Эдуард Тополь

Ванечка

Фильм по сценарию «Ванечка» вышел на киноэкраны в августе 2007 года.

Лето, кто помнит, было крутое – шахтеры, стуча касками на Горбатом мосту, пикетировали Белый дом и требовали зарплаты, а Ельцин играл в теннис. В Сибири рабочие ложились на рельсы, блокируя движение на железных дорогах, а в Лужниках проходил фестиваль джаза «Звуковая дорожка». Горняки врывались в Думу и заставляли депутатов голосовать за импичмент президенту, а в Назрани секретарь Совета Безопасности Б.А. Березовский вел переговоры с Масхадовым и Басаевым. Кириенко докладывал Ельцину об «Антикризисной программе», а в телепрограмме «Куклы» Ельцин, Березовский, Кириенко, Черномырдин, Чубайс, Жириновский и Зюганов обсуждали, куда им бежать в случае новой революции. В Петербурге хоронили царскую семью, а в Москве биржу лихорадило из-за слухов, что правительству нечем платить по ГКО. В центре Москвы бандиты средь бела дня расстреливали друг друга, а в творческих вузах шли вступительные экзамены. Рубль качался и падал, как осенний лист, МВФ задерживал выплату очередного спасительного транша, а во ВГИКе, в аудитории № 321 юноша-абитуриент декламировал:

– Вороне где-то Бог послал кусочек сыра…

Газеты кричали о неминуемом экономическом кризисе, а в 316-й аудитории девушка-абитуриентка сообщала:

– Только гордый буревестник реет плавно и свободно над седой равниной моря…

На Пушкинской площади, на митинге ЛДПР Жириновский обещал стать президентом и спасти страну, а в 312-й аудитории еще одна абитуриентка плясала и пела под Аллу Пугачеву:

– Арлекино! Арлекино! Трудно быть смешным для всех…

В кинотеатрах публика восторженно ревела, когда Бодров из чапаевского пулемета мочил в Нью-Йорке проклятых американцев, а в 305-й аудитории Надя Петелькина спрашивала профессора Джигарханяна и других членов приемной комиссии:

Как я люблю тебя?

Я люблю тебя так,

Что скажи мне хоть слово,

Подай мне лишь знак,

И я в небо взлечу,

Проплыву океаны,

Чтоб с тобою быть рядом,

Дорогой мой, желанный!..

У Петелькиной были такие сияющие глаза, такая трогательная наивность, свежесть и искренность не то природного таланта, не то первой девичьей влюбленности, что даже самые придирчивые члены комиссии не прерывали ее. И она продолжала, зардевшись:

Как я хочу тебя?

Я хочу тебя так,

Что душа замирает

И сердце томится,

И к тебе каждой клеточкой тело стремится!

О, как хочу, как хочу я тебе

Тоже ночами хоть изредка сниться!..

Даже Лариса Ивановна Удовиченко перестала обмахиваться газетой «Известия» с заголовком о неминуемом крахе экономики и с удивлением рассматривала Петелькину. А та все спрашивала у профессора Джигарханяна:

Как я люблю тебя?

Больше, чем свет!

Больше, чем радость!

Сильнее удачи!

Так я люблю тебя!

Так! Не иначе!..

И умолкла.

Члены комиссии тоже молчали, разглядывая ее – юную, лучеглазую, не то ребенка, не то уже взрослую.

– Гм… – сказала Удовиченко. – Детка, это чьи стихи?

Петелькина покраснела:

– М-м… мои…

– Твои? А сколько тебе лет?

– Шест… – начала Петелькина, но тут же поспешно поправилась: – Семнадцать. Вчера исполнилось, честное слово! – И показала паспорт. – Вот…

– Не нужно, – сказал Джигарханян. – Вы откуда приехали?

– Из Сибири, Уярска.

Тем временем в коридоре толпа абитуриентов, прильнув ухом к закрытой двери, недоумевала:

– Что там происходит? Они ее уже шесть минут держат! Другие за минуту вылетают…

А в душной аудитории профессор Джигарханян, трудно дыша и обмахиваясь газетой, произнес:

– Стихи… хорошие… А что вы еще умеете?

– Еще я танцую, пою…

– Хорошо. Спойте.

Но Петелькина успела спеть лишь два слова – «Сронила колечко со прав…» – как Удовиченко ее остановила:

– Достаточно. – И повернулась к секретарше комиссии: – Дайте ей направление в общежитие. – А Петелькиной: – Девушка, вы допущены к первому экзамену.

Петелькина пулей выскочила в коридор и, сшибая абитуриентов, ринулась к другой аудитории, под дверью которой стояла аналогичная толпа.

– Зина! Зинка! Меня допустили!!!

Зина, ее ровесница и землячка, бледная от страха перед экзаменом, бросилась ей навстречу.

– Дай подержаться! У меня колени дрожат! Дай за тебя подержаться!

Они обнялись, но Петелькина тут же вырвалась.

– Где телефон? Где тут телефон? Я Зое должна позвонить!

И, найдя телефон-автомат, сообщила в трубку:

– Теть Зой, мне только чемодан забрать! Я в общежитие переселяюсь! Я на первый тур прошла! Куда приехать? В мебельный? На Пресню? А где это?

Читая вывески магазинов, Петелькина – с заплечной сумочкой-рюкзачком – весело и чуть ли не вприпрыжку шла по Красной Пресне. Несмотря на чудовищную жару, она так ярко светилась счастьем, юностью и голыми коленками, что на нее заглядывались встречные мужчины, а сорокапятилетний Павел Кибицкий даже притормозил свой «лексус» и повел его рядом с ней.

Но заговорить не успел – всю улицу вдруг запрудила колонна шахтеров, направлявшихся к Белому дому в поддержку пикетчиков. Они стучали касками, трубили в рожки и несли транспаранты: «ШАХТЕРАМ – ЗАРПЛАТУ, ЕЛЬЦИНА – НА РЕЛЬСЫ!», «КУЗБАСС С ТОБОЙ, ВОРКУТА!», «ДОЛОЙ ВОРОВ-МИНИСТРОВ!», «НЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВУ МАРОДЕРОВ!». В передней шеренге шагал сорокалетний руководитель с мегафоном и возглашал на всю Пресню:

– Хватит Ельцину рулить! Даешь всеобщую стачку!

А колонна шахтеров печатала шаг, стучала касками по крышам замерших на обочинах машин и скандировала в такт ударам:

– Кровососы и мародеры!

Верните

зарплату

шахтерам!

Петелькина остановилась – ей это шоу понравилось.

А руководитель продолжал выкрикивать в мегафон:

– Кремлевские засранцы! Хватит грабить страну!

А шахтеры опять:

– Кровососы и мародеры!

Верните

зарплату

шахтерам!

А он:

– Долой новых буржуев! Ельцина – в забой! Кириленко на мыло!

Тут накатившей колонной шахтеров Надю больно прижало к «лексусу», и Кибицкий опустил стекло:

– Девушка, садитесь, а то раздавят!

Надя подумала и села в машину, сказала, глядя на шахтеров:

– И правильно! У нас, вы знаете, света нет, мама уже семь месяцев зарплату не получает!

Проходящий мимо машины шахтер на ходу стукнул каской по крыше «лексуса» и ушел дальше, продолжая выкрикивать про кровососов и мародеров.

– У нас – это где? – снисходительно спросил Кибицкий.

– В Сибири, в Уярске. Уярская ГЭС – слышали?

– Никогда…

А Петелькина уже освоилась в машине:

– Ой, у вас прохладно!

Между тем колонна шахтеров иссякла, ее передние ряды свернули с Пресни к Белому дому, и Кибицкий тронул машину.

А Петелькина увидела мебельный магазин на углу Волкова переулка и Красной Пресни.

– Ой! А мне сюда, в мебельный!

– Жаль, – огорчился Кибицкий. – У вас есть телефон?

– Был, но уже нету. Я в общежитие переселяюсь.

– В общежитие? Зачем?

– А вгиковское! Я на первый тур прошла. – И Петелькина, взявшись за дверную ручку, улыбнулась: – Так что следите за экраном! И остановите, пока!

– Постой! Знаешь что? Вот моя визитка, позвони мне.

– Вы тут в Москве все чокнулись, что ли?

– Почему?

Петелькина открыла свою сумочку-рюкзачок:

– Смотрите! Я тут всего третий день, а у меня – смотрите! – И достала пачку визиток. – Какие-то банкиры, менеджеры, прокуроры… И все свои визитки суют. А ведь жулики! Вы не банкир, случайно?

– Банкир, – сказал Кибицкий.

– Очень жаль, – искренне огорчилась Петелькина. – А с виду хороший человек. Извините! Спасибо, что подвезли!

Кибицкий хотел удержать ее, но у него зазвонил мобильный телефон образца 1998 года – черный и большой, как пехотная граната. Петелькина вышла из машины, а Кибицкий нервно сказал в телефонную трубку:

– Да!.. Ну, мама, какая еще гроза? Не выдумывай! Нет никакой грозы и не будет!

Прогибаясь под тяжестью большой картонной коробки с цветным изображением детской кроватки, молодой потный мужчина притащил эту коробку к старенькой «девятке», запаркованной в переулке. Возле машины уже стоял новенький матрац в пластиковой упаковке, новенькая коробка с детским стулом, еще одна коробка с ходунком «Вокмэн» и большая хрустальная люстра. Эти вещи сторожила молодая женщина с орущим годовалым ребенком на руках. Она пыталась его укачать, но ребенок не унимался.

Мужчина, подойдя, сбросил со спины коробку с детской кроватью и сказал в ожесточении:

– Ну, Зой! Куда ты это все накупила? Как я все загружу?

– Как-нибудь загрузим, Коль, – ответила Зоя, тряся ребенка. – Вот и Надька пришла, поможет. Достань ее чемодан.

– Ой, какая люстра! – восхитилась Надя.

Николай вынул из багажника Надин чемодан:

– Держи.

Ребенок на руках у Зои продолжал орать и дрыгать ногами.

– Да успокой ты его! – раздраженно сказал Николай. – Давай загружать! Там футбол начинается!

– Как я буду загружать? – ответила Зоя. – Он орет…

– Не знаю! Соску дай ему! – нервно сказал Николай.

– Соску дома забыли.

– Ну сиську сунь! Или Надьке его отдай, пусть ей орет! Только быстрей! Там футбол, блин! Аргентина – Ямайка!

– Что тебе эта Аргентина?

Зоя отдала Наде ребенка, и тот мгновенно замолк.

Зоя, недоуменно глянув на замолчавшего ребенка, стала помогать мужу, вдвоем они втиснули в салон «девятки» матрац, коробки с кроватью и ходунком, а в багажник поставили коробку со стулом.

– А люстру я на руки возьму, – сказала Зоя. – Ну не могла я не взять эту люстру! Это ж, глянь, красота какая!

– А Ванька пешком пойдет? – спросил Николай и повернулся к сыну: – Вань, глянь на свою малахольную маманю! Ты пойдешь пешком?

– Да не тронь ты его, он же молчит! – сказала Зоя. – Надь, постой тут с ним, постоишь? Мы туда и обратно! Разгрузим и…

– Блин, я еще и обратно! – возмутился Николай. – Такси возьмешь!

Николай включил радио, и машина тут же огласилась лихорадочной скороговоркой футбольного комментатора:

– Аргентинские нападающие снова идут в атаку!..

– Ё-моё, уже играют! – застонал Николай. – Садись уже, Зой!

Зоя попыталась втиснуться с люстрой в машину, но дверь не закрывалась. Николай в бешенстве выскочил из-за руля, с силой – дверцей – вдавил жену в машину и спешно вернулся к своему месту за рулем.

Зоя опустила стекло:

– Надь, мы быстро, мы…

Машина, оглашая воздух криком футбольного комментатора «Го-о-о-ол!!!», рывком сорвалась с места.

Надя с ребенком в руках осталась у своего чемодана.

«Девятка» выехала из Волкова переулка на Красную Пресню.

И в этот момент шестисотый «мерседес», летя на огромной скорости по Пресне, проскочил красный светофор и с ходу врезался в «девятку» с такой силой, что «девятка», переворачиваясь и громыхая, кубарем отлетела в сторону и шмякнулась в телеграфный столб.

Вся Пресня оглянулась и замерла от грохота этой ужасающей сцены.

Всмятку разбитые «Жигули» лежали на своей продавленной крыше, как опрокинутый на спину жук, у них вращались колеса.

Казалось, что в воздухе еще стоит гул рокового удара, скрежет металла об асфальт и звон разбитых стекол.

Надя Петелькина, распахнув рот, остолбенело смотрела на то, что осталось от родителей Вани.

А от них осталось следующее: разлетевшиеся по мостовой фары и бамперы «Жигулей», осколки стекол и смятая в лепешку машина с распахнутыми и искореженными дверьми.

Крича задушенным голосом, Надя бросилась к этим останкам:

– Теть Зой!..

Тем временем из «мерседеса» выскочили три крепких, коротко стриженных парня в спортивных костюмах, озабоченно осмотрели свою машину, потрогали вмятину от удара на переднем бампере.

А Надя с ребенком на руках остановилась в трех шагах от разбитых «Жигулей», потому что ближе подойти было страшно – из выбитой дверцы сочилась кровь и выкатывались на асфальт окровавленные бусины хрустальной люстры.

А стриженые сели в свой «мерс» и, даже не взглянув на разбитые «Жигули», уехали.

Надя изумленно-недоумевающим взглядом посмотрела им вслед.

Между тем жизнь на Пресне возобновилась – несколько прохожих окружили разбитые «Жигули», откуда-то с воем сирены возникли «скорая» и милицейская машина.

Ребенок на руках у Нади зашевелился, и только теперь она посмотрела на него. А Ваня открыл глаза и посмотрел на Надю.

Приехавшие санитары направились к разбитой машине, а майор милиции с блокнотом в руках стал опрашивать свидетелей:

– Так, что тут случилось? Кто видел?

Свидетели столкновения заговорили разом:

– А что случилось? Бандиты! Гоняют как…

– Беспредел! Что хотят, то делают!

– Убили людей и уехали! На «мерседесе»!

– Да стрелять их надо!

– Понятно, – сказал майор. – Вы свидетель? Ваш паспорт, пожалуйста… Минуту, вы куда?.. А вы? Стойте!..

Но свидетели один за другим отворачивались и спешно расходились, не отвечая.

Майор подошел к Наде:

– А ты что стоишь? Ты свидетель?

– Что? – заторможенно ответила она, глядя на работу санитаров, извлекающих трупы из машины.

– Я говорю: ты свидетель? Видела, как что случилось?

– Конечно, видела…

– И номер машины видела?

– «МОГ 679 Л», – все так же заторможенно сообщила она.

– Ты уверена?

Надя впервые посмотрела на него:

– Что?

– Паспорт! Фамилия?

Надя пришла в себя и оглянулась на угол Волкова переулка:

– Ой, а у меня чемодан украли…

В милицейском «форде», катившем по Москве, радио сообщало:

– В Кремле завершилась встреча Бориса Ельцина с премьер-министром Сергеем Кириенко. Во встрече принимали участие Борис Березовский, Владимир Потанин, Михаил Ходорковский и другие представители промышленных и финансовых кругов. Они предложили провести девальвацию рубля. Эксперты считают, что это, безусловно, поможет расплатиться с шахтерами, учителями и другими внутренними долгами правительства, но резко повысит уровень инфляции…

Майор Никуленко, ведя машину, выключил радио.

– Блин, довели страну! – И повернулся к молчаливо рыдающей Наде. – Ну, хватит реветь! Хватит! Пацана не урони!

Надя сидела, окаменело держа в коленях Ваню, слезы катились по ее лицу и капали на ребенка, который молча смотрел на нее своими голубыми и огромными, как на иконе, глазами.

– Что ж я делать-то буду? – в отчаянии произнесла Надя. – Что я с ним буду делать?

– «Что делать, что делать»! – сказал майор. – У них родители есть, у погибших?

– Не знаю.

– Как не знаешь? Ты им кем приходишься?

– Никем… Мы с тетей Зоей в поезде познакомились.

– Ну, у них же есть родители. Приедут и заберут пацана.

– Откуда?

– Я не знаю откуда. Ты знаешь?

– Не-а… Не знаю, они с каких-то приисков ехали… Дядя Коля самолетом в Москву, квартиру купил. А Зоя позже, с Ванечкой, она летать боялась. – И Надя снова расплакалась. – Ванечка, что мне делать с тобой?

– Ну все! Все! Отдашь в детдом.

Надя испугалась:

– Как это – в детдом?

– Ну как, как! Ты ему никто. Если у него никого нет, заберут в детдом. Не помрет, вырастет. Какой, ты сказала, адрес?

– Маршала Жукова, сто сорок. Вот сюда, во двор…

Стандартная двухкомнатная квартира на четвертом этаже стандартного панельного дома на проспекте Маршала Жукова. Старые обои, недорогая мебель, в спальне – кровать и люлька, в гостиной – помимо рижского шкафа и стола – детский манеж и раскладушка. На тумбочке небольшой телевизор «Самсунг» и «Акаи».

Пройдя по квартире и выглянув в окно, майор сказал:

– Ну чё? Нормальная квартира. – И кивнул на раскладушку: – Ты здесь спала, что ли? – И остановился у настенной фотографии Николая и Зои. – Могли бы и жить… Ты уверена, что запомнила номер «мерседеса»?

– Вы уже третий раз спрашиваете. – Надя, положив ребенка на кровать, открыла на нем памперс. – Ой! Что ж ты молчал, горе мое? Где у нас памперсы?

– Значит, уверена? – спросил майор.

Надя достала из-под кровати пакет с последними памперсами.

– «МОГ 679 Л», я же сказала.

– Беда мне с тобой… – вздохнул майор.

– А мой чемодан вы найдете?

Глядя, как она меняет памперс ребенку, он развел руками:

– Как его найдешь? Ладно, я пошел. У тебя хоть деньги-то есть?

– Двенадцать рублей. А что?

– Да? А ты пошукай тут. Где-нибудь могут лежать. С приисков.

– Откуда? Они ж мебель купили.

– Тоже верно… – Поколебавшись, майор полез в карман своего кителя, достал сложенную вшестеро десятирублевку. – Держи. Заначка была, на пиво.

– Ну что вы?!

– Держи, я сказал! И окна закрой – ночью, передавали, гроза будет, – сказал майор и повернулся к ребенку: – Ну, бывай, Иван! В детдоме вырастешь бандитом – встретимся!

Читая на пакете детского питания «Хипп» инструкцию, Надя неумело разводила кашу молоком, когда за окном началась та знаменитая гроза, которая летом 1998 года срывала в Москве крыши с домов, выбивала окна и повалила почти все деревья на улицах…

А в квартире у Ванечки, дернутая порывом ветра, хлопнула и чуть не разбилась оконная створка, отчего Ванечка испуганно задрожал губками, готовясь заплакать.

Надя, выглянув в окно, ухватила распахнувшуюся створку, притянула ее, закрыла на щеколду.

– Боже, что делается!

Подхватив Ваню, посадила его у кухонного стола на стул и стала кормить кашей.

– Не бойся, это просто гроза. Кушай… Вот так!

Но Ваня, подержав кашу во рту, брезгливо вытолкнул ее обратно.

– Почему, Ваня? – чуть не расплакалась Надя. – Я сделала по инструкции. Ну, скушай, пожалуйста!

Однако Ваня, сжав губы, отворачивался.

– Ну, Ваня! Я тебя очень прошу!..

Тут грянул гром, Ваня испуганно посмотрел на Надю.

– Видишь? – сказала она. – Боженька сердится. Боженька говорит: надо кушать!

Ваня послушно открыл ротик.

Надя, открывая свой рот вместе с Ваней, стала кормить его, подбирая ложкой то, что стекало с его губ на подбородок:

– Ам!.. Молодец!.. А гроза – это не страшно. Подумаешь, гроза! У нас в Сибири знаешь, какие грозы! Не то что…

Оглушающий удар грома и шквального ветра прервал эту идиллию. Зазвенели разбитые на соседних балконах банки и пустые бутылки. За окном стали проноситься куски кровельного железа и черепица, сорванные с крыш.

– Ё-моё!.. – испугалась Надя. – Господи!..

Еще удар грома, стул пол Ванечкой закачался, Ванечка испуганно заревел.

Надя схватила его на руки:

– Нет-нет, мой родной! Не бойся! Не бойся! Все хорошо!

Но гроза только начиналась. Гремел гром, слышался грохот, ураганный ветер рвал на улицах провода, рушил рекламные щиты. В доме погас свет.

Надя в ужасе заметалась по темной квартире, прижав к себе плачущего ребенка. Затем нырнула с ним в кровать, накрылась с головой одеялом.

– Все, дорогой, все! Ну не плачь! Ну пожалуйста! Я сама боюсь…

Но ураган все усиливался, он уже с корнем вырывал на улице деревья.

Одно из них вломилось в гостиной в окно, выбив все стекла, и ветер стал носиться по квартире, раскачивая люстру и опрокидывая стулья.

Ванечка истошно орал, Надя, прижав его к себе, молилась:

– Господи! Боженька, нас-то не убивай! Ну пожалуйста!

Ветер чуть стих, но Ванечка продолжал орать и буквально заходился в крике. Надя металась:

– Ой, соску бы! Соску! Нету соски! Где у Зойки соски-то?

Рыскнула по тумбочкам, по кухонным шкафчикам – нет соски!

А Ваня, оставшись один в кровати, орал еще громче.

Надя прибежала, взяла его на руки, пыталась укачать – бесполезно! От нового удара грома Ваня зашелся в крике, аж посинел.

В отчаянии Надя снова бросилась с ним на кровать, расстегнула блузку и дала ему грудь.

– Все, все! На, Ваня, на!

Ванечка схватил ее грудь и тут же замолк.

– Ой, как больно! Ой! – застонала Надя. – Ну не кусайся зубами-то! Мама!..

Ваня чмокал губами и смотрел ей прямо в глаза. И она смотрела ему в глаза, и какой-то внеречевой, но емкий контакт вдруг возник между ними.

Гроза продолжалась, все гремело и тряслось за разбитым окном, но Ванечка закрыл глаза и блаженно заснул. А Надя молитвенно подняла глаза к потолку:

– Боженька! Ну пожалуйста! Пощади нас! Пожалуйста! Я тебя очень прошу! Я его не брошу, честное слово!..

Ванечка, уснув, расслабленно выпустил изо рта ее грудь.

– А покусал-то как! Изверг! – сказала она.

– Ураган поработал, как лесоруб, – сообщило по радио «Эхо Москвы», – за одну ночь рухнуло свыше шестидесяти тысяч деревьев. Девять человек погибли, 124 пришлось госпитализировать. В Новодевичьем монастыре с монастырских куполов шесть крестов сбросило на землю. В резиденции Алексия II сорван купол над приделами храма Князя Даниила. Неслыханный ураган покусился даже на Кремль! «Московский комсомолец» пишет, что это единственное веяние реальной жизни, которое прорвалось за кремлевские стены. До этого Кремль не брали ни забастовки шахтеров, ни демонстрации учителей, а тут стихия поломала Кремлевскую стену, выкосила деревья под окнами ельцинского кабинета и сорвала крышу у президента, то есть, простите, у дворца в Кремле. Подобный погром, пишет «МК», охотно учинили бы шахтеры и коммунисты, но их и самих посносило…

Сидя на летней веранде кафе «Пеликан» и глядя сверху на подростков, убирающих территорию Московского зоопарка от упавших деревьев, майор Никуленко вылил из бутылки в свой стакан остатки пива и нервно приказал официанту:

– Да выключи ты это радио! Не могу уже слушать…

Официант ушел, а майор повернулся к трем сидящим за его столиком коротко стриженным парням – тем самым, которые были в «мерседесе», сбившем родителей Ванечки.

– Значит, так, парни. Бабки уберите, я взяток не беру. И слушайте сюда. Там квартира 80 метров – две комнаты и кухня. Тянет тыщ на сто, а то и больше. Записана на погибшего Игнатьева Николая Алексеевича, который родился хрен знает где – на Камчатке. И жена его оттуда. Я, конечно, послал туда запрос, но ответа не будет – я адрес запудрил. То есть неделю я, конечно, обязан ждать, а потом… Все ясно?

Трое – Виталик, Татарин и Силан – смотрели на него выжидающе.

– Нет. Что ясно? – спросил Виталик.

– Мудак! – сказал майор. – В Москве Игнатьевых – как этих деревьев! Найдете любого старика Алексея Игнатьева, сделаем на него завещание, и квартира наша. Продадим – навар пополам. Дошло? А пацана я сбагрю в детдом, я уже написал в Службу опеки. Правда, там такая сука работает… Но ничего, у меня есть повыше ход, только смазать придется…

– А девка? – спросил Татарин.

– Девка там вообще не прописана, с ней только одна проблема – она ваш номер помнит. Но этот вопрос вы без меня решите. Только без криминала! По-человечески. Ясно? Все, я пошел родине служить. В городе глянь что делается!

Действительно, в Москве было как после урагана – на улицах валялись деревья с вывороченными корнями, ремонтники восстанавливали оборванные провода, «технички» растаскивали машины с крышами, проломленными обвалившимися рекламными щитами, шахтеры, пикетирующие Белый дом, восстанавливали свой палаточный городок, Лужков и Ресин осматривали дома с сорванными крышами, строители латали Кремлевскую стену, проломленную упавшими деревьями…

А в квартире Ванечки вокруг лампы и сухой липучки жужжали мухи, налетевшие сквозь разбитое окно.

– Ты с ума сошла! – говорила Зина. – Как ты можешь его усыновить?

Ваня, голый, в одном памперсе, ползал, пыхтя, по полу и катал игрушечный паровоз. Садился на попку, сосал палец, смотрел на Надю и Зину и снова катал свою игрушку.

Надя, потная от жары, вручную стирала в тазике его майки, рубашки и носочки и развешивала на протянутой через кухню веревке.

– Ну что ты молчишь? Отвечай! – требовала Зина.

– Откуда я знаю?! – нервничала Надя. – Я его не отдам, и все! Ты лучше окно заклей! А то мухи налетели – ужас!

– Чем заклеить?

– Не знаю, – продолжая стирать и утирая пот со лба, сказала Надя. – Поищи сама.

Зина, болтая, стала рыться в ящиках кухонного шкафа:

– Представляешь, шестьсот человек отсеяли! Шестьсот! Нас осталось сто тридцать! Сто тридцать на пятнадцать мест – это сколько? Девять на место…

Тут Зинка вдруг сняла с себя платье, Надя от изумления даже стирать перестала:

– Ты чё делаешь? Сдурела?

– Ну жарко – не могу! – объяснила Зина. – Тридцать градусов!

В квартире, как и во всей Москве, было действительно ужасно жарко, но Надя показала на Ванечку, который уселся на полу и уставился на Зину.

– Тут ребенок!

– Ну он же ребенок! Чё ему? – ответила Зина и обратилась к Ване: – Ты чё смотришь, пацан? Давно голых сисек не видел? Давай катай свой паровоз! Ту-ту, Ваня! Ту-ту!

Ваня послушно покатил свою игрушку.

А Зина, роясь в ящике с молотком, плоскогубцами и другим инструментом, вдруг сказала:

– Ой, Надь, я соску нашла! Вань, держи свою соску!

Ваня обрадованно схватил соску и хотел сунуть в рот, но Надя выхватила ее, сказала Зине:

– Идиотка! – И Ване: – Подожди, Ваня, я вымою, грязь нельзя в рот!

Ваня стал реветь.

– Ага! – сказала Зина. – А ползать по полу и совать пальцы в рот – можно? Да замолчи ты, Иван!

Надя отдала Ване чистую соску, и тот счастливо замолк. А Надя опустила бретельки своего сарафана, сказала, колеблясь:

– Может, и мне раздеться? Ужас как жарко…

– При мужчинах?! Даже не думай! – мстительно сказала Зина. – Мы вообще к экзаменам будем готовиться? Я для чего пришла? Нам нужно этюд репетировать, иди сюда! – И, решительно подхватив Ваню, отнесла его в гостиную, поставила в манеж. – Стой и смотри! Ты такого в жизни не видел!

Порывшись в своей сумке, Зинка вытащила аудиокассету, вставила в «Акаи», что стоял на тумбочке рядом с телевизором, и включила. Квартира огласилась громкозвучной «Ламбадой». Зинка с ходу врубилась в ритм и на пару с Надей стала исполнять музыкальный номер-этюд а-ля финал фильма «Чикаго», где две враждующие героини исполняют дуэтом искрометный финальный танец и песню. При этом в качестве реквизита Зинка использовала все, что попадалось под руку, – Ванины игрушки, подушки с дивана, одежду Игнатьевых из шкафа…

Ваня, глядя на них, счастливо смеялся и пританцовывал в манеже.

А Зинка, войдя в раж, влезла на подоконник.

– Зин! Сдурела? Ты голая! – крикнула ей Надя.

Но Зина, танцуя и выпендриваясь, заявила:

– Я не голая. Я обнаженная звезда экрана! – И, стоя на подоконнике лицом к улице, даже руки раскинула: – Смотрите все! Сибирская звезда экрана Зинаида Шурко!

Именно в этот миг внизу остановилась милицейская машина, майор Никуленко посмотрел вверх и изумленно застыл, а вместе с ним вышли из машины и застыли в изумлении еще две дамы – крупная, как Нина Русланова, инспекторша Службы опеки и тощая, очкастая медсестра-практикантка с дерматиновым чемоданчиком в руке.

– Эт-то еще что? – сказал майор, глядя на позирующую Зинку.

А Зинка, стоя на подоконнике, испугалась:

– Ой, блин! Милиция! – и спрыгнула на пол.

– Да это мой знакомый! – сказала Надя, глянув в окно. – Очень хороший дядька, денег мне дал.

– Он чё? К тебе идет?

Зинка наспех оделась, обе торопливо собрали разбросанные повсюду вещи. Надя подхватила на руки Ванечку, но тут же и отстранила его от себя.

– Фу! Ваня, ты же обкакался! Боже мой…

На вытянутых руках Надя унесла Ваню в ванную, включила там воду.

В дверь позвонили, Зинка крикнула:

– Открыто!

Вошел майор, за ним инспекторша Службы опеки и практикантка.

– Так! Уже притон тут устроили! – сказал Зинке майор. – Кто такая? Проститутка?

– Да вы что! – испугалась Зина. – Это я случайно, я окно заклеивала.

– Голая? Паспорт!

– Да я не тут живу, я в общежитии, во ВГИКе.

– Вот там и танцуй! А тут чтоб твоего духу не было! Где ребенок?

Зина метнулась к ванной:

– Надь!..

Надя на вытянутых руках вынесла из ванной голого и мокрого Ванечку с соской во рту.

– Зин, памперс и полотенце! Быстро! – сказала она и, увидев Никуленко и прочих: – Ой, здрасте! Извините!

Майор взял у нее Ванечку, передал инспекторше. Та уложила голого ребенка на стол и, открыв дерматиновый чемоданчик, достала из него весы, сантиметр, складную линейку, стетоскоп. Затем стала профессионально обмерять и слушать мальчика, бесцеремонно вертя его на столе и диктуя медсестре-практикантке:

– Пишите. Рост… Вес… Дыхание чистое… Объем грудной клетки…

Ванечка, лежа перед ней на спине, с любопытством рассматривал ее.

Медсестра, сев за стол, записывала, заполняя какую-то форму.

– А вы кто? – пришла в себя Надя.

– Не мешайте! – сказала инспектор, открыла у Ванечки рот, пощупала пальцем десны и продиктовала: – Верхних зубов нет, а внизу четыре растут и три на выходе. – Затем пощупала у Ванечки мошонку и оттянула пипиську. – Так, теперь тут. Яички сформированы, обрезание не произведено…

Ваня, опомнившись, принялся реветь.

Но инспектор не обратила на это внимания, спросила:

– Ребенок крещеный?

Надя схватила Ванечку со стола:

– Я его не отдам!

– Никто и не забирает, – сказала инспектор. – Мы взяли его на учет. По закону, если в течение месяца не найдутся родственники, имеющие право на опеку, ребенок пойдет в детдом. А в какой, мы определим, исходя из его здоровья. Он здоров? Прививки сделаны? Где его медицинская карта? Вы ему кем приходитесь?

– В том-то и дело – никем! – вставил майор. – Я вообще не знаю, как на нее можно оставлять…

– Есть законы, товарищ майор. Вы их знаете, – сухо сказала инспектор и в упор посмотрела майору в глаза, между ними явно происходила какая-то скрытая борьба или противостояние. – И как бы на меня сверху ни давили…

– Но она несовершеннолетняя, ей семнадцать лет, – сказал майор.

– Ничего, мы в семнадцать лет целину поднимали, – отрезала инспектор. И, складывая свои инструменты в чемодан, повернулась к Наде: – Мы из районной управы, из Службы опеки. Запомни: летом у мужчин паховая область больше всего потеет. Нужно мошонку и пипиську постоянно вазелином смазывать и тальком присыпать. Понятно?

– П-п-понятно…

В тылах улицы, во дворе, на флигеле какого-то дома висела вывеска: «ДЕТСКАЯ МОЛОЧНАЯ КУХНЯ». Перед кухней стояла небольшая очередь мамаш, бабушек и дедушек с детскими колясками и без таковых.

– Доллар уже шесть рублей! И все дорожает! Еще неделю назад памперсы были по двести за пачку…

– А пюре? На «Коломенской» я сама брала «Хипп» по восемь рублей за банку. А вчера прихожу – уже двенадцать!..

– Нет, импортные подгузники – чистое разорение! Я их только на ночь подвязываю! А днем – в марлевых походит! И преет меньше, и вообще…

– В супермаркетах все продукты ненатуральные, а чистая химия и эта, как ее, генетика!..

Слушая эти разговоры, Надя со спящим Ванечкой на руках медленно двигалась в очереди к молочной кухне.

– А незя детям импортное давать, незя! – говорил кряжистый дед, стоявший за Надей. – Вы чё, бабы? Вы Жириновского послушайте! Американцы же нам сплошную отраву гонят! Чтобы нас тут до конца извести!..

– А слыхали, как в Магадане детей потравили? – сказала другая женщина. – Сорок человек в больнице…

– Потому что срок давности нужно проверять. Перебивают срок давности…

Вслед за какой-то мамашей Надя зашла в молочную кухню.

Здесь очередная мамаша предъявила продавщице рецепт из поликлиники и назвала имя своего ребенка:

– Герасимов Михаил.

Продавщица повела пальцем по списку:

– Гаврилов… Галкина… Ганушкина… Герасимов – есть! – Отметила в списке галочкой и спросила: – Что берем?

– На два дня можно? – сказала мамаша.

– Пока есть, берите… – Продавщица отметила в списке. – На два дня. Что берете?

– Два творожка, два кефира и молоко.

Продавщица подала два пакетика «Агуши» с творогом, две бутылочки кефира и полулитровый пакет с молоком. Мамаша отошла, уступив Наде место у прилавка.

– Игнатьев Ваня, – сказала Надя.

– Рецепт из поликлиники!

– Понимаете, у нас нет рецепта. Так получилось…

– Без рецепта не отпускаю. Следующий!

– Ну пожалуйста! – попросила Надя. – Вы посмотрите, он же есть в списке! Игнатьев.

– Мало кто в списке! Так кто угодно придет! Отойди, не мешай очереди!

Кряжистый дед оттолкнул Надю от прилавка:

– Ходят тут бомжи!..

– Дедушка, – чуть не плача, сказала Надя, – у нас родители в аварию…

Но он перебил:

– Да слыхали мы эти сказки! Как в метро ни зайдешь… Иди, а то милицию вызову!

Ваня на руках у Нади проснулся и – в плач.

Надя со слезами на глазах вышла из молочной кухни, женщины в очереди индифферентно отводили глаза, какая-то старуха, сухо поджав губы, сказала:

– Скоро уже пионерки будут рожать! Ужасть!..

На экране небольшого телевизора «Самсунг» шли – без звука – вечерние новости. Все те же шахтеры, пикетирующие Белый дом… Уборка поваленных деревьев в Москве… Ельцин, кривя толстыми губами, учит Кириенко уму-разуму… Открытие «Кинотавра»… В США скандал с Моникой Левински и Клинтоном…

Открыв все тумбочки и шкаф, Надя вытряхивала из одежды Игнатьевых последние монетки, ссыпала на стол. На столе были пять баночек с детским питанием «Хайзер», полстопки памперсов, початый пакет с кашей «Хипп», початая бутылка подсолнечного масла, стеклянные банки с остатками сахара, пшенки, манки и засохшего в банке варенья. Отдельно стопочкой – смятые рубли и горка мелочи.

Ванечка, стоя в манеже и держась за его борт, внимательно смотрел телевизор.

Надя, деловито отбирая более-менее приличные вещи, сложила в расстеленную на полу простыню Зоины шубу, две пары сапог и какие-то кофточки. Завязала все узлом и села за стол, пересчитала деньги.

– Девятнадцать рублей и мелочь. Что будем делать, Ваня?

Ваня внимательно посмотрел на нее.

– Смотри, – сказала она, – еды у нас на два дня, памперсов тоже. Денег – девятнадцать с мелочью, это вообще ничего. Даже если вещи твоей мамы возьмут в ломбард, я за похороны платить не буду, мне тебя кормить не на что. А за папу с мамой не переживай – милиция их сама похоронит. И мне нужно экзамены сдавать, я для чего в Москву приехала? Ну? Что скажешь? Зинка от нас сбежала…

Ване не понравился ее тон, он стал кукситься.

– Ладно, ладно! Не плачь! – Она взяла его на руки. – Выживем, Ваня, мир не без добрых людей. Тебе спать пора. – И запела, укачивая: – Спят усталые игрушки, куклы спят… Одеяла и подушки ждут ребят…

А когда он уснул, уложила его в кровать и встала у окна на колени:

– Боженька! Дорогой! Пожалуйста! Помоги нам! Я не знаю как! Но как-нибудь помоги! Я тебя очень прошу! Очень!..

Пронзительный звонок в дверь прервал ее молитву.

Надя, глянув на спящего Ванечку, испуганно побежала к двери.

– Кто там? Зина, ты?

– Милиция! – сказали из-за двери. – Открывайте!

Надя сняла цепочку, и в тот же миг дверь распахнулась от мощного пинка. В квартиру, грубо оттолкнув Надю так, что она еле устояла на ногах, ввалились трое коротко стриженных – Виталик, Силан и Татарин.

Ванечка, проснувшись, заплакал.

Татарин закрыл дверь, а Виталик с ходу наотмашь ударил Надю по лицу и, не дав ей упасть, схватил за волосы.

– Ты, тварь! Ты знаешь нас? Ты нас видела? Да или нет?

– Ну, видела, – сказала Надя испуганно. – А что?

Виталик озверел:

– Ах, видела?! Ах ты, сука!..

Снова ударил, но упасть не дал, а за волосы потащил к люльке с орущим ребенком.

– Я его счас об стенку шибану! Мозги вылетят! Ты видела нас, курва сраная? Говори: видела?

Надя наконец сообразила:

– Нет, не видела…

Виталик встряхнул ее как куль:

– Не слышу! Громче!

– Не видела, – произнесла Надя окровавленным ртом.

– Громче! Последний раз говорю! А то щас раком поставлю!

Надя закричала в истерике:

– Не видела! Не видела! Не ви…

Виталик отшвырнул ее на пол:

– Все! Заткнись! – И бросил орущего Ваню на кровать. – И запомни, падла! Не только нас не видела, но и нашу машину не видела, и номер не видела. Ты поняла, бля?!

– Поняла! Поняла!..

– Что ты поняла? Повтори!

Татарин кивнул на орущего Ваню:

– Может, заткнуть ему рот?

– Пусть орет – соседям нас меньше слышно, – сказал Виталик. – Я не слышу – что ты поняла?

Надя, все еще на полу, утирая кровь, в панике и ужасе сказала скороговоркой:

– Я вас никогда не видела! Вашу машину не видела! Номер не видела. Не видела. Не видела…

– То-то! И смотри мне! – Виталик повернулся к Татарину и Силану: – Все, пошли!

Силан показал на Надю с ее заголенными ногами:

– А может…

– Сказано «без крайностей»? – напомнил Виталик и, уже уходя, снова повернулся к Наде: – И скажи спасибо, что мы с тобой по-человечески. Ну! Не слышу «спасибо»!..

– С-с-спа… С-спасибо…

Силан и Виталик вышли, а Татарин сказал с порога:

– Дверь подопри. Бандиты щас на каждом шагу.

Но через пару дней Москва пришла в себя, умылась солнцем и опять зазвенела трамваями и церковными колоколами. Дети кормили двух лебедей на Патриарших, Ельцин удил рыбу на Валдае, москвичи приносили молоко и кофе шахтерам на Горбатом мосту, а во ВГИКе, в 302-й аудитории профессор Джигарханян, сидя за столом приемной комиссии, недовольно сказал Наде Петелькиной:

– Какой-то у вас вид помятый. Вы не больны?

– Нет, я здорова.

– Ну-ну… А эти круги под глазами?

Лариса Ивановна Удовиченко вступилась за Надю:

– Это от нервов. Бессонница перед экзаменами. – И Наде: – Верно? – И Джигарханяну: – Когда я поступала, у меня было то же самое… – Снова Наде: — Этюд приготовила?

– Конечно.

– Подожди, – сказал Джигарханян Ларисе Ивановне. – Начнем с импровизации.

Он сделал знак аккомпаниаторше. Та, сидя за роялем, заиграла «Песню Сольвейг».

– Слышите? – сказал Наде Джигарханян. – Вот импровизируйте – сделайте под эту музыку все, что хотите. Хочется петь – пойте, хочется танцевать – танцуйте…

Надя некоторое время слушала музыку, и вдруг из глаз ее брызнули слезы, она разрыдалась.

Джигарханян и Удовиченко испугались:

– Что с вами? Девушка, что случилось? Выпейте воды…

Аккомпаниаторша перестала играть, ассистентка спешно налила в стакан воду из графина и подала Наде.

Надя дрожащей рукой взяла воду и, всхлипывая и стуча зубами по краю стакана, принялась пить, но вода выплескивалась.

– Ну, успокойтесь! – повысил голос Джигарханян. – Успокойтесь, я говорю! В чем дело?

– Ни-ни-ни-чего… – всхлипывала Надя. – Вы-вы-вы… Вы ска-сказали: «Д-делай что х-хочешь п-под эту м-музыку…» Я з-захотела плакать…

Джигарханян смягчился:

– А ты когда-нибудь слышала эту музыку?

– Н-нет…

Джигарханян переглянулся с Удовиченко, та под столом показала ему руку с поднятым кверху большим пальцем.

И тут с улицы сквозь открытое окно донесся крик Зины:

– Надя! На-дя-а!

Надя бросилась к окну.

На противоположном тротуаре, под забором бывшего Института марксизма-ленинизма, Зина, растопырив руки, кричала, глядя на окна ВГИКа:

– На-дя-а-а!!!

Надя высунулась из окна:

– Чего, Зин?

И увидела: рядом с Зиной на тротуаре лежит распеленатый Ваня.

– Ты куда его положила, дура?! – испуганно крикнула Надя.

– Надь! Он поносит!

Надя сорвалась с места и, подхватив у двери свою заплечную сумку-рюкзачок, выбежала из аудитории.

Джигарханян и Удовиченко подошли к окну, выглянули наружу и увидели, как Надя, выбежав из ВГИКа, подхватила с тротуара ребенка, достала из своей сумочки-рюкзачка запасной памперс-подгузник и стала менять его на ребенке. Но Ваня продолжал орать и тужиться…

Джигарханян и Удовиченко огорченно переглянулись.

– Н-да… – сказал профессор. – Жалко… Талантливая девочка…

– Нужно ее взять, – ответила Лариса Ивановна.

– С ребенком? Ты с ума сошла!

А на улице Надя с Ваней, орущим у нее на руках, опасно выскочила на дорогу и стала голосовать.

Машины, гудя, объезжали ее.

Наконец останавливаются какие-то «Жигули», Надя открыла дверцу, хотела сесть.

– Стой! Куда тебе? – сказал водитель.

– В больницу! В Склиф!

Водитель принюхался:

– Ну и вонища! Нет, ну тебя!..

Дал газ и отъехал так резко, что Надя чуть не упала от рывка, а Ваня заорал еще пуще.

– Сволочь! Козел! – крикнула Надя вслед «Жигулям» и со слезами на глазах повернулась к проезжающим и гудящим машинам. – Ну остановитесь кто-нибудь, москвичи сраные!.. Потерпи, Ванечка! Потерпи! Животик болит?

Тут, на их счастье, появилось и даже остановилось желтое такси, редкое по тем временам.

Надя обрадованно открыла заднюю дверь и села в машину.

– Вот спасибо!

Пожилой водитель в линялой майке, хмуро утираясь от жары застиранным вафельным полотенцем, сказал не поворачиваясь:

– Куда едем?

– В больницу, пожалуйста!

Водитель отпил воду из пластиковой бутылки:

– Вылазь. Я в гараж.

– Ну, я вас очень прошу! У меня ребенок…

– Я сказал – вылазь.

Надя взорвалась:

– А ну ехай, блин!

Водитель изумленно повернулся:

– Что?

– Ехай, я сказала! А то щас ребенком всю машину обосру! Езжай!

Водитель, полотенцем утерши пот с шеи, переключил скорость и поехал.

Мимо ВДНХ, то есть, простите, ВВЦ… мимо разобранных на части мухинских рабочего и колхозницы… вниз по проспекту Мира, в сторону Института им. Склифосовского…

Сидя на заднем сиденье, Надя качала на руках плачущего Ваню.

– Сейчас, Ванечка, сейчас! Не плачь! Щас нас доктор посмотрит…

– А чё с пацаном? – спросил водитель через плечо.

– Не знаю, поносит… Тише, родной, тише… Сейчас к доктору приедем…

Водитель неожиданно свернул к тротуару и затормозил.

– В чем дело? – спросила Надя.

Водитель вышел из машины, обошел ее и открыл заднюю дверь.

Но Надя отпрянула:

– Нет! Я не выйду!

– И не надо. Дай ребенка глянуть. Разверни памперс…

Надя прижала Ваню к себе:

– А вы чё? Доктор, что ли?

– Я лучше доктора. Патологоанатом. Клади его, не бойся…

Надя недоверчиво положила Ваню на сиденье. Ваня орал и сучил ножками.

Водитель открыл памперс, посмотрел на фиолетово-коричневую жижу в нем. Одной рукой снял со своей шеи вафельное полотенце, второй умело поднял Ваню за ножки и подложил полотенце под памперс. А памперс вынул из-под обкаканного ребенка и понюхал.

– Ты ему сливовый сок давала?

– Нет. Что вы!

– Не ври! Понюхай! – Он протянул ей обкаканный памперс. – Нюхай, не бойся! Это ж твой ребенок!

– Да не давала я, клянусь!

– Ну, мне-то не заливай! – сказал водитель. – Я тридцать лет желудки вскрывал. Смотри, цвет какой…

Свернув памперс, он баскетбольным броском забросил его в мусорную урну на тротуаре. Затем, перегнувшись через сиденье, достал свою пластиковую бутылку с водой, умело поднял орущего Ванечку, обмыл ему спинку, попку и промежность. И сказал:

– Молодец, Иван! Хорошо кричишь! Легкие развиваешь!

Ваня умолк – то ли от воды и чистоты на теле, то ли от голоса водителя.

– Давай салфетку, подгузник, – сказал Наде водитель.

– Нету больше. Это последний был…

– Да? Думать надо, когда из дома выходишь!..

Водитель обтер Ваню одним краем полотенца, обернул его попку сухим краем и ловко закутал, как в пеленку. И приказал Наде:

– Все, вылезай. Вон аптека, купишь марганцовку и разведешь. С тебя десять рублей.

Надя, выйдя из машины, удивилась:

– Сколько?!

– А сколько ты думала?! Давай, давай! Неча детей рожать, если денег нет. У меня шесть внуков, и всех я кормлю.

Порывшись в своей заплечной сумке-рюкзачке, она отдала ему десять рублей.

– Держи, – передал он ей запеленатого в полотенце и разом заснувшего Ваню. – А в больницы не суйся – там одни рвачи остались.

Домой добирались в метро.

Надя стояла в конце душного вагона, все места были заняты, и пассажиры, обозленные кризисом на всё и вся, делали вид, будто не видят Надю с ребенком.

А Ванечка спал, устало уронив потную головку ей на плечо.

Поезд затормозил, радио сообщило:

– Станция «Улица 1905 года». Осторожно, двери закрываются!

В другом конце вагона появилась хлипкая пятнадцатилетняя нищенка с грудным ребенком, закутанным в тряпье. На груди у нищенки была картонка с надписью химическим карандашом: «ЛЮДИ! ПОДАЙТЕ ХРИСТА РАДИ! УМИРАЕМ ОТ ГОЛОДА!» Придерживая ребенка одной рукой, нищенка держала в другой руке железную кружку и молча шла по проходу.

Нищенке никто не подавал – кто делал вид, что спит, кто отгораживался газетой с заголовками о грядущем кризисе…

Надя смотрела на это во все глаза, и ее глаза встретились с глазами нищенки, которая, Наде казалось, шла по проходу прямо на нее, словно будущая судьба.

Поезд остановился.

– Станция «Беговая»…

Нищенка посмотрела на Надю и вышла из вагона.

– Осторожно, – предупредило радио, – двери закрываются.

За окном было по-июльски светлое ночное небо.

Ванечка спал в люльке рядом с Надиной кроватью.

Надя лежала в кровати, смотрела в потолок и беззвучно плакала, слезы катились из глаз на подушку. Затем отерла слезы, села, достала из-под подушки школьную тетрадку с карандашом, посмотрела на заложенную в тетрадке фотографию, вырезанную из цветного журнала, заложила ее в тетрадь и, пришептывая, стала писать на чистой странице:

Дорогой мой, родимый!

Если только бы мочь,

Если только бы мочь

Слать тебе телеграммы,

Чтобы мысли мои о тебе

Передать,

Ты бы горы скопил

Бумажного хлама,

Их не в силах —

Одну за другой разорвать…

Посмотрела в окно, пошептала и продолжила:

В день сто раз бы стучались

К тебе почтальоны,

Высыпали б мешки телеграмм на порог!

Сам начальник главпочты,

Пожалуй, поклоном

Нас при встречах случайных

Приветствовать смог!

Если ж ты, мой любимый,

Додумавшись, ими

Станешь печку топить

Средь зимы, в гололедь,

Без обиды твое я шептать буду имя —

Мне тебя хоть бы этим

Немного согреть…

Шепотом перечитала написанное, достала из тетрадки заложенную в ней вырезку из журнала – фотографию Сергея Бодрова, еще раз полюбовалась им, поцеловала, заложила в тетрадь, сунула тетрадь под подушку и успокоенно заснула.

* * *

Чуть позже Надя варила на плите манную кашу. «Акаи» стоял на подоконнике, по радио звучал «Вальс цветов». Надя помешивала кашу ложкой и одновременно разговаривала с Ванечкой, сидящим на детском стуле:

– Кашка на воде, молока у нас нет, но будет вкусно, вот увидишь!

Выскребла из банки засохшее малиновое варенье, положила в кашу и размешала. Каша стала малинового цвета.

Ванечка от нетерпения и голода сучил ножками и что-то лепетал.

– Сейчас, дорогой, сейчас! – Надя достала из морозильника тарелку. – Ой, холодная!

И стала остужать кашу – переливать из кастрюльки в холодную тарелку и обратно.

Ванечка от нетерпения и голода расплакался.

– Все! Все! Даю! Даю, дорогой! Даю, мой родненький! – Чайной ложкой Надя зачерпнула кашу, подула на ложку, попробовала, снова подула и стала кормить Ванечку. – Вот так, дорогой!.. Вот так!.. Вкусно?.. О-о-очень вкусно!..

Оголодавший Ванечка жадно ел, улыбался ртом, раскрашенным в малиновый цвет так широко, как у циркового клоуна, кряхтел от удовольствия и ручонкой даже тянул тарелку с кашей к себе. А Надя кормила его, открывая рот вместе с ним:

– Во-от так! Умница! У нас еще четыре дня, но мы их ждать не будем, мы с тобой завтра в Уярск уедем. Сейчас отнесем вещи в ломбард, купим билет и – тю-тю, Москва! Ну ее! Ишь чего придумали – детдом! Нет, в Сибири ты станешь сильным мальчиком! Настоящим мужчиной! Во-о-от так! Вкусно? А Зинка плохая – дала тебе сливовый сок! Вот подлая! А ведь мы с ней по жизни подруги, с детского сада! Но теперь мы с ней больше не будем дружить! Конечно, там такой конкурс! Девять человек на место! Они же не могут из одного Уярска двух актрис принять! Вот она и… Все съел?! – Надя собрала ложкой кашу у Ванечки вокруг рта и скормила ему. – Вот молодец! Ничего мне не оставил! – Выскребла с тарелки остатки каши и съела сама. – Да, вкусная была… Ой, смотри!

В открытое окно один за другим влетали мыльные пузыри, радужные от утреннего солнца.

Надя, подхватившись, выглянула на улицу.

Там, на балконе над Ваниной квартирой, стояли два восьмилетних близнеца и выдували мыльные пузыри. Пузыри, переливаясь и лопаясь на солнце, летели вниз, иные залетали в Надино окно.

Ванечка потянул руки к летящим пузырям.

– Ой, ребята, еще! – попросила Надя пацанов.

Близнецы выдули еще.

Надя прибавила звук в «Акаи», подхватила Ванечку и под «Вальс цветов» стала танцевать с ним среди радужных мыльных пузырей. Ваня смеялся и тянул руки к пузырям, но тут зазвенел дверной звонок. Надя, вальсируя с Ваней на руках, подошла к двери:

– Кто там?

– Откройте! – сказал женский голос. – Служба опеки!

– Как? Еще четыре дня! – испугалась Надя и заметалась с Ваней по квартире.

А дверной звонок не умолкал.

Надя глянула в кухонное окно – внизу стояла пустая милицейская машина, а наверху, на балконе два пацана продолжали выдувать мыльные пузыри.

– Ребята! Мальчики! – позвала Надя. – Веревку!..

Подставив стул к окну, она влезла с Ваней на подоконник.

Взломанная, распахнулась входная дверь, в квартиру ворвались майор Никуленко, инспектор «Русланова» и ее практикантка.

Майор, забежав на кухню, увидел на подоконнике Надю, опасно высунувшуюся с ребенком в окно к висящей сверху веревке. Выхватил из кобуры пистолет и закричал:

– Стоять! На месте! – И, направив на Надю пистолет, стал медленно приближаться к ней, приказывая негромко: – Отдай ребенка!.. Отдай по-хорошему!.. Убью на х…! Отдай!.. Медленно!.. Медленно отдавай!..

Под дулом пистолета Надя заторможенно протянула ему Ваню.

Не опуская пистолет, майор второй рукой выхватил ребенка и передал инспекторше, стоявшей у него за спиной. Опустил пистолет, утер пот со лба и с пренебрежительным жестом руки сказал Наде:

– Теперь прыгай! Хочешь прыгать? Прыгай! – И вдруг заорал в истерике, выталкивая Надю в окно: – Ну, прыгай! Прыгай, дура ёманая!..

Инспектор, передав Ваню практикантке, оттащила майора от Нади. Но его продолжало трясти, он рвался к Наде.

– Блин! Достала она меня, сука такая! У меня и так гипертония… Я ее щас вообще арестую!..

– Ну, все, все, успокойтесь… – говорила ему инспектор. – Слезай, альпинистка…

Надя покорно слезла с подоконника на пол.

Майор шумно пил воду из кухонного крана, смачивал шею.

Ваня стал хныкать на руках у практикантки.

Инспектор «Русланова» ходила по квартире, собирала в наволочку Ванины вещи – одежду, игрушки. Надя брела за ней и просила слезливо:

– Не забирайте его!.. Ну пожалуйста!..

В гостиной, продолжая собирать Ванины распашонки, инспектор ворчливо и как бы втихую от майора сказала:

– Дурында, у тебя восемь дней было! За восемь дней могла выйти замуж и – все, оформить опеку. И квартира бы ребенку осталась. А теперь…

Тут в гостиную вошел умытый, но еще злой майор.

– Все, вали отсюда! – приказал он Наде. – Я опечатываю квартиру! Где твои вещи? – И стал швырять к двери не то Надины, не то покойной Зои юбки и блузки. – Чтоб я тут твоего духу не видел!..

Через десять минут инспектор с наволочкой-баулом и практикантка с Ваней на руках сели в милицейскую машину.

Надя, глядя на них, стояла у подъезда со своим рюкзачком-сумочкой за плечами, глотала слезы.

Во дворе, возле детской песочницы, гуляла кошка с котятами и сидели соседские старушки, издали смотрели на Надю и милицейскую машину.

А наверху майор Никуленко крест-накрест заклеивал дверь Ваниной квартиры желтыми милицейскими лентами с жирной надписью «ОПЕЧАТАНО МВД». Дышал на резиновую печать и шлепал ею, как молотком, по всем лентам. Затем с чувством выполненного служебного долга вышел из подъезда, сел, не глядя на Надю, в свою милицейскую машину, но тут же и высунулся из нее, погрозил Наде пальцем:

– И не вздумай печати трогать! Срок получишь!

Хлопнула дверь, заворчал мотор, машина тронулась и, увозя Ванечку, выехала со двора на улицу.

Надя смотрела ей вслед.

Возле нее опускались и лопались радужные мыльные пузыри, оставляя на асфальте мокрые пятна.

Проливной июльский дождь накрыл город. На Горбатом мосту мокли шахтеры, и с ними, молясь, мок юный священник с Библией в руках. Возле Думы мокли пикетчики с красными знаменами и лозунгами: «ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ!», «ЕЛЬЦИНА И КИРИЕНКО – ПОД СУД!» В Шереметьево-2 Чубайс и Кириенко, стоя под зонтиками у трапа прибывшего «боинга», встречали первого заместителя директора МВФ Стенли Фишера, прибывшего для переговоров о выделении России 10 миллиардов долларов стабилизационного кредита. И мокла под дождем Надя, стоя на улице у входа во ВГИК.

Мимо нее, показывая вахтеру экзаменационные книжки, гордо проходили в институт абитуриенты, допущенные к экзаменам. Вот и Зина прошла, делая вид, что не видит Надю. А Надя все мокла под дождем. Изредка у вгиковского входа останавливались машины, из них выходили и спешили во ВГИК киношные знаменитости: профессор Сергей Соловьев, профессор Вадим Абдрашитов. А Надя все мокла под дождем.

Наконец из подъехавшей машины вышел профессор Джигарханян. Под зонтиком направился в институт, увидел на своем пути Надю и остановился.

– А ты тут что стоишь?

– Я… Я в-вас ж-жду…

– Зачем?

– Я… Я хоч-чу экзамены сдавать.

– Ну и сдавай. Мы тебя допустили ко второму туру.

– Ой! Правда? – изумилась Надя. – Так я могу зайти?

– Конечно. Идем…

Они прошли мимо вахтера в вестибюль.

– Вот спасибо! – говорила на ходу Надя. – А я…

– Это не мне спасибо. Ларисе Ивановне. А где твой ребенок?

– Нету. Отняли…

Профессор даже остановился:

– Как отняли? Кто?

– Это не мой ребенок, – объяснила Надя. – Это… В общем, у него родители погибли, мои знакомые. Они в аварии погибли, а Ванечка на мне остался. А теперь его забрали…

– Кто забрал? Куда? – Профессор сдавал в гардероб свой плащ и зонтик.

– Служба опеки. А куда – не сказали. В детдом… – Надя заплакала.

– Убрать слезы! – приказал, нахмурясь, профессор. – Не пережимай! Ты что, навещать его хочешь?

Надя разом перестала плакать.

– Конечно. Если б они сказали, в какой детдом, я б ему передачи… А они…

– Ясно. Пошли… – И профессор пошел по коридору в сторону ректората. – Когда это случилось? Как ребенка фамилия?

Надя, идя за ним, говорила на ходу:

– Вчера… Ваня Игнатьев…

Профессор открыл дверь приемной ректора.

– Идем, я Ельцину позвоню.

Надя остолбенела:

– Ко… кому?!

Две секретарши – одна ректора, вторая проректора – вскочили с мест при появлении Джигарханяна.

– Заходи, заходи! – сказал он Наде. И секретаршам: – Здрасте, девочки. Я позвоню…

И, сев за стол одной из секретарш, придвинул к себе телефон. А секретарша поспешно вставила ключ в дверь кабинета ректора:

– Армен Борисович, мы вам кабинет откроем!..

– Не нужно, я по-быстрому. – Профессор набрал номер. – Алло, приемная? Здравствуйте, это Джигарханян… Да, тот самый… А Бориса Николаевича можно услышать? На Валдае? Ч-черт, тут вся страна загибается, а он на Валдае!..

Надя в ужасе смотрела на профессора.

– А с Фаиной Ильиничной можете соединить? – спросил он в телефон. – Спасибо. Я жду… – И Наде: — Ничего, мы сейчас Фаину попросим, это даже лучше… – И в телефон: – Алло! Фаина Ильинична, это Джигарханян… Да нет, вашими молитвами жив-здоров, всё в порядке… Слушай, золото, у меня к тебе просьба. Вчера органы опеки взяли в Москве одного ребенка-сироту и отправили в детдом… – Профессор вопросительно глянул на Надю.

– Игнатьев Ваня… – подсказала она. – Иван Николаевич, тринадцать месяцев…

– Игнатьев Ваня Николаевич, тринадцать месяцев, – сообщил профессор в трубку. – Можно узнать, в какой его детдом определили?.. Хорошо, буду ждать, спасибо. – И профессор положил трубку, повернулся к Наде: – Она мне сегодня позвонит. Завтра приходи на второй тур, я тебе все скажу…

– Ой, спасибо!!!

Но профессор нахмурился:

– У тебя опять вид как с вокзала! Ты вообще где живешь?

– Ну, раньше я у Ванечки. А вчера они квартиру опечатали, так я это…

– Что «это»?

– Н-ну, это… Я… Ну… На Ярославском вокзале, действительно…

– Вот я и вижу! Просто какая-то вокзальная… – проворчал Джигарханян. И секретарше ректора: – Так! Звони коменданту общежития. От моего имени. Чтоб ее поселили в приличную комнату! Срочно! – И Наде: – Иди отоспись! И чтоб завтра была как штык надраенный!

На пятом этаже вгиковского общежития, на кухне, на конфорке стояла на малом огне жестяная банка с «ваксом». Помешав палочкой эту смолу, высокая и длинноногая Лара несла эту палочку к своей упертой в подоконник и оголенной до причинного места ноге, намазывала смолой ляжку у самого верха, прикладывала к смазанному месту кусок бязевой тряпки, прижимала и затем резко, рывком отрывала. Бязь отходила от кожи вместе со смолой и волосками, ляжка становилась идеально чистой.

Здесь же несколько абитуриенток, одетых по-домашнему в халатики, спортивные шорты и еще во что-то затрапезное – кто в бигуди, у кого мокрая голова завернута полотенцем, – варили кашу «Быстров», курили и обсуждали Надину ситуацию.

– Из детдома в любой момент ребенка могут продать за границу, – авторитетно говорила Лара.

– Как продать?! – ужаснулась Надя, сидя на подоконнике.

– Элементарно. За границей сплошные импотенты. Сами делать детей не умеют, приезжают сюда и…

– Если его сама Ельцина устроила в дом малютки, его никуда не продадут, – сказала молдаванка, чистя картошку.

– Сейчас! – возразила третья, грузинка. – Именно оттуда иностранцы и забирают детей – из лучших детдомов!

– Ну, это вообще беспредел! – возмутилась Надя. – У него своя квартира в Москве!

– Поверь мне, у тебя один выход, – сказала Лара, – выйти замуж и самой его оттуда вытащить. Легально.

– Ну вы даете! «Замуж»! – усмехнулась грузинка.

– А чё? Элементарно, – сказала четвертая и показала за окно: – Вон их, козлов, – пол-Москвы на «мерседесах»…

Действительно, внизу, под окнами общежития, гуртовались роскошные иномарки, это московские ухажеры кавказского разлива караулили будущих кинозвезд…

Тут на кухню вбежала еще одна юная кинодива с глазами Лайзы Минелли:

– Девочки! Достала голливудскую диету! Шарон Стоун, Деми Мур и эта, как ее, жена Тома Круза – все на ней сидят!

Все заинтересовались:

– Ну-ка! Ну-ка!

– Значит, принцип простой, – сообщила «Минелли». – Вот список продуктов! Сто грамм каждого продукта имеет свое количество жировых единиц, и в день таких единиц можно съедать не больше сорока. То есть, смотрите, икру и омары можно есть сколько угодно…

– Это нам не грозит, – сказала грузинка.

– А картошку? – спросила молдаванка.

– В ста граммах картошки – шестнадцать единиц, – сообщила «Минелли». – То есть в твоей сковородке еды на пять дней!

– А я за день съедаю и ни хрена! – сказала Лара. – Подруга, шла бы ты со своей диетой знаешь куда? Мы тут серьезным делом заняты, Надьку замуж выдаем.

– Как замуж? За кого?

– Да вот думаем. Но она боится.

– Чё – замуж боишься? – повернулась «Минелли» к Наде. – Целка, что ли?

– Ну! – подтвердила Лара.

– Ну и что? – сказала «Минелли» Наде. – Чему быть, того не миновать!

Тут на кухню вошла Зина, и все разом умолкли, глядя на нее в упор.

Зина с независимым видом взяла одну из сковородок с картошкой и унесла с кухни.

– Сучка гребаная! – сказала молдаванка. – Ребенку – сливовый сок…

– Знала бы я, что это ее сковородка, – нассала бы, сука буду! – заявила Лара и спросила у Нади: – Ты Достоевского читала? Все страдания мира не стоят слезы невинного ребенка. – И оторвала бязь от ляжки. – А ты замуж боишься. Смешно.

Электричка, грохоча, летела по Подмосковью. В вагоне, в простенках меж окнами, в обрамлении свастик красовались лозунги:

«Россия, стряхни с себя паразитов жидов!»

«Убей жида!»

«На этой линии общественный порядок охраняют раменские члены Российского Национального Единства».

Под одним из таких лозунгов – одни на скамье – сидели Надя и Лара.

Вагон был пуст, но по мере движения электрички постепенно заполнялся пассажирами.

Надя, держа в коленях свой заплечный рюкзачок-сумочку и пачку визиток, читала с визиток:

– Мамедов Имран Расимович, председатель совета директоров…

Лара, прищурившись, сказала после паузы:

– Нет, Мамедов отпадает. Следующий.

– Мамаладзе Вано Ризоевич, генеральный директор…

– Не годится. Дальше.

– Гужиев Армен…

– Слушай, к тебе что – одни чурки клеятся? – перебила Лара. – Ни грузины, ни армяне тебе не нужны.

– Почему? Разве у тебя сейчас не грузин?

– Это для другого. А тебе… Неизвестно, сколько у них там дома детей! Следующий.

Надя, пожав плечами, прочла со следующей визитки:

– Лукашенко…

– Ты что – Лукашенко сняла? – изумилась Лара.

– Наверное, однофамилец…

На остановке в вагон зашли новые пассажиры.

Надя прочла с новой визитки:

– Шапиро Борис Яковлевич, Русский купеческий банк.

– Еврей… – Лара, прикидывая, в сомнении покачала головой: – Нет, в принципе для мужа это ничего. Евреи не пьют. Но…

– Но что?

– Ладно, отложи в запас. И запомни: тебе нужен мужик, за которым и ты, и ребенок будете как за каменной стеной.

Надя прочла со следующей визитки:

– Кибицкий Павел Антонович, банк «Энергия века». Не помню, кто такой…

По вагону, уже полному пассажиров, в инвалидном кресле покатил молодой одноногий и однорукий парень в камуфляже и берете десантника. Держа на колене алюминиевую кружку, пел про Афганистан и матерей, которые получают «груз-200»…

А из другого конца вагона навстречу ему двигался патруль баркашовцев – трое молодых парней в черной гестаповской форме и с красными повязками на локтях. На повязках – свастика и буквы «РНЕ». Патруль сопровождал милиционер с погонами капитана.

– Документы! – говорили патрульные пассажирам. – Документы!..

Пассажиры послушно предъявляли паспорта, кто-то попробовал возмутиться:

– А вы по какому праву?

– А вы мне предъявите! – тут же вмешался капитан милиции. – Паспорт!

Тут патрульные остановились возле другого пассажира, пожилого кавказца. Рассматривая его паспорт, процедили:

– Так… Аслуханов… Прописан в Раменках… А что, Раменки уже Чечня, что ли?

Пожилой кавказец молчал.

Патрульный отдал паспорт капитану милиции:

– Здесь печать похожа на подделку.

– Пройдемте, – сказал капитан пассажиру.

– Да вы что? – испугался кавказец. – Я тридцать лет в Раменках живу!

– Ну и хватит, – сказал патрульный. – Россия теперь для русских.

– Пройдемте! – повторил капитан.

– Куда я пойду?! До Раменок еще!..

Один из патрульных, юный и скуластый брюнет, наклонившись к кавказцу, негромко попросил:

– Лучше встань и сам выйди, сука!

– Не выйду я. – Пожилой кавказец повернулся к другим пассажирам: – Люди!

Но пассажиры индифферентно отвернулись.

А двое патрульных загородили этого кавказца от вагона, скуластый коротким боксерским ударом ударил его под дых. Кавказец охнул, согнулся, двое других ловко и быстро заломили ему руки и почти волоком повели из вагона. А скуластый в сопровождении капитана милиции продолжил движение по проходу:

– Документы! Прошу документы!..

В другом конце вагона инвалид-афганец продолжал петь и собирать подаяние.

Поезд остановился на станции, в окно Наде и Ларе было видно, как патрульные баркашовцы вывели кавказца на платформу и сдали группе молодчиков в такой же гестаповской форме с повязками «РНЕ».

Надя попыталась встать:

– Они его бить будут!

– Сиди! – одернула ее Лара. – Ну, теперь тебе все ясно? Сегодня без мужика за спиной жить невозможно.

Поезд тронулся, группа баркашовцев, окруживших кавказца, осталась на уплывающей за окном платформе.

Скуластый юноша-патрульный подошел к скамье, на которой сидели Надя и Лара.

– Паспорта! Документы!

– А ты кто такой? – сказала Лара.

– Что-о? – изумился скуластый.

Лара медленно поднялась во весь свой рост и оказалась на голову выше скуластого.

– Я Иванова, – сказала она сверху вниз. – И не тебе, татарские зенки, у меня документы проверять!

Скуластый опешил:

– Да я русский. Ты чё?

– Ты – русский?! – усмехнулась Лара. – Ты на себя в зеркало давно смотрел? – И села, небрежно повернулась к капитану милиции: – Уведите его! Пока я тут Куликово поле не устроила!

– Пошли, оставь ее, – сказал капитан скуластому, и они оба ретировались. Скуластый говорил на ходу:

– Да я русский, ей-богу!..

«Афганец», проезжая мимо девушек, молча отдал Ларе честь и уехал.

– Ты разве Иванова? – негромко спросила Надя. – Ты же Сташевская…

– Тихо, актриса! – ответила та. – Это был этюд. Я паспорт забыла…

В двухэтажном кирпичном здании с незаконченным ремонтом часть стен была с обнаженной дранкой и без штукатурки. Директриса Дома малютки, махонькая, как Евдокия Германова, шла по комнатам-палатам. В первой палате 30 или 40 грудных малышей возраста до восьми месяцев лежали в некрашеных деревянных кроватках. Они были не в памперсах, а в серых тряпичных пеленках. Сиротно копошились, теряли соски, хныкали. Нянька в застиранном халате возилась с одним из них.

Во второй палате, в загончике за низким барьером, были малыши от восьми месяцев до полутора лет. Тоже в матерчатых подгузниках, кто босиком, кто в блеклых носках… Ползали, сосали пальцы, пытались встать и ходить. Игрушек почти не было. Да они и не очень нужны – дети были какие-то вялые, заторможенные и с трагически пустыми глазами…

За директрисой шли Лара и Надя.

Директриса на ходу говорила низким прокуренным голосом:

– Работы у меня сколько угодно! И ночные няньки нужны, и дневные. Только платить мне нечем. Видите, что делается? Ремонт начали и бросили – ни Москва, ни область уже третий месяц не дают ни копейки. И бастовать не можем, дети – это ж не уголь, их не бросишь. Даже не знаю, что вам сказать…

– Понимаете, мы согласны и без зарплаты, – ответила Лара. – Нам справки нужны о практике. Мы в пединститут поступаем. У нас стажа не хватает…

Ванечка, сидевший в загоне с остальными малышами, увидел Надю и уставился на нее, Надя на ходу дернулась было к нему, но Лара резко одернула ее, и все трое, пройдя через палату, вышли из нее.

Следом раздался Ванечкин рев.

– Это новенький, – сказала директриса, идя по коридору. – Остальные, когда видят взрослых, уже и не плачут. Я прошу нянек хоть десять минут в день каждого подержать на руках. Конечно, ужасно, что у меня нет для них ни витаминов, ни даже памперсов. Но куда хуже, что они растут без любви. Кем они вырастут без любви? – Она зашла в свой кабинет и взяла трубку звонившего телефона: – Да! Слушаю!.. Кого? Недоношенного?.. Ну, Сергей Ильич, ну, вы же знаете, как я к вам отношусь! Я б сама от вас родила! А вы мне… Ну, я вас очень прошу: пусть его в роддоме хоть до месяца доведут!.. – И бросила трубку, сказала в сердцах: – Блин! Детей бросают! Зарплату не платят! Какая-то страна вся брошенная… – Наде и Ларе: – Так что мне с вами делать? Ведь через два дня сбежите!

– Нет, нет! Что вы! – разом возразили они.

– Ладно! – Директриса закурила. – Значит, так. Беру с испытательным сроком. Работа – неделю в ночь, неделю – днем. Поселю наверху, в медчасти, там есть раскладушки. На экзамены можете ездить. Если месяц продержитесь, дам справку, что работали полгода. И рекомендацию в пединститут. Годится?

– Спасибо! Конечно!..

Толкнув Надю локтем, Лара посмотрела на свои ручные часики:

– Тогда я смотаюсь в Москву за вещами.

– Ну вот, одна уже слиняла! – сказала директриса.

– Нет, что вы! – возразила Лара. – Я туда и обратно!

«Германова» устало отмахнулась:

– Езжай! – И Наде: – Ты-то остаешься?

Но Надя не успела ответить – на столе зазвенел телефон, «Германова» взяла трубку.

– Алло! Ой, Пал Антоныч! Рада вас слышать! Мы? Скучаем без вас… – И махнула Наде и Ларе на дверь.

Надя и Лара вышли, Лара сказала:

– Все, с тебя бутылка.

В конце июля жара по ночам спадала, за окнами Дома малютки стрекотали цикады, и невесомый ночной туман плыл над лугами…

Как написал бы Довженко, «среди этих росистых туманов и хрупкого запаха яблок», в полутемных палатах Дома малютки, на своих клеенчатых матрацах копошились во сне грудные дети и годовалые малыши. Их много, их очень много – кто спит, кто плачет, кто соску сосет, кто – палец.

Над ними жужжали комары, кусались.

Малыши просыпались, садились, обиженно плакали и кулачком вытирали слезы.

Вслед за ревом одного пускались в рев соседи в соседних кроватках.

Кто-то из малышей просто сидел и молча раскачивался взад-вперед, как истукан или старый еврей на молитве. Кто-то лежал с открытыми глазами, философски созерцая не то потолок, не то весь этот безжалостный мир.

А кто-то дрался во сне, отбиваясь от приснившегося кошмара…

Надя в одной палате, вторая нянька в соседней всю ночь переходили от кроватки к кроватке – меняли пеленки, давали соски, укладывали на правый бок или брали на руки и укачивали, расхаживая меж кроваток…

Так на фронте, в тумане ходили санитарки по полю боя, спасали раненых…

Но даже когда няньки брали этих детей на руки, у малышей были какие-то странные, словно потусторонние или замороженные глаза. Только Ванечка, едва Надя брала его на руки, тут же обнимал ее своими ручонками. А Надя, став с Ванечкой у окна, молилась вслух:

– Боженька! Дева Мария! Дорогие! Родненькие! Помогите нам, грешным! Ну пожалуйста!..

Эта молитва поднималась над Домом малютки, над ночными лугами, лесами и туманами и еще выше, над всей Россией, брошенной в тот 1998 год Господом Богом. Или забытой…

Кто слышал ее?

А днем в двух больших баках кипели и варились детские подгузники и пеленки. Надя и другие няньки, стоя в пару над баками, какими-то черпаками вычерпывали отстиранное и шлепали в жестяное корыто. Еще одна нянька заглянула в открытое окно прачечной:

– Девки! Идите помогите!

Надя выглянула в окно.

Во дворе дома, у несуществующих ворот, стоял «кадиллак» с открытыми дверьми и распахнутым багажником. Из багажника и салона машины шофер выгружал ящики с детским питанием «Хипп», «Baby», сухой молочной смесью «Бона» и фруктовыми консервами фирмы «Гербер».

Надя и еще три няньки перетащили эти продукты в дом, шофер закрыл багажник, щеткой и бархатной тряпицей вытер кожаные сиденья «кадиллака».

А из дома, из кабинета директрисы вышел Павел Кибицкий, направился к «кадиллаку». Надя с последним ящиком «Хипп» шла ему навстречу. Их глаза встретились, но он прошел мимо, не узнав ее.

Надя взошла на крыльцо, Кибицкий уже от машины все-таки оглянулся, поморщил свой лоб, но так и не вспомнил, сел в машину, и «кадиллак» уехал – с крыльца была видна его крыша, проплывшая за забором.

Тут на крыльцо выбежала директриса с кожаной борсеткой в поднятой руке:

– Пал Антоныч! Павел!.. – И огорченно: – Блин, борсетку забыл…

– А кто это, Дина Алексеевна? – спросила Надя.

– Наш спонсор, Кибицкий. Эти банкиры хоть и жулики, но у некоторых все-таки есть совесть.

Длинный автомобильный гудок прервал их беседу, обе посмотрели в сторону этого гудка.

За забором возникала крыша «кадиллака» – машина задним ходом шла назад к несуществующим воротам.

– О, вспомнил! – сказала Германова и побежала с борсеткой к воротам.

Надя, поглядев ей вслед, заторможенной походкой поднялась на второй этаж, зашла в медпункт. Здесь на стенах висели стандартные врачебные плакаты «БЕРЕГИ МАТЕРИНСТВО!», диаграммы роста и веса детей и призыв «СРОЧНО СДЕЛАЙ ПРИВИВКУ ОТ ОСПЫ!». А из мебели, помимо высокого столика для осмотра ребенка и стеклянных медицинских шкафчиков, здесь стояла Надина раскладушка.

Подойдя к настенному зеркалу, Надя посмотрела себе в глаза и перевела взгляд за окно.

Там, у несуществующих ворот Дома малютки, стоял «кадиллак» Кибицкого. Нагнувшись в открытую дверь машины, директриса, переминаясь с ноги на ногу, кокетливо крутила задом. Потом закрыла эту дверь, помахала рукой вслед укатившей машине, повернулась и медленно, эдак задумчиво и по кривой пошла к дому, на ходу поддев ногой какую-то гальку…

Две няньки приносили раздетых малышей купаться – по одному на каждой руке. Надя и еще одна нянька, пожилая, – распаренные и голые по пояс – купали малышей в двух больших пластиковых корытах. Дети радостно барахтались в воде и играли с надувными крокодильчиками и утятами…

Подняв голову, Надя – вся мокрая и простоволосая – вдруг увидела перед собой Кибицкого с двумя голыми малышами на руках – по одному на каждой.

– Ой! – испугалась она и закрыла руками голую грудь. – А вы тут как…

– Я вакцину привез, от коклюша, – улыбнулся Кибицкий, глядя на ее руки, прикрывающие грудь.

– А Дины Алексеевны нет, она в министерстве…

– Я знаю, но в министерстве нет вакцины. А мне из Парижа прислали, Ростропович. Вот, – он показал на малышей, – решил вам помочь. Можно?

– Я уже закончила, мне на электричку…

Один из малышей на его руках заплакал и засучил ногами, Кибицкий чуть не выронил его.

– Ой, держите, а то уроню!

Надя рефлекторно подставила руки, подхватила ребенка.

Держа на руках второго малыша, Кибицкий залюбовался полуголой Надей с ребенком в руках.

– Мадонна! Усыновите меня, – сказал он, не отводя глаз от ее груди.

Держа ребенка одной рукой, Надя второй влепила Кибицкому пощечину.

Да так, что он покачнулся.

Кибицкий оторопел:

– Ты что? Сдурела?

– Скажите спасибо, что у вас ребенок в руках…

Кибицкий, смутившись, уже не знал, куда деть второго ребенка.

– Давайте уж… – сказала Надя. – И идите отсюда! Нахал!

– Я хотел помочь…

– Идите!

Кибицкий ушел, а пожилая няня, купая ребенка, заметила:

– Банкир, бля! Они думают, что за деньги все могут!

– Я этих двух докупаю, и все, ладно? – сказала Надя. – У меня завтра экзамен.

Но как она ни спешила, а выбежала из Дома малютки только затемно. И бегом припустила, чтоб успеть к электричке. Свернула со двора на улицу и увидела – у тротуара стоит «лексус» Кибицкого. Она прошла мимо, «лексус» тронулся, окно в машине опустилось.

– Садись, я подвезу, – сказал Кибицкий, ведя машину рядом с ней.

Надя с независимым видом молча шла вперед.

Где-то вдали прогудела и проклацала проходящая электричка.

– Электричка ушла, ты опоздала, – сказал он.

– Будет другая, – бросила она на ходу.

– Следующая через час.

– А вы откуда знаете?

Он кивнул на свой мобильный:

– Я звонил, узнал расписание. Следующая в 21.20.

Некоторое время Надя молча и независимо шла рядом с машиной. Затем повернулась, открыла дверь и села в машину.

– Мне только до метро!

Кибицкий пожал плечами:

– До метро так до метро…

Машина отчалила от тротуара и набрала скорость, окно с правой стороны автоматически поднялось.

Надя сидела прямая как аршин, глядя строго вперед.

Кибицкий присмотрелся к ней сбоку и озадачился:

– Мне кажется, я тебя уже подвозил. А? На Красной Пресне…

– На Красной Пресне была другая, – мстительно ответила она.

– Да?.. Но я точно помню, что я… О! Вспомнил! Ты же актриса, во ВГИК поступала! Провалилась?

– Ничего не провалилась!

Он улыбнулся:

– Ну как же! Мне сказали, ты здесь стаж набираешь, в пединститут сдаешь. Значит, во ВГИК провалилась. Но это не страшно…

Почувствовав себя в ловушке, Надя нахмурилась:

– Никуда я не провалилась. Я в оба поступаю. И туда, и сюда.

– А! Ну, это правильно, детка. За двумя зайцами…

– Я вам не детка!

– Хорошо – Наденька.

– И не Наденька.

– А кто?

Она резко повернулась к нему:

– Я – Надежда! Ясно?

Он посмотрел ей в глаза:

– Чья?

Надя отвернулась:

– Ничья.

– Уже хорошо, – сказал он. – Ноль-ноль в нашу пользу.

Она удивилась:

– Как это?

Кибицкий не ответил. Некоторое время они ехали молча. Надю стало клонить ко сну. Кибицкий увидел это и нажатием кнопки включил музыку – какую-то расслабляющую мандолину с шумом прибоя и пением птиц.

Надя тут же напряглась:

– Что это?

– Радио.

Надя расслабилась:

– А-а-а…

Еще минуту она боролась со сном, заставляла себя держать глаза открытыми. И вдруг подскочила, испуганно щупая спинку своего сиденья.

– Ой, у вас машина горит!

– Это не машина, – ответил он. – Это «климат-контроль». Когда включаешь кондиционер, сиденье автоматически подогревается. Чтоб спина не мерзла. И попа…

– А-а…

Надя снова успокоенно уселась, изо всех сил стараясь удерживать глаза открытыми.

Кибицкий движением пальца чуть прижал на руле кнопку настройки радио, и расслабляющая музыка стала чуть тише.

– Устала?

– Я сутки работала…

– Можешь откинуть сиденье и поспать.

– Еще чего!

Но через минуту она уже спала.

Кибицкий нажал еще одну кнопку на подлокотнике, и спинка Надиного сиденья медленно опустилась. Надя, поджав под себя ноги, сонно повернулась на бок.

Кибицкий, ведя машину, посмотрел на ее поджатые ноги, попку, талию, затылок…

Тут у него зазвенел мобильник, он схватил трубку и, косясь на спящую Надю, сказал шепотом:

– Да, мама… Громче не могу, у меня совещание… Да ни с какой не с девушкой, с чего ты взяла?.. Мам, прекрати! Я уже большой мальчик!.. Хорошо… Спи…

Дав отбой, Кибицкий остановил машину у светофора, перегнулся через свое сиденье назад, взял с заднего сиденья плед и укрыл Надю.

Светофор сменился на зеленый.

Проснулась Надя резко, как от толчка. Рывком села на сиденье, испуганно оглянулась по сторонам.

Она одна в закрытой машине… вокруг ночь… слева и справа еще несколько темных машин… сзади кирпичная стена… поодаль неясные огни какого-то дома с неоновой рекламой… а прямо перед машиной стоит темный верзила в униформе и, глядя на Надю, говорит с кем-то по мобильному телефону.

Надя рванула дверцу, но та оказалась запертой. В панике Надя стала дергать ее, но тут верзила подошел к машине, жестом подсказал ей поднять дверную кнопку-защелку.

Надя нашла защелку, отжала, распахнула дверь.

Но верзила в форме преградил ей путь и сказал в телефон:

– Она проснулась. Хорошо… – И Наде: – Стой!

– А в чем дело? Где я?

– Не сцы, подруга, – сказал верзила, – он нормальный мужик, сейчас придет.

Действительно, с крыльца дома, освещенного огнями и неоновой рекламой «Антонио», уже спускался и шел к машине Кибицкий с телефоном в руке. Сунув охраннику десятидолларовую купюру, сказал Наде:

– Выспалась? Пойдем поужинаем.

– Какой «поужинаем»?! – возмутилась она. – Где тут метро?

– Уже закрыто…

– Как закрыто? Который час? – Она взглянула на часы. – Боже мой!

Кибицкий усмехнулся:

– Ты спала шесть часов. За это время мы всю Москву объехали.

Надя обмякла, сказала в отчаянии:

– Но мне в общежитие… У меня утром экзамен…

– Отвезут тебя в общежитие. А экзамен не сдают на голодный желудок. Пошли к Табакову.

– К какому еще Табакову?!

– В «Антонио». – Он кивнул на здание с огнями и неоновой вывеской: – Это ресторан Табакова и его партнеров. Идем.

Надя не поверила – у Табакова ресторан?

– Вы врете.

Кибицкий усмехнулся, по-пацански зацепил ногтем большого пальца свой зуб:

– Гад буду!

Под самым потолком по наклонному желобу катился трехпудовый шар и падал с неотвратимостью рока…

Под ним, в трехэтажном «Антонио», дым стоял коромыслом, на сцене зажигала певица, а в зале было полным-полно банкиров и бизнесменов с девушками не то из эскорт-сервиса, не то из модельных агентств. Министры, знаменитости, телеперсоны, фотографы со вспышками.

Кибицкий, держа Надю за руку, уверенно шел сквозь толпу в глубину зала, говоря на ходу:

– Антон, сын Табакова, тут один из хозяев. Но я не соврал – Олег Павлович тоже здесь…

– Ой, какие люди! Здравствуйте, Павел Антоныч! – сказала какая-то полуоголенная дама с тонной косметики на лице, знакомом по телеэкрану.

– Привет, дорогая! У вас тут с размахом!

– А то ж! Юбилей! – ответила она и окинула Надю кинжальным взглядом. – Ты тоже с размахом…

Пара фотографов тут же ослепили их вспышками фотокамер.

Идя за Кибицким, Надя на ходу ошарашенно оглядывалась на узнаваемые лица знаменитостей. А он все тащил ее сквозь толпу:

– Идем, идем… – И на ходу отвечал на пожатия рук и приветствия знаменитостей: – Привет… Рад видеть…

– О, ты мне нужен! – сказал один из них. – В субботу берем чартер, летим в Барселону на футбол. Наши играют с Испанией. Ты летишь?

– Я не летаю.

– Почему? – изумился знаменитый.

– Высоты боюсь.

– Блин! – огорчился знаменитый. – Я думал, ты чартер оплатишь.

Надя на ходу спросила:

– Откуда вы всех знаете?

– Это мои клиенты, – ответил он через плечо и остановился перед длинным шведским столом.

Как писал когда-то Виктор Шкловский, на столе еды было столько, сколько съесть нельзя. Во всяком случае, Надя такое видела впервые. Блюда с овощными, мясными и рыбными салатами стояли меж высоких ваз с заморскими фруктами и противнями с запеченными осетрами, копчеными угрями и молочными поросятами.

– Та-ак… – недовольно протянул Кибицкий. – А устрицы уже съели, вот публика! – И Наде: – Ты себе набирай вот в тарелку. – И ушел к бармену: – Сережа!

– Виски? – спросил бармен.

– Со льдом…

С бокалом виски Кибицкий вернулся к Наде и наклонился к ее уху, чтобы перекричать шум:

– Что ты пьешь?

– Я не пью.

Кибицкий посмотрел на ее тарелку. Там – скромненько – лежала какая-то морская мелочь и ложка салата. Он возмутился:

– Да что ты?! Дай сюда!

Отнял тарелку и положил все подряд – большие куски запеченного осетра, креветки, крабовый салат и прочие морские деликатесы.

– Не надо! – крикнула Надя через шум. – Я не голодная…

– Еще бы! Если я сплю шесть часов, я встаю абсолютно сытый! Идем! Нужно место найти…

Надя озадаченно последовала за ним, так и не поняв – это он над ней издевается или просто шутит.

Администратор ресторана преградил им путь:

– Павел Антонович, я же вам столик держу!

– Правда? Спасибо!

Через минуту, сидя за столиком, Надя уже уплетала за обе щеки, Кибицкий, сидя напротив, смотрел на нее с улыбкой. Кто-то из знаменитых, проходя, положил ему руку на плечо:

– Паша, ты сбросил ГКО?

– И не собираюсь!

– Но имей в виду – французы уже сбежали с нашего рынка!

– Так это ж французы! – И Кибицкий подмигнул Наде: – Они от нас всегда драпали!

– И немцы ушли!

– А немцы тем более!

– А если серьезно? – спросил знаменитый.

– Я вчера был у Дубинина, – ответил Кибицкий. – Он сказал, что будет держать рубль за счет золотого запаса. А золота у нас!..

Тут еще одна теледива хмельно наклонилась к Кибицкому, соблазнительно открывая перед ним полную перспективу своего глубокого декольте.

– Пал Антоныч, вы знаете, как я вас люблю?!

– Еще нет…

– Безумно! – призналась теледива и сказала еще интимнее, с грудным придыханием: – И поэтому – между нами: рубль не грохнется? Я могу спать спокойно?

– Смотря с кем. Кто у тебя сейчас?

– Фу, какой вы противный! – И теледива подняла глаза на Надю: – Девушка, бросьте его!

Администратор принес Наде высокий бокал яблочного сока, а Кибицкому розетку с жюльеном.

– Павел Антонович, там Борис Немцов спрашивает, нельзя ли вас отвлечь на минутку.

– Боюсь, что нет. Я с дамой.

– Да вы идите, чего там! – сказала Надя.

– Ты разрешаешь?

– Угу, – ответила она с полным ртом.

– Спасибо. Тогда я сейчас…

Кибицкий ушел и действительно вскоре вернулся, пробираясь через толпу. Вырвавшись из очередных объятий каких-то полузнаменитых красоток и отпивая из своего бокала, подошел к столику. Надя сидела над опустевшей тарелкой, старательно вытирала ее хлебом…

Кибицкий, уже хмельной, сел рядом.

Проходивший мимо мужчина несильно хлопнул его по плечу, Кибицкий удержал его за руку, усадил за свой стол.

– Знакомься, Ян. Это Надя, будущая звезда экрана. А это Ян, хозяин самого крупного книжного издательства. Мы с ним знаешь как начинали? В Риге на улице книгами торговали. В восемьдесят пятом, студентами, ага! Приезжали в Москву, покупали четыре чемодана книг и везли в Ригу. И однажды в поезде – ты не поверишь! – ночью… Ты помнишь, Ян? Ночью, Надя, мы с ним спим в общем вагоне. И я слышу сквозь сон, как кто-то с меня сапоги снимает…

– И с меня… – сказал Ян.

– Так, дернет чуть-чуть и уходит… – продолжал Кибицкий.

– И с меня… – сказал Ян.

– А через пару минут – опять чуть дернет и уходит…

– И с меня… – сказал Ян.

– А мы с Яном после армии еще в кирзе ходили, – объяснил Кибицкий. – Ну, я лежу, думаю: ладно! Сейчас он снимет с меня сапоги, я встану и как ему врежу!..

– И я… – сказал Ян.

– Но когда этот вор снял с меня сапоги до половины…

– И с меня…

– Поезд останавливается, этот мужик вдруг хватает два наших самых больших чемодана и – к выходу!

– Мы вскакиваем… – сказал Ян.

– Подожди! – перебил Кибицкий. – Мы вскакиваем, а бежать не можем – ноги в голенищах! Представляешь? Два идиота, сапоги на ногах болтаются! А вор с нашими чемоданами спрыгивает себе на станции, и поезд отправляется!..

Надя невольно разулыбалась, представив себе эту картину.

– Но самое смешное не это! – сказал Кибицкий. – Самое смешное, я думаю, было, когда он притащил эти чемоданы домой, открыл, а там – сплошной Майкл Крайтон! Полное собрание сочинений!

Надя засмеялась, а Кибицкий допил свое виски и продолжил, все больше хмелея:

– Так мы начинали. Учились на инженеров, а теперь у Яна издательство, у меня банк. Я Гобсек. Кровосос. «Кровососы и мародеры! Верните зарплату шахтерам!»

– Как мама? – спросил у него Ян.

– Мама лежит. – Кибицкий повернулся к пробиравшемуся через толпу официанту с подносом.

– У него мама парализована, – объяснил Наде Ян.

Кибицкий снял с подноса бокал с виски и сказал Яну:

– Слушай, Немцов мне сейчас сказал: спокойно, никакой девальвации не будет, всё под контролем! Но… Посмотри на этих людей. Не дай Бог, завтра что-то случится, они меня зарежут. И ты, кстати, тоже… – И Наде: – Ну, выпей что-нибудь. С нами, с буржуями. Давай я тебе наливку возьму. Тут знаешь какая наливка?! Антон сам делает!

– Спасибо, не нужно, – ответила она. – И вам тоже больше нельзя. Вы уже…

– Плевать! – хмельно отмахнулся Кибицкий. – Жизнь – только миг…

– А как вы машину поведете?

– А никак! На такси поедем. Ты поедешь ко мне?

Надя посмотрела на него в упор и, чеканя каждое слово, сообщила:

– Я – поеду – в общежитие. Вам ясно?

– Видал? – сказал Яну Кибицкий и повернулся к Наде: – Ну и еж-жай! – Он хмельно достал из кармана пачку денег и бросил перед Надей на стол: – Еж-ж-жай!

Надя встала:

– Эх вы! А ее детдому помогаете! Засуньте ваши деньги знаете куда?

Nike… Nike… Nike… – кроссовки с фирменным клеймом «Nike» ступали по полу. Это директриса Дома малютки водила по палатам толстую супружескую пару американцев в джинсах, белых носках и кроссовках «Nike».

– Здесь у нас грудные, до семи месяцев…

Переводчица переводила американцам на английский:

– Here we have babies up to six month…

А Надя, сидя в кабинете директрисы, говорила по телефону:

– Мам, не волнуйся, мне последний экзамен остался, сочинение! И все! Но я домой не приеду, у меня тут дела… – И, увидев вошедшую директрису, поспешно встала. – Все, мамуль! Пока! Спасибо, что позвонила! – Надя положила трубку. – Извините, Дина Алексеевна, это мама позвонила, из Уярска…

– Ладно, – сказала директриса. – Достань мне документы этого твоего любимчика, Игнатьева.

– А что с ним? – встревожилась Надя.

– Американцы его забирают.

Надя растерялась:

– Как это забирают? Куда?

– Куда, куда! – Директриса стала сама перебирать папки в шкафу. – Я ж тебя просила расставить по алфавиту.

Надя подскочила к ней вплотную:

– Куда они его забирают, Дина Алексе…

– Отойди, ты чё? – перебила директриса и достала папку Ивана Игнатьева, стала листать его документы. – Они его с ходу выбрали. Еще бы! Такой живой мальчик! И пусть едет – хоть там будет жить как человек!.. – Села за стол и добавила: – Вот дожили! Своих детей отдаем за границу и радуемся…

Надя взяла себя в руки:

– Дина Алексеевна, когда?

Директриса, читая документы, закурила.

– Что когда?

– Когда они его забирают?

– Ну, не сегодня. Документы должны через суд пройти. А что?

Надя облегченно выдохнула.

Назавтра, ранним утром, электричка несла ее в Москву. Стоя у открытого окна, Надя достала из сумки-рюкзачка свою тетрадку, открыла ее, почитала свои стихи на первой странице, на второй… Вздохнула, решительно порвала на части каждую страницу и протянула в окно.

Ветер вырвал эти листы и унес, в руках у Нади осталась лишь фотография Сергея Бодрова. Порвать ее у нее не было сил. Она поцеловала эту открытку и отдала ветру за окном.

И ветер, поднятый электричкой, еще долго кружил эту фотографию над рельсами…

Надя прикатила во вгиковское общежитие, предъявила дежурному коменданту свою экзаменационную книжку и пошла по лестнице наверх, на женский этаж.

Там в коридоре уже сонными сомнамбулами шли в туалет и из туалета несколько абитуриенток, кто-то нес чайник на кухню.

Надя зашла в 506-ю комнату, где на двух койках спали Лара и грузинка, а третья койка, Надина, была пуста и аккуратно застелена.

Надя упала на свою койку и стала рыдать.

Лара и Изольда сонно открыли глаза.

– Что случилось? – спросила Лара.

– Он умер? – спросила Изольда.

Надя села в кровати, вытерла слезы.

Лара не выдержала:

– Ну!..

– Девочки, – мертвым голосом сказала Надя, – я замуж выхожу…

Изольда села на своей койке:

– За кого?!

– Еще не знаю, – сказала Надя. – Дайте из одежды что-нибудь приличное.

– «Тореадор, смелее в бой, там ждет тебя…» – насмешливо напевала Лара, пока Надя мыла волосы.

А тем временем в Горках-9 президент Ельцин устраивал головомойку Кириенко и другим членам правительства в связи с надвигающимся финансовым кризисом.

В общежитии ВГИКа подруги наводили Наде боевой макияж…

А в Белом доме Кириенко проводил с председателем Центробанка Дубининым, министром финансов Задорновым и главой Государственной налоговой службы Федоровым очередное совещание по антикризисной программе.

В общежитии ВГИКа Надя примеряла платья своих подруг…

А Российское правительство выбросило на рынок еще один выпуск евробондов.

В полном боевом блеске Надя вышла из общежития…

А бывший председатель правительства Виктор Черномырдин и исполнительный секретарь СНГ Борис Березовский на элегантном самолете «гольфстрим» вылетели в Крым на встречу с президентом Украины Леонидом Кучмой.

Надя королевой шла к метро…

А Борис Ельцин с женой, дочерью Леной и девятимесячным внуком Ваней прибыл на Валдай для продолжения своего отпуска.

Надя ехала в метро…

А стартовавший с Байконура корабль «Союз ТМ-28» с российским экипажем на борту успешно вышел на орбиту, и космонавты приступили к научным исследованиям…

Надя, сверяясь с адресом на визитке, принцессой шагала по проспекту…

А Чубайс на лимузине и в сопровождении охраны мчался в отель «Президент» на очередную встречу со Стенли Фишером из Международного валютного фонда.

Надя была так неотразима и так сверкала оголенными плечами и коленками, что на нее снова оглядывались мужчины и какой-то жуир на «мерседесе» пристроился рядом, открыл окно: «Девушка, вас подвезти?»

«Девальвации не будет, это я заявляю твердо и четко, – вещал по телевидению президент. – И я тут не просто фантазирую, это все просчитано, каждые сутки проводится работа и контроль…»

Надя подошла к зданию с вывеской «БАНК “ЭНЕРГИЯ ВЕКА”» и показала охранникам визитку Кибицкого…

А Кибицкий в это время проводил совещание акционеров банка.

– Вы видели выступление Ельцина? Почему вы считаете, что это вранье?

– Потому что! – отвечали ему акционеры. – Обвал будет со дня на день, а у нас ГКО на 240 миллионов. Ты их закупил…

– Не я закупил, а правительство обязало все банки купить ГКО и дало гарантии! – перебил Кибицкий.

– Этими гарантиями можно уже знаешь что? – сказали ему.

– Что?

– Мы можем продать ГКО?

– Вы хотите, чтоб я их продал? Пожалуйста! Если сегодня выбросить ГКО на биржу, мы теряем 80 миллионов! Ваших денег! И еще нас взгреет Центробанк: почему допустили убытки вкладчиков на гарантированных государством бумагах…

Тут вошел секретарь, наклонился к Кибицкому и что-то зашептал. Кибицкий в недоумении пожал плечами:

– Кто такая?

Секретарь наклонился еще ближе, объяснил.

– Хорошо, пусть ждет, – бросил Кибицкий, и секретарь ушел.

А совещание продолжалось, Ян сказал:

– О девальвации трендят с марта месяца! Когда срок выплаты по нашим ГКО?

– Первого сентября, через три недели, – ответил Кибицкий.

– И сколько мы выручим?

– Полный возврат и сорок процентов прибыли.

– Так неужели Центробанк не продержится еще три недели?

– Все, ставлю на голосование, – объявил Кибицкий. – Кто за то, чтобы немедленно сбросить все ГКО?

Часть акционеров подняли руки, и их оказалось шесть – ровно половина собравшихся.

– Знаешь что? – сказала Яну тридцатилетняя дама с «химией» на голове. – Если вы блокируете наше решение, вы должны взять на себя ответственность за риски.

Куря сигару, Ян хладнокровно ответил:

– А если мы выиграем, ваши доходы становятся нашими. Идет?

Между тем Надя, следуя за дежурным охранником, зашла в лифт и стала подниматься.

А в кабинете Кибицкого атмосфера накалилась.

– Павел, есть устав банка, – сказал Ян. – При голосовании пятьдесят на пятьдесят окончательное решение принимаешь ты. Вот и принимай.

– А для чего я вас собрал? – отбивался Кибицкий.

– А для чего мы тебя выбрали президентом?

– А ты знаешь, что на биржах грохнулись цены на нефть?

– Идет всемирный кризис, в Китае уже девальвировали юань!..

Кибицкий постучал по графину:

– Все! Закрыли базар! – И встал. – Я еду в Центробанк, а потом решу…

И вышел из кабинета, бросил секретарю:

– Я к Дубинину.

Секретарь хотел что-то сказать, но Кибицкий уже вышел из приемной и в двери наткнулся на Надю.

– Здравствуйте, – сказала она.

– А, это ты… – ответил он на ходу, направляясь к лифту.

Она поспешила за ним:

– Пал Антоныч, минуту!

Он подошел к лифту, нажал кнопку и ответил на звонок мобильного:

– Да, мама! Что? Какая соседка? Мама, я тебя умоляю! Нет никакого кризиса!.. Слушай, ну кто лучше знает – твои соседки или Дубинин?

Двери лифта открылись, Кибицкий вошел в кабину, Надя последовала за ним.

– Все, мама! – сказал в трубку Кибицкий. – Я спешу!

Двери закрылись, лифт тронулся, Кибицкий повернулся к Наде:

– А тебе чего?

– Женитесь на мне! – решительно сказала Надя.

Он не врубился:

– Что-о?!

– А то! Посмотрите на себя. Вам сколько? Сорок восемь? Пятьдесят? А вы все за девушками по улицам катаетесь! Ну сколько можно так обтираться по жизни? Мужчина не должен так жить!

Это, конечно, был заранее заготовленный монолог, но Кибицкому он понравился, он усмехнулся:

– Да? А тебе-то сколько?

– Ну, в том-то и дело! – сказала Надя. – Мне восемнадцати нет. Но у меня ребенок…

– Как? – удивился он. – Уже?

– Да не мой, не мой! У него родители погибли в аварии. Как раз там, на Пресне, у мебельного. И его нужно срочно усыновить, а то его в Америку увезут…

Лифт остановился, Кибицкий вышел из кабины, мимо вахтеров прошел на улицу к «кадиллаку» и джипу с охраной. Но Надя, не отставая, следовала за ним, говоря на ходу:

– Женитесь на нас, мы будем вас очень любить, я обещаю! Очень!

– Еще бы! – насмешливо ответил он, подходя к открытой двери «кадиллака». – Ты меня видишь третий раз в жизни.

– Это не важно! Вы хороший человек, детдому помогаете…

– Детка, – вдруг серьезно сказал Кибицкий, – ты хоть знаешь, что сейчас в стране творится?

У него снова зазвонил мобильник, он сказал в трубку:

– Алло! – И вдруг изменился в лице: – Что-о?! Кто сказал? Дубинин??? Да он же мне вчера…

Кибицкий буквально бросился в машину и резко захлопнул дверь. Надя схватилась за дверную ручку:

– Постойте!..

Но могучая, как кувалда, рука подоспевшего охранника тут же отстранила ее от «кадиллака», и «кадиллак» в сопровождении охранного джипа стремительно рванул прочь.

Да, именно в эту минуту председатель Центробанка Дубинин публично сознался, что у государства осталось 15 миллиардов долларов и что еженедельно только на поддержание рубля Центробанк тратит миллиард. То есть денег у Российского государства – ноль, полное банкротство, ни армии, ни чиновникам, ни врачам платить нечем.

Дефолт наступил.

Грянули забастовки в Сибири, в Сыктывкаре, на Урале…

Сидя на Горбатом мосту, шахтеры во главе со своим руководителем вовсю стучали касками, в паузах кормили бродячих собак и гнали от себя юного священника, который подсел к ним с Библией в руках.

– Парень, шел бы ты отсюда!

– И не подумаю, – отвечал священник, стараясь попасть в цезуры ритмичного стука касок. – Разве без веры можно победить?

А каски – стук-стук-стук.

– Без веры победить нельзя…

А каски: стук-стук-стук…

– Смотрите: пока люди верили коммунистам… – говорил священник.

Каски: стук-стук-стук…

– Советская власть держалась…

Каски: стук-стук-стук.

– А как перестали верить, так все и грохнулось…

Каски: стук-стук-стук…

– А в Бога люди верят тысячи лет… И будут верить тысячи лет… И поэтому с верой в Бога мы победим… Отче наш, иже еси на небесех!..

А каски: стук-стук-стук…

– Да святится имя Твое… Да приидет царствие Твое…

И четверо шахтеров повторили за ним:

– Да приидет царствие Твое… – И касками: стук-стук-стук…

– Да будет воля Твоя… – возвысил голос священник.

И шахтеры за ним:

– Да будет воля Твоя… – А касками: стук-стук-стук…

– Яко на небеси и на земли… Хлеб наш насущный даждь нам днесь!

И все шахтеры вместе с руководителем стали повторять вслед за священником синхронно и в полный голос, как рэперы:

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь! – И касками: стук-стук-стук.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь!! – И касками еще громче: стук-стук-стук.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь!!!

Казалось, именно под этот речитатив ложились на рельсы бастующие шахтеры Сибири… В Питере бандиты грабили обменники… В Хабаровске врачи и работники «Скорой помощи» объявили голодную забастовку… В Москве выступала группа «Роллинг стоунз»… И огромные очереди штурмовали банки СБС-Агро, Мост-банк и другие. А телеведущие вещали:

– Правительство выбрало самый дикий вариант: девальвировало рубль, заморозило ГКО и одновременно отказалось платить по долгам. Это коллапс всей банковской системы. Паника нарастает…

* * *

– Come here! Vanya, come here! Come to me!..

Это, присев на своих «Nike» и распахнув руки, американцы подзывали Ванечку, который стал на ноги и, покачиваясь, делал первые шаги…

Надя не смогла на это смотреть, с газетой в руках влетела в кабинет директрисы:

– Вы это читали?

Директриса, сидя за своим столом, смотрела теленовости про бардак в стране.

– Что «это»? – спросила она.

– Статья! В Америке приемные родители убили нашего ребенка! Вот! Такого, как Ваню, привезли из России и убили!.. А теперь эти там, в палате – «Vanya, come here!»…

– Успокойся.

– Что «успокойся»? Вы не имеете права отдавать наших детей!

Директриса развернулась к ней, сказала:

– Во-первых, не я отдаю, а суд. А во-вторых, почему эта гребаная пресса не пишет, что у нас уже миллион сирот? Миллион таких нищих Ванечек, понимаешь? Государство уже пять месяцев даже детдомам не дает ни копья! Мрут дети! Я их кормлю на подачки банкиров! Или бандитов! Они убьют кого-то, осиротят, а потом, замаливая грехи, приносят мне деньги! И я беру! Беру, да! А чем мне детей кормить, когда вся страна в жопе, а президент…

Телефонный звонок прервал этот крик души, директриса в сердцах сняла и бросила трубку.

– Иди, Надя, отсюда… – сказала она, остывая.

– Но статья!..

– Да, статья. Я читала. А ты знаешь, какая смертность в наших детских домах?.. Уйди, не трави мне душу…

Ночью страшные американцы, эти чудовища из фильмов-ужастиков, только еще страшнее, пытались огромным кухонным ножом зарезать Ванечку.

Надя, проснувшись, рывком села на своей раскладушке и некоторое время сидела неподвижно, глядя в темное окно. За окном, высоко в ночном небе, вспыхивая красными габаритными огоньками, летел самолет. Одним из таких самолетов завтра увезут Ванечку.

Надя решительно встала, оделась. С сумочкой-рюкзачком за спиной тихо прокралась по темному коридору к кабинету директрисы, пошарила рукой на верхней планке дверного проема и нашла ключ. Открыла запертую дверь, на цыпочках вошла в кабинет директрисы, на стеллаже с документами детей нашла папку с наклейкой «ИГНАТЬЕВ И.Н.» и спрятала ее в свою сумочку-рюкзачок…

А еще двадцать минут спустя, прижав к груди спящего Ванечку, уже нервно ходила по пустой и темной платформе станции Раменки.

В темноте возникли какие-то фигуры, это навстречу Наде шли армейский патруль и милиционер – тот самый капитан, который вместе с баркашовцами проверял документы в электричке.

Они приближались к Наде, и сердце у нее остановилось от страха.

Но они, слава Богу, прошли мимо, и тут, на Надино счастье, вдали показалась электричка, с гудком и грохотом накатила к платформе.

Надя, оглянувшись на капитана и патруль, шагнула в вагон.

Капитан и патруль оглянулись на нее, капитан даже повернулся и шагнул в ее сторону, но…

Двери вагона закрылись, электричка тронулась, и вагоны с грохотом пронеслись мимо капитана, унося Надю и Ванечку.

– А никого нет! Экзамены кончились, все разъехались! – сказал комендант вгиковской общаги – небритый спросонок, в галифе и полотняной нижней рубахе.

– Но я тут живу, – сказала Надя, стоя в двери общежития с Ваней на руках. – В 506-й комнате. Вы меня помните?

– Не имеет значения. У меня ремонт. Смотри…

Действительно, фасад общежития был в строительных лесах, а в вестибюле общежития лежала гора мешков с цементом, линолеумом и прочим стройматериалом.

– Август, – сказал комендант. – Я за месяц должен починить все, что вы тут весь год громите.

– Ну пожалуйста! – слезно сказала Надя. – Хоть на несколько дней! Я вас очень прошу!

– А ты не проси. Без толку! – И комендант стал закрывать дверь.

Но Надя в отчаянии вставила ногу в дверной проем.

– Нет! Я буду кричать!

– Сломаю ногу! – предупредил комендант, нажимая дверь.

– Буду кричать!

– Как давала – не кричала, и рожала – не пищала, – усмехнулся комендант. – Иди отсюда, блядища!

Вытолкнул Надю и закрыл дверь.

– Изверг! Козел! – крикнула Надя в закрытую дверь. И сказала проснувшемуся на ее руках Ване: – Извини, Ванечка…

Стоял прекрасный августовский день – солнечный и не очень жаркий.

Надя с Ванечкой на руках шла по улицам навстречу потоку прохожих, враз обнищавших и обокраденных дефолтом, озлобленных и растерянных.

В пустом и гулком от пустоты вестибюле ВГИКа старушка вахтерша, читая «АиФ», подняла очки:

– А усё, никого нэма, экзамены закончылысь. Прыходь у тому роки…

Надя с пустыми глазами и с Ваней на руках шла по Москве сама не зная куда.

Всюду стояли густые очереди – у обменников, у магазинов. Люди раскупали и тащили по улицам все, что еще можно было купить на рубли, – продукты, телевизоры, газовые баллоны. У подземных переходов пенсионеры рылись в мусорных ящиках. Возле булочной стояла старушка с пустыми, обращенными внутрь себя глазами и картонкой в руках, на картонке было написано: «ДЕНЕГ НЕ ПРОШУ, ПРОШУ ХЛЕБА!» Старушка шептала: «Подайте ради Христа…», но все безучастно проходили мимо…

Надя с Ванечкой на руках шла по августовской Москве 1998 года. У нее тоже стали пустые и потерянные глаза.

Где-то вдали прогремел гром.

В какой-то подворотне у мусорного бака стоял бомж, одной рукой запрокинул над горлом пивную бутылку и жадно пил без остановки, аж булькал, а другой держал в расстегнутой ширинке свой член и мочился – одновременно…

Ванечка загляделся на эту картину, а Надя безучастно прошла мимо.

Снова громыхнул гром, и тут же на город обрушился ливень…

Надя, вся мокрая, остановилась у будки с надписью «СПРАВОЧНАЯ». Наклонившись к окошку, спросила:

– Джигарханян Армен Борисович. Домашний адрес, пожалуйста.

– Артист, что ли? – уточнила дежурная.

– Да, пожалуйста.

– Знаменитых адреса не даем.

– А Удовиченко? Лариса Ивановна…

– Ага! – усмехнулась дежурная. – Может, тебе еще Ельцина дать? Тоже артист!..

Мокрая, с ребенком на руках, Надя отошла от справочной и побрела по улице. Слезы на ее лице смешивались с дождем.

– Что же нам делать, Ванечка?

Ваня, тоже мокрый, пытливо смотрел на нее и молчал.

В каком-то переулке, у подъезда Дворца бракосочетания, возле двух белых лимузинов с кольцами на крыше и цветами на капотах веселые компании молодых людей прямо под дождем и под музыку из магнитофона открывали шампанское и шумно поздравляли две пары новобрачных – двух невест в свадебных платьях и их женихов.

Надя поравнялась с ними, один из женихов протянул ей десятку.

– Кому ты даешь? – сказала ему невеста. – Эта сука ребенка не жалеет, побирается под дождем!

– Да это у нее кукла! – сказала вторая. – Они тут все время крутятся, побирухи! Поехали, мальчики!

Надя, опустив голову, прошла мимо.

Свадебные лимузины, оглашая переулок музыкой и криками, прокатили по лужам, обдав ее водой от пояса до ног.

Мокрая и тощая бродячая собака увязалась за Надей, обогнала ее и оглянулась – не то ждала, не то приглашала следовать за ней. Пойдет вперед и остановится, ждет. Идя за собакой, Надя услышала какой-то ритмичный стук и вышла к Белому дому. Собака со всех ног припустила к Горбатому мосту, к шахтерам, которые, сидя под зонтами и пологами палаток, всё стучали касками по мокрому асфальту.

Собака подбежала к ним, и руководитель шахтеров, впуская ее в палатку, увидел Надю, бредущую под дождем с ребенком на руках. Выскочив из палатки, он накрыл ее своей курткой, потащил к палатке:

– Бегом! Ты с ума сошла?! Дитя застудишь! Ну-ка ныряй! Живо!

Надя покорно нырнула в палатку.

Здесь кружком сидели несколько шахтеров, смотрели портативный переносной телевизор. По телевизору шел анализ последних новостей.

– На европейских биржах российские евробонды подешевели наполовину, – говорил эксперт. – Это начало полного краха!..

– Все, киндык! – сказал кто-то из шахтеров. – Пора сворачивать забастовку!..

Руководитель пригляделся к Наде:

– Ох, да ты ж сама дите! – И шахтерам: – Ребята, быстро! «НЗ» и сухие полотенца! А сами – вышли! Живо! В другие палатки!

Надя посмотрела на него с опаской.

Из глубины палатки кто-то передал руководителю два рюкзака, тот достал из них полотенца, шерстяное одеяло и бутылку водки. Тут же ногтем сорвал с нее жестяной колпачок, говоря шахтерам:

– Быстрей! Все вышли, вышли!

Шахтеры вышли, ушли в другие палатки, а руководитель распорядился:

– Так, девушка! Разотрешься водкой! Вся, поняла? – И протянул Наде бутылку. – Но сначала хлебни! Хлебни! Хотя нет, стой. Ты чем дитя кормишь? Грудью?

Надя застеснялась:

– Да нет, что вы!

Руководитель выглянул из палатки:

– Ребята, у кого молоко в термосе? Быстро! – И повернулся к Наде: – Давай ребенка! Да не бойся, давай! Я дома трех таких вырастил! – Он забрал у Нади ребенка. – Все, я пошел! Докрасна разотрись, поняла? – И с Ваней на руках вышел из палатки.

Надя осталась одна. На всякий случай выглянула в щель в пологе.

На улице лил проливной дождь, гремел гром, и дежурные шахтеры стучали касками так, чтобы слышно было в соседнем Белом доме.

Но окна в Белом доме не реагировали – они были закрыты наглухо и шторы в них были задернуты. А сам Белый дом был отделен от палаточного городка высокой решетчатой оградой, за которой густо стояла охрана – вся в плащ-палатках и с автоматами наперевес.

А в шахтерской палатке, освещенной лампой-переноской, телевизор продолжал анализ новостей:

– Состоится ли всероссийская стачка? Хотя к бастующим на Горбатом мосту шахтерам уже присоединились Кузбасс, Кемерово, Челябинск и Сыктывкар, однако в других регионах…

Под эти новости и стук касок Надя наглухо застегнула полог палатки, разделась, налила себе на ладони водку из бутылки и растерлась вся – плечи, руки, живот. А в палатке-штабе руководитель пикета, сидя в тесном кругу шахтеров, уже распеленал завернутого в детдомовские тряпки Ванечку и стал растирать его мохнатым полотенцем. На что Ванечка тут же ответил фонтаном – описал своего спасителя.

Шахтеры засмеялись, а руководитель сказал:

– Ладно, с кем не бывает? Все писаем, пока живем! Главное – не ссать! А писать можно. – И посадил Ванечку на попку. – Давай, парень, пей молоко! Из кружки пить умеешь? Учись – шахтерская кружка!

Ваня, сидя, взял кружку обеими руками и, обливаясь молоком, стал жадно пить.

– Крестить его нужно, – сказал юный священник.

– Достал ты нас! – отмахнулся руководитель.

– Если крестить – болеть не будет, – заметил один из шахтеров.

– Ага! – усмехнулся второй. – Я крещеный. – И стал загибать пальцы: – Гриппом болел, малярией, язву в шахте заработал…

Утром после грозы над Москвой-рекой стояла радуга, и это было очень красиво – чистая высокая радуга над златоглавой Москвой.

Но под этой радугой все теле– и радиостанции сообщали:

– Правительство официально объявило, что не способно платить по своим финансовым обязательствам. Это дефолт и банкротство всей экономики. Иностранные инвесторы бегут из России, банки закрываются…

– Люди, обезумев, штурмуют банки…

– В Совете Федерации спикер Егор Строев открыто заявил: «4,8 миллиарда долларов, которые дал нам МВФ, правительство просто профукало…»

– Чем отличаются ГКО от «МММ» и «Властилины»? Оказалось – только размерами. Ну и еще тем, что «Властилине» мы наши бабки сами несли, а правительство через банки отняло деньги у всей страны, а потом всех кинуло…

– На Горбатом мосту шахтеры повесили чучело Ельцина…

Чучело действительно повисело, а затем шахтеры огромными гвоздями-«костылями» прибили его к бутафорским шпалам.

А в ближайшей к Горбатому мосту церкви юный священник читал молитву и, обмакнув кисточку в сосуд с миррой, крестообразно помазал Ванечке лоб, глаза и грудь, говоря при каждом помазании:

– Печать дара Духа Святого. Аминь! – После чего священник забрал у руководителя Ванечку и совершил обряд крещения – троекратно погрузил малыша в купель.

Глядя, как Ваню с головой погружают в воду, Надя испуганно дернулась к нему, но руководитель удержал ее, сказал на ухо:

– Он из Раменского дома малютки?

Надя посмотрела на него в испуге.

– Вас по телику в розыск объявили, – шепотом сказал ей руководитель. – Но мы тебя не выдадим, не сцы…

Священник, подняв Ваню над купелью, отдал его Наде со словами:

– Приняв на руки крестного, вы берете на себя обязательство всю жизнь воспитывать его в православном духе и держать на Страшном суде ответ за это воспитание. Берете?

– Беру, – сказала Надя.

– Беру, – сказал руководитель.

– Аминь! – произнес священник.

Ночью Ванечка спал рядом с Надей на раскладушке в глубине палатки. В палатке горела неяркая лампа-переноска, руководитель пикета и несколько шахтеров сидели у стола, юный священник негромко читал им Библию. Остальные были заняты своими делами – кто писал письмо, кто зашивал вощеной ниткой сапог, кто пытался заклеить треснувшую каску…

– «Рождество Иисуса Христа было так, – читал священник, – по обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого»…

Руководитель пикета прошел в глубину палатки к Наде и Ване, поправил сползающее с раскладушки одеяло.

– Я так устала, крестный! – негромко сказала ему Надя. – Ну почему у нас все через я не знаю что?

Руководитель смолчал, думая о чем-то своем. Священник продолжил по Библии:

– «Иосиф же, муж ее, будучи праведен…»

Зашивая вощеной ниткой сапог, кто-то из пожилых шахтеров спросил у Нади:

– Надь, а ты артистка?

– Пока еще нет.

– Спой нам что-нибудь…

Надя после паузы негромко сказала речитативом:

– «На ложе моем ночью искала я того, кого любит душа моя…»

– Это кто? – спросил шахтер помоложе. – Земфира?

– Нет, это царь Соломон, – ответила Надя. – «Песнь песней». Слушайте:

На ложе моем ночью искала я того,

Кого любит душа моя.

Искала и не нашла его.

Встану же я, пойду по городу,

По улицам и площадям,

И буду искать того,

Кого любит душа моя…

Накативший рев машин, грохот ботинок, треск разрываемого брезента и крики «Стоять! Ни с места!» прервали ее выступление. Это омоновцы крушили палаточный городок шахтеров.

Заревел проснувшийся Ванечка. Надя, вскочив, схватила его на руки, шахтеры стенкой закрыли их от омоновцев. Руководитель пикетчиков, зверея, поднял над головой шахтерскую кирку и заорал солдатам:

– К сыну не подходи, бля! Убью!

Командир омоновцев успокоил его:

– Да на хрена он нам нужен?

Омоновцы забрали с рельсов чучело Ельцина и уехали.

Шахтеры принялись поднимать поваленные палатки, собирать разбросанные вещи. Надя с Ванечкой на руках бродила по темному и разрушенному палаточному городку, спрашивала:

– А где Петрович? Где наш крестный?

Шахтеры пожимали плечами.

И вдруг она увидела его у высокой решетчатой ограды Белого дома. Он двумя руками держался за решетку и молча тряс ее – все сильней и сильней.

А за решеткой стояли охранники, и один из них уже взвел затвор автомата.

Видя это, руководитель пикета стал еще сильнее сотрясать ограду и заорал:

– Да! Стреляй! Стреляйте, суки! Ну!!! Стреляйте!!!

Охранники подняли автоматы.

Надя с Ванечкой на руках бросилась к Петровичу и закричала охранникам:

– Не-ет! Не стреляйте! Нет!!!

– Уйди, дура! – крикнул ей Петрович и снова стал трясти решетку, в истерике крича охранникам: – Давайте! Сволочи! Убейте меня! Ну! Убейте!!!

– Нет! – кричала Надя. – Тут ребенок! – И оглянулась на шахтеров. – Люди!

Шахтеры уже и сами набежали, силой оттащили своего руководителя от ограды.

– Идиоты, пусть бы меня убили! – орал он. – Восстание бы началось!..

Назавтра по Москве-реке с пароходными гудками плыла мимо Белого дома баржа с большим транспарантом:

ТРЕБУЕМ ОТСТАВКИ АНТИНАРОДНОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА!

Под эти гудки шахтеры сворачивали палаточный городок, Надя умывалась у рукомойника, Петрович, руководитель пикета, кормил Ванечку фруктовым пюре из банки, а Ваня стучал шахтерской каской и охотно ел.

– Вот, крестник, – говорил Ване Петрович, – ешь, правильно! У меня не было такой мамки, как у тебя. Ты ее береги!.. Мою мамку беременной сослали в Воркуту – вечно воевала с советской властью. Дали 15 лет, а уморили за пять, я тоже в детдоме вырос… Видишь, ни хрена у нас не получается всеобщая забастовка. И не вышло из меня вождя мирового пролетариата – объелся народ революциями, и толку от них… Ты доедай, доедай!.. Вырастешь – может, ты чего сделаешь…

Надя, умывшись, подошла к ним.

– Ты меня понял? – спросил Петрович у Вани и повернулся к Наде: – Мы домой. Поедешь с нами? Там, правда, жрать нечего. Зато люди хорошие.

Переносной телевизор сообщал очередные новости:

– Население потеряло все свои сбережения, «скорые» замотались по вызовам инфарктников, резко увеличилось количество самоубийц. Вчера на улице Заморенова двадцатишестилетний мужчина выпрыгнул из окна пятнадцатого этажа и разбился насмерть. На Крымском мосту прыжком в воду пытался покончить жизнь некто Александр Баронин. И вот прямо сейчас новый инцидент – на Бородинском мосту президент банка «Энергия века» собирается покончить с собой…

Надя оглянулась на телевизор:

– Что??? Как он сказал? Какого банка?

Кто-то из шахтеров пожал плечами:

– Какая-то «Энергия века»…

А телеведущий продолжал, нагнетая сенсационность:

– Наша съемочная группа уже подъехала к Бородинскому мосту, и сейчас нам покажут самоубийцу. Да, вот мне говорят, что наш корреспондент уже на связи, а фамилия самоубийцы – Кибицкий… Да, вот мне принесли справку: Павел Кибицкий, президент банка «Энергия века»…

– Боже мой! – в ужасе вскрикнула Надя. – Бородинский мост – где это?

– Тут рядом, – сказал Петрович, – на Смоленской набережной.

Надя, схватив Ванечку, сорвалась с места и бегом рванула к Смоленской набережной.

– Надежда, ты куда? – крикнул Петрович. – Ты же в розыске!

Но Надя не слышала, а с Ванечкой на руках что есть сил бежала по набережной. От тряски Ванечка расплакался, Надя просила его на ходу:

– Терпи, Ваня! Потерпи!..

У Бородинского моста была гигантская пробка, а вокруг моста – милицейское оцепление, густая толпа зевак, радиокомментаторы, машины и передвижные тарелки-антенны съемочных групп РТР, НТВ и ОРТ.

Надя ворвалась в эту толпу, крича в истерике:

– Пропустите!.. Пустите!..

Милицейские заступили ей дорогу:

– Стой! Куда ты?

– Там мой муж! Пустите! – закричала Надя. – Это мой муж!..

На пустом мосту, отгороженный от толпы милицейским кордоном, Кибицкий, какой-то взъерошенный и с дикими глазами, уже стоял с наружной стороны перил. Свисая одной ногой над водой, он безумными глазами оглянулся на Надин крик и увидел Надю, которая вырвалась из рук милиции и бежала к нему по мосту с ребенком в руках.

За ее спиной один из ментов, посмотрев ей вслед, стал озабоченно листать оперативки с фотографиями разыскиваемых преступников.

– Стой! – закричал Наде Кибицкий. – Стой, а то прыгну!..

– Нет! Павел! Вы же высоты боитесь! – крикнула Надя.

– Боюсь, но прыгну! Уйди! – И Кибицкий сделал движение вперед, с моста.

Надя рухнула на колени:

– НЕТ!!!

Тем временем телекомментатор, стоя перед операторским краном, взахлеб рассказывал зрителям:

– Мы ведем репортаж прямо с места события! Только что молодая женщина с ребенком на руках прорвалась к самоубийце. К сожалению, мы не слышим, что она говорит ему…

А на мосту Надя медленно, на коленях двигалась к Кибицкому:

– У вас мама парализованная – как она будет без вас?

Кибицкий смотрел на нее.

– Слезайте, пожалуйста! – просила Надя.

Вдали, вокруг моста толпа, жадная до зрелищ, жала на милицейское оцепление. Милиционеры, взявшись за руки, с трудом сдерживали этот напор.

Кибицкий через решетку моста объяснял Наде:

– Я нищий, пойми!

– Слезайте, я вас прошу! – говорила она. – Ваня, скажи ему!

– Ты не понимаешь, – продолжал Кибицкий. – Я даже мамину квартиру заложил.

– Это не важно. Мы будем книги на улице продавать…

– Я чужие деньги угробил! Меня посадят в тюрьму!

– Мы будем вам передачи носить, за мамой будем смотреть… – Надя опустила Ванечку на асфальт. – Ваня, иди! Иди к папе, сынок! Как я люблю тебя? Я люблю тебя так, что скажи мне лишь слово…

Ванечка, еще нетвердо стоя на ножках, сделал несколько шатких шажков к Кибицкому.

Кибицкий смотрел на него, а Ваня, шатко шагая, на ходу протягивал к нему руки.

1977–2005

Р.S. Фильм «Ванечка», поставленный Е. Николаевой, уже был на киноэкранах, и я не вижу нужды его комментировать – тем паче, что его видело, мягко говоря, не так уж много зрителей. Наверно, это и к лучшему – посмотрев первые 20 минут этого фильма, я ушел с просмотра, чтобы вконец не убиваться от того, что с моим «Ванечкой» сделали режиссер и продюсеры. Конечно, я сделал большую ошибку, доверив «Ванечку» режиссеру Николаевой. Но, слава Богу, мой «Ванечка» пережил этот фильм, и теперь существуете вы, читатели, – мне куда спокойней и безопасней передать этого чистого ребенка вам прямо с рук на руки, без киношных посредников.

Content

Эдуард Тополь
Ванечка