармицву своего сына…

И может быть, потому, что эта ментальность была сродни образу той страны, из которой они приехали, Питеру показалось, что наглость русских – это личный вызов ему, Питеру Гриненко, американскому детективу. Потому что СССР не только оккупировал Афганистан, давил танками пражских и варшавских студентов и сбил южнокорейский авиалайнер. Еще раньше, в годы русской революции, там, в России, коммунисты расстреляли всех до единого мужчин – родственников Питера по материнской линии. Поэтому в марте 1985-го Билл Мошелло через своего начальника Джеймса Морфи легко добился перевода Гриненко из полиции в ФБР для «специальных расследований русской криминальной активности», а проще говоря – для охоты за «красной мафией». Сидя в своем кабинете на фоне американского флага и эмблемы ФБР, Джеймс Морфи сказал тогда Питеру Гриненко и Биллу Мошелло:

– Примерно год назад Роберт Левинсон, один из лучших наших агентов, на основе криминальной статистики и данных контрразведки высказал предположение, что КГБ намеренно накачивает еврейскую эмиграцию советскими преступниками. Но так ли это на самом деле? И если так, то сохраняют ли эти преступники связи с КГБ? Работают ли они по заданиям Москвы? Или просто выброшены из СССР для очистки страны? На все эти вопросы мы должны ответить. Точнее: вы должны ответить. Потому что смотрите, что они делают, эти русские, – Афганистан, Ангола, Лаос, Куба, Никарагуа, а теперь уже и прямо в Нью-Йорке, на Брайтон-Бич! Так что давайте, ребята, я верю – вы сможете сделать это!

И поначалу казалось, что они действительно словно созданы быть партнерами – импульсивный здоровяк Гриненко, не знающий усталости, фонтанирующий детективными идеями, и остроглазый, аккуратный, с адвокатским образованием Мошелло, умеющий схватить любую сырую и рисковую идею Питера, превратить ее в законно оформленное расследование и получить на это не только начальственное «добро», но и солидный бюджет.

Однако уже через пару месяцев жизнь стала подтачивать это так быстро возникшее единство: многочасовые интервью и допросы русских, которые Питер вел на русском языке, как бы отодвигали Билла на второй план и тем самым ущемляли его самолюбие. И хотя он боролся с этим чувством и не хотел признаваться в нем даже самому себе, эта мальчишеская уязвленность периодически прорывалась вот такими, как сейчас, взбрыками.

– Что я должен был с тобой обсудить? – сказал ему Питер. – Контрразведка передала нам этого yobaniy русского, который хочет сообщить о каком-то преступлении. Так что тут обсуждать?

– Yobaniy значит to be fucked, – тут же улыбнулся Билл с гордостью школьного отличника.

– Гуд! Ты делаешь успехи в русском, – сказал Питер. – Поехали!

– Bardac? – спрашивал Питер, ведя служебный «плимут» из Квинса в Манхэттен.

– Whorehouse, – отвечал Билл.

– Bliad?

– Bitch, whore.

– Mudack?

– Idiot, stupid.

– Yiebat?

– «To fuck» в значении «наказать», «употребить». А теперь ты скажи. – Билл открыл словарь русского мата и жаргона, составленный Монтерейской лингвистической школой для агентов ФБР и ЦРУ, прослушивающих телефонные разговоры советского посольства в Вашингтоне и других советских офисов в США. – Что такое «dristun»?

– Не знаю.

– Слабак, трус, бздун, – прочел Билл. – А теперь – «drochit»?

– Не знаю, – признался Питер.

– Мастурбировать, а также – дразнить, надоедать. А как насчет «zalupa»?

– Никогда не слышал такого слова…

– Видишь! А говоришь, что знаешь русский. Как я могу знать, о чем ты говоришь с этими русскими на интервью!

– Так езжай в Монтерей и учи язык! – разозлился Питер, потому что действительно не всегда понимал, о чем говорят ему русские преступники-эмигранты, перемежавшие матом каждое второе слово. – Моя бабушка читала мне русские народные сказки, а не этот ебаный мат! Или ты думаешь, она должна была учить меня, как по-русски «to masturbate»?

– Очень просто, – сказал Билл. – Drochit.

Сэм Лисицкий, хозяин рыбного бизнеса «Dream-fish» на Варрак-стрит, оказался пятидесятилетним усатым и суетливым мужчиной с лицом испуганной крысы. Он повесил на дверь своего supply store[13] табличку «Закрыто», отключил телефон и усадил гостей в крошечной задней комнате, где пахло рыбой и где стены были залеплены рекламой черной икры и семейными фотографиями, а кондиционер не работал. И он не предложил гостям даже стакан воды.

– Я работаю как вол, как лошадь! – говорил он Питеру и поглядывал на молчаливо-нейтрального Билла. – А ваш товарищ тоже говорит по-русски?

– Нет, он не понимает русский.

Но по лицу Лисицкого было видно, что он не поверил Питеру.

– Я работаю день и ночь, вы же знаете, как мы приезжаем в эту страну – с одним чемоданом! Но, слава Богу, последние пару лет дела пошли лучше, и я скопил немножко денег и решил войти в ювелирный бизнес. Конечно, вы скажете – зачем мне такой риск? Рыба – это спокойно, а золото – сами понимаете! Но мой сын окончил школу – мальчику нужно идти в колледж? Он хочет быть адвокатом – я могу ему отказать? – И Лисицкий снова посмотрел на Билла и объяснил ему: – Это же единственный сын! I have only one son, you understand? A кто будет платить за колледж, из каких доходов? – И снова Питеру: – Короче говоря, я собрал тридцать тысяч, буквально последние деньги – клянусь! И нашел еще двух партнеров, и мы открыли маленький ювелирный магазин «Sorrento Jeweller’s»[14] на углу Сорок седьмой улицы и Пятой авеню. Боже мой, будь проклята минута, когда я это сделал! Вы знаете, что случилось? Мои партнеры оказались сволочами. Сначала они на мои деньги стали закупать товар у всяких ювелирных фирм – вы знаете, как это делается? Первый раз вы берете немного товара и платите наличными, а потом они дают вам золота в кредит сколько хотите, ведь им все равно, у них весь товар застрахован. Короче, мои партнеры набрали много ювелирного товара, а потом один все бросил и уехал в Чикаго. И там, пользуясь хорошей репутацией нашего магазина у кредиторов, открыл свой магазин. А второй сидит на Сорок седьмой в «Sorrento» и тратит мои деньги: покупает дорого, продает дешево и говорит: это чтобы завоевать клиентуру! Я ему говорю: Марат, я уже не хочу никакую прибыль, я хочу назад мои тридцать тысяч! А он говорит: если хочешь выручить свои деньги, нужно вложить еще десять. И что вы думаете? Я-таки идиот, я его послушал и вложил! И теперь он сидит там как король, строит из себя большого бизнесмена и тратит мои деньги, а я не сплю по ночам. Вы понимаете?

– Нет, – сказал Питер, потея и теряя терпение от жары, запаха рыбы и болтовни этого Лисицкого. – Ты позвонил в ФБР и сказал, что готовится преступление. Твой партнер покупает дорого, а продает дешево – это глупо, но это не преступление. А где преступление?

– Будет! – сказал Лисицкий. – Ой, я даже не знаю, как вам сказать!.. Они меня убьют!.. – Он выглянул в окно и понизил голос: – Вы понимаете, мне кажется, я знаю, что они задумали. Я слышал, что многие так делают, и я думаю, что они тоже. Они наймут грабителей, которые ограбят наш магазин, а потом получат большую страховку, вы понимаете? – И сам перевел Биллу: – My partners. I think, they will make a set up, a roberry of our jewelry store. For insurance money. You understand? – И опять повернулся к Питеру: – Но я не хочу в этом участвовать, нет! Я хочу, чтобы вы знали: Сэм Лисицкий – честный эмигрант!

– Откуда вы знаете, что они готовят ограбление? – спросил Питер.

– Я так думаю! А как еще они могут отдать мне 40 тысяч, если они дорого покупают золото, а дешево продают? А? Я вас спрашиваю!

– Хорошо, – сказал Питер. – Пишите заявление, что подозреваете своих партнеров в подготовке преступления. Как их фамилии?

– Нет, нет! Вы что! – испуганно замахал руками Лисицкий. – Я ничего писать не могу! Они убьют меня! Я вас предупредил. Ради сына! Сэм Лисицкий – честный человек! – Тут Лисицкий показал на фотографию 18-летнего подростка, и лицо его мгновенно высветилось и преобразилось. – Вы видите, какой у меня мальчик? Когда он будет адвокатом, ой – мне уже не придется работать как лошадь…

– Так это все, что вы хотели нам сказать? – спросил Питер.

– А разве этого мало? – удивился Лисицкий.

Питер встал и сказал Биллу:

– Пошли!

Билл достал из кармана пиджака фото двух цыган-взломщиков, показал их Лисицкому и спросил по-английски:

– Вы знаете этих людей?

– Нет, – ответил Лисицкий. – Этих людей я не знаю.

– Никогда не видели?

– Нет. Никогда!

– А как насчет ограбления? Ты не хочешь нам написать об этом?

– Нет! Нет! – снова замахал руками Лисицкий. – No writing! I don’t want to be dead! I have a son! (Я не хочу быть убитым! У меня сын!)

– Dristun! – сказал Билл.

– Что он сказал? – спросил Лисицкий у Питера по-русски.

– Я думаю, он сказал тебе по-русски, что ты дристун, трус… – усмехнулся Питер.

– О! – воскликнул Лисицкий. – Вы видите! Я так и думал, что он знает русский! – И радостно похлопал Билла по плечу: – Ты знаешь русский, мой друг!

– Русское дерьмо! – ругался Питер по дороге в квинсовский офис. – Сукин сын!

– Может, все-таки заехать в это «Сорренто»? – спросил Билл.

– Зачем? Что ты скажешь его партнеру? «Мы знаем, что ты хочешь устроить ограбление?» Он рассмеется тебе в лицо!

– Тогда мы просто потеряли время…

– Почему потеряли? Нас выебли! До тебя не дошло? Эта крыса выеб и тебя, и меня! Почему? Очень просто! Если полиция разоблачит это ограбление как set up (подстроенное), то он чистый – он предупредил ФБР. А нет – так нет. И так и так он получит свои деньги из страховой компании. Ты понял? Вот почему он нас позвал! И я чувствую себя так, будто меня обосрали!

– Что мне нравится в твоих русских, так это то, что они умней итальянцев, – философски сказал Билл. – Итальянцы тоже делают фальшивые ограбления, но никогда не звонят про это в ФБР.

Вдруг Питер ударил ногой по тормозу с такой силой, что «плимут» юзом прокатил по асфальту, а сзади возмущенно заревел гудком какой-то грузовик.

– Что случилось? – воскликнул Билл, который чуть не вышиб головой переднее стекло.

Не обращая внимания на ругань водителя трака и гудки машин вокруг, Питер сказал:

– Я хочу, чтобы ты запомнил навсегда: эти засранцы русские преступники такие же мои, как итальянская мафия – твои. Усек?

– Усек, – сказал Билл.

– Теперь покажи мне фотографии… – успокоился Питер и тронул машину по направлению к Midtown туннелю, – что там насчет них?

– Двое русских цыган. Мужчина и женщина. Занимаются грабежом со взломом. Во Флориде ездили по богатым районам, стучали в какой-нибудь дом и, если никто не отвечал, взламывали дверь или окно и выносили все ценное. В Талахасси полиция их арестовала, а судья выпустил под залог в двадцать тысяч до суда. И они смылись из штата. Федеральное преступление, 10 лет. Если мы их найдем, конечно.

– Легче легкого! – сказал Питер.

– Как?

– Просто. Нужно поехать на Брайтон и показать эти фото нашим русским «друзьям».

– Думаешь, они нам скажут?

– Один не скажет, второй не скажет, а третий… Если эти цыгане грабят богатые дома, они должны где-то продавать вещи. А на Брайтоне есть все – мебельные магазины, ювелирные.

– Когда, ты думаешь, мы можем туда поехать?

– Хочешь сейчас?

– Я знаю, чего я не хочу. Я не хочу приехать сейчас в офис и сказать, что нас viyeb этот yobaniy русский. Этого я точно не хочу…

Он не успел договорить, как Питер резко бросил машину влево и, подрезая движение, развернулся перед самым входом в туннель.

– Куда ты? – изумился Билл.

– На Брайтон, – ответил Питер. – Куда же еще?

Сегодня бруклинский Брайтон-Бич знаменит почти как парижский Монмартр, римская Пьяцца Навона, Рыбачья пристань в Сан-Франциско или Гринвич-Виллидж в Манхэттене. Американские газеты называют этот район «маленькой Россией», а его обитателей – русскими. По аналогии с американцами. Ведь в США все считают себя американцами, невзирая на свое итальянское, еврейское, ирландское, китайское и т. д. происхождение. Ну а если вы приехали из России, то будь вы хоть киргиз, армянин или еврей – вы все равно русский. И сделать с этим ничего нельзя, хотя ситуация поначалу мне казалась даже обидной: в России никто нас за русских не считал и называли «жидами» и «евреями», а в Америке никто не хочет считать нас евреями, а называют «русскими». Но с годами к этому привыкаешь…

По приблизительным данным, на самой Брайтон-Бич-авеню и прилегающих к ней двух дюжинах улиц живет почти 100 тысяч русских эмигрантов. Если учесть, что первые четыре русские семьи поселились на Брайтоне в 1974 году, динамика роста этой колонии сравнима только с динамикой освоения Техаса или наплыва золотоискателей в Калифорнию во времена «золотой лихорадки». С той только разницей, что на брайтонском пляже нет ни золота, ни нефти. Все, что нашли там первые советские эмигранты в 1974-м, было: океанский бриз, дешевые квартиры и метропоезд «Д», на котором за 50 центов можно было доехать до Манхэттена.

Конечно, настоящий историк скажет, что это было не первое открытие Брайтона. Что еще в начале века Брайтон был дачным местом нью-йоркских богачей, они строили здесь виллы и ездили сюда в экипажах и первых «фордах». И что первый расцвет Брайтона описан у Айзека Башевиса Зингера, Нила Саймона и других американских писателей. Все это так. B 20—40-e годы Брайтон был плотно заселен теми еврейскими волнами, которые выплеснуло в Америку из Европы сначала бегство от погромов времен русской революции, а потом – от гитлеровских концлагерей и газовых камер. Но уже в конце 50-х дети и внуки этих брайтонских евреев окончили школы и колледжи и переселились в Восточный Манхэттен, в Голливуд, Бостон и прочие центры технического и торгового бума. В шестидесятые годы Брайтон захирел. Опустели и замусорились пляжи, закрылись десятки ланченетов, синагог, школ и аптек, и пожилые евреи массовым порядком бежали отсюда в другие районы Бруклина или еще дальше – во Флориду или Аризону. Первые русские эмигранты 70-х годов нашли на Брайтоне запущенные и грязные дома, где не хотели селиться даже нищие беженцы из Пуэрто-Рико и «лодочные люди» из Вьетнама. Здесь, на темных, с разбитыми фонарями улицах, можно было легко наткнуться на нож наркомана или встретить шайку черных уличных грабителей. А на станциях сабвея и в разрисованных граффити вагонах поезда «Д» стоял оглушающий запах мочи и марихуаны.

Но один фактор отличал Брайтон от аналогичных районов Верхнего Бронкса или Нью-Джерси. Океан. Когда после изнуряющего рабочего дня в такси или на швейной фабрике в душном и громыхающем монстре – Манхэттене – вы приезжаете на Брайтон и выходите на конечной станции из вонючего вагона, соленый океанский бриз освежает вам легкие, а тишина лечит душу, и если закрыть глаза, то кажется, что вы снова дома, на Черном море, в Одессе. Можно, как на знаменитом одесском бульваре, спокойно посидеть у океана на скамейке широкого деревянного бордвока, можно встретить тут друзей, поговорить «за жизнь» и «восьмую программу» для родителей и можно прогулять детей «на чистом воздухе». Конечно, для американцев, которые не имеют этой русско-еврейской манеры в любую погоду часами выгуливать детей, или для москвичей, которые с детства привыкли к запаху бензина и не могут спать без гудков машин за окном, в этом «брайтонском факторе» не было ничего соблазнительного. Поэтому эмигранты москвичи и ленинградцы селились в квинсовском Джексон-Хайте и в манхэттенском Вашингтон-Хайте. Но когда в 1978–1979 годах эмиграция из СССР достигла своего пика – 50 тысяч человек в год, то оказалось, что 60 процентов этих эмигрантов – одесситы. Одесситы, для которых брайтонский фактор перевешивал все остальные неудобства. Теснота и вонь в сабвее? Ладно, вы не ездили в советских автобусах и трамваях! Поезжайте в СССР, понюхайте! Запущенные, грязные квартиры, обвалившиеся потолки и стены? А у вас есть руки? Хулиганы, наркоманы и грабители на темных улицах? А вы знаете такое выражение – «Одесса-мама»? Не знаете? Это значит, что, когда ваши американские грабители учились держать пипку в руках, чтобы попасть струйкой в унитаз, наши уже соплей попадали милиционеру в затылок…

Короче говоря, к 1982–1983 годам, когда агенту ФБР Вильяму Мошелло и полицейскому детективу Питеру Гриненко было поручено выявить русскую мафию, в районе Большого Брайтона жили уже около 40 тысяч советских эмигрантов. Подавляющее их большинство, 99, если не больше, процентов, мало чем отличались от всех прочих эмигрантов, которые построили эту страну, – они вкалывали с утра до ночи за 4, 3 и даже за 2 доллара в час, они учили английский язык в сабвее по дороге на работу и стоя спали от усталости в тех же вагонах, когда возвращались с работы домой. Пишущий эти строки – в прошлом сценарист и автор семи художественных фильмов – красил в Манхэттене офисы за 5 долларов в час. А одесситы очистили Брайтон от пришлых хулиганов и наркоманов, открыли там свои рестораны «Одесса», «Приморский» и «Садко», продовольственные магазины «Националь» и «Белая акация» и даже русский книжный магазин «Черное море», где, кроме книг, продавались не одна, а сразу три русские газеты – «Новое русское слово», «Новый американец» и «Новости»! А в интервью, которое Эдвард Коч дал в то время автору этих строк по случаю открытия русской радиостанции в Нью-Йорке, знаменитый мэр сказал не без патетики: «Русские эмигранты своей энергией и умом продвигают нашу страну по пути прогресса, украшают ее и наш город. Я польщен, что вы здесь, друзья!»

А еще больше были польщены брайтонские домовладельцы, которые по случаю русского бума каждый год чуть ли не удваивали плату за квартиры. И русские платили: тот, кто много и упорно работает, тот – в Америке – рано или поздно начинает неплохо зарабатывать.

Но там, где люди делают деньги, всегда найдется кто-то, кто хочет эти деньги отнять. Эта банальная истина проверена поколениями эмигрантов и всеми нью-йоркскими комьюнити – итальянской, испанской, корейской, вьетнамской и т. д.

Не избежала этой участи и «Маленькая Россия» на Брайтон-Бич.

– Нет! Я не знаю этих людей! – сказала, поглядев на фотографии цыган, пышная, как гамбургер, госпожа Люся Хавкер, хозяйка магазина «Антик», забитого мебелью из красного дерева, итальянскими инкрустированными столиками на колесиках, серебряной посудой, русскими самоварами, иконами, фарфором и хрусталем.

– Никогда их не видела? – спросил Билл.

– Нет. Никогда!

– Хорошо. Спасибо. Если вспомнишь, позвони нам, – сказал ей Питер по-русски, оставил свою визитную карточку и, направляясь к выходу по узкому проходу меж мебелью, добавил для Билла по-английски: – Врет, сука. Я носом чую тут запах краденых вещей!

Они вышли на Брайтон-Бич-авеню. Здесь, в десяти шагах от Атлантического океана, было градусов на десять прохладней, чем в душном Манхэттене. Золотое сентябрьское солнце медленно стекало в U-образные просветы меж домов. И то ли по случаю такой замечательной погоды, то ли по поводу того, что сегодня была пятница и приближался конец рабочего дня, Брайтон был полон людьми, как Пятая авеню в обеденный перерыв. Правда, выглядели эти люди не так стильно, как посетители магазинов «Сакс» и «Лорд энд Тейлор», но зато они не спешили куда-то с такой безумной скоростью, с какой вечно спешат пешеходы на Пятой. Нет, здесь, под навесным путепроводом сабвея, публика двигалась вдоль тротуара не спеша, женщины демонстрировали друг другу свои пышные формы и ювелирные украшения, притормаживали у открытых овощных киосков, придирчиво выбирали помидоры, персики, виноград и прочие фрукты, ели сочные пирожки с капустой и вишнями у магазина «Белая акация», громко торговались по-русски с уличными продавцами джинсов и парфюмерии и снова двигались дальше – к следующим лоткам, стойкам и столам с обувью, пирогами, детской одеждой и книгами. Как по праздничному базару. В воздухе стоял разноголосый гомон, окрики: «Моня, куда ты пошел?!» – и хриплый голос знаменитого русского барда Владимира Высоцкого, кассетами и пластинками которого тоже торговали с открытых лотков. Потом, перекрывая все звуки, над землей прогрохотал поезд сабвея, но на этот грохот никто не обратил абсолютно никакого внимания, словно это был пустой звук комара, сдуваемый океанским бризом.

В окне магазина «Белая акация» Питер купил два огромных пирожка с капустой. Заодно он показал продавщице фото цыган и спросил у нее по-русски:

– Ты, случайно, не знаешь этих людей?

– А ты что – полицейский? – саркастически улыбнулась продавщица.

– Да. Хочешь проверить мои документы?

Продавщица несколько секунд смотрела ему в лицо, пытаясь понять, разыгрывают ее или нет, потом, глянув на фотографии, быстро сказала:

– Нет, не знаю.

– О’кей. Спасибо. Если вспомнишь – вот моя визитная карточка.

– Они никогда не скажут. Это же замкнутый мир, – сказал на ходу Билл.

– Ешь! – Питер дал ему один пирожок и салфетку.

– Что это?

– Pirog с капустой! Моя прабабушка пекла такие, когда мне было пять лет!

Он с наслаждением съел пирожок и зашел в ресторан «Волна». Билл следовал за ним.

– Мест нет! Все занято! – грубо остановил их в вестибюле огромный усатый и лысый грузин в фартуке и джинсах – не то вышибала, не то гардеробщик. За его спиной был виден длинный зал с пустыми столами. Официанты, сновавшие между кухней и залом, торопливо заполняли эти столы завернутыми в целлофан блюдами с салатами и батареями водочных, коньячных и винных бутылок. В глубине зала на небольшой сцене-помосте музыканты расставляли инструменты и натягивали крышу на стойки переносного шатра-хупы.

– Looks like а wedding. Похоже на свадьбу… – заметил Билл Питеру.

– Close! Close! – сказал грузин, услышав английскую речь. И властно-пренебрежительным жестом махнул им на выход. – Out! Вон!

– Мы из полиции, – ответил ему Питер по-русски и показал полицейский жетон. – Детектив Гриненко. Можно поговорить с тобой две минуты?

Усатый посмотрел на жетон, потом на Питера, потом опять на жетон и наконец снова на Питера. И спросил испуганно с грузинским акцентом:

– Уже по-русски научились говорить?

Питер невольно улыбнулся:

– Извини, друг! – Показал грузину фотографии цыган-взломщиков и спросил: – Ты знаешь этих людей?

– Нет. Не знаю, – тут же решительно сказал грузин.

– Посмотри хорошенько, – попросил Питер. – Это ресторан, сюда много людей приходит.

– Нет. Не знаю! – Лицо у грузина враждебно замкнулось.

– Можно мы поговорим с вашими официантами?

Грузин повернулся к залу и громко сказал что-то по-грузински. Официанты, которые только что суетливо сновали между залом и кухней, испуганно замерли с подносами в руках.

– Что он сказал им? – спросил Билл у Питера.

– Он говорил по-грузински, не по-русски. А я только двуязычный. Но могу спорить: он велел им проглотить их языки. – И Питер дружески похлопал усатого по плечу: – О’кей, мой друг. Ты очень умный. Good-bye! Возьми мою карточку, на всякий случай…

Потом они зашли в русскую булочную; и в огромный двухэтажный русский продовольственный магазин «МЕТРОПОЛЬ»; и в аптеку с русской вывеской «АПТЕКА»; и в кафе с вывеской «ICE CREAM» – «МОРОЖЕНОЕ» на бордвоке; и в винно-водочный; и в Real Estate Agency с табличкой «МЫ ГОВОРИМ ПО-РУССКИ»; и в страховое агентство «Lucky Brighton Beach Brokerage»; и в русскую бильярдную. Но результат был везде один и тот же: «Не знаю» и «Никогда не видел».

– Засранцы! – устало ругался Питер, потея от злости и ходьбы.

– Я не понимаю, где все наши «druzja», – сказал Билл. – Мы не встретили ни одного из них.

«Druzja» или «friends» они называли тех русских приятелей убитого писателя Брохина, которых они интервьюировали в 17-м участке девять месяцев назад. А также всех остальных русских преступников, которые попали в поле зрения полиции с тех пор. Мелкие и крупные кражи и ресторанные драки, подпольные игорные дома, проститутки – любой арест русского на Брайтоне, который совершала там местная полиция 60-го и 61-го участков, отзывался телефонным звонком в Квинсе, в «Russian Task Forse» («русские силы»), как стали называть в ФБР Питера и Билла. И они тут же мчались к месту происшествия, принимали участие в допросах и интервью и тут же обзаводились фотографиями задержанных, а если могли – и парой десятков снимков из их семейных альбомов. Эти фотографии Билл любовно сортировал, снабжал подробной информацией и размещал в особой картотеке, которую завел с того момента, как ему поручили охоту за «красной мафией».

– Смотри! – вдруг остановился Питер.

Билл посмотрел по направлению взгляда Питера. Напротив, через улицу, возле распахнутых дверей ресторана «Садко», происходило нечто, похожее сразу на фильмы в стиле ретро и на съезд гостей студии «51» в Манхэттене: роскошные «кадиллаки», «бьюики» и «линкольны» запрудили перекресток, из этих лимузинов выходили и не спеша, демонстрируя друг другу свои наряды, двигались к «Садко» пышнотелые дамы в высоких лайковых сапожках и в узких юбках, в собольих и норковых накидках на обнаженных плечах и с перстнями, колье и серьгами, сверкающими подлинными бриллиантами. Этих дам сопровождали мужчины в разностильных костюмах, без галстуков и с воротниками рубашек, выпущенными поверх воротников пиджаков. Впрочем, на руках у мужчин тоже поблескивали перстни с настоящими бриллиантами. Издали Питеру и Биллу показалось, что один из этих мужчин – Пиня Громов. Тот самый Громов, которого Питер первым интервьюировал в 17-м участке несколько месяцев назад.

Питер и Билл переглянулись и, не сговариваясь, перешли улицу.

Но Громов – если это был он – уже заходил в «Садко», обнимая за плечи худого подростка в черном костюме и на ходу пожимая руки каким-то приятелям.

– Что тут происходит? – спросил Питер по-русски у пышнотелой блондинки лет двадцати трех, отставшей от своего мужчины и поправлявшей молнию на тугой юбке.

– Бармицва, – ответила она и в упор посмотрела на Питера своими густо, как у Лайзы Миннелли, подведенными глазами: – У тебя есть огонь?

В ее интонации была та громкая одесская напевность, которую легко принять за вызов. А в левой руке длинными пальцами с алыми ногтями она держала сигарету «Мальборо». Билл, который не понимал по-русски, тем не менее первым чиркнул зажигалкой. Блондинка, прикуривая, нагнула голову и опустила глаза к язычку огня.

– Чья бармицва? У Пини Громова? – спросил Питер.

Блондинка вскинула свои подкрашенные накладные ресницы и выпустила дым прямо Питеру в лицо:

– У его сына. Ты знаешь Пиню?

Но Питер не успел ответить – высокий, светлоглазый, шарнирно двигающийся парень лет двадцати семи, в бежевом замшевом пиджаке, черной рубашке-апаш и с толстой золотой цепочкой на шее, вернулся к ним от дверей ресторана и нервно сказал блондинке:

– Алла, что происходит? Они тебя задевают?

– Нет. Я только прикурила, – спокойно ответила она и, сказав Питеру и Биллу: «Спасибо, мальчики!» – взяла светлоглазого под руку и повела к ресторану.

Но и уходя, парень еще раз оглянулся на Питера и Билла и смерил их угрожающе-ревнивым взглядом.

Тут к двери «Садко» подкатил очередной лимузин с гостями.

– Я думаю, все, кого мы ищем уже полгода, сегодня здесь. А если не все, то половина… – сказал Билл.

– Так пошли! – Питер кивнул на ресторан.

Но вышибала-гардеробщик с фигурой самбиста и перебитым носом боксера остановил их в двери:

– Мест нет! Только по списку!

– Мы приглашены, – сказал ему Питер по-русски.

– Кто вас пригласил? Что ты пиздишь? – Вышибала презрительно смерил взглядом их обоих. На Питере и Билле были стандартно-серые пиджаки и никакого золота.

– Пиня Громов нас пригласил. Позови его, – сказал Питер.

– Он занят. Как ваши фамилии?

Питер вздохнул и вытащил свой полицейский жетон.

– Детектив Питер Гриненко и агент ФБР Билл Мошелло.

Боксер тупо уставился на полицейский жетон Питера, потом медленно перевел взгляд на Билла. Билл уже держал в поднятой руке удостоверение ФБР.

Через час музыка в ресторане гремела так, что, казалось, тяжелая хрустальная люстра вот-вот рухнет вместе с потолком. Худая, вульгарно накрашенная певица носилась по маленькой сцене как шальная, подпрыгивала, размахивала руками и микрофоном и кричала неожиданным для такой пигалицы глубоким и красивым сопрано:

Ах, Одесса – жемчужина у моря!

Ах, Одесса – ты знала много горя!

Ах, Одесса – мой дальний милый край!

Цвети, моя Одесса, цвети и процветай!

Под эту лихую песню гости Пини Громова плясали перед сценой не то рок, не то шейк, не то русскую «барыню».

Женщины трясли тяжелыми, как спелые дыни, грудями и еще более пышными бедрами. Мужчины, твистуя, не расставались с сигаретами и, кроме золотых перстней, посверкивали золотыми фиксами. Шарнирный парень в замшевом пиджаке прижимал в танце свою блондинку Аллу. А те, кто не танцевал, с аппетитом налегали на шашлыки, жареных цыплят, расстегаи, жирные свиные купаты, фаршированную рыбу, соленые помидоры, фаршированные кабачки, заливные языки с хреном, сыр с чесноком, мясной салат «оливье» и прочие русские, украинские и еврейские деликатесы. Водка, коньяк и шампанское исчезали в их глотках стаканами.

И только на самом дальнем от сцены столике, стоявшем у окна возле входной двери, было совершенно пусто – ни еды, ни выпивки, ни даже скатерти. Здесь в полном одиночестве сидели полицейский детектив Питер Гриненко и агент ФБР Билл Мошелло – оба зеленые от злости и голода. Официанты откровенно игнорировали их, даже не подходили к их столу. За окном на улице уже зажглись вечерние фонари. «Ты запоминай левую половину зала, а я – правую», – негромко говорил Питер Биллу, и оба старательно пытались закрепить в памяти этот калейдоскоп лиц, связать его со своей картотекой. Порой им казалось, что они опознали кого-то из русских, что фотография вон того в синем костюме есть в архиве, а вот этот в белом свитере – разве не шел по делу об ограблении бензоколонки на Кони-Айленде?

Но на голодный желудок взгляды их невольно отвлекались на блюда с заливным поросенком, гусиным паштетом и прочими деликатесами. Наконец Питер ухватил за руку пробегавшего мимо молодого уборщика посуды и сжал так, что тот охнул от боли.

– Сука, я тебя сколько раз просил позвать хозяина? – сказал ему Питер по-русски.

– Я говорил ему, клянусь! Но он занят…

Тут, словно из-под земли, перед столиком возникли пожилой мужчина в джинсах и боксер-вышибала.

– Яша, он тебе сделал больно? – участливо спросил мужчина в джинсах у молоденького официанта.

– Не очень… – трусливо ответил тот.

– Are you to make troubles here? – спросил мужчина по-английски у Питера и Билла. – Вы собираетесь создать нам тут проблемы?

Музыка оборвалась, и люди стали оглядываться на них.

– Yes, we are! Собираемся! – усмехнулся Питер и добавил по-русски: – Ты кто тут? Хозяин?

– Да.

– У тебя есть проблемы дать нам еду? Или ты хочешь деньги вперед? Так я тебе заплачу, на! – И на глазах разом притихшего зала Питер вытащил из кармана пачку долларов и положил ее на стол. – Возьми сколько хочешь и дай нам еду!

– При чем тут деньги? – покраснел хозяин. – У нас тут парти. Только для гостей. А вас нет в списке.

– Ебать твой список! Ты думаешь, если будешь держать нас голодными, так мы уйдем? Пиня Громов пригласил нас еще полгода назад. Позови его, он тебе скажет! – упрямо сказал Питер.

И теперь, когда уже весь ресторан, притихнув, вслушивался в этот разговор, потный Пиня Громов сам, без приглашения, подбежал к их столику.

– Пиня, если ты пригласил на свою парти полицию, так сам с ними разбирайся! – нервно сказал ему хозяин ресторана и тут же ушел.

– Ты нас узнаешь, Пиня? – спросил Питер.

– Конечно! Конечно! Сейчас все будет! Сейчас все будет! – суетливо запричитал Пиня Громов, и тут же как по волшебству перед столиком возникли сразу четыре официанта с чисто накрахмаленной скатертью, тяжелыми подносами с едой, водкой и шампанским.

– Боря! – позвал Громов своего сына. – Иди сюда, сынок! Это мистер Гриненко и мистер Мошелло. Они специально приехали из Манхэттена поздравить тебя с бармицвой!

И Громов налил Биллу и Питеру по полному фужеру водки.

Оркестр врубился с того такта, на котором прервался две минуты назад.

«Конфетки-бараночки! Словно лебеди – саночки! Ой вы, кони залетные!..» – пела-кричала на сцене голосистая Любка, а зал, прихлопывая, танцевал так, что посуда звенела на столах.

– Нет, я эти морды никогда не видел! – Хозяин ресторана внимательно разглядывал фото взломщиков-цыган. – Кто это?

– Их зовут Бакро и Граппа. Gipsy. Цыгане, – сказал Питер.

– Нет, никогда не слышал! – И хозяин ресторана почти неуловимым жестом убрал со стола пустую бутылку «Столичной» и заменил ее полной, запотевшей, холодной.

– Ты хочешь споить нас? – усмехнулся Питер.

– Да ты что! О чем ты говоришь! – деланно возмутился хозяин, снова наливая им по полному фужеру водки.

– Я же пью вместе с вами! А я на работе!

– Мы тоже…

– Shure! – И хозяин стукнул своим фужером о фужер Билла. – For friendship! You speak Russian? За дружбу! Ты говоришь по-русски?

– No. I don’t, – сказал Билл.

– Говоришь! Говоришь! – не поверил ему хозяин и снова чокнулся с ним: – For druzhba! Understand? Do dna! Drink to bottom! Po russki!

Они выпили – все трое и до дна.

– Are you okay? – спросил Питер партнера. – Ты в порядке?

– В порядке, не беспокойся! – хмельно сказал Билл и посмотрел на блондинку Аллу, которая танцевала неподалеку от них, но уже не с шарнирным парнем в замшевом пиджаке, а с кем-то другим. Впрочем, этот другой – широкоплечий, бородатый и с залысиной на макушке – тоже мощно вжимал ее в себя.

– Все в порядке, не беспокойся! – повторил Питеру хозяин ресторана, снова наливая всем по полному бокалу водки. – Just eat. Kushay! – И спросил Билла: – You like Russian women? (Тебе нравятся русские бабы?)

– Never have one (Никогда не имел ни одной), – ответил Билл.

– Хочешь? (You want one?)

– Shure. Why not? (Конечно. Почему нет?)

– Я тоже. How much? – сказал Питер и перевел себя на русский: – Сколько стоит?

Хозяин внимательно посмотрел на них обоих, потом улыбнулся:

– Shutka. Just jacking.

– Мы тоже, – сказал Питер и одним движением разломил жареную курицу. Хозяин подозвал Громова:

– Пиня! Посиди с гостями…

Громов тут же занял его место и поднял его бокал с водкой.

– For America! – произнес он с пафосом. – For Greatest country in world! За самую великую страну! Do dna!

Питер в упор посмотрел ему в глаза, но светлые глаза Пини Громова были чисты, как две фальшивые монеты.

– Fuck you! – сказал Питер и залпом выпил свою водку.

Громов в замешательстве глянул на Билла.

– То fuck значит yebat! Понимаешь? – трезво объяснил ему Билл. И чокнулся с его бокалом. – Drink! Do dna! То America!

Но еще через час, после третьей бутылки водки, они все-таки захмелели. И даже Биллу, который раньше чувствовал тут себя иностранцем и пришельцем с другой планеты, эти женщины, накрашенные, как проститутки, уже не казались вульгарными. И мужчины уже не выглядели неандертальцами, несмотря на их золотые и стальные фиксы.

Речка движется и не движется,

Вся из лунного серебра… —

томительно выводила певица душещипательную русскую песню.

И в полумраке танцующего зала десятки хмельных голосов подпели ей:

Если б знали вы, как мне дороги

Подмосковные вечера!..

Тут какой-то ком шума и суеты вспучился посреди зала, там послышались громкий мат и визг женщин. Хозяин ресторана, Пиня Громов и верзила-вышибала сразу нырнули в толпу танцующих и поволокли к выходу двух вцепившихся друг в друга молодых мужчин. Один из них – тот самый шарнирный в замшевом пиджаке – кричал широкоплечему и бородатому:

– Это моя жена, бля! Хули ты ее лапаешь! Я тебя сделаю, сука! – С его разбитой губы на замшевый пиджак стекали капли крови.

– Закрой рот, мудак! – тихо бросил ему бородатый, которого в обхват держали его приятели – высокий молодой мужчина с пышной черной шевелюрой и Пиня Громов.

– Mudack значит «дурак»? – спросил Билл у Питера.

– Выйдем! Выйдем на улицу! Хули ты бздишь? – говорил своему противнику Аллин муж.

– Да пошел ты в жопу, сопляк! – отмахнулся от него бородатый и вернулся в зал.

Аллин муж порывался за ним, но хозяин ресторана и Громов удержали его:

– Саша, остынь, ты что – охуел? Тут полиция!

– Да ебал я полицию! Хули он мою жену лапает?!

– Ладно, иди умойся! Он больше не будет!

Саша ушел в туалет умываться, танцы возобновились, и Питер с Биллом изумленно смотрели, как бородатый снова стал танцевать с Аллой, прижимая ее к себе большими сильными руками. При этом одна его рука всеми пятью пальцами демонстративно лежала на Аллиной ягодице, и Алла не выказывала по этому поводу никакого беспокойства. Скорей наоборот, сама прижималась животом к паху бородача.

Через минуту из вестибюля появился Саша – умытый и с пластырем на разбитой губе. Остановившись в двери, он взглядом нашел в полумраке фигуру своей жены, танцующей в обнимку с бородачом. Саша молча следил за ними, темнея лицом и играя желваками на скулах. Потом резко повернулся и вышел из ресторана.

– О-о! – сказал Билл и посмотрел в окно.

За окном по освещенной уличным фонарем Первой Брайтон-стрит медленно проезжала дежурная полицейская машина с цифрой «60» на капоте.

Но Саша, не глядя по сторонам, решительным шагом пересек улицу прямо перед полицейским «фордом» и сунул ключ в багажник своего красного спортивного «понтиака». Однако то ли он спьяну выбрал не тот ключ, то ли замок заело, но багажник не открывался. Саша в остервенении стал стучать кулаком по замку и дергать ключ. Полицейские остановились рядом, заинтересованно наблюдая за ним из своей машины.

А Саша их не видел. Стукнув по багажнику еще раз, он повернул наконец ключ и рывком откинул крышку.

То, что увидели полицейские в багажнике красного «понтиака», заставило их обоих открыть рты от изумления. Потом один из них тихо отворил дверцу полицейского «форда», сполз со своего сиденья на мостовую и, прячась за машиной, медленно пополз вокруг нее, на ходу вынимая пистолет из кобуры.

Билл и Питер наблюдали за этим полицейским с искренним и хмельным любопытством.

А Саша тем временем копался в багажнике своего красного спортивного «понтиака». Сначала из груды оружия, которое было в этом багажнике, он выбрал «магнум»-3,57, потом, взвесив его в руке, решил, что для такой оказии «магнум» слабоват. И достал со дна багажника «кольт» 44-го калибра.

Но когда он выпрямился, то к обоим его вискам прикоснулись дула полицейских пистолетов калибра 38 мм, и один из полицейских приказал осипшим голосом:

– Брось это! Ты арестован!

– Отлично! – сказал, стоя у окна, Питер.

– Хорошая работа, – сказал Билл.

– Идиот! – сказал за их спинами Пиня Громов.

Надев Саше наручники, полицейские усадили его на заднее сиденье машины и вызвали по радио свой 60-й участок.

– Сколько он получит? Как ты думаешь? – спросил Питер у Громова. Громов с деланным безразличием пожал плечами.

– Оружие. От восьми до пяти лет! – оживленно сказал Билл.

А танцы тем временем продолжались как ни в чем не бывало, и бородатый продолжал обнимать блондинку Аллу за ее сочные ягодицы.

– Из-за этой пизды! – с досадой сказал Громов.

Билл выразительно посмотрел Питеру в глаза. Но Питер сделал вид, что не понял его. И сказал Громову:

– Давай же выпьем. За Америку.

– Пошел ты на хуй! – с досадой сказал Громов и ушел на кухню.

– I think he told you to go and fuck yourself. (Я думаю, он сказал тебе пойти и ебать себя), – сказал Билл. – Не так ли?

– Точно, – улыбнулся Питер. – А теперь можно и напиться. Рабочий день закончен.

На следующий день, к вечеру, они ехали в Бруклин, на угол Артиллерийской улицы и Флатбуш-авеню, в бруклинскую Central Booking – тюрьму предварительного заключения. Конечно, они могли приехать туда и утром, потому что Central Booking – это та оранжерея, где нежные фрукты зреют иногда быстрей, чем на самой плодородной почве Калифорнии. Но они решили действовать наверняка и дали себе несколько лишних часов…

Обогнув 84-й полицейский участок, они оказались на пыльной автостоянке, забитой старыми и новыми полицейскими машинами и машинами, реквизированными у преступников. Здесь же был спортивный красный «понтиак», знакомый им по вчерашнему инциденту. С трудом найдя место для своего серого «плимута», они запарковались и по наружной металлической лестнице поднялись на второй этаж, к массивной и глухой двери, над которой нависал объектив телекамеры. Билл требовательно нажал звонок и доложил в микрофон:

– Специальный агент ФБР Билл Мошелло и полицейский детектив Питер Гриненко.

Послышался характерный щелчок автоматического замка, и они толкнули дверь. Прямо перед ними был длинный широкий проход меж двумя залами, разделенными друг от друга невысокими стенами-перегородками. Слева, в «малом вестибюле», сидели на скамейках только что доставленные сюда наркоманы, торговцы наркотиками, проститутки, воры и прочие преступники. Они еще не остыли после ареста, и поэтому их руки в стальных наручниках были прикованы к вмурованной в стену перекладине. Дальше по проходу было служебное помещение, где этих свежеарестованных фотографировали в фас и в профиль и где дежурный сержант собирал у полицейских документы на прием всей этой публики. А справа, в «большом вестибюле», сидели преступники, уже принятые и оформленные. Эти тоже были в наручниках, но уже поостыли и вели себя спокойней – ждали, когда их сунут в одну из четырех камер, отделенных от этого зала стальной решеткой.

Нью-Йорк, как известно, не самое тихое место в мире, и потому его Central Bookings никогда не пустуют, а бруклинская – тем более. В камерах тут редко сидит меньше чем по 50 человек в каждой, а чаще всего четыре камеры забиты сверх лимита и новоприбывшим приходится дожидаться свободного места часами.

Заплеванные полы. Вонь немытых тел и пота. Мат на всех языках мира. Тошнотворный настой дыхания морфинистов, кокаинистов и курильщиков гашиша и марихуаны. Бесцеремонные охранники. Крики наркоманов, физически страдающих от отсутствия наркотиков. И – типажи, встречи с которыми вы старательно избегаете всю жизнь и которые представлены тут во всех цветах кожи – черные, белые, желтые. С разноцветной татуировкой, с грязными косичками и совершенно бритоголовые…

В такой обстановке тонкие души, как нежные фрукты, созревают очень быстро.

– Тебе звонили из офиса Эрика Сейгела, ассистента прокурора, – сказал Билл дежурному сержанту.

– Насчет этого русского?

– Да.

– Как его имя? – спросил сержант, отвлекаясь от экрана маленького черно-белого телевизора, на котором бейсбол прервался очередным выпуском новостей.

– Алекс Лазарев.

– Вы хотите взять этого засранца? – В сержанте было не меньше 130 кило, его черное лицо лоснилось от пота, а в глазах были красные прожилки усталости и раздражения.

– Это зависит… Сначала мы хотим с ним поговорить.

– О’кей. Подпишите тут и тут… – Сержант дал Биллу и Питеру «книгу выписки» и крикнул через стенку дежурному охраннику: – Гораций! Вытащи этот кусок русского дерьма из второй камеры!

Два гиганта охранника – оба черные и увешанные ключами, наручниками и дубинками – подошли к решетчатой стене второй камеры, и один из них стал открывать замок, а второй сказал в глубину камеры:

– Эй! Русская свинья! Я тебе говорю! Иди сюда! Быстрей!

В глубине камеры с пола поднялась мужская фигура, отдаленно напоминающая вчерашнего молодцеватого парня в модном замшевом пиджаке. Однако теперь не только его пиджак был похож на половую тряпку, но и лицо. Осторожно переступая через ноги матерящихся и полусонных сокамерников, он вышел из камеры.

Охранник надел ему наручники и привел к сержанту, возле которого стояли Билл и Питер.

– О’кей, – сказал сержант. – Теперь он ваш. Можете отправить его назад в Россию. Я имею в виду – как мой личный подарок этому ебаному убийце Андропову.

Было видно, что, несмотря на усталость, сержант не прочь потрепаться со свежими людьми. Тем более что по телику все еще шли новости, а не бейсбол – там показывали какую-то очередную демонстрацию у здания ООН.

– Я не думаю, что Андропов примет его обратно… – сказал Билл.

– Эй, парень! – тут же оживился сержант в предвкушении дискуссии и кивнул на телевизор. – Смотри! Тут мы сражаемся за свободу эмиграции из России, а тут – ты видишь, что мы получаем! – Он ткнул пальцем в Лазарева.

– Кому нужно это говно? Мало нам своего дерьма? – И сержант широким жестом показал на преступников вокруг себя.

– Ты не собираешься баллотироваться в конгресс? – спросил у него Питер.

– Ты думаешь, я могу? – польщенно улыбнулся сержант.

– Безусловно!

– Спасибо. Я подумаю, – сказал сержант. – Но серьезно, парень! Иногда я думаю – они там не умеют читать в Европе. Они смотрят издали на нашу леди Свободу и читают: «Дай мне всех твоих преступников, наркоманов, гангстеров и прочих пиздорванцев». Но как мы можем быть лидером человечества – с этим дерьмом?

Получив Лазарева, Питер и Билл провели его в глубину коридора и по внутренней лестнице спустились в 84-й участок. Здесь была будничная суета, типичная для любого нью-йоркского полицейского участка, – трезвон телефонов, топот ног, какие-то арестованные подростки и проститутки. Заглянув в несколько комнат, Питер и Билл нашли одну пустую и завели в нее Лазарева. Сняли с него наручники, посадили за стол, и Питер сел напротив, сказал ему в упор по-русски:

– О’кей, Алекс. Во-первых, я должен сказать тебе о твоих правах. Ты имеешь право не говорить со мной и не отвечать на вопросы. Тогда ты вернешься в камеру и будешь ждать суда. И я тебе обещаю, что ты получишь все, что тебе положено по закону. Абсолютно! Ты преступник, ты еще не гражданин нашей страны, и мы можем выебать тебя на всю катушку. Поверь мне: ни один адвокат не вытащит тебя из тюрьмы раньше чем через три года! Ты понял? Я не знаю, будет ли твоя жена ждать тебя три года – это не мое дело! – но, с другой стороны, наша система – не советская. В Америке у тебя всегда есть шанс, даже тут. Если ты согласишься сотрудничать с нами, мы вытащим тебя из этого дерьма прямо сейчас. А потом мы договоримся и с районным прокурором о твоей судьбе. И теперь твой выбор. Или ты идешь обратно в камеру, или согласишься сотрудничать и мы тебя забираем отсюда. Решай. Но имей в виду: когда я говорю «сотрудничать», я имею в виду – прямо сейчас, с этой минуты! Итак?

Лазарев молчал, опустив голову. Это была длинная пауза, но они не чувствовали жалости к нему. Вчера в багажнике его «понтиака» было 28 стволов оружия, а сколько оружия он продал до этого и кому – один Бог знает. Нет, они не почувствовали жалости к этому русскому.

Из коридора послышались громкие шаги полицейских, которые вели новых арестованных. Лазарев поднял голову и сказал по-английски:

– Заберите меня отсюда.

– Это же цыгане, у которых одевается весь Брайтон! Их там каждая собака знает! – возбужденно говорил Алекс Лазарев, держа в одной руке фотографии цыган-взломщиков, а в другой – вилку с огромным куском стейка. Они сидели в ресторане отеля «Мэриотт» с роскошным видом на весь Бродвей, залитый огнями рекламы, и Алекс – побритый и принявший душ в номере, который они сняли для него на эту ночь, – все не мог прийти в себя от такой резкой перемены: из заплеванной камеры Central Booking в сияющий шиком театральный центр Нью-Йорка. По расчетам Питера и Билла, такой бросок должен был сразу показать этому Алексу, что он сделал правильный выбор и примкнул к сильной стороне. И они не ошиблись: Алекс, чувствуя себя как заново рожденный, изливал на них информацию с такой скоростью, что Питер вынужден был перебивать его.

– Подожди, Алекс. Что значит – «одевается весь Брайтон»?

– Ну, очень просто! – снова шарнирно, с апломбом, дергался Лазарев. – У них товар – pizdets! Из лучших магазинов и за полцены! Или дешевле! Моя жена купила у них лисью шубу за триста долларов. Натуральную!

– А что значит «каждая собака знает»?

– Ну, это такое выражение. Все их там знают. Но конечно, вам не скажут. Еще бы! Если я у вас купил что-то из-под полы, разве я покажу на вас полиции?

– О’кей! Где они живут?

– На Пятой Брайтон-стрит. В сером угловом доме, на западной стороне. Я не знаю номер дома, но жена знает, я могу спросить…

– Нет. Забудь об этом. Ни у кого не спрашивай. И вообще запомни: никогда и ни у кого ничего не спрашивай. Ты понял почему?

– Чтобы меня не заподозрили?

– Правильно. Теперь скажи нам: ты еврей?

– Наполовину. У меня отец русский, а мать еврейка.

– И ты сидел в России в тюрьме. За что?

– Откуда вы знаете, что я сидел? – изумился Алекс.

– Ну, ты очень долго думал о нашем предложении там, в Central Booking…

– Так вы поняли, почему я согласился? Не потому, что я боюсь вашей тюрьмы! Я сидел в русской тюрьме! Три года. Вот где полный pizdets! Конечно, там нет черных, но поверь мне.

– Можно не объяснять. Я знаю, почему ты согласился. Из-за Аллы. Но если ты сидел там в тюрьме, то как же КГБ дало тебе разрешение эмигрировать?

– Ты хочешь – честно?

– А как ты думаешь – для чего мы тебя взяли из Central Booking?

Алекс залпом допил свой джин и посмотрел на сияющий огнями Бродвей и на поток машин, кативших в темноту тридцатых улиц.

– О’кей, – сказал он негромко. – Я был в лагере в Салехарде. Ты знаешь, где Салехард? Это выше Полярного круга, в Сибири. Три года я там кайлом тундру ковырял, бля! Да… И за день до освобождения, когда я уже все, pizdets, домой собираюсь, меня – бац – дергают в спецчасть, к «куму». Ну, к начальнику. И они мне говорят: «Поздравляем с освобождением, вот твой паспорт», открываю, а там записано: «национальность – еврей». И – выездная виза. Я говорю: вы что? Какой я еврей? Я никуда не хочу ехать! А они говорят: «Не поедешь на Запад, поедешь в Сибирь еще дальше. Мы тебе срок намотаем». А для них это просто – там же законов нет, прямо в лагере добавляют три года, как за нарушение лагерного режима, и – pizdets!

– What is pizdets? (Что такое «пиздец»?) – спросил Билл у Питера.

– А все остальное ты понял? – сказал ему Питер.

– Ну, мне нравится, как оно звучало… – ответил Билл.

– Pizdets you can not translate, not possible (Это невозможно перевести), – сказал Алекс Биллу.

– Это женский половой орган, но в разных значениях. Иногда это «прекрасно», а иногда – «нет».

– Well, the same in America, то же самое в Америке, – сказал Билл.

Питер повернулся к Алексу:

– О’кей, какое они тебе дали задание?

– Кто?

– КГБ. Какое они тебе дали задание, когда отпустили сюда?

– Вы шутите? – спросил он по-английски. И снова перешел на русский: – О чем ты говоришь? Они же не идиоты! Если бы они дали мне задание! Я бы в первый же день пришел к вам и доложил, и – все: я уже герой! Я слышал, что они обожглись на этом в Израиле. Они отпускали евреев в Израиль, но сначала брали с них подписку, что те будут шпионить. А те приезжали в Израиль и тут же бежали в МОССАД докладывать.

– А кто убил Брохина?

– Клянусь, не знаю!

– Только не ври!

– Клянусь матерью! Но я вам скажу: Брохина мог убить кто угодно. Ведь он занимался чем хотите – наркотики, иконы, бриллианты, карты. Но он был пижон – он хотел, чтобы все думали, что он писатель!

– Это мы знаем. Next. У нас есть информация, что Пиня Громов торгует наркотиками. Что ты знаешь об этом?

– Конечно, торгует! Биг дил! Все это знают.

– Хорошо. А кто еще?

– Вам всех назвать?

– А как ты думаешь?

Операция по аресту цыган была разработана в начале октября, когда уже начались осенние дожди. За несколько дней до этого супер (завхоз, смотритель) серого углового дома на Пятой Брайтон-стрит – старый поляк с сигаретой, словно приклеенной к нижней губе, – с первого взгляда опознал этих цыган по фотографиям и сказал, что снимают квартиру № 5-А с тремя спальнями на пятом этаже. При этом легкость, с которой супер согласился последить за жильцами, объяснялась вовсе не его гражданским или американским патриотизмом и не расовым предубеждением против цыган, а куда более прозаично: по его словам, к этим жильцам постоянно, с утра до ночи ходят гости – русские эмигранты, которые при входе никогда не вытирают ноги. «Из-за этих еб…ных посетителей мне приходится десять раз в день мыть полы в фойе и лифте!»

Но полностью довериться суперу Питер и Билл не могли. Разве не мог этот супер стукнуть цыганам о появлении ФБР и получить с них за это пару сот долларов? Поэтому Питер сказал суперу, что ничего особенного в их интересе к этим цыганам нет, ФБР проводит интервью со всеми новыми эмигрантами. Но если у них сейчас гости, то мы придем в другой раз…

Через несколько дней, получив из Флориды ордер на арест сбежавших от суда преступников и на обыск их квартиры «в связи с возможностью нахождения там украденного имущества», Питер и Билл еще раз осмотрели дом, в котором эти цыгане жили. Это был большой, шестиэтажный и густозаселенный дом. Суета жильцов в коридорах и лифтах и постоянное пребывание в квартире цыган русских посетителей исключали проведение операции в дневное время. Если это профессиональные взломщики, то скорей всего они вооружены. И не важно, что один из преступников – женщина. У цыган именно женщины делают всю основную работу – рыскают в поисках объектов грабежа, взламывают двери или окна, проникают в дома и квартиры и выносят из них все ценное. А мужчины обычно «на стреме» – сидят в машинах и ждут добычу.

Судя по количеству ограблений – семнадцать в одной только Флориде, – этот Бакро Асманов и его жена Граппа были решительной парой и могли оказать вооруженное сопротивление. Поэтому Питер и Билл решили брать их в четыре утра – спящими и сразу обоих. Супер, который моет пол в вестибюле дома по десять раз в день, может легко проследить, когда уйдет от них последний посетитель.

Все это Билл и Питер изложили в рапорте начальнику отдела и получили «добро» сформировать три бригады: одну штурмовую – для захвата преступников в их квартире и две – для дежурства на крыше и под окнами, если преступники попытаются сбежать по пожарной лестнице. ФБР, как и всякая правительственная организация, является огромной бюрократической машиной, регламентирующей каждый шаг своих сотрудников, но для того, кто знает, как эта машина работает, порой открываются почти неограниченные возможности. Билл с его юридическим образованием умел кормить эту машину именно теми бумагами, которые проходили по ее шестеренкам – то есть со стола одного начальника на стол другого и так далее до финансового отдела – без сучка и задоринки. На правильно оформленных бумагах начальству было легко и даже приятно ставить свои резолюции, тем более что речь шла об охоте за «красной мафией». Эти резолюции открывали перед Питером и Биллом доступ к специальным фондам, которые значатся в ФБР под кодовыми названиями «титул № 4», «титул № 3» и так далее. Так, по «четвертому титулу» в распоряжение Билла и Питера были отпущены деньги для вербовки Алекса Лазарева, а теперь к их услугам были уже шесть агентов ФБР – пять мужчин и одна женщина – для ночного налета на квартиру цыган. Женщина – Мэри Эллен Бикман – была нужна для обыска Граппы Асмановой, а девятый член команды приглашен из эмиграционной службы – Питер и Билл подозревали, что эти цыгане вообще нелегальные эмигранты.

Впрочем, эти несколько тысяч долларов на проведение операции по аресту цыган были еще семечки по сравнению с теми расходами, которые предстояли Биллу и Питеру в будущем. Очень скоро, когда масштабы их акций расширятся и выйдут к тем границам, на которых русские гангстеры кооперируются с итальянскими мафиози, Питер и Билл получат доступ и к «титулу № 3», и даже еще выше. ФБР – это серьезная организация, и при встрече с серьезным противником она готова к серьезным расходам из специальных фондов, отпущенных ей конгрессом и президентом США. И хотя в те дни президент еще не присвоил этому противнику звание «империи зла» публично, но в таких организациях, как ЦРУ и ФБР, уже знали, куда дует ветер, с какой силой и на какие суммы. И, по мнению руководства, русская мафия на Брайтоне была не последней картой, которую мог в любой момент разыграть с ними хитроумный и опытный московский противник…

Однако вернемся в октябрь 1983 года. В те дни будущие операции еще были скрыты от Питера и Билла пеленой осенних дождей, и именно в эту погоду Питеру приходилось почти ежедневно наведываться в сырой и продуваемый атлантическим ветром Брайтон, в шестиэтажный угловой дом на Пятой Брайтон-стрит, к ворчливому суперу-поляку. Поскольку Билл взял на себя всю бумажную работу (и преуспевал в этом отлично!), Питеру, который бумажную работу терпеть не мог, досталась черновая часть «полевой работы». А супер то болел, то сообщал, что уже третий день не видит Граппу Асманову, а то – что Бакро только что уехал куда-то на своем «вэне».

И, проклиная дождь, этих fucking русских эмигрантов и свою работу, Питер снова тащился в служебном «плимуте» в Квинс и сообщал Биллу, который сидел в чистом и теплом офисе, что операцию придется отложить.

Именно в один из таких «пустых» и дождливых вечеров, когда Питер только вернулся в офис из Бруклина, на его столе зазвонил телефон. Он машинально снял трубку:

– Детектив Гриненко.

– Добрый вечер, – сказал незнакомый мужской голос. – Вы говорите по-русски?

– Да, говорю.

– Меня зовут Натан Злотник, я страховой агент, – перешел на русский звонивший. – Вы меня не помните, конечно, но вы были у нас в офисе на Брайтоне недели три назад. Вы показывали нам фотографии. Мне и моему партнеру…

– О! – сказал Питер. – Почему не помню? Страховое агентство «Лаки Брайтон-Бич броукеридж». Да?

– Правильно, – удивился голос. – Вы оставили свою карточку и сказали, что если у нас будут проблемы…

– Конечно. Я помню. И теперь у вас есть проблемы, но это не телефонный разговор? Да?

– Да, – подтвердил голос. – А откуда вы знаете?

– Потому что все русские не доверяют телефону! Так что приезжайте сюда…

Они приехали вдвоем – два партнера, Натан Злотник и Виктор Пильчук. Им обоим было по сорок лет, они были хорошо одеты и неплохо говорили по-английски. Но они выглядели испуганными, у Злотника был синяк на лице, а то, что они рассказали, возмутило даже агентов, не имеющих отношения к поискам русской мафии.

– Три месяца назад один наш клиент, его зовут Натан Родин, открыл ювелирный магазин на Лонг-Айленде, на Франклин-сквер. И он пришел к нам за страховкой, и мы дали ему очень хорошую страховку на хороших условиях. Тем более что это его первый магазин и человек недавно приехал – ведь мы должны помогать друг другу, правильно? О’кей, и что вы думаете? Сегодня он приходит к нам в офис и говорит, что мы должны кому-то на Брайтоне десять тысяч долларов и не отдаем и что нас хотели за это убить, но он поручился, что мы отдадим деньги, и вот он пришел за деньгами. Мы говорим: какие деньги, о чем ты говоришь, мы никому ничего не должны! Он говорит: как хотите, я вас предупредил, но если вы не отдадите деньги, то теперь и у меня будут неприятности, поскольку я за вас поручился. И ушел. А через два часа вернулся, и с ним еще один, здоровый как шкаф. Они зашли в офис, закрыли двери и сказали, что мы должны им 10 тысяч, потому что они только что отдали эти 10 тысяч тем, кто хочет нас убить. Мы говорим: «Ты что, Натан? Какие десять тысяч? Кому вы отдали? Такого не может быть!» Тогда этот второй, шкаф, говорит: «Значит, я вру?» И бьет меня кулаком в лицо так, что я падаю со стула. И они говорят, что дают нам три дня и что, если через три дня мы не дадим им десять тысяч долларов, они убьют наших детей…

– Что? Ваш собственный клиент? – не поверили своим ушам сотрудники ФБР. Они видели в Нью-Йорке немало вымогателей и рэкетиров, но чтобы хозяин ювелирного магазина бил своего же страхового агента и вымогал у него деньги? Это было что-то новое даже для опытных агентов ФБР.

Пока страховые агенты излагали свои показания на бумаге, Питер набрал на компьютере имя Натана Родина. Но в Информационном центре ФБР, куда стекаются данные обо всех арестах в стране, Натан Родин не значился. Иными словами, этот Родин был чист – его никогда не арестовывали, не допрашивали и даже не интервьюировали в полиции. Тем временем Билл извлек из сейфа их собственный архив – несколько альбомов с фотографиями русских «друзей».

Он положил альбомы перед Злотником и Пильчуком, и не прошло и пяти минут, как на одном из фото они опознали второго вымогателя – действительно огромного как шкаф Давида Шмеля, 37 лет, на вэлфере, домашний адрес: 122, Брайтон, Девятая улица, был арестован 14 апреля по подозрению в ограблении квартиры на Кони-Айленд-авеню, но выпущен за недостатком улик.

– Видите! Это бандиты! Вы должны немедленно дать нашим детям охрану! – сказал Натан Злотник.

– Какую охрану? – не понял Питер.

– Телохранителей. Провожать их в школу и обратно…

Билл и Питер с трудом успокоили их: никто не будет убивать ваших детей, это стандартная угроза всех вымогателей, пошли вниз, тут по соседству есть бар, вам нужно выпить по дринку.

В баре ресторана «Ред Лэбстер» после третьего дринка Злотник и Пильчук слегка оправились от страхов и согласились позвонить Натану Родину, попросить у него отсрочки платежа – не через три дня, а через пять. На самом деле Питеру и Биллу нужно было: а) немедленно, пока эти Злотник и Пильчук еще «горячие», вовлечь их в операцию по разоблачению вымогателей, б) иметь для Большого жюри хоть какую-нибудь улику против преступников, хоть пленку с телефонным разговором.

Но Родин оказался непростым орешком – он не стал обсуждать по телефону никаких подробностей, а прервал разговор в самом начале:

– Встретимся – поговорим!

– Только не через три дня, а через пять! – попросил Злотник.

– Хорошо, – сказал Родин и дал отбой.

Питер еще крутил пленку на начало, когда Билл уже отстучал на своей пишущей машинке:

«Правительство подтверждает, что нижеследующее является точной и дословной записью телефонного разговора между Натаном ЗЛОТНИКОМ и Натаном РОДИНЫМ 7 октября 1983…»

Но когда Питер перевел ему разговор Злотника с Родиным, Билл разочарованно сказал:

– И все? Но это ничто!

И тут вдруг позвонил поляк супер из Бруклина и сказал, что цыгане – и Бакро, и Граппа – только что приехали домой.

– Я решил вам сам позвонить, – сказал поляк, – потому что в такой дождь они вряд ли уже куда-нибудь опять поедут, и к тому же этот Бакро хромает.

Билл и Питер переглянулись. Похоже, что поляк прав, – этих цыган нужно брать сегодня. Они отпустили огорченных и все еще бледных страховых агентов, обзвонили остальных членов бригады захвата, назначили им явиться на Пятую Брайтон-стрит в 3.00 утра и, надев под пиджаки пуленепробиваемые жилеты, спустились лифтом в гараж. Еще через пару минут серый «плимут» вынырнул из подземного гаража стеклянно-черного одиннадцатиэтажного куба, что рядом с магазином «Александерс». Свернув на Квинс-бульвар, он снова помчался сквозь дождь из Квинса в Бруклин.

Вильям Мошелло родился в 1949 году в Бостоне, штат Массачусетс. У него с детства была отличная память, и он хорошо учился в школе, потом окончил юридический факультет и там же, в Бостоне, стал работать в небольшой адвокатской фирме и в суде, куда его постоянно назначали в качестве бесплатного народного адвоката для защиты мелких преступников. Иными словами, перед ним было довольно ясное и спокойное будущее, потому что толковые молодые адвокаты, которые начинают как ассистенты районных прокуроров или как адвокаты в криминальных судах, потом легко открывают свою частную практику, специализируясь в одной из самых интересных и доходных областей адвокатуры – криминалистике. Но, по словам самого Билла, после года работы в суде его уже не прельщала перспектива всю жизнь защищать преступников. Он насмотрелся на них на предварительных, до суда, беседах и в ходе судебных заседаний и решил, что эту публику не стоит защищать даже за большие деньги. Так – во всяком случае, в то время – объяснял Билл себе и друзьям свой странный для молодого адвоката поступок: он – сам! – пришел в Бостонское управление ФБР и спросил, нужны ли им адвокаты.

Но сегодня автор этих строк имеет возможность предположить иную, более глубокую и интимную, причину перехода Вильяма Мошелло в ФБР. Дело в том, что, как выяснил Билл недавно, он был не родным, а усыновленным ребенком. И хотя сам Билл совершенно не помнит своего сиротства до этого усыновления, но разве нельзя объяснить переход Билла из адвокатуры в ФБР давно забытым, но затаенным в подсознании страхом ребенка, оставленного родителями? Именно этот страх одиночества и встречи с миром один на один навсегда отвратил Билла от работы в одиночку. А повышенная, как у всех сирот, потребность в семье привела – после ухода из-под крова приемных родителей – в самую, как ему казалось, сплоченную и мощную семью во всем мире – ФБР.

Подписав контракт (интересно, что даже ФБР clearance не докопалось в то время до факта усыновления), Билл был тут же направлен в Виргинию, в академию ФБР, где 13 недель вживался в свою новую семью – проходил физическую, боевую и техническую подготовку. И это было приятно – снова чувствовать себя не одиночкой, а в команде, в бригаде. Пусть тяжелые физические тренировки, пусть стрельбы, марш-броски, стенография, шифрование – все это одно удовольствие, если вокруг друзья, братья. И даже то, как во время учебного штурма автобуса, «захваченного преступниками», восковая пуля какого-то шутника навылет пробила Биллу правую щеку, оставив небольшой шрам на всю жизнь, Билл и по сей день с удовольствием вспоминает, как он материл своих друзей, когда они на том же автобусе возили его в госпиталь…

Однако ФБР оказалось не совсем той семьей, о которой мечталось. Да и не может быть семьей полувоенная, полубюрократическая организация, в которой любой произвол начальства легко оправдать (или прикрыть) ссылкой на секретность и государственную необходимость. По словам Питера Гриненко, проработавшего 22 года в полиции, и из них 10 лет – на ФБР и внутри ФБР, разница между службой в полиции и службой в ФБР заключается в том, что если в полиции ты в конфликте со своим сержантом и он хочет с тобой расправиться, то ты можешь пойти качать права к лейтенанту. А если ты не согласен с решением лейтенанта, ты идешь к капитану. А если и капитан против тебя, ты идешь к инспектору. А если и инспектор не хочет тебя защитить, ты идешь в свою организацию, в профсоюз. Но в ФБР ничего подобного нет. Если ты не угодил своему непосредственному начальнику, то пусть он будет хоть трижды дурак и пять раз не прав – тебе крышка, тебя могут завтра перебросить из Нью-Йорка в любую дыру – в Пуэрто-Рико, на мексиканскую границу, куда угодно! И ты даже пикнуть не имеешь права!..

Билл Мошелло два года проработал в Олбани так называемым «полевым агентом». «Это когда ты молодой и глупый, – объясняет он, – и тебе и таким, как ты, говорят: о’кей, нужно вышибить эту дверь и арестовать того, кто там заперся. И ты прешь башкой вперед и можешь в любую минуту получить пулю в лоб».

Видимо, Билл был не так уж плох в этой работе, если через два года его перевели в Нью-Йорк и вскоре сделали «специальным агентом по расследованию криминальной активности в русской колонии», или, говоря проще, поручили найти «красную мафию». Однако эта незаурядная и интересная с профессиональной точки зрения работа, подкрепленная к тому же специальными фондами по титулу № 4 и № 3, имела один недостаток – Билл снова оказался один. Не было той братской бригадной взаимовыручки, как при рейдах-налетах на нелегальные игорные и публичные дома или тайные склады наркотиков. И потому, когда в 17-м полицейском участке Манхэттена Билл случайно встретил Питера Гриненко, он тут же почувствовал в нем не только потенциального партнера, но – наконец! – того, кого ему, может быть, не хватало всю жизнь. Старшего брата. Мне кажется, что любой пацан при одном взгляде на Питера скажет: да, именно такого старшего брата я хочу иметь! Крупный, высокий, двести с лишним паундов, с крепкой челюстью, со светлыми глазами, живой, энергичный, уверенный в себе, щедрый (сразу же поделился сандвичем!) и к тому же – полицейский детектив! Можно ли представить себе того, кто не захотел бы иметь такого старшего брата?

Впрочем, заиметь старшего брата вовсе не означает постоянно выказывать ему свою любовь или дружбу и послушание. Наоборот, где, как не между братьями, чаще всего возникают соперничество и скрытая борьба амбиций, темпераментов и самолюбий? Даже при, казалось бы, полном и равном партнерстве…

Иными словами, если бы в ту дождливую октябрьскую ночь 1983 года, когда Билл Мошелло и Питер Гриненко дежурили в Брайтоне на Пятой улице, кто-то спросил у Билла, хочет ли он поменять партнера, он бы категорически отказался. Но и сидеть рядом с этим партнером в машине, слушая его храп, тоже было выше всяких человеческих сил! Билл толкнул Питера локтем в бок. Питер встряхнул головой и сказал, не открывая глаз:

– А? Что?

– Ничего. Ты храпишь.

– Ну и что? Ты можешь храпеть в мое дежурство… – проворчал Питер и повернулся боком, устраиваясь поудобней.

– Fuck you! Я не могу храпеть! – вспылил Билл. – Если я не могу храпеть, я не храплю!

Питер приоткрыл один глаз и спросил:

– Ты уверен?

И тут же уснул опять, оставив Билла наедине с дождем. А вокруг, за темными окнами этого fucking Брайтона, в теплых и сухих постелях спали тысячи, сотни тысяч людей.

Даже русские эмигранты, даже преступники спали сейчас в тепле и комфорте, прижимаясь во сне к своим горячим женам и любовницам и не слыша ни дождя, ни этих гулких, как выстрелы, ударов атлантического прибоя по брайтонским пляжам…

Билл включил радио. Радиостанция «10–10 WINS. Все новости – круглосуточно» бодро сообщила, что Канада выслала еще двух советских шпионов; советский лидер Андропов отверг новое предложение Рейгана о сокращении стратегического вооружения и увеличил снабжение Сирии тактическими ракетами «СС-21»; а в Южной Корее коммунисты совершили покушение на президента страны…

Под эти сводки с фронтов «холодной войны» Питер заворочался, почесал шею, спросил сонно:

– Который час?

Тут в глубине улицы, в темноте и ряби дождя, показались фары машины. Судя по ее скорости, водитель явно искал незнакомый адрес. Когда машина приблизилась и попала под свет уличного фонаря, Билл узнал машину Мэри Эллен Бикман, бывшей монашки, а ныне агента ФБР. Он посмотрел на часы. Было 2.55 пополуночи, это начинали съезжаться члены их бригады.

На их удачу, через полчаса дождь прекратился, и к четырем утра все заняли свои места: после того как супер по звонку Питера открыл им входную дверь, два человека поднялись на крышу, двое стали внизу под пожарной лестницей, еще двое остались при входе, а Питер, Билл, Дэнни Сэндрофф из эмиграционной службы и Мэри Бикман поднялись на пятый этаж, к двери квартиры 5-А. Питер и Билл вдвоем тащили тяжелую кувалду для вышибания дверей.

Супер на кувалду не обратил внимания, а вот, посмотрев на их мокрые следы на полу, сокрушенно покачал головой. Вот как рассказывает Питер Гриненко о дальнейших событиях:

– В четыре утра мы постучали в дверь, но ответа не было. Стучим снова и сильней, я кричу по-русски: «Откройте дверь, это полиция!» – никто не отвечает. Соседи выглянули из других дверей, увидели нас и снова закрылись. Я бью кулаком по двери и кричу: «Полиция ФБР! Я знаю, что вы там, и я вышибу эту сраную дверь, если вы не откроете!» Но они не отвечают, хотя я чувствую, что там, за дверью, кто-то стоит. Ты, наверно, никогда не делал арестов, поэтому ты не знаешь этого чувства – ты не видишь человека, но кожей чувствуешь, что он там. О’кей, и тогда я взял эту кувалду и шарахнул по двери так, что замок погнулся. И тут я слышу, как он там кричит на очень плохом английском:

– I open! I open!

Тогда я, не знаю почему, перевожу ему на русский:

– Открывай дверь!

А он мне тоже переводит себя на русский:

– Я открою! Я открою!

Но я уже погнул замок, и теперь он там возится и не может открыть. И тогда я опять бью этой штукой, и мы врываемся в дверь. И теперь я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Когда ты делаешь такие вещи, когда ты вот так врываешься в дверь в темноте кого-то арестовать, ты никогда не знаешь, что тебя ждет. Может быть, это совсем не опасно, а может, в следующую секунду ты получишь пулю из-за двери. Поэтому ты держишь свой пистолет двумя руками, и твоя главная задача: закрыть всех. И конечно, из-за этой опасности ты немножко возбужден, и ты кричишь, нет – ты орешь: «Замри! Ты арестован! Всем лечь лицом вниз!»

Но этот Бакро, который открывал дверь, вместо того, чтобы лечь на пол, хватает руками штаны своей пижамы, спускает их и показывает мне шрам у себя в паху и кричит:

– У меня шов! Я имел операцию!

А я кричу ему по-русски:

– Мне насрать на твою операцию! Ложись на диван лицом вниз!

Короче, мы надели им наручники – Бакро и еще одной молодой женщине, его дочке, которая была там с ним. И только после этого мы оглядели эту квартиру, и мы не поверили своим глазам! Конечно, мы знали, что у них должны быть ворованные вещи, которые они продают русским эмигрантам за полцены. Но это были не просто какие-то ворованные вещи. Это было как настоящие «Гуччи» и «Лорд и Тейлор» – вместе. Там вдоль стен стояли стойки с одеждой из лучших магазинов и с магазинными ценниками. Там были полки с ювелирными изделиями и тоже с магазинными ценниками. И там были меха, золотые часы, ковры, серебряная посуда, хрусталь и очень дорогие сувениры. И там была бронзовая ручка с бриллиантовым кольцом на наконечнике. Я снял это кольцо, и тут эта цыганка, арестованная, подбегает ко мне и говорит: «Это мое кольцо!» Я говорю: «Do you speak English?» Она говорит: «No!» Я говорю по-русски: «А как тебя звать?» Она говорит: «Мария». «А почему тут на кольце написано по-английски: «То Joan with love. John»?» Она говорит: «Это мне мой американский друг дал!» Я говорю: «Конечно!..»

И тут, в тот момент, когда я с ней разговаривал, а все остальные разошлись по другим комнатам, где тоже было как в магазине, я вдруг слышу ужасный крик Мэри Бикман из спальни. Я бегу туда с пистолетом и, когда врываюсь, вижу: Мэри стоит над диваном-софой, над горой подушек, и орет от ужаса, а под этими подушками в диване лежит голая Граппа, жена Бакро, – цыганка килограммов на двести. Как она туда втиснулась – непонятно, все тело выпирало из ящика, как тесто, и выглядело, как монстр.

Короче говоря, там было столько ворованных вещей, что мы не могли их забрать в своих машинах, а должны были арендовать еще пять «вэнов». И потом, когда специалисты подсчитали, оказалось, что мы изъяли вещей на 5,5 миллиона долларов. Но это было только начало – одно из первых дел, или, как говорят русские, zakuska к делу Натана Родина, Давида Шмеля, Сэма Лисицкого и его партнеров по ювелирному бизнесу.

Часть вторая

АФЕРИСТЫ И ГРАБИТЕЛИ

Мендель Асаф знал, что он уже стар и что пора закрывать свой бизнес и уходить на покой. Сколько лет они с женой мечтали уехать на старости лет из Нью-Йорка во Флориду, купить скромный домик в Порт-Шарлоте или, еще лучше, в Форт-Лодердейле, как это делают все их соседи-сверстники в Форест-Хилле. Они и денег скопили на дом, ну если не на дом, то на кондоминиум – 72 тысячи долларов. Конечно, это не так много, другие куда больше сколачивают, но что вы хотите от хозяина маленького скобяного магазина, когда то эта ужасная картеровская рецессия, а то – странная рейганомика, над которой смеются все газеты. И хотя Рейган обещает, что вот-вот начнется подъем, но пока… пока никто ничего не строит, а если люди не строят дома, то какой может быть доход у скобяного магазина?

Ладно, они бы уехали во Флориду и с этими деньгами. В конце концов, когда такая рецессия, то самое время покупать дом или кондо. Но год назад жена стала жаловаться на боли в груди и три месяца назад, 8 августа, пошла наконец к врачу, а врач сделал рентген и позвонил Менделю в магазин – из Квинса на Лонг-Айленд позвонил: «Мистер Асаф, вы не могли бы зайти ко мне завтра утром?» Короче – рак. И хотя у них есть медицинская страховка, но, конечно, не стопроцентная, кто может платить пять тысяч в год за стопроцентную страховку? Иными словами, о какой Флориде теперь говорить, когда дай Бог, чтобы этих сбережений хватило на операцию, лекарства и врачей!

Поэтому Мендель Асаф не закрывал свой бизнес, а, как говорил когда-то по-русски его отец, «tianul liamku» – тянул лямку в надежде, что, может быть, и вправду люди вот-вот начнут строить новые дома и обновлять старые и он сможет-таки заработать еще пару долларов. Конечно, ездить из Квинса аж на Лонг-Айленд на Франклин-сквер и сидеть там целый день в магазине, где пахнет краской, клеем, пластиком и прочей химией, – небольшое удовольствие. Но с недавних пор на Франклин-сквер явно намечается какое-то оживление, Мендель Асаф чуял это своим старым еврейским носом. Во-первых, недалеко от его скобяного магазина на Хемпстед-тэнпайк открылся новый ювелирный магазин «Milano Jeweller’s» («Миланские ювелиры»), а когда люди начинают открывать ювелирные магазины, то это первый признак подъема, правильно? К тому же хозяином «Milano Jeweller’s» оказался совсем не итальянец, как может показаться из названия, а приятный, молодой и энергичный русский эмигрант, с которым Мендель познакомился в ланченете и с которым они теперь каждый день болтают за ленчем о том о сем – о медицине, политике, рейганомике и, конечно, о России, откуда родители увезли Менделя в 1920 году, когда ему было восемь лет.

А во-вторых, несколько дней назад появился и первый признак оживления в бизнесе. И вестниками этого оживления оказались, как ни странно, тоже русские эмигранты. Как раз перед ленчем приятная молодая пара – муж и красавица жена остановили свой «шевроле-эмпала» возле его магазина и, оставив в машине своего приятеля, зашли в магазин к Менделю купить батарейки для фотоаппарата и зонтик от дождя. Они говорили между собой по-русски о каком-то доме за 150 тысяч во Фрипорте и еще об одном доме за 170 тысяч, и в руках у них были эти проспекты из «Фрипорт риал эстент эйдженси», и Мендель не удержался – заговорил с ними по-русски: уж не собираются ли они покупать этот дом? Услышав, что он говорит по-русски, они ужасно удивились и обрадовались: да, они хотят купить дом в этом районе, тут так красиво, тихо – прекрасное место для детей и вообще для жизни. Правда, они видели только Фрипорт, а, наверно, имеет смысл посмотреть и другие районы, прежде чем на что-то решиться. Конечно, агент по продаже домов предлагал провезти их по всей округе, но вы же знаете этих агентов – чтобы продать дом, они вам такое расскажут! Правда?

И молодая женщина доверчиво заглянула Менделю в глаза. Она была так красива, эта женщина, – короткая стрижка, высокие брови, большие карие глаза, стройная фигурка, атласная кожа, – что старый Мендель вдруг сказал, сам удивляясь своей инициативе:

– А хотите, я покажу вам эти места? Я тут все знаю…

Они еще продолжали благодарить его, когда он уже запер магазин, пригласил в свою машину эту красавицу Фаину, ее мужа Мишу и их приятеля Леонида и целый час возил их по окрестностям, показывал и дорогие районы, и места подешевле, и школу, и пляжи, и торговые центры, и дома, выставленные на продажу. Молодые люди обсуждали между собой достоинства и недостатки этих домов – близко от школы, но далеко от океана; дорого, но зато какая красота! – и все время спорили, понравится или не понравится этот дом Фаининому брату. И к концу поездки Мендель разобрался, что Фаина и Миша – недавние эмигранты и своих денег на покупку дома у них нет, но через пару недель должен прилететь из СССР старший брат Фаины, который привезет фамильные драгоценности, и этих драгоценностей вполне хватит на покупку дома. Только дом нужно выбрать заранее и наверняка, потому что у брата дети, которые должны идти в школу, ведь уже сентябрь…

Через неделю Фаина, Миша и Леонид заехали снова, сказали, что заскочили просто так, по дороге во Фрипорт, где они хотят снова посмотреть тот самый первый дом, а потом еще несколько домов на Франклин-сквер. Брат звонил Фаине из Москвы, сказал, что у него уже есть билеты на 1 октября, спрашивал, нашли ли они дом, а они еще ничего не решили, и потому они спешат, спасибо вам за прошлый раз, мы теперь тут сами прекрасно ориентируемся…

Мендель пожелал им удачи, и удача им действительно улыбнулась – 6 октября, в четверг, эти милые Фаина и Миша появились у Менделя опять и сказали, что брат Фаины благополучно прилетел в Америку с семьей и фамильными драгоценностями. Часть этих драгоценностей – роскошное золотое ожерелье с бриллиантами – они привезли Менделю и спросили, за сколько, по его мнению, они могут его продать.

– Так вы бы зашли на Сорок седьмую улицу, там вам оценят, – посоветовал им Мендель.

– Мы заходили. Они оценили в 30 тысяч, но мы уверены, что нас хотят надуть. Брат сказал, что меньше чем за 70 тысяч он не отдаст. Может быть, вы можете оценить, чтобы нам знать, как правильно торговаться?

– Ну, я не специалист, – сказал Мендель, – но здесь по соседству есть ювелирный магазин…

– Очень хорошо! – сказала Фаина. – Сделайте нам одолжение, возьмите это и оцените. А нам сейчас некогда, брат ждет на станции под дождем…

– Вы хотите оставить мне это бриллиантовое ожерелье? – изумился Мендель.

– А почему нет? – удивилась Фаина. – Вы приличный человек. Мы заедем к вам завтра. Или – послезавтра. Не беспокойтесь, мы вам доверяем!

И они уехали. Эти молодые наивные русские эмигранты уехали, оставив Менделю коробочку с тяжелым золотым ожерельем, усыпанным бриллиантами. «Хорошо, что вы попали на приличного человека», – подумал Мендель, запер магазин на пятнадцать минут раньше обычного и, сжимая в кармане коробочку с ожерельем, пошел к своему новому другу в его магазин «Миланские ювелиры». Натан как раз тоже собирался закрываться.

– Как ты думаешь, сколько это может стоить? – сказал ему Мендель и открыл коробочку.

Натан вставил в глаз увеличительное стекло, внимательно осмотрел ожерелье и сказал:

– Сто пятьдесят тысяч.

– Ты шутишь! – испугался старый Мендель.

– Ты хочешь продать? Я тебе дам 150 тысяч. Сейчас же.

– Спасибо. Я подумаю… – Мендель забрал ожерелье, положил в коробочку, вернулся в свой магазин, но уже не стал его открывать, а сел в свой старенький «олдсмобил» и поехал домой. Он думал весь вечер, и он думал всю ночь. А весь следующий день он с нетерпением ждал появления Фаины и Миши. Но они появились только к концу дня, перед самым закрытием.

– Ну что, господин Асаф? Вы нам что-нибудь узнали?

Мендель положил на прилавок коробочку с ожерельем и сказал:

– Знаете что? Я могу купить у вас эту вещь.

– Неужели? – удивилась Фаина. – За сколько?

– Я даю вам 70 тысяч. Как вы хотели.

Фаина неуверенно посмотрела на мужа. Старый Мендель от волнения втянул живот и задержал дыхание. Если они согласятся, то он может быть спокоен – он с женой таки уедет во Флориду!

– Я думаю – да, – сказал Миша Фаине. – Только нам нужно быстро, ты же знаешь. Если мы сегодня не заплатим наличными, мы упустим этот дом. Как скоро вы можете заплатить, мистер Асаф?

– О, я могу сегодня! Сегодня пятница, мой банк открыт до восьми. Если вы поедете со мной в Квинс…

– Нет, сейчас мы не можем, у нас тут встреча с хозяином дома. Но мы можем заехать к вам вечером. Какой у вас адрес?

Мендель записал им свой домашний адрес в Форест-Хилле и спросил, держа руку на коробочке с ожерельем:

– А это вы сейчас заберете?

– Зачем? – сказал Миша. – Это уже ваше. Мы же договорились!

И они опять уехали, эти доверчивые молодые русские. «Но хорошо, что вы попали на приличного человека», – думал Мендель по дороге в Квинс. И немножко ругал себя – наверно, они согласились бы и на 60 тысяч, зря он так поторопился. Но – дело сделано! И неплохое дело! Старый Мендель не упустил своего шанса! Он запарковал свой «олдс» на стоянке у Кемикэл-банка, взял из багажника свой старый портфель и вошел в банк. Было 7.30 вечера, и банк был почти пуст.

– Вы уверены, что хотите взять сегодня все 70 тысяч? – спросил у него молодой кассир.

– Да, – твердо сказал Мендель. – Я хочу мои деньги.

Кассир чуть пожал плечами:

– Какими купюрами?

– Сотнями.

Кассир ушел в заднюю комнату, принес семь пачек сотенных купюр, трижды пересчитал их и вручил Менделю. «Боже мой, – подумал Мендель, складывая деньги в портфель, – вот за эти семь пачек зеленых бумажек я проработал всю жизнь?»

В тот же вечер он вручил эти деньги Фаине и Мише, которые так спешили поехать заплатить, что даже не выпили с ним и его женой чашку кофе.

А наутро, грея в кармане такую прибыльную покупку, Мендель поехал на Франклин-сквер. Теплая солнечная погода была под стать его настроению. Октябрьская золотая листва стелилась вдоль Лонг-Айленд-экспресс-уэй и Хэмпстед-тэнпайк, падала на лобовое стекло и подлетала под колеса машины. И золотое колье было у него в кармане. «Golden day, zolotoy den!» – думал старый Мендель сразу на двух языках. Золото само приплыло к нему в руки, за 150 тысяч можно и жену спасти от рака, и уехать во Флориду, где всегда такая золотая, такая теплая погода…

Но, как назло, «Milano Jeweller’s Store» оказался в эту субботу закрыт. То ли Натан заболел, то ли вспомнил о своем еврействе и не стал работать в субботу. Короче говоря, Менделю пришлось ждать до понедельника. А когда наконец в понедельник он пришел в «Milano Jeweller’s» к своему русскому другу, тот, взглянув на ожерелье, сказал:

– Что ты мне принес? Это же липа.

– What do you mean «liра»?

– Это подделка. Ты что? Хочешь меня надуть? Это же другое ожерелье!

Три часа спустя полицейский детектив 112-го участка Квинса уже говорил по телефону с «Рашен таск форс», ФБР.

– Натан? Хозяин магазина «Milano Jeweller’s?» – переспросил его Питер Гриненко.

– Да.

– Его фамилия Родин? Ему 33 года и он живет на Стейшен-Айленд? Taк?

– Да. Ты его знаешь?

– Я с ним еще не встречался, но могу сказать тебе: он не только оценивал это ожерелье, он послал тех жуликов к старику, чтоб они его надули!

– Ты уверен?

– А как, ты думаешь, они нашли этого Менделя? Случайно? Ехали по Лонг-Айленд и остановились как раз возле скобяной лавки, где говорят по-русски? Приезжай сюда с этим стариком…

Но и дважды посмотрев весь фотоархив Билла и Питера, плачущий и разом сгорбившийся Мендель Асаф ни на одной фотографии не опознал этих «милых и наивных» Мишу, Фаину и Леонида.

– Well… – сказал детектив из 112-го участка. – Я ничего не могу предъявить этому Родину. Он взял себе адвоката – хороший адвокат, Джеф Реслер, ты его знаешь? И этот Реслер заявляет, что Родин никогда не видел этих жуликов и что в первый раз мистер Асаф показал ему другое ожерелье.

– Это было это ожерелье! То самое! Я никогда не выпускал его из рук! – сказал старый Мендель, глядя убитыми глазами на Билла и Питера. – Пожалуйста, поверьте мне! Это были все наши деньги. Как я теперь заплачу за операцию жены?

– Мы верим вам, – сказал ему Билл. – Мы попробуем найти их. Давайте запишем, как они выглядят…

Когда старик ушел, они позвонили Алексу Лазареву и попросили его приехать к ним завтра утром, в 10.00.

– Постараюсь, – сказал Алекс. – Я только что поменял квартиру, переехал с первого этажа на третий. А лифт не работает, таскаю вещи на себе, как ишак. Это у вас срочно?

– Очень.

– О’кей, я буду.

Выпить, или, говоря по-русски, obmyt – обмыть новую квартиру Саша Лазарев был просто обязан. Иначе никакого счастья в этой квартире не будет. Конечно, официальный прием по поводу новоселья состоится только в следующую субботу, но и сегодня, после всей этой работы по переселению, раздавить бутылку водки с друзьями, которые помогли таскать мебель, как говорится, сам Бог велел. Тем более что Алла накупила в «Белой акации» и в «Метрополе» закуску – соленые огурцы, грибочки, заливного судака, гурийскую капусту, баклажанную икру и прочие деликатесы.

После первой бутылки «Финляндии» Саша повеселел, после второй с нетерпеливым желанием поглядывал на любимую жену, а после третьей открыто сказал друзьям, что все, водки больше нет и потому им пора выметаться. А как только они ушли, сразу повел жену в новую спальню, на широкую, как стадион, новую кровать, которую Алла сама выбрала на Оушен-авеню в русском мебельном магазине. По обе стороны кровати стены спальни были украшены огромными зеркалами.

Через двадцать минут, когда Алла разомлела под мужем и стонала уже в полный голос, Саша, полный водки и мужской силы, начал спрашивать ее в ритме мощных своих ударов:

– Ну?.. Тебе хорошо, бля?.. Тебе нравится?.. Или Марк тебя лучше ебет?.. Говори!.. Кто тебя лучше ебет?.. Я или Марк? А?..

Тут Алла вместо того, чтобы похвалить мужа, вдруг возмутилась, сбросила его с себя и выскочила из кровати. Но Алекс схватил ее, повалил на пол и попробовал овладеть силой. Короче говоря, они поссорились. Алла заперлась на кухне, а Саша бил кулаками в кухонную дверь и кричал жене, что она блядь и не имеет права ему не давать, потому что он ее муж. А Алла кричала через дверь, что она не для того ехала в Америку, чтобы ее тут обзывали блядью, и что она уже вызвала по телефону полицию, и что на этот раз его уже точно посадят, потому что у него в квартире пять пакетиков героина. На что Саша сказал, что имел он эту полицию в гробу и если Алла немедленно не откроет, то он выбьет эту ебаную дверь и сделает ее в рот и прочие отверстия. На что Алла сказала: «Только попробуй! Я тебе отгрызу его вместе с яйцами!» – и в порядке предупреждения стала бросать в дверь фужеры и тарелки. И тут раздался настойчивый звонок в дверь. Алекс выскочил в прихожую: «Кто там?»

– Police! – сказали за дверью по-английски. – Open the door!

Это были Сашины друзья, которые недавно ушли, но, достав в ресторане «Садко» бутылку водки, решили вернуться и распить ее с Сашей. Они были уверены, что Саша узнает их по голосам и оценит их шутку. Но Саша не оценил. Пробежав из прихожей к кухонной двери, он спросил у жены:

– Ты что, сука, правда полицию вызвала?

– Конечно, вызвала! Пусть тебя посадят, кретин! – крикнула из-за двери Алла, которая никакого звонка не слышала, потому что продолжала бить посуду. А звонок в прихожей уже трезвонил без остановки. Саша в панике заметался, увидел открытое окно и… выпрыгнул из него с разбегу, совершенно забыв, что он только несколько часов назад переехал с первого этажа на третий.

Очевидцы рассказывают, что он упал на мостовую брайтонской Третьей улицы в двух метрах перед бампером патрульной машины, проезжавшей тут с дежурным объездом. Что полицейские с трудом успели затормозить, а один из них, подойдя к Саше, лежавшему в шоке и с поломанными ногами, узнал его и удивился:

– Это ты? Опять? Ты же только неделю назад вышел под залог…

Потом полицейский посмотрел наверх, на окно, из которого выпал Саша, увидел в этом окне фигуру полуголой Аллы и спросил у Саши:

– Кто это?

– Моя жена… – простонал Саша.

– Она тебя выбросила в окно?

– Нет. Я сам выпрыгнул.

– От такой красотки? – удивился полицейский и сказал своему партнеру: – Эти русские – психи. Вызывай «скорую помощь».

Питер и Билл сидели в госпитале, в палате Саши Лазарева, и Билл читал Саше описание примет ювелирных аферистов, сделанное Менделем Асафом. Но Саша отрицательно покачал головой:

– У нас на Брайтоне таких нет. Это залетные.

И поморщился от боли и неудобной позы, потому что обе ноги его были в гипсе и подняты на растяжках.

– А Натана Родина ты знаешь?

Алекс снова покачал головой:

– Нет.

– А Давида Шмеля?

– Кто же не знает Давида? Но Давид Шкаф вам ничего не скажет даже под пыткой. Он «вор в законе» и шесть раз сидел в России в тюрьме. Он дикий человек.

– Это мы знаем. Интересно, как вы все проехали сюда? – спросил Билл, имея в виду, что эмиграционные власти не впускают в США бывших уголовников.

Саша пожал плечами:

– Проехали. Ты думаешь, я декларировал, что я сидел в тюрьме? Что я – идиот?

– А почему ты испугался полиции? – спросил Питер.

– Даже если бы пришла настоящая полиция? Ты же теперь работаешь с нами, зачем прыгать в окно?

– Потому что я идиот! Я был пьяный и все забыл!

– Я тебе не верю. Ты врешь. Что-то было другое, почему ты испугался полиции. Между прочим, вчера вечером было ограбление на Пятой авеню.

– Я тут ни при чем. У меня есть свидетели – я весь вечер мебель таскал.

– А ты знаешь, что любого из вас можно депортировать из страны за то, что вы скрыли свое пребывание в тюрьме?

Саша пожал плечами. Теперь, когда у него поломаны ноги, какой депортации ему бояться?

– Well, – сказал Питер. – А если завтра к Давиду… или к Пине Громову, или к любому из вас придут гэбэшники и станут вас шантажировать? Мол, они подбросят нам документы о ваших прошлых делах в России? Как ты думаешь, Давид согласится на них работать?

– Ну, смотря что они попросят… – сказал Алекс.

Выйдя из госпиталя, Билл сказал Питеру:

– Ты понял? Теперь КГБ уже не нужно учить Ли Освальдов в Москве. Теперь у них для такой работы полно тут своих людей.

– Мне плевать на Освальдов, – сказал Питер. – Все, что я хочу, – это защитить таких людей, как этот старый дурак из скобяного магазина. Нам не нужны тут русские, которые будут наебывать наших стариков! Верно?

Но поскольку ни один из осведомителей не опознал по приметам аферистов, надувших старика Асафа, Биллу Мошелло и Питеру Гриненко оставалось разыграть последнюю карту – Натана Родина. Когда Родин позвонил страховым агентам Злотнику и Пильчуку, они согласились уплатить ему дань. Правда, не десять тысяч, а пять – Билл и Питер научили их, что так естественней. Церемония замирения и передачи денег была назначена на 6 вечера в ресторане «Золотой обед» на Квинс-бульвар, прямо напротив здания квинсского суда и в нескольких кварталах от офиса ФБР. Но Родин не обратил на это соседство никакого внимания. Как сказал Билл Злотнику и Пильчуку, «он так голоден на деньги – он приедет за ними куда угодно, даже к нам в офис!» Так что проблема была не в том, чтобы заманить Родина в ловушку, а в тех, кто должен был исполнять роль приманки, то есть в Злотнике и Пильчуке. Они оба трусили до неприличия, потому что Родин сказал им, что он приедет с Давидом Шмелем. Биллу и Питеру пришлось потратить несколько часов в баре «Ред Лэбстер» на моральную подготовку этих страховых агентов к встрече с вымогателями. Потом, поднявшись в офис, Питер и Билл отвели их в пустую комнату, раздели до пояса и липкой лентой приклеили каждому к бедру по «Наягре» – портативному магнитофону с двумя крошечными микрофонами, которые крепятся на груди и спине. «Наягра» обладает двумя скоростями, при замедленной скорости одной кассеты хватает на три часа записи, но запись получается не совсем качественной, а при нормальной скорости – на полтора часа и качество записи первоклассное.

– Не бойтесь! – говорил Питер русским страховым агентам. – В ресторане вас будут охранять два наших агента, я вас с ними сейчас познакомлю. У них будет микрофон и передатчик, и я буду слышать в машине весь ваш разговор. Если я почувствую, что что-то идет не так или вам грозит опасность, я дам нашим агентам команду вмешаться. Сразу! Я обещаю! Так что – stay cool, не бойтесь!

– I am afraid nothing! (Я ничего не боюсь!) – храбро заявил бледный Злотник.

– Конечно! – сказал ему его партнер. – Поэтому ты вчера застраховал свою жизнь на десять миллионов.

Но все прошло нормально. Родин и Давид Шкаф приехали вместе на новеньком синем «шевроле», запарковались на платной парковке и, сопровождаемые издали мощным объективом фотокамеры Питера, прошествовали в «Золотой обед». Родин оказался худым черноволосым мужчиной, среднего роста, в модном плаще, а Давид – широкоплечим пожилым «шкафом» килограммов на сто сорок, с крупными руками, тяжелой, плохо выбритой челюстью и косой челкой. На его плечах была черная кожаная куртка, а на бычьей шее – толстая золотая цепь. Было очевидно, что он в этой игре – дубина, взятая для устрашения.

Они зашли в ресторан, хмуро поздоровались за руку со Злотником и Пильчуком, заказали пиво, креветки и стейки – все за счет страховых агентов.

– Ну! – требовательно сказал Родин, едва официантка поставила перед ними стаканы с холодной водой. – Вы принесли?

– Конечно, – ответил Злотник. – Как обещали. Только я хочу сразу договориться на будущее: больше никакого битья!

– О чем разговор! – сказал Родин и протянул руку за деньгами: – Давайте!

– Нет, подожди, Натан! – вмешался Пильчук. – Так дело не делается. Все-таки мы вам даем немаленькие деньги и хотим каких-то гарантий.

– Какие ты хочешь гарантии? – хмуро уставился на него Давид.

Тут официантка принесла им пиво и креветки, и Пильчук умолк.

– Можешь говорить при ней, – сказал Родин Пильчуку. – Она все равно ни хера по-русски не понимает!

– Ну, я не знаю, какие гарантии… – сказал Пильчук, пока официантка расставляла на столе пиво и еду. – Но подумай сам, Давид! Ты приходишь к нам в офис, мы тебя не знаем, а ты сразу бьешь нас по морде. Ну, так же тоже нехорошо!

– Ну, он больше не будет, ну! – нетерпеливо сказал Родин.

– Нет, Натан, я хочу от него услышать, – сказал Злотник. – Он меня бил, пусть он мне и скажет.

– Ладно, Давид, скажи ему, – велел Родин Давиду.

– Фули я должен ему говорить? Больше не буду? – спросил Давид, терзая стейк золотыми зубами. – Шо я – ребенок?

Но Родин вспылил на своего партнера:

– А шо такое? Шо ты – не можешь сказать людям, шо больше не будешь их бить? Шо ты из себя целку строишь?

– О’кей. Не буду, – недовольно выдавил из себя Давид.

– Как дите, бля!

– Есть! – сидя в машине, воскликнул Питер и ткнул локтем Билла. – Они хорошо работают, эти страховые агенты!

– И второе, – сказал тем временем Пильчук Родину. – Ты же понимаешь, Натан, если за каждый удар в морду мы будем платить по пять тысяч, то мы через неделю вылетим в трубу. Сегодня один придет и даст в морду, завтра – другой, послезавтра – третий. Ты знаешь, сколько у нас в Брайтоне клиентов?

– Я вам обещаю: вы платите деньги, а мы вам даем протэкшэн! Ну! – И Родин снова протянул руку за деньгами.

– Good! Отлично! – прокомментировал Питер. – Это все, что нам нужно.

Но Злотнику и Пильчуку, видимо, понравилась их игра. Пильчук посмотрел на своего партнера как будто еще в сомнении, и тот сказал Родину:

– Ты понимаешь, Натан, это же пока только слова. A завтра к нам приходит… ну я не знаю кто, ну тот же Пиня Громов. И что я ему скажу? Что мы уже платим тебе и Давиду?

– Да, – сказал Родин.

– Мы можем так сказать?

– А почему нет?

– А если он на это положит? С прибором? – спросил Злотник.

– На меня еще никто не ложил, бля! – Давид выставил на стол оба своих пудовых кулака.

– Нет, ну я фигурально… – отшатнулся Злотник.

– Значит, так, братцы, – сказал Родин страховым агентам. – Хер с вами, давайте я вам объясню. Вы думаете, мы кто – звери? Пришли и схватили вас за горло – давайте деньги! Нет. Весь Брайтон под контролем у серьезных людей, и я перед ними за вас поручился. Я им сказал, что вы будете платить без выебонов, понятно? И если вы платите, то можете быть спокойны: никто не имеет права вас и пальцем тронуть. А если тронет, то эти люди укоротят им руки. Ясно?

– Ясно, – сказали страховые агенты.

– Нет! – застонал в машине Питер. – Names! Имена!

А в ресторане Родин, требуя деньги, в третий раз положил на стол открытую правую ладонь. Но на этот раз – молча, что было уже выражением не столько нетерпения, сколько угрозы. Злотник достал из кармана тонкий почтовый конверт.

– Что это? – удивленно спросил Родин, а Давид Шкаф снова положил на стол свои кулаки и вперился взглядом в Злотника.

– Чек, – сказал Злотник. – Понимаешь, мы не успели в банк, он уже закрылся. Но это те же деньги, можешь не сомневаться.

И он вытащил из конверта и положил перед Родиным и Давидом банковский чек. На чеке с титулом LUCKY BRIGHTON BEACH BROKERAGE Inc. было написано: «То: Mr. Natan RODIN» и крупно выведена сумма: «$ 5000 – FIVE THOUSAND DOLLARS». Ниже стояли подписи Злотника и Пильчука. Родин посмотрел на Давида, а Давид – на Родина. Потом они оба еще раз посмотрели на чек. Пауза так затянулась, что Питеру стало не по себе, а супруги, которые сидели в ресторане напротив русской компании и обсуждали стоимость туристических туров в Европу, вдруг почему-то сунули правую руку – мужчина под пиджак, а женщина – под кофту.

Но, как и предполагали Питер и Билл, магическая власть цифр «$ 5000» пересилила осторожность.

– Хер с вами! – сказал Родин и, забрав со стола чек, положил его к себе в карман. – Только в следующий раз чтобы были наличные! Ясно?

– Само собой! – сказали страховые агенты. – О чем разговор?

– Pizdets! – радостно воскликнул в машине Питер Гриненко и победно шлепнул рукой об руку.

– They got the check? (Они взяли чек?) – догадался Билл.

А в ресторане «супружеская пара» облегченно перевела дух, заказала себе еще по пиву и продолжила обсуждение своей будущей европейской поездки.

Родин и Давид встали, за руку попрощались со страховыми агентами, ободряюще похлопали их по плечу и вышли из ресторана. Когда их «шевроле» отчалил от парковки, Питер и Билл вошли в ресторан и обняли страховых агентов:

– Отличная работа! Молодцы! Всем по дринку!

– Питер, – сказал Злотник, – я весь мокрый. Целиком. До яиц.

– Вы знаете, во что они влипли? – радостно сказал Билл. – С этим чеком это уже не просто вымогательство! Это федеральное преступление – от пяти до семи лет!

– Тогда они нас точно пришьют! – убито сказал Пильчук.

– Ни хера! – сказал ему Питер. – Ничего не бойся! Вы герои! Вы еще будете давать против них показания в суде!

– Мы? – испугался Злотник. – Никогда!

Но Питер только отмахнулся, сказал:

– У нас будет только одна проблема в суде. Я не знаю, как перевести это выражение: «положить с прибором». То put down with apparatus? (Это не имеет никакого смысла по-английски.)

– The hell with English! – воскликнул Билл и радостно хлопнул Питера по плечу. – We did it, partner! There is Russian mafia on Brighton Beach! Родин сам сказал это, и у нас это есть на пленке!

– А как ты понял? – удивился Питер. – Он же говорил по-русски.

Можно по-разному относиться к вербовке осведомителей среди преступников. Можно считать, что этически это не очень «кошерно», и можно стать в позу и требовать, чтобы каждое преступление было наказано по букве закона. Но жизнь сложнее принципов и не укладывается в самые пухлые уголовные и гражданские кодексы. Если, простив преступнику малое преступление, вы можете с его помощью предупредить большое, связанное с гибелью людей, – что вы предпочтете? К тому же главной задачей Питера и Билла было не ассистировать полиции в расследовании того или иного преступления, а выйти на русскую мафию или любой иной вид организованной преступности в среде русских эмигрантов.

В те годы многим уже стало ясно, что цунами международного терроризма, обрушившиеся на Запад, явление не случайное. Хотя об этом еще не говорилось на дипломатическом уровне, но газеты уже открыто писали, что за спиной палестинских, итальянских, немецких, шведских, японских и прочих террористов стоят тренировочные лагеря Чехословакии, Польши, Болгарии, Кубы и СССР, деньги и оружие КГБ. Одна за другой начали выходить книги-исследования, посвященные терроризму, и общий вывод этих исследований можно было уже в 1984 году прочесть, скажем, в книге «Месть» Джорджа Джонаса.

«Советский блок… который организовал, тренировал, вооружал и частично финансировал террористов, мало интересовался их повседневной деятельностью. Особенности их идеологии и то, соответствует ли она коммунистической доктрине, были безразличны тем, кто стоял за спиной террористов. От них не требовали соблюдения партийных принципов. Советские органы безопасности использовали террористов для того, чтобы разрушить и дестабилизировать западные демократии… КГБ правильно рассчитал, что, снабдив всем необходимым, в том числе и учителями, достаточное количество экстремистов и предоставив им действовать по своему усмотрению, он создаст разрушительную силу, которая ни в надзоре, ни в инструкциях нуждаться не будет и которая, без сомнения, породит в мире хаос… Эта концепция была по-своему гениальной, так как давала возможность Советам подрывать основы либерально-демократических институтов Запада».

К концу семидесятых годов в Кремле ясно видели, что их «гениальная концепция» работает, или, как позже любил выражаться Михаил Горбачев, «процесс пошел»: Европа была деморализована и оглушена терроризмом, взрывы в аэропортах и крупных магазинах, похищения самолетов с пассажирами и туристических кораблей в море стали почти будничными новостями, и даже руководители западных правительств опасались за свою жизнь. Эта нестабильность, хаос, страх порождали уже не только политические кризисы (Испания, Турция, Италия), но и социально-экономические (Федеративная Германия, Франция и т. д.).

Конечно, кому-то может показаться, что все это не имеет никакого отношения к нескольким сотням тысяч евреев, которые бежали из СССР, едва кремлевские правители открыли эмиграционную щелочку. Более того, кто-то наверняка скажет, что, проводя параллель между террористами и эмигрантами, автор компрометирует тысячи честных людей.

Должен, однако, пояснить, что автор и сам – один из тех эмигрантов. Зимой 1978/79 года я катил с 10-тысячным потоком советских эмигрантов через Австрию и Италию, и от Вены до Рима наш поезд охраняли от арабских террористов австрийские солдаты с автоматами и овчарками, а не доезжая до Рима километров сто, нас – во избежание арабских террористических акций – пересадили на автобусы и окольными путями повезли в Остию и Ладисполи, пригороды Рима, где мы прожили несколько месяцев в ожидании разрешения на въезд в США. И вот тогда, собирая материал для книги об эмигрантах, я обратил внимание на довольно заметное количество уголовников в нашем стане. Многие из них сами говорили мне то, что позже Питер Гриненко и Билл Мошелло услышали от Алекса Лазарева и других преступников: выходя из советских тюрем и лагерей, они получали паспорт с записью «национальность – еврей» и короткий ультиматум: «Или уезжай в эмиграцию, или мы намотаем тебе новый тюремный срок». Будучи журналистом, я тут же написал об этом статью под названием «Как КГБ отомстил американскому конгрессу». Я писал, что, фаршируя нашу эмиграцию профессиональными преступниками, КГБ не только пытается скомпрометировать борьбу Запада за свободную эмиграцию евреев из СССР, но и намеренно засылает в США дестабилизирующие силы, которыми сможет манипулировать в будущем. Поскольку статья была написана по-русски, я показал ее одному переводчику в HIAS – еврейской организации, которая уже больше 100 лет занимается помощью эмигрантам. Сегодня этот переводчик руководит крупнейшей еврейской организацией США, но, видимо, уже тогда у него был свой взгляд на эту проблему. Он сказал мне:

– Может быть, ты прав. Может быть, среди вас есть преступники, убийцы или даже агенты КГБ. Но если ты опубликуешь эту статью, кто-то в Америке перестанет ходить на демонстрации в защиту советских евреев, кто-то перестанет жертвовать деньги, а какой-нибудь чиновник обрадуется и срежет въездную квоту. И тысячи еврейских детей останутся там, откуда ты сбежал и где, как ты знаешь лучше меня, вот-вот могут начаться погромы. Нет, я не рекомендую тебе печатать эту статью. Но это уже не Советский Союз, решай сам!

Подавив авторское тщеславие, я спрятал статью на дно чемодана. Хотя не переставал брать интервью у «русских гангстеров» и даже побывал у «крестного отца» русской мафии в Италии – Леонида Баткина, позже убитого. Иными словами, примерно в одно и то же время – я в Италии, внутри потока эмигрантов, агент ФБР Роберт Левинсон – в США, на основе секретных разработок контрразведки, и Питер Гриненко и Билл Мошелло – на своей следственной практике – все пытались решить один вопрос: есть ли за отдельными профессиональными преступниками-эмигрантами «рука КГБ» или организация, которой эта «рука» манипулирует сегодня или будет манипулировать завтра?

Ответить на этот вопрос Гриненко и Мошелло могли только одним способом – завербовав среди русских преступников-эмигрантов как можно больше коллаборационистов и осведомителей. Одним из них – и куда более серьезным, чем неуравновешенный Алекс Лазарев, – мог стать Натан Родин, аферист, вымогатель и хозяин ювелирного магазина на Лонг-Айленде. По всем соображениям, ему просто некуда было деться от сотрудничества с Питером и Биллом, ведь против него у них был полный набор улик: показания жертв вымогательства, магнитофонная пленка с отличной записью, фотографии и чек на пять тысяч долларов с собственноручной подписью – чек, который банк остановил по просьбе Злотника и Пильчука. То есть это было, безусловно, выигрышное дело. А с другой стороны, рассуждали следователи, что произошло? Один русский эмигрант – страховой агент Злотник – получил по морде от другого эмигранта. Это неприятно, но если такой ценой можно найти и обезвредить аферистов, которые надули старика Менделя Асафа на 70 тысяч долларов и довели тем самым его жену до инфаркта, то игра стоит свеч. А уж начав сотрудничать с ФБР, Родин выведет их и на тех «серьезных людей», которые, как он сказал Злотнику и Пильчуку в ресторане, «контролируют Брайтон».

Однако Натан Родин оказался орешком куда более крепким, чем Алекс Лазарев. Помолчав с минуту над фотографиями его встречи со страховыми агентами и выслушав сделанное ему предложение, он сказал:

– Я не знаю никаких ювелирных аферистов. Старик Мендель Асаф действительно два раза приносил мне бриллиантовое ожерелье. Но первый раз это были настоящие бриллианты, а второй раз – липа.

– Ты хорошо подумал? Ты сядешь в тюрьму за вымогательство.

– Это еще вопрос. Пять лет назад, в СССР, Злотник взял 10 тысяч рублей и не отдал. Эти 5 тысяч долларов – его долг.

– На пленке ясно слышно, что вы угрожаете ему и обещаете протэкшэн в обмен на деньги.

– То была шутка. Точнее – без этих угроз он бы не отдал мне долг.

– Вряд ли жюри поверит, что это шутки.

Родин поднял глаза и сказал в упор:

– То, о чем ты говоришь, невозможно. Я стукачом не буду. Pizdets.

В данном контексте это слово означало «точка», period.

А назавтра, 11 октября 1983 года, днем, в 4.10, в самом центре Манхэттена, на углу Сорок седьмой улицы и Пятой авеню, произошло дерзкое ограбление ювелирного магазина «Sorrento Jeweller’s». Средь бела дня два грабителя в масках и широких серых плащах вошли в магазин, когда там находились хозяин магазина Марат Оскольный и два посетителя – мисс Амелия Фирали и мистер Нияз Ариф Мирсун, иранцы, которые принесли Оскольному несколько крупных бриллиантов на продажу. Грабители закрыли за собой дверь, вытащили из карманов пистолеты и по-английски приказали всем лечь на пол. Но иранка с перепугу подняла крик, и тогда бандиты рукояткой пистолета оглушили ее и бросили, окровавленную, на пол. Рядом с ней они уложили ее спутника, связав его по рукам и ногам, а Марата Оскольного наручниками приковали к стойке. После этого опустошили все витрины с ювелирными изделиями, сейф и карманы иранцев и – исчезли, унеся золота и бриллиантов на 800 тысяч долларов. Только через два часа Оскольному удалось знаками и криком привлечь внимание продавца хот-догов на улице, и тот вызвал полицию…

Уже через час после визита полиции в «Sorrento Jeweller’s» Питер Ларкин, детектив 18-го полицейского участка в Манхэттене и однокурсник Питера Гриненко по Полицейской академии, звонил в офис ФБР на Квинс-бульвар и со своим неистребимым ирландским акцентом просил Гриненко помочь допросить жертву ограбления Марата Оскольного и его партнеров. Но Гриненко тут же ошарашил Ларкина:

– Это не ограбление, это set up, подстроено!

– Откуда ты знаешь?

– Потому что мы ждем это ограбление уже несколько месяцев.

И Питер вкратце рассказал Ларкину о звонке Сэма Лисицкого.

– Well, – сказал Ларкин. – Я видел set up, и не один раз. Но set up делают тихо и так, чтобы никто не пострадал, кроме страховой компании. А тут мы имеем кровавую бойню, женщина в госпитале…

– Русский стиль, – сказал Питер. – Чтобы выглядело убедительно! Эти иранцы первый раз зашли к ним в магазин? Случайно?

– Нет, первый раз они были там вчера. Но вчера у этого Оскольного не было наличных денег купить их бриллианты, и он назначил им на сегодня, на четыре часа.

– Теперь ты понимаешь, почему ограбление было именно в 4.10? – спросил Гриненко своего друга.

«Итак, мы имели очень сложный и дорогой страховой случай, но это ладно! Но еще мы имели женщину, которая действительно ограблена и находилась в больнице, а у нас – никаких улик против преступников, – вспоминает Питер Гриненко. – Один из партнеров, Сэм Лисицкий, приготовил себе алиби тем, что еще в сентябре предупредил нас об этом set up, второй – Марат Оскольный – сказал на первом интервью, что у него были трения с Лисицким и что этот Лисицкий мог подослать грабителей, а третий, Яков Камский, вообще в Чикаго. И мы знаем, мы чувствуем, что все это lipa и что на самом деле этот магазин «Sorrento Jeweller’s» был открыт с единственной целью – накачать в него побольше ювелирных изделий, ограбить и получить со страховой компании 800 тысяч долларов. Но что мы сможем сделать? Пока хотя бы один из партнеров не расколется и не скажет: «Да, я нанял грабителей, вот их адреса», – мы бессильны. А с другой стороны – на нас с Биллом висит дело с этими аферистами, которые надули несчастного старика на 70 тысяч, мы уже не можем ему в глаза смотреть, у него жена от огорчения инфаркт получила. А с третьей стороны – эти страховые агенты, которые ночей не спят в страхе, что Родин и Давид Шмель вот-вот придут их убивать. Но если мы выйдем сейчас на Большое жюри за ордером на арест Родина и Давида – мы втягиваемся в суд, бумаги и всю эту бюрократию и теряем время. К тому же у меня все равно была надежда заставить этого Родина капитулировать. Рано или поздно. И тогда я позвонил Джефу Реслеру, адвокату Родина, и сказал ему, что его клиент влип на вымогательстве и чтобы ни Родин, ни Шмель даже не думали приближаться к моим свидетелям Злотнику и Пильчуку. А иначе я повешу на них нападение на государственных свидетелей. А этот Реслер меня знал – когда 12 лет работаешь полицейским детективом в Нью-Йорке, то знаешь многих адвокатов и многие адвокаты знают тебя. В начале семидесятых, когда я только начинал заниматься автопреступностью, Джеф Раслер был помощником районного прокурора, и мы с ним знакомы еще с тех пор! И я был уверен, что Джеф объяснит Родину, с кем он связался, – не только с Гриненко, но и с ФБР.

Короче говоря, мы отложили дело по вымогательству и сконцентрировались на этом set up. Потому что это уже было слишком! Это уже было всерьез. Мы уже чувствовали, что за всеми этими разными и мелкими инцидентами стоят люди, которые начинают выходить на крупные дела – открывают ювелирные магазины на Сорок седьмой улице, в Лонг-Айленде, в Чикаго. Тут намечалась какая-то цепь. Поэтому мы не бросились сразу на таких мелких преступников, как Пиня Громов или Натан Родин, мы хотели зацепить их всерьез, заставить сотрудничать и через них нащупать организацию.

Но как? Родин, а вслед за ним и Шмель, сотрудничать отказались. Алекс Лазарев лежал с поломанными ногами. А Сэм Лисицкий, эта крыса, свою игру сыграл, и его не вытащишь из норы ничем, он сидит в своем вонючем рыбном магазине и ждет, когда страховая компания отвалит им 800 тысяч долларов. Ведь как ты докажешь, что это именно тот set up, о котором он предупреждал? Это ограбление, да еще с кровью! И этот Лисицкий был так уверен в этом деле, что купил своему сыну спортивную машину – новенький красный «понтиак», 16 тысяч долларов! А второй их партнер, Яков Камский, вообще в Чикаго. А Марат Оскольный взял себе адвоката! Якобы для того, чтобы заставить страховую компанию платить за похищенные драгоценности, а на самом деле, чтобы оградить себя от полиции. Можешь себе представить – он сидит в этом «Сорренто», как большой shut, обзванивает своих поставщиков, чтобы получить побольше документов на похищенные ювелирные изделия и сорвать побольше со страховой компании, а когда к нему приходит детектив, который расследует это дело, он отказывается разговаривать! Только через адвоката! Так они научились пользоваться нашей системой! А когда мы звоним его адвокату, который тоже такой большой shut с офисом на Парк-авеню, так этот адвокат говорит, что мы своими интервью травмируем жертву преступления и заставляем страховую компанию сомневаться в кэйсе.

Ты понимаешь? Этот Оскольный нанял грабителей, грабители вынесли из его лавки товара почти на миллион долларов, и еще почти миллион он хочет сорвать со страховой компании, и при этом он берет адвоката, чтобы не проболтаться на допросах, а адвокат говорит нам, что его клиент – жертва преступления и что мы травмируем его своими вопросами! И – имеет право, такая у нас система, это не Советский Союз! Я – нью-йоркский детектив, и если ты не хочешь со мной разговаривать, ты можешь не разговаривать.

Короче говоря, у нас – тупик, dead end. Иранцы никаких примет преступников не дают, потому что те были в масках, и единственное помнят, что у грабителей был акцент – итальянский, испанский, русский, китайский? – они не знают, они иранцы.

Ладно, мы сели на телефон и нашли в Чикаго этого их партнера, Якова Камского. И Ларкин, детектив, который ведет это дело в полиции, говорит ему сесть в самолет и прилететь в Нью-Йорк на интервью. За наш счет. Конечно, заставить мы его не можем, но у него тут мать в Квинсе живет, и у него железное алиби, и он думает: почему не слетать к маме за чужой счет?

Короче, на следующий день, к вечеру, мы уже встречаем этого Камского в аэропорту Ла-Гуардиа. Он оказался респектабельным 50-летним мужчиной в хорошем костюме-тройке и в белой рубашке с галстуком. Выглядит как крепкий бизнесмен. И мы сразу везем его в 18-й участок и допрашиваем пять часов подряд. Без перерыва. Питер Ларкин, его партнер Хью Фланаген и Билл Мошелло – по-английски, а я – по-русски и по-английски. Но этот Камский был fucking good и держался отлично. Он ничего не знает, он ни в чем не замешан, он в это «Sorrento» денег не вкладывал, и ему плевать, что этот магазин ограбили. Да, полгода назад он начинал там работать с Оскольным, а потом решил работать сам на себя и уехал в Чикаго и открыл там свой магазин. Поставщики его знают, у него хороший кредитный record еще по магазину «Sorrento Jeweller’s», и он себе более или менее зарабатывает на жизнь. Да, в СССР он сидел в тюрьме, но не по уголовному делу, а просто он был строительным инженером, а там на стройках используют заключенных, и у него был конфликт с каким-то пьяным заключенным, и тот полез в драку, и этот Камский его прибил. Так это было или не так – как мы можем проверить? А про тюрьму он специально сам сказал, потому что знал: кто-нибудь из его «друзей» нам рано или поздно все равно скажет. Но во всем остальном он чист и ни в чем не замешан. Я ему говорю: «У нас есть сведения, что это ограбление подстроено, чтобы сорвать деньги со страховой компании». А он говорит: «Я ничего не знаю, я уже три месяца живу в Чикаго». Я говорю: «А ты согласен пройти проверку на детекторе лжи?» Он говорит: «Нет проблем, пожалуйста!»

И тогда мы прямо из 18-го участка едем в Полицейскую академию на углу Двадцатой улицы и Второй авеню. А уже двенадцать ночи.

Но мы договариваемся с дежурным экспертом по детектору лжи – там как раз дежурил отличный черный детектив, очень опытный, очень точный и всегда так спокойно и мягко разговаривает, – и вот этот детектив сажает нашего Камского в кресло, в комнату, где все эти провода и приборы, и начинает его расслаблять и спрашивать, когда он сегодня проснулся, и что делал днем, и принимает ли он какие-нибудь лекарства. А потом выходит к нам и говорит, что не может проводить тест. Во-первых, потому, что этот русский очень устал, а человек перед таким тестом должен быть в совершенно спокойном и нормальном состоянии. И во-вторых, этот Камский, оказывается, принимает лекарства от сердца. А если человек на лекарствах, то все, тест на детекторе лжи проходить нельзя, потому что у него уже и давление крови не то, и пульс, и так далее.

Короче, мы выходим из Полицейской академии, уже час ночи, и я говорю этому Камскому: «Ты кушать хочешь?» Он говорит: «Да, хочу». И мы все идем в ресторан – там же, напротив академии – и заказываем еду и начинаем говорить. О России, об Америке, об эмигрантах. И я должен отметить – он хорошо образован, этот Камский. Он может говорить о политике, о кино, о музыке. И вот я смотрю на него, смотрю, как он ест нашу американскую еду, пьет наши дринки, говорит о наших политиках, и кожей чувствую, что он нас – делает! Нас – четверых американских детективов! – этот русский делает, как котят! Он замешан в этом set up, Оскольный и Лисицкий открыли этот «Sorrento Jeweller’s» специально, чтобы устроить set up! И даже на детектор лжи он согласился, потому что заранее знал: раз он на таблетках, то его или не допустят до теста, или потом этот тест забракуют! Я это вижу – ты понимаешь! И вот я сижу лицом к лицу с преступником, а у меня ничего нет: ни одной улики! И весь мой опыт – бесполезен. И я смотрю на него и думаю: может, эта работа не по мне? Может, я ничто? Может, я хорош только по линии ебаных ворованных машин и траков, а против советских преступников я дерьмо? И тогда я сказал ему по-русски: «Яков, я работаю детективом уже 12 лет. Может, я не самый лучший детектив, но я самый упрямый из всех, с кем ты встречался в своей жизни. Я никогда не остановлюсь. Конечно, если ты не сделал никакого преступления, тебе нечего беспокоиться. Но если я найду, что ты сделал это или любое другое преступление, – я посажу тебя в тюрьму. И партнеров твоих посажу, можешь им передать. Поверь, я это сделаю. Я не остановлюсь и не брошу это дело. Никогда! Во-первых, потому, что мне это интересно. А во-вторых, мне не нравится, что сюда приезжают множество советских и пользуют нашу fucking систему и в хвост и в гриву».

И ты знаешь, что он мне ответил? Он ответил: «Хорошо! Но я не совершал ничего преступного». Я говорю: «О’кей». И тогда он говорит: «Вы подбросите меня к моей маме?» Ты понимаешь? Он был fucking хорош в эту ночь! Very good! Он прилетел в Нью-Йорк за наш счет, он ужинал и выпивал за наш счет, и мы – американский полицейский детектив Питер Гриненко и агент ФБР Билл Мошелло, – мы на служебной машине ФБР отвезли его к его маме в Квинс, на Йеллоустоун-бульвар. Как шоферы…»

Питер Гриненко родился в 1945 году в Штутгарте, ФРГ. Его отец, киевский архитектор, вывез из коммунистической России не только свою семью – жену, дочь, своего брата и отца, но и всех родственников жены – сестру, мать, бабушку и прабабушку, чудом уцелевших от ленинских и сталинских репрессий. Когда Питер подрос, прабабка рассказала ему, как были расстреляны его прадед и дяди и как в 1926 году ее, после нескольких месяцев отсидки в тюрьме, тоже повели на расстрел. Но когда ее уже поставили к стене, к ней вдруг бросился какой-то красный комиссар и стал обнимать и целовать ей руки. Оказывается, в 1919 году она подобрала на улице умирающего от голода еврейского парня, притащила в свой дом, полгода лечила и спасла от смерти. Потом он ушел и пропал, и вот, как выяснилось, стал красным комиссаром и увел ее прямо из-под расстрела, спас ей жизнь. Но все мужчины в ее семье погибли от красного террора, который проводили большевики в России. Поэтому, когда немцы в 1944 году стали отступать из России, вся семья Гриненко предпочла уйти с немцами, чем опять попасть под власть коммунистов.

Однако в Германии мужчинам семьи Гриненко не повезло: в 1947 году отец Питера со своим отцом и братом попали в железнодорожную катастрофу: поезд, которым они ехали на работу, наскочил на мину. Отец Питера и его дядя погибли, а дед был ранен. После этой трагедии почти все бабушки, прабабушки, тетки и кузины Питера переехали из Германии в США, а его мать решила попробовать счастья в Австралии. «Я в то время еще не мог возражать, мне было два года, – вспоминает Питер. – Так мы поехали в Австралию. Мама, я и старшая сестра». Но когда ему исполнилось девять лет, они все же приехали в Нью-Йорк, и так Питер стал американцем. «Мы были очень бедные в то время, – говорил Питер, – и мы жили в Бифорд-Слайвазанте, если ты знаешь, что это такое. Это бруклинские трущобы. Черные пацаны били меня каждый день, пока я не научился бить их. Но летом я уезжал к прабабушке в Спринг-Вэлли, и там было хорошо. У нее был маленький сад, и она пекла мне пироги с капустой и рассказывала про Россию…»

После окончания школы Питер работал в разных местах – в магазине, в аптеке, в закусочной. Грузчиком, уборщиком, разнорабочим. В августе 1966-го один его приятель сказал ему, что едет в Бронкс на тест, – полиция проводит набор в полицейские. И уговорил Питера составить ему компанию. «Там было очень много народу, несколько тысяч человек, – вспоминает Питер. – Через месяц после теста мой приятель получил письмо, что он занял две тысячи какое-то место, а я – что я в первых четырех сотнях и меня готовы принять, если я сброшу десять паундов. Я уже тогда весил 210».

Так Питер попал в полицию и прошел по всем ее ступенькам – от Полицейской академии и работы уличным патрульным до Бюро контроля за организованной преступностью, где стал ведущим экспертом по автопреступности.

Но теперь, в октябре 1983-го, этот «ведущий эксперт» и его партнер, специальный агент ФБР Билл Мошелло, сидели над грудой счетов и других документов, изъятых из «Sorrento Jeweller’s», и обзванивали всех поставщиков, у которых Оскольный и Камский когда-либо получили ювелирный товар. Что эти поставщики могут сказать о своих клиентах из «Sorrento Jeweller’s» в Нью-Йорке и «Ла Виста» в Чикаго? Нет ли у вас проблем с ними? Нет ли попыток получить документы на товар, который им не отправляли?

На пятый день этой занудной работы менеджер одной ювелирной компании в штате Род-Айленд сказал им по телефону:

– У нас не было никаких проблем с «Sorrento Jeweller’s», пока этот сукин сын не прислал нам чек на 15 тысяч, который не прошел в банке. Но это, конечно, не то, что вы ищете.

– Вы заявили об этом в полицию? – спросил Питер.

– Нет, конечно. Разве полиция занимается такими делами? Я думал, что только гражданский суд…

– Это чек из штата Нью-Йорк, а вы в штате Род-Айленд. Таким образом, это межштатное почтовое преступление. Я вам рекомендую пойти в полицию не откладывая. Если вы хотите получить свои 15 тысяч, конечно. И сообщите мне имя детектива, к которому попадет это дело, – я с ним свяжусь.

Билл скептически выслушал этот разговор, и Питер пожал плечами: конечно, непокрытый чек – это мелочь, но это лучше, чем вообще ничего. И в этот момент на его столе зазвонил телефон. Питер снял трубку. Знакомый голос сказал по-русски:

– Это Яков Камский из Чикаго. Я ничего не знаю про ограбление «Sorrento Jeweller’s», но я могу организовать аналогичное ограбление своего магазина в Чикаго. Вас это интересует?

– Конечно, – сказал Питер. – Когда мы можем встретиться?

– Завтра я буду в Нью-Йорке у мамы. Вы помните – это 370, Йеллоустоун-бульвар. В семь вечера, о’кей?

Питер положил трубку и сказал Биллу:

– Камский из Чикаго. Он может организовать ограбление своего магазина так, как был ограблен «Sorrento». Как тебе это нравится?

– Еще как! – сказал Билл. – Он объяснил тебе, зачем он это делает?

– Я должен был спросить у него? – спросил Питер.

– Нет, – сказал Билл с невольной улыбкой.

Это была чистенькая, светлая и неплохо обставленная квартира с семейными фотографиями и видами Киева на стенах. Буфет с хрустальными бокалами и расписными тарелками, телевизор «Sony», кожаная софа, тумбочка с проигрывателем «JVC» и украинско-русскими пластинками, полированный вишневый стол с хорошими стульями. На софе – украинские вышитые подушки, точно такие, какие были у прабабушки Питера в ее домике в Спринг-Вэлли. На кухне – посудомоечная машина и микроволновая печка, а за кухней – дверь в спальню, и там видны хорошая итальянская кровать, трельяж. Поскольку Камские приехали в Америку три года назад и мать пятидесятилетнего Якова была пенсионеркой на «восьмой» программе, было ясно, что ни такая мебель, ни квартира в таком хорошем доме не соответствуют ее пенсии.

– Я помогаю, – просто объяснил Камский. – Это же моя мама.

Питер невольно отметил, что ему это нравится. Воспитанный прабабушкой, бабушкой и мамой, он был в этом вопросе сентиментален.

– Я могу с вами сотрудничать, но при одном условии, – сказал Камский. – Вы меня больше не допрашиваете по ограблению «Sorrento Store». О’кей?

Питер и Билл переглянулись. Они уже обсудили между собой все мотивы, по которым он вдруг проявил такую инициативу, но не пришли ни к каким выводам. Или партнеры Камского имеют что-то против него, чего Питер и Билл не знают, или в обмен на сотрудничество в Чикаго он захочет от Билла и Питера защиты здесь, в Нью-Йорке, по делу «Sorrento Jeweller’s».

– Вы, конечно, думаете: зачем я это делаю? – сказал Камский. – Зачем мне затевать это ограбление в Чикаго? Я вам скажу зачем. Я хочу доказать вам, что не имею никакого отношения к ограблению «Sorrento Jeweller’s». Вы понимаете?

– Sure, – сказал Билл по-английски.

– Konechno, – повторил Питер по-русски, хотя оба они ни на йоту не поверили в это объяснение. – Как ты будешь это делать?

– Сейчас я не могу вам сказать. Все в свое время.

– Well, один из вас уже сыграл с нами в такую игру. Ты думаешь, нас можно два раза наебать одним и тем же фокусом?

– Нет, – сказал Яков. – Я не собираюсь вас наебывать. Вы будете знать каждый мой шаг, и, когда они придут грабить магазин, вы их возьмете. Так вас устроит?

– Так устроит, да. А кто будет грабить магазин?

– Сегодня я больше ничего не могу сказать. Сегодня я прилетел только решить с вами этот вопрос в принципе. Если мы договорились, то я начну это дело. – И Камский вопросительно посмотрел на них обоих.

– Давай, – сказал Питер.

Он не знал, в какую игру играет с ними этот Камский.

Но другой игры у них все равно не было. К тому же к концу рабочего дня, когда они вернулись в свой офис на Квинс-бульвар, на их столах лежало сообщение из полицейского участка на Франклин-сквер, Лонг-Айленд, о том, что там только что произошло ограбление ювелирного магазина «Milano Jeweller’s». Согласно полицейскому рапорту, два грабителя в масках вошли в магазин, затолкали хозяина Натана Родина и его тестя в заднюю комнату, наручниками приковали их к водопроводной трубе, а затем унесли ювелирных изделий на 280 тысяч долларов. Через два часа после ограбления Родин и его тесть сумели сорвать трубу и вызвали полицию.

Прочитав это сообщение, Питер присвистнул:

– Эти ребята уж слишком отчаянные! Или… Или здесь что-то не так. Но что?

Часть третья

СЕРЬЕЗНЫЕ ЛЮДИ

Это был один из тех редких в Нью-Йорке февральских дней, когда кажется, что уже весна. Теплое солнце тянет людей на улицы, и во время ленча весь центр Манхэттена запружен праздношатающейся публикой – молодые банковские служащие, адвокаты, клерки, страховые агенты, сейлсмены, туристы. Все блаженно греются в солнечном тепле, пристраиваются на ступеньках Публичной библиотеки, Рокфеллеровского центра и храма Святого Патрика со своими бутербродами и напитками или просто гуляют, улыбаются, шутят и глазеют по сторонам.

Именно в такой полдень на углу Парк-авеню и Пятьдесят третьей улицы перед роскошным 40-этажным зелено-стеклянно-стальным небоскребом остановился черный «бьюик» с эмблемой ФБР на переднем стекле. Из машины вышли Питер Гриненко и Билл Мошелло. Хотя парковаться на Парк-авеню запрещено, они спокойно оставили машину и вошли в вестибюль.

– Вы не собираетесь парковать машину? – удивленно спросил их один из дежурных портье.

– Нет, пусть стоит, – небрежно ответил Питер.

– ФБР, – пояснил на ходу Билл и остановился перед дежурным, восседавшим за стойкой из светлого мрамора. Внутренняя панель этой стойки была в телеэкранах, и дежурный видел на них коридоры всех этажей и кабины всех лифтов. Поскольку время ленча заканчивалось, с улицы потекли в здание первые ручейки служащих.

– Адвокатская фирма «Томпсон и Томпсон»? – спросил Билл у дежурного.

– Тридцать второй этаж, джентльмены, – ответил тот. – У вас назначена встреча?

– Да. ФБР. – И Питер, и Билл прошли к лифту.

– Спокойно, – сказал ему Питер.

– Я спокоен, не бойся…

Но на самом деле они оба были возбуждены. За спиной было три месяца кропотливой и малоэффективной работы по вербовке осведомителей в русской колонии на Брайтоне, накоплению информации, расследованию нескольких мелких преступлений, не имеющих никакой связи с ограблением ювелирных магазинов «Sorrento Jeweller’s» в Нью-Йорке и «Milano Jeweller’s» в Лонг-Айленде, – раздражающие запросы из страховых компаний на доказательства set up этих грабежей, маловразумительные беседы с чикагским ювелирным торговцем Яковом Камским, настойчивые попытки 112-го полицейского участка Квинса закрыть дело ювелирных аферистов как бесперспективное и утомительные переговоры с прокуратурой и судом штата Род-Айленд по поводу этого несчастного чека Марата Оскольного на 15 тысяч долларов. Хотя выписать чек, не имея денег в банке, и отправить этот чек своему кредитору в другой штат действительно является федеральным преступлением, прокуратура Род-Айленда очень неохотно занялась этим мелким делом и для начала просто послала Марату Оскольному письмо-предупреждение с требованием уплатить деньги кредитору. Но Оскольный проигнорировал не только первое письмо, но и второе, аналогичное. «Ты видишь, – объяснил Гриненко помощнику род-айлендского прокурора, – эти преступники думают, что если они берут себе дорогого адвоката с Парк-авеню, то они уже могут все! Не только устраивать мнимые ограбления, требовать денег со страховых компаний и отказываться разговаривать с американскими следователями, но и просто плевать на законы какого-то там мелкого штата Род-Айленд! Ты знаешь, как это звучит по-русски? Polozhit s priborom. Это то, что они с вами делают. Они кладут на вас свой prick с яйцами!»

На следующий день Federal Express доставил Гриненко ордер на арест Марата Оскольного, подписанный самим федеральным судьей штата Род-Айленд. Питер шлепнул этот ордер на стол главного скептика всей этой затеи с чеком – своего партнера Билла Мошелло. Билл посмотрел на ордер и воскликнул:

– Мы сделали это! Отлично! Поехали брать этого Оскольного, немедленно!

– Ты же знаешь, что он не хочет встречаться с нами без своего адвоката, – сказал Питер.

Билл посмотрел на Питера, и в его темных смышленых глазах тут же вспыхнули блики озорной догадки.

– Ты сукин сын! – сказал он с восторгом.

«Все-таки приятно, когда партнер понимает тебя с полуслова», – подумал Питер. Они позвонили адвокату Сиднею Томпсону-младшему и сказали, что им нужно встретиться с его клиентом мистером Маратом Оскольным. «По какому вопросу?» – спросил мистер Томпсон. «По поводу ограбления его магазина. Это не займет много времени, у нас всего несколько вопросов». «Только в моем офисе, – сказал Томпсон. – Договоритесь с моим секретарем о времени. Good-bye».

Они сказали секретарю: «Завтра в час дня». «Я должен согласовать с господином Оскольным», – возразил секретарь. «А если мистер Оскольный не сможет в это время?» – «Тогда послезавтра в это же время – в час дня». – «Хорошо, я вам позвоню…»

Поднимаясь в лифте, Питер сам взглянул на свои наручные часы. Было ровно 12.59.

– Никаких разговоров с этим fucking адвокатом, ты помнишь? – напомнил он Биллу их уговор.

– Не бойся. Я же сам адвокат. Я знаю, как разговаривать с нашим братом.

Двери лифта открылись, и они оказались в фойе фирмы «Томпсон и Томпсон, адвокаты», которая занимала тут весь этаж. Золоченая табличка сообщала, что фирма основана в 1873 году. А судя по величине этого фойе и количеству натуральной кожи, хрома и мрамора в его отделке, мистер Томпсон-младший брал со своих клиентов не меньше 500 долларов в час.

– Прошу вас сюда, джентльмены. В конференц-зал, – сказал им пожилой секретарь в сером костюме от «Братьев Брукс» и по длинному коридору повел их вдоль вереницы открытых и закрытых дверей в глубину офиса. За этими дверьми мерцали экраны компьютеров, слышались всплески телефонных звонков, ворчание факсов и телетайпов и приглушенные голоса сотрудников и клерков – нормальная обстановка крупной и респектабельной адвокатской фирмы. Конференц-зал оказался огромным, со старинной кожаной мебелью, с розовым ковром на полу, с роскошным видом на «ПанАм билдинг» за широкими окнами, с книжными стеллажами, заполненными томами юридических кодексов, с гигантским, как взлетная полоса, полированным столом для заседаний и с еще одним столом для главы фирмы. На стенах, оформленных под мрамор, висели три картины в строгих рамках, по характерной композиции и рисунку любой посетитель, даже самый далекий от искусства, тут же понимал, что это Пикассо. Но и опытные взгляды Питера и Билла не разглядели ни рядом с картинами, ни над ними никаких признаков защиты или сигнализации. Тем не менее в подлинности картин сомнений быть не могло – такие респектабельные фирмы не станут украшать конференц-залы копиями или подделками.

– Пожалуйста, садитесь, – сказал секретарь. – Мистер Томпсон и мистер Оскольный будут через минуту.

Билл подошел к окну, а Питер сел в кожаное кресло у стены и вытянул ноги.

Через минуту в двери появился молодой, высокий, с фигурой теннисиста адвокат. Гладко зачесанные волосы, холеное непроницаемое лицо и холодные светлые глаза за золотыми очками. Темный костюм, кремовая рубашка и галстук с бриллиантовой застежкой, а на правой руке – золотой «Ролекс». Следом за адвокатом вошел Марат Оскольный, тоже в темном костюме и при галстуке, затянутом чересчур туго на его толстой шее. Тяжелое лицо Оскольного было напыщенно и замкнуто, как у Громыко на заседаниях ООН. Третьей вошла женщина лет тридцати, до того похожая на Оскольного, что и без представления было ясно, что это его дочь.

– Здравствуйте, господа, – быстро сказал Томпсон-младший, проходя к своему столу главы фирмы. А Оскольные сели неподалеку от него, в кресла у стены.

– Итак, – сказал Томпсон, обращаясь ко всем. – Вчера полицейский детектив мистер Гриненко и агент ФБР мистер Мошелло выразили желание встретиться с мистером Маратом Оскольным, моим клиентом, и задать ему несколько вопросов по поводу ограбления его магазина «Sorrento Jeweller’s», которое случилось несколько месяцев назад. Поскольку все усилия полиции и ФБР отыскать грабителей оказались безуспешными и поскольку полные показания по этому ограблению мистер Оскольный уже неоднократно давал полицейскому детективу Ларкину, мы могли бы запросить специальное разрешение прокурора, подтверждающее необходимость допросов моего клиента, и без того травмированного случившимся несчастьем…

Тут Билл вздохнул и открыл было рот, чтобы перебить болтуна, но Питер резко повернул к нему голову, и Билл выдохнул воздух, не сказав ни слова. Конечно, этот Томпсон получает со своего клиента за время, и чем больше он говорит, тем больше он потом сдерет с Оскольного. Но почему он, Билл Мошелло, должен слушать этот словесный понос? Интересно, а если бы он не пошел в ФБР, а продолжил свою адвокатскую карьеру, смог бы он защищать такое дерьмо, как этот Оскольный?

Впрочем, ладно, раз уж они с Питером договорились, он доиграет эту игру. В конце концов, после трех месяцев занудной работы они имеют право позволить себе поразвлечься. Особенно если иметь в виду, что вот-вот должна наконец закрутиться карусель и с Яковом Камским, – Яков позвонил утром из Чикаго и сказал, что завтра он вылетает в Нью-Йорк на встречу с будущими грабителями его магазина.

– Однако, учитывая нашу заинтересованность в скорейшем завершении расследования, господа, – говорил тем временем Томпсон, имея в виду, что страховая компания задерживает выплату страховки до конца этого расследования, – мы пошли навстречу вашей просьбе. Можете задавать моему клиенту ваши вопросы. Пожалуйста.

Билл посмотрел на Питера. «Ну как, – спрашивал его взгляд, – поехали?» Питер кивнул.

– У нас нет вопросов к вашему клиенту, – сказал Билл, вставая. – У нас есть документ, который мы хотим вам показать.

И через весь огромный конференц-зал прошел к столу адвоката и положил перед ним прибывший из Род-Айленда ордер на арест Марата Оскольного.

Одновременно поднялся и Питер. Он вытащил из кармана стальные наручники и пересек зал поперек – к Оскольному.

– Вставай! – сказал он ему по-русски.

Оскольный, не поднимаясь, изумленно посмотрел на своего адвоката.

– Адвокат! – сказал Питер. – Скажи твоему клиенту, чтобы он встал!

– Вы… Вы… – растерялся адвокат. – Вы пришли сюда под другим предлогом. Вы мне соврали…

– Ты абсолютно прав, – заверил его Питер. – Мы наврали тебе. Но теперь этот преступник сидит, у нас есть ордер на его арест! – И уже по-русски снова сказал Оскольному: – Вставай, сука!

Оскольный встал, все еще глядя на своего адвоката.

Питер стал надевать ему наручники.

– Вы не можете это сделать здесь! – сказал адвокат.

– Мы не только можем, – сказал ему Билл с усмешкой, – но мы делаем это! Ты же прочел документ – это федеральный ордер на арест преступника, а если ты будешь лезть своим ебаным рылом и мешать нам исполнять наши обязанности, мы выдерем тебе ноги из твоей fucking задницы!

Действительно, никто, даже адвокат, не имеет права мешать полицейскому арестовать преступника на основании федерального ордера на арест, это уголовное преступление, и Томпсон, знающий законы, тут же испугался:

– Я не лезу! Я вам не мешаю!

А Питер, защелкивая наручники на руках Оскольного, сказал ему по-русски:

– Это хорошо, что ты пришел с дочкой. Ты хотел показать ей, что ты самый умный. Очень хорошо. Хоть один день, но ты посидишь в нашей тюрьме. Конечно, завтра он тебя вытащит под залог, но до завтра я тебя посажу. Как обещал. Пошли.

И, не повернувшись к этому дорогому лощеному адвокату, повел арестованного из конференц-зала.

По дороге, в коридоре, десятки лиц испуганно и изумленно высунулись из дверей всех кабинетов фирмы «Томпсон и Томпсон». Было совершенно очевидно, что с момента основания этой фирмы в 1873 году это был первый случай, чтобы их клиента вывели отсюда в наручниках.

Но это было еще не все, ведь они не зря назначили встречу с Оскольным на час дня. Было 1.04 пополудни, и сотни клерков, адвокатов, банкиров, секретарш и бизнесменов спешили после ленча занять свои рабочие места на всех этажах этого стеклянно-стального небоскреба. Лифты были забиты, а внизу, в беломраморном фойе, тоже была немалая и по-весеннему оживленная толпа. И сквозь эту толпу Питер Гриненко и Билл Мошелло вели арестованного Оскольного, красного от бешенства и с наручниками на руках. При виде этих наручников люди ошарашенно смолкали и расступались.

– Теперь я знаю, как с тобой разговаривать, – сказал на ходу Питер Биллу.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел, как ты говорил с адвокатом. Fuck через каждое слово. А ты ведь тоже адвокат.

Возле парадных дверей Оскольный сказал Питеру по-русски:

– Я таких, как ты, видал там, в Союзе.

– А я – что? – тоже по-русски ответил ему Питер. – Я просто полицейский. Ты не хотел со мной разговаривать – и не разговаривай. Ты сейчас поедешь в тюрьму. Сначала тут, в Нью-Йорке, потом – в Род-Айленд. Может быть, не за set up «Sorrento Store», но все равно посидишь немного.

На залитой солнцем Парк-авеню Билл сел к рулю, а Питер открыл заднюю дверь служебного «бьюика», характерным жестом полицейского положил свою тяжелую руку Оскольному на голову и толчком посадил его на заднее сиденье машины. Прохожие кто оторопело, а кто с любопытством останавливались, глядя на эту картину.

– Положил я на это! – презрительно сказал Оскольный по-русски.

– Конечно, – с усмешкой отозвался спереди Билл. – S priborom?

И резко тронул машину. Его любимая радиостанция «10–10 WINS» снова передавала новости, и одной из этих новостей было сообщение о том, что в Москве умер советский лидер Юрий Андропов, а новым хозяином Кремля стал Константин Черненко. Но к охоте за «красной мафией» в Нью-Йорке эта новость не имела никакого отношения. Хотя – кто знает?

Несколькими мелкими и рутинными делами, которые тоже казались не имеющими никакого отношения к ограблению ювелирных магазинов, были периодические просьбы «Америкэн экспресс» расследовать очередную «пропажу» каких-нибудь дорогих покупок или травел-чеков, которые участились среди русских эмигрантов. Выяснив, что «Америкэн экспресс» возмещает стоимость украденных вещей, купленных по кредитной карточке фирмы, многие русские эмигранты вдруг стали жертвами уличных воров. И хотя заниматься этой мелочевкой Питеру и Биллу было не очень интересно, но, с другой стороны, эти «жертвы» значительно пополнили их картотеку, а некоторые даже стали неплохими осведомителями. И когда Херб Голдстейн, сотрудник «Америкэн экспресс», сообщил, что очередной русский подал в Лос-Анджелесе требование на возмещение украденных у него травел-чеков «Америкэн экспресс» на 10 тысяч долларов, Питер аккуратно записал все данные «потерпевшего»: Майкл Галанов, турист из ФРГ. Адрес, по которому он просит выслать деньги: с/о Mr. Leo Kaufman, 842 W 96 Str., apt. 6B, New York. При этом Херб Голдстейн попросил Питера побыстрей заняться этим случаем, поскольку мистер Галанов специально заходил в их офис в Лос-Анджелесе и настоятельно просил вернуть ему эти деньги до отлета в Германию.

Но телефон мистера Лео Кауфмана не отвечал ни утром, ни днем, ни поздно ночью. А еще через пару дней, как раз после ареста Оскольного, тот же Херб Голдстейн опять позвонил Питеру и сказал, что у него есть дополнительная информация по этому делу: только что ему звонили из Сан-Диего, из полиции, и сказали, что Майкл Галанов задержан там по подозрению в мошенничестве. При обыске у него обнаружена квитанция запроса «Америкэн экспресс» на 10 тысяч долларов.

– Какого типа мошенничество? – спросил Питер.

Ответ Голдстейна заставил его подпрыгнуть на стуле.

– Подмена бриллиантов, – сказал Херб. – Этот Галанов и еще двое русских – муж и жена – пытались продать там ювелиру фальшивое ожерелье.

– Что?! – воскликнул Питер и через минуту уже разговаривал с Сан-Диего, с полицейским детективом, который вел там это дело. Тот сообщил ему любопытные подробности.

Мистер Майкл Галанов, турист из ФРГ, с его нью-йоркскими друзьями Ларисой и Лео Кауфман, путешествуя по Калифорнии, зашли в Сан-Диего в ювелирный магазин и предложили хозяину купить у них бриллиантовое ожерелье стоимостью 50 тысяч. Поскольку ожерелье явно тянуло тысяч на сто, ювелир под каким-то предлогом ушел в заднюю комнату магазина и позвонил в полицию. Потом вернулся и стал торговаться с хозяином ожерелья, при этом ожерелье несколько раз переходило из рук в руки, и когда приехала полиция, то на стойке уже лежало фальшивое ожерелье – точная копия того, которое аферисты предлагали ювелиру сначала. Их задержали, привезли в полицию и при обыске обнаружили второе ожерелье – подлинное. И тогда сан-диеговский детектив произвел небольшой фокус: связался с управлением кадров городской полиции и выяснил, что среди городских патрульных полицейских есть полицейский русского происхождения. Через несколько минут этот полицейский уже прибыл в участок, где сидели задержанные аферисты, переоделся под бродягу и – с наручниками на руках и с магнитофоном в кармане – сел в камеру предварительного заключения. Сюда же, после фотографирования и перед допросом, посадили русских аферистов. Позже, когда этот полицейский переводил детективам запись на магнитофонной пленке, они получили большое удовольствие: русские, полагая, что во всем Сан-Диего никто их не понимает, не стеснялись в выражениях, называли полицейских «мудаками» и «идиотами» и сговаривались насчет будущих показаний. Мол, они скажут, что у каждого дорогого ювелирного изделия есть копия, это для «протэкшэн» и описано в десятках книг, а то, что эта копия оказалась на прилавке, – это просто ошибка, случайность, они собирались продать ювелиру подлинник. «Фули эти американские долдоны понимают! Мы им запудрим мозги, как цыплятам!»

Но, хотя «запудрить мозги» полиции аферистам не удалось, из-под ареста их выпустили, поскольку фактически преступления не произошло: ведь они еще не получили денег за свое фальшивое ожерелье.

– Ты шутишь? – испугался Питер. – Ты их выпустил?

– Я не могу получить ордер на их арест, если нет преступления. Но могу прислать тебе их фотографии.

– Мне не нужны их фотографии! Я тебе без фотографий скажу, как они выглядят! – И Питер стал читать ему приметы аферистов, которые надули в Лонг-Айленде старика Менделя Асафа. Приметы совпали с точностью до цвета глаз красотки Ларисы Кауфман.

– Это они, – сказал сан-диеговский детектив. – Нет сомнения.

– Так задержи их! Или они уже смылись?

– Они никуда не смоются – у нас их бриллиантовые ожерелья. Оба – и настоящее, и фальшивое. Они поселились в гостинице «Motor Inn» и завтра придут ко мне с адвокатом, чтобы забрать эти ожерелья.

– Ты уверен?

– Абсолютно! Этот адвокат уже звонил мне, и я назначил им апойтмент на завтра, на 3 часа дня.

– O’кей. Сегодня к тебе вылетит детектив из 112-го участка Квинса. У него будет ордер на их арест!

Но арестовать в Сан-Диего удалось только Майкла Галанова и Лео Кауфмана. Красотка Лариса Кауфман, которая так нравилась старику Менделю Асафу, за ожерельем не пришла. Тем не менее Питеру казалось, что он не зря притормозил дело Родина и Шмеля о вымогательстве. Теперь, как только из Сан-Диего привезут Галанова и Кауфмана, Натану Родину уже никуда не деться: либо он сядет в тюрьму за обман старика Асафа, либо будет сотрудничать с ФБР.

Яков Камский прилетел в аэропорт Ла-Гуардиа самолетом компании «Юнайтед эрлайн». Он был в теплом плаще, хорошем костюме и с дипломатом в руке. Пожилой, плотный, с крупным и усталым лицом, он выглядел бизнесменом, озабоченным своими будничными делами. Идя вместе с другими пассажирами по длинному коридору в зал ожидания, он, как и обучили его Питер и Билл, смотрел только прямо перед собой – туда, где его встречали «друзья»: высокий сорокалетний брюнет с пышной и жесткой шевелюрой и плотный рыжий здоровяк – оба в кожаных куртках, которые так любят русские эмигранты. Рядом с ними стоял темноволосый пожилой крепыш в блейзере и джинсах.

Еще до появления Камского в зале ожидания десять сотрудников ФБР, которые прибыли в аэропорт вместе с Питером и Биллом, идентифицировали этого крепыша – это был Марио Контини из Genovesse family[15], одного из четырех основных кланов итальянской мафии в Нью-Йорке. А двух других Питер и Билл идентифицировали сами: рыжий здоровяк был Пиня Громов, мелкий торговец наркотиками, еще в сентябре Питер и Билл «гуляли» в ресторане «Садко» на бармицве его сына, а высокий брюнет с пышной шевелюрой был Вячеслав Любарский, известный на Брайтоне своей криминальной славой, но без криминального дела в полиции. Таким образом, Питер и Билл могли поздравить себя с первым успехом: связь русских криминальных кругов с итальянской мафией была налицо.

Однако, кроме этого визуального (и, конечно, закрепленного на фото– и видеопленку) контакта, никаких других улик эта встреча Камского с «друзьями» не давала – еще вчера, во время телефонного разговора, Камский категорически отказался прихватить с собой портативный магнитофон или хотя бы радиомикрофон. Он объяснил это боязнью разоблачения и оказался прав: «друзья» не только поздоровались с ним за руку, но и радушно обняли его при встрече. При этом Любарский многократно похлопал Камского по плечам, по бокам и по карманам. Потом, дружески приобняв, повел его из аэровокзала на автостоянку.

Агенты ФБР следовали за ними на расстоянии. А Питер и Билл держались еще дальше, поскольку их лица уже были известны на весь Брайтон-Бич. О чем этот Любарский, Контини и Громов говорили с Камским, никто из агентов не слышал.

На автостоянке Контини сел за руль новенького черного лимузина «линкольн-континенталь», а Любарский, Громов и Камский – на заднее сиденье. При этом Камского Любарский и Громов посадили между собой.

Агенты ФБР встревоженно переглянулись. Билл и Питер тут же нырнули в свою машину.

Через минуту шлагбаум выпустил «линкольн-континенталь» с автостоянки, лимузин влился в поток машин на Гранд-централ, потом перешел на Бэлт-Парк-уэй и поехал на юг в Бруклин.

Четыре машины с агентами ФБР следовали за этим лимузином, держа между собой связь по радио и поочередно сменяя друг друга на хвосте «объекта».

В Бруклине, сойдя с Бэлт-Парк-уэй на Кони-Айленд-авеню, «линкольн-континенталь» прокатил еще несколько кварталов и остановился. Контини, Любарский и Громов вышли из машины и повели своего чикагского «друга» к дверям респектабельного ресторана без всякой вывески. Агенты ФБР знали этот ресторан и понимали, что им туда заходить нельзя. Это был известный в Бруклине Итальянский клуб. Впрочем, через полтора часа Камский вышел из ресторана живой и невредимый и сел в подкатившее «такси». Еще через час, все в той же квартире на Йеллоустоун-бульвар, он, отослав свою маму к ее подругам, говорил Питеру и Биллу в полной панике:

– Я влип! Боже мой, как я влип! Вы видели их? Но вы еще не всех видели! Хорошо, сейчас я расскажу все по порядку. Все началось с этого Славы Любарского. Он «вор в законе» – настоящий убийца и сидел в России за грабежи сберкасс. И вот уже три месяца он заставляет меня сделать set up моего магазина. Но ему я еще мог пудрить мозги или сдать его вам. Но теперь! Боже мой! Вы видели, куда они меня привезли? В этом ресторане был Джулио Оливьерри, они привезли меня к нему. Вы знаете, кто это? Слава объяснил мне по дороге. Контини тоже из мафии, но по сравнению с этим Джулио он пешка. Или, по-русски, «шестерка». Как Пиня Громов при Любарском. А Джулио – это «made man», то есть элита мафии. И он сказал мне коротко и ясно. Он сказал так: «Если ты не сделаешь это set up так, как мы говорим, то мы расквасим твою башку, как арбуз». И я боюсь, Питер. Тут же не просто русские дела, тут настоящая итальянская мафия!

– Что они хотят?

– Они хотят, чтобы я накачал в магазин золота и бриллиантов на миллион долларов. И чтобы я взял себе самую дорогую страховку. И тогда они меня грабанут.

– А какая твоя доля?

– Двадцать процентов.

– Ты торговался?

– Я мог торговаться раньше, со Славой и Пиней. Но с этим Джулио какая торговля? Он сказал: «Мы даем тебе двадцать процентов. Точка». Понимаешь? Это они командуют парадом, не я. Они назначают ограбление, а я только пешка – доставляю ювелирный товар, складываю в свой сейф, и, когда им удобно, они приходят и все забирают, ничем не рискуя. И плюс восемьдесят процентов от страховки. Ты понимаешь? За такой куш они кому угодно голову расквасят. Боже мой, на кой хер я с вами связался? Они меня просто убьют, если узнают!

– Ничего они не узнают, не бзди. Это Любарский грабил «Sorrento»?

– Я же вам сказал: я про «Sorrento» ничего не знаю! Все, что я знаю, – что я влип. Я думал, что я подставлю вам Славу Любарского и Громова и на этом все кончится! А оказывается! Все, мне пиздец!

– Успокойся. Когда все кончится, ты пойдешь по программе защиты свидетелей государственного обвинения. Ты знаешь, что это такое?

– О Боже мой!

– А пока твоя задача – тянуть это дело. Мы тебе поможем иметь трудности с получением ювелирного товара. А они будут на тебя давить и угрожать, но чем больше у вас будет встреч, тем больше будет у нас доказательств для суда. И ничего не бойся, запомни: ни Джулио, ни Контини тебя пальцем не тронут до ограбления, потому что ты им нужен.

– Они сказали, что пришлют ко мне в Чикаго людей посмотреть, как устроена у меня сигнализация и сколько товара в сейфе.

– Отлично. Они назвали дату?

– Нет. Но они позвонят. Боже мой, что я наделал!..

Менделя Асафа Питер нашел на еврейском кладбище. Старик стоял у могилы жены и раскачивался в беззвучной молитве. Холодный мартовский ветер переметал кладбище последней, предвесенней поземкой. Но старик не ощущал ни холода, ни появления посторонних. Закрыв глаза, он продолжал раскачиваться и шептать губами слова молитвы.

Питер долго стоял рядом с ним и терпеливо ждал. Судя по табличке на могиле, жена Менделя Асафа умерла месяц назад. Питер не был уверен, что у старика есть деньги даже на памятник.

Наконец в молитве старика возникла пауза, Питер сказал негромко:

– Мистер Асаф…

Старик повернул к нему свое небритое морщинистое лицо.

– Это вы? – сказал он негромко и показал на могилу: – Ты видишь? Она не пережила…

– Я думаю, мы нашли их, – сказал Питер.

В 112-м полицейском участке старик Асаф с первого взгляда опознал в Галанове «Мишу», «мужа Фаины», а в Лео Кауфмане – их «приятеля Леонида».

– А где Фаина? – спросил старик у Питера.

– Будет! – твердо сказал Питер. – Ее настоящее имя Лариса. Мы найдем ее!

Старик посмотрел на него, качнул, как в молитве, головой взад и вперед и сказал негромко:

– Все-таки Бог есть… Спасибо, молодой человек.

И после небольшой паузы спросил:

– И ты думаешь, я смогу получить назад свои деньги?

– Это я не могу обещать, – честно сказал Питер. – Понимаете, мистер Асаф, в глазах суда вы тоже будете не безгрешный. Если говорить формально, вы ведь тоже хотели их надуть – купить за 70 тысяч то, что стоит 150 тысяч.

Старик пожевал губами, потом сказал:

– Я понимаю. Все равно это хорошо, что вы нашли их.

– Еще не всех. Но я посажу их всех четверых, я обещаю.

– Благослови тебя Бог, сынок!

Когда старик ушел, Питер сказал Биллу:

– Я не знаю, найдем мы русскую мафию или нет. И, честно говоря, я на это положил с прибором. Но что я посажу этого мерзавца Родина – я клянусь!

– Ты же хотел его завербовать, – напомнил Билл.

– Я передумал.

– Я не знал, что ты настолько сентиментален, – заметил Билл.

Но, к изумлению Питера и Билла, даже на очной ставке Галанова и Кауфмана с Натаном Родиным они заявили, что не знают и никогда не видели друг друга.

– Ты их нашел и спланировал всю операцию, ты персонально! – наседали на Родина следователи в 112-м участке.

– Это ваше больное воображение, – спокойно сказал Родин.

– А где Лариса Кауфман?

– Я не знаю, о ком вы говорите.

– Знаешь!

– Вы это не можете доказать.

– Я докажу это! – взбешенно сказал ему Питер по-русски. – Но когда я докажу, я уже не буду предлагать тебе сотрудничать! Я посажу тебя на всю катушку! Бля буду!

– Blya budu… Blya budu… – Билл зашелестел словарем русского мата. Потом, найдя это выражение, изумленно посмотрел на Питера: – Are you going to be prostitute? Ты собираешься быть проституткой?

– Отъебись! – отмахнулся Питер и снова повернулся к Родину. – Это твой последний шанс, Натан. Поверь мне, я не посажу тебя за вымогательство у страховых агентов, я не посажу тебя даже за set up твоего магазина. Но за смерть жены этого старика Менделя я посажу тебя на всю катушку. Вы не будете приезжать сюда из этой ебаной России и отправлять на кладбище наших старух!

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – пожал плечами Родин.

– I think you don’t understand Russian. (Я думаю, ты плохо понимаешь по-русски), – сказал Билл Питеру. – Он сказал тебе «ot’ebis». Это значит «fuck of, man»!

Но у них была еще одна карта – Лариса Кауфман. Вот что рассказывает по этому поводу Питер Гриненко: «Конечно, у нас был ордер на арест этой аферистки, а ее муж, который уже сидел под арестом, дал нам телефон своего адвоката. И мы могли позвонить этому адвокату и сказать ему, чтобы его клиентка сама сдалась в полицию. Но мы не хотели этого. Во-первых, потому, что адвокат тут же предложит за нее залог и она не просидит в тюрьме ни минуты. А я очень хотел, чтобы она хоть сутки просидела в американской тюрьме. Очень хотел! Я не ожидал, что она от этого расколется и выдаст нам всю русскую мафию, но признать знакомство с Натаном Родиным – на это можно было рассчитывать. А во-вторых, если она сама пойдет сдаваться в полицию, то перед этим она приведет свою квартиру в порядок, правильно? А мы этого не хотели. Мы хотели ее арестовать, посадить в тюрьму, и тогда суд дал бы нам ордер на обыск ее квартиры. И может быть, мы бы нашли там что-нибудь интересное.

Короче говоря, мы решили подежурить возле ее дома на Девяносто шестой улице. Рано утром Билл и два детектива из 112-го участка заехали за мной в Квинс, и мы поехали в Манхэттен, на Девяносто шестую. А у меня есть дурная привычка: я не люблю таскать с собой пистолет. Только когда какое-нибудь специальное дело, тогда – да. И в то утро я просто забыл про этот fucking пистолет, а сел в машину и поехал.

И вот мы сидим в машине перед домом на углу Девяносто шестой и Уэст-Энд-авеню. И какая-то молодая женщина выходит из подъезда, и мне показалось, что она похожа на Ларису Кауфман, но на ней кроссовки. Я говорю одному из детективов: «На ней кроссовки, а русские бабы кроссовки не носят, но черт ее знает – может, это она. Ты хочешь пойти за ней?» Он говорит: «Да». И мы вдвоем пошли за ней. А она идет и идет пешком – квартал за кварталом! И мы – два увальня-детектива – тоже давим за ней пешком. Десять кварталов, пятнадцать, двадцать! А тут весна, солнце, жара, мы взмокли от пота! Наконец на Семьдесят второй она заходит в «Аренду машин», берет машину напрокат, и, как только она выходит из конторы в гараж за машиной, я бегу в офис, показываю свое удостоверение и говорю: «Ее фамилия, случайно, не Кауфман?» Они говорят: «Нет, ее фамилия Смит». Ну или что-то в этом роде. Я говорю «okay», и мы идем обратно. По жаре и вверх, к Девяносто шестой. И я говорю: «Нет, я пешком не пойду!» И мы хотим поймать такси, но ничего нет. Вот такой fucking день – даже такси нет! И мы садимся в автобус и едем обратно. Возвращаемся на Девяносто шестую улицу, выходим из автобуса, и этот детектив обходит автобус спереди и пересекает авеню, а я отстал, потому что хотел обойти автобус сзади, но автобус тронулся, и весь поток машин тоже тронулся. То есть тот детектив успел перейти через авеню и сел в машину к Биллу, а я еще стоял на этой стороне. А когда наконец переход открылся и я пошел, я вижу, что какой-то новенький бежевый «Мерседес-300» подъезжает к дому, за которым мы следим. И молодой черный парень с кустистой шевелюрой выскакивает из «мерседеса» и кричит что-то наверх, на одну из террас этого дома. И я по его жестикуляции вижу, что он поддатый, на взводе, а он не видит меня, он стоит спиной ко мне и кричит что-то вверх, на балкон. Тут я подхожу к нашей машине и через окно говорю Биллу: «Что тут происходит?» Он говорит: «Я не знаю, он тут уже дважды приезжал и звал кого-то». Я говорю: «Я отойду и посмотрю со стороны». Потому что наша машина – темно-синий «плимут» с четырьмя дверьми, любой, кто хоть когда-нибудь имел дело с полицией, понимает, что это полицейская машина. Особенно если в ней сидят четыре таких шкафа, как мы. И вот я отхожу от Билла и иду обратно до угла, а в это время черный парень садится в «мерседес», уезжает до того же угла и паркует тут свою машину. Только не на той стороне, где я, а напротив. Тогда я останавливаюсь, расстегиваю пояс и начинаю поправлять трусы и рубашку и делать вид, что я не fucking мент. Он смотрит на меня, видит, что я роюсь в штанах, выходит из машины с маленькой бумажной сумкой в руках, обходит свой «мерседес» спереди и подходит к багажнику, что мне тоже показалось интересным: зачем идти к багажнику вокруг машины? А он открывает багажник и кладет туда эту сумку. Потом закрывает машину, идет обратно к дому и кричит женщине, которая выглянула с балкона:

– Ну спускайся! Быстрей!

А это – молодая белая женщина, но лица мне, конечно, издали не видно.

И в это время на другом углу, на Уэст-Энд-авеню, притормаживает полицейская радиомашина с двумя полицейскими – женщиной и мужчиной. И тот черный парень видит их и тут же возвращается к своему «мерседесу», открывает дверь, нагибается к водительскому сиденью, что-то достает и идет назад. И я вижу, что у него в руке пистолет и что он кладет этот пистолет под колесо машины, которая стоит позади его «мерседеса». Но я еще не могу понять, зачем он это делает. Я только вижу, что он положил пистолет под колесо той соседней машины, и только тут вспоминаю, что я без пистолета! Я забыл этот fucking пистолет дома! И вот я стою там посреди улицы, и передо мной человек с пистолетом и явно под наркотиком, а я без пистолета! И он по-прежнему кричит той женщине:

– Быстрей, спускайся!

Тогда я медленно иду назад к нашей машине. Я знаю, что он заметил радиомашину, но я не хочу, чтобы он смотрел в нашу сторону, потому что он тут же опознает и в нас полицейских. И я очень медленно иду назад и думаю: как же мне привлечь внимание моего fucking партнера, который физдит в машине с двумя детективами и не обращает ни на меня, ни на того парня никакого внимания? Окно нашей машины открыто, я стою недалеко и негромко зову:

– Билл…

Но он продолжает болтать и не слышит меня. Я повторяю громче:

– Билл!

Но он все равно не слышит. И тогда я кричу:

– Билл!!!

Он поворачивается:

– В чем дело?

Я говорю сквозь зубы:

– У парня пистолет. Перейди улицу к радиомашине и скажи, пусть полиция остановит его на каком-нибудь углу подальше отсюда. А я пойду назад. У него пистолет.

И в то же время я наблюдаю за этим парнем, а он продолжает говорить с бабой на балконе – мол, быстрей, спускайся. Но я уже понимаю, что теперь он может засечь меня в любой момент. И когда я пошел назад, этот fucking парень засек меня, я это кожей почувствовал. Я побежал к углу, но и он побежал туда же. Я бегу и думаю, что это глупо, потому что у меня нет пистолета, что я буду делать без пистолета? А Билл в это время бежит к полицейской радиомашине. Но я не хочу, чтоб они его брали тут, потому что Лариса должна была быть в этом ебаном доме. А если у этого черного есть оружие, то и у его бабы может быть оружие…

А он, этот черный парень, хватает из-под колеса машины свой пистолет, ныряет в «мерседес» и отъезжает. Но за углом его уже ждет вторая патрульная машина и начинает преследовать. А детективы подхватывают на нашей машине Билла, потом меня, и мы тоже включаемся в погоню, а за нами еще мчится эта радиомашина. И погоня уже в эфире, что самое важное. И он, этот черный, понимает, что ему не уйти, что сейчас все полицейские машины будут тут. Он останавливает «мерседес», выскакивает и бежит, и по дороге бросает пистолет в мусорную урну. Но патрульная машина уже там, два молодых полицейских хватают его, он сопротивляется, они скручивают его, надевают ему наручники и сажают на заднее сиденье. Потом выходят на радиосвязь и просят детектива, который может опознать его. А я уже здесь, мы подъехали, я говорю:

– Да, это он, поехали в участок!

И сажусь на заднее сиденье рядом с этим черным, а Биллу кричу проверить «мерседес». Но Билл сообразил: он сажает в «мерседес» кого-то из полицейских, а сам с детективами из 112-го мчится назад, к дому Кауфман.

А я еду с этим черным в полицейский участок и вижу, что этот парень явно психует.

Он наклоняется вперед и кусает молодого полицейского, который его брал. Я говорю:

– Что он делает?

Они говорят:

– Он кусается!

Тогда я схватил его за яйца, скрутил и говорю:

– А ну-ка меня укуси, так я оторву тебе яйца совсем!

Тут он сразу остыл. А я говорю этому молодому полицейскому:

– Почему ты разрешаешь кусать себя?

Он говорит:

– А я не знаю, что делать!

Я говорю:

– Ты видишь, что я делаю? Это то, что ты должен делать, когда он пытается тебя кусать. Ебни его! Ебни так, чтобы яйца лопнули!

И так мы приехали в 24-й участок. И когда они его выводили, он – даже в наручниках – брыкался и хотел лягнуть их ногами.

А в это время Билл уже вернулся к тому дому, и та баба, которая говорила с черным парнем, спустилась наконец вниз, но не одна, а с собакой. И он ей говорит: «Это ты говорила с тем парнем в «мерседесе»?» Она говорит: «Да». Он говорит: «Это твой, что ли, «мерседес»?» Она: «Да, это мой «мерседес». Билл ей говорит: «Но у твоего друга пистолет». А она: «Это мой пистолет». Билл своим ушам не поверил: «Что?» Она ему говорит: «Это мой пистолет». Он ей: «Ну, тогда поехали в полицейский участок». И оставил там дежурить двух детективов, а ее привез в полицию.

А я тем временем помог посадить этого парня в камеру наверху полицейского участка и спустился вниз. А там молодая полицейская, которая привезла сюда «мерседес», рассказывает: «Мы открыли багажник, вытащили оттуда эту маленькую сумку, а в ней – два кило героина!»

И вот эта сумка и пакеты с героином лежат теперь на столе перед дежурным офицером, и один пакет порвался, и немножко героина рассыпалось по столу. Тут появились Билл и эта женщина с собакой, и я говорю ему: «Билл, кто она такая?» А он говорит: «Это ее пистолет». Я: «Что? Она в своем уме?» Он говорит: «Это ее парень, и она, наверно, хочет его выручить». Тут она сама подходит к дежурному офицеру и говорит: «Это мой пистолет». А я стою спиной к стойке, закрываю ей вид на пакеты с героином и говорю: «А как насчет героина?» Она: «И героин мой». Я говорю: «А в чем он был?» Она: «В сумке!» Тогда я отхожу, и она видит эту сумку и героин. Я говорю: «Это твоя сумка и твой героин?» Она говорит: «Да». Но я еще не верю своим ушам, ведь два кило героина – это от 15 лет до пожизненного! Я говорю ей: «Ты уверена?» А она: «Абсолютно!» И – можешь себе представить? – слюнявит палец, макает его в рассыпанный на столе героин и слизывает языком!

Ну а когда у вас в руках два кило героина, то вы должны вызвать людей из прокуратуры и из бюро по наркотикам и все такое. И они должны снять это все на видео. А пока ехала к нам прокуратура, дежурный офицер спрашивает, кто произвел арест. В полиции за это дают кредит, благодарность, и, по правилам, арестовавшим офицером является тот, кто был инициатором ареста. Тут молодая полицейская, которая вытащила героин из багажника, выступает вперед и говорит, что она была первой, кто по радио вызвал полицию. Конечно, она знает, что это Билл велел ей вызвать полицию, но Билл – агент ФБР, и поэтому он не может в полиции получить благодарность за арест. А им нужно выделить отличившегося полицейского. И вот она нахально заявляет, что она инициатор ареста. А я не хочу высовываться и брать это на себя, потому что это наркотики, и не просто наркотики, а два кило! То есть полно потом хлопот с показаниями, а у нас своих дел по горло, у нас Яков Камский в Чикаго ждет гостей от Славы Любарского и Лариса Кауфман в бегах. А кроме того, арестовавший офицер должен сопровождать арестованных в Central Booking и, значит, быть при оружии. Поэтому я не хочу встревать в это дело. Но и этой нахалке не хочу отдавать credit. Поэтому я ей говорю: «Извини, кто сказал тебе, что нужно задержать этого парня?» Она говорит очень холодно: «Агент ФБР». Я говорю Биллу: «Агент ФБР, кто сказал тебе, что у парня пистолет?» Билл говорит: «Полицейский детектив Гриненко». Я говорю ей: «Между прочим, это я – Гриненко. Это делает меня инициатором ареста, так?» Она говорит: «Да…» Я говорю: «Но я не хочу благодарности за этот арест. Я считаю, что люди, которые рисковали своей жизнью, чтобы схватить преступника с пистолетом, – они должны получить благодарность за этот арест». И вот там стоят два этих молодых мента, и я говорю им: «Кто из вас двоих хочет этот арест?» Они смотрят друг на друга, а я говорю: «Вы взяли этого парня, вы и решайте между собой, кто из вас получит благодарность за арест».

Потом я выхожу к нашей машине, сажусь, а Билл, который все понял, говорит:

– Где твой пистолет?

Я говорю:

– Дома.

Он говорит:

– Ах-х, дома!..

Он любит это делать – как я что-то не так, то он показывает мне, что я кусок дерьма. Я говорю ему:

– У меня нет при себе моего fucking пистолета, и единственный в мире fucking человек, который это знает, это ты. Но если начальство узнает, что у меня нет при себе пистолета во время операции, то ты будешь первый, кому за это влетит. Так что мы поняли друг друга. О’кей?

Он говорит:

– Я не скажу никому.

Я говорю:

– Тогда какого хера ты у меня спрашиваешь, где мой пистолет?

Короче, вот такой был тот день. Дежурить возле дома Кауфман уже не было смысла – слишком много шума и полиции. И мы позвонили ее адвокату и сказали, чтобы он посоветовал ей прийти в полицию и сдаться. И через три дня она сдалась. Но конечно, сказала, что никакого Натана Родина не знает и никогда в глаза не видела».

Однако неудача с арестом Ларисы Кауфман – это было еще полбеды. Непредвиденная случайность – кого тут винить? Куда больней, если старательно и с таким трудом построенное здание рушится только потому, что кто-то поленился оторвать зад от своего теплого кресла…

Яков Камский не знал, когда ему ждать гостей-«ревизоров» от Контини и Оливьерри. Они могли приехать через три дня, могли – через пару недель, а могли и не приехать вовсе. Может быть, Любарский и Оливьерри только пугали Камского этими «ревизорами»? Поэтому ехать Питеру и Биллу в Чикаго и сидеть там в ожидании неизвестно чего было нелепо. Но, с другой стороны, Камский очень трусил и просил, чтобы его охраняли во время визита гангстеров. К тому же снять на видеопленку визит этих молодчиков и потом показать в суде, как они накануне «ограбления» проверяют в магазине систему сигнализации и содержимое сейфов, – разве можно мечтать о лучшей улике?

Билл связался с чикагским офисом ФБР и изложил им суть дела: посидеть на ювелирном магазине «Ла Виста», и если появятся гости из Нью-Йорка, то снять их визит на видео и записать на магнитофон. Для таких многоопытных асов борьбы с преступностью, как чикагское ФБР, это было сущим пустяком, и выполнение операции поручили там специальному агенту Джорджу Набазному, который говорил по-украински, поскольку у него родители – украинцы. Но через два дня этот Набазный позвонил в Нью-Йорк Биллу и Питеру и сказал, что он не понимает Якова Камского ни по-русски, ни по-английски и не напишут ли они сами разработку операции, чтобы он мог получить под это средства, людей и аппаратуру.

Выругавшись, Питер и Билл позвонили Камскому, договорились с ним обо всех деталях операции, отправили Набазному разработку и успокоились. В конце концов, может быть, этот Джордж такой же любитель писанины, как Питер. А когда дело дойдет до оперативной полевой работы…

Камский позвонил в среду, 4 апреля, и сказал, что только что ему звонил Слава Любарский и велел ждать гостей сегодня после обеда. Питер тут же позвонил Джорджу Набазному в Чикаго. По их разработке, Джордж должен был сам, в роли продавца-ассистента, быть в магазине при Камском и «Наягрой» записать весь разговор гостей. А бригада агентов должна была с улицы, из машины, снимать все видео– и фотокамерой. Джордж сказал Питеру, чтобы они не волновались, все будет о’кей. Питер положил трубку и уставился на детектива 112-го участка, который опять пришел с просьбой закрыть наконец это дело ювелирных аферистов, ведь Кауфманы и Галанов арестованы, а пришить к ним Натана Родина все равно не удалось. Так пора уже закрыть это дело и сбросить со своих плеч. Питер посмотрел на этого следователя, потом на Билла. Билл индифферентно молчал, но его молчание было однозначным. В конце концов, говорило молчание, нужно посмотреть правде в глаза: ни завербовать этого Родина, ни уличить его в знакомстве с Кауфманами им не удалось. И если не закрыть это дело сейчас, оно повиснет и на них, и на 112-м участке как нераскрытое преступление. И повиснет неизвестно на какой срок, может быть – навсегда. А на кой черт это нужно, когда у них в руках аферисты, которые надули старика, и оба ожерелья – золотое и фальшивое. То есть они могут выйти с этим делом на суд как победители. Никому и в голову не придет, что тут был четвертый участник аферы.

Но Питер знал за собой это странное качество – упрямство. Может быть, он обязан этим своим украинским, по линии отца, предкам, поскольку украинцы знамениты упрямством, как ирландцы. А может – тем черным подросткам из Бифорд-Слайвазант, которые били его в детстве до тех пор, пока он сам не стал бить их в ответ. Как бы то ни было, но он чувствовал, как у него напряглись желваки на скулах и адреналин подскочил в крови. Однако служба в полиции научила его сдерживать эмоции. Он спросил у следователя из 112-го:

– Ты помнишь наш первый разговор по этому делу?

– Да. И что?

– Я тебе сказал тогда, что это Родин организовал эту аферу?

– Ну, сказал. Но кого ебет, замешан Родин в этом деле или нет? У нас есть три преступника…

– Меня это ебет! – перебил Питер. – Этот кусок дерьма придумал всю операцию, навел жуликов на Менделя Асафа, давал им распоряжения и выеб этого старика так, что его жена уже в могиле! И ты хочешь, чтобы он вышел чистым из этого дела?

– Но мы не можем доказать даже, что он был знаком с этими аферистами!

– Я докажу это!

– Как?

– Еще не знаю…

Хотя на самом деле именно в этот момент у него родилась одна идея. Действительно, как он раньше не подумал об этом! Ведь все, что им нужно, – это какой-нибудь документ, подтверждающий связь «Milano Jeweller’s Store» в Лонг-Айленде с квартирой Кауфманов в Манхэттене.

Через час в центральном офисе Нью-Йоркской телефонной компании на Третьей авеню у молодого клерка по имени Оскар Миллер Питер получил копии телефонных счетов Лео и Ларисы Кауфман (Девяносто шестая улица, Манхэттен) и Натана Родина (Staten Island). К огорчению Питера, компания хранит телефонные счета своих абонентов только полгода, но Питер не отчаивался – в конце концов, эта афера произошла полгода назад, в октябре.

С толстой пачкой фотокопий телефонных счетов Питер вернулся в офис ФБР на Квинс-бульвар и засел за работу. Но уже через час разочарованно выпрямил спину: во всех телефонных счетах Кауфманов отсутствовал телефон Родина, а в счетах Родина – и в домашних, и в рабочих – не было звонков Кауфманам. Родин звонил куда угодно – в Квинс, в Бруклин, в Пенсильванию, в Канаду, в Сан-Франциско, во Флориду и еще в десятки мест. Но он никогда – ни из дома, ни с работы – не набирал номер Кауфманов – (212) 874-32-15. Правда, именно в октябре он дважды набирал (212) 874-98-22, и, судя по трем первым цифрам, это та же подстанция, но мало ли куда он мог звонить в Верхний Манхэттен? И тем не менее Питер уже без всякой надежды, а просто так, сам не зная зачем, набрал этот номер – (212) 874-98-22.

– Извините, – сказал «автоматический» голос, – номер, который вы набрали, отключен.

Он сидел и тупо слушал повторение этого смертельного приговора своей «светлой» идее, когда на соседнем столе зазвонил телефон Билла. Билл куда-то вышел, Питер снял трубку. Это звонил Камский из Чикаго. Он был в истерике. И, как все истерики, начал с ледяным спокойствием:

– Питер? Я звоню вам последний раз. Просто поставить вас в известность, чтобы вы забыли мой телефон. Я вас не знаю. Никогда не знал и знать не хочу!

– Подожди, что случилось?

– На хуй! Гуд бай! – выкрикнул Камский и дал отбой.

Fucking идиот, подумал Питер и набрал номер телефона магазина «Ла Виста» в Чикаго. Никто не снимал трубку так долго, что он уже собрался дать отбой и звонить Джорджу Набазному. Но вдруг Камский ответил:

– Да! Да! Ну, что нужно?

– Яков, что случилось?

– А то случилось, что нас могли убить, зарезать, – ни хуя это никого из вас не колышет! Я вас теперь знать не знаю!

– Подожди, эти «гости» были?

– Были! Конечно, были! Два итальянских бандита! Только что ушли! Два часа душу мне вынимали!

– Что ты имеешь в виду? Как это вынимали душу? А где Набазный? Дай мне поговорить с ним.

– Сейчас! – издевательски воскликнул Камский. – Не было тут ни хуя никакого Набазного и вообще никого! Я и моя жена! Понимаешь? Я, моя жена и два бандита! Все! Они могли нас убить, зарезать – никакого ФБР, никого! Вот ваша защита! Лучше б я связался с КГБ!

Питер не мог поверить своим ушам и даже не стал успокаивать Камского, а просто сказал:

– Извини, я позвоню тебе через час.

Он положил трубку, сел на свой стол и обвел взглядом большой офис ФБР, полуопустевший к концу рабочего дня. Что он тут делает? Что он делает в этой бюрократической машине, где чем больше ты исписываешь бумаги и меньше работаешь – тем лучше для твоей карьеры. Конечно, смерть жены Менделя Асафа – это не его вина и не вина ФБР. Но если бы эти итальянские гангстеры пришили Камского или его жену – чья бы это была вина? Набазного или его, Питера? Конечно, Питера – ведь это он завербовал Камского, а потом бросил, положился на чикагское ФБР. И вообще они с Биллом по крохам собирали эти доказательства, они полгода мостили дорожку к русской мафии, они уже нащупали связи русских преступников с итальянской мафией, и вдруг… Да никому это тут не нужно, они тут забили на это!

В этот момент появился Билл. Он шел из глубины офиса, от лифта, и нес пакет с едой и какие-то бумаги, которые ему на ходу вручил его начальник. Этим пакетом с едой он еще издали махнул Питеру:

– Я купил креветки, сандвич и рисовый пудинг. Что ты хочешь?

Питер молчал.

– Вчера Рейган подписал директиву о борьбе с терроризмом, поддерживаемым иностранными государствами, – сказал Билл, кладя на свой стол пачку бумаг с грифом «Секретно» и пакет с едой. – Двадцать шесть федеральных и разведывательных агентств и организаций получили большие фонды и полномочия. Шеф дал мне материалы по терроризму в Европе. Ты не поверишь – там уже есть не только арабские, немецкие и итальянские террористы, но и русские. Например, вот этот, Ефим Ласкин… – Тут Билл положил Питеру на стол большую фотографию какого-то русского террориста и стал читать его «послужной список» – в каких терактах он замешан и в каких европейских странах. Но Питер не слушал своего партнера. Он вытащил верхний ящик своего стола и высыпал из него в пластиковую сумку свои личные вещи – фотографии, сувениры, биппер, фотоаппарат, пленки.

– Что ты делаешь? – удивился Билл.

Питер стал снимать свои вещи с подоконника – кофеварку, фигурку Феликса Дзержинского, парадную фуражку советского милиционера, купленную тоже на Брайтон-Бич.

– Эй, что ты делаешь? – забеспокоился Билл.

– Я ухожу.

– Почему?

– Потому что наша система – действительно дерьмо! Ее может ебать каждый, кто хочет, – русские, китайцы, сандинисты! Все, кто хочет! Никого это не ебет! И никакие директивы не помогут!

– Что случилось?

– Ничего! Твой fucking коллега в Чикаго даже не появился в «Ла Виста», когда там были эти гангстеры. Так я лучше вернусь в полицию к ворованным тракам. По крайней мере там я не буду подставлять людей под нож или пулю.

У Билла отвисла челюсть, но нужно отдать ему должное – он не стал вникать в подробности. Он сказал только:

– Ты можешь сделать мне последнее одолжение?

– Какое?

– Пошли к Морфи.

– Зачем? Это твой начальник, ты с ним и разбирайся.

– Будет лучше, если ты ему сам про это расскажешь. Please, – попросил Билл.

Питер понял его. Одно дело, когда один агент ФБР жалуется на нерадивость другого, это внутреннее дело конторы, и это легко замять. А другое – когда посторонний, из полиции, детектив ткнет вас в «такого замечательного агента», как этот Набазный, и скажет: вот так вы тут работаете!

Питер, заколебавшись, положил свою сумку на копии телефонных счетов Родина и Кауфманов и пошел с Биллом в кабинет Джеймса Морфи, начальника отдела ФБР Квинса. И не потому, что не мог отказать Биллу в «последнем одолжении», а потому, что сам хотел крови этого Набазного.

Но даже он не ожидал того, что случилось. Буквально за двадцать минут, двумя телефонными звонками, судьба Джорджа Набазного была круто изменена. Он перестал быть сотрудником Чикагского управления ФБР, а получил новое назначение – в Пуэрто-Рико. ФБР продемонстрировало Питеру и Биллу не только, что это серьезная организация, но и что к охоте за «красной мафией» оно относится бескомпромиссно.

Слушая, как Билл пытается по телефону смягчить Якова Камского, Питер стоял над своим столом и думал, что он никогда не перейдет из полиции в ФБР. Ни за что! А на столе перед ним, под сумкой с его вещами и рядом с фотографией какого-то европейского террориста Ефима Ласкина, лежали телефонные счета Родина. Две строчки в октябрьском телефонном счете были им подчеркнуты с час назад – 3 и 6 октября звонки по телефону (212) 874-98-22. Питер снял телефонную трубку и набрал «О».

– Оператор, – ответил молодой мужской голос.

– Это ФБР, детектив Питер Гриненко. Ты можешь мне помочь? У меня есть номер (212) 874-32-15, который принадлежит мистеру Лео Кауфману, 842, Западная девяносто шестая улица. Ты можешь мне сказать, как давно у них этот номер?

– Одну минуту, сэр…

Питер видел, как Билл, голубиным голосом воркуя по телефону с Камским, скосил глаза в его сторону и прислушивался к его разговору с оператором.

– Три месяца, сэр, – сказал Питеру оператор.

– А какой там был номер до этого?

– Одну секунду, сэр…

Это была очень длинная секунда. Может быть, самая длинная в жизни Питера. Потом оператор сказал:

– Раньше их номер был 874-98-22.

– Спасибо, – сказал Питер. – Это все, что мне нужно. – И, положив трубку, вытащил из сумки свою кофеварку и другие вещи.

Ноги у Алекса Лазарева срастались плохо. Врачи объясняли это тем, что Алекс очень нервничает, и думали, что это он беспокоится по поводу фантастических больничных счетов. Но Алекса мало беспокоили медицинские счета, он знал, что оплачивать их он все равно не будет. А нервничал он потому, что был уверен: пока он лежит в больнице с поломанными ногами, его любимая жена спит с заклятым врагом Марком Гольдиным. И когда Алла приезжала в больницу на его красном спортивном «понтиаке» и привозила ему куриный суп с лапшой и жареную баранину, Алекс, с аппетитом уплетая домашнюю снедь, приставал к ней с вопросами:

– Как часто ты спишь с этим ебаным Марком, а? Каждый день?

– Да не сплю я ни с каким Марком, отстань от меня! – нервно отвечала Алла.

– Спишь, бля! Еще как спишь! Я по глазам вижу, что спишь!! – уверял ее Алекс. – Имей в виду, я тебе устрою сюрприз! Я приду из больницы, когда ты меня и ждать не будешь! И если я вас застану!..

– Так снова выпрыгнешь в окно! – усмехалась Алла.

– Я не выпрыгну в окно, бля! – злился Алекс. – Я вас выброшу в окно! И тебя, суку, и его!

– Ты опять начинаешь? Идиот! Сдохни тут, я не приду к тебе больше! Мудак!

– Сама ты мудачка! Проститутка!

– Псих ненормальный! Дебил! – И Алла уходила из палаты на своих высоких ногах так покачивая округлыми бедрами, что Сашины соседи по палате невольно вздыхали, а Алекс потом неделю не спал, дергался в койке и терзал зубами подушку, мысленно представляя дикие сексуальные сцены с участием своей жены и этого бородатого ебаря, Марка Гольдина, в спальне Сашиной квартиры на Брайтоне, в его красной спортивной машине или на ночном брайтонском пляже. А через неделю Алла снова приезжала с домашним обедом, еще более сексуальная, чем раньше, и все повторялось сначала. И Алекс снова метался по койке, скрежеща зубами и дергая растяжки, на которых висели его поломанные ноги в гипсовых шинах. Немудрено, что при этом кости ног не срастались, а, наоборот, смещались.

И все-таки Алекс сдержал свое обещание. Как только он начал ходить на костылях, он ухитрился утром, еще до завтрака, выйти из больницы, взять такси и приехать домой. Здесь он первым делом придирчиво осмотрел и любовно огладил свой красный «понтиак», который был запаркован на улице перед его домом, потом своим ключом открыл парадную дверь, проскакал на костылях через вестибюль к лифту и поднялся на третий этаж. Здесь, приложив ухо к двери своей квартиры, Алекс прислушался, но ничего подозрительного не услышал, кроме громкой мелодии детской передачи «Сезам-стрит». Алекс вставил свой ключ в дверь, открыл ее и вошел в квартиру, стуча костылями. Но никто не слышал этого, потому что в гостиной гремел телевизор. Зато Алекс сквозь шум телевизора сразу услышал те звуки, которые мерещились ему в больнице каждую ночь. Он услышал доносившийся из спальни ритмичный скрип кровати, купленной когда-то в русском мебельном магазине на Оушен-авеню. И протяжные, расслабленные стоны своей жены Аллы. И хлесткие удары тела о тело, и мощное хриплое дыхание своего врага Марка Гольдина.

Закрыв глаза, Алекс стоял в гостиной и слушал. И когда уязвленная душа его наполнилась этими звуками сверх своей емкости, Алекс прошел на костылях в кухню, взял кухонный нож и, держа этот нож в зубах, поскакал на костылях в спальню.

Там, в кровати, спиной к Саше стоял на коленях Марк Гольдин, голый и потный от своей тяжелой мужской работы, а на его плечах и в ритм его мощным ударам пружинили стройные ноги Сашиной жены Аллы. Два больших настенных зеркала отражали ее вытянутое в постели тело с подложенными под зад подушками, открытым ртом и закрытыми от кайфа глазами.

Алекс подскакал на костылях к кровати, отбросил правый костыль, перехватил рукой нож и, когда любовники увидели его в последний миг в зеркале, с размаху ударил Марка ножом по спине. Но именно этот миг инстинктивного испуга спас Марку жизнь – нож не вошел в тело, а полоснул Марка по всей спине, разрезав кожу от шеи до копчика.

Алла дико закричала, Марк, заливая кровью постель и свою любовницу, скатился с кровати и на четвереньках поскакал к двери, а Алекс бил костылем увертывающуюся от его ударов жену, постель, залитую кровью и спермой, и эти красивые зеркала на стенах.

Митч Миллер, тридцатилетний ассистент районного прокурора Квинса, который готовил для суда обвинение против русских ювелирных аферистов, посмотрел на телефонные счета Родина и Кауфмана и пришел в полный восторг. Он так возбудился, что бегал по своему кабинету с этими счетами в руках и выкрикивал:

– Это гениально! Вы его достали! Вы сделали этого засранца! О Боже, у меня оргазм от этого дела! Расскажите мне снова, как вы доперли до этого? Как ты догадался спросить про замену номера телефона?

Он садился в свое кресло, листал телефонные счета, снова вскакивал, а потом выбежал с этими счетами из кабинета и вернулся через пару минут, сияя еще больше:

– Босс считает, что это слабый аргумент для обвинения, но я его уговорил, и мы можем выйти на Большое жюри. Я знаю, как я построю это дело!

– Я тебе не нужен, – сказал Питер.

– Что?

– Ты же сам сказал, что прокурор считает нашу позицию слабой. Значит, нужно, чтобы Билл, ФБР, представлял это дело. А не простой полицейский детектив Гриненко.

Смышленому Митчу понадобилось меньше секунды, чтобы понять и подхватить эту идею:

– Точно! Ты прав! Билл!

Но Билл отказался наотрез:

– Ни за что! – И повернулся к Питеру: – Ты сделал это дело, ты должен представлять его Большому жюри.

Однако Миллер не уступал.

– Перестань, Билл! 26 человек жюри с утра до ночи слушают полицейские рапорты. Они устают от них. А это дело требует особого внимания. Жюри должно с самого начала настроиться, что это будет что-то необычное. Иначе они ничего не поймут. Если я скажу: «Вот полицейский детектив Гриненко с подробностями дела», – они заскучают. Ты понимаешь? А если это ФБР – другое дело! Они знают, что это будет в газетах, они знают, что это нечто особое!

– Но почему я должен брать себе его заслуги? – сопротивлялся Билл.

– Потому что нам нужно выиграть это дело! – сказал Питер. – Мне положить с прибором на мои заслуги! Я не за заслуги с тобой работаю. Мы должны посадить этого Родина, и мы – партнеры! Если я считаю, что ради успеха ты должен выступить на Большом жюри, и если Митч так считает, то что тут выебываться?

– Билл, – сказал Митч и снял очки, что было признаком полной серьезности, – мне нужны все карты в этой игре! Все!

– Разве я не пошел с тобой к Морфи, когда ты меня попросил? – добавил Питер.

И – Билл вышел на Большое жюри вместо Питера. Питер даже не зашел в зал, а стоял в коридоре, в толпе знакомых и незнакомых полицейских детективов, которые привели в Большое жюри своих свидетелей по своим делам. Он не слышал, как ассистент прокурора Митч Миллер представил 26 членам жюри дело о подмене бриллиантового ожерелья от самого его начала в октябре 1983 года. Он не слышал показаний пострадавшего Менделя Асафа. Он не слышал объяснений специального агента ФБР Билла Мошелло о ходе расследования и о том, как он, Билл Мошелло, по телефонным счетам установил связь аферистов Кауфманов с ключевым аферистом Натаном Родиным. И он не слышал Оскара Миллера, клерка из телефонной компании, который подтвердил, что три месяца назад у Кауфманов был именно тот телефон, по которому звонил Родин. Но он ясно слышал, как все 26 членов жюри вдруг стали аплодировать Биллу Мошелло за такое остроумное разоблачение связи Родина с преступниками! Аплодисменты членов Большого жюри – это вещь почти неслыханная в судебной практике. Полицейские, болтавшие в коридоре, изумленно прислушались и спросили у Питера:

– Это твое дело?

Но в это время сияющий Митч Миллер и красный от злости Билл Мошелло уже выходили из зала. Они получили обвинение Натану Родину.

– Поздравляю! – сказал Питер Биллу. – Ты отлично сработал!

– Fuck you! – сказал ему Билл и прошел мимо.

Старик Мендель Асаф уже давно перестал ходить на ленч в соседний ланченет. Теперь он привозил свой бутерброд из дома и ел его у себя в магазине в полном одиночестве. Во-первых, потому, что не хотел ловить на себе эти насмешливые и жалеющие взгляды посетителей ланченета, которые как бы говорили: «Смотрите, вот старый идиот Мендель, которого какие-то приезжие русские надули на 70 тысяч!» Во-вторых, он не хотел встречаться там с этим мерзавцем Натаном Родиным, который как ни в чем не бывало по-прежнему приходил в ланченет и нагло болтал со всеми, заигрывал с официанткой и рассказывал анекдоты насчет Андропова и Рейгана. Хотя все знали, что этого Родина недавно ограбили, но никто не называл его идиотом и не жалел – все знали, что рано или поздно он получит хорошую страховку. А в-третьих, как ни странно, но последние несколько недель в магазине таки стали появляться покупатели. Не то с приходом весны люди стали строить дома, не то действительно заработала рейганомика. И Мендель не закрывал магазин даже на обеденный перерыв.

Но сегодня утром ему позвонил из Нью-Йорка этот детектив Питер Гриненко и спросил:

– Вы собираетесь быть в ланченете в обеденный перерыв?

– А что? Я вам нужен? – спросил Мендель.

– Просто будьте там, – попросил Питер.

И старик пришел в ланченет ровно в 12.00, и купил, как раньше, бутерброд и коку с лимоном, и сел за маленький столик на двоих, столик возле двери. Но никто не обращал на него внимания, даже этот мерзавец Натан Родин сделал вид, что не заметил его, только громче обычного смеялся своим собственным шуткам, сидя в компании окрестных бизнесменов и сейлсменов.

В 12.15 за окном ланченета остановился серый «плимут», который старик узнал с первого взгляда. Из «плимута» вышли двое, которых Мендель тоже узнал с первого взгляда. Первым делом они оглядели стоянку машин возле ланченета, увидели ту машину, которую искали – новенький темно-синий «шевроле», – и уже спокойной и даже ленивой походкой вошли в ланченет. Старик опустил на стол руку с сандвичем и замер. Гриненко и Мошелло пересекли зал и подошли к столику, за которым спиной к ним сидел этот Натан Родин. При их приближении компания местных бизнесменов смолкла, а Питер положил руку Родину на плечо. И сказал по-английски:

– Мистер Родин, вы арестованы. Вставай, bliad!

Хотя в ланченете наступила полная тишина, но последние слова Питера не понял никто, кроме Родина и Менделя. Однако это уже не имело значения. Родин встал.

– У вас есть ордер на мой арест? – спросил он по-английски с варварским акцентом.

– Конечно! Для такого дерьма, как ты, у нас есть все!

Питер, не церемонясь, надел ему наручники:

– Пошли, засранец! Твой обед кончился!

И повел Родина к выходу. Но, проходя мимо старика Менделя, остановился:

– Привет, мистер Асаф. Как поживаете? Вам нравится ваш ленч?

– Да… – произнес старик, глядя в упор на Родина и на наручники у того на руках. – Это лучший ленч в моей жизни. Спасибо, сынок.

– О’кей. Всего хорошего, – сказал Питер и толкнул Родина к выходу: – Idi, suka!

Старик отложил сандвич и вышел за ними. Он не мог отказаться от удовольствия посмотреть, как этого мерзавца в наручниках будут сажать в машину. Потом он подошел к Биллу, который сел за руль.

– Мистер Мошелло, как вы думаете, теперь я могу получить от прокуратуры то ожерелье, которое я купил? Я имею в виду – настоящее?

– Это хороший вопрос. – Билл поскреб в затылке. – Я думаю, что можно попробовать. Но нужен хороший адвокат. Позвоните мне, я подумаю, кого вам порекомендовать.

– Спасибо…

Старик отступил, давая им возможность отъехать, а потом еще долго стоял на месте, глядя вслед серому «плимуту», который укатил по Хемпстед в сторону Нью-Йорка.

Митч Миллер оказался прав: уже назавтра, 11 июня 1984 года, то есть еще до суда над Родиным, газета «Ньюсдей» сообщила:

«Четыре советских эмигранта привлечены к суду за мошенничество и продажу поддельных «семейных драгоценностей», сообщил вчера районный прокурор Квинса Джон Сантукки. Жертва обмана обратилась в полицию, и после длительного расследования четверо аферистов были задержаны и находятся сейчас под стражей…»

Но даже и двое суток пребывания в Central Booking не склонили Натана Родина к сотрудничеству с Питером и Биллом. А на третий день он вообще вышел на свободу под залог в 10 тысяч долларов. Причем ему даже не пришлось искать эти 10 тысяч – Bail Bandsman[16] легко одолжила ему эту сумму, как одалживает их всегда такого рода преступникам. Впрочем, Питер и Билл уже и не рассчитывали на услуги этого Родина – в те дни они считали эту карту битой и отыгранной.

Будущее, однако, покажет, что они ошиблись… А пока они занимались Яковом Камским в Чикаго и мелкими «текущими» делами. С Камским удалось восстановить сотрудничество, да ему и деваться было некуда – ни от мафии, ни от ФБР. Итальянцы и Любарский постоянно звонили ему в Чикаго, вызывали в Нью-Йорк, в Итальянский клуб, и требовали отчета по заполнению сейфа «Ла Виста» драгоценностями. Но драгоценности поступали медленно и совсем не в том количестве, как им хотелось. Камский оправдывался тем, что после ограбления «Sorrento Jeweller’s» в Нью-Йорке и «Milano Jeweller’s» в Лонг-Айленде поставщики ювелирного товара потеряли доверие к русским и не хотят давать ему золото в кредит. К тому же эти фэбээровцы Билл Мошелло и Питер Гриненко все еще обзванивают ювелирные фабрики, ищут сведения о хозяевах «Sorrento Jeweller’s» и постоянно дергают на допросы то его, то Сэма Лисицкого, то Марата Оскольного.

И все это было правдой. Боясь, что мафия установит слежку за Камским, Питер и Билл решили «засветить» свои встречи с ним и для камуфляжа приглашали к себе на интервью то Марата Оскольного, то Сэма Лисицкого, а иногда даже устраивали им очные ставки. Толку от этого не было никакого, разве что Марат Оскольный и Сэм Лисицкий все больше уверялись в своей неуязвимости, и это отражалось на поведении Оливьерри и Контини. Камский говорил, что в Итальянском клубе Питер и Билл уже стали предметом насмешек. «Хорошо! Очень хорошо!» – отвечал Питер. Но записать на магнитофон разговоры о подготовке ограбления Камский наотрез отказывался. А Питер и Билл не настаивали: они видели, что при каждой встрече с Камским Любарский и Контини старательно обнимают его, похлопывая по всем карманам.

Таким образом, дело топталось на месте: у ФБР не было улик против итальянско-русской банды, а в Чикаго, в сейфе «Ла Виста», не было достаточно золота для задуманной бандитами операции. Впрочем, Питер и Билл рассчитывали, что, мешая Камскому заполнить этот сейф драгоценностями, они спровоцируют нетерпеливых гангстеров на какой-нибудь неосторожный ход.

И не ошиблись в своих расчетах. На этот раз – не ошиблись.

Во время очередной встречи с Камским Пиня Громов вручил ему 150 тысяч долларов – для восстановления доверия у поставщиков ювелирных изделий и закупки в кредит золота и бриллиантов не меньше чем на миллион долларов.

Получив эти деньги, Камский в панике вызвал Питера и Билла на квартиру своей матери. Он был белый, как скатерть на столе.

– Если мафия дает такие деньги, то это уже все! Они от меня уже не отстанут!

– Конечно, – сказал Питер. – Они хотят сорвать сразу два миллиона: один – в товаре, а второй – на страховке. Похоже, что наша операция приближается к концу.

В пятницу, 8 июня 1984 года, в Нью-Йорке был dogs day, собачий день – царила рекордная жара, больше 90 градусов по Фаренгейту. Но на брайтонском пляже океанский бриз освежал душу и тело, и сотни людей с утра заполнили побережье: загорали, купались в океане, играли в волейбол и строили со своими детьми песочные замки. Еще больше было народа на бордвоке – широком деревянном променаде вдоль пляжа. Здесь прогуливалась и сидела на скамейках пожилая публика и повсюду была слышна русская, еврейская и английская речь. Питер и Билл – в джинсах и легких рубашках – медленно шли по бордвоку, здороваясь со своими знакомыми. Теперь, после года работы в русской комьюнити, они знали тут многих, и еще больше людей знали их и имели их визитные карточки. Питер и Билл останавливались у многолюдных компаний, потом свернули к Брайтон-Бич-авеню и посетили страховых агентов Злотника и Пильчука в их офисе «Лаки Брайтон-Бич броукеридж», и вышибалу-грузина в ресторане «Волна», и швейцара ресторана «Садко», и магазины «Националь» и «Белая акация», где Питер, как всегда, купил пирожки с капустой. А также – новые бизнесы, открывшиеся совсем недавно: ресторан «Арбат», магазин восточных сладостей «Баку», рыбный магазин и еще одну новую русскую «Аптеку». Судя по этому буму и густому потоку покупателей, которые фланировали по Брайтон-Бич-авеню от одного магазина к другому, с сентября прошлого года русская колония в Нью-Йорке не только увеличилась, но и стала хорошо зарабатывать. А вместе с этим росла преступность. Всем, с кем Питер и Билл встречались, они показывали фотографии двух новых русских аферистов, которые в центре Манхэттена за фальшивый бриллиант выменяли у одной богатой иранки два текинских ковра стоимостью в 170 тысяч долларов. И интересовались подробностями ограбления радиомагазина на Кони-Айленд-авеню. И дракой в ресторане «Одесса». И еще десятком крупных и мелких преступлений, сведения о которых почти каждый день поступали в ФБР не только из 60-го полицейского участка на Брайтоне, но и из других русских колоний в Лос-Анджелесе, Бостоне, Сан-Франциско и Филадельфии.

– Похоже, мы не даем вам скучать, – говорили им русские эмигранты. И охотно делились своими новостями и заботами: жаловались на лендлордов, которые повысили квартплату на 25 процентов; спрашивали, как им протестовать и есть ли у них право не платить повышенную плату; и сообщили по секрету об очередной сенсации Брайтона: Марк Гольдин, которого Саша Лазарев застал со своей женой и полоснул ножом, не заявил на Сашу в полицию, «потому что, между нами, этот Марк такой же бандит, как Лазарев», а лежит у себя дома со спиной, распоротой от шеи до копчика. А владельцы магазинов интересовались у Питера и Билла, заплатили ли страховые компании страховку хозяевам ограбленных ювелирных магазинов в Манхэттене и Лонг-Айленде. И тут Билл, опережая Питера, с удовольствием поделился с ними «конфиденциальной информацией»: да, Натан Родин получил со страховых компаний 280 тысяч долларов, а Оскольный и Лисицкий, хозяева «Sorrento Jeweller’s Store», вот-вот получат свои 800 тысяч.

– Не может быть. В это нельзя поверить! – возмущались люди.

Питер и Билл обменялись взглядами. Билл сказал русским:

– Вы думаете, мы врем?

– Нет! Мы вам верим! Но эти ограбления – чистая липа! Все это знают!

– Well, может быть, это lipa, – уже заодно говорили Питер и Билл. – Только как доказать?

– Но ведь так любой может нанять тут пару бандитов и сделать себе ограбление! – обращались люди к Питеру по-русски. – Вы видите, какая у вас система? Жулики делают миллионы, а честный человек должен работать за пять долларов в час!

– Если вам не нравится наша система, зачем вы сюда приехали? – спрашивал Питер.

– Нет, мы не в этом смысле! Но надо же навести тут порядок!

Позже, когда они ехали в Квинс, Питер спросил у Билла:

– Ты думаешь, что-нибудь выйдет из этого вранья?

Билл пожал плечами:

– Посмотрим…

И включил радио. Радиостанция «10–10 WINS» сообщила, что сегодня в центре Манхэттена жара достигла 99 градусов по Фаренгейту; в Афганистане Советы бомбили Кандагар и разбрасывают с самолетов мины-игрушки; в России академик Андрей Сахаров, сосланный в Горький, шестой день держит голодовку; в Италии прокуратура объявила покушение на Папу Римского акцией КГБ, направленной на подрыв польской «Солидарности»; а в Лос-Анджелесе стало известно, что Советы отказались принимать участие в Олимпиаде.

Несмотря на жару, «холодная война» была в самом разгаре.

Они приехали на Квинс-бульвар в 5.15, запарковались в подземном гараже, поднялись лифтом на шестой этаж в небольшой вестибюль офиса ФБР и обнаружили там Якова Камского. Он сидел с закрытыми глазами в кресле возле стеклянной будки дежурного секретаря. Казалось, что его тяжелое лицо стало еще тяжелее и обвисло от усталости и отчаяния.

– Что-то случилось? – быстро спросил у него Питер по-русски.

– Да, – сказал Камский, вставая.

– Что?

– Я не могу больше этого выдержать! Они звонят мне двадцать раз в день, торопят, пугают – я не могу спать по ночам! Нужно что-то делать! Они же дали мне такие деньги! Они меня убьют, если я буду тянуть с set up!

– Так дай нам разрешение прослушивать твой телефон.

– Уже поздно. Они звонили сегодня целый день, каждый час, я не брал трубку. А жена говорила им, что не знает, где я, – мол, ушел куда-то по бизнесу. Так они дали ей номер своего телефона и сказали, чтобы я позвонил сегодня вечером, или они завтра же приедут в Чикаго и оторвут мне яйца.

– Ты согласен позвонить им отсюда и чтобы мы записали разговор? – тут же спросил Питер.

– Я согласен на все! Только давайте кончать этот кошмар!

Питер повернулся к Биллу, чтобы перевести ему, но Билл опередил его.

– Я думаю, нам следует пойти вниз в бар «Ред Лэбстер», – сказал он.

И Питер, и Яков Камский с изумлением посмотрели на него: разве он понимает по-русски?

В баре они подняли Камскому настроение тремя бокалами джина с тоником и объяснили ему задачу:

– Если мы пойдем к прокурору и скажем, что тебя принуждают сделать ограбление собственного магазина, судья скажет: где доказательства? Они дали тебе 150 тысяч? Это не доказательство! Нужно, чтобы на пленке было ясно слышно: ты не хочешь это делать, а они заставляют!

– А если они не будут говорить об этом по телефону?

– Ты должен их разозлить, понимаешь? Так разозлить, чтобы они забыли осторожность. И это не будет трудно, вот увидишь. Раз они дали тебе 150 тысяч – они уже горячие! Говори что хочешь – что ты не можешь ничего делать, пока ФБР сидит у тебя на шее, что мы приехали в Чикаго тебя допрашивать, что ты нас боишься…

Допив по четвертому дринку, все трое снова поднялись на шестой этаж, в офис ФБР. Билл и Питер подключили к телефону магнитофон, и Питер надел наушники.

– Давай! – сказал он Якову.

Яков положил на стол бумажку с номером телефона, снял с себя пиджак, повесил его на вешалку, сел перед телефоном, откинув голову к спинке стула, закрыл глаза и громко выдохнул воздух. Потом открыл глаза, решительно снял телефонную трубку и набрал номер. Билл посмотрел на часы.

Правительство подтверждает, что нижеследующее является точной и дословной записью телефонного разговора между Яковом КАМСКИМ, Вячеславом ЛЮБАРСКИМ, т/и/к[17] «Слава», и Марио КОНТИНИ 8 июня 1984 года примерно в 18.10 по телефону номер (718) 459-31-40, находящемуся в офисе Федерального бюро расследований в Квинсе, Нью-Йорк.

Характер звонка: исходящий.

ЯКОВ – Яков Камский.

СЛАВА – Вячеслав ЛЮБАРСКИЙ, т/и/к «Слава».

МАРИО – Марио Контини.

ЯКОВ (по-русски): Привет. Слава?

СЛАВА (по-русски): Да.

ЯКОВ: Как поживаешь?

СЛАВА: Подожди. Марио пошел запарковать машину.

ЯКОВ: А что это за телефон?

СЛАВА: Автомат.

ЯКОВ: Ясно. Мы можем говорить?

СЛАВА: Да.

ЯКОВ: Значит, так: агенты ФБР приехали ко мне из Нью-Йорка. Билл Мошелло и еще один.

СЛАВА: Этот ебаный переводчик Питер. Ну так что? Это все дерьмо. Они болтаются по Брайтону каждый день.

ЯКОВ: Что ты говоришь «дерьмо»! Они давят на меня! Мошелло допрашивает меня насчет Оскольного!

СЛАВА: Подожди, вот Марио. Поговори с ним.

ЯКОВ (по-английски): Да, Марио.

МАРИО (по-английски): Что случилось?

ЯКОВ: Я провел весь день с агентами ФБР. Я чувствую, что я влип в большие проблемы. Они спрашивают обо всем. Они спрашивают меня о Марате Оскольном и Сэме Лисицком. И где я взял эти 150 тысяч. Ты понимаешь?

МАРИО: Кхм… Кхм…

ЯКОВ: Они задавали сотни вопросов! Целый день! С одиннадцати утра до трех тридцати. Я приехал к своему адвокату. Мы сели, и он говорит: «Я хочу знать правду, ты замешан в «Сорренто» с Оскольным или нет?» Понимаешь, Марио?

МАРИО: Я понимаю. Ладно, пока.

ЯКОВ: Алло!

СЛАВА (по-русски): Слушай меня! Они не хотят с тобой больше говорить!

ЯКОВ (по-русски): Они не хотят со мной говорить? Так пошли они в жопу! И ты вместе с ними! Вы говорите только о деньгах, а когда у меня проблемы!..

Питер утвердительно закивал головой и покрутил рукой в воздухе: мол, давай еще! Закручивай! Яков усмехнулся, слушая Славу.

СЛАВА: Какие у тебя проблемы? Ты не отвечаешь за «Сорренто». И 150 тысяч от Пини – это проблема?

ЯКОВ: А ты кто? Ты главный адвокат в Америке? Или ты главный прокурор? Они давят на меня, это значит – у них что-то есть.

СЛАВА: У них нет ни хера! Это все говно! Какие у тебя планы?

ЯКОВ: Мои планы…

Яков в затруднении посмотрел на Питера.

ЯКОВ:… Я еще не закончил с моим адвокатом.

СЛАВА: Ты никогда не закончишь.

ЯКОВ: А что ты от меня хочешь?

СЛАВА: Ты знаешь, что мы хотим. Вот Марио, он тебе скажет.

Питер опять покрутил в воздухе рукой, словно заводил мотор машины. Мол, жми на него! Но Яков боялся Марио и разговаривал с ним совсем иным тоном, чем со своим русским приятелем Славой.

МАРИО (по-английски): Яков.

ЯКОВ (по-английски): Да.

МАРИО: Слушай, мы тут отвечаем за сто пятьдесят кусков.

ЯКОВ: Я понимаю. Хорошо.

МАРИО: Ни хера хорошего! Я тебе говорю: это уже выше моих сил!

ЯКОВ: А что я могу поделать, Марио? Скажи мне. Ты же умный.

МАРИО: Нет, это ты умник! И мы еще увидим, какой ты умник! И не беспокойся – я не дурак, и мой босс не дурак, поэтому он мой босс. Но ты беспокойся только по поводу ФБР, ни о чем больше!

ЯКОВ: Слушай, Марио, я же понимаю. Вас колышут только деньги, а я должен беспокоиться сам о себе.

МАРИО: Нет, меня не колышут деньги! Мне насрать на деньги! Ты занимайся ФБР. И не беспокойся обо мне и моем боссе. Ты беспокойся о том, чтобы быть живым в тюрьме, вместо того чтобы мертвым лежать в гробу!

Яков посмотрел на Питера: это то, что нужно, или еще нет? Питер в сомнении покачал головой – мол, это неплохо, но не очень конкретно.

ЯКОВ: O’кей. Послушай, Марио…

МАРИО: Ты говоришь «о’кей»? Я тебе гарантирую: ты будешь у меня в ногах валяться, на коленях! Запомни мои слова!

ЯКОВ: Марио…

МАРИО: Я из-за тебя попал в жуткий переплет! Важные люди замешаны в этом деле! Очень важные и хорошие люди! И теперь я из-за тебя должен краснеть!

ЯКОВ: Марио, ты не прав. Слушай.

МАРИО: Может быть, я не прав, но я дал тебе уйму времени, и теперь ты не прав.

ЯКОВ: О’кей, что я должен делать теперь? Идти и сунуть свою голову в петлю?

МАРИО: Яков, дай мне сказать тебе кое-что. Я позволил тебе проволынить эту неделю знаешь почему? Я хотел, чтобы ты подумал, что, может, я был идиотом в ту ночь, когда ты приехал в аэропорт и сказал: «Ах, ФБР у меня на хвосте!» Но мы знаем это ебаное ФБР пятьдесят лет! Ты что думаешь – мы дети? Мы умней тебя! Ты умник, но мы умней! Так что теперь тебе придется бздеть из-за того, что мы у тебя на хвосте, а не это сраное ФБР. Ты теперь должен оглядываться каждый ебаный день!!!

Питер и Билл удовлетворенно закивали головами, их губы расплылись в довольной улыбке.

ЯКОВ: О’кей, Марио.

Но Марио уже завелся и распалялся все больше и больше.

МАРИО: Поверь мне, ты думаешь, что выеб нас? Мы выебем тебя! И я не хочу тебя тут видеть, я хочу видеть мои деньги! Только мои ебаные деньги! И я не шучу!

ЯКОВ: Но ты должен… Ты должен кое-что сделать за эти деньги…

МАРИО: Нет. Это ты должен кое-что сделать, не я.

ЯКОВ: Да, я должен сделать мою часть, а вы должны сделать вашу часть…

Питер и Билл оба замерли от восторга, как застывает во время охоты гончая собака, учуяв наконец близкую добычу. Было ясно, что неправильный английский Камского не портит дело, а, наоборот, помогает разъярить Марио.

МАРИО: Но ты не сделал свою часть, мой друг. Ты только засираешь нам мозги – вот что ты делаешь!

ЯКОВ: Нет! Нет! Послушай, Марио, не выводи меня из себя!

МАРИО: Не выводить тебя из себя?! Ах ты, сука! Ты думаешь, мы дети? Слава был в аэропорту, когда ты приехал туда с агентами ФБР. Ты думаешь, мы спим? «Ах, мое давление крови! Ах, моя жена в коме! Ах, агенты ФБР в меня вцепились!»

ЯКОВ: Но это правда!

МАРИО: Слушай. Из-за тебя мой босс вздрючил меня, а его вздрючил его босс. И он может сказать: пошли этих русских на хер! Но я тебе гарантирую: ты еще приедешь сюда и будешь сосать его член! И я хочу, чтобы босс моего босса это видел! И знаешь, почему? Потому что потом я тебя прикончу. Я изобью тебя до смерти, бля буду! И знаешь, за что? За то, что хорошие люди, настоящие люди потратили на тебя время. Хорошие люди, не дерьмо, а настоящие люди, которые отсидели в тюрьме по десять – пятнадцать лет!..

Питер закивал головой, а Билл поднял большой палец, давая понять Камскому, что теперь они получили то, что нужно.

ЯКОВ: О’кей, Марио. Слушай меня. Я прямо сейчас отправляюсь за товаром. Правда. В следующий понедельник я буду в Нью-Йорке. Я позвоню вам из аэропорта, и мы начнем работу. Но вы должны все приготовить.

МАРИО: Да уж, постарайся! И перестань засирать нам мозги!

ЯКОВ: Послушай, Марио. Через что я прошел сегодня с этим ФБР… Поверь мне, я никому не пожелаю!

МАРИО: Мой друг, это не проблема! Вот когда ты получишь срок в десять – пятнадцать лет, вот тогда… Когда ты будешь звонить Славе?

ЯКОВ: В понедельник утром, в восемь часов. Я прилечу первым рейсом.

МАРИО: О’кей.

ЯКОВ: Гуд бай.

МАРИО: Бай.

Яков положил трубку и откинулся на стуле. Он был мокрый от пота – не только рубашка, но даже волосы на голове.

– Все в порядке! – сказал Питер.

– Теперь мы можем идти к прокурору! – сказал Билл.

– Теперь это то, что нужно!

– Теперь I am а dead man, конченый человек! – сказал Камский.

Любарский и Громов были арестованы в ресторане «Садко», Марио Контини – у себя дома, а Джулио Оливьерри – во время парковки его «кадиллака» у Итальянского клуба. Не было ни эффектных кинопогонь, ни перестрелок. Только Марио Контини ругался по дороге в бруклинскую Central Booking: «Боже мой, какой я идиот! Зачем я связался с этими русскими!»

А в Central Booking тот же черный сержант, который когда-то выдал Питеру и Биллу Алекса Лазарева, теперь встречал их как давних знакомых и сообщил с гордостью:

– Привет! Из-за вас я теперь учу тут русский язык. Я уже знаю bliad, suka и yebiona mat!

– Вот тебе еще пара учителей, – сказал Питер, кивнув на Любарского и Громова.

Но конечно, через три дня все четверо гангстеров вышли до суда из Central Booking под залог каждый в 250 тысяч долларов. Предвидя это, Питер и Билл назавтра после ареста Любарского и Ко увезли Якова Камского, его жену и сына в Род-Айленд, в небольшой городок, где нет ни одного русского эмигранта. Там у ФБР была квартира для witness protection program[18].

Однако торжествовать победу или хотя бы считать операцию законченной было рано. Во-первых, Камский еще должен был выступить в суде главным свидетелем обвинения против Любарского, Громова, Контини и Оливьерри, чего он страшился больше смерти, ведь ему предстояло, как он говорил, выступить сразу против двух мафий – русской и итальянской! А во-вторых, с точки зрения Питера и Билла, никакой русской мафии они еще не раскрыли, а только, может быть, приближались к ней. Точнее, рассчитывали приблизиться через Любарского, хотя прекрасно понимали, что Любарский – это не Алекс Лазарев и даже не Родин. Пребывание в Central Booking этого Любарского не сломает. Таких тертых и матерых преступников, как Любарский, склонить к сотрудничеству с ФБР могла только тюрьма «Attica» в Нью-Джерси или «Rawway» в Нью-Йорке, известные своими жесткими порядками. Да и то если срок пребывания Любарского в тюрьме будет нешуточный.

Обо всем этом Питер и Билл довольно откровенно говорили с Яковом Камским, которого должны были теперь по очереди охранять и беречь от депрессии, свойственной всем, кто уходит на witness protection program. Вырванные из привычного круга жизни, оторванные от своей работы, друзей, родственников и потерявшие даже свои имя и фамилию, эти люди все равно боятся мести преступников и очень часто впадают в депрессию и отчаяние даже раньше, чем им удастся выступить в суде.

Камский не был исключением из этого правила. Скорей наоборот – почти с первого дня пребывания в Род-Айленде он стал паниковать, психовать, пить водку и обвинять Питера и Билла в том, что они сломали ему жизнь.

– Разве не ты первый позвонил нам и сказал, что можешь организовать ограбление своего магазина? – напомнил ему Питер.

– А разве не ты сказал мне еще раньше, что никогда не бросишь это дело и посадишь меня в тюрьму? – сказал Яков.

– Если ты замешан в преступлении…

Они сидели на пустынном пляже, спорили, пили водку, закусывали солеными огурцами и шашлыками, и Камский постоянно возвращался к одному и тому же – ФБР сломало ему жизнь, использовало и теперь выбросило в никуда. Как он будет тут жить?

– Ты будешь жить, – разозлился однажды Питер. – Ты и сегодня жив только благодаря нам. Ты думаешь, мы не знаем, почему ты позвонил нам в тот первый раз? Потому что ты меня испугался? Ни хера подобного! Любарский был у тебя в этот день! Вот почему ты нам позвонил! Это он грабанул «Sorrento Jeweller’s», и ему это так понравилось, что он приехал к тебе в Чикаго. И тебе некуда было деться, потому что ограбление «Sorrento» – ваша общая афера. Твоя, Сэма Лисицкого, Марата Оскольного и Любарского. И не вздумай юлить по этому поводу перед прокурором или в суде. Имей в виду: если они хоть раз поймают тебя на вранье – все, ты тут же слетишь с protection program. Был у тебя Любарский в тот день?

– Был… – уныло сказал Камский.

– Он тебе угрожал, шантажировал?

– Не только угрожал. Он забрал золота на 40 тысяч долларов.

– Он был с оружием?

– Он всегда с оружием. Я не знаю, сколько людей он убил, но что он стрелял в людей и сам был ранен, это точно. Он дикий человек.

– Значит, это он бил ту иранку пистолетом по голове?

– Наверно. Я там не был. И таких людей вы выпускаете до суда на свободу!

– Под залог! – напомнил Питер.

– Ужас! – сказал Камский. – Я не знаю, как я доживу до суда! Я умираю каждую ночь…

Однако ускорить суд над Любарским было не во власти ФБР. А только во власти случая…

Неожиданным результатом прогулок Питера и Билла по Брайтон-Бич и раздачи там визитных карточек стал поток в ФБР русских анонимных писем. Питер, который выучил русский в разговорах с мамой и бабушкой, но никогда не учился ни читать, ни писать по-русски, с большим трудом разбирал витиеватые русские строки и чаще всего бросал эти письма недочитанными – там не было ничего, кроме сплетен по поводу бывшего коммунистического прошлого соседей по дому или «незаслуженной» пенсии партнеров по шашкам на брайтонском бордвоке.

Однако этот лист бумаги, выскользнувший из очередного конверта, не нуждался в особых усилиях для прочтения. На листе из ученической тетради был простейший рисунок и несколько слов, написанных печатными буквами. Рисунок изображал человеческую фигуру так, как ее рисуют двухлетние дети: кружочек – голова, длинная палочка – туловище, и руки-ноги – четыре палочки, торчащие в разные стороны. При этом на каждой части тела были написаны фамилии: голова – «Агрон», туловище – «Пузырецкий», и на ногах еще четыре имени. А под рисунком подпись из двух слов: РУССКАЯ МАФИЯ.

Питер и Билл рассматривали этот рисунок, когда на столе у Билла зазвонил телефон. Билл снял трубку и через несколько минут от изумления округлил глаза. Потом, даже не прикрывая трубку ладонью, сказал Питеру:

– Натан Родин. Плачет и умоляет помочь ему.

– Плачет? – удивленно переспросил Питер.

– Хочешь послушать?

– Нет. Что случилось?

– Он не хочет говорить по телефону. Но умоляет встретиться. И действительно плачет в трубку!

Питер пожал плечами:

– O’кей, можем встретиться…

И уже в машине, по дороге на встречу с Родиным в ресторане «Шератон» возле аэропорта Ла-Гуардиа, дополнил:

– Только ничего ему не обещай! Никакой защиты! Что бы ни сказал этот засранец – мы не хотим иметь с ним дело. Ты понял?

– Конечно, – усмехнулся Билл. – Если кто-то ему угрожает, он может обратиться в полицию. Верно?

Однако на Родина действительно было жалко смотреть. Человек, который безжалостно отнял у старика Асафа все сбережения его жизни, который приказал своему ассистенту избить русских страховых агентов и дважды отказался сотрудничать с Питером и Биллом, – этот самый Родин теперь судорожно комкал в руках ресторанную салфетку, беспрестанно курил и умолял слезным голосом:

– Вы достали меня! Вы меня достали, я сдаюсь! А теперь – спасите!

– Что случилось? – спросил Питер.

– Только вы можете меня спасти, больше никто! Пожалуйста! Я готов на все!

– Короче! Что случилось?

– Ко мне пришел человек. Я его знаю еще по России. Убийца. Ему сказали, что я получил страховку – 280 тысяч долларов. И он хочет половину. А у меня нету, клянусь! Вы же знаете, что я ничего не получил! Но он дал мне три дня срока. Или он убьет моего сына и взорвет мой дом. И он сделает это, сделает, я его знаю! Он связан с террористами!

– Кто это?

– Вы его не знаете.

– Кто? Как его звать?

– Его звать Слава.

Питер и Билл переглянулись.

– Любарский? – спросил Билл.

– Вы знаете его? – удивился Родин.

– Как тебя, – сказал Питер, он уже все понял.

Наживка, брошенная наобум на Брайтон-Бич, нашла-таки рыбу! Любарскому срочно нужны деньги, чтобы выплатить залог, и он пришел за этими деньгами к Родину, потому что… потому что это он «грабил» магазин Родина «Milano Jeweller’s»! Он пришел за своей долей! Однако Питер не подал виду, а сказал холодно:

– Слава такой же мерзавец, как ты. Пошли отсюда, Билл! Если один русский бандит убьет другого, мне на это насрать! Пошли отсюда!

– Питер! Билл! – Родин униженно схватил их за руки.

– Не меня он убьет! Если бы меня – хуй с ним! Моего ребенка! Сына! Ему два года! Я сделаю все для вас, все! Я много знаю, клянусь!

Но Питер вырвал у Родина свою руку и встал:

– Мне ничего от тебя не нужно! Ты сам вымогатель и убийца. Ты убил жену старика Менделя, ты вымогал деньги у страховых агентов и бил их, и ты должен сидеть в тюрьме! Точка!

– Я сяду! Сяду, клянусь! Только ребенка спасите, Питер! – Родин схватил его за полу пиджака. – Любарский убьет его! Откуда у меня такие деньги? Вы не знаете его! Он настоящий убийца!

– А мне по хую твой ребенок! Что ты мне теперь ребенка суешь? Пусти, мне надо в туалет!

И, обменявшись взглядом с Биллом, Питер ушел в туалет. Пока его не было, Билл «позволял» Родину уговаривать себя. И минут через пять сказал:

– О’кей, я тебя понимаю. Но без партнера я ничего не могу. А ты же видел его. Он очень зол на тебя. Особенно за старика Менделя и его жену. Но я попробую уговорить его. Я ничего не обещаю, но попробую…

Питер дал им на разговор еще минуту-полторы, а потом вышел из туалета и с хмурым лицом пошел через зал к столику Родина и Билла. Но Билл поднялся и пошел ему навстречу, перехватил его в центре зала и отвел в сторону. Издали Родин видел, что Билл о чем-то говорит Питеру, а тот отрицательно качает головой и решительно отмахивается руками. Но потом Питер поостыл, словно в сомнении, покачал головой и вместе с Биллом вернулся к столу, сказал Родину:

– О’кей, ради твоего ребенка я посмотрю, что я смогу сделать. Но имей в виду: если ты хоть раз откажешься сотрудничать, я тут же брошу это дело! И тогда иди в полицию, и пусть они спасают твоего ребенка! Ты понял?

– Понял! Понял! Спасибо!

– И плюс – ты будешь свидетельствовать в суде против Любарского, что он тебе угрожал. Будешь или нет?

– Б… буду… – с трудом вымолвил Родин.

– И расскажешь правду про ограбление своего магазина. Да или нет?

– Да…

– О’кей, а теперь посмотри сюда. – Питер положил перед Родиным лист бумаги с фигурой человечка и фамилиями, подписанными возле головы, рук и ног. – Ты знаешь этих людей? Только честно!

– Честно – не знаю, – сказал Родин.

– Но ты слышал о них?

– Да…

– От кого?

Родин посмотрел ему в глаза. И сказал еле слышно:

– От Любарского.

– Я хочу, чтобы вы сделали Любарского, как вы сделали меня! – Родин, абсолютно голый, стоял на стуле в ФБР, в офисе начальника Билла.

Питер, пригнувшись, липкой серебристой лентой туго приклеивал портативный магнитофон «Наягра» прямо под пахом Родина.

– Убери яйца! – приказал он.

Родин послушно сдвинул рукой свои гениталии в сторону. Питер еще раз обмотал его левую ногу липкой лентой и вывел от магнитофона два провода с микрофонами: один – Родину на живот, второй – на спину, в район поясницы.

– Ты думаешь, он сможет так ходить? – скептически сказал Билл.

– А ты можешь придумать лучшее место? – огрызнулся Питер.

Они оба были на взводе. Вот уже четвертый день они подставляют Любарскому этого Родина, но Любарский не клюет. Конечно, Родин мог просто позвонить Любарскому и сказать: «Я готов дать тебе деньги». Но это не могло не вызвать у Любарского подозрений. Никто в этом мире сам деньги не отдает, а в уголовном мире – тем более. И такой тертый волк, как Любарский, да еще с петлей предстоящего суда на шее, должен быть втройне осторожен. Он мог сразу учуять западню. Поэтому Питер и Билл решили ждать, когда Любарский сам выйдет на Родина. В конце концов он дал Родину три дня сроку, и эти три дня истекли позавчера.

Любарский, которому позарез нужны деньги, не мог не прийти за ними к Родину. Вопрос был только в том – куда и когда? Родин не мог круглые сутки таскать «Наягру» у себя под пахом. К тому же «Наягра» дает качественную запись только в течение полутора часов, а потом нужно менять пленку и батарейки.

Обсудив все варианты, Питер и Билл пришли к выводу, что второй раз к Родину Любарский не придет – побоится засады. А «Milano Jeweller’s Store» в Лонг-Айленде Родин на эти дни закрыл. Оставалось третье место – автомастерская, которую Родин недавно купил с тремя своими родственниками в Манхэттене, на Западной девятнадцатой улице. Нет ничего подозрительного в том, что Родин каждый день появляется здесь на час-полтора, ведь это его новый бизнес. Любарскому это место могло показаться наименее опасным – тут всегда многолюдно и к тому же два выхода: на Девятнадцатую улицу и на Десятую авеню. Поэтому каждый день ровно в 12.00 Родин, «заряженный» уже включенной «Наягрой», приезжал сюда на своем «шевроле» и примерно час слонялся по мастерской и обсуждал со своими родственниками-партнерами текущие дела. А Питер и Билл еще заранее, до его приезда, проникали в эту мастерскую через третий, никому, кроме хозяев, не известный, ход со двора Восемнадцатой улицы. И к моменту появления Родина занимали свой пост под крышей мастерской, в маленьком и давно заброшенном навесном кабинетике, узком, как стакан. Здесь, в пыли, августовской духоте, гари отработанных газов и в грохоте пневматических инструментов, они лежали по два часа, не спуская глаз с ходившего по мастерской Родина и держа в руках телекамеру и ружья с оптическим прицелом. Любарский мог появиться в любой момент, а в том, что он вооружен, у них не было сомнений. Да и у Родина за поясом пистолет – они в этом не сомневались, ведь Родин знал, кому его подставляли, и с того момента, как Питер приклеивал ему «Наягру», до прибытия в мастерскую Родин оставался один. Но три дня дежурства не дали никаких результатов, если не считать, что вчера, во время пребывания Родина в мастерской, кто-то позвонил туда, попросил Родина к телефону, но, когда он взял трубку, там уже были гудки отбоя.

Конечно, это мог звонить кто угодно, но Питер и Билл были уверены: это Любарский. И значит, он появится сегодня или завтра.

Питер приклеил микрофоны к животу и к пояснице Родина и приказал:

– Надень штаны и пройдись!

Родин оделся и прошелся по кабинету, косолапя левой ногой, как циркулем.

– Прямо ходи! Прямо! – приказал Питер.

– Да у меня там уже рана! Три дня ношу! – сказал Родин.

– Fuck you! – жестко сказал Питер. – И ебать твои раны! Хочешь жить – носи! И ходи прямо! Ты понял?

Билл посмотрел на часы и сказал:

– О’кей, камрады. Пора.

Любарский вошел в мастерскую через распахнутые ворота гаража буквально на третьей минуте появления там Родина. Скорей всего он просто сидел на улице в машине, наблюдая издали, как Родин подъехал сюда на «шевроле», и тут же пошел за ним. Но теперь, в воротах гаража, Любарский остановился, привыкая к резкому переходу от августовского солнца на улице к полутемному и пыльному помещению бывшего склада, приспособленного под автомастерскую.

Билл локтем тронул Питера.

– Я вижу, – сквозь зубы сказал Питер, включая видеокамеру.

Оба лежали на полу, в «стакане» навесного кабинетика, Билл держал фигуру Любарского на мушке своего ружья. И почти забытое чувство commandos, чувство братства с партнером, которое так возбуждало и грело его в первые годы работы в ФБР, во время налетов на притоны и склады с наркотиками, вернулось к Биллу в эту минуту. Он видел, что Любарский, шагая в глубь мастерской, к Родину, держит руки в карманах пиджака.

Два вооруженных русских бандита сходились посреди грохота пневматических инструментов, меж разобранных «камаро» и «вольво», под которыми возились механики, и каждый из этих бандитов мог в следующий миг вытащить пистолет и открыть стрельбу.

Билл чувствовал, как его кровь пузырится адреналином и любовью к партнеру, которого он прикрывал сейчас дулом своего ружья. Да, конечно, вот уже год у них идет какая-то скрытая борьба за лидерство, и он не может удержать себя от постоянных подначек в адрес Питера и от злости на то, что Питер заставил его выйти на Большое жюри с теми телефонными счетами, и что русские звонят Питеру, а не ему, и что вся эффектная, полевая часть работы – на Питере, а ему, Биллу, досталась работа канцелярской крысы. Но сейчас вся эта ерунда ушла, словно ее волной смыло. Билл держал на мушке Любарского, но знал, что хоть краем глаза он должен видеть и Родина. Потому что в одном Питер прав: этот Родин такая же сволочь, как Любарский. Они оба прикатили сюда из этой ебаной России не для того, чтобы работать, как его родители и родители Питера, а для того, чтобы грабить, вымогать, обирать и убивать.

Любарский стал медленно вынимать руки из карманов, и Билл, разом вспотев, почувствовал, как палец стал мягко нажимать на курок.

Но Билл сдержал и палец, и дыхание. А Любарский вытащил из карманов пустые руки и усмехнулся своему «другу» Родину.

И Родин вытащил из-под полы пиджака пустую руку и протянул ее Любарскому. Они обменялись рукопожатиями.

– Лучшие друзья! – сказал Питер, держа в прицеле фигуру Родина.

Билл закрыл на секунду глаза и перевел дыхание. Он почувствовал, как пот стекает с его век. И еще – что он не ошибся тогда, в прошлом году, выбрав себе в партнеры Питера Гриненко. Они – хорошая команда, это бесспорно, или, как говорят русские в таких случаях, huli tut sporit!

Оба – и Билл и Питер – не слышали, о чем говорят Родин и Любарский, но видели, как Родин то вел Любарского в глубь мастерской, поближе к грохоту воздушного пистолета, с помощью которого механик вывинчивал из старой «камаро» проржавевшие гайки и болты, а то – подальше от этого механика, к месту потише.

– С-с-сука! – сквозь зубы выругался Питер по-русски, когда Родин, резко жестикулируя, снова повел Любарского в грохот пневматических инструментов.

Билл знал, что он имеет в виду. Конечно, этот мерзавец Родин играл свою роль так, как они ему велели: под напором угроз Любарского якобы нехотя соглашался добыть ему часть денег. Но он не хотел, чтобы «Наягра» записала весь его разговор с Любарским. Как только Любарский переставал требовать деньги и заводил речь о делах, не имевших отношения к фальшивому ограблению «Milano Jeweller’s», Родин уводил его в грохот, чтобы заглушить разговор.

Но Билл и Питер уже ничего не могли с этим поделать. Они должны были только лежать здесь в пыли, духоте и шуме и держать в прицелах своих ружей обе эти фигуры – Родина и Любарского. И как только Любарский опускал руку в карман пиджака, их пальцы напряженно замирали на курках.

Через десять минут Питер и Билл почувствовали, что вспотели до нитки, до корней волос.

Через двадцать минут – что похудели каждый на десять паундов, нестерпимо хотят пить и что даже приклады их ружей стали мокрыми от пота.

Через двадцать пять – что пальцы свело судорогой, локти и шеи онемели, а глаза почти ничего не видят.

На двадцать девятой минуте Родин проводил Любарского к выходу, и Любарский ушел. Питер и Билл в изнеможении брякнулись лицом в пол.

Прочитав перевод разговора Любарского с Родиным, судья Бруклинского федерального суда признал, что пребывание Любарского на свободе до суда нежелательно даже под залог в 250 тысяч долларов. И выдал Питеру и Биллу ордер на арест Любарского и содержание его до суда в тюрьме. После этого Родин прямо из офиса ФБР в Квинсе позвонил Любарскому и сказал, что сегодня вечером у него будут деньги – правда, не вся сумма, а часть. Где Слава хочет их получить?

– Ресторан «Эль Греко», в шесть часов, – сказал Любарский.

Команда, которая должна была брать Любарского, была небольшой – Питер, Билл и еще шесть агентов ФБР. Они приехали в Бруклин, на Нептун-авеню, к «Эль Греко» в 5.30, и двое, изображая супружескую пару, пошли в ресторан ужинать, а четверо остались поодаль в своих машинах. Питер и Билл были в двух кварталах от них и держали с ними связь по радио. А Родин должен был приехать в 6.05, чтобы Любарский видел, что он один, и не волновался.

В 5.50 к «Эль Греко» подъехал серый «мерседес», но из машины никто не вышел, пока не появился «шевроле» Родина. И только когда Родин, не оглядываясь по сторонам, прямиком вошел в ресторан, задняя дверца «мерседеса» открылась, из нее вышел Любарский и, оглянувшись, пошел в ресторан следом за Родиным. А водитель «мерседеса» остался за рулем. Это сразу усложнило операцию, потому что – по плану Питера и Билла – Любарский должен был приехать за деньгами один, и арестовывать его собирались сразу, как только он выйдет из ресторана.

Но оказывается, это было только началом сложностей. Едва за Любарским закрылась дверь, как к ресторану подкатил черный «линкольн-континенталь», из которого вышли Марио Контини и Пиня Громов. Оба проследовали в ресторан к Родину, и Пиня Громов заказал себе чаю.

Изумлению Питера и агентов ФБР не было предела. Зачем Марио и Пиня явились сюда? Выжать из Родина еще денег для Славы Любарского? Это было нелепо – особенно со стороны Контини, представителя старого мафиозного клана Дженовезе, известного своей осторожностью. Позже, уже в тюрьме, во время допроса Марио хватался за голову и признавался Питеру в своей глупости: «Да, я такой идиот! И теперь меня убьют, потому что мой босс приказал мне: держись подальше от этих русских! А я нарушил приказ! Знаешь почему? Слава сказал мне, что этот Родин занимается вымогательством у русских, используя мое имя. И я пришел сказать ему, чтобы он этого не делал. Вот и все, клянусь! Слава меня просто надул! Он показывал меня Родину, чтобы напугать его еще больше. Вот зачем он меня позвал туда! Он использовал меня! Слушай, я тебе скажу: мой босс прав, эти русские – опасные люди! У них нет принципов, у них нет религии, у них нет ничего! Зачем вы пускаете их в Америку?»

Однако, как бы то ни было, появление Контини и Громова в «Эль Греко» и наличие у Любарского шофера меняло всю операцию. Питер и Билл подъехали поближе к ресторану и стали ждать. Родин приехал в ресторан чистый – без магнитофона, без микрофона и – без денег. Сидя за столиком напротив Любарского, Контини и Громова, он объяснял взбешенному Любарскому, что деньги ему еще не принесли, но принесут через пару часов в его «Боди шоп» в Манхэттене. Поэтому долго сидеть в ресторане он не может. По предположению Питера и Билла, Любарский должен был отпустить его и назначить новую встречу сегодня вечером или завтра утром.

Нервничая, агенты сидели в машинах и не спускали глаз с дверей ресторана. Ведь вместо одного Любарского им предстояло арестовывать четверых. Даже если у Контини нет оружия, то у Любарского оружие есть наверняка, а у его шофера и Громова – вполне вероятно. Между тем вокруг шла обычная жизнь – по улице катили машины, по тротуарам шли бруклинские мамаши с младенцами в колясках, подростки катались на роликовых досках, а на углу остановился фургон «ICE CREAM» с характерной мелодией, зазывающей юных покупателей мороженого.

Наконец из «Эль Греко» вышел Родин. У него было лицо человека, выскользнувшего из смертельной опасности. Словно не веря в свое спасение и боясь получить пулю в спину, он бегом пробежал к своей машине, дергающейся рукой с трудом попал ключом в замок, резко взревел мотором и умчался, проскочив под желтый светофор.

Через минуту из ресторана вышли Любарский, Контини и Пиня Громов. Пожав друг другу руки, они разошлись по своим машинам: Любарский к своему «мерседесу», где в открытом окне был виден не то его шофер, не то приятель, а Контини и Громов – к «линкольн-континенталю». Первым тронулся «мерседес», и, как только он миновал фургон «ICE CREAM» с окружившими его подростками и мамашами с детьми, две машины отчалили от тротуаров и настигли его на следующем углу. Четверо мужчин разом выскочили из этих машин и с пистолетами в руках бросились к окнам «мерседеса»: «Не двигаться! Вы арестованы!» Билл держал пистолет у виска Любарского, а пистолет Питера оказался у головы не то его шофера, не то приятеля. И когда он, медленно поднимая руки, повернул к Питеру свое лицо, Питер узнал его. Это был Ефим Ласкин, известный европейский террорист и убийца, за которым охотились полиции Австрии, Франции, ФРГ и Италии.

«Но это не конец истории «Sorrento Jeweller’s», – сказал Питер Гриненко. – Конец был через пару недель, когда мне вдруг позвонил Сэм Лисицкий. Он позвонил мне днем, как и в тот самый первый раз. Но на этот раз я его еле слышал. У него был ужасный голос. У него был голос мертвого человека. Он ничего не хотел говорить мне по телефону, он только умолял меня срочно приехать. Честно говоря, я думал, что это ловушка. Но я поехал. Туда же, в его рыбный магазин «Dreamfish». Сэм выглядел ужасно… Просто убитый человек. Как после инфаркта. Я говорю:

– В чем дело, Сэм?

А он ставит передо мной на стол русскую водку, икру, рыбу, все так хорошо накрывает, но руки у него дрожат и голос тоже. Я был в тюрьмах, я видел сотни сломленных людей, но чтобы человек выглядел так ужасно…

– Я не могу это больше выдержать, – говорит он. – Они меня зарезали! Просто зарезали!

– Кто?

– Я не могу тебе сейчас сказать. Может быть, потом, после.

– O’кей. А что случилось?

– Ты помнишь, я тебе говорил про моего сына? Мальчик кончил школу, поступил в колледж, в хороший колледж, в Нью-Джерси. И я купил ему машину. Ты помнишь?

– Помню. Ты купил ему спортивную машину. Кажется, «понтиак»?

– Да, я купил ему красный «понтиак». Дети любят красное, и что ты хочешь – это же единственный сын, как я мог ему отказать? Мальчик живет в Нью-Джерси, в общежитии. Ему нужна машина приезжать к родителям?

– Сэм, что случилось? Он попал в аварию?

– Хуже. Ты слушаешь радио? Вчера мне позвонили эти люди. Ты думаешь, если ты арестовал Любарского и Пиню Громова, так ты уже вышел на русскую мафию? Таки я тебе скажу – нет! Ты еще не видел серьезных людей. Это страшные люди. Боже мой, это вообще не люди! И они требуют с меня деньги. Много денег! Очень много! Я говорю: «Вы что? Откуда у меня деньги? Это несерьезно!» Так они позвонили мне вчера и говорят: «Включи радио и послушай последние известия, передают каждые десять минут». Я говорю: «Что такое? При чем тут радио?» А они уже дали отбой. Ну, я включаю радио, и что я слышу? «Сегодня утром молодой русский эмигрант убит в своей красной спортивной машине «понтиак». Боже мой! У меня инфаркт! Я мертвый!

– Это Алекс Лазарев. У него тоже был красный «понтиак». Его убили вчера…

– Но я же не знаю! Я думал, это мой сын, и я умер перед радио. Где убили? Как? Когда? Я звоню в колледж, в общежитие, но пока мне нашли моего сына – полдня прошло! Я поседел… Вот какие эти люди. Ужас!

И тогда, – говорит Гриненко, – я подумал: ты прав, Лисицкий. Я проработал полицейским детективом в Нью-Йорке 22 года. Я имел дело с итальянской мафией и с преступными бандами корейцев, китайцев, пуэрториканцев и так далее. И я могу сказать: итальянские бандиты хотя и знамениты, но на самом деле они примитивны. Тебе не нужен интеллект, чтобы сказать: «Отдай мне твои деньги, или я тебя убью!» Корейские и прочие восточные мафии отличаются железной внутренней дисциплиной. Пуэрториканцы жестоки. Но из всех преступников русские – самые опасные. Они умны, образованны, изобретательны и наглы. Если они выбрали жертву – они уже не отпустят. Позвонить отцу единственного сына и, пользуясь смертью другого бандита, сказать ему: «Включи радио, это тебе предупреждение!» – такое могут сделать только русские. Поэтому я вытащил из кармана тот листок бумаги с нарисованным человечком и шестью фамилиями. И я положил этот листок перед Сэмом Лисицким и сказал:

– Кто из них тебе звонил?

Но Сэм еще боялся сказать. Он говорит:

– Я не могу сказать, вы сами должны их найти.

И тогда я крикнул ему:

– Сука! Если вы приехали сюда убивать друг друга – можете убивать! И пусть убивают ваших детей! Пусть! Мне насрать! Только когда они убьют твоего сына – не звони мне! Не смей звонить! Забудь мой номер!

Тогда… Well, тогда он дрожащим пальцем показал мне одну фамилию на этом рисунке. Но этот человек – это уже совсем другая история…»

Примечания

1

Ты немец, венгр? (англ.)

2

Ты великолепный! Ты самый лучший! У меня не было секса уже четыре года! Мой муж не прикасается ко мне… О Боже! Ты Бог! Ты божественный! (англ.)

3

Я пойду с тобой! Я дам тебе все, что имею! Я богата! Ты возьмешь меня с собой? (англ.)

4

Спасибо! Возьми меня с собой! Умоляю! У меня дом в Аризоне. Возьми меня отсюда или убей! Я не могу тут! (англ.)

5

Приятно, чисто и совершенно (англ.).

6

Боже, спаси его! Спаси его! Я все сделаю, только спаси! (англ.)

7

Что не так? (англ.)

8

Мистер, вы едете? (англ.)

9

Золотой мандарин (англ.).

10

Кто-то спрашивал тебя вчера. Но теперь их уже нет. Мне это не нравится, Ник. Они приходят второй раз. Они охотятся за тобой? (англ.)

11

«Dreamfish» – рыбная мечта, мечтательная рыбка (англ.).

12

БКОП – Бюро контроля за организованной преступностью.

13

Supply store – магазин, база снабжения.

14

«Sorrento Jeweller’s» – «Соррентийские ювелиры».

15

Семья Дженовезе.

16

Компания, которая дает ссуду на уплату судебных залогов.

17

Т/и/к – так же именуемый как.

18

Программа защиты государственных свидетелей.

Content

Эдуард Тополь
Убийца на экспорт. Охота за русской мафией

Убийца на экспорт

Охота за русской мафией

Часть первая ВОРЫ

Часть вторая АФЕРИСТЫ И ГРАБИТЕЛИ

Часть третья СЕРЬЕЗНЫЕ ЛЮДИ

Примечания