Эдуард Тополь

Япона коммуна, или Как японские военнопленные построили коммунизм в отдельно взятом сибирском лагере (по мемуарам японских военнопленных)

Киноповесть

Навстречу трудным ситуациям нужно бросаться храбро и с радостью. Помни поговорку: «Чем больше воды, тем выше корабль».

Из кодекса Бусидо

Много лет назад кто-то из моих читателей прислал мне удивительную рукопись бывшего японского военнопленного Ю. Ёсиды – написанная от руки, по-русски, с огромным количеством грамматических ошибок, она тем не менее так меня увлекла и очаровала, что я стал искать автора. А не найдя, начал собирать мемуары других японских военнопленных и даже разыскал одного из бывших оперуполномоченных НКВД по лагерям японских военнопленных в Сибири. Он рассказал мне много интересного из того, что никогда не было в печати – ни в российской, ни в японской. И весь этот материал лег в основу повести. А канвой ее стала рукопись Ю. Ёсиды, которого я считаю своим незнакомым японским соавтором.

От своего и от его имени посвящаю ее бывшим интернированным – так в Японии называют всех, кто побывал в советском плену.

Автор

9 августа 1945 года, с внезапного нарушения Красной Армией маньчжурской границы, началась советско-японская война, а через неделю, 15 августа, сразу после американской атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, император Хирохито подписал рескрипт о капитуляции Японии, и Квантунская армия в составе 670 000 человек разоружилась и сдалась советским войскам.

1

29 сентября, еще до рассвета, эшелон громыхнул сцепками вагонов и резко остановился. Все проснулись, в темноте послышались громкие удары по стенам вагонов и крики конвоиров:

– Японцы, подъем! Выходи с вещами! Все – на выход! Быстро, япона мать! С вещами!

Юдзи Ёкояма, единственный среди пленных, кто понимал по-русски, поскольку в университете изучал русский язык, испуганно выскочил из вагона. Бегая с конвоирами по платформе, он сообщал пленным, что всё, они приехали. Вагонов было больше двадцати, и вскоре полторы тысячи пленных столпились перед эшелоном и с недоумением оглядывались по сторонам – почему их выгрузили на какой-то захолустной сибирской станции, когда там, в Маньчжурии, им говорили, что отвезут во Владивосток и отправят домой?

Наконец поднялось солнце, вокруг стало светло. Японцы стояли на травянистом пустыре, мокром от утренней росы, и пораженно смотрели на местных жителей – своих победителей. Те окружали их со всех сторон, и их было очень много – старики, молодые, женщины, дети. Выглядели они ужасно нищенски. Впрочем, говорили меж собой японцы, как может быть богатым народ, который столько лет воевал с Германией?!

Но не успели они пожалеть своих победителей, как среди тех поднялся шум:

– Давай! Отдавай! Дай сюда!

Со всех сторон они набросились на пленных, стали требовать все, что видели, – часы, авторучки, одежду, фотоаппараты, даже туалетную бумагу. Особенно упорно вымогали у офицеров их офицерские сапоги. Смышленые поручик Хирокава и сержант Сакамото быстро обернули свои сапоги солдатскими обмотками, чтобы скрыть их. Но остальные были настолько растерянны, что местные жители буквально выхватывали у них все, до чего могли дотянуться, – шарфы, шапки, свитера…

Вдруг грянул оглушительный выстрел.

Японцы вздрогнули: что случилось?

Оказалось, конвоиры шарахнули в воздух, чтобы разогнать нападавших.

Японцы изумились еще больше – в Японии полиция никогда не применяет оружие по отношению к своему народу.

Но выстрел подействовал, местные жители отбежали от пленных и стали наблюдать за ними издалека.

Спустя какое-то время к пленным подошли седой майор и молодой щеголеватый лейтенант. Лейтенант приказал японцам построиться в колонну по пять человек в шеренге, пересчитал их и распорядился:

– Сто солдат остаются на месте, остальные – левое плечо вперед! За мной шагом марш!

– А почему сто остаются? – спросил у майора Юдзи.

– Не беспокойтесь. Они разгрузят вагоны и догонят нас.

Красноармейцы с винтовками и автоматами охраняли японцев спереди и сзади, молодой лейтенант цербером бегал вдоль колонны, покрикивая: «Не растягивайся! Шире шаг!» А Юдзи, шагая рядом с майором, спросил:

– Господин майор, скажите, пожалуйста, куда нас ведут? Сколько километров нам придется пройти?

– Тут недалеко, километров восемь, – сообщил майор.

– А что там?

– Там уютный лагерь. Поживете, пока придет приказ отправить вас на родину.

– А сколько ждать?

Тут к Юдзи подскочил молодой лейтенант, закричал:

– Молчать! Хватит спрашивать!

Поднявшись по отлогому холму, японцы обнаружили на горизонте, среди голой равнины, капониры угольных шахт и небольшую деревню, а в стороне от них солдатские казармы и бараки, окруженные высоким забором. Из трубы одного из бараков поднимался дым. «Наверное, это и есть наше уютное жилище», – решили пленные…

Большие и тяжелые створки ворот открылись, возле них под березой стояли часовые с винтовками, пристальными взглядами они наблюдали, как японцы проходят в лагерь.

Меж тем японцы, входя в лагерь, волновались.

– Что это такое? – спрашивал сержант Сакамото.

– Куда нас ведут? – говорил повар Кинджо.

– Что тут сделают с нами? – вопрошал ефрейтор Сайто.

Однако старшие японские офицеры хранили молчание.

– Строиться! – приказал лейтенант и велел Юдзи перевести его команду: – Всем построиться на плацу!

Юдзи перевел, все построились.

Седой майор медленно прошел вдоль первого ряда, где стояли японские офицеры, и показал на подполковника Якогаву:

– По-моему, вы тут самый старший по званию. Так?

Юдзи перевел, подполковник ответил:

– Да, я подполковник Якогава, был командиром полка.

Майор сказал:

– Вниманию всех! Я – майор Красной Армии Новиков, начальник этого лагеря. Рядом со мной лейтенант Федоренко, он комиссар лагеря. С сегодняшнего дня мы ваши командиры. Вам, подполковник Якогава, вменяется в обязанность руководить всеми военнопленными на правах комбата – командира батальона. Ваша первая задача: разместить всех пленных по баракам и начать нормальную жизнь. Выполняйте приказ.

* * *

Тем временем на станции шла разгрузка прибывших с японцами снаряжения, продуктов и транспортных средств. Их было немало, ведь в Маньчжурии капитулировала хорошо оснащенная Квантунская армия. То есть вместе с японцами в грузовых вагонах и на отдельных платформах прибыли мешки и ящики с продуктами, зимним и летним обмундированием, даже быки и коровы были доставлены в этом эшелоне. Теперь все это перегрузили на японские грузовики, которые тоже прикатили сюда на грузовых платформах, и отправили часть в лагерь, а часть в Красноярск на армейские склады.

Впрочем, «все это» не совсем точные слова. Поскольку энная часть «всего этого» была разворована охраной еще по дороге, а еще одна часть – при разгрузке…

В лагере первым делом начала работать кухня, ее возглавил полковой повар Кинджо. Одновременно поручик Хирокава, адъютант подполковника Якогавы, стал расселять по баракам японские роты и взводы. С помощью японских и русских медиков в отдельном бараке поместили больных и раненых. К вечеру Ёсида валился с ног от усталости, поскольку ему приходилось переводить сотни вопросов как с русской, так и с японской стороны – и та и другая не доверяли друг другу ни на грош.

Но, так или иначе, все 1500 японских солдат и офицеров были к ночи устроены, и наутро в штабе японских пленных состоялась встреча советских и японских офицеров.

2

Майор Новиков начал с того, что рассказал о себе.

– Мне сорок пять лет, – сказал он. – Когда я был молод, произошла революция. Я добровольно ушел в Красную Армию, был на фронтах, воевал с белыми. Но мне повезло – пули меня миновали, я не был даже ранен. – Он улыбнулся и продолжал: – В 41-м началась война, но, поскольку мне было уже сорок лет, меня не отправили на фронт, я служил в тылу. А после победы мне присвоили майорское звание и сделали начальником этого лагеря, теперь я с женой живу тут неподалеку в служебной квартире, в деревне Клювино. Думаю, мы с вами поладим. Конечно, если придет приказ отправить вас домой, мы вас тут же и отправим. С радостью. Но пока про такие приказы ничего не слышно, а зима на носу, и зимы у нас тут настоящие, сибирские. Так что готовьтесь…

Это привело японцев в ужас. Как? Неужели им придется зимовать в Сибири? Ведь они к этому не готовы! И какие они, сибирские зимы?

Майор Самэсима крикнул:

– Господа! Даже в международном договоре о военнопленных сказано, что после войны пленных немедленно возвращают на родину. Не может быть, чтобы советское руководство не знало об этом! Ведь в Маньчжурии при погрузке в вагоны советские офицеры обещали, что повезут нас домой!

– И вообще, почему мы должны тут жить? – возмущались другие офицеры. – Даже американцы уже возвращают наших в Японию! А ведь мы бомбили Перл-Харбор, утопили весь их флот!

– А русских мы вообще не трогали! За что нас привезли сюда?

– Как мы сможем жить тут зимой? Мы тут вообще как рыбы на кухонной разделочной доске! Наши жизни и смерти в руках Красной Армии!

Подполковник Якогава сказал:

– Господин майор, я не могу поверить своим ушам! Когда мы ехали из Маньчжурии, советское руководство обещало нам: «Скоро поедете домой, в Токио!» Выходит, они нас обманывали?!

Майор строго ответил:

– Подполковник, советское руководство не обманывает никого и никогда! Но «скоро» – это понятие растяжимое. Скоро может быть завтра, скоро может быть и через какое-то другое время. Ведь мы с вами не старики и жизнь длинная. Так что не нужно спешить. Сколько вам придется ждать, я не знаю, это знают только в Кремле. Зато я точно знаю, что зима грянет не «скоро», а буквально на днях, в октябре. А в ноябре придут настоящие морозы, лютые, вы в Японии таких не видели. Но если к ним хорошо подготовиться, то и сибирская зима станет для вас приятной и бодрящей. Так что давайте начинайте готовиться к встрече с зимним Генералом!

– Хорошо, господин майор, – сказал Якогава. – Я понял вас. Когда мы сдались вам в Маньчжурии, мы были одеты в летнее и думали, что через несколько дней окажемся дома, в Японии. Многие даже смену белья себе не захватили. Поэтому я сейчас же прикажу начать подготовку к зиме. Но и вы, я вас прошу, отправьте наше заявление в Кремль вашему генералиссимусу Сталину. Советское командование должно выполнять международные соглашения о военнопленных.

3

Неизвестно, отправил ли майор Новиков этот протест генералиссимусу Сталину, но в Красноярск за японскими теплыми вещами он буквально на следующий день послал несколько грузовиков, а также интендантов – своего лейтенанта Задярного и капитана Мацуду с несколькими солдатами-грузчиками.

Однако к вечеру половина грузовиков вернулись пустыми.

– Нас ограбили, – сказал капитан Мацуда переводчику Ёкояме. – Там половина Красноярска ходит в нашей одежде. Даже советские офицеры. Мы привезли только то, что там не успели украсть. Переведи это начальнику. Почему в России такое воровство?

Но переводить не пришлось. Из доклада Задярного майор и сам все понял, выругался такими русскими ругательствами, которых Юдзи никогда не слышал, и ушел в свой штаб.

А интенданты стали раздавать пленным ту теплую одежду, которую им удалось привезти.

Ко всеобщему удивлению, несколько ящиков с зимними шапками были совсем не тронуты. Наверное, потому, что они не меховые и не такие теплые, как русские, и еще потому, что у японских шапок есть наушники, которые можно поднимать, чтобы слышать приказы командиров. Для русских это было в диковинку, конвоиры долго вертели эти шапки в руках, разглядывали их, а потом приказали:

– Ну-ка наденьте, покажите, как это носят.

Японцы надели шапки, конвоиры посмотрели и приказали снова:

– Так. А теперь поднимите наушники! А теперь опустите! А теперь подпрыгивайте! И бегайте! Бегайте туда-сюда!

Ничего не поделаешь, сержанту Сакамото и другим пленным пришлось бегать. А конвоиры смотрели и смеялись:

– Ха-ха-ха! Смотри! Японцы как зайцы!..

Зато ящики с носками исчезли в Красноярске вчистую.

Правда, у конвоиров японцы никаких носков тоже не видели.

– То ли в России про носки не знают, – говорили пленные меж собой, – то ли их тут на всех не хватает.

Вместо носков конвоиры наматывали на ноги куски материи, которые называются «портянки», и японцам пришлось учиться этому искусству, причем многим эта учеба стоила очень болезненных мозолей.

Заодно японцы учились носить русские шерстяные сапоги – валенки. Они очень удобные и теплые, сообразили японцы, но совершенно не годятся для сырой и мокрой погоды. Если ступить в лужу, они тут же промокают. Перед входом в помещение с них обязательно нужно счищать снег. Иначе он в помещении растает и валенки промокнут. Поэтому русские, входя в дом, валенки обязательно снимают и кладут на самый верх печки сушиться. Это умно, решили японцы, а все, что умно, называется по-русски «смекалка».

Интендант Мацуда выбрал из японских солдат бывших портных и сапожников, собрал их в одну комнату и повесил на дверь табличку: «Мастерская». А интендант Задярный и его помощник ефрейтор Муров принесли швейную машинку и инструменты для сапожников. Не теряя времени, портные стали шить и перешивать теплую одежду, а сапожники чинить обувь. Другой проблемой стали тюфяки. Где взять для них солому, если уже октябрь, дует ледяной ветер и вот-вот пойдет снег?

Майор Новиков вспомнил, что на лесопилке есть гора опилок.

– Ничего не поделаешь, – сказал он. – Придется набивать ваши тюфяки опилками. Это все-таки лучше, чем ничего.

4

Лейтенант комиссар Федоренко вызвал переводчика Ёкояму и адъютанта Хирокаву:

– Завтра из Красноярска, из штаба округа, приедет майор Козлов, военный врач. Он проведет медосмотр всего лагеря и отберет людей, способных работать под землей, в шахтах. После осмотра тут же приступайте к формированию шахтерских бригад. Задание ясно?

– Извините, господин лейтенант, а почему мы должны работать в шахтах? Мы не пленные, мы незаконно интернированные и ждем возвращения в Японию.

– Вы находитесь на территории Советского Союза. А в Советском Союзе кто не работает, тот не ест. Это закон.

Вечером в японском штабе состоялось горячее обсуждение этой новости.

– Мы не рабы! – говорили офицеры. – Мы не должны работать в шахтах!

– Мы с ними не воевали, а сразу разоружились…

– Нас привезли сюда обманом! Это произвол! Нужно жаловаться в Москву!..

Комбат Якогава сказал:

– Наша Заречная – очень маленькая станция в огромной Сибири и очень далеко от Москвы. Когда и как дойдет наша жалоба до Москвы, неизвестно. Но судьба не ждет, пока человек сделает вдох и выдох. Если мы не пойдем на работу, нас перестанут кормить, а если поднимем восстание и нападем на склады, охрана может нас расстрелять. То есть мы в руках Красной Армии, они хозяева нашей жизни и смерти. Поэтому мы пойдем на работу в шахты, они нас сюда для того и привезли, теперь это ясно. А мы будем работать, чтобы выжить и все-таки вернуться домой. Помните кодекс самурая: думай только о цели – и для тебя не будет ничего невозможного.

На следующий день из Красноярска приехал военврач Козлов. Это был высокий худой мужчина с вытянутым собачьим лицом, пронзительным голосом и погонами майора медицинской службы.

Все поротно приходили к санчасти, раздевались догола, и майор проводил медосмотр таким образом – сначала смотрел на человека спереди и сзади, потом брал пальцами мышцу ягодицы и говорил: первая категория труда… вторая категория… третья… оздоровительная. В соответствии с этой классификацией Юдзи в толстом журнале в списке японцев ставил против каждой фамилии цифры – 1, 2, 3 или писал букву «О». В перерыве он спросил у врача:

– А вы будете принимать больных и раненых?

– В лагере есть свой военврач – лейтенант Калинина. Принимать больных и раненых ее обязанность.

– Значит, вы приехали только классифицировать японцев?

Тут лейтенант Федоренко посмотрел на Юдзи так, что тот сразу умолк. Военврач Козлов за один день осмотрел полторы тысячи человек и вечером уехал. А наутро лейтенант Федоренко и майор Каминский, заместитель начальника лагеря, пришли в японский штаб с журналом личного состава лагеря и приказали:

– По этому списку немедленно сформируйте рабочие бригады. Люди первой и второй категории, все без исключения, идут в шахты для работы под землей. Люди третьей категории тоже идут в шахты на наружные, наземные работы. Людей оздоровительной категории оставить в лагере для внутренней работы.

Затем Каминский оставил в штабе только одного человека – переводчика Юдзи Ёкояму. И сказал ему:

– Значит, так! Если ты, бляха-муха, хочешь выжить, то будешь работать со мной и выполнять мои приказы. Понял?

– А что я должен делать, господин майор? – испугался Юдзи.

– В Маньчжурии вы, японцы, работали над бактериологическим оружием, пробовали его на китайцах. Не спорь, сука! Нам это точно известно! Так вот, ты, бля, поможешь мне найти этих ученых среди ваших пленных. Усек?

– Господин майор, в нашем полку не было никаких ученых! Мы пехота!

– Не п…зди! Все вы фашисты! У вас врачи есть? Есть! Вот и нужно проверить, чем они в Маньчжурии занимались! Я буду их допрашивать, а ты переводить. Понял?

5

Русский военврач Ирина Васильевна Калинина была незамужней, стройной и красивой женщиной. По ее словам, она, окончив мединститут, сразу же пошла в армию, защищала Москву и воевала на многих других фронтах.

Однажды Юдзи с улыбкой приветствовал ее:

– Здравствуйте, Ирина Васильевна!

Но она это строго пресекла:

– Я на военной службе. Вы должны называть меня «старший лейтенант».

Каждый день в санчасти она принимала японских больных и раненых, а в свободное время ходила по баракам и на кухню и постоянно твердила:

– Какая грязь! Везде грязь! Почему так грязно?

Юдзи возразил ей:

– Эти люди только что вернулись с работы, не успели умыться. Да у нас и умывальников нет. Где нам взять умывальники?

На следующий день она принесла длинные ящики, велела продолбить в их днищах несколько дыр, сделать из них умывальники, повесить у входа в барак и регулярно наполнять водой.

А еще через несколько дней, победно улыбаясь, вошла в японский штаб:

– Юдзи Ёкояма! Смотрите! Я принесла парикмахерские инструменты! Ну-ка давайте быстренько найдите парикмахеров среди ваших и тут же начинайте стричь всех японцев!

Юдзи посмотрел на инструменты:

– Боже мой, мадам старший лейтенант! Это же для стрижки лошадей!

– Ничего! Какие есть! Всех постричь – это приказ! Ведь вас уже вши заели! А вши – это переносчики тифа!

Действительно, бараки были тесны для 1500 человек, и вши у японцев просто кишмя кишели. Хотя бы потому, что ничего тут не было оборудовано – ни душевых, ни ванн, ни даже места для стирки белья и одежды. Да что там места – воды и той не хватало, чтобы постирать или умыться.

В свободное время все японцы были заняты только одним – уничтожением вшей.

– Смотри, какая большая!

– А моя еще больше!

– Эти вши насосались моей крови, они теперь мои кровные родственники.

На швах белья вши откладывали яйца плотно, как четки, а когда японцы прокаливали белье на печи, то они трещали, как кунжут при жарке: пачь… пачь… пачь…

Военврач Калинина замучила японцев этой проблемой.

– Как мне извести ваших вшей?!

Наконец она нашла выход, и после работы (а японцы практически с первых дней стали работать на шахтах) их колонной повели в деревенскую баню.

Баня была небольшой, но уютной, японцы с наслаждением терли свои тела и смыли с них много грязи.

После этого, выходя в предбанник, все должны были строиться в шеренгу, и парикмахеры всем подряд брили головы и срамные места. Поскольку бритвы были тупые, многие вскрикивали от боли. Но приходилось терпеть, иного способа избавиться от вшей просто не было. Да и парикмахеры не церемонились:

– Следующий! Подходи! Убери ладони! Что ты закрываешь? Боже мой, нашел что закрывать! Господи, дайте мне лупу! Да у него член такой маленький, я его вообще не вижу! Как бы я его вместе с волосами не отрезал!..

Но хуже всего было то, что из бани до лагеря шесть километров нужно было идти сквозь ночную метель, по снегу и заледенелой дороге. Конвоиры, как всегда, покрикивали:

– Быстрей! Бегом – марш! Давай, давай, япона мать! Шевели ногами!

6

– Сейчас вы все, полторы тысячи человек, теснитесь в трех бараках, – сказал майор Новиков. И это было правдой: в бараках было так тесно, что японцы спали вповалку и не могли даже ног вытянуть для отдыха. – Вот мой план, – сказал он. – Нужно срочно построить еще три барака, больницу, баню, парикмахерскую, прачечную, дезкамеру и карцер для нарушителей дисциплины. А также провести водопровод от озера, которое в двух километрах от лагеря. И расширить нужники, сделать канализационный сброс от сортиров в соседний овраг или еще дальше, в заброшенную шахту. А то ваши люди уже пол-лагеря засрали. Комбат Якогава, я не могу уменьшить для вас нормы добычи угля в шахтах, но вас много – подумайте, как можно поднять производительность так, чтобы освободить хотя бы сотню японцев для помощи нашим русским плотникам и строителям. Учтите: вся эта работа – для вас, чтобы вы не замерзли тут зимой и не вымерли все от тифа и других болезней. Вы меня поняли?

– Я вас понял, господин майор, – ответил Якогава. – Но если можно, скажите, пожалуйста: вы этот план сами составили или получили от вашего командования?

– А какое это имеет значение?

– Очень большое, господин майор. Если можно, ответьте, пожалуйста.

– Конечно, можно. Пожалуйста! У нас, комбат, плановая социалистическая система. И поэтому все решения и мероприятия – не только военные, но и политические, и экономические, и научные – всё у нас происходит только планово, по приказу сверху, а еще точнее – по личному указанию генералиссимуса Сталина и Политбюро нашей Коммунистической партии большевиков. В этом наша главная сила, именно поэтому мы победили Германию и Японию. Теперь вы меня хорошо поняли?

– Теперь я вас хорошо понял, господин майор. Спасибо, – сказал Якогава. – Если такой план реконструкции нашего лагеря пришел от генералиссимуса Сталина, значит, жить нам в этом лагере очень долго. Мы поднимем производительность нашего труда и освободим для строительства новых бараков не сто, а сто пятьдесят человек.

И буквально назавтра все японские плотники были освобождены от работы в шахтах, брошены на помощь русским плотникам. Стройка бараков и других помещений шла русским методом: сначала в уже промерзающей земле японцы долбили и копали ямы для фундаментов глубиной более трех метров, поскольку иначе, говорили русские, нельзя – всё померзнет: и водопровод, и канализация. Потом ставили и клали бревна, потом крыли досками крыши. И одновременно с русским методом строительства обучались русскому языку.

– Давай, давай, япона мать! – кричали русские плотники. – Копай быстрей на…уй! Забивай в п…зду!

В связи с таким эффективным методом японские бараки росли буквально на глазах, и, глядя на это, ефрейтор Сайто, который в Японии был бригадиром плотников, с восторгом сказал:

– Нет, вы только посмотрите, как эти русские орудуют топором! Молодцы в п…зду!

7

В начале лагерной жизни японцев кормили японскими продуктами, которые прибыли с ними. Но их было 1500 человек, они очень быстро все съели, даже коров и быков. И вскоре уже не могли питаться японскими блюдами – белой рисовой кашей и горячим супом «мисо», их начали кормить советскими продуктами по советским нормам: в день 300 граммов черного хлеба, очень мало мороженого мяса и совсем немножко мороженых овощей.

Однажды в русском штабе Юдзи, засмотревшись на красавицу Татьяну, помощницу бухгалтера, углядел на ее столе очень интересный документ.

ПРИМЕЧАНИЕ. Для военнопленных, занятых на тяжелых физических работах, нормы по сахару и овощам увеличиваются на 25 %.

Выдача риса и хлеба увеличивается: при выработке 50 % установленной нормы – на 25 граммов, при выработке от 50 до 80 % установленной нормы – на 50 граммов, при выработке от 101 % и выше установленной нормы – на 100 граммов, при выработке

Для работающих военнопленных отпускается табак низших сортов из расчета 5 граммов в сутки на одного военнопленного. Витамины выдавать по назначению врачей.

Начальник ГУВС НКВД СССР генерал-лейтенант

и/сл. ВУРГАФТ

Зам. нач. ГУПВИ НКВД СССР генерал-лейтенант ПЕТРОВ

Но конечно, даже из этого рациона к японцам не доходило и половины.

Когда Юдзи сказал об этом майору Новикову, тот возмутился:

– Что вы мне все твердите, что вам не хватает продуктов?! У нас была война, немцы уничтожили все сельское хозяйство Украины и европейской части России! Поэтому у нас карточная система, наш народ получает продуктов столько же, сколько и вы, а то и еще меньше!

Юдзи усомнился:

– Извините, господин майор, мне кажется, ваши люди получают достаточное питание. Посмотрите, какие они все жирные и толстые.

Тот с улыбкой покачал головой:

– Вы ничего не понимаете. Мы живы смекалкой. Иначе бы мы давным-давно вымерли, еще при царе Горохе!

– Простите, господин майор, я помню всех русских царей – Иван Грозный, Петр Первый, Александр Освободитель… А когда у вас был царь Горох?

Тот махнул рукой:

– Ладно, забудь про Гороха. Запомни наше правило: кто не работает, тот не ест. Понял?

– Никак нет, господин майор. Если вы хотите, чтобы человек хорошо работал, его нужно сначала хорошо покормить.

– Нет! Неправильно! Человек получает продукты по результатам его труда!

– Извините, господин майор. А что раньше – курица или яйцо?

– Не занимайтесь софистикой, Ёкояма! Идите работать!

8

Маленькое озеро Томь находилось на юге от лагеря на расстоянии двух километров. Из этого озера японцы и жители окрестных деревень возили себе воду на телегах в бочках. Поэтому воды всегда не хватало и японцам, и местным. Но сколько жителей в этих деревнях? Несколько сотен. Они не могли или не хотели заниматься прокладкой водопровода. А японцев было 1500 человек, они не могли навозить на всех воду в бочках!

Мастерам Зиннаю и Мацумото, которые в Японии были водопроводчиками, выделили сто человек для прокладки траншеи под водопровод. Поскольку зимой в Сибири земля промерзает в глубину на три метра, траншею нужно было рыть еще глубже, чтобы вода в трубах не замерзала.

Копать приходилось, конечно, вручную, а в октябре земля стала уже подмерзать и промерзать. Поэтому сначала японцы работали по-местному: били и рыхлили землю кайлами. А потом сообразили – стали на месте будущей траншеи разводить костры, а затем, когда земля отмерзала и оттаивала, копали уже и лопатами. И смеялись: «Смекалка, япона мать!»

Заодно часть рабочих вырыли небольшую канализационную траншею от нужников в соседний овраг, чтобы нечистоты не собирались в лагере.

Иногда, перестав долбить и копать, японцы разгибались и видели небо. В небе перелетные птицы косяками летели на юг. «Ах, – говорили японцы, расчувствовавшись, – вероятно, они летят в Японию. Если бы у нас были крылья!..»

Но крыльев не было, и они, вздыхая, снова принимались долбить чужую сибирскую землю.

У колхозных гусей крылья, конечно, были, но они им не помогали.

Когда колхозные гуси приближались к японцам, некоторые из рабочих тут же начинали гонять их – и гоняли до тех пор, пока те не сваливались в канаву. Из трехметровой канавы гуси не могли ни выйти, ни вылететь, японцы ловили их и в мешках отправляли на свою кухню.

Конвоиры делали вид, что не видят этого, а часто и правда не видели – участок работы был очень длинный, а конвоиров было очень мало, порой всего два-три человека.

Работали японцы всегда допоздна, до вечерней зари, которая в сибирские морозы очень красива.

А когда заря догорала и наступали сумерки, японцы, расслабившись, любовались яркими искрами сварки, которые летели со дна траншеи. Там водопроводчики Зиннай и Мацумото сваривали водопроводные трубы.

9

КАН!.. КАН!.. КАН!.. – неслось над лагерем еще до рассвета.

Посреди лагеря пирамидой стояли три высоких бревна, между ними в центре висел кусок рельса. В этот рельс сигнальщик Комэда бил молотком каждое утро – давал сигнал к подъему.

Все японцы выходили из бараков и, трясясь от холода, строились на площади в колонну по пять человек. Адъютант Хирокава, громко покрикивая, руководил этим построением.

Когда лагерь был построен, из караульного помещения степенно и важно выходил седой и толстый майор Каминский. Его широкое бабье лицо было исполнено суровой важностью предстоящего действа, а в руке у него была деревянная дощечка «гунпай» с ручкой на манер японского веера или кухонной доски для разделки рыбы. На этой доске карандашом было записано, сколько людей вчера вернулось в лагерь с работы и сколько сегодня должно быть на построении.

На основании этих данных Каминский и адъютант Хирокава начинали утреннюю поверку. Сначала они обходили бараки, считали, сколько там осталось дежурных и больных. Обычно в бараках оставалось по одному дежурному – следить, чтобы не было воровства и пожаров. А больных тут же отправляли в санчасть. После этого делался обход санчасти, кухни и конюшни, и всех, кто там находился, пересчитывали и записывали на доску.

А потом, в последнюю очередь, считали людей, стоявших на площади.

Если изначальные цифры сходились с теми, что получались на новой поверке, то Каминский говорил «все налицо» и командовал:

– Ра-а-азошли-ись!..

Но нередко цифры у Каминского не сходились, поскольку он был плох в математике, и тогда всю поверку начинали сначала. Каминский кричал:

– Ой, у нас побег! Двух человек не хватает!

Или:

– Ох, три человека лишние! Откуда они взялись?

Юдзи говорил:

– Это невозможно. Дайте, я пересчитаю.

– Нет-нет! – отвечал Каминский. – Это моя обязанность.

– Но смотрите – все японцы уже замерзли. Даже ваши солдаты трясутся от холода.

– Ничего, не умрут. Не надо спешить, – говорил Каминский. – Значит, так. На работу ушли 38 человек, их отнимаем. С чистки нужников вернулись 11 человек, их прибавляем. Все равно двух не хватает! Кто дезертиры? А? Имена!

– Подождите, господин майор! Два человека сидят в карцере, вы их учитывали?

– А-а! Ну да, правильно. Всё, расходитесь!

С точки зрения армейской службы Каминский был образцовым военным. Он беспрекословно выполнял все приказы начальства и мог одно и то же дело повторять сотни раз.

Как-то вечером они разговорились. Юдзи сказал, что зимой в Сибири солнце заходит очень рано, поскольку Сибирь находится в Северном полушарии.

Каминский сказал:

– Что значит «полушарии», бля? Я не верю, что наша Земля круглая и что мы, сука, кружимся вокруг Солнца. По-моему, это неправильно.

Юдзи просто онемел от изумления.

Но Каминский понял это по-своему и сказал еще увереннее:

– Смотри, бля! Каждый день солнце появляется на востоке, проходит, сука, над нашими головами и уходит на запад. Так? Как же Земля может кружиться вокруг Солнца? Разве мы висим вниз головами? Нет, это солнце, бляха-муха, передвигается над нами!

Юдзи испугался, нарисовал ему Солнечную систему, стал объяснять, как школьнику. Но тот не согласился и сказал, рассердившись:

– Фуйню ты порешь! Мы стоим на Земле, а Бог и Солнце всегда над нашими головами. Если бы икона висела вниз головой, то Божья Матерь уронила бы Иисуса Христа! Иди на фуй, не морочь мне голову!

Юдзи был ошеломлен. До чего упрямые эти русские люди!

10

В начале ноября выпал первый снег. И, как обещал майор Новиков, сразу началась ужасная зима.

Земля замерзла так, что, когда японцы били ее кайлом, кайло отскакивало и рука немела.

На замерзшей дороге глина меж колеи торчала к небу остро, как пила.

Промерзший и мелкий, как сахар, снег сверкал и блестел и все сыпал и сыпал с неба. Японцы удивлялись: сибирский снег не похож на японский, он не липнет и не тает в руках, а сухим песком просыпается сквозь пальцы.

Небо низкое, облачное, и вся атмосфера промерзла так, что даже воздух стал как микроскопические линзы, в которых солнце дробится и рассеивается на тысячи маленьких солнц. Это удивительный природный феномен, это волшебное искусство мороза!

Минус сорок градусов! Плевок сразу примерзает к земле!

Вдруг на краю неба появляется черное облако, один его край тут же свешивается до земли, и разом возникает смерч – ураган со снегом. И если при скорости ветра метр в секунду температура снижается на градус, а снежный ураган несется со скоростью 30–40 и даже 50 метров в секунду, то невозможно описать, какой ужасающий холод налетает на вас в это время. Безжалостный и колючий мороз проникает сквозь самую теплую одежду, режет дыхание и легкие!

Сибиряки называют это бураном.

Зато после бурана погода устанавливается безоблачная. И ночи спокойные, тихие, на небе ослепительно сверкают полные звезды и кажутся такими близкими – рукой подать до Полярной звезды и Большой Медведицы!

Волки, которых японцы до сих пор не видели и не слышали, стали грустно и голодно потявкивать и подвывать совсем рядом с лагерем.

А ночи все затягиваются, становятся все длиннее. В два часа дня на землю уже спускаются сумерки, в четыре совсем темно. И так до девяти, а то и десяти утра следующего дня, когда с трудом, нехотя приходит новая заря. Солнце встает так медленно и так ненадолго!

Зато среди ночи на горизонте вдруг возникает слабый свет, через несколько минут он возносится ввысь, мистически меняя и смешивая краски – красное, синее, желтое, фиолетовое свечения причудливо танцуют в беззвучном небе! «О, как красиво! – говорили японцы. – Это симфония света, божественная палитра!»

А температура все падает – уже минус сорок пять! Теперь плевок замерзает на лету и ледышкой отлетает от промерзшего панциря земли.

Всё замерзло, всё! На мордах лошадей намерзли сосульки. Картофель замерз и стал как камни. Яблоки тоже. Листья капусты промерзли, и края их такие острые, что можно порезать руки. А бревна замерзли так, что ни пилой распилить, ни топором разрубить – просто камень! Из-за таких морозов окна всех русских домов двойные, между внутренними и наружными рамами жители подвешивают мясо кекликов – птиц, которых они зимой палками бьют в лесу и на дорогах. А под снегом сибиряки хранят, как в природном холодильнике, говядину и другое мясо, которое рубят топорами и пилят пилами.

Даже молоко замерзло!

Да, никогда раньше Юдзи не видел такого молока – на станции, на колхозном рынке, продавщица выставила на прилавке белые полушария величиной с чашку или глубокую тарелку. Юдзи испугался, подумал, что это мороженые женские груди. А она засмеялась:

– Ой, да что вы?! Это свежее молоко. Вчера вечером я налила свежее молоко в чашки и выставила на улицу, а утром внесла в дом и вынула. Купите и попробуйте, это очень вкусно!

Но денег у Юдзи не было, он улыбнулся и с сожалением отошел от продавщицы.

Каждый вечер после работы майор Каминский вызывал в штаб нескольких японцев: сначала всех врачей, потом санитаров, потом всех японских офицеров, затем – всех очкариков. И хитрыми вопросами пытался уличить их в том, что они скрывают свое участие в создании биологического оружия. Юдзи вынужден был переводить эти вопросы и через какое-то время стал подозревать, что Каминский знает японский язык, хотя и скрывает это…

С утра в гараже шофер Дамбара никак не мог завести грузовик и ругался по-русски:

– Ёлки-палки! Япона мать! Бензин замерз! Смотри!

Он налил из канистры бензин в кружку и показал Юдзи. Действительно, в бензине плавали мелкие льдинки.

– Что делать? Япона мать!

– Подожди, не ругайся. Сейчас позову Николая, он русский шофер.

Пришел Николай:

– В чем дело, японать?

– Двигатель не работает. Бензин замерз на фуй!

– Ладно, не матерись. Научились, бля! – Николай взял железную палку, намотал на ее конец тряпку, смоченную смазкой и мазутом, поджег и сунул огонь под мотор.

Японцы испугались:

– Ой! Машина взорвется!

Но Николай спокойно грел мотор, и через пару минут двигатель заработал.

– Вот что такое русская смекалка! – сказали японцы.

Сортиры, конечно, были на дворе. Это были простые ямы глубиной около трех метров, поверх ям лежали доски с круглыми дырками. Вот и весь туалет – без стен и без крыши. Теперь зимой, чтобы выйти из барака в сортир по нужде, приходилось очень тепло одеваться. Однако ночью со сна одеваться неохота, многие выбегали полуодетые и тут же простужались, начинали тяжело болеть. Врачи и санитары ругались, требовали, чтобы в туалет все ходили только одетые. Но однажды японцы пришли в соседнюю деревню и увидели, как молодая русская мать вынесла из избы своего полуголого ребенка, подняла его ножки и дала ему помочиться. А на улице было минус 40 градусов!

«Конечно, – сказали японцы, – если русские с детства так закаляются, они могут выжить и при царе Горохе, и при коммунизме».

11

– Доброе утро, комбат Якогава!

Майор Новиков пришел к японцам, как обычно, сразу после поверки. Но вид у него был не боевой и бодрый, как всегда, а безрадостный. Японцы насторожились – в чем дело?

– По правде говоря, я пришел к вам проститься, – сказал майор. – По приказу штаба Сибирского военного округа меня перевели на другую службу. Хотя я дружил с вами всего два месяца, но многое узнал за это время про вас, японцев. И мне очень не хочется с вами расставаться. Но что делать? Служба есть служба, и приказ есть приказ.

– Да, очень жаль, майор, – искренне сказал комбат Якогава. – А куда вас направили? Или это военная тайна?

– Нет, какая уж тайна! Я еду в город Фрунзе старшим преподавателем Суворовского военного училища.

– Вот как? По-моему, ученикам этого училища очень повезло. За два месяца вы хорошо позаботились о нашей жизни, мы вам очень благодарны. И конечно, вы будете хорошим и заботливым учителем в Суворовском училище. Желаю вам счастья!

Майор Новиков грустно улыбнулся, по всему было видно, что ехать преподавателем с должности начальника ему очень не хочется. Он крепко пожал руку комбату Якогаве:

– До свидания, комбат!

– До свидания, майор! Желаю счастья! Счастливого пути!

Майор махнул рукой, прошел через ворота и ушел из лагеря. За воротами дул холодный ветер. Сухие листья березы падали на его шинель.

12

– Эй, Ёкояма! Слушай внимательно, бля, и заруби на своем японском носу! – сказал Каминский. – Новиков был тюфяк и размазня, за это я вытурил его из лагеря! Да, это я сделал, я, потому что не хер с пленными заигрывать! Теперь я начальник лагеря, сука, и вся ваша лафа кончилась! Теперь тут будет настоящая дисциплина, и вы будете по-настоящему вкалывать, так и переведи, японать, своему комбату!..

У майора Каминского было толстое лицо и злобный характер. Пока он говорил, комиссар Федоренко молчал и смотрел в угол. На его лице не было никакого выражения, но даже это говорило о том, что между ним и Каминским существует какое-то внутреннее нерасположение. Впрочем, Федоренко никак этого не проявлял. Во всяком случае – пока не проявлял, хотя Юдзи уже знал, что советская система давала ему большие возможности: по этой системе все советские чиновники, даже военные, находятся под постоянным надзором и контролем таких, как Федоренко, партийных надзирателей-комиссаров.

Между тем Каминский продолжал:

– И еще, Ёкояма, переведи дословно! Вас сюда привезли, вас тут кормят, бля, одевают, обувают, построили вам новые, японать, бараки, но вы сюда не на курорт приехали!

– Извините, господин майор, как вы можете так говорить: «Вас тут кормят, одевают»? Во-первых, мы работаем, во-вторых, продуктов все равно недостаточно…

– Молчать! Ты, Ёкояма, хоть и переводчик, но пленный! И свое мнение засунь себе в задницу, иначе живо отправлю в забой! Ты понял, японать? Вы нам знаете во сколько обходитесь? В 460 рублей в месяц на человека! 460!!! А сколько зарабатываете? На сколько даете на-гора угля? На триста, бля! Триста рублей на человека, понимаешь? Вы обуза для нашей страны, дармоеды! А Новиков, сука, тут с вами кисели разводил! Всё, с сегодняшнего дня я вам эту лафу поломаю! И никуда вы не поедете, ни в какую Японию, пока не отработаете, бля, все, что мы на вас потратили!

– Господин майор, – сказал адъютант Хирокава, – пожалуйста, не надо на нас кричать. До сих пор ваше начальство нам объясняло, что мы живем тут временно, ждем возвращения на родину, а причина задержки только одна: нет эшелонов. А теперь оказывается, что мы обязаны заработать себе на дорогу. Это совсем новое условие, его нет ни в одном международном соглашении о военнопленных.

– Заткнись, сука! Мне насрать на международные соглашения! С завтрашнего дня нормы выработки угля увеличиваются в полтора раза! И попробуйте, бля, саботировать эти нормы – я вам покажу, что такое Советская власть!

Японцы посмотрели на комиссара Федоренко.

Тот впервые отвел глаза от угла комнаты, посмотрел на японцев и тихо сказал:

– Да, нормы увеличены, это приказ Москвы.

13

И снова из морозного утреннего тумана:

КАН!.. КАН!.. КАН!.. – сигнал на работу.

Одевшись во все теплое, что только было, японцы выходили из бараков. Дыхание сразу перехватывало колючим морозом, на усах тут же намерзали сосульки. Не переставая тереть носы и топая на месте, японцы стояли перед караулкой на площади, ждали, пока Каминский всех пересчитает и запишет на свою дощечку «гунпай». Как только он заканчивал, конвоиры начинали шуметь:

– Давай! Пошел! Шевели ногами! Быстрей, епёнать!

И гнали японцев на работу в шахты. Шахт было четыре, они находились на севере от лагеря, между деревнями Заречная и Ирша. Первая шахта, Вторая, Третья и Южная. Возле шахт располагались лесопилка, угольный склад, электростанция, шахтерский поселок, магазин, школа, почта, милиция. Все вместе это называлось «Канский горный комбинат».

От лагеря до этого комбината было несколько километров: до Первой (северной) шахты – шесть, а до Южной – два. Зимой, в морозную темень и по глубокому снегу, а то и сквозь метель или буран, добраться до них нелегко и на лошади. А японцы, пошатываясь, шли пешком, темной колонной, в окружении конвоиров и их ужасных собак. Полуживые мертвецы, которых гонят в ад. Стоило кому-то ступить чуть в сторону от колонны, собаки тут же бросались на этого человека. Стоило увязнуть в сугробе или поскользнуться, собаки тут как тут – злобно кусают и рвут одежду. Конвоиры редко оттаскивали их – им было лень тратить на это силы в такой мороз… Подземная работа в шахтах – адский труд и настоящая преисподняя, хотя всюду висят кумачовые транспаранты с бодрыми лозунгами, написанными белой краской:

«Да здравствует генералиссимус Сталин, вождь мирового пролетариата!»

«Уголь – это хлеб для промышленности! (В.И. Ленин)»

«Выполним пятилетку за четыре года!»

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

«Под знаменем Ленина – Сталина вперед к победе коммунизма во всем мире!»

«Да здравствует великий Советский Союз!»

«По примеру Стаханова дадим четыре нормы угля за смену!»

Под этими замечательными лозунгами и при слабом свете «головок», то есть фонарей на голове, японцы работали под землей вместе с русскими шахтерами. Те постоянно кричали на японцев и ругали их, поскольку японцы не знали русского языка, не понимали, что и как нужно делать, и давали мало угля. К тому же для русских шахтеров это работа добровольная, они всегда могут бросить ее и уехать в другое место, а для японцев это принудительная каторга. Кому понравится приехать из теплой Японии в ледяную Сибирь, чтобы под лозунгом «Слава ВКП(б)!» кайлами и ломами добывать тут уголь в подземных шахтах?

К тому же уголь, который они добывали ценой своих жизней, был очень плохого качества. При сжигании он сгорал дотла, от него оставался лишь мелкий пепел. В кузницах такой уголь ни на что не годится, применять его можно только для бытовых нужд. И все-таки ради этого никудышного угля на сибирских шахтах работало очень много народа – русские, татары, монголы, киргизы, казахи, евреи, узбеки и японцы.

Впрочем, некоторые русские шахтеры были добрыми и относились к пленным по-человечески.

– Перекур! Держи, японец, мою махорку, закуривай.

Хотя в шахтах нельзя курить, русские шахтеры всегда угощали японцев махоркой. Русские часто садились рядом с японцами, обнимали за плечи, начинали рассказывать о своей жизни. Угощали домашним луком, хотя у самих было плохо с продуктами. Или пели песни. А цигарки и те и другие сворачивали из газет «Правда» и «Нихор Симбун» – японской малотиражки, которую специально для японских военнопленных выпускали в Хабаровске на японском языке.

Одна из шахтерок познакомилась с сержантом Сакамото и сказала при всех:

– Всё, полюбила я японца и уеду вместе с ним!

Оказывается, удивлялись японцы, в СССР даже женщины работают в шахтах, добывают уголь.

14

Японцы со здоровьем третьей категории работали на поверхности. Но эта работа на открытом воздухе была ничуть не легче, чем под землей. Здесь всегда было минус сорок и ниже, и всё продувалось морозным ветром. И в таких условиях японцы трудились на лесопилке, сортировали бревна для креплений в шахтах, а в лесном складе разгружали бревна, прибывающие в закрытых товарных вагонах. Да, как ни странно, бревна в СССР возят не на открытых железнодорожных платформах, как в Японии, где можно просто опустить борта и сразу всё разгрузить, а именно в закрытых вагонах, из-за чего эти бревна приходится тащить и толкать через узкие откатные двери в центре. Поэтому на разгрузке постоянный шум и крики:

– Туда вытягивай! Толкай! Поддай снизу! Бляха-муха, как их сюда вообще затолкали?

Ужасно бестолковая и неэффективная работа, о чем Юдзи, конечно, сказал начальнику лесосклада. Тот вздохнул и ответил:

– Да, вы правы. Но сейчас у нас всего не хватает, даже платформ, потому что была война. Приходится терпеть.

Юдзи это показалось странным, поскольку он много раз видел, как через станцию Заречная проходили поезда с совершенно пустыми грузовыми платформами. Да и около станции в тупиках стояло бессчетное множество грузовых вагонов немецкого производства и с фирменным знаком Маньчжурской железной дороги. А на рельсах, сваленных тут же, стояли клейма компаний «Крупп», «Унион», «Тиссен»…

Но наверное, в Москве, в Госплане, где сидят мудрые руководители, и в Кремле, где работает великий Сталин, виднее, куда направлять открытые платформы, а куда закрытые вагоны. Ведь именно таким способом Советский Союз победил Германию.

15

Зимой 1945/46 года в лагере от дистрофии, непосильной работы, ужасных морозов и болезней умерло 290 человек, то есть каждый пятый. Инструментальный сарай, который находился около ворот лагеря, был переполнен трупами. Японцы обмывали или, точнее, обтирали их снегом и относили на высокий холм в трехстах метрах от лагеря. Этот холм они сделали кладбищем и здесь погребли умерших. 290 могил – 29 рядов, по десять могил в каждом ряду.

Эти могилы рыли японцы оздоровительной команды. Сначала кострили землю, замерзшую как камень, потом долбили ее кайлами. Хотя военврач Козлов освободил их от тяжелой работы, майор Каминский не обращал на это внимания, и слабые, истощенные люди махали кайлами на пустой желудок. Раз махнут, второй и начинают задыхаться. А на третьем-четвертом ударе бессильно опускаются на землю, заранее зная, что вряд ли смогут подняться и скорее всего лягут в те же могилы, которые сами начали рыть.

Но те, кто стоял на ногах, продолжали упрямо долбить сибирскую мерзлоту.

Потому что у японцев совершенно особое, почти сакральное отношение к умершим. Каждое утро в японском доме начинается с молитвы перед алтарем, на котором в виде приношений душам предков кладут цветы, ветки священного дерева сакаки, а также чашечку сакэ, рис, чай, рыбу и другие продукты. Во всех семьях на специальных дощечках хранятся имена их предков и даты жизни. В иных семьях – за несколько столетий. Иными словами, предки в жизни японца – это живая частица его настоящего, и так продолжается всю жизнь, поколение за поколением.

И потому даже больные, немощные пленные из последних сил кострили, кайлили и долбили заледеневшую землю, чтобы достойно похоронить своих умерших на чужбине товарищей.

Вечером Каминский вызвал Юдзи в свой кабинет.

– Почему умирает так много японцев? – спросил он, глядя на Юдзи с такой злостью, словно это он убивал своих несчастных товарищей.

Юдзи это возмутило. Хотя японцы очень сдержанные и никогда не говорят людям неприятные вещи, но злобный взгляд Каминского заставил Юдзи забыть все японские манеры.

– Я думаю, что причина у вас, господин майор, у советского командования.

– Да? – сказал тот с насмешкой. – Например?

– А разве вы не видите, в каких условиях мы живем? Хуже, чем скот! Даже воды не хватает! Мы, японцы, очень чистоплотные люди, но здесь мы не можем держать себя в чистоте, а вы остановили строительство водопровода. А какую пищу вы нам даете? Ужасную и ничтожную! И на какую работу гоните каждый день? Каторжную! Вы-то сами хоть один день поработали в этом аду? Вы видели, какие там условия? Какое оборудование? Там все гнилое, старое, опасное для жизни.

– Ты все сказал?

– Нет, не все, господин майор. Вы спросили, я должен полностью ответить на ваш вопрос. Вы хоть раз видели, как наши люди уходят на работу и как возвращаются? Некоторые успевают дойти вон до того холма перед лагерем, а больше у них уже нет сил, они падают и умирают, хотя до барака остается всего сто шагов!

– Хватит, заткнись!

– Если у больных температура меньше 38 градусов, вы отправляете их на работу. Но больные не могут работать в шахте, они падают и ранят себя, а вы кричите, что они делают это нарочно, чтобы дезертировать из шахты, и сажаете их в карцер. Там и здоровые-то люди не могут выжить…

– Заткнись, я сказал! – Каминский стукнул кулаком по столу и злобно прошелся по кабинету. – Ты, Ёкояма, злостный саботажник и антисоветчик, бля! Я попрошу в штабе другого переводчика, а тебя сгною в шахте! Ну? Что ты молчишь, сука?

– Я заткнулся, господин капитан.

– То-то! Вон отсюда! И вызови мне очередную дюжину ваших очкариков! Я буду их допрашивать.

Почему в СССР всех, кто носит очки, подозревают в антисоветизме?

16

Весной 1946 года на Южной шахте случилась трагедия. Под руководством бригадира Нагасато вторая бригада спустилась в забой и при тусклом свете «головок» – головных ламп – стала расходиться по штрекам на рабочие места. Сержант Сакамото тоже шел на свое место к забою № 17. Настил этого подземного хода всегда жутко скрипел, поскольку был пробурен очень давно, стойки давно сгнили, а потолочные доски были отодраны. Но Сакамото уже свыкся с этим и шел на свое рабочее место спокойно, как всегда.

И как всегда во время пересменки, навстречу ему двигался конь – глухо стуча копытами, он тащил коногонку с несколькими пустыми вагонетками. Русская женщина вела этого коня под уздцы, помогая ему и ободряя своим женским голосом.

И вдруг – грохот! шум! пронзительные голоса!

Сакамото оглянулся.

Это, сорвавшись с изношенного троса, сверху катились по рельсам вагоны, полные угля! По узкому ходу – прямо на коногонку, которую внизу вела та самая русская шахтерка, открыто сказавшая всем, что полюбила Сакамото! И – точно на перекресток штреков, где при столкновении вагоны опрокинутся и обрушат все гнилые опоры, отчего обвалятся потолки и сразу в нескольких штреках шахтеры окажутся отрезанными и обреченными на ужасную смерть.

У Сакамото был только миг на размышления. Или вжаться спиной в стену и пропустить смертоносные вагонетки с углем, или…

Сакамото принял решение. Он вырвал одну стойку и всадил ее под колесо летящей сверху вагонетки. И все вагонетки, сойдя с рельсов, опрокинулись рядом с ним, не долетев всего десяти метров до неминуемой и катастрофической встречи с коногонкой на перекрестке штреков.

Но к сожалению, одна из вагонеток, опрокидываясь, сильно ударила самого Сакамото, он упал и потерял сознание.

Конечно, вскоре прибежали санитары, они подняли Сакамото на поверхность, отнесли в санчасть, но Сакамото умер, так и не придя в сознание.

На его похоронах начальник Южной шахты Перов торжественно выразил японцам свое соболезнование:

– Граждане японские военнопленные! Ваш товарищ Сакамото-сан был настоящий герой! Ценой своей жизни он спас нашу шахту! Прощай, Сакамото-сан! Мы никогда не забудем твой геройский поступок!

Русские шахтерки плакали во время этой речи.

17

Как только уехал майор Новиков, майор Каминский остановил строительство водопровода. Извозчики по-прежнему черпали воду в озере, в полыньях и на санях везли в бочках в лагерь. Пока довезут, в бочках полно льда, а воды мало. Чтобы снабдить лагерь водой, приходится день и ночь ездить туда и обратно.

Одновременно Каминский остановил строительство лагерной бани, больницы и других помещений, нужных людям для выживания.

Почему комиссар Федоренко мирился с этим? Почему он смотрел сквозь пальцы на то, как Каминский злобно гнал на работу больных людей, повышая и без того очень высокую смертность японцев? Почему терпел, когда Каминский безжалостно отправлял в карцер даже больных японских офицеров?

Японцы часто обсуждали это между собой и не могли понять. Ведь Федоренко – комиссар, жандарм партии большевиков, его специально назначили сюда для того, чтобы контролировать поведение офицеров и солдат и приводить его в соответствие с коммунистическими идеалами партии.

Правда открылась совершенно неожиданно и совсем с другой стороны. Оказывается, однажды, еще в ноябре, когда мадам военврач старший лейтенант Калинина уехала в командировку в Красноярск, комиссар Федоренко пришел в санчасть и заперся в ее кабинете с медсестрой Саратовой. Наверное, он думал, что, кроме больных японцев, никого в санчасти нет, а японцы не знают русского языка и никому об этом сообщить не смогут. Но на его беду, в это время в санчасти лежал сержант караульной службы Денисов, который специально наелся закатанной в хлебный мякиш извести, чтобы лечь в санчасть с гастритом и добиться любви молоденькой медсестры Саратовой. Поэтому когда синеглазый красавец Федоренко увел Саратову в кабинет главврача, Денисов очень разозлился и тут же пошел в штаб. Может быть, он хотел доложить об этом майору Новикову, но Новикова в штабе не оказалось, и он доложил майору Каминскому. А Каминский не стал ни шуметь по этому поводу, ни докладывать Новикову или другому высокому начальству. А просто «взял на крючок» женатого Федоренко и юную Саратову и шантажировал их тем, что знал об их тайном романе.

Но как говорят в России, сколько веревочке ни виться, а конец всегда будет.

В лагере случился побег. Трое военнопленных, которых Каминский стал так подозревать в разработках бактериологического оружия, что своими допросами довел до ручки и уже не скрывал, что со дня на день отправит их в Москву, в НКВД, – эти трое (врач, санитар и плотник-очкарик) сбежали. Причем самым что ни на есть оригинальным способом – через сортир. Дело в том, что новые сортиры были построены на краю лагеря, возле забора с колючей проволокой и вышками часовых. А сточные канавы для сброса фекалий шли от этих сортиров в овраг, который был за лагерным забором. Так вот, ночью беглецы притащили в сортир широкие доски, просунули их через очко вниз, в сточные канавы, вымостили этими досками подмерзшие фекалии и по этому настилу удрали из лагеря.

Конечно, по тревоге были подняты все войсковые части в округе, и Каминский во главе отряда конвоиров лично бросился в погоню. Через несколько часов беглых догнали с собаками, поймали, вернули в лагерь. И Каминский, который мечтал сделать карьеру на разоблачении этих «создателей бактериологического оружия», совершенно вздрюченный от азарта погони, собственноручно расстрелял их – якобы «при оказании сопротивления во время ареста», а на самом деле «чтобы японцы, суки, знали, чем кончаются такие побеги»…

Буквально назавтра комиссар Федоренко пришел в японский штаб с толстой тетрадкой в руке и сказал:

– Сержант Ёкояма, вы постоянно жалуетесь на плохие условия жизни. Можете вы еще раз перечислить все причины смертности японцев, о которых говорили Каминскому?

Юдзи с опасением посмотрел на его открытую тетрадь. Неужели Федоренко запишет сейчас все его жалобы как агитацию Юдзи против Советской власти и партии большевиков?

Но Федоренко сказал:

– Не бойтесь, ничего плохого лично вам от этого не будет. Зато поможет улучшить ваши условия жизни.

И своими красивыми синими глазами прямо посмотрел Юдзи в глаза.

Юдзи вспомнил кодекс Бусидо, который говорит, что навстречу опасности нужно идти решительно, и снова перечислил все, что говорил Каминскому: ужасные условия в бараках, очень плохое питание, воровство охраны на кухне, жестокое обращение охранников, плохое отопление, антисанитарные условия жизни, отсутствие бани и прачечной, вши и так далее. И несмотря на все это, руководство лагеря безжалостно отправляет на работу в шахты даже больных людей…

Федоренко слушал не перебивая и делал записи в своей тетради. А когда Юдзи закончил, закрыл тетрадь и сказал:

– Все, спасибо. Почему здесь так холодно? Давай топи побольше углем!

– Господин комиссар, как видите, даже для нашего офицерского штаба угля дают очень мало.

– Ничего, топи. Я скажу на складе, чтобы вам добавили.

А еще через неделю, в самом начале весны, майор Каминский исчез из лагеря. При встрече с интендантом Задярным Юдзи сказал:

– Здравствуйте, лейтенант. Скажите, пожалуйста, где наш начальник Каминский? Куда он пропал? Его нет в лагере уже целую неделю!

Задярный посмотрел по сторонам и сказал:

– Каминского больше нет. Понял?

Юдзи испугался, спросил:

– Как это нет? Он умер?

– Для вас и для нас – считай, что умер. Федоренко его съел.

Юдзи испугался еще больше:

– Съел?!

– Какой ты дурной! А еще астроном! – сказал Задярный. – Съел – это не значит съел заживо. Ну, или вмертвую. Да ну тебя! Съел – значит настучал на него, ты понял?

Юдзи понял, что русский язык очень сложный – в нем столько же идиом, сколько звезд на сибирском небе.

Но Задярный, наверное, и сам не любил Каминского, поэтому в конце концов сказал Юдзи очень просто:

– Мудак был этот Каминский! Мало того что держал за жабры Федоренко и Саратову, так еще и сам к этой Саратовой стал клинья подбивать. Внаглую вызывал ее в свой кабинет и трахал прямо на рабочем столе! Какой мужик это стерпит? Тем более комиссар! Теперь Каминского отдали под суд. За расстрел военнопленных и воровство продуктов со склада он получил восемь лет.

18

Первое мая! Праздник! Весна! «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Во всех республиках СССР выходной день. Даже в лагере.

Под теплым весенним солнцем таяли ледяные сугробы, ледовые дороги превращались в журчащие ручейки, сливавшиеся в могучие потоки. Талая вода ручьями стекала с холмов и с раскатистым шумом падала с обрывов в крутые овраги. По реке плыли льдины, потом начался весенний паводок. Преображение природы происходило стремительно и неистово.

Наконец японцы увидели черную землю! Когда первого мая они вышли за ворота лагеря, то полной грудью вдохнули теплый весенний воздух. И увидели: в поле проросли дикие травы, над ними поднимается пар. Земля – дышит! Бабочки летают, трепеща крыльями. Твердые, как панцирь, почки берез стали распускаться, молодая листва появилась на кедрах. И птицы клиньями потянулись с юга на север. «Надо и нам бороться за жизнь», – говорили японцы, глядя на мир, восстающий из зимнего оцепенения.

Нонака, помощник переводчика Юдзи Ёкоямы, который раньше служил в финансовом управлении Квантунской армии, а в лагере выучил русский язык, сказал:

– Смотрите, сержант Ёкояма, как над землей поднимаются потоки теплого воздуха! Почему Бог не дал нам крылья? Мы бы сейчас взлетели! Я верю, что когда-нибудь люди научатся летать. Это будет обязательно!

Нонака – поэт. Он каждый день пишет по одному танка и носит в кармане записную книжку – сборник своих стихотворений. За это японцы назвали его «японский Симонов».

Вместе с приходом весны возродились надежды на возвращение домой. Глядя на летящих птиц, один солдат сказал:

– Когда приеду в Японию, первым делом отправлюсь на горячий источник, попарюсь там до вечера, а ночью войду в дом с черного хода.

– Почему с черного? – изумился второй. – Мы же не по собственной воле оказались в плену, а подчинились императорскому манифесту о капитуляции. Я войду в дом с высоко поднятой головой!

– Хватит ерунду молоть! – сказал третий. – Кто, интересно, силком затащил нас на войну, а потом до плена довел? Во всем виноваты император и буржуазия! Вернувшись на родину, мы должны требовать риса и работы, выступать против капитализма и за построение социализма в Японии.

Вдруг – сквозь пар и туман – женский голос:

– Ёкояма-сан! Где вы? Ёкояма-сан!

«Боже мой, – мысленно воскликнул Юдзи, – кто ищет меня?»

– Я здесь, – крикнул он, – я в поле!

Из тумана вышла Татьяна, помощница бухгалтера русского штаба. Поправив длинную каштановую косу, она подошла к Юдзи.

– Добрый вечер, Ёкояма-сан. Вас и вашего комбата вызывает новый начальник. Идите быстрей.

– Спасибо, Таня. Только сбегаю за комбатом Якогавой. Вы подождете нас?

– Конечно, я подожду вас, Ёкояма-сан…

«Ах, эта Татьяна, Боже мой!..»

Юдзи быстро надел мундир и вместе с комбатом пошел за Таней в русский штаб. Идти было недалеко, и путь был знаком до каждой кочки, но даже на этом пути Юдзи так засмотрелся на Танину походку, что трижды споткнулся. Еще бы! У Тани были такие бедра! И при каждом ее шаге они так замечательно перекатываются из стороны в сторону!..

Штаб размещался в большом бревенчатом доме с четырьмя трубами над крышей. То есть в нем были четыре печки, которые всегда топились углем и хорошими березовыми дровами, и в нем всегда было тепло.

– Таня, – сказал Юдзи, когда она взошла на крыльцо штаба и оглянулась на Юдзи, – расскажи про нового начальника. Какой он?

– Он? – спросила Таня. Как все русские, она, перед тем как ответить, обязательно повторяла вопрос или часть вопроса. – Он лысый, у него большая круглая голова и нос картошкой.

– Как это «картошкой»?

– Ну, большой, значит.

– А характер? Он кричит, ругается? Он молодой? Старый? В каком он звании?

– Он подполковник, приехал с Украины с женой и детьми. А у вас в Японии есть жена?

– Нет, Таня, я не был женат. Меня прямо из университета призвали в армию.

– Ой, не верю я вам, Ёкояма-сан. Вы все говорите, что не были женаты в Японии…

В штабе, в большой комнате, новый начальник лагеря сидел в кресле, а вокруг него стояли русские офицеры – Федоренко, Задярный, Калинина и другие, а также новые, которые, видимо, приехали с новым начальником. У начальника действительно были большая лысая голова, большой нос, золотые погоны с двумя большими звездами и большая орденская колодка на мундире. Тяжело поднявшись, он пожал руку комбату и сказал:

– Я подполковник Антоновский Александр Дмитриевич. По приказу правительства СССР и командования МВД я назначен начальником этого лагеря. Во время войны командовал партизанским отрядом на Украине, там были условия посложней ваших нынешних. Так что мы с вами справимся со всеми трудностями. Вон у меня за окном холм с очень большим вашим кладбищем. Я не буду сейчас выяснять, почему столько людей умерли, это дело прошлое и уже не исправишь. Я сердечно соболезную по поводу их смерти и говорю: теперь, с сегодняшнего дня, наша с вами задача – чтобы больше ни один японец не умер. Мы будем улучшать ваши условия жизни и труда, а вы будете выполнять рабочие нормы на 100 процентов. Если на этом пути будут трудности и препятствия, мы будем решать их все вместе. А что касается вашего возвращения в Японию, это от меня не зависит, но, как я понимаю, этот вопрос отложен в долгий ящик. Поэтому давайте делать все для того, чтобы вы все до единого дожили до решения этого вопроса.

Переводя эту речь, Юдзи заметил, как пристально смотрит на комбата Якогаву военврач Ирина Калинина. Но к сожалению, сам Якогава не видел этого.

Юдзи перевел речь Антоновского, и японцы переглянулись между собой – им понравился этот новый начальник.

19

В мгновение ока кончилась весна, наступило лето. Летнее солнце сверкало и щедро грело природу, уставшую от зимних морозов, буранов и темени. Травы и цветы энергично выросли и набрали сил и красок. Теперь по пути на работу вокруг японцев были душные заросли, а коровы на окрестных пастбищах весело щипали и жевали свежую траву.

Деревня Заречная, где жили японцы, находится на 56-м градусе северной широты, поэтому летний день тут очень длинный. Солнце подолгу не хочет уходить за западный горизонт, даже в 11 часов вечера на улице еще светло. Детям частенько достается от родителей за то, что они до ночи гуляют на улице. Влюбленные пары уходят далеко в поле, играют на балалайках и шепчутся о любви.

Все-таки человек не может заснуть при солнце, и в такие белые ночи японцы очень нелегко засыпали. Белые ночи – какое романтическое название! Интересно, что русские и тут проявили смекалку – в их домах есть ставни, которые, как наушники, закрывают окна и создают в их домах искусственную ночь. Плотно закрывшись такими ставнями, русские спокойно спят даже при солнце.

И конечно, летнее солнце дает энергию не только травам и деревьям. С приходом нового начальника в лагере изменилась не только погода, но и настроение. Строительство водопровода, остановленное зловредным Каминским, немедленно возобновилось. Водопроводчиков освободили от работы в шахтах, и теперь из траншеи с раннего утра до поздней ночи снова сыпались искры сварки.

В плотницкий сарай и в кузницу вернулись плотники и кузнецы. Работы у них было огромное количество – новый начальник распорядился строить хлебопекарню, баню, гараж для грузовиков, прачечную, дезкамеру, новые уборные со стенами и крышей и даже магазин. Над кузницей выросла труба, из этой трубы теперь днем и ночью поднимался высокий дым. Глядя на этот дым, жители соседних деревень судачили и гадали:

– Смотрите, у них прямо завод, а не кузница! Что они там такое куют днем и ночью?

Первой заработала новая хлебопекарня, пристроенная к старой кухне. До сих пор в лагерь хлеб привозили из Заречной, с хлебозавода. Его доставляли на машине или на санях, но зимой во время буранов и метелей машины часто опаздывали, и тогда японцы уходили на работу без хлеба. Кроме того, привозной хлеб всегда был промороженный, тяжелый, невкусный.

Теперь же пекарь Рикей Нодзоми и его помощники, которых военврач Калинина определила в оздоровительную команду, а Каминский в похоронную, с большим удовольствием работали весь день у жаркой печи. Они не только пекли очень вкусный хлеб, но делали из дрожжей русский питательный напиток «квас». Новый начальник попробовал хлеб первой выпечки и сказал:

– Отлично! Почти как у моего пекаря Василя в партизанском отряде! Жалко, я не могу вызвать его сюда, он бы научил вас печь настоящий украинский каравай!

– А вы ему напишите, господин подполковник, пусть он пришлет рецепт. Японцы очень старательные люди, мы научимся по его рецепту.

– Не могу я ему написать. Он погиб под Белой Церковью.

Конечно, как только у японцев появился свой хлеб, Юдзи, взяв под мышку две свежие теплые буханки, побежал в русский штаб.

– Татьяна, Шура, попробуйте японский хлеб!

Таня и Шура, русская кассирша, которая выдавала зарплату русским офицерам и солдатам, с удовольствием съели полбуханки свежего хлеба, а остальное унесли домой. При этом Таня посмотрела Юдзи в глаза и, распуская конец своей замечательной косы, тихо сказала:

– Спасибо, Ёкояма-сан…

20

Почти одновременно с запуском хлебопекарни закончилось строительство водопровода. Когда отвернули кран, вода буквально хлынула в подставленное ведро.

– Ура! – закричали все и радостно вылили это ведро на героев-водопроводчиков. Слава Богу, теперь эту воду можно было не экономить.

В северо-западном углу лагеря японцы построили целый комбинат – дезкамеру, прачечную, парикмахерскую и баню. Это была баня русского типа – паровая. Кочегары обильно топили печи углем, пар валил от котла и через решетчатый пол восходил в мойку и еще выше – в парилку. Из мойки в парилку вела деревянная лестница с очень широкими ступенями, на этих ступенях можно было лежать. В верхней части лестницы было настоящее влажное пекло. До сих пор японцы только раз в месяц мылись в бане, притом в деревне Заречной, куда после тяжелого шахтерского дня нужно было идти 10 километров. Зимой это было очень трудно и опасно – после бани многие простужались на морозе, сильно болели. Теперь весь лагерь мог мыться два раза в неделю! Лежа на ступенях своей парилки, японцы отдыхали от тяжелого рабочего дня, парились березовыми вениками и переодевались в чистое белье, постиранное в прачечной. В этой прачечной работало насколько человек третьей категории здоровья. Они целыми днями стирали, сушили и дезинфицировали не только одежду японских пленных, но и одежду русских офицеров, солдат и даже русских шахтеров из соседних деревень, которые стали все чаще приходить в японскую баню. А японцы, переодевшись после бани, шли в соседнюю парикмахерскую, где их замечательно стриг их собственный парикмахер из Киото – самого модного города в Японии. В конце концов японская баня стала такой знаменитой, что комбат Якогава и начальник лагеря Антоновский решили сделать ее открытой для всех жителей соседних деревень. Юдзи взял большой лист бумаги и написал:

ОБЪЯВЛЕНИЕ

ПО ПЯТНИЦАМ БАНЯ РАБОТАЕТ ТОЛЬКО ДЛЯ РУССКИХ.

РАСПИСАНИЕ:

С 9.00 ДО 13.00 ДЛЯ ЖЕНЩИН

С 14.00 ДО 17.00 ДЛЯ МУЖЧИН

ЯПОНЦЫ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ!

Это объявление Юдзи повесил на двери бани, и теперь по пятницам с утра русские женщины и дети толпами шли через караульные ворота в лагерь, неся в руках тазы, мыло, полотенца и мочалки.

А когда они возвращались из бани, на них было очень приятно смотреть – белые, румяные женщины с мокрыми светлыми волосами и большими грудями, от которых шел пар и сладкий запах…

Многие японцы старались в это время оказаться во дворе лагеря на их пути. А один наглец сумел как-то подкрасться к бане с тыла и стал заглядывать в нее через щели в стене. Но кто-то из санитаров, которые работали в прачечной, заметил его, тут же сбил с ног и побил палкой, ругая по-японски и по-русски:

– Ах ты, собака! Епёнамать! Негодяй на фуй!

Наглец вскочил и убежал, сконфуженный, но ночью в бараке некоторые японцы все-таки стали расспрашивать у него подробности. Их очень интересовало, какого цвета волосы на лобке у русских женщин. Все-таки в Японии нет такого разнообразия, как в России, там абсолютно все женщины – жгучие брюнетки.

21

Благодаря бане, прачечной и дезкамере японцы наконец освободились от вшей. Но клопы продолжали мучить их, поскольку клопы живут не столько в одежде, сколько в щелях барачных стен. Ночью они украдкой выползают из этих щелей и кусают, не давая спать. После их укусов тело ужасно зудит, японцы эти места постоянно расчесывали почти до крови.

Короче говоря, пленные решили избавиться и от клопов и замазать цементом все стены. Во-первых, это блокирует клопов, а во-вторых, зимой не будет дуть в щели, в бараках станет теплее.

Сказано – сделано. С разрешения нового начальника Антоновского на складе коменданту Тамуре и его рабочим выдали цемент, и вскоре во всех бараках все клопы были намертво замурованы в своих щелях.

Но через несколько дней – снова ропот:

– Теперь мы как в тюрьме! Вокруг цементные стены! Это ужасно!

Люди были недовольны, что их избавили от клопов! Как вам это нравится?

Но потом один умный шахтер вдруг хлопнул себя по лбу:

– Товарищи! Слушайте! У меня есть идея! На этих стенах нужно сделать живопись! Нарисовать красивую природу – цветы, сакуру, Японию!

Все очень обрадовались:

– Да! Это замечательная идея! Нужно нарисовать нашу Японию, Токио, Киото!

– Но кто сможет это сделать?

– Я знаю! В третьем бараке живет Кисимото, шахтер с Южной шахты. Он до армии рисовал на шелке для кимоно!

Кисимото охотно согласился разрисовать стены, но где взять краски?

Юдзи пошел в штаб, сказал Тане и Шуре:

– Девушки, вы не можете помочь нам с красками? Я не хочу обращаться к этой просьбой к подполковнику Антоновскому, он и так для нас столько сделал! Он может сказать, что мы, японцы, совсем обнаглели, требуем настенную живопись в своих бараках!

Таня посмотрела Юдзи в глаза, и вдруг глаза ее наполнились слезами, она чуть не заплакала.

– Я не знаю, как вам помочь, Ёкояма-сан. Я очень хочу вам помочь, но не знаю как…

– А я знаю, – сказала Шура. – Вы, Ёкояма-сан, читали Пушкина?

– Конечно, читал, еще в университете. «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» – И Юдзи посмотрел на Таню.

– Нет, Ёкояма-сан, не это, – засмеялась Шура. – «Не печалься, ступай себе с Богом!» Будут вам и цветные краски!

И действительно, буквально назавтра ефрейтор Муров, кладовщик, принес Юдзи сразу несколько банок цветных красок и даже кисточки.

И Юдзи понял наконец значение русского выражения «шуры-муры».

А Кисимото с воодушевлением взялся за работу.

Когда подполковник Антоновский во время очередного обхода лагеря зашел в барак, он просто замер на месте:

– Вот это да! Настоящая выставка! Эй, кто у вас японский Репин?

22

Норма, производственная норма! Какую важную роль играют эти слова в жизни советского народа! Практически вся жизнь зависит от этих слов. Снабжение продуктами и топливом, распределение одежды и других благ – все нормировано в СССР и связано с тем, как человек выполняет свою производственную норму.

Интересно, что, с одной стороны, советские люди обожествили это слово, а с другой – возненавидели его как исчадие ада.

Каким образом составляется норма?

Например, дневная норма добычи угля, которую японцы обязаны были выполнять, была установлена Канским рудоуправлением. Это управление выбрало несколько образцовых шахтеров, и эти шахтеры, под надзором управляющего, проработали в забое полных восемь часов. Понятно, что при этом им были обеспечены все условия для нормального труда. После их работы управляющий замерил количество добытого ими угля, и это количество стало стопроцентной и обязательной нормой выработки для всех шахтеров.

Однако в обычном режиме, на старом оборудовании и при постоянных сбоях (то нет электричества, то вагонетки сошли с рельсов, то взрывники взорвали пласт сырым порохом и т. д.) эта норма была невыполнима ни для русских, ни для японских шахтеров. Однако русские шахтеры никак не реагировали на эту несправедливость и ничем не выражали свое недовольство. Придавленные своей политической системой, они просто терпели, когда их ругали за невыполнение нормы и штрафовали – недоплачивали в связи с этим деньги.

И так было постоянно, из года в год, каждый день.

С японцами происходило то же самое. После каждой смены бригадир шахтеров вместе с десятником замеряли количество добытого за смену угля, делили это количество на число шахтеров в бригаде и писали «Рапорт о выполнении нормы труда». Вернувшись в лагерь, бригадир приходил в штаб батальона, докладывал комбату Якогаве о событиях трудового дня и сдавал этот рапорт.

Юдзи собирал эти рапорты, изучал и относил начальнику лагеря. Антоновский тоже изучал эти рапорты и спустя какое-то время стал злиться, выходить из себя и кричать:

– В чем дело? Почему вы не выполняете нормы труда? Я вложил душу в улучшение вашей жизни, а вы неблагодарные лентяи! Вы даже не можете выполнить норму! Почему? Что вам мешает?

Потом он так же шумел на вечерних производственных совещаниях:

– Почему не выполняются нормы? Вы лентяи или саботажники? Комбат Якогава, я приказываю: каждого бригадира, чья бригада не выполняет норму, немедленно посадить в карцер! Это приказ!

Однако и эта мера ничего не изменила. Потому что добыча угля в забоях зависит не только от того, кто, как и с какой силой махает там кайлом и лопатой. «Лава», то есть рабочее место, где шахтеры бьют кайлом угольный пласт и лопатой бросают уголь на конвейер, – это только первое звено в длинной цепи. Движимый электромотором, конвейер с углем идет до люка и ссыпает уголь в порожние вагонетки, которые закатывают под люк люковщики. Затем с помощью лебедки или коногона эти вагонетки с углем выталкивают к общей подземной галерее, а оттуда на эстакаду и наконец наружу, на улицу под разгрузку. И если вся эта цепь работает синхронно, без перебоев и остановок, то и шахтеры работают беспрерывно и могут выполнить производственную норму.

Однако в жизни каждый день случаются какие-то происшествия. То вагоны сходят с рельсов, поскольку износились колеса, и тогда собираются все «мадамы», то есть все женщины-«коногонки», упираются своими спинами и задами в опрокинувшиеся вагоны, кричат: «Раз-два, взяли! Еще раз – взяли!» И, приложив всю мощь своих широких, как скамейки, задов, поднимают вагоны на рельсы…

Японцы восхищались:

– Сила задов русских «мадамов» воистину велика и удивительна!

Но пока эта сила поднимала вагоны, весь подземный и наземный транспорт, конечно, стоял. Стояли порожняки, спускавшиеся к люкам. В люках мгновенно собиралось столько угля, что люковщики выключали конвейеры. А как только останавливались конвейеры, шахтерам некуда было бросать уголь, и они прекращали свою работу.

Вторая причина невыполнения нормы – плохое качество пороха. С начала работы в забое забойщик бурит пласт, закладывает взрывчатку и взрывает породу, чтобы легче было работать. Но если порох выдавали старый или сырой, то взрыв получался очень слабый и работать было тяжело. Это, однако, никак не учитывалось при подсчете производительности труда.

Ежедневно проверяя рапорты о выполнении (а точнее, невыполнении) японцами норм выработки, Юдзи постоянно находил такие недочеты, а русское начальство продолжало нещадно браниться:

– Почему вы так плохо работаете? Посадить бригадиров в карцер, японать!

Да, через месяц или два после появления в лагере нового начальника и его эффективных мер по улучшению жизни японцев чудесная обстановка мира и благодушия закончилась, и японцы снова услышали великий и могучий русский язык во всей его мощи:

– …сосы!.. рванцы!.. ранцы!.. глоты!

23

Как-то ради языковой практики Юдзи взял в библиотеке брошюру под названием «Труд при капитализме и труд при социализме». В ней говорилось, что капитал обрекает человека на безрадостный и принудительный труд, а в социалистическом обществе царит свободная созидательная работа и никакой принудиловки быть не может. Но что можно сказать о труде несметного множества невольников под присмотром вооруженных автоматами конвоиров?

Впрочем, Юдзи был уже не настолько наивен, чтобы задавать такие вопросы русскому командованию. Вместо этого он обратился к помощникам Антоновского совсем с другим вопросом:

– Лейтенант Крохин! Лейтенант Кедров! Как вы думаете? Мне кажется, что нормы выработки были составлены не совсем правильно.

– Возможно, Ёкояма, ты и прав. Но мы не можем пересмотреть нормы, составленные и утвержденные руководством комбината.

– Лейтенант Крохин, во времена майора Каминского я тоже не мог и подумать о том, чтобы критиковать эти нормы. Стоило мне начать хоть что-то критиковать, как он кричал: «Заткнись, бля, я тебя в шахте сгною, сучий потрох!» А подполковник Антоновский совсем не такой, я уже понял его характер. Хотя он вспыльчивый и грозный, когда кричит, но на самом деле он добрый в душе, умеет выслушать хорошую идею и сразу принимает правильное решение.

– Да? Ты так думаешь? – Крохин переглянулся с Кедровым. – Ладно, так и быть! Мы можем пойти с тобой к начальнику. Но как ты собираешься доказать ему нелепости в этих нормах?

– А вы посмотрите эти два рапорта. Вот рапорт о работе наших шахтеров на Второй шахте. Выработка – 60 процентов нормы. Когда начальник это увидел, он ужасно ругался, кричал, что мы лентяи и саботажники, помните? А вот второй рапорт – о работе японцев на лесном складе. Тут все рабочие выполняют 100 процентов нормы, а некоторые даже 125 процентов! И это точные данные, вот подпись начальника лесного склада. Когда начальник увидел этот рапорт, он похвалил наших рабочих и сказал: «Какая отличная бригада! Настоящие ударники труда!» Было это?

– Ну, было… – сказал Крохин. – Ну и что? Такая на лесоскладе собралась бригада – всегда отлично работают! Что это доказывает?

– А вы внимательно изучите эти рапорты, сравните их.

– Зачем? Разве тут есть подделки? Куда ты клонишь, Ёкояма?

– Тут нет никаких подделок, господа лейтенанты. Но вы посмотрите на списки рабочих. В них стоят одни и те же фамилии! Понимаете? После того как начальник похвалил одну бригаду, а вторую назвал лентяями и саботажниками, мы поменяли их местами. И что получилось? Что на лесном складе «лентяи» и «саботажники» вдруг стали выполнять 125 процентов нормы, а в забое даже «ударники труда» не могут дать и 60 процентов. Как вы думаете, почему?

Глядя на Юдзи, оба лейтенанта скрестили руки и задумались.

Потом Кедров медленно произнес:

– Слушай, Крохин, мне кажется, я допер… На лесном складе работает большинство японцев, они там играют главную роль и всё делают по-своему. А в забое…

– А в забое, ты сам видел, японцы делают только вспомогательную работу для наших шахтеров, – перебил Крохин. – Слушай! У меня идея! Надо, чтобы хоть на одной шахте работали только японцы! Пошли к Антоновскому!

Толковый Антоновский после совещания с комбатом, Крохиным и Кедровым тут же вызвал к себе всех русских офицеров и отдал им удивительный приказ:

– С завтрашнего утра всё русское командование лагеря – и офицеры, и военврач, и бухгалтер, и интендант – все до единого спускаются с первой же сменой в шахты. Вы будете наблюдать за работой японцев и протоколировать все, что мешает им выполнять производственные нормы. Выясните все причины и через неделю доложите мне. Ясно?!

Офицеры растерянно молчали. До сих пор ни один из них никогда не был в шахте, им было совершенно безразлично, как там японцы работают, и на их зарплате это никак не отражалось. Но теперь…

– Лейтенанты Крохин и Кедров! – сказал начальник. – Я приказываю вам следить за работой наших офицеров в шахтах и на каждого составить персональный рапорт!

– Вот это да! Вот это начальник! – говорили между собой японцы. – Настоящий русский партизан!

24

По приказу Антоновского военврач капитан Денисенко, который месяц назад прибыл в лагерь на помощь доктору Калининой, спустился в Южную шахту. Денисенко был высокий и толстый мужчина с неприятным, как у енота, лицом. На низкорослых японцев он всегда смотрел свысока и с презрением. Теперь, сгибая свое большое и толстое тело, он медленно обходил каждый забой в Южной шахте и с любопытством смотрел на работу шахтеров.

В забое № 17 работа шла очень плохо. Из-за плохого взрыва забойщики не смогли хорошо забуриться, и теперь добыча угля была очень низкой. Доктор некоторое время смотрел на них, а потом крикнул:

– Стоп! Дай-ка мне кайло!

Он с размаху ударил кайлом, но твердый пласт угля отбросил его кайло. Доктор разозлился, ударил еще сильнее, но пласт не поддался, а от сильной отдачи кайло чуть не угодило ему по голове.

Русский рабочий сказал:

– Осторожно, доктор. Тут не в силе дело, а во взрыве. Взрыв был плохой из-за старого пороха, поэтому пласт не дается.

– Ах так? – сказал доктор и повернулся к японцам: – Всё, японцы, идите наверх и отдыхайте. Сегодня вы больше не работаете.

Юдзи перевел его слова, но японские шахтеры не обрадовались, а испугались:

– Как мы можем уйти? Мы сделали только 30 процентов нормы! Если мы сейчас уйдем, нас посадят в карцер!

Но доктор упрямо повторил:

– Никакой работы! Я отвечаю! Здесь больше нельзя работать! Это выше человеческих сил! Идите отдыхать!

Бригадир сказал:

– Хорошо, доктор, мы пойдем отдыхать. Но пожалуйста, напишите какой-нибудь документ о вашем приказе. Иначе начальник Антоновский будет нас ругать, а меня посадит в карцер.

– Ладно! Сейчас напишу. Давай ручку.

И доктор с легкостью написал свой удивительный приказ и расписался под ним.

* * *

А в это время во Вторую шахту с бригадой Хаяси спустился бухгалтер лейтенант Лысенко. Но буквально через десять минут там вдруг погас свет. В шахте наступила кромешная тьма, Лысенко испугался и крикнул:

– Ой! Что случилось?

Бригадир Хаяси, который уже немножко говорил по-русски, спокойно объяснил:

– Ничего страшного, это перебои в работе электростанции, у нас это часто бывает.

– И что же вы будете делать? Ведь все остановилось – вагонетки, конвейеры…

– Да, без электроэнергии мы не можем работать. Придется отдыхать.

Ремонт энергосистемы закончился только через час. В шахту снова дали электричество, стало светло, порожняки и груженые вагонетки начали двигаться, конвейеры, полные угля, опять заспешили к люкам. В шахту вернулся обычный рабочий шум.

– Ура! – вздохнул Лысенко. – Кончилась первобытная жизнь!

И после смены показал Хаяси свой рапорт:

– Вот смотри, что я написал: «Из-за прекращения подачи электроэнергии японские рабочие находились в простое полтора часа!» Ты согласен?

25

Через неделю все русские офицеры собрались в кабинете начальника лагеря. В полной тишине Антоновский, сидя за столом в своем кресле, внимательно изучал их письменные рапорты и доклады. Потом он уперся взглядом в стол и глубоко задумался. Никто не посмел ни кашлянуть, ни шевельнуться – было почти физически видно, как в его большой лысой голове происходит обработка всей информации, сопоставление всех фактов и извлечение выводов. Наверное, эта была очень тяжелая работа, потому что Антоновский при этом тяжело сопел.

Вдруг он резко протянул руку к телефону и коротко сказал телефонистке:

– Кулича, управляющего Канским рудоуправлением! – А пока телефонистка соединяла, махнул всем офицерам: – Вы свободны!

Никто не знает, о чем он говорил с Куличем, офицеры успели услышать только первые фразы этого разговора:

– Товарищ Кулич, здравствуйте. Это подполковник Антоновский. Вы знаете, что свело в могилу 290 пленных японцев? Нет? Не знаете? Так я вам сейчас объясню!

После этого Антоновский говорил с Куличем еще сорок минут, причем иногда даже через закрытые двери и окна его кабинета офицеры, которые курили в коридоре и на улице, слышали его грохочущий партизанский голос и крепкие русские выражения.

Затем, закончив разговор, он вызвал к себе Крохина и Кедрова.

– Значит, так! – объявил он им. – Вы берете все эти документы и немедленно едете с ними в Канск к Куличу, он вас ждет. И возьмите с собой Ёсиду, он знает все детали этого дела.

Посланцы спешно погнали повозку в Канск. Управляющий Кулич действительно ждал их в своем кабинете. Он полностью соответствовал своей фамилии – был весь круглый, мягкий, гладкий, масленый и даже пушистый, как белый кот.

– С приездом, товарищи, – сказал он теплым голосом. – Я ждал вас. Хотите чаю? Сейчас Наташа даст нам чайку, и мы приступим к работе.

Очень красивая, молодая, стройная женщина с длинными русыми волосами встала в углу из-за письменного столика с пишущей машинкой и вышла, чтобы приготовить чай. Прибывшие осмотрелись. Кулич сидел в глубоком кожаном кресле, за большим и крепким письменным столом с тяжелым чугунным канцелярским прибором. За спиной у него был, конечно, портрет генералиссимуса Сталина, а на другой стене висела красивая картина работы японского художника Кисимото, которую прошлой зимой подарил Куличу майор Каминский. На картине был нарисован орел, который стремительно налетал на убегающего зайца. Какое-то неуловимое сходство было у этого могучего орла с мягким и масленым Куличем.

Прибывшие терпеливо и подробно объяснили Куличу причины, препятствующие выполнению нормы добычи угля, рассказали об условиях, в которых работают шахтеры, показали, насколько нереально составлены нормы. Разговор длился больше двух часов, Кулич, слушая, кивал головой. В конце концов он сказал:

– Я вас понял, товарищи. Оставьте мне все эти документы, я передам их в свой плановый и производственный отделы, и через неделю мы вам ответим официально.

И действительно, через неделю подполковник Антоновский зачитал подполковнику Якогаве и остальным офицерам новый проект договора Канского рудодобывающего комбината с лагерем, который пришел от Кулича. В этом договоре были совершенно удивительные пункты: «В случае если работа останавливается не по вине шахтеров, а в силу непреодолимых обстоятельств (прекращение подачи электроэнергии, поломка транспорта, некачественные взрывные работы и т. п.), шахтерам за все время вынужденного простоя выплачивается средняя зарплата… Все японцы, работающие в шахтах, получают продукты наравне с русскими шахтерами по повышенным нормам питания для работающих на подземных работах… Руководство производством и все работы на Южной шахте передать японским бригадирам и рабочим…»

Это была полная победа! Это была реализация самой большой мечты японцев – после, конечно, мечты о возвращении в Японию! Это был триумф партизанской тактики броска и натиска подполковника Антоновского! Он доказал, что даже при железобетонной советской системе централизованного планирования что-то все-таки можно изменить в соответствии со здравым смыслом.

Японцы кричали «Ура!», а Антоновский, подняв руку, грозно сказал:

– Но теперь, епёнать, попробуйте только не выполнить нормы! Особенно на Южной шахте! Я вас на всю Японию опозорю!

Но в голосе у него не было строгости.

26

Незаметно пожелтели листья березы, что стояла у ворот лагеря. А потом они и вовсе опали, как листки отрывного календаря.

Настало зимнее увядание.

Прошел целый год пребывания японцев в советском плену.

Правда, за этот год их жизнь тут разительно изменилась. Они стали жить в теплых бараках без вшей и клопов. Появился водопровод, заработали баня, хлебопекарня, прачечная. Производственные нормы были откорректированы и исправлены, японские бригады стали не только выполнять эти нормы, но, например, бригады Фукутоми и Хатанды, часто давали 125 % нормы! И снабжение продуктами японских шахтеров происходило теперь наравне с русскими. А когда японец перевыполнял норму, он получал спецснабжение. Но и это не всё! В каждой шахте японцы теперь развернули стахановское движение. Что это такое? Антоновский объяснил японцам:

– Еще до войны, во время первой пятилетки – пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР, – в Донецкой области молодой шахтер по имени Стаханов в несколько раз перевыполнил в забое норму добычи угля, за что ему присвоили звание «Герой Социалистического Труда». После чего во всех республиках СССР шахтеры и рабочие последовали его примеру, то есть развернули, как у нас говорят, стахановское движение. И теперь даже вы, пленные японцы, тоже должны участвовать в этом движении.

Еще до приезда японцев в СССР у входа в контору шахты каждый день вешали на стену объявление с именами лучших шахтеров и результатами их дневного труда. Над этим объявлением был длинный красный кумач с надписью белой краской: «Все за героем Стахановым! Выполним пятилетку за четыре года!» Еще выше висели портреты Ленина и Сталина, убранные свежими еловыми ветками. Теперь на этой Доске почета все чаще стали появляться номера японских бригад и фамилии японских шахтеров.

Конечно, начальник лагеря и руководители шахт были довольны таким поворотом дел. Когда бригады возвращались с работы, Антоновский и его подчиненные стали выходить к воротам, и Антоновский с улыбкой сам слушал рапорты бригадиров об их сегодняшних успехах. Он пожимал руки бригадирам, желал им хорошего отдыха, спрашивал, есть ли больные или другие жалобы. На улицах Заречной и в поселке Ирша репутация японцев среди русских стала подниматься. И русские шахтеры начали уважать японских шахтеров. Если раньше многие из них смотрели на японцев свысока, пренебрежительно и даже презрительно, то теперь все стало иначе – многие русские рабочие и даже шахтеры перешли в подчинение к японцам.

– Эй ты, чурбан! Давай шевелись!

– Нажми, японать!

– Давай, давай! Работай, болван!

– Осел! Лентяй! Шевели ногами, ёптать!

Это можно было услышать везде – и в лаве, и в забое, и возле люка, и у транспортной ленты. Только теперь это японские шахтеры кричали на русских – теми же словами, какими раньше русские кричали на японцев. И русские не обижались, они были благодарны японцам за то, что те заставили начальство пересмотреть нормы, ввести плату за простои и другие изменения условий труда. К тому же они видели, что японские шахтеры работают отлично.

У транспортной ленты всегда было самое шумное место. Тут постоянно стоял переполох из-за неразберихи с порожняками и составами, полными угля, – не было ни графика их движения, ни регулировщика, они постоянно мешали друг другу, устраивали заторы. Из-за этого женщины-«мадамы» вечно скандалили, кричали и ссорились друг с другом. Но японцы тут же поставили сюда молодого японца-регулировщика, который отвечал за движение транспорта.

– Эй! – кричал он теперь. – «Мадам» п…рванка! Гони порожняки в забой номер 13!

«Мадамы» с радостью подчинялись его расторопным указаниям.

И постепенно японцы все больше и больше стали забирать себе власть в подземной работе.

* * *

Но каждый раз, когда они возвращались с работы в лагерь, радость от их рабочих успехов испарялась.

Чем ближе колонна пленных подходила к лагерю, тем яснее они видели холм-кладбище с могилами своих товарищей. И высокий лагерный забор с вышками вооруженных охранников, которые круглосуточно держали их под прицелом своих автоматов ППШ. И перелетных птиц, которые опять устремлялись по небу на юг, в теплые страны, в Японию.

– О, птицы, птицы! Мы слышим, как вы зовете нас! Но нет у нас крыльев, а если бы и были, охранники все равно не дали бы нам улететь – они каждый день тренируются в стрельбе по мишеням. Так отнесите же домой нашу тоску по родине…

27

– Комбат Якогава, вам известно, что скоро всю работу на Южной шахте передадут японцам?

Начальник Южной шахты Константин Перов был очень молодым инженером. Он окончил горный институт в Свердловске, несколько лет проработал инженером и совсем недавно был назначен начальником Южной шахты – самой маленькой из всех. Пожав ему руку, комбат Якогава спросил:

– Извините, господин Перов, а кто будет нести ответственность за работу шахты? Кто будет руководить?

– Я понимаю вас, – сказал Перов. – Ответственность и руководство останутся за нами, русскими, поскольку это касается выполнения государственного пятилетнего плана по рудопромышленности. Передать это в руки военнопленных мы не можем. А вот всю организацию рабочего процесса мы целиком доверим вашим специалистам и бригадирам. Я уверен, что вы сделаете нашу Южную шахту стахановской шахтой!

– Ой, господин начальник шахты, вы переоцениваете нас, японцев!

– Нет, нет, комбат Якогава. Помните, недавно ваш бригадир Сакамото совершил геройский поступок, ценой своей жизни спас нашу шахту. Мы такие вещи не забываем. Я целиком доверяю вам и вашим рабочим и уверен, что вы справитесь с заданием для нашей шахты – давать в сутки 550 тонн угля.

– Вы сказали: 550 тонн в сутки? Значит, за смену нужно добывать 190 тонн, 380 вагонов, правильно?

– Да, комбат Якогава. Но это не все. Я хочу с вашей помощью целиком переоборудовать Южную шахту, поставить новую рудо-бурильную машину, проложить рельсы для электровозов, построить лесопильный завод и кузницу для ремонта инструмента. Вот посмотрите, мы с вами превратим нашу шахту в самую современную и лучшую в Сибири!

– Спасибо вам за доверие, господин Перов. Но если нам предстоит все это сделать, то когда же нас отправят в Японию?

– Комбат Якогава, это у вас очень риторический вопрос. А вот у меня есть очень конкретный вопрос: когда вы последний раз были в санчасти?

– А что такое? – испугался Якогава. – Я плохо выгляжу?

– Да, комбат, мне не нравятся ваши круги под глазами. Мне кажется, что вы плохо спите или не спите совсем. Я позвоню доктору Калининой. Я хочу, чтобы она проверила ваше здоровье. Нам с вами нужно еще многое сделать в этой жизни.

Комбат озадаченно посмотрел на переводчика Юдзи Ёкояму. Но Юдзи с невинным видом отвел глаза в сторону. Зачем комбату знать о его маленьких интригах?

28

Кроме Южной шахты, которая была рядом с лагерем, все остальные шахты находились от него на расстоянии трех, четырех и даже шести километров. Пленные японцы ходили туда на работу пешком и очень уставали – особенно зимой, во время сорокаградусных морозов, на плохой дороге, при скудном питании и в плохой одежде, да еще в сопровождении злых охранников и их ужасных, безжалостных собак.

Поэтому в забой люди спускались усталые, измотанные, и это не могло не отражаться на производительности труда.

Но теперь, когда мало-помалу вся организация жизни стала подчиняться здравому смыслу повышения добычи угля, японцы потребовали возить их на работу в автомобилях. И к их изумлению, разрешение из Красноярского УЛАГа пришло даже быстрее, чем они ожидали. Не то подполковник Антоновский снова применил свой метод бури и натиска, не то на руководство произвел впечатление резкий подъем производительности труда на Канском комбинате.

Но так или иначе, теперь японцы каждый день ездили на работу в грузовиках, с веселыми песнями:

– Когда б имел златые горы и реки, полные вина, все отдал бы за ласки-взоры, чтоб ты владела мной одна!..

– Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек! Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…

– Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что люблю? Виновата ли я, что мой голос дрожал, когда пела я песню ему?..

– Миленький ты мой, возьми меня с собой! Там, в краю далеком, буду тебе женой! Милая моя, взял бы я тебя, но там, в краю далеком, есть у меня жена…

Японцы приезжали на работу веселые, бодро брались за дело, и отношение к ним русских шахтерок-«мадам» круто переменилось. Ведь во время войны многие русские молодые люди погибли на фронте, и в 1945–1947 годах в СССР на одного мужчину приходилось пять женщин. Это ужасная статистика, но она оказалась полезной для японских пленных. Ведь не по своей охоте приехали они сюда – молодые, сильные, энергичные и сумевшие выжить даже в таких ужасных условиях, какими встретила их Сибирь в первую зиму. Да, 290 японцев погибли, но 1200 выжили!

И теперь, когда крепкие, молодые и веселые японцы стали приезжать на работу, русские женщины-шахтерки начали проявлять к ним возбужденное внимание. А с японской стороны к ним был не меньший интерес. Молодые японцы уже больше года были оторваны от женщин, но если прошлой зимой им было не до любовных романов и секса, то теперь…

– Эй, брат, ты не знаешь? Эстакадница Маруся уже занята, она любовница шахтера Кооно.

– Канатчица Аня влюбилась в забойщика Оцукаву.

– Лебедчица Тома – симпатия люковщика Хэйджимо. Я видел, как они в обнимку ушли в глубину забоя…

Слухи, сплетни, разговоры на эту тему до ночи не затихали в бараках.

– Кооно, будь мужчиной, расскажи, как тебе с Марусей? Неужели у русских «мадамов» и правда волосы в том месте такие же русые и шелковые, как на голове?

– Боже мой, если я смогу переспать со Светой, я не пожалею, что попал в русский плен!

– Слушайте, братья! Вчера на Второй шахте во время перерыва опять отключили свет, и лавщик Тимура сидел на бревне, ничего не делал…

– Снова эти разговоры о работе! Прекрати! Сколько можно?

– Нет, нет, слушайте! Он сидел на бревне, вокруг темень, конвейер не работает. И вдруг к нему со спины тихо подкрались люковщицы Нина и Зина, схватили его за руки с двух сторон!

– Нина и Зина? Неужели? И что?

– Ну, ты же знаешь, какие люковщицы силачки! Они его так схватили, он не мог пошевелиться!

– Так, интересно…

– Не перебивай, сука, слушай! Потом они расстегнули ему штаны, залезли туда руками и стали ругаться: «Фу! Боже мой! Какой у японцев маленький член! Черт возьми, епёнать!» Но тут от их рук – ну, ты сам понимаешь, что случилось. Они ужасно обрадовались и стали спорить между собой: «Я первая!» – «Нет, я первая!» – «Нет, я первая, я мужской член во рту уже год не держала!» – «А я два года!» Но пока они так ругались, вдруг включили свет – вы представляете, какая открылась картина?!

Все расхохотались.

Однажды вечером после ужина Юдзи сидел в штабе батальона. Неожиданно молодой ефрейтор Сигемото, только что вернувшийся с работы на лесном складе, робко заглянул в дверь:

– Добрый вечер, сержант Ёкояма, можно войти?

– Входи, Сигемото, добрый вечер.

Он, низко кланяясь, подошел к Юдзи:

– Сержант Ёкояма, у меня к вам большая просьба. Но я не знаю, могу ли обратиться…

– Не стесняйся, говори, в чем дело. Я постараюсь помочь тебе, ведь мы земляки и ровесники.

– Спасибо. Вот моя просьба. – Он робко достал из кармана измятую бумажку и сказал: – Прошу вас перевести это письмо на русский язык.

Прочитав письмо, Юдзи ответил:

– Гм, Сигемото… Это же любовное письмо. В кого ты влюбился?

Он покраснел.

– В Зину…

– В Зину с лесосклада?

– Да, – сказал тот, краснея еще больше. – В нее…

– Понятно. Но понимаешь, Сигемото, ведь твое письмо написано стихами. А я никогда не писал стихов по-русски. Не знаю, справлюсь ли я с такой сложной задачей.

– Ёкояма-сан! Я не смею вас утруждать. Но если вы попробуете…

– Ладно, ладно, иди. Я попробую.

Юдзи взял ручку и стал переводить его стихи на русский язык:

Если луна превратится в зеркало,

Я смогу всю ночь смотреть

На твое милое и любимое лицо!

Если ветер коснется листвы за окном,

Я тут же услышу в нем твой нежный голос…

На следующий вечер Сигемото радостно вбежал в наш штаб.

– Ёкояма-сан! Благодарю вас! – еще больше закланялся он. – Я добился цели! Прочитав мое письмо, Зина залилась слезами от радости! Ура! Спасибо вам!

И, сказав это, Сигемото подарил Юдзи целый кисет махорки.

29

Пурга мела трое суток, но к утру четвертого дня перестала. Небо прояснилось и стало голубым и прозрачным, без единого облачка.

Скрипя валенками-катанками по свежему снегу, лейтенант-казначей Лысенко со своей помощницей Татьяной прошли через караульное помещение и направились к штабу батальона. У входа в барак лейтенант Лысенко, пожилой обстоятельный украинец, стряхнул рукавицей снег со своей овчинной шубы, веником обмел валенки, потом вошел к японцам и сказал:

– Доброе утро, товарищи! Как дела? Ночью была сильная пурга, вы хорошо спали?

С тех пор как жизнь в лагере стала меняться к лучшему, кое-что изменилось и в манерах русских офицеров. Они почти перестали кричать и грязно ругаться и даже усвоили японскую манеру никогда сразу не говорить о делах.

– Спасибо, господин лейтенант. А как вы? Как ваш сын Виктор?

Виктор, очень живой и смышленый мальчик, учился в начальной школе и, как все дети русских офицеров, часто бывал в русском штабе.

Лысенко польщенно улыбнулся.

– Растет! – гордо сказал он. – Знаете, мне кажется, что из-за этой пурги Дед Мороз никак не мог найти к вам дорогу и приехал только сегодня на рассвете.

– Что? Какой Дед Мороз? – спросил комбат Якогава.

За то время, что прошло после его последнего разговора с начальником шахты Перовым, комбат Якогава стал действительно лучше выглядеть. То ли потому что теперь доктор Калинина регулярно измеряла его давление, то ли еще по какой-то другой причине, но после каждого визита в санчасть комбат Якогава мог уже беспробудно проспать всю ночь напролет…

Юдзи сказал лейтенанту Лысенко:

– Вы, наверное, шутите про Деда Мороза, господин лейтенант. Или это еще одно иносказание, как про царя Гороха. Да?

– Ничего подобного! Просто вы, японцы, живете в теплой стране и ничего не знаете про живого Деда Мороза. Он к вам не может приехать, поскольку у вас нет настоящих морозов. Бедные вы, бедные!

Мигнув синими глазами, Татьяна прыснула, не смогла сдержать смех. Но Лысенко даже не улыбнулся, продолжал совершенно серьезно:

– А у нас в Советском Союзе каждую ночь во время пурги разъезжает на санях и оленях настоящий Дед Мороз и развозит людям счастье. Понятно?

– Теперь понятно, господин лейтенант. Как я забыл? Действительно, какой-то дед ночью проезжал на санях через лагерные ворота, я слышал, как скрипели сани. И кажется, его фамилия Лысенко. Да, Татьяна?

– То-то! – сказал Лысенко, сел за стол и положил на него свой тяжелый портфель. – Давай, Татьяна, открывай портфель, доставай документы Деда Мороза.

Татьяна открыла портфель и вытащила огромную пачку рапортов японцев и еще каких-то документов с чернильными надписями «Ведомость».

– А теперь посмотрите сюда, – сказал Лысенко. – Вот столбец, в нем фамилии японцев. Вот их ежедневное выполнение нормы за ноябрь. Вот заработок, то есть норма оплаты труда, помноженная на процент выработки. Непонятно? Показываю. Например, согласно этим рапортам, ваш солдат Китагава заработал в ноябре 920 рублей. А солдат Такигава – 880 рублей. На ваше содержание в лагере наше правительство тратит в месяц 470 рублей. Значит, удерживаем 470 и получаем, что Китагава заработал в ноябре 450 рублей, а Такигава – 410. Теперь ясно?

Комбат Якогава изумленно уставился на лейтенанта:

– Господин лейтенант, неужели вы… неужели вы будете выдавать нам зарплату?!

– Конечно, буду.

– Но как? Чем? Продуктами?

Лысенко усмехнулся:

– Советскими рублями! А продукты и все остальное, кроме водки, конечно, вы сами купите в магазине. Дошло?

Японцы потрясенно молчали. Неужели им в руки дадут настоящие деньги и они смогут купить на них все, что захотят?! Ведь до сих пор японцы лишь тайком выменивали у русских сахар, хлеб и махорку за свои свитера или другую одежду.

Лысенко сказал:

– Но нам нужна ваша помощь. Ведь вас 1200 человек, Татьяна одна не может рассчитать каждому зарплату. Ей нужен японский помощник-математик.

На следующее утро Татьяна принесла в японский штаб тяжелый портфель с документами и большие счеты. Русские счеты – интересный инструмент. Хотя Нонака, помощник переводчика, служил в финансовом управлении Квантунской армии, он такие счеты никогда не видел. Татьяна научила его, и целую неделю в японском штабе с утра до ночи стучали эти счеты.

– Шахтер Отисама, выполнение месячной нормы 117 процентов…

– Люковщик Фудзикама, выполнение нормы 122 процента…

А через неделю состоялась выдача первой зарплаты.

Ура!

Огромная очередь терпеливо стояла у штаба, люди заходили, получали красивые советские деньги с портретом Ленина, щупали их, нюхали, смотрели на свет и выходили, совершенно потрясенные. А назавтра, сжимая в руках эти деньги, все устремились в магазин при шахте. Теперь пленные могли купить всё, что им нравится, – хлеб, булочки, колбасу, рыбу, молоко, сахар, табак…

Только свободу нельзя было купить ни за какие деньги.

30

Слух о том, что японцы стали получать хорошие зарплаты и покупать в магазине продукты, мгновенно разлетелся по окрестным деревням и поселкам. И уже через пару недель японцы, выезжая из лагеря на работу, с изумлением увидели у ворот целый крестьянский рынок. На санях, телегах и на самодельных прилавках были свежеиспеченные пирожки, котлеты, булочки, масло, сыр, сметана, парное и мороженое молоко, кедровые орешки, молодая картошка, сахар головками, соль, яйца, мед…

За прилавками стояли краснощекие молодухи в шерстяных платках, теплых фуфайках и валенках, рядом с ними топтались и курили цигарки несколько стариков в шапках-ушанках и телогрейках.

Русские конвоиры остановили грузовики, японцы спрыгнули на снег и стали торговаться с продавцами. После полутора лет проживания в России и работы на шахтах бок о бок с русскими все японцы уже сносно говорили по-русски и не только покупали продукты у молодых продавщиц, но стали знакомиться с ними и флиртовать.

– Давай, давай! Хватит, японать! – весело кричали им конвоиры. – Поехали на работу! А то вы нам всех русских девок перетрахаете!

Посмотрев на этот базар, который день ото дня все рос и рос за воротами лагеря, комбат Якогава пришел к начальнику лагеря.

– Господин подполковник, здравствуйте, как поживаете?

– Сказочно! – сказал Антоновский. – Как только ваши люди стали получать зарплату, все стали стахановцами! Работают как черти! Меньше 120 процентов нормы теперь никто не дает! Скажу тебе по секрету, комбат, даже Кулич приготовил вам подарок, сюрприз.

– Неужели, господин начальник? Какой же подарок может сделать нам начальник рудоуправления?

– Он решил подарить вам дойную корову. Завтра он ее сам привезет! Нужно приготовить ей какое-то место возле санчасти, чтобы больные получали свежее молоко. Подумай об этом. А зачем ты пришел?

– Понимаете, господин начальник, утром, когда наши люди едут на работу, они теряют много времени на этом базаре, который теперь за воротами лагеря. И это очень неудобно – купить что-то по дороге на работу, отвезти в шахту, там держать, потом везти домой, в лагерь…

– Ну? И что ты хочешь? Закрыть базар?

– Нет, ни в коем случае! У меня есть другое предложение. Нельзя ли в нашем лагере открыть магазин?

Антоновский был очень решительный человек. Он только одну секунду смотрел в глаза Якогаве, а потом стукнул кулаком по столу:

– Гений! Немедленно поставить плотникам задачу – за неделю построить магазин на центральной площади! Найди толкового японца на должность заведующего. Я дам ему транспорт, раз в неделю будет ездить в Заречную закупать промтовары. А продукты будет покупать у колхозников. Но одно условие, комбат! Никакого навара! В магазине все продавать по закупочным ценам!

– Конечно, господин начальник. Нам не нужна прибыль. Спасибо за разрешение.

Через неделю на площади, рядом с рельсом для побудки, вырос красивый деревянный магазин из кругляка – круглых золотистых бревен. Внутри стены побелили, на окнах повесили красивые занавески. И полки были полны любыми товарами – кроме, конечно, вина и водки.

Заведующим магазином был назначен ефрейтор Ядзима.

И еще одно послабление сделал японцам подполковник Антоновский. Поскольку в окрестных деревнях женщин было раз в пять больше, чем мужчин, а имевшиеся мужчины были частично инвалиды – кто на костылях, кто без рук, – нужда на всякую мужскую работу – плотницкую, столярную и прочую – была очень большая. И женщины постоянно обращались к Антоновскому с просьбой «подослать» им мастеровых японцев. Или японских врачей – полечить заболевших детей. Но Антоновский отказывал, говоря, что он не имеет права без конвоиров отпускать военнопленных из лагеря.

Однако теперь это право каким-то мистическим образом появилось. И японские плотники, слесари, кузнецы и врачи то и дело отлучались из лагеря для поделки в деревнях мужской работы. За годы войны и отсутствия в русских деревнях молодых мужчин этой работы там скопилось столько, что японцы возвращались в лагерь только к отбою, да такие усталые, что едва добирались до своих бараков и, не отвечая ни на какие расспросы, падали там на нары, как сонные мухи.

А однажды Татьяна, красавица шатенка из бухгалтерии, зашла в кабинет Антоновского, сказала:

– Товарищ подполковник, помогите! У меня в избе печь развалилась, дитё замерзает!

– Как же я тебе помогу? Ты же знаешь, среди японцев нет печников.

– А я в библиотеке нашла старую книжку. Вот, «Кладка русских печей» называется.

– Ну и что? Кто из японцев это сможет прочесть?

– Юдзи Ёкояма сможет, товарищ подполковник.

Антоновский посмотрел Татьяне в глаза:

– А сколько твоему дитю лет?

– А седьмой пошел, товарищ подполковник.

– И где его отец?

– Так еще в сорок третьем забрали. И под Харьковом сгинул.

– Н-да… – крякнул Антоновский и снова внимательно посмотрел на Татьяну, медленным взглядом смерил ее ладную, сибирскими соками налитую фигуру. – Ладно, забирай Ёкояму. Только чтобы к ночи был в лагере. Живой! Поняла?

Боже мой! Татьяна! Вся! С расплетенной каштановой косой, распущенной по белым плечам и грудям, похожим на мороженое молоко! С лирой своих крутых бедер и пышными булками своих теплых ягодиц! С медово-каштановым треугольником завитых волос под животом…

И все это душное, сладостное, жаркое и ненасытное счастье – ему, Юдзи Ёкояме!..

31

Как-то Юдзи с заведующим магазином Ядзимой поехали в Заречную на закупку товаров. При въезде в деревню за их телегой увязалась стайка бурятских и русских ребятишек. Ядзима обратил внимание, что даже девочки были коротко острижены.

– Детдомовские, видно, – сказал Юдзи и пояснил: – В Советском Союзе детские дома – это государственные учреждения. В них отдают сирот, потерявших родителей в войну, или детей, чаще всего внебрачных, от которых отказались родители. До четырнадцати лет воспитанники живут и учатся за казенный счет. Я слышал, что система воспитания в этих домах насквозь пронизана политикой. – И поскольку ребята были в пионерской форме с большими красными галстуками, Юдзи крикнул им их заветный лозунг: – Всегда готов!

– Дяденька, неужели вы коммунист? – удивленно спросил один из ребят.

– Да здравствует товарищ Сталин! – бодро произнес Юдзи.

– А Сталин плохой, – вдруг сказала маленькая девочка-бурятка.

Юдзи изумился: подобных слов от девочки с красным галстуком на шее он никак не ожидал.

– Почему же?

– Потому что хлеба мало, – спокойно ответила девочка.

Тут дети свернули в сторону своего детдома, а Юдзи и Ядзима въехали в деревню и с удивлением обнаружили необычное оживление: дети, взрослые, даже инвалиды – все были на улице.

Юдзи остановил лошадь, спросил у какой-то крестьянки:

– Здравствуйте, мадам. Что случилось? Почему сегодня так много народа на улицах?

– Ярмарка!

– Как вы сказали? Ярмарка? Что такое «ярмарка»?

– Японский бог! Он не знает! Ярмарка – это большой базар! Всё дешево! Поезжайте в центр, сами увидите!

Действительно, в центре деревни, возле бывшей церкви, с которой большевики сбросили крест и где теперь были клуб, библиотека и ДОСААФ, стояли телеги, подводы и грузовики с самым разным товаром. Мясо, рыба, зерно, картошка, сало, живая птица и свиньи, топленое молоко, подсолнечное и сливочное масло, конфеты, сахар, расписные детские игрушки из дерева, немецкие трофейные альбомы с марками, посуда, старые велосипеды, одежда и еще многое и всякое на любой вкус. Заведующий магазином Ядзима очень обрадовался:

– Ёкояма, нам повезло! Многие японцы просят меня закупать им не только продукты, но и ценные вещи для женщин – ожерелья, кольца, сережки, шелковые платки и чулки. Сейчас мы всё это купим!

«Гм! – подумал Юдзи. – Наверняка это подарки для их любимых „мадам“. Нужно и мне что-то купить для Татьяны…»

Они пошли по базару. Вдруг сквозь толпу пробился мальчик лет десяти, задыхаясь, он бежал прочь с базара. За ним с криком «Стой! Держи его!» бежал рослый милиционер. Кто-то из крестьян толкнул мальчика, он упал, милиционер схватил его, стал трясти, у мальчика из-под рубашки выпал кусок мяса, который он, оказывается, украл у кого-то из продавцов. Милиционер крепко взял мальчика за ухо и повел с базара. Люди вокруг шепотом говорили:

– Бедный пацан! Не старше моего сына. Наверное, голодный сирота…

В другом месте стоял старый нищий с грязной одноухой шапкой в руке и жалобным голосом просил:

– Люди добрые! Подайте ради Христа!

Рядом была будка, где принимали стеклянную посуду и продавали денатурат. Денатурат – это дешевый спирт для технических целей, в который специально добавляют вещества, вредные для здоровья, чтобы сделать его непригодным для питья. Это написано на бутылочных этикетках, и даже нарисованы череп и кости, чтобы люди видели, насколько это смертельная жидкость.

Но возле будки стояла большая очередь мужиков, они покупали этот денатурат и выпивали прямо из бутылки. Потом, шатаясь, расходились в разные стороны, а некоторые падали на месте, но никто не обращал на них внимания, даже милиционер. Только безногий инвалид на своей деревянной подставке ездил, отталкиваясь от земли деревянными наручниками, туда-сюда вдоль очереди и громко кричал:

– Трубы горят! Ну, кто-нибудь даст мне выпить?! Ироды, бля! Кто-нибудь даст мне выпить? У меня трубы горят!

Еще дальше несколько мужчин и женщин лихо танцевали кружком, один из них играл на гармонике, а молодая женщина стучала пальцами в бубен-тамбурин. Каждый раз, когда кончался танец, мужчина-гармонист брал в руки шляпу и обходил с ней зрителей. Люди бросали в эту шляпу мелкие деньги. Юдзи спросил у старика, который стоял рядом:

– Дедушка, кто они такие? Артисты?

– Какой, на хрен, артисты?! Это цыгане.

– Не понимаю. Что такое цыгане?

– А что, у вас в Японии нету цыган? Цыгане – это бездомные бродяги. Они не работают, а только побираются вот так и воруют.

– Отчего же правительство не задерживает таких бездельников?

– А это ты у милиционера спроси.

В другом конце базара пожилая женщина с длинными черными волосами сидела на табурете за шатким столиком. На столике стоял ящик с разноцветным песком. Черпая ладонью этот песок и ссыпая его обратно, женщина что-то шептала и бормотала сама с собой. Юдзи заинтересовался, подошел к ней:

– Извините, мадам. Что вы продаете? Песок?

– Нет, красивый японец, я продаю судьбу, я гадалка.

Черными глазами она так пристально глянула Юдзи в глаза, что ему стало не по себе. Затем она зачерпнула песок из ящика и что-то зашептала, ссыпая его обратно. Когда весь песок высыпался из ее руки, она посмотрела на него и сказала:

– На тебе, японец, проклятие бумажного духа! Берегись его! Берегись бумажного духа!

– Мадам, я не понимаю. Что такое бумажный дух?

– Это значит, тебе нельзя обращаться с бумагой. Гадание закончено. Дай 50 копеек за мою работу.

В центре базара разбитной парень стоял на подводе, полной старых вещей, и зычно кричал:

– Любой товар – полтинник! Любой товар – 50 копеек!

Люди охотно рылись в его вещах, каждый находил что-нибудь на свой вкус и покупал за 50 копеек. Там были старые свитера, проеденные молью, перчатки без пальцев, галифе с дыркой от утюга, чугунные щипцы для камина, книги без переплета, граммофонные пластинки и еще много нужных и ненужных вещей. Юдзи порылся в этих вещах и нашел старую японскую пластинку с наполовину содранной этикеткой. Но Юдзи все-таки прочел: это была пластинка с японской знаменитой песней «Амэно фуруёру» – «Ночной дождь».

Конечно, Юдзи тут же купил эту пластинку, хотя в лагере не было никакого граммофона.

Но Юдзи повезло: среди пленных оказался замечательный мастер Мацумото. Когда он узнал, что в лагере появилась японская граммофонная пластинка, он сказал:

– Я сам сделаю граммофон!

Юдзи не поверил:

– Как ты сделаешь граммофон? У тебя даже иголки нет!

Но Мацумото был веселый и упрямый мастер. Целую неделю он что-то точил в мастерской напильником, что-то ковал на кузнице и наконец победно принес в штаб граммофон собственного изготовления.

– Тише, товарищи! Давайте вашу пластинку!

Все столпились вокруг граммофона, Юдзи отдал ему пластинку, Мацумото до конца закрутил ручку граммофона с внутренней пружиной и опустил на пластинку шарнир с самодельной иголкой.

И вдруг из аппарата послышался тонкий и высокий женский голос, который пел по-японски: «Амэно фуруёру, амэно фуруёру… Ночной дождь, ночной дождь за темным окном… И душа моя плачет о родине, я слез не могу сдержать…»

– Банзай! – закричал Мацумото. – Я сделал это! Смотрите, как хорошо слышно!

– Замолчи, – сказал ему комбат. – Дай послушать.

Японцы стояли вокруг и слушали милый девичий голос своей далекой родины. И слезы текли по их щекам.

32

И снова стали набухать почки на березе возле ворот лагеря. Шел третий год жизни японцев в СССР.

Начальник лагеря Антоновский и лейтенант Крохин пришли в японский штаб. На погонах Антоновского появилась третья звезда, а в руках у Крохина был какой-то тяжелый пакет, перевязанный шпагатом. Опустившись на стул, Антоновский собственноручно развязал этот шпагат и вынул из пакета пачку почтовых открыток.

Японцы испугались, спросили:

– Что это такое? Неужели вы пришли проститься с нами?

– Нет, – сказал полковник. – Это открытки для вас, пленных японцев. На одной стороне вы вписываете свой японский адрес, а на другой пишете письмо своим родителям и семьям. Открытки пойдут в Японию через общество Красный Крест и будут доставлены точно по адресам.

– Неужели? Это невероятно! Неужели мы сможем послать домой такую весточку? Неужели их получат у нас дома?

Полковник улыбнулся:

– Хватит галдеть! Разве я похож на вруна? Это только священники врут с амвона перед алтарем. А я не священник, я полковник РККА! Немедленно раздайте эти открытки всем японцам. Пусть люди пишут побыстрей – там, у вас дома, заждались небось…

Еще бы! Кто, кроме перелетных птиц, мог за эти два года сообщить их родным, что они не погибли и не пропали без вести в этой ужасной Сибири? Японцы схватили открытки, стали рассматривать их. На них было напечатано:

СОЮЗ ОБЩЕСТВ КРАСНОГО КРЕСТА и КРАСНОГО ПОЛУМЕСЯЦА СССР

Почтовая карточка военнопленному

Бесплатно

Откуда (страна, город, улица, номер дома)…

Куда (страна, город, улица, номер дома)…

– И вот что, Крохин, – сказал Антоновский. – Как там по инструкции? Какими буквами они должны писать свои письма?

Крохин достал инструкцию и прочел:

– Военнопленным японцам разрешается заполнять открытки только буквами ката-кана.

– Ёкояма, что это такое – ката-кана? – с трудом выговорил Антоновский.

– Это упрощенные иероглифы, самый легкий японский алфавит.

– Ну вот, разобрались. Хорошо, что я вспомнил. Скажите всем, чтоб писали только этими ката-кана, а то цензура не пропустит! И еще: писать можно только о себе, о своем здоровье. Нельзя писать, на какой вы работе, где лагерь, где находятся шахты и все остальное. Это государственная тайна, вам ясно?

– Так точно, господин подполковник! Уголь – это хлеб промышленности, а вся промышленность СССР – это государственная тайна.

Антоновский посмотрел Юдзи в глаза и сказал:

– Эх, Ёкояма, Ёкояма, ты договоришься когда-нибудь…

Юдзи промолчал, он вспомнил, как майор Каминский в такой же ситуации пригрозил ему совсем другим наказанием за его острый язык. Открытки Красного Креста они стали называть «Письмо из Сибири», а лагерный поэт Симидэ и композитор Такадзё даже написали такую песню. Теперь пленные часто пели ее у себя в бараках.

ПЕСНЯ «ПИСЬМО ИЗ СИБИРИ»

Мамочка, как поживаешь?

Яркая Полярная звезда плывет по небу,

Ее лучи светят мне

В безграничной сибирской степи.

Мамочка! Помнишь,

Когда я был малышом,

Я показал тебе на эту звезду?

Она и сейчас сверкает мне в небе

Твоими глазами.

Мамочка, как ты там?

Знаешь, я уже лепечу с русскими по-русски.

Хотя у них синие глаза,

Но они все мои друзья.

Мамочка, мамочка!

Когда стает снег,

Я вернусь на родину и приду домой.

А пока до свидания, до встречи!

Эту песню многие написали в своих открытках домой.

Позже они узнали, что когда эти открытки приходили к их родным, те плакали и танцевали от радости.

33

«Одэхай» – так японцы назвали трудное русское слово «воскресенье». К тому же их выходной день не всегда совпадал с календарным воскресеньем, ведь шахты работали беспрерывно в три смены и всем шахтерам и рабочим давали выходной один раз в неделю. Поэтому «одэхай» был японским названием для выходного дня.

В этот день они сначала чистили и мыли бараки, потом мылись в бане, стриглись у парикмахера и после этого шли в лагерный магазин. Деньги тратили не скупясь и не экономя. Ведь никто не знал, что с ними будет завтра. В бараках они из купленных продуктов сами готовили себе обед, каждый показывал свое кулинарное искусство и кричал: «Даешь банкет!» На такие банкеты пленные ходили друг к другу в гости, пили русский квас и хором пели японские и русские песни. Иногда кто-то тайком приносил водку; ею некоторых японцев снабжали любимые «мадамы». Но русская водка очень крепкая, после нее люди сразу падали на койки и засыпали с громким храпом.

Как-то в один из дней «одэхай» лейтенант Крохин делал обход бараков. Юдзи сопровождал его. Они зашли в баню, она не топилась, но в зале, где моются, было полным-полно народу. Все сидели на полу, а бывший профессиональный артист Симада громко и красиво декламировал. Люди слушали его со слезами на глазах.

Крохин испугался:

– Ёкояма! Это что за собрание? Кто разрешил? Какую агитацию разводит этот солдат?

Юдзи улыбнулся:

– Не беспокойтесь, лейтенант. Это не агитация. Это наша знаменитая поэма. У вас есть самая знаменитая поэма «Евгений Онегин», а у нас «Дзиротёдэн».

– Гм… – сказал Крохин, повернулся и продолжил обход.

Однако не все русские офицеры были такие добрые. В другой раз старший лейтенант Карпов, увидев во время обхода такое собрание, тут же дал команду «Разойтись!».

Но японцы жили в Сибири уже два года, и доктор Калинина убедила Антоновского, что людям нужны после работы какие-то развлечения, какая-то душевная разрядка. И комбат Якогава получил у начальника лагеря разрешение на создание своей театрально-музыкальной труппы «Енисей» и оркестра «Красная звезда». Вот личный состав этого оркестра: композитор – Такадио, аккордеонист – Такэути, гитарист – Киндзё, саксофонист – Ямасаки, балалаечник – Кавано, барабанщик – Уэмура.

Японцы купили аккордеон, гитару, балалайку и саксофон, остальные музыкальные инструменты сделал их технический гений Мацумото. И каждый вечер после работы в шахтах этот оркестр собирался для репетиций на складе, свободную половину которого они назвали клубом. А в бане после ее закрытия ежевечерне репетировала театрально-музыкальная труппа: постановщик Кимура, драматург – Акино, сценарист – Окумура, актеры – Симада, Окасака, Кавагути, а также «ояма», то есть артисты, играющие женские роли, – Накаэ, Ёсидзуми и другие.

Несмотря на тяжелый двенадцатичасовой рабочий день в шахтах, они с большим удовольствием отдавались этим репетициям.

После месяца таких репетиций японцы сдвинули в одном из бараков все двухэтажные железные койки в одну сторону, а в другой стороне плотники построили сцену и декорации, художник Кисимото разрисовал их. Одновременно под руководством Кисимото японские портные сшили артистам театральные костюмы.

И наконец состоялось открытие самодеятельного театра!

Зал был переполнен. На полу и на койках сидели и стояли не только японцы, но и русские офицеры, солдаты, их жены и дети. Спектакль был музыкальный, и по ходу действия артисты пели японские и русские песни, а непонятные для русских места Юдзи переводил, стоя рядом со сценой.

Успех был полный! Спектакль много раз прерывался овацией, русские аплодировали актерам вместе с японцами и кричали: «Браво! Бис!» Мальчишки от восторга свистели сквозь пальцы. Особое внимание всех привлекли, конечно, артисты, которые исполняли женские роли и были одеты в кимоно.

– Ой, смотри! – удивлялись они. – Японка! Настоящая! Откуда они ее взяли? Тайно привезли в лагерь?

Юдзи стал объяснять, что это «ояма» – мужчины, исполняющие женские роли. Но они не могли в это поверить, и в конце концов один офицер пошел в актерскую комнату, чтобы проверить, откуда в лагере взялись японские женщины. И только когда артист Ногаи задрал подол кимоно и показал офицеру свое мужское достоинство, этот офицер успокоился, вернулся в зал и объявил всем русским:

– Это не бабы! Это правда мужики! С причиндалами!

34

Ранней весной Антоновский вызвал к себе комбата и Юдзи, переводчика.

– Можете ли вы найти среди ваших настоящего агронома и человек двадцать настоящих крестьян?

– Конечно, можем, господин начальник. У нас половина солдат крестьяне, и есть настоящий агроном – ефрейтор Ниихо. А для чего они вам?

– Мне они не нужны, они нужны вам. Вон, видите за окном этот холм с могилами? Я вам обещал, что больше ни один японец не умрет в моем лагере. Тем более от дистрофии. Я разрешаю вам организовать при лагере свое сельское хозяйство. Можете посадить картошку, капусту, огурцы, лук – все, что хотите!

– Спасибо, господин начальник. Это замечательно. Но где в лагере мы можем все это посадить? У нас маленькая территория.

– Я не сказал «в лагере», Ёкояма. Я сказал «при лагере». Ты понимаешь разницу? «При лагере» – это значит возле него, рядом. – И Антоновский со смехом посмотрел Юдзи в глаза, ему нравилось ловить его ошибки в русском языке.

Но Юдзи еще не мог поверить в то, что слышал.

– Господин подполковник, вы хотите сказать…

– Нет, Ёкояма, я не хочу сказать, – перебил он. – Я уже сказал! Пусть ваши кузнецы сделают на кузне плуги, берите наших быков и лошадей и распашите за лагерем землю под свои посадки. Это будет ваша усадьба. Ясно?

– Никак нет, товарищ подполковник. Укажите, пожалуйста, место – откуда и докуда мы можем распахать? Сколько площади?

Антоновский встал, вышел из штаба на крыльцо. Японцы вышли за ним.

– Комбат Якогава, – сказал Антоновский. – Ты видишь эту степь от лагеря до горизонта? Вся ваша! Можете пахать!

– Извините, господин начальник. Нам очень неловко спрашивать, но все-таки скажите, пожалуйста, у вас есть разрешение от землевладельца этой степи?

– Ёкояма, ты темный человек! Разве ты не знаешь, что у нас давным-давно нет никаких землевладельцев, помещиков и капиталистов? У нас все общее, народное. Я хозяин этой земли, лейтенант Крохин – хозяин, Таня, которая смотрит на нас в окно, – хозяйка, и даже вон тот часовой на вышке тоже хозяин! Так что давайте пашите – сколько хотите и сколько сможете. Мы разрешаем! Правда, Таня?

Японцы не знали, как их благодарить. В Японии каждый клочок земли имеет своего хозяина, и среди крестьян часто возникают ссоры и драки из-за нескольких сантиметров на разделительной полосе. А тут им отдали всю степь до горизонта!

Сержант Ниихо был немедленно освобожден от работы на шахте, получил должность агронома и отобрал в свою сельхозбригаду самых сильных и опытных крестьян. Их обязанностью стало вырастить овощи, сохранить их, развести домашний скот – свиней, гусей, кур. По его заказу японские кузнецы сделали плуги, мотыги, лопаты, заступы, вилы и прочий инструмент. После этого Ниихо и его люди вывели из конюшни лошадей и быков, запрягли их в плуги и начали распашку.

Они пахали ведь день, но результат был ничтожный. Земля, которую никто не трогал тысячи лет, затвердела так, что ни бык, ни лошадь не могли сдвинуть плуг больше чем на полметра. Глядя на эту работу, лейтенант Крохин сказал:

– Эх вы, слабаки японцы! Так вы месяц будете ковыряться, чтоб посадить три картошки!

– Еще бы! – сказал Юдзи с обидой. – Кто в двадцатом веке работает таким первобытным способом? Только у вас в России.

Но теперь обиделся Крохин:

– Почему? У нас тоже тракторы есть. В Заречной, на МТС.

Юдзи с агрономом тут же пошли к Антоновскому.

– Извините, господин начальник. Мы не можем быками распахать эту степь. Разрешите нам поехать на МТС и взять в долг хотя бы один трактор.

На следующий день, с утра до вечера, трактор «ХТЗ» пахал сибирскую степь. К вечеру он распахал несколько квадратных километров. За трактором шли японские пленные крестьяне, сажали картошку. В другой стороне они посадили рассаду капусты, огурцов, помидоров.

Летом картошка густо разрослась, поднялись и кустики огурцов и помидоров. Но вместе с ними буйно взошли сорные травы. Что делать? Агроном Ниихо пришел в штаб к комбату.

– У нас нет техники для механической прополки. А вручную силами моей бригады вырвать сорняки на таком поле совершенно невозможно.

Вечером комбат собрал всех бригадиров, объяснил ситуацию. Бригадиры зашумели:

– Мы вкалываем на шахтах по 12 часов в день! И у нас постоянно забирают людей то на сельское хозяйство, то на строительство! Мы больше не можем выделить агроному ни одного человека!

Выслушав всех, комбат сказал:

– Я принял решение. Приказываю: с завтрашнего дня каждая бригада после возвращения с работы занимается прополкой полей. Для этого агроном Ниихо распределит участки по бригадам, и я сам буду принимать у вас эту работу. Объявляю социалистическое соревнование бригад по прополке наших полей.

Бригадиры недовольно зашумели, но комбат поднял руку:

– Тихо! Я знаю, что это не очень приятный приказ. Но подумайте, что лучше: летом прополоть наше поле, чтобы получить овощи на всю зиму и выжить в Сибири, или зимой копать новые могилы?

К удивлению бригадиров, даже те из шахтеров, которые целый день махали кайлами и добывали уголь в забое, не возражали против сверхурочной работы. Летом в Сибири день очень длинный, люди возвращались из шахт засветло и с удовольствием, с песнями и шутками работали в поле еще два и даже четыре часа. Многие были из крестьян, им нравилось снова заняться своим родным делом. И все знали, что работают только для себя, для своего спасения от ужасной сибирской зимы.

И вот наступила осень. На столе начальника лагеря появилась картошка, которую агроном Ниихо выкопал для пробы. Антоновский с удовольствием взвешивал ее в руке, крутил, подбрасывал.

– Вот это да! Какая большая! Не хуже украинской! Пять сантиметров в диаметре! Банзай, японцы!

После двух лет пребывания японцев в Сибири многие русские стали вставлять в свою речь японские слова «банзай», «ка ничево» и другие. А на столе у Антоновского появился русско-японский словарь.

35

Весной 1948 года во всей округе случился ужасный переполох. Из Москвы пришло сообщение о том, что по итогам Всесоюзного социалистического соревнования шахта Южная, на которой работали только пленные японцы, заняла первое место и награждена переходящим Красным знаменем ВЦСПС, а также премией в 150 000 рублей. То есть в Москве не учли (или не знали), что Южной шахтой управляют японские военнопленные, а просто по цифрам добычи угля присудили им первое место. Исправить эту ошибку не решился никто – ведь награды за результаты соревнования утвердил лично товарищ Сталин. Кто мог доложить Сталину, что соревнование с русскими шахтерами выиграли пленные японцы? Да его бы тут же и расстреляли!

В результате знамя ВЦСПС оставили в обкоме партии, а победителей Всесоюзного соревнования построили на плацу и вручили им небольшие подарки – варежки, меховые шапки и прочие мелочи в общей сложности на сумму 10 000 рублей. А про остальные деньги сказали, что они уйдут на строительство Дома культуры в областном центре…

36

Летом 1948 года в бараке пленных японцев один шахтер сказал:

– Слушайте, сегодня в шахтном люке я слышал от русского шахтера Николая – вы его знаете, он никогда не врет… Так вот, он сказал, что видел на станции эшелон с японцами. Они ехали на восток и пели веселые песни. Наверняка это наших стали отправлять в Японию.

– Врешь! Не может быть!

– Я никогда не вру…

Потом рабочие лесного склада сказали, что им подали порожняк с несколькими вагонами, на которых по-японски написано «Кикоку банзай!», то есть «Ура, возвращение на родину!».

Японцы побежали посмотреть на эти вагоны и действительно своими глазами увидели эту надпись. Вечером весь лагерь был в сильном возбуждении. Еще бы! Наверняка в этих вагонах везли японцев из других лагерей.

Но одновременно появились другие слухи, разочаровывающие. Одна из «мадам» на Северной шахте сказала:

– Вчера через Заречную прошел эшелон с японцами. Но не на восток, а на запад. Я сама видела. И в каждом вагоне были охранники с автоматами. Очень злые, свирепые.

– Откуда ты знаешь, что это были японцы?

– Ну как? Такие же узкоглазые!

– А может, это китайцы, которых Мао Цзэдун арестовал? Или киргизы…

Хотя японцы продолжали выполнять и перевыполнять нормы и совсем неплохо жили в лагере – со своим сельским хозяйством, своей пекарней, баней, парикмахерской, театром, оркестром и даже со своими русскими зазнобами и «мадамами», – то есть и правда жили, как при коммунизме: работали по способностям, а получали по потребностям, – но слухи о возвращении на родину уже не давали им спать.

Немало я стран перевидел,

Шагая с винтовкой в руке,

Но не было больше печали,

Чем жить от тебя вдалеке…

Вечером 15 сентября 1948 года начальник лагеря Антоновский неожиданно вызвал в свой штаб всех русских, а также японских офицеров и бригадиров. Дежурный офицер скомандовал:

– Всем смирно! – И доложил: – Товарищ начальник лагеря, по вашему приказанию – все в сборе!

В штабе светила только одна лампочка, на улице было уже темно.

Антоновский встал:

– Внимание, товарищи! Сегодня я получил приказ чрезвычайной важности. Читаю: «Приказом Верховного главнокомандующего генералиссимуса Сталина лагерь военнопленных при Канском рудоуправлении закрыть 29 сентября сего года. Всех военнопленных 28 сентября погрузить в вагоны и отправить в Находку для репатриации в Японию».

Японцы стояли не шелохнувшись, затаив дыхание и сдерживая крик радости.

Прочитав приказ, Антоновский пожал руку командиру батальона Якогаве:

– Поздравляю комбата, офицеров и всех солдат!

Только теперь его круглое лицо расплылось в широкой улыбке.

– Сердечно и от всей души повторяю: поздравляю вас с возвращением домой!

После чего он снова стал серьезным.

– Внимание! До 20 сентября все должны продолжать свою работу и трудиться, как всегда, добросовестно и с перевыполнением нормы. Не забывайте, что у нас Красное знамя ВЦСПС, и вы не можете перед отъездом испортить свою репутацию! Ёкояма, как говорит ваша японская пословица? «Даже птица, улетая, не оставляет грязи в своем гнезде».

Подавляя в себе радостное возбуждение, японцы тихо разошлись по баракам. Но через несколько минут изо всех бараков они хлынули наружу, послышались радостные крики:

– Ура! Банзай! Домой! Кикоку банзай!

Люди стали петь и плясать от счастья, музыканты заиграли на аккордеоне, барабане и других инструментах, и никто из русских охранников и офицеров не кричал и не приказывал: «Разойдись! Отбой!» Наоборот, охранники обнимали японцев и плясали вместе с ними.

Со следующего дня японцы с оживлением стали готовить лагерь к закрытию. По японской пословице о птице, которая, улетая, не оставляет грязи в своем гнезде, они старательно очистили бараки, в которых прожили ровно три года. Все музыкальные инструменты, театральные костюмы и другие актерские украшения они пожертвовали сиротскому дому в Заречной. Коров, лошадей, коней, свиней и домашнюю птицу подарили соседнему колхозу. Выращенный картофель, капусту, помидоры и остальной урожай буквально в последние дни собрали со своих полей, убрали в склад, а ключи от склада тоже подарили сиротскому дому.

К 27 сентября подготовка к закрытию лагеря была закончена, и утром 28 сентября японцы побригадно восходили на холм, где было кладбище. Там они низко кланялись могилам своих погибших товарищей и со слезами на глазах говорили им:

– Прощайте, братья! Завтра мы уезжаем на родину. Но мы не забудем вас. Мы обещаем, что обязательно будем навещать вас и передадим вашим родным точный адрес, где вы похоронены. Они обязательно приедут сюда поклониться вам!

После этого они посадили вокруг кладбища молодые березки, чтобы по этим березам родственники погибших всегда смогли их найти.

В тот же день в 13.00 все выстроились в центре лагеря. Началась прощальная церемония. Начальник лагеря Антоновский простился с японцами, комбат Якогава сказал прощальные слова русским офицерам и солдатам. Затем, взяв в руки свою непременную дощечку «гунпай», командир караульного взвода произвел самую последнюю перекличку и доложил Антоновскому:

– Товарищ командир лагеря, весь наличный состав в количестве 694 человек построен для отправки на станцию Заречная!

Антоновский сказал:

– Комбат Якогава, командуйте!

И комбат скомандовал:

– Смирно! Домой в Японию шагом марш!

Ворота лагеря широко распахнулись.

Около ворот стояли все русские офицеры, охранники, сотрудники и сотрудницы русского штаба.

Они кричали японцам, которые колонной шли мимо них, «банзай» и «счастливого пути».

Береза на прощание осыпала их своими желтыми листьями.

37

В Заречной на станции состав громыхнул сцепками товарных вагонов и остановился – это подали эшелон. Японцы легко разместились в теплушках, ведь их осталась ровно половина от полутора тысяч, которые три года назад приехали сюда из Маньчжурии.

Сгрудившись у дверей, они смотрели наружу. То, что они видели, многим слезило глаза. Вдоль всего эшелона стояли местные жители. Их было очень много, и все они были друзьями японцев. А многие женщины – их зазнобами.

Засвистел в свисток дежурный по перрону и дал отмашку красным флажком… Машинист дернул ручку паровозного гудка, паровоз издал протяжный прощальный гудок, дернулись шатуны паровозных колес, и клацнули буферами сцепки вагонов.

Махая руками, Зина и Таня, Шура и Катя, Нина и Наташа, Коля и Ваня, Петя и Сережа – все закричали во весь голос:

– До свидания, дорогие! Счастливого пути!

Юдзи не мог оторвать глаз от глаз своей Тани – глаз, полных горя и слез.

Комбат Якогава, плотно сжав скулы, смотрел на военврача Калинину. Она сильно располнела с тех пор, как стала лечить комбата Якогаву, и живот ее заметно округлился…

Медленно тронулся поезд, наступила минута расставания.

И в этот миг к станции подкатил трофейный «виллис», из него выскочили трое особистов в новеньких гимнастерках, кожаных портупеях и хромовых сапогах. Ускоряя шаг, они взбежали по ступенькам на перрон, спешно подошли к вагону, в двери которого стоял подполковник Якогава, и молча, без единого слова, сдернули его с подножки.

– В чем дело? – спросил он у них по-русски.

– Спокойно, кобель! Не выступай! – сквозь зубы ответил ему один из них.

Но русская толпа провожающих зароптала, и второй объявил громогласно:

– Тихо! Не шумите! Он поедет позже, в генеральском поезде.

И повели Якогаву в свой «виллис».

Между тем паровоз, рассыпая черный дым из высокой трубы, набирал скорость и увозил японцев со станции Заречная, где остались могилы их товарищей, приятельские отношения с русскими командирами и соседями и нежные чувства к русским женщинам, которые щедро дарили им свое тепло и свои сердца. А также их комбат подполковник Якогава…

Юдзи отошел от двери вагона и со слезами упал на пол. Танины глаза и тепло ее медового тела все еще держали его в своем русском плену.

С 1948 года в Японии, в гавани Вакаса, куда приходили пароходы с японскими репатриантами, к приходу каждого такого парохода собиралась чуть ли не вся страна. Поскольку имена возвращавшихся советская сторона не сообщала, все семьи 670 тысяч военнопленных – их матери, отцы, братья, сестры, жены и дети – часами стояли в порту, с трепетной надеждой ожидая прибытия каждого судна и напряженно высматривая родную фигуру и родное лицо среди спускавшихся по трапу мужчин.

Начавшаяся в 1948 году репатриация японских военнопленных закончилась только в 1956 году. Из 670 000 японцев, прибывших в 1945 году в СССР, почти 70 000 умерли в советских лагерях.

И в 1956 году последние баржи встречали уже только несколько тысяч – те, кто еще не простился с надеждой увидеть в живых своих сынов или мужей.

Но самую последнюю, в начале 1957 года, баржу, на которой было меньше сотни репатриантов, уже не встречал никто.

Среди этих последних был подполковник Якогава – седой и постаревший на десять лет. После Заречной он еще восемь лет провел в лагерях на строительстве Байкало-Амурской железной дороги. А доктор Ирина Калинина была уволена из МВД, и о ее судьбе он не знал ничего.

Якогава сошел на берег, прошел через небольшую молчаливую толпу прибежавших в порт в последнюю минуту и пешком отправился в горы. Там, в ста километрах от Вакасы, был его дом. Он шел туда двое суток.

Солнце уходило за горы, когда он подошел к родной калитке. За невысокой живой изгородью из японской жимолости патефон играл песню «Амэно фуруёру» («Ночной дождь») и слышались голоса. Он узнал их – его отец и мать, его жена и трое его детей, выросших без него, обсуждали какие-то местные новости.

Якогава набрал в легкие воздух и толкнул калитку.

Вся семья оглянулась на ее скрип и, замолчав, вопросительно уставилась на этого незнакомца – седого, заросшего, в линялой гимнастерке без погон и в каких-то странных обмотках на ногах.

А старый доберман, демонстрируя храбрость и верность хозяевам, вскочил на ноги и, ощерясь, взвился в воздух – прыгнул на чужака.

И только в воздухе, в прыжке вдруг поймал знакомый запах, задергался, рухнул на землю в пяти метрах от Якогавы и, виновато скуля, на брюхе пополз к его ногам – узнал хозяина.

…Позже, когда Якогава пришел в себя и освоился с домашними, он прочел в газетах и увидел в кинохронике гигантские манифестации бывших японских военнопленных, которые шли по Токио с красными знаменами и лозунгами, призывающими к построению коммунизма в Японии.

Мощными многотысячными колоннами они двигались по городским улицам и пели:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой…

2005–2008

Content

Эдуард Тополь
Япона коммуна, или Как японские военнопленные построили коммунизм в отдельно взятом сибирском лагере (по мемуарам японских военнопленных)
Киноповесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37