Эдуард Тополь

Ангел с небес

Чистая комедия

Сначала была кромешная тьма.

Потом в этой кромешной тьме возник какой-то звук – прерывистый и едва слышный. Словно морзянка.

И она полетела на этот звук…

И вот уже мелькают мимо нее всякие звезды и планеты, а она все несется по Млечному Пути на этот тихий звуковой сигнал…

И наконец, вот откуда этот звук – с голубой планеты, окутанной стратосферой и атмосферой.

Все ближе эта планета, все больше…

Земля!

Уже различимы из космической высоты ее океаны и материки…

Уже пролетает она облака…

А сигнал все слышней, и… ага! вот! – в такт этому сигналу где-то в Евразии пульсирует алая точка…

Она ныряет в облака, со свистом проносится сквозь них и зависает над огромным городом, окутанным ядовитыми парами, дымами и газами…

Но именно здесь, в этом городе, где-то в Сокольниках, звучит этот зовущий сигнал. И она, не раздумывая, ныряет вниз…

Павла Пачевского разбудил противный звонок будильника.

Собственно, он просыпался и еще раньше от немыслимого скрежета на соседней стройке и рева грузовиков за окном, но, проснувшись и чертыхнувшись, Пачевский снова проваливался в душный летний сон. А вот будильник… Звонок будильника на тумбочке требовал полного пробуждения.

Не открывая глаз, Пачевский стукнул ладонью по будильнику, снял с живота тяжелую, с увесистой ляжкой ногу жены, сонно выбрался из постели, подошел к окну и грязно выругался – там, во дворе, мусорная машина с чудовищным скрежетом домкратов и звоном битого стекла загружала в свое чрево баки с мусором.

– Блин! – сказал Пачевский в сердцах и, почесывая промежность, побрел через гостиную (она же детская) в туалет.

Ему было 50, но выглядел он на все 58 – в линялой майке, старых сатиновых трусах, с покатыми плечами и рыхлой фигурой. Замороченный жизнью и безденежьем «лузер».

И жена у него была ему под стать – располневшая на картошке и макаронах…

И квартира у них была старая – двухкомнатная совковая малогабаритка, 47 квадратных метров, включая кухню и совмещенный санузел. С затертым ковром на стене, с доперестроечными обоями и не то рижской, не то шатурской мебелью. Впрочем, навесные кухонные шкафчики были точно шатурские, образца 1980 года.

– Паша! – не открывая глаз, позвала жена из спальни. – Паша!

Пачевский с зубной щеткой во рту выглянул из санузла:

– У-у?

– Опять воду не спустил, – сказала жена. – Убью!

Пачевский покорно вернулся в санузел, и оттуда послышался водопад туалетного бачка.

Еще через двадцать минут в потоке прохожих он шел к метро.

Стояло свежее летнее утро, но москвичи не видели его – они тоже спешили на работу. И Пачевский спешил – хмурый, с несвежим лицом, словно и не умывался, и не брился.

И вдруг…

Вдруг дорогу ему забежала красотка лет 27:

– Мужчина, можно с вами познакомиться?

Пачевский шарахнулся от нее, обошел и молча ускорил шаг. Но она не отставала:

– Мужчина, я хочу с вами познакомиться!..

– Да отвяжись ты, блин! – бросил Пачевский в сердцах. – Уже по утрам начали работать!

– Мужчина, я не работаю, я ангел с небес, можно с вами познакомиться?

А он на ходу, чтоб отвязаться:

– У меня нет денег…

А она не отстает:

– Да я без денег. Мужчина!..

Он остановился, сказал враждебно:

– Ну, чё те надо?

– Познакомиться с вами.

– Зачем?

– Вы мне очень понравились.

– Чем я тебе понравился?

– Вы мужчина.

– Тут полно мужчин.

– Где?

– Да вот, вокруг!

– Нет, что вы! Это не мужчины.

– А кто?

– Это носители белковых веществ.

– А я?

– А вы мужчина!

– С чего ты взяла?

– У вас чистая генетика.

Он не понял:

– Чего?

– Ну, вы очень сексуальный. Вот тут… – Она положила ладонь на его ширинку и восторженно: – О да!..

Он ударил ее по руке и оглянулся:

– Ты чё, больная?

И ушел.

Но она пошла за ним.

– Мужчина, подождите!

Он шел, не отвечая, но она увязалась всерьез:

– Мужчина!

Он резко остановился, сказал с досадой:

– Ну чё ты привязалась?! Ё-моё!

А она:

– Пойдемте ко мне, пожалуйста! Или к вам, мне все равно!

Он посмотрел на нее в упор.

Она была очень красива, молода и сексапильна, эдакий не то действительно ангел, не то чертовка с небесно-голубыми глазами и влажными губками.

– Ты из дурдома, что ли?

– Нет.

– А откуда?

– Я же вам сказала: я ангел с небес. Пожалуйста, мужчина, пойдемте! – И снова протянула руку к его ширинке.

Но теперь он успел отпрянуть:

– Слушай, отвяжись! Я на работу спешу! – И двинулся дальше.

Но она не отстает:

– Мужчина, зачем вам на работу? Там нет ничего интересного.

– Откуда ты знаешь?

А она на ходу:

– А что там может быть интересного? Кроме Кати, конечно…

Он удивленно остановился, спросил подозрительно:

– Какой Кати?

Она:

– Ну, Скворцовой, из столовой. У нее такая большая грудь. Но она фригидна, честное слово!

Он опешил:

– А ты… ты ее откуда?.. Ты вообще кто? С моей работы?

– Нет, я же вам сказала: я ангел…

Он снова пошел к метро, говоря на ходу, с сарказмом:

– Ага! Ангел с небес!

А она шла рядом, стараясь прижаться к его плечу.

– Правильно! – И всей ладонью взяла его за ягодицу. – Пойдемте, мужчина!

Он вильнул задницей, отстраняясь:

– Прекрати! Я милицию позову!

– Зачем?

– Чтоб у тебя документы проверили.

– Не надо! У меня нет документов.

– Как это нет? Ты откуда взялась?

– С третьего кольца.

– С какого еще третьего кольца?

– Венеры. В Параллельной Галактике.

Тут он зашел в метро, а она – за ним.

Перед турникетом была толчея, поскольку – утро, и все спешили на работу.

Двигаясь в потоке людей, он сунул свой билет в прорезь турникета и прошел.

Она поспешила за ним, но створки турникета резко клацнули и сомкнулись перед ней, она испуганно отскочила, не смогла пройти.

А он уже уходит к эскалатору.

Она в отчаянии и громко, на весь холл, кричит ему:

– Мужчина!!!

Он оглянулся и увидел, как она со слезами тянет руки к нему.

– Не бросайте меня, мужчина!

Все, конечно, выставились на них, и он спешно вернулся, перегнулся через турникет, еще раз сунул свой билет в турникет и сказал ей:

– Проходи! Быстрей!

Она, подтягивая живот и как-то сверхъестественно – до струны – ужимаясь в талии, с опаской, на цыпочках и боком пошла мимо створок.

Он схватил ее за руку, протащил через турникет и ушел к эскалатору. А она – за ним:

– Мужчина, большое спасибо…

Ухватившись за его пояс, она зашла, пошатнувшись, на эскалатор и, устояв, тут же опустила руки ниже, к его ягодицам. И обмерла от кайфа.

– Ой, мужчина!..

Он ударил ее по рукам:

– Прекрати!

Но это был уже не тот грубый тон, что раньше, – ему таки польстило ее настырное обожание.

И, стоя рядом с ней на эскалаторе, он, хмурясь, подхватил ее игру:

– Там у вас на Венере все такие?

– Какие?

– Озабоченные.

– Ну конечно! – ответила она, стоя рядом с ним. – Венера же планета любви. – И снова потянула руку к его паху.

Он отстранился:

– Ну хватит! Хватит!

Она испугалась:

– Как это хватит? Уже? – Положила руку ему на ширинку и успокоилась. – Нет, там все хорошо…

– Убери руку! – сказал он негромко.

Но это не помогло – на них уже стали оглядываться окружающие и пассажиры встречного эскалатора.

Он с силой отвел ее руку и держал, не позволяя ей дотянуться до его ширинки.

А она спросила в искреннем недоумении:

– Но почему, мужчина?

– Прекрати, я сказал!

С эскалатора он трусливо убежал к подошедшему поезду, вместе с толпой пассажиров забился в вагон.

И, стоя в уже тронувшемся вагоне, вдруг увидел, как она совершенно непостижимым образом буквально просочилась к нему сквозь плотную толпу пассажиров. А просочившись, оказалась прижатой к его спине, да так, что он спиной почувствовал все ее тело. И невольно закрыл глаза от накатившего желания.

А она зашептала ему в затылок:

– Мужчина, давайте выйдем. Ну пожалуйста! Я вас очень прошу!

Он взял себя в руки и сказал ей вполоборота, через плечо:

– Слушай, откуда ты взялась на мою голову?

– Я же сказала: с Венеры, – честно ответила она.

А он с сарказмом:

– Ага, только что приземлилась…

– Правильно.

– И прямо ко мне?

– Ну конечно! Я еще в космосе получила тако-ой сигнал от вашего члена…

Он испуганно перебил ее:

– Цыть!

И повел глазами по сторонам – их разговор явно слышали окружающие.

А она, продолжая прижиматься к его спине, опять приложила руки к его ягодицам, медленно сдвинула одну из ладоней вниз, в промежность его ног и зашептала:

– Ну пойдем ко мне. Пожалуйста…

Окружающие изумленно воззрились на них и даже отодвинулись.

Пачевский вспотел, сглотнул свой кадык и на остановке рывком выдернул ее из вагона.

Поезд ушел, а Пачевский, стоя на платформе, сказал ей в бешенстве:

– Слушай, я тя счас убью! Чё ты хочешь?

Она в изумлении захлопала ресницами:

– Почему вы меня убьете? Я хочу вас любить! Я очень сексуальная! Честное слово! Пойдемте! Вы не пожалеете!..

Он без слов смотрел ей в глаза. Но это действительно были ангельские глаза – чистые и совершенно искренние.

И что-то необъяснимое случилось с Пачевским – он пошел за ней.

– Это какой-то бред! – сказал он на улице. – Куда мы идем?

На столбах висели объявления с корявыми, от руки, надписями: «СДАЮ КОМНАТУ РЯДОМ С МЕТРО. Телефон…» Она на ходу оторвала такую бумажку и опять прижалась к Пачевскому. Воркуя, обняла его за талию:

– Мужчина, мы идем ко мне…

Пожилые прохожие женщины смотрели на них с осуждением.

Под их взглядами Пачевский снял ее руку со своей талии и попытался шутить:

– Ты же только приземлилась. Где ты живешь?

Она показала в какой-то переулок:

– А вот здесь, рядом с метро…

Они зашли в обычный московский двор – пыльный, с мусорными ящиками. Он сказал:

– И сколько мужиков ты сюда уже приводила?

– Нисколько. Я же только прилетела.

– С Венеры?

– Ну да…

– И выбрала Москву?

Она вздохнула:

– Ужасный город! Триста шестьдесят миллиграмм ОВ на галлон кислорода. В шесть раз выше нормы!

Он удивленно посмотрел на нее:

– Ты это… как это?.. Эколог?

– Я женщина, – сказала она и повела его к какому-то подъезду. – Нам сюда…

Он остановился:

– Подожди. У тебя дети есть?

– А как же! Пять.

– Пять?!

– Три мальчика и две девочки. Они близняшки. Настоящие ангелочки! Идем…

– Постой. И они дома?

– Конечно, дома.

– Здесь???

– Нет, они там. – Она показала в небо. – Пошли, не бойся!

В ступоре он вошел в подъезд, стал подниматься за ней по пыльной лестнице. А она уверенно шла впереди, глядя в бумажку, которую сорвала со столба.

На третьем этаже он устало замедлил шаг.

На пятом у него началась одышка.

Но она шла впереди, и ее стройные ножки, бедра, фигурка и сексапильная походка тянули его вверх.

Хватаясь за перила, он стал подтягиваться, помогая своим ногам.

На последнем – шестом – этаже он уже еле дышал, а она уверенно нажала кнопку звонка на какой-то двери. Потом ласково отерла пот у него со лба и положила руку ему на ширинку.

– Сейчас, милый, сейчас! Я знаю: ты уже…

Дверь открылась, на пороге стоял парень лет 16, невысокий, круглолицый, с плутовской улыбкой и удивительно похожий на кота Матроскина.

Поглядев на них, парень ухмыльнулся и молча пропустил их в квартиру.

Это оказалась стандартная коммуналка с узким полутемным коридором, какими-то тазами и велосипедом под потолком, несколькими дверьми в боковой стене и проемом на общую кухню.

Парень указал на последнюю дверь по коридору:

– Вам туда. Сто рублей в час.

Она, воркуя, сказала Пачевскому:

– Милый, дай ему триста. – И объяснила: – Тебе же придется поспать после этого. Хоть полчасика…

Полчаса спустя вокруг этого дома собралась толпа. Люди показывали пальцами вверх, на шестой этаж, который стал странно светиться, окрашиваясь сначала в золотисто-медный цвет, а затем разгораясь каким-то огненным свечением.

Но когда, завывая сиренами, примчались пожарные машины, сияние уже пропало, шестой этаж потерял свечение и стал как прежде. А прохожие разошлись…

Три часа спустя Пачевский – как выспавшийся пацан – вприпрыжку слетел по лестнице. Выскочил на улицу и – не то вальсируя, не то паря в воздухе – помчался по тротуару так легко, что все женщины невольно озирались ему вослед.

А Пачевский, выбежав на мостовую, стал голосовать машинам. Вскоре у его ног притормозила какая-то «девятка», Пачевский сел в кабину:

– Лесной бульвар!

– Двести рублей, – сказал водитель.

– Гони! – легко ответил Пачевский.

Типография при издательстве «Женский мир» была советская, со старым оборудованием – медленно раскручивался барабан с гигантской катушкой бумаги… резак, как заторможенный, медленно резал эту бумагу на книжные страницы… полуавтомат тащил эту бумагу к печатным машинам… печатные машины штамповали на бумагу постраничный книжный набор… еще один автомат собирал их в стопки… сшиватель пробивал… и лента конвейера медленно волокла вереницу этих стопок к склейке…

Женщины в темных халатах, стоя у конвейера, вручную мазали клеем корешки будущих книг…

И конвейер тащил эти стопки дальше, в переплет…

Хозяйка издательства шла вдоль конвейера, за ней спешили директор типографии и Пачевский. Директор на ходу говорил хозяйке:

– Елена Михайловна, у меня бумага кончается.

Хозяйка на ходу выговаривала Пачевскому:

– Паша, ты должен был час назад газетку привезти. Где ты был полдня?

– Я попал в теракт, – легко соврал на ходу Пачевский.

– В какой еще теракт?

– На Варшавке, в метро…

– В метро теракт? А почему ни по радио, ни по телевизору?

– Они теперь не сообщают. Чтоб народ не пугать.

– Да? – нахмурилась хозяйка. – Вот сволочи! И много людей погибло?

– Не знаю. Нас из туннеля пешком вывели, – продолжал врать Пачевский. – И пришлось на такси, за счет подотчетных. Но я верну из зарплаты.

Хозяйка отмахнулась:

– Ладно! Но мне газетка нужна! Сейчас конвейер станет!

– Может, на офсетке допечатать? – сказал директор типографии.

– Какой офсетке?! Ты с ума сошел? Это «Жаркие ночи»! На газетке улетает!

Действительно, переплетная машина одевала стопки страниц в дешевую бумажную обложку с названием «ЖАРКИЕ НОЧИ» и сбрасывала на конвейер, который тащил готовые книги в упаковку. А оттуда книги, еще сырые, уходили, не залеживаясь, в продажу…

В лифте какой-то пожилой автор умоляюще заглянул Пачевскому в глаза:

– Павел, я вас умоляю! Ну зачем они зарезали мой тираж? У меня прошлая книга разошлась тиражом шесть тысяч! За две недели!

Пачевский бессильно пожал плечами:

– Я не хозяин издательства. Я экспедитор.

– А вы скажите хозяйке! Это же «Кулинарные секреты голливудских звезд»! Женщины расхватают!

– Хорошо, я скажу…

Выйдя из лифта и кивнув охраннику, Пачевский оказался в коридоре издательства, вдоль стен и до потолка заваленном коробками и пачками книг.

А охранник остановил пожилого автора:

– Стой! Куда?

– Я автор! Мне нужно…

Но охранник перебил:

– Тут таких авторов! Звоните по телефону…

Пройдя через тесный лабиринт канцелярских столов, за которыми сотрудники и сотрудницы издательства сидели у компьютеров, говорили по телефонам и корпели над какими-то сводками, Пачевский зашел в свою каморку-кабинет.

Это было очень высоко и с видом на весь Лесной бульвар. И все тут было тоже завалено стопками книг – на подоконнике, на полу, на книжных шкафах, на сейфе, за стулом Пачевского и даже под его столом. Только на столе их не было, поскольку вся поверхность стола была занята какими-то принтерными отчетами и ценниками. И два телефона трезвонили одновременно.

Пачевский схватил обе трубки:

– Алло! Минутку!.. Алло! Ну занят я был, занят! Где ты сейчас? На Можайке? Срочно гони на Варшавку, грузи две тонны газетки и дуй сюда, у нас тут «Жаркие ночи» горят! – И в первую трубку: – Алло, Новгород? Ты какой клей нам отправил?.. Нет, хозяйка за этот клей платить не будет!.. А потому, что твой клей не держит ни хрена, книжки рассыпаются после первого чтения!..

Тут снова зазвонил первый телефон, Пачевский схватил трубку:

– Алло! Календари? Завтра из Назрани придет допечатка!..

Короче, рабочий день Пачевского – это непрерывная гонка телефонных звонков, ругани с типографиями, бумажными фабриками, книжными магазинами и прочими клиентами. Он нырнул в эту работу с головой и вынырнул только через пару часов, позвонил по внутреннему телефону в столовую:

– Алло, Катя! Там все съели? Я сейчас умру от голода! Принесешь? Спасибо…

И – в ту же секунду от бешеного порыва ветра распахнулось окно. Ветер взметнул в воздух все бумаги с его стола, открыл обложки книг и распахнул дверь в общий офис.

Пачевский испуганно ринулся ловить бумаги, которые норовили вылететь на улицу, и оглянулся на новый хлопок двери, закрывшей его кабинет от остального офиса.

И вдруг – увидел ее, Ангела с Небес! Она стояла на его столе и говорила в бешенстве:

– Какая еще Катя?! Как ты можешь?!

Пачевский был совершенно потрясен:

– Ты? Как ты сюда попала? У нас же охрана!

А она разъяренно:

– Пусть эта Катя только войдет! Я ей…

– Да она же принесет мне поесть! – в оторопи оправдывался он. – Ты что?

Тут раздался стук в дверь и женский голос из-за двери:

– Павел Борисович!

– Не смей ей открывать! – сказала Ангел с Небес. – Иначе я не знаю…

– Но я есть хочу!

– Я принесла.

Он изумился:

– Ты? Что ты могла принести?

– Смотри, милый… – Она села на стол и открыла лукошко, спрятанное за ее спиной. А из лукошка достала какие-то банки и свертки. – Это икра, черная. А это сметана, пиво…

А за дверью пышногрудая Катя с подносом в руках удивленно стучала:

– Павел Борисович! Вы же просили поесть…

И в ответ услыхала:

– Не нужно, Катя! Спасибо…

Обиженно пожав плечами, Катя ушла, а сотрудники, подняв головы от своей работы, удивленно воззрились на закрытую дверь каморки Пачевского.

Меж тем там, в каморке, Пачевский, сидя за накрытым столом, не уставал изумляться:

– Где ты это взяла?

– В «Седьмом континенте». – И Ангел с Небес поставила перед ним еще одну банку черной икры. – Ты ешь, милый, ешь! Мужчинам нужно много икры и сметану с пивом! Это укрепляет – сам знаешь что…

С удовольствием голодного мужика он мазал ложкой икру на хлеб и удивлялся:

– У тя ж денег нет!

– Денег? – сказала она. – Конечно, нет. А зачем?

– Ну как? Эта икра, пиво… Ты ж говоришь – в «Седьмом континенте»… – И вдруг он замер в догадке: – Ты?.. Ты это украла?

Но она не поняла:

– Почему? Я просто взяла. Ты кушай. Мне нравится смотреть, как ты кушаешь. Я тебя очень хочу… – И обняла его со спины.

А он:

– Прекрати! Здесь нельзя!

– Как «нельзя»? Почему?

Он попытался уклониться, но она обняла его, и ее руки нырнули ему под рубашку…

А за дверью его каморки стоял все тот же общий гул и шум – служащие продолжали разговаривать по телефонам и корпеть над своими бумагами. Но постепенно над всем этим разноголосым шумом и телефонными звонками все явственнее слышался характерный стон женской истомы:

– О!.. О-о!!.. О-о-о!!!

Служащие изумленно подняли головы и не поверили своим ушам и глазам. Дверь и стена каморки Пачевского стали светиться каким-то золотисто-огненным свечением, и оттуда все явственнее, громче и в ускоряющемся ритме доносилось шумное дыхание и прерывистое:

– О!.. О-о!.. О-о-о!!! О-О-О!!!

Вдруг из коридора просунулась в дверь голова охранника:

– Хелена идет!

Несколько сотрудников посметливее бросились к двери и встретили в ней хозяйку.

– Хелена Михайловна, тут такой вопрос: через месяц первое сентября, а Петров не дает тираж на школьные учебники…

– Хелена Михайловна! «Библиоглобус» третью неделю задерживает оплату…

Но хозяйка все равно услышала то, что нельзя было не расслышать: истомный, на предпоследней фазе, женский стон. И изумленно посмотрела в сторону этих звуков. А затем, нахмурившись, решительно пошла к золотисто-алой двери каморки Пачевского.

Служащие схватились за головы.

Хозяйка с ходу толкнула дверь, но дверь оказалась заперта, а оттуда явственно донеслись последние, усталые аккорды разрядки.

Хозяйка гневно застучала в угасающую дверь.

Ей никто не ответил.

Тогда она жестом приказала охраннику принести ей связку ключей, вставила один из ключей в замочную скважину и – распахнула дверь!

Служащие за ее спиной потупились, кое-кто в ужасе закрыл глаза.

А хозяйка шагнула в каморку Пачевского и увидела…

Пачевский, закрыв глаза, обессиленно спал на стуле за своим пустым столом. А кроме него, в крохотном кабинете-каморке не было абсолютно никого.

Изумленно обойдя кабинет, хозяйка оглянулась на дверь, уже потерявшую свое свечение, заглянула в книжные шкафы и даже под стол…

Но нигде никого, да и спрятаться тут практически некуда.

И только окно, распахнутое на улицу, вызвало у хозяйки подозрение. Она подошла к окну, выглянула наружу. Однако и там никого, да и высоко – 12-й этаж…

Хозяйка подошла к спящему Пачевскому, тронула его за плечо:

– Паша!

Пачевский, очнувшись, открыл глаза:

– А?

– Ты уснул.

– Да? Извините.

– Пора тебе в отпуск.

– Да я вроде был недавно…

Осматривая открытую дверь, в каморку стали осторожно заглядывать сотрудники.

Хозяйка меж тем говорила Пачевскому:

– А где бумага? И почему у тебя телефоны не работают?

Пачевский удивился:

– Как это не работают? – И поднял трубку. Трубка гудела обычным гудком. – Работают…

– Странно… – сказала хозяйка. – А я звонила – никаких гудков…

Но тут оба телефона, словно спохватившись, залились звонками. Пачевский схватил сразу две трубки:

– Алло! Слушаю!

И из обеих трубок услышал голос Ангела с Небес:

– Милый, спасибо! Мне было так хорошо!

Хозяйка, стоя рядом, изумленно спросила:

– Кто это?

Но Пачевский только в недоумении пожал плечами:

– Не знаю… Ангел пролетел…

И хозяйка развернулась к служащим, столпившимся в двери:

– Так! Работать! Что столпились? Всем работать!

Кто-то спросил:

– А что тут было?

– Ничего не было! – сказала хозяйка. – Ангел пролетел!

Среди ночи жена толкнула Пачевского:

– Паш, там кто-то есть…

Пачевский сонно отвернулся на другой бок.

Но она не отставала, трясла и шептала:

– Паш, я боюсь…

Он недовольно открыл глаза:

– Ну, в чем дело?

– Там кто-то ходит…

– Где?

– Не знаю. Там…

– Не морочь! Кто там может ходить? Дети в деревне.

Но тут действительно что-то прошелестело и звякнуло в темной квартире.

Жена испуганно вздрогнула и прижалась к Пачевскому.

– Ё!.. – тихо сказал Пачевский, осторожно спустил ноги с постели, повел глазами по сторонам, отключил из розетки торшер и, вооружившись этим торшером, словно булавой, тихо двинулся из спальни.

В гостиной было абсолютно темно…

Пачевский осторожно двинулся дальше – на странные звуки, снова возникшие на кухне.

Однако и на кухне был ночной мрак.

Пачевский свободной рукой нашарил выключатель и включил свет.

Стоя у распахнутых створок навесных кухонных шкафчиков, она – а это была, конечно, она, Ангел с Небес, – возмущенно развела руками:

– Блин, как вы живете? Ничего вкусного!

Он обалдел:

– Ты?!

И посмотрел на окно.

Но окно было закрыто, и на подоконнике нерушимо стояли горшок с фикусом и старенький фотоувеличитель. То есть влететь в окно, не опрокинув их, было совершенно невозможно.

Между тем она продолжала:

– И я не понимаю! У тебя такая красивая жена! Почему ты ее не…

– Тсс! – спохватился он и закрыл кухонную дверь. – Ты с ума сошла?! Зачем ты явилась?

Но она как ни в чем не бывало продолжала открывать кухонные шкафчики и отвечала ему через плечо:

– Ну, где-то я должна жить… Черт! Это ужасно – ничего сладкого!

– Это из-за детей, – объяснил он. – Я запрещаю. У них от сладкого зубы портятся.

В коридорчике послышались шаркающие шаги, Пачевский испуганно закрыл дверь плотнее и прижал ее спиной.

Но жена, дергая дверную ручку, сказала снаружи:

– Паша, открой!

И Ангел с Небес ее поддержала:

– Да открой, что ты боишься? Она тебя убьет, что ли?

– Еще как! – сказал он.

А жена уже с силой толкала дверь:

– Паша! В чем дело?

– Это глупо! – сказала Ангел с Небес. – Отойди от двери. Пусть она войдет.

Он обреченно закрыл глаза и отошел от двери.

Жена открыла дверь и обвела глазами пустую кухню.

– Что тут происходит?

Пачевский открыл глаза.

Ангела с Небес нигде не было.

– С кем ты разговаривал? – удивилась жена.

– Ни с кем…

– Как ни с кем? – Она проверила стенной шкаф, выглянула в окно. – Я же слышала. Ты разговаривал…

Он занервничал:

– Ну, разговаривал. Сам с собой.

– Женским голосом?

Он сфальшивил, сказал тонким голосом:

– Ну, просто в горле что-то… Гм-м!

Она повела рукой по открытым шкафчикам:

– А что ты ищешь?

– Сладкое что-нибудь, горло першит. Неужели нет ничего?

Она усмехнулась, встала на стул и с самой верхней полки достала банку сгущенки.

– Заначка! – сказала она и поставила банку на кухонный стол. – Настоящая! Вологодская!

– Спасибо, – буркнул он.

– Я пошла спать. Ты придешь?

– Угу. Иди уже.

Она сладко потянулась всем телом и прильнула к нему:

– Я тебя жду…

– Сказал же: приду! – Он повел глазами по кухне. – Только чаю выпью…

Она чмокнула его и вышла из кухни.

Он облегченно выдохнул и закрыл глаза. А когда открыл – Ангел с Небес уже сидела на кухонном столе и с недоумением вертела в руках банку сгущенки. Говоря при этом:

– А что это? Как это открыть?

Пачевский шагнул к ней, хотел взять сгущенку, но жена вдруг вернулась:

– Паша, а что тут шумело? Мыши?

Он обмер, посмотрел на кухонный стол.

На столе никого не было, даже банки сгущенки.

– А? – сказал он в ступоре.

– Я говорю, у нас мыши завелись?

– Да, кажется…

– Придется мышеловку купить… Ладно, я тебя жду…

И жена ушла.

Он обессиленно присел на кухонный стол.

Из-за его спины протянулась рука с банкой сгущенки.

– Открой, пожалуйста…

Он даже не удивился. Взял банку, шагнул к кухонному шкафу, открыл ящичек, извлек из него консервный нож и стал открывать сгущенку.

А Ангел с Небес, сидя на кухонном столе и болтая ногами, говорила гневно:

– Как ты обращаешься с женой? Почему она не беременна? И вообще я не понимаю: почему у вас на улицах совершенно нет беременных женщин? Вы их не?.. А зачем вы живете? Вы обязаны регулярно заниматься сексом! Хотя бы два раза в сутки! Это минимум, без которого женщины не могут!..

Он протянул ей открытую банку:

– Держи.

– А это вкусно?

– Попробуй.

Она высунула язык, лизнула сгущенку и воскликнула от восторга:

– Вау!

– Тихо! – испугался он и зажал ей рот.

Но она больно куснула его пальцы и тут же стала лакать сгущенку языком, приговаривая:

– Ой, как вкусно! Ой!.. А я-то подумала, это знаешь что? Но это куда вкусней!.. А выглядит как мужская… Ой, как вкусно!.. И это есть в «Седьмом континенте»? Я завтра возьму тысячу банок!

Он протянул ей ложку:

– Вот ложка. Ложкой удобней.

Повертев ложку в кулачке, она зачерпнула ею сгущенку и отправила в рот.

– Вау! – плотоядно повторила она. – Действительно, так удобней! Как это называется? Ложка? Вы давно их придумали?

Глядя, как она ест, Пачевский осторожно спросил:

– А у вас там… на этой… на Венере… мужиков – что, совсем нет?

– Не-а…

– Никаких?

– Нет…

– А эти? Ангелы?

– Так они ж ангелы. У них ни борода не растет, ничего. От них нельзя забеременеть.

Он оцепенел, потом спросил с напрягом:

– А ты… Ты от меня забеременеть хочешь?

– Конечно! А зачем я сюда прилетела? Бог нам велел рожать. И у меня там дети – как забеременею, сразу к ним улечу, тут же… – Она доскребла в банке остатки сгущенки, вылизала ложку, облизнула губы и зажмурилась от счастья: – Ой, как вкусно! – Причмокнула языком и сладко – всем телом – прильнула к Пачевскому. – Можно, я тебя соблазню?

Он отпрянул и испуганно глянул на дверь:

– Здесь?! Ты с ума сошла!

Но она уже ластилась к нему и, медленно опускаясь на колени, шептала:

– Конечно, мой сладкий… Здесь… Здесь и сейчас…

Пачевский обмер, откинул голову и закрыл глаза.

Летом, в период отпусков, сотрудники издательства «Женский мир» работали каждый за двоих, и Пачевский совмещал свои обязанности с обязанностями экспедитора. То есть в фургоне с надписью «КНИГИ» колесил рядом с шофером по городу, развозя новые тиражи по книжным магазинам и уличным лоткам. Большие книжные магазины, вроде «Москвы» на Тверской и «Дома книги» на Ленинском проспекте, расплачивались, конечно, безналично и через банки, а уличные лотки и палатки – налом, который Пачевский складывал в свой потертый кожаный портфель. Летом уличная книжная торговля идет вдвое, а то и втрое лучше, чем зимой, к концу дня портфель становился тяжелым.

Приехав в издательство, Пачевский устало опускался на стул в своем кабинете-каморке, устало откидывал руки за голову и устало, в ожидании хозяйки, закрывал глаза. Но тут же и открывал их, косился на окно.

Однако никто в это окно не влетал.

С разочарованным вздохом Пачевский вставал, закрывал дверь своего «кабинета», открывал портфель, пересчитывал деньги, бумажными ленточками заворачивал их стопками по тридцать, пятьдесят и сто тысяч рублей и складывал в свой небольшой сейф.

В тот день все повторилось, как обычно, – поездка по душной и пыльной летней Москве, усталость и простая операция пересчета выручки и упаковки ее в сейф.

Но когда все было посчитано, за его спиной вдруг раздался негромкий восхищенный свист.

Он испуганно оглянулся.

Конечно, это Ангел с Небес.

– Вот здорово! Ты такой богатый! – сказала она, глядя на деньги. Он горестно усмехнулся:

– Если бы!

– Что значит «если бы»?

– Это не мои деньги.

– А чьи?

– Хозяйки издательства.

Пачевский собрался положить деньги в сейф, но она остановила его:

– Подожди! Зачем ей столько денег? – И каким-то легким, почти неуловимым жестом выхватила одну пачку.

Пачевский испугался:

– Стой! Что ты делаешь? – И попытался отнять деньги. – Отдай!

Но она совершенно необъяснимым образом перемещалась в пространстве, словно летала. И говорила при этом:

– Перестань! Мне здесь трудно летать – тут атмосфера.

– Отдай бабки, я сказал!

– Ничего с ней не случится, если мы возьмем немножко. Я не могу все время воровать в магазинах. Я хочу, как нормальный человек, пойти в приличный ресторан…

Пачевский не успел ответить – дверь открылась, и в его каморку вошла хозяйка.

– Паша, ты привез выручку?

– Да, конечно… – сказал Пачевский.

– Давай, мне некогда! – И хозяйка протянула руку за деньгами. – Сколько сегодня?

Пачевский, глядя через плечо хозяйки, сделал требовательный жест, и хозяйка удивленно оглянулась. Но там уже никого не было.

– Кому ты машешь? – сказала хозяйка.

– Нет, никому… – И Пачевский, подавив вздох, обреченно подвинул деньги по столу к хозяйке.

– Ты какой-то странный стал, – заметила она и спросила еще раз: – Сколько сегодня?

– Семьсот тысяч… – ответил Пачевский, пряча глаза.

– Маловато, – сокрушенно сказала хозяйка, сбросила, не считая, деньги в большой полиэтиленовый пакет и понесла в кассу.

А Ангел, стоя на сейфе, захлопала в ладоши:

– Ура! Вот видишь! Вот видишь! Она ничего не заметила! – И, швырнув вверх пачку денег, радостно заплясала: – Мы идем в ресторан! Мы идем в ресторан!..

Конечно, теперь он спал по ночам далеко не столь крепко, как раньше. И потому при первом же шорохе открыл глаза.

В темноте он сначала увидел только свечу, которую она внесла в спальню.

А уже потом – ее, Ангела с Небес.

Нужно отдать ей должное – в коротенькой и прозрачной ночной сорочке, сквозь которую, как у стриптизерш, просвечивали узенькие бедра и тоненькая ниточка стрингов, она была так соблазнительна, как никогда раньше.

Ладошкой прикрывая трепыхающееся пламя свечи, она подошла к кровати.

Пачевский, онемев от ее наглости, скосил глаза на жену.

Но жена, отвернувшись от него, спала на боку.

А Ангел, поставив свечку на тумбочку рядом с будильником, нырнула в постель к Пачевскому.

– Ты с ума сошла! – без голоса прошептал он, осипнув от страха.

– Ничего подобного! – ответила она в полный голос и свободно потянулась в постели. – Ой, как тут мягко!..

– Ты не можешь тут спать…

– Конечно, не могу. Спать с таким мужчиной глупо. – И она прильнула к нему всем телом, повела рукой по его груди… по животу… и еще ниже…

– Перестань! – сказал он. – Исчезни!

Но она будто и не слышала, а, наоборот, стала целовать его грудь… живот…

Он задохнулся и закрыл глаза:

– О-о!.. О!.. Господи!..

В комнате занялось золотое свечение, но тут жена толкнула Пачевского в бок:

– Паша!

– Что? – спросил он, не открывая глаз.

– Ты стонешь. Проснись!

– Отстань, дай поспать… О-о!..

Но жена не отставала:

– Паша, очнись! Что тебе снится? И зачем ты зажег свечу?

Тут, расталкивая его, рука жены соскользнула по его животу вниз, к паху.

– О Господи! – почти испугалась она. – Ну наконец-то! Поздравляю!

И жарко обняла Пачевского. И Пачевский вдруг ответил ей с таким пылом и рвением, какого она не испытывала, наверное, со времен их медового месяца.

А в воздухе вдруг зазвучала, все нарастая, знакомая песня:

Мело, мело по всей земле,

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…

…На отраженном потолке

Скользили тени —

Скрещенье рук, скрещенье ног,

Судьбы скрещенье…

Действительно, пламя свечи отбрасывало на потолок скрещение их рук и ног. Только (хотите – верьте, хотите – нет) на сей раз этих ног было не две пары, а три…

На рассвете, то есть еще тогда, когда адские мусорные машины только выезжали из своих гаражей, Ангел с Небес опять разбудила Пачевского.

– Ну что теперь? – сказал он стоически.

– Вставай!

– Зачем? Еще ночь…

– Вставай, я сказала! – И она бросила перед ним его старые, еще армейские, из лосиной кожи кроссовки.

– Господи, где ты их нашла?

– Нашла. В кладовке. Вставай!

Поливальная машина шла по мостовой и мощной струей сбивала пыль к тротуару.

Позади нее двигалась техничка и на прицепе тащила за собой какой-то внедорожник.

А еще дальше, по тротуару легкой ангельской походкой бежала она, Ангел с Небес, и, оглядываясь, насмешливо подгоняла Пачевского:

– Давай!.. Давай!.. Мужчина!..

Пачевский, тяжело дыша, старался не отставать.

А когда потный, с одышкой, он вернулся домой и на полусогнутых поднялся к своей квартире, он еще с лестницы услышал голос жены:

Любовь нечаянно нагрянет,

Когда ее совсем не ждешь!..

И, войдя в квартиру, не поверил своим глазам: жена, причесанная, в новеньком коротком халатике, пекла на кухне блины и громко, в полный голос пела:

И каждый вечер сразу станет

Так удивительно хорош!..

И ты поёшь!..

Увидев мужа, она танцующим шагом ступила к нему с протянутыми руками:

– Сердце! Тебе не хочется покоя!.. Сердце! Как хорошо на свете жить!.. Садись, дорогой! Блины! Твои любимые…

– Ты видишь? – сказала за спиной Пачевского Ангел с Небес. – А если б ты делал это два раза в день? Она бы тоже летала!..

И снова фургон с надписью «КНИГИ» колесил по Москве, разгружая книги у книжных магазинов «Библиоглобус», «Москва», «Дом печати»… Накладные… счета… накладные… Книжные палатки и прилавки на улицах и в метро…

Но теперь в своей каморке в издательстве часть выручки Пачевский регулярно клал себе в карман.

И жизнь его стала – сплошная малина! Жена села на «кремлевскую диету», похудела, постриглась в модной парикмахерской, от еженощного секса помолодела лет на двадцать и закормила Пачевского не только блинами, но и самыми невероятными кулинарными изысками. И даже обновила обои в квартире…

А в дорогих бутиках – в «Атриуме», на Манеже и на Смоленке – Ангел с Небес примеряла платья, сапоги, нижнее белье, джинсы, кофточки, плащи и еще бог знает что.

И поминутно выскакивала из примерочной, весело и кокетливо показывая себя Пачевскому.

Ей действительно все было к лицу и все по фигуре, остальные покупательницы восторженно смотрели на нее и бросались примерять то же, что выбрала она.

И Пачевскому льстило это, он любовался своей красоткой и щедро платил за ее наряды. А она льнула к нему и шептала:

– Мужчина, я хочу в «Экспедицию».

– В какую еще экспедицию? – изумился Пачевский.

– Это такой ресторан. На Солянке. Там можно на вертолете полетать!

– Кто тебе такую чушь сказал?

– Ничего не чушь! Я видела рекламу. А можно мне эту кофточку? Смотри, как на мне сидит…

* * *

В издательстве Пачевский, отведя директора типографии от конвейера в дальний угол цеха, взял его за грудки:

– Коля, ты мне доверяешь?

– А в чем дело? – ответил тот осторожно.

– Заработать хочешь?

– Ну, допустим.

– Нет, ты не крути: да или нет?

– Ну, хочу, конечно! Кто не хочет?

– Значит, так, смотри. «Жаркие ночи» улетают, как горячие пирожки. Любой тираж! Да или нет?

– Ну…

– Дышло гну! Думай! Я пригоню левую бумагу, ты сделаешь левый тираж, и я его двину мимо кассы – бабки пополам. Ты понял?

Директор испуганно посмотрел ему в глаза, но Пачевский не ослаблял напора:

– Прикинь, Колян! Доллар делаем на книжке! Доллар!!! Тиснешь тысячу – пятьсот твои. Тиснешь десять тысяч – пять штук в карман! Тачку купишь, человеком станешь! Катю будешь катать! А у Кати сиськи!!! Ну?!

Директор охрип:

– Дышло гну! Давай бумагу…

Конвейер, увеличив скорость, стал печатать левые тиражи. Пачевский, увеличив темп, разгружал книги у книжных магазинов и уличных торговцев, делил выручку с директором типографии и выводил свою жену в концерты на Жванецкого, Митяева и Макаревича.

А по утрам бегал по парку «Сокольники».

И снова разгружал книги… Книжные магазины… уличные прилавки… И польщенно принимал от Ангела с Небес цветы, с которыми она являлась к нему в его каморку в издательстве. И гулял с ней по Чистым и Патриаршим прудам, по Тверской и Манежу.

– Мужчина, – говорила она, облизывая эскимо на палочке, – а что такое Государственная дума?

– Это наш парламент.

– Там сочиняют законы?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Я хочу, чтоб они сочинили закон о любви.

– Как это «о любви»?

– Очень просто. Ведь все, что мы делаем, мы делаем ради любви. Правильно? Чтобы нас любили. Значит, нужен закон: три раза в день – час любви! И тогда все – никто на вашей земле не будет никого убивать, завоевывать. Понимаешь? Кончатся все войны! Поцелуй меня!..

Конечно, на них оглядывались прохожие, но Пачевскому это льстило, он гордился и собой, и своим Ангелом и как-то заехал с ней в ресторан «Экспедиция» на Солянке. А там оказались не только экзотическая еда и оранжевый вертолет посреди зала, но – вдруг – живая музыка, джаз-банд, да какой! Конечно, не Игорь Бутман и не Алексей Козлов, а кто-то из молодых. Но – ранних…

При первых звуках саксофона и трубы Ангел с Небес совершенно остолбенела. Даже отшатнулась к Пачевскому, спросила с испугом:

– Что это?

– Это джаз. Ты никогда не слышала?

– Нет.

– А что, у вас там нет музыки?

– Есть. Но у нас только эти… Брамс, Шопен, Моцарт… А это… Ой!.. Ой, как хорошо-то!.. Ой!.. – И ее тело, словно само собой, стало вибрировать в такт музыке и даже слегка взлетать над стулом.

Но Пачевский успел схватить ее за плечи, прижать к сиденью.

Тут из-за соседних столиков несколько пар вышли танцевать, Ангел посмотрела на них… присмотрелась… а затем вскочила и потащила Пачевского:

– Идем! Идем! Я тоже так хочу!

– Только не летать! – предупредил он ее.

– Хорошо, я постараюсь…

Подойдя к танцующим, она еще пару секунд присматривалась к их движениям, затем стала осторожно копировать, а затем…

Кто-то из музыкантов тут же обратил внимание на идеальную – в такт музыке – пластику и легкость движений ее тела, на синхронную пульсацию ее тела под каждый звук их инструментов. И поддал темп, и повел ее своей музыкой…

А вслед за ним и остальные музыканты стали играть как бы только ей…

И она совершенно отдалась этой музыке, да с таким сексапилом, что к Пачевскому подошел метрдотель, прошептал на ухо:

– Мне кажется, вам пора в экспедицию. Всего сто баксов.

Пачевский посмотрел на оранжевый вертолет.

– А что? Эта штука летает? В натуре?

– И еще как! – заверил его метрдотель. – Женщины обожают.

Пачевский достал из кармана бумажник, отдал метрдотелю стодолларовую купюру, и тот радушным жестом показал на вертолет, на трапе которого уже стояли пилот и стюардесса в голубой аэрофлотской форме.

Пачевский взял Ангела за руку и повел к вертолету.

– Ага! – сказала она с восторгом. – Мы полетим? Я ж тебе говорила!

По короткому трапу они поднялись в вертолет, пилот ушел в свою кабину, а в салоне стюардесса задраила иллюминаторы, показала им на широкий диван и бар с напитками и удалилась, задраив дверь.

Но музыка продолжала звучать, и одновременно пилот объявил по радио:

– Приготовиться к взлету! Принять по сто грамм!

Пачевский с усмешкой налил себе и Ангелу.

Вертолет задрожал, наполнился шумом двигателя.

– Начинаю отсчет! – сообщил по радио голос пилота. – Десять!.. Девять!.. Восемь!.. Принять еще по сто грамм!..

Пачевский и Ангел выпили.

– Семь!.. Шесть!.. Пять! – продолжал голос по радио. – Вертолет испытывает перегрузки, сбросьте одежду!..

Ангел с Небес послушно, как ребенок, сняла платье.

– Четыре!.. Три!.. Два!.. Всю одежду! Всю!.. Старт!..

И Ангел с Небес действительно взмыла в воздух, словно в невесомости.

– Мы летим! Мы летим! – радостно закричала она. – О, мужчина!

И спикировала на диван, прямо Пачевскому на колени…

А вертолет вдруг действительно взлетел – да, к изумлению и ужасу всех остальных посетителей ресторана, он вдруг налился золотисто-огненным свечением и, проломив крышу ресторана, воспарил в московское небо.

Конвейер в типографии продолжал печатать левые тиражи – «Жаркие ночи», «Секс после 50», «Кулинарные секреты голливудских звезд»…

И фургон с надписью «КНИГИ» продолжал колесить по Москве…

И Пачевский днем собирал «левую» выручку…

По ночам занимался любовью то с женой, то с Ангелом с Небес, а то одновременно с обеими…

И еще на теннис начал ходить…

Но кое-кто заметил потертый портфель Пачевского.

И однажды – ближе к вечеру, когда Пачевский снял выручку с последней точки у метро «Беговая» и шел – буквально 10 шагов – до своего фургона, какой-то парень вдруг сбоку упал ему под ноги, а второй – на бегу – толкнул в спину. Пачевский упал, и тут же третий парень, пробегая, рванул портфель из его руки.

Конечно, это был примитивный прием, веками отработанный всеми уголовниками мира.

Но с Пачевским у них вышла накладка.

Потому что любой, даже профессиональный, инкассатор легко расстается с деньгами, поскольку эти деньги – чужие.

Но со своими деньгами – извините!

Пачевский, даже грохнувшись на асфальт, портфель не выпустил. И тогда все трое парней стали бить его и вырывать портфель, говоря сквозь зубы:

– Отдай!

– Отдавай портфель, сука!

– Быстро отдавай! Убьем!..

И убили бы (а чего там!), если бы не странная худенькая женщина, которая вдруг взялась неизвестно откуда, чуть ли не из воздуха соткалась. Фурией – да что там фурией! – бешеной пантерой она налетела на грабителей и стала лупить их не хуже знаменитых китайских кунфуисток и каратисток, делая при этом совершенно немыслимые кульбиты.

Конечно, трое крутых парней тоже вмазали ей (и не раз!), но изумленные прохожие видели своими глазами, как она рубилась с ними, словно супервумен, а некоторые из свидетелей потом утверждали, что даже слышали, как она рычала:

– Это мой мужчина! Мой! Я вам за него глотки перегрызу!..

И перегрызла бы, если бы не милиция. Но при первых звуках милицейской сирены грабители прыснули в разные стороны и сбежали, а спасительница Пачевского вдруг исчезла в воздухе столь же внезапно, как появилась.

Окровавленный Пачевский поднялся с земли и, прихрамывая и держа двумя руками спасенный портфель, пошел к фургону…

Впрочем, этот маленький инцидент никак не отразился на общем ходе нашей правдивой истории. Через пару дней Пачевский был снова в порядке, снова колесил по Москве с левыми и правыми тиражами, снова играл в теннис, бегал по утрам в парке «Сокольники» и даже заглядывался там на молоденьких болонок – тьфу, простите, на молоденьких блондинок, хозяек этих болонок…

А дома, после душа, втягивая живот, он с гордостью смотрел на себя в зеркало в фас и профиль – он похудел, окреп, помолодел…

И выглянул из санузла:

– Ангелина!

– Что, милый? – сказала она через плечо, сидя за кухонным столом и строча на швейной машине какое-то белое одеяние. – Я не Ангелина.

– А кто?

– Я Ангел с Небес.

– Ладно, Ангел, а Шура где, жена?

– Ушла в магазин.

– Тогда ты! Подай мне тапки.

– Минутку, я занята…

– Какой, блин, минутку?! Я тут мокрый стою!

Она словно обмерла – перестала строчить, медленно повернула к нему свое ангельское лицо, и вдруг ее небесно-голубые глаза наполнились слезами, и она, закрыв лицо руками, стала рыдать, совсем как ребенок.

– Эй, в чем дело?

Но она, отвернувшись, продолжала рыдать.

Навернув полотенце на пояс, он подошел к ней, тронул за плечо:

– Эй, что случилось?

Но она резко отстранилась и сказала, рыдая:

– Все! Все! Я улетаю! Я не могу так больше!

Он попытался обнять ее:

– Куда ты улетаешь, глупая?!

– Не прикасайся ко мне! Все! Все! Прощай! – И она стала бегать по квартире и судорожно швырять в свою сумку какую-то косметику, бижутерию.

– Ну подожди! Подожди! В чем дело?

– Ни в чем! Ты мне нагрубил! Ты меня обидел! Прощай навсегда! – И она взвилась в воздух, воспарила под потолок.

Он подпрыгнул за ней, пытаясь поймать, но она зависла под потолком горизонтально – так, что он был не в силах ее достать. И стала словно проваливаться сквозь потолок.

– Эй! – закричал он испуганно. – Постой! Не улетай! Ангел!..

– Нет! – жестко сказала она, уже наполовину исчезнув в потолке. – Я улетаю! Ты мне нагрубил!

Он брякнулся на колени и простер к ней руки:

– Прости! Я не хотел! Честное слово! Я извиняюсь! Ну, прости! Ну пожалуйста!

Она чуть снизилась:

– Мужчина, ты меня обидел!

– Я больше не буду, клянусь!

Она опустилась еще чуть-чуть и теперь висела в воздухе, словно юная еврейка на картине Шагала.

– Я тебе не верю!

– Верь мне! Честное слово! Я не хотел!

Она снизилась еще, сказала со слезами:

– Это было грубо, мужчина…

Он дотянулся до нее, схватил ее, обнял, стал целовать и завалил в кровать.

Она сопротивлялась, уклоняясь от его поцелуев:

– Нет! Не смей! Я не хочу! Нет!..

Но он уже сорвал полотенце с чресел своих и…

Позже, бессильно лежа на его плече, она тихо шептала:

– Мне было так хорошо… Мужчина, я тебя люблю. Пожалуйста, не обижай меня. Никогда не обижай, ладно?

– Ладно.

– Ты обещаешь? Если ты еще раз меня обидишь, я не смогу летать.

Он удивился:

– Как это? Почему?

– Потому что ангелам вообще нельзя на вашу землю. Здесь такая атмосфера! И такая грубость. Мне тут очень трудно. Не обижай меня, ладно?

– Хорошо. Но и ты… Так нельзя – чуть что, сразу в слезы. Может, ты беременна?

– Нет еще.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю.

– Ладно. А теперь… Пожалуйста, исчезни – счас Шура придет, мы с ней в деревню едем.

– В какую деревню? Зачем?

– За детьми. Они у Шуриных предков, а через неделю им в школу, первое сентября. Встаем.

– Поцелуй меня…

Он поцеловал.

– Еще!

Из прихожей послышался скрип ключа в двери. Он испугался:

– Все, все! Исчезни! Шура идет!

– Нет, поцелуй!

Он поцеловал ее и поспешно встал, а она сказала:

– Я тоже хочу в деревню.

Он удивленно повернулся:

– А тебе-то зачем?

И увидел, как она медленно уплывает вверх, растворяясь в воздухе под потолком.

Но – запоздало: Шура с пластиковыми сумками «Седьмого континента» уже на пороге и, изумленно глядя в потолок, испуганно хлопает глазами:

– Что это?.. Что это было?..

– Где? – сказал Пачевский.

– Ну вот, в воздухе! Только что…

Он пожал плечами:

– Что там могло быть? Тебе померещилось… – И, навернув полотенце на бедра, прошел мимо нее на кухню.

Шура, хлопая глазами, смотрела на потолок, потом – вслед своему мужу, снова на потолок над кроватью и снова Пачевскому вслед. Затем, закрыв глаза и стряхивая наваждение, потрясла головой.

Церковный звон остановил ее посреди бульвара. Она замерла как вкопанная, слушая его, и зачарованно пошла на эти звуки – пошла, не обращая внимания на поток авто, на красные светофоры… Гудели машины, визжали тормоза, орали водители, а она шла, не слыша и не видя их, шла словно по воздуху или как привидение… И пришла к храму Христа Спасителя. И вошла в него. И все той же зачарованной походкой, словно на магнит, уверенно свернула в зал, где с небольшой иконы глянул на нее Николай Угодник.

Подойдя к иконе, она остановилась, посмотрела ему в глаза. Помолчала, а потом вдруг сказала негромко:

– Коля, так вот ты, оказывается, где!

Николай на иконе как-то странно заерзал плечами и спросил:

– А в чем дело?

– Ты мне можешь помочь?

– Я не помощник, я угодник. А в чем дело-то?

– Ты можешь выйти?

– Зачем?

– Поговорить нужно. Выйди на пару минут.

Николай посмотрел по сторонам, оглянулся себе за спину. Но никого не было ни в зале, где висела икона, ни, видимо, за его спиной.

– Ладно, – сказал он. – На пару минут.

И вышел из иконы.

Минуту спустя Николай, разминая затекшие плечи и шею, шел по набережной Москвы-реки, а она шла рядом и говорила со слезами на глазах:

– Я не знаю, что с этим делать, Коля! Почему он смотрит на других баб? Ведь я… Я же ангел, настоящий ангел!

– Не плачь. Перестань…

– Нет, ты скажи, что ему нужно? Я самая лучшая! А он все равно… Ты можешь на него повлиять?

– Нет, не могу.

– Но почему?!

– Это не моя тема.

– Как? Что значит не твоя тема?

– Это у тебя претензии к Главному программисту. Он сотворил мужские и женские программы. Вы, бабы, живете любовью, а мужики – телом. Такие программы. Я не имею права вмешиваться.

– И ничего нельзя изменить?

Николай молчал.

– А если… – сказала она. – Если я пойду к Нему?

– К Творцу, что ли?

– Ну…

– Не советую. У Него таких жалоб знаешь сколько! За тысячи-то лет…

В вагоне электрички поминутно хлопала входная, из тамбура, дверь и очередной разносчик «тысячи мелочей» громогласно объявлял:

– Вниманию пассажиров предлагается! Уникальное средство от комаров, всего тридцать рублей за флакон! Надувные шары – разноцветные, в виде сердца, золотой рыбки и фаллоса. А также липкие ленты от мух, удобрения «Волшебный рост» для сада и огорода, средство от перхоти и стимулятор мужской потенции «Вечный зов»…

Сидя с женой в другом конце вагона, Пачевский через головы пассажиров увидел, как Ангел с Небес стала набирать у продавца весь ассортимент и усиленно махать ему, Пачевскому, рукой – звала к себе. Благо Шура, жена Пачевского, сидела к ней затылком. Пачевский наклонился к Шуре и сказал:

– Я в туалет, это в соседнем вагоне…

И ушел по проходу в конец вагона, молча и на ходу выдернул Ангела в тамбур. А в тамбуре недовольно сказал:

– Ты с ума сошла? Что ты набираешь?

– Ты не понимаешь, – сказала она. – У нас там ничего этого нет.

– Где «там»?

– Ну там. – Она показала вверх.

– А ты уже собираешься отчалить? Туда?

– Конечно. Ты меня все равно не любишь.

Он вздохнул:

– Начинается! – И сменил тему: – А на хрена там шары?

– Что значит «на хрена»? – удивилась она. – У меня же там дети! Я все украшу, будет красиво!

– Фаллосами?

– Почему? Не только. Смотри: тут золотые рыбки, сердце…

– А «Волшебный рост»? Это не для детей!

– Я знаю. Это для моих цветов.

– А «Вечный зов»?

– Для тебя. Дай мне еще немножко денег…

Электричка, грохоча по мосту, пересекла какую-то речку, и в вагон, где сидели – в разных концах – Ангел и Пачевские, вошла молодая нищенка с грудным ребенком на руках и девятилетней веснушчатой дочкой, которая одной рукой держала мать за рукав, а другой, выставленной вперед, просила подаяние.

Ангел, потрясенная, словно окаменела, глядя на них.

А они молча, без единого слова, шли по проходу, и только изредка что-то ложилось в протянутую ладошку девочки, и тогда она кланялась своей русой головкой и тихо говорила:

– Спасибо, извините… Спасибо, извините…

Ангел как завороженная встала и пошла за ними, но тут снова клацнула тяжелая раздвижная дверь, и в вагон вошел слепой нищий. Привычно начав: «Люди добрые, помогите слепому Христа ради!», он двинулся по проходу, постукивая палкой перед собой. И вдруг… И вдруг замер, обратив лицо и слепые глаза на нее, на Ангела.

– Люди! Люди!!! – завопил он вдруг. – Я вижу ангела! Я вижу ангела!!!

И брякнулся на колени, отбросив палку.

– Ангел! Излечи! Ангел!!! – И пополз к ней на коленях, вопя в полный голос: – Исцели слепого!

– Встань, – сказала ему Ангел с Небес.

– Нет, не встану, пока не исцелишь! Исцели меня, ангел небесный! Сотвори чудо!

Она протянула к нему руку, погладила по голове:

– Плачь. Плачь, я сказала!.. Видишь? Не умеешь плакать. Иди! Когда выплачешь зло, по которому ослеп, тогда исцелишься. Любовью и молитвой исцелишься. Понял?

– Пас! Серега, пас!

– Бей! Бей, Валера!..

На пустыре за деревней пацаны играли в футбол. Двенадцати– и одиннадцатилетние братья-погодки Сергей и Валерий явно выделялись среди них какой-то особой мужской статью, напористостью и просветленной чистотой иконописных лиц.

– Боже мой, как выросли! – почти испуганно сказала Шура Пачевскому, стоя с ним на краю пустыря и глядя на сыновей, летящих с мячом к воротам.

Пачевский и сам залюбовался ими, а Ангел с Небес, стоя у него за спиной, произнесла негромко:

– Ну вот. Теперь я все понимаю.

Он повернулся к ней:

– Что ты понимаешь?

– Почему я выбрала тебя.

– Почему?

– А ты сам не видишь? У тебя божественный набор хромосом.

В лесу стучал дятел – гулко и быстро, словно морзянкой. И паутина на сосне чуть дрожала от этого стука – словно струны у арфы. И в резной, как на картинах Куинджи, тени прятались и пели цикады и птицы. А из солнечных пятен в тень и обратно перелетали белые бабочки. И тихо шелестел по гальке неглубокий прозрачный ручей…

Сыновья Пачевского, его жена Шура и ее родители разбрелись по лесу, собирая грибы.

А Пачевский свернул на какую-то тропу и пошел по ней, любуясь своим Ангелом с Небес.

В легоньком платьице и с венком из полевых цветов на голове, она буквально порхала впереди него.

– Боже мой! Господи! – взмахивала она руками и взмывала на них высоко в воздух, под самые ветки дубов и берез. – Как же тут хорошо! Наконец я снова могу летать! А воздух! Боже мой, какой тут воздух! За такой воздух с вас нужно брать налог, честное слово!

– Замолчи! А то в Кремле если услышат…

– Нет, правда. – Она приземлилась рядом с ним на какой-то пригорок, упала в траву и раскинула руки. – Я умирала в Москве, умирала! А тут…

Он прилег рядом с ней.

Она перевернулась на живот и положила свой подбородок ему на грудь.

– Мне так тяжело в Москве! Эта атмосфера меня просто давит! Наверное, поэтому у меня там ничего не получалось. Но теперь…

– Что у тебя не получалось?

– Глупый! Как ты не понимаешь? – И ее рука медленно поползла по его груди вниз, к его животу и еще дальше.

Он испугался:

– Не смей! Нам пора домой, на поезд.

– К черту поезд! Мы не поедем в Москву, там что-то плохое случится… – И она расстегнула ремень на его брюках.

– Не нужно! Тут люди вокруг!

– Никого тут нет, не бойся.

– Подожди!

– Нет, я не могу больше ждать. Я хочу такого сына, как у тебя. И даже двух.

И склонилась к его чреслам.

Бессильно закрывая глаза, он опять застонал от вожделения и истомы:

– О-о!.. О Боже… И в оранжево-солнечном окоеме расплылись и закачались над ними деревья, и взлетели они над планетой Земля, окрашенной золотисто-огненным сиянием, и зазвучало в воздухе голосом Луи Армстронга:

When a little blue bird,

Who has never said a word,

Starts to sing: «Spring! Spring!..»

Когда крохотная птичка,

Которая никогда не поет,

Вдруг начинает петь: «Весна! Весна!»,

И когда голубой колокольчик

Даже в глубине ущелья

Начинает звенеть: «Динь! Динь!»,

Это значит: природа

Просто приказывает нам

Влюбиться, о да, влюбиться!

И тогда птицы делают это!

И пчелы делают это!

И даже необразованные мошки делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай любовью займемся, детка!

И в лесу – действительно! – и птицы, и пчелы, и даже необразованные мошки делали это. А на лесном пригорке, нет, не на пригорке, а в заоблачной выси, в раю – под песню Армстронга – делали это Пачевский и Ангел с Небес. И не было в этом ни пошлости, ни порнухи, а были только природная красота и райская изысканность… Где-то вдали гудела и проносилась электричка, а божественный Армстронг продолжал:

В Испании даже баски делают это!

И латыши, и литовцы делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай любовью займемся, детка!

Все голландцы в Амстердаме делают это!

Не говоря уже о финнах!

Так давай же займемся этим!

Let’s do it!

Let’s fall in love!

Все романтические морские губки делают это!

Моллюски на морском дне делают это!

Даже ленивые медузы делают это!

Let’s do it!

Let’s fall in love!

Угри и электрические скаты делают это!

Золотые рыбки делают это!

Даже черви, прости меня Боже, делают это!

Let’s do it!

Let’s fall in love!

Черные «ауди» и «мерседесы» с мигалками и депутатскими номерами один за другим подъезжали к Государственной думе. Загорелые народные избранники в сопровождении шустрых помощников выходили из машин навстречу десяткам телекамер и степенно проходили в здание, где предъявляли вахтерам свои мандаты. Телекомментаторы, стоя у камер, вели прямой репортаж: – Наши камеры установлены перед Государственной думой, которая собралась после летнего отпуска. Депутатам предстоит рассмотреть госбюджет на следующий год и расходы на оборону и вооружение. Впервые после развала СССР это самые высокие статьи… Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, депутаты на ходу здоровались друг с другом и стекались к залу заседаний. У дверей зала стояла еще одна охрана, депутаты в очередной раз предъявляли свои депутатские «корочки» и проходили в зал. Рассаживались в кресла… Обменивались рукопожатиями… Листали тома госбюджета, которые лежали на столиках у каждого из них… Спикер занял свое место в президиуме, звякнул колокольчиком и нагнулся к микрофону: – Господа депутаты! Прошу тишины! У нас много работы! Гул в зале утих, депутаты осели в свои депутатские кресла.

– Ну что ж… – сказал спикер. – Все в сборе? Это хорошо. Здравствуйте. Очередную сессию работы Государственной думы Российской Федерации объявляю открытой! Сейчас мой вице-спикер огласит…

Но крупная дама с «химией» на голове, собравшаяся что-то огласить, не успела подняться со своего кресла.

Потому что в этот момент что-то зашуршало и зашелестело под потолком зала заседания, все депутаты изумленно задрали головы, да так и застыли с распахнутыми от оторопи ртами.

Там, под потолком, некое неземное существо в белом одеянии, с распахнутыми, как крылья, руками и с золотистым нимбом вокруг головы плавно облетало огромную люстру, медленно снижаясь, ширя свои круги над залом и пристально вглядываясь с высоты в каждого депутата.

Позже эти депутаты утверждали, что на них воздействовало не столько парение этого существа – в конце концов, в цирке можно увидеть и не такие трюки, – а какое-то иное, телепатическое, что ли, излучение или свечение, исходившее от нимба этого Ангела.

А в том, что это именно Ангел, а не цирковая гимнастка, никто из них даже не усомнился, тем паче что существо это было, во-первых, какой-то неземной красоты и женственности, а во-вторых, оно или, точнее, Она спланировала на трибуну, уселась на ней верхом и сказала внятным человеческим голосом:

– Здравствуйте, господа российские думцы и думки! Я Ангел и явлена вам с посланием Оттуда! Мне велено сообщить вам последнее предупреждение! Ваш народ стоит на грани гибели. Если вы немедля не примете чрезвычайные законы, он канет в Лету, как канули в нее филистимляне, канаане и другие народы, ослушавшиеся Гласа Небес. Посмотрите на себя…

С этими словами Ангел опять взмыла в воздух и низко поплыла над залом, говоря так, словно вещала каждому почти интимно:

– Да, посмотрите на себя! Вас тут четыреста мужчин, но только три процента из вас настоящие мужчины, способные плодиться. А ведь вы избранные, вы имеете депутатское питание, два месяца отпуска на любых курортах и многие другие привилегии. А что же делается в остальной стране?! Вот статистика… – И она вдруг стала выбрасывать из своих рукавов какие-то листовки, возносясь все выше над залом. – У вас дети просят подаяние! У вас почти миллион сирот! У вас из новорожденных только пять процентов здоровы. Пять процентов! Так какие же расходы на оборону вы можете тут обсуждать, если здоровье ваших женщин и детей в смертельной опасности! Кого вы будете защищать вашими танками и ракетами, если на ваших улицах вообще нет беременных?! Быть беременной у вас чуть ли не стыдно! В других странах женщины гордятся беременностью и ходят пузом вперед, ведь беременность – это милость Божья, ведь это Он сказал: плодитесь, размножайтесь! А вы? Вы плодитесь? Вы размножаетесь? – Она вознеслась под самый потолок, и ее голос обрел грозные ноты пророка, а нимб вокруг ее головы из золотого стал пурпурно-алым. – Я, Ангел с Небес, предупреждаю вас: если вы срочно, немедленно не примете закон о любви и материнстве и не сделаете заботу о материнстве главным – вы слышите? главным! – расходом вашего бюджета, вы пойдете в Ад! Все! Все пойдете! И либералы, и консерваторы! И демократы, и коммунисты! Вы слышали меня? Это было последнее предупреждение! Последнее… – И она растворилась в воздухе, как не было.

«ЯВЛЕНИЕ АНГЕЛА РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ!» – с такими аршинными заголовками вышли назавтра все газеты. Но каждая из них по-своему цитировала пророческую речь этого Ангела, поскольку, когда депутаты и охрана Думы очнулись от наваждения и бросились искать видео или хотя бы аудиозаписи этого события, оказалось, что почему-то все микрофоны и телекамеры были в эти минуты отключены…

Зато несколько именитых художников тут же приступили к созданию гигантского полотна в духе «Явления Христа народу», а самый знаменитый российский скульптор даже решил изваять этого Ангела, чтобы заменить этой монументальной фигурой памятник Карлу Марксу в Охотном Ряду.

– А-а-а-а-а!!!

Среди ночи истошный женский крик сорвал с постели разом и Пачевского, и его жену, и их детей-подростков.

Но Пачевский все-таки успел на кухню раньше всех.

И увидел бешено летающе-скачущую под потолком мышеловку, которая визжала голосом Ангела с Небес:

– А-а-а-а-ай!.. Ай-яй-яй!.. Ой!..

Тут подоспели Шура и дети и в ужасе, с открытыми ртами застыли в двери.

А мышеловка несколько раз стукнулась об потолок и наконец брякнулась на пол.

Шура отпрянула и, заикаясь, произнесла:

– Ч-что… Что это?

Пачевский пожал плечами:

– Ничего. Мыши.

– К-какие м-мыши?! – изумилась Шура. – Под потолком?

– Ну, летучие мыши. Не знаешь? – сказал Пачевский.

– Папа, она же орала! – сказал старший сын.

– Не орала, а пищала. Мыши пищат. Идите спать, ребята. Спать! Спать!

Дети сонно пожали плечами и ушли в гостиную на свою двухэтажную кровать, а Шура веником осторожно ткнула мышеловку.

Но мышеловка уже никак не реагировала.

Хотя рядом с ней на полу были капли алой крови.

– Что это? – показала Шура на эту кровь.

– Ну что это? – сказал Пачевский. – Кровь. От летучей мыши…

Взяв мышеловку, он бросил ее в мусорное ведро под кухонной раковиной и – уже лежа в постели – сказал жене:

– И прекрати ты ставить мышеловки! А то еще не то поймаешь!

Утром в храме Христа Спасителя было светло, пустынно и торжественно.

Ангел с Небес подошла к иконе Николая Угодника, произнесла негромко:

– Помоги мне, Коля. Поможешь?

– А в чем твое дело? – спросил Николай, заспанно оживая в окладе.

– Он стал засматриваться на брюнеток.

– Опять ты за свое! Я ж тебе сказал: это у тебя претензии к Творцу. Он напортачил с мужской программой, сделал их полигамными, а вас моногамными.

– И что делать?

– А чё тут можно сделать? Это генетическая программа, ее даже Гейтс не переделает. Что у тебя с ногой?

– Да в мышеловку попала.

– Исцелить?

– Спасибо, я сама.

– Тут этот приходил, слепой один. Сказал: ты велела молиться.

– Ну?

– Ну, исцелил я его, конечно. Но я тебя прошу: больше не посылай их ко мне.

– Почему?

– По кочану!.. Тьфу, извини, набрался я от них этой лексики! Короче, приходить сюда нужно не через знакомства с тобой, а через покаяние. А они никогда не каются, ни в чем. А чуда требуют. Устал я с ними… – Николай стал опять устраиваться в окладе, но вспомнил: – А ты это, ты вообще крещеная?

– Не знаю… Не думаю…

– Вот именно! Давай я тебя хоть окрещу.

И – преобразилось пространство, и прямо под сводами храма Христа вдруг брызнуло яркое палестинское солнце, возникли органная музыка и не то купель, не то бассейн, не то воды реки Иордан, в которой Иоанн Креститель крестил первых христиан.

А на Ангеле с Небес вдруг появился тот самый белый наряд, в котором летала она над депутатами Думы, – с белыми, как крылья, рукавами. И в этом наряде Николай Угодник опустил ее с головой в воду, говоря при этом:

– Печать дара Святаго Духа, аминь…

Между тем именно в это время посреди Москвы случилось другое событие.

Как всегда, в типографии грузчики под завязку загрузили фургон пачками с книгами.

Как всегда, со двора издательства фургон выехал на Лесной бульвар.

Как всегда, подкатил к ближайшему светофору.

Только на этот раз на перекрестке стоял еще и регулировщик ГИБДД, полосатым жезлом он приказал водителю прижаться к тротуару.

– Блин, а чё ты сделал? – спросил Пачевский водителя, сидя рядом с ним в кабине фургона.

– А хрен его знает! – ответил тот и прижал фургон к тротуару.

Регулировщик подошел, козырнул:

– Инспектор Васильев, ваши документы.

Водитель подал ему свои права и техталон.

– Путевку, накладные на груз, – сказал инспектор.

– Командир, мы книги везем, вот отсюда, из издательства. – Пачевский, перегнувшись через колени водителя, показал милиционеру на окна издательства.

– Путевку, накладные на груз! – требовательно повторил милиционер.

Водитель отдал ему путевку, а Пачевский достал из портфеля накладные.

– Выйдите! – приказал мент. – Откройте фургон!

– Это еще зачем? – изумился Пачевский.

– Выполняйте, что сказано.

Пожав плечами, Пачевский и водитель вышли из машины, водитель обошел фургон, открыл замок на задней двери и распахнул ее.

– Да книги тут! Видишь? – сказал Пачевский милиционеру. – Ты думал, оружие, что ли?

И тут вдруг неизвестно откуда возник и с тыла подкатил к фургону милицейский «рафик». А из «рафика» вышли двое в милицейской форме, показали Пачевскому свои «корочки».

– МВД, Управление по борьбе с экономической преступностью.

Затем взяли у регулировщика накладные и приказали Пачевскому:

– Выгружайте книги! Пересчитаем.

И Пачевский все понял, посмотрел на окна издательства.

На двенадцатом этаже, в открытом окне стояла хозяйка издательства и спокойно смотрела на происходящее.

Милиционеры надели Пачевскому наручники, посадили в «рафик».

Когда «рафик» двинулся, через его зарешеченное заднее окно Пачевский видел удаляющееся здание издательства и фигуру хозяйки в окне двенадцатого этажа.

– Ну, что отпираться? – вздохнул Пачевский на допросе у районного прокурора. – Да, бес попутал – гнал левые тиражи…

Прокурору было не больше сорока, и он усмехнулся:

– А бес был в юбке?

Пачевский удивился:

– Откуда вы знаете?

– А бес всегда в юбке, – сказал прокурор и погладил себя по глубокой залысине, словно она свидетельствовала, что он большой эксперт в этом вопросе. Затем протянул Пачевскому протокол допроса: – Распишись в показаниях.

– А-а-а… а что мне светит? – с заминкой спросил Пачевский.

– Хищения в крупных размерах… – Прокурор достал из ящика и обтер об рукав большое красное яблоко. – Срок – от семи до двенадцати.

Пачевский в ужасе схватился за голову:

– Ёк-тать!..

– Но она-то хоть стоила этого? – поинтересовался прокурор и хрупко надкусил свое яблоко.

– Кто? – не понял Пачевский.

– Этот бес в юбке.

Пассажиры электрички вышли на платформу и, спасаясь от холодного сентябрьского дождя, бросились на привокзальную площадь в автобусы.

И только две женщины с тяжелыми сумками в руках растерянно топтались в грязи, вглядываясь сквозь дождь в замызганные надписи автобусных маршрутов.

Все-таки один из водителей оказался человеком и, трогая свой автобус, высунулся из окна:

– Эй, бабы! Вам в СИЗО?

– Нет, мне в следственный изолятор! – крикнула Ангел.

Шура посмотрела на нее как на недоразвитую, а водитель сказал:

– Так я ж и говорю: в СИЗО. Садитесь.

И открыл переднюю дверь автобуса.

С трудом подтянув свои тяжелые сумки, Ангел, а за ней и Шура забрались в автобус.

Колеса автобуса катили по грязной жиже проселочной дороги.

За окном дождь срывал с леса последние листья и швырял их в лужи.

В автобусе все места были заняты – их занимали два или три старика и не меньше тридцати женщин с такими же, как у Шуры и Ангела, тяжелыми кошелками.

Впрочем, Ангел с Небес уже потеряла свой ангельский вид – на ней было какое-то безразмерное, с чужого плеча не то пальто, не то плащ, стоптанные кроссовки, линялая косынка на голове. И только глаза – огромные голубые глаза – еще выделяли ее из общей массы…

Шура, стоя в проходе, смотрела на нее подозрительно, пытаясь вспомнить, где она могла видеть эту странную женщину.

А Ангел с Небес прислушивалась к разговору двух женщин, сидевших рядом.

– А чё Катя? – говорила брюнетка. – Катя дала прокурору и вытащила мужика.

– Совсем, что ли? – спросила вторая, рыжая.

– Ну! – подтвердила брюнетка. – Прокуроры что, не мужики, что ли?

– Извините, – наклонилась к ним Ангел. – Можно, я спрошу?

– Ну? – выжидающе сказала брюнетка.

– Эта Катя – она прокурору что дала-то?

Женщины изумленно уставились на нее.

– Ты больная? – сказала брюнетка.

– Цветочек она ему подарила! – объяснила рыжая.

* * *

За серым бетонным забором с колючей проволокой и сторожевыми вышками длинные тюремные бараки СИЗО были тоже накрыты мутным осенним дождем.

А возле железных ворот и проходной, в комнате с надписями «НЕ КУРИТЬ», «НЕ СОРИТЬ», «НА ПОЛ НЕ ПЛЕВАТЬ» и «ПРАВИЛА СВИДАНИЙ С ЗАКЛЮЧЕННЫМИ», женщины, стоя в очереди к узкому окошку приема передач, удивленно спрашивали друг друга:

– А куда делась эта, психическая?

Ангела с Небес среди них действительно не было.

– Да за цветочками пошла, для прокурора, – сострила рыжая.

Но Ангел с Небес была в этот миг совсем недалеко от них.

С усилием вытащив из бетонной стены свою сумку, она поставила эту сумку на цементный пол, отряхнула с плаща бетонную пыль и тяжело вздохнула:

– Господи, я совсем без сил осталась…

Затем подняла глаза.

Перед ней была мужская камера с двухъярусными нарами, зарешеченным окном и парашей в углу. На нарах густо, впритирку сидели и лежали зэки самого разного возраста. И среди них, на нижних нарах – Пачевский.

Ангел, снимая с головы косынку, осторожно улыбнулась:

– Боже мой! Сколько мужчин!

– Сука! Ты зачем пришла? – вдруг сказал ей Пачевский.

– Мужчина, – ответила она заискивающе, – я скучаю. Я принесла…

Но он вскочил и бросился на нее, крича и размахивая кулаками:

– Пошла отсюда! Вон! Проститутка! Тварь!..

Зэки, сидя на нарах, смотрели на него с интересом.

А он размахивал кулаками и орал на кого-то, незримого для них:

– Это я из-за тебя сел! На двенадцать лет! А у меня дети! Тварь! Паскуда! Вон отсюда!

Зэки все больше забавлялись этим зрелищем.

А Пачевский, схватив Ангела с Небес, продолжал что есть сил вбивать ее в бетонную стену, крича:

– Вали отсюда! Вали на свою Венеру, сука! Ангел ёманый!

– Та-ак… – врастяг произнес Пахан в камере. – Еще у одного крыша поехала…

Он спрыгнул с верхних нар, медвежьей походкой подошел сзади к Пачевскому, который продолжал безумно биться о бетонную стену, и несильно врезал ему сзади по уху.

Но от этого «несильного» удара Пачевский рухнул на пол как подкошенный.

Пахан на всякий случай добавил ему ботинком по ребрам. И сказал:

– Ты! Псих позорный! Еще раз базар устроишь, в психушку сдадим! Понял? Вали на место, тварь!

Пачевский послушно пополз к нарам.

А Пахан вдруг изумленно заморгал глазами – под бетонной стеной камеры лежала пыльная женская косынка и стояла открытая сумка, полная банок сгущенки.

– А это откуда? – сказал Пахан и посмотрел на бетонную стену.

Но стена было совершенно гладкая, без трещинки.

Хотя под ней на полу лежала свежая бетонная пыль.

Вечером прокурор вышел из здания районной прокуратуры. Он вышел в первую московскую метель, зябко повел плечами, поднял воротник своей меховой куртки, сел в свою запорошенную снегом машину «форд», завел ее и покатил домой. Впрочем, домой или не домой, это значения не имеет, и узнаем мы об этом чуть позже. А пока имеет значение то, что был уже излет осени и в Москве шел снег – густой и мокрый.

«Форд» вырулил из боковых улиц на один из центральных проспектов, проехал несколько светофоров и свернул на Садовое кольцо.

На Кольце, как обычно, какие-то прохожие периодически выскакивали с тротуара на мостовую и голосовали, поднимая руки. Но прокурор равнодушно проезжал мимо них.

Зато если впереди маячили зябкие, в укороченных плащиках фигурки юных проституток, он чуть притормаживал – присматривался.

Но ничего соответствующего его взыскательному вкусу не попадалось, и он опять прижимал педаль газа.

И вдруг справа от него женский голос сказал в темноте:

– Мужчина, здравствуйте.

Он вздрогнул, машина опасно вильнула, соседние машины грозно загудели, но прокурор был с прокурорскими нервами – он выровнял свой «форд» и взглянул на женскую фигуру справа от него, на пассажирском сиденье.

– Ты кто? – сказал он, слегка охрипнув.

– Это не важно, – ответила пассажирка, взявшаяся невесть откуда. – Скажите, господин прокурор, что я должна вам дать, чтобы вы отпустили моего любимого мужчину?

– А-а! – произнес он, усмехаясь и приходя в себя. – Вот в чем дело! Ну, это зависит…

– От чего?

– Ну мало ли! Я должен посмотреть…

– Куда?

– Не куда, а на что. Например, на тебя.

– Хорошо, смотрите…

В темноте женская рука протянулась к потолку машины, включила свет.

И теперь он увидел ее – огромные голубые глаза, влажные губы, высокая шея, бюстик торчком и осиная талия.

– Погасить? – спросила она после паузы.

– Нет. Ты кто?

– Я Ангел с Небес.

Он опять усмехнулся:

– Значит, бес в юбке. И за кого просишь?

– За своего мужчину. У него завтра суд, вы дали ему статью за книги, за левые тиражи.

– А-а, этот! Да, он получит двенадцать лет.

– А если… – И она повесила паузу.

– Если что? – спросил он, уже забавляясь своей властью над ней.

– Если я дам вам ночь любви?

– Ночь за год! – сказал он тут же.

Она потемнела лицом и как-то опала в плечах.

– Ну? – сказал он.

– Ночь за три года… – устало предложила она.

– Нет, – ответил он жестко. – Или ночь за год, или он получит двенадцать лет.

Она задумалась и только после паузы решительно – словно в отчаянии – встряхнула головой:

– Ладно! – И повернулась к нему. – А ты выдержишь?

Он снова усмехнулся:

– А ты?

Она положила руку ему на ширинку. И честно сказала:

– Не знаю. Но у меня два условия!

Он убрал с руля правую руку и положил ее ей под живот:

– Валяй!

– Первое, – сказала она, сглотнув. – Завтра утром ты переведешь его в нормальную камеру.

– Хорошо. А второе?

– Только с презервативом.

– Почему?

– Потому что у вас, прокуроров, карма порченая и злая. А мне еще детей рожать. Поворачивай!

– Куда?

– Тут близко. Я покажу…

И действительно, спустя несколько минут «форд» уже тормозил в знакомом для нас дворе…

И знакомый, похожий на кота Матроскина, парень все с той же ухмылкой на блудливом лице открыл им дверь.

– Проходите. В самый конец. Сто рублей в час.

Она открыла сумочку и протянула ему купюру в тысячу рублей.

В конце октября, в солнечный зимний день лязгнули, открываясь, стальные затворы тюремной проходной.

И вторые – штырями – лязгнули затворы.

И третьи.

И Пачевский вышел из проходной на свободу, на чистый и свежий снег.

– Папа!!! – крикнули сыновья и бросились к нему.

Он обнял детей.

А затем выпрямился и сказал жене:

– Меня оправдали.

– Я знаю, – ответила она. – Пошли. Автобус.

Под завистливыми взглядами женщин, толпившихся у проходной, Шура обняла мужа и вместе с детьми повела к автобусу.

А ночью, когда дети уснули, Пачевский, лежа в постели, жадно обнял жену, но она оттолкнула его:

– Подожди! Кто эта сука?

– Какая? – удивился он.

– Которая из-за тебя под прокурора легла.

– Что-о? – снова, но уже притворно, удивился он.

– Только не прикидывайся! Вся тюрьма знает!

– Что знает? Я понятия не имею!

Шура замолкла и лежала не двигаясь. Только слезы катились из глаз на подушку.

Утром была метель, московский утренне-зимний полумрак и холод.

Пачевский, наклонясь под встречным ветром, шел к метро.

Сбоку, от какого-то ларька отделилась фигура, и парень с лицом печального кота Матроскина заступил Пачевскому путь:

– Мужчина, подождите!

– В чем дело? – не узнал его Пачевский.

– Вы Павел?

– Ну…

– Пойдемте со мной. Она умирает.

– Кто умирает?

– Ваш Ангел с Небес. Идемте! Быстрей!

– Какой еще ангел?! Отвали! – с досадой сказал Пачевский, оттолкнул парня и двинулся дальше.

– Мужчина! – крикнул парень в спину ему. – Она вас зовет! Ваш Ангел!

– Да пошел ты! – не поворачиваясь, на ходу отмахнулся Пачевский. – Нет никаких ангелов, блин!

– Эх!.. – с горечью выдохнул парень.

По знакомой нам лестнице парень устало поднялся на шестой этаж, ключом открыл дверь своей квартиры.

Увядшая, с чуть округлившимся животом, Ангел стояла в коридоре и, держась за стены, смотрела на него в упор.

– Ну? – сказала она с надеждой в своих бездонно-синих глазах, бывших когда-то голубыми, как небо.

– Зачем ты встала?! – испугался парень.

– Ну! – требовательно повторила она.

– Сволочь он, твой набор хромосом! – ответил парень, снимая ботинки, мокрые от снега.

Она стала бессильно оседать на пол, он едва успел подхватить ее.

– Стой! Держись!

– Дышать! – сказала она еле слышно. – Дышать…

И, как рыба на песке, стала бессильно хватать ртом воздух.

– Сейчас! Сейчас! Не умирай! Стой! – заполошно запричитал парень, подхватил ее со спины под мышки и поволок через комнату на балкон. А по дороге одной рукой прихватил с дивана какой-то плед…

Балкон был большой, как в старых домах, но весь завален снегом, заставлен стеклянной тарой и продавленным соломенным креслом-качалкой – тоже заснеженным.

Предусмотрительный «Матроскин», держа одной рукой Ангела, второй рукой стряхнул с кресла снег, бросил на сиденье плед и только после этого усадил-уложил Ангела в это кресло.

Кресло качнулось, Ангел откинула голову, и небо качнулось над ее головой.

– Дети… – почти беззвучно сказала она в низкое московское небо, полное хмари и снега. – Дети…

И закрыла глаза.

И вдруг…

Вдруг что-то случилось с небом – оно просветлело, и хмарь расступилась, и в эту небесную прорубь вдруг хлынуло солнце – крупными и косыми, как стропила, лучами.

И все вокруг вдруг засияло весной – деревья обрели зеленую листву, земля – траву, а небо – птиц.

И вместе с этими птицами из небесной выси вдруг спустились на балкон пять ангелов – три мальчика и две девочки-близняшки.

– Мама! Мамочка! – щебетали они. – Мама, проснись! Мама!

Она открыла глаза: – Дети! Я встану… – Нет, мама, нет! Не вставай! Мы сами! И они действительно сами подхватили на руки кресло-качалку и вместе с Ангелом стали по незримой спирали возносить его в небо… А парень стоял на балконе и, задрав голову, смотрел им вслед. А они, набирая скорость, улетали все выше и выше. Вот уже вся Москва лежит под ними внизу. Вот закрылись облаками Россия и Евразия. Вот и атмосфера расступилась, выпуская их в космос. А с Земли, с голубой шарообразной планеты, все неслось знакомое и чуть хриплое:

When a little blue bird,

Who has never said a word,

Starts to sing: «Spring! Spring!..»

Все дальше и дальше улетали они от голубого шарика Земли, но песня ширилась и летела вместе с ними по Млечному Пути:

Когда крохотная птичка,

Которая никогда не поет,

Вдруг начинает петь: «Весна! Весна!»,

И когда голубой колокольчик

Даже в глубине ущелья

Начинает звенеть: «Динь! Динь!»,

Это значит: природа

Просто приказывает нам

Влюбиться, о да, влюбиться!

И тогда птицы делают это!

И пчелы делают это!

И даже необразованные мошки делают это!

Так давай же займемся этим!

Давай любовью займемся, детка!

Поверь, что шимпанзе и в зоопарке делают это,

И австралийские кенгуру делают это,

И высоченные жирафы делают это,

И даже тяжеленные гиппопотамы делают это!

Let’s do it!

Let’s fall in love!

И самые респектабельные леди делают это,

Когда их призывают на то джентльмены!

Даже европейские математики делают это!

И даже блохи делают это!

Let’s do it!

Let’s fall in love!

Ушла песня, растворилась в космическом мраке…

Тишина.

Но вдруг, после паузы, в этой тишине и мраке – пронзительный школьный звонок. И – оглушительный топот ног, как от стада гиппопотамов. Но нет, это не стадо гиппопотамов, это школьники несутся по школьному коридору. И в числе этих школьников – Сергей и Валера, сыновья Пачевского. Как оглашенные бегут они по коридору… выскакивают на школьный двор и вдруг… Маленькая, не старше пяти лет, девочка с личиком ангелочка заступила им дорогу и сказала старшему: – Мальчик! А, мальчик! Как тебя звать?

2005

Content

Эдуард Тополь
Ангел с небес
Чистая комедия