Юнас Гардель

Вот так уходит день от нас, уходит безвозвратно

Heaven is a place where nothing ever happens[1]

Днем и ночью вращается земля вокруг своей оси, как червь на крючке.

В лучах солнца, во тьме, днем и ночью — все вращается и вращается.

Мы с Конни и Давидом частенько заглядывали в секонд-хенд Армии спасения на улице Томтебу и что-нибудь покупали у старого педика-продавца. Мы перебирали все, что висело на вешалках, перекапывали содержимое ящиков — старые футболки, водолазки, рубашки, кожаные куртки, кители в стиле сороковых-пятидесятых…

Потом мы часами сидели в кафе «Мадлен», тайком подливали себе кофе из кофеварки, курили «Житан» и «Кэмел», до дыр зачитывали «Тошноту» Сартра, «Постороннего» Камю, «Процесс» Кафки, «Фальшивомонетчиков» Жида, «Дневник вора» Жене, «Беглец пересекает свой след» Сандемусе и «Степного волка» Гессе.

«Степного волка» мы особенно любили.

Книги мы покупали в букинистических лавках, одежду — в секонд-хендах. На вертушке мы крутили Ду Рида и Дэвида Боуи, купленных на музыкальных развалах. There’s a Starman waiting in the sky[2].

Все, что мы имели, было бэушным, сильно поношенным и потертым, но мы не задумывались, что до нас всем этим владел кто-то другой. В одном мы были уверены твердо: мы первые. Таких, как мы, еще не было.

Сцена медленно приближалась к нам. Мы все еще были сокрыты тенью, но уже скоро нас должен был осветить свет рампы, и мы должны были засиять в лучах солнца.

1.

Сосед сверху купил своим детям караоке. И это настоящая катастрофа.

Дети поют целыми днями, включая колонки на полную мощность.

А по субботам их родители напиваются — и начинают петь сами.

Тоже на самой большой громкости.

Причем у них есть только одна кассета для караоке. «I will always love you»[3] Уитни Хьюстон.

И так — раз за разом, день за днем, ночь за ночью — «а-а-ай уилл олуэйз лав ю-у-у-у» на полной громкости. А голоса при этом — один кошмарнее другого.

Хоть бы она сдохла уже, эта Уитни Хьюстон!

Сосед снизу держит канареек. Штук десять, не меньше.

Когда наверху заводят караоке, канарейки начинают верещать.

Между птицами и Уитни Хьюстон живет Пия. Здесь проходит ее жизнь и отсюда ее в любой момент могут выселить.

Дом построен в восьмидесятые годы. Три стены из четырех — бетонные, и в них невозможно вбить гвоздь.

Поэтому картины у Пии стоят на полу возле стен. Кажется, что она только что сюда въехала или, наоборот, собирается переезжать.

Да так оно и есть. Не только жилье у Пии временное. Вся ее жизнь — временное явление.

Ее душа похожа на огромный холодильник в съемной квартире. Уж сколько раз она пыталась забить холодильник мороженым, но все без толку…

Сейчас Пия пребывает в настроении «мне-уже-за-тридцать-а-я-до-сих-пор-не-замужем-надо-успеть-родить-пока-еще-не-поздно».

Пии уже за тридцать, а у нее даже нет своего угла. Тринадцать лет она переезжает с одной съемной квартиры на другую.

Крадучись выходит на лестничную площадку, тайком спускается в прачечную, невидимым призраком проскальзывает в подъезд.

«Ищу квартиру: В центре. Не новостройка. 3–4 комнаты. Высокие потолки с лепниной. Балкон. Камин. Недорого. Имеется: 1-ком. кв. в Зап. Флемингсберге. Тел.: ххх-хх-хх. Спросить… Чего там спрашивать, пересплю с кем угодно за квартиру, без посредников!»

Люди в этом мире делятся на доноров и реципиентов. Реципиенты — это старики, инвалиды и безработные.

Именно для них предназначена дневная программа телевидения. Повторы передач, невозможное старое шведское черно-белое кино и прямые трансляции парламентских заседаний. Реципиентам приходится довольствоваться тем, что им дают.

Пия — реципиент. И это уже навсегда. Прошлой весной она закончила факультет культурологии, но это не помогло ей найти работу.

— Я училась на культуролога.

— Да? И на какой же станции метро ты работаешь контролером?

Теперь Пия размышляет, не пойти ли ей учиться дальше, не написать ли диссертацию.

Надо же чем-то заниматься, пока живешь.

Только для этого нужно получить докторантскую стипендию. Потому что ее долг по кредиту на учебу и так уже превысил двести тысяч.

А все эти идиотские спецкурсы!

Кто-то должен предупреждать человека о последствиях, когда он по молодости и глупости записывается на бесконечные спецкурсы. Усмехнуться, покачать головой: «И зачем тебе это нужно? Ведь ты не сможешь вернуть кредит. Залезешь в долги на всю жизнь ради одного семестра теории кино — оно того стоит? Кому он вообще нужен, твой Орсон Уэллс?»

Когда человек молод и думает, что никогда не станет старше. Кто-то должен предостеречь, что пройдет лето, осень, Рождество, потом пару раз все повторится — и все! Сейчас Пии уже за тридцать, и она почти умерла. Что ей теперь делать?

Она не может себе позволить купить синий лак для ногтей! Нужно соблюдать приличия. Пия все-таки взрослая женщина, с подобающими ее возрасту вкусами. Ей нравится театр «Унга Клара», она пересмотрела все роли Этьена Гласера.

А синий лак для ногтей — это для девочек-подростков, нервно жующих жвачку, пытаясь определиться: то ли они не научились выражать свои мысли, то ли мысли у них начисто отсутствуют как таковые.

«Dress your age!»[4] — говорит себе Пия.

В тридцать лет ты уже слишком стара для синего лака, но еще слишком молода, чтобы делать подтяжку лица. Проклятый возраст, который почему-то считается самым прекрасным в жизни.

Лет десять назад Пия бы с удовольствием отправилась прожигать время в какое-нибудь кафе, но ее время прошло, сейчас там сидят толпы нынешних старшеклассников, которые украдкой подливают кофе из кофеварки, курят и делают уроки. Они умудряются заполнить все пространство, куда бы они не пришли, — своей жизнью, куртками, пакетами и учебниками, — не замечая при этом, что вокруг есть и другие люди. Например, Пия, которая сидит с книгой, в одиночестве, и потягивает остывающий кофе Латте за самым маленьким столиком, окруженная со всех сторон кишащей толпой подростков. Она будет их ненавидеть потом весь оставшийся день.

Она ненавидит их за то, что они такие наглые и вальяжные, за то, что, сколько бы они ни курили, рак для них — пустой звук. Но больше всего — за то, что они могут безнаказанно транжирить время.

У них этого времени — как дерьма, они тянут и пережевывают его, как коровы жвачку, переваривая во всех четырех желудках сразу. Время для них пока еще бесконечно, и за это Пия особенно их ненавидит.

Смерть их еще не загнала. Не вымотала. Не сделала жалкими и трусливыми.

Они неуязвимы. Они могут тратить время ни на что, могут красить ногти в любой цвет, сидеть месяцами без копейки денег, стрелять сигареты и не брезговать чужими грязными чашками, чтобы бесплатно выпить кофе.

Когда Пия последний раз была в кафе «Стринг», рядом с ней сидели три отвратительные девицы, которые проходили тест на свойства личности в еженедельнике «Веку-Ревю». Они громко зачитывали вопросы, визжали, курили, жевали жвачку, ржали и так тряслись, что не могли ровно нарисовать крестик в опроснике.

Как можно проходить тест на свойства личности, если личность у тебя отсутствует как таковая! — хотела выкрикнуть Пия, но не сделала этого. Вместо этого она уставилась в свою чашку, чувствуя себя двухсотлетней старухой.

Теперь Пия сидит дома на кухне, в комнате за стеной орет телевизор, она пытается что-нибудь сочинить. Ведь должен человек как-то самореализовываться, если ему за тридцать и он почти умер. Ну хоть как-то. К примеру, написать рецензию на чью-нибудь статью о Фрейде, а может быть — собственную статью о Витгентштейне. И потом послать ее неизвестно куда.

Пия старается взять себя в руки, изо всех сил противится искушению помыть холодильник или разобрать белье; ее убивает мысль, что годы все идут, а монография о Фрейде написана не ею, а каким-то ее ровесником, который успел больше, гораздо больше, чем она; ее убивает, что никому на свете не нужна еще одна статья про Витгенштейна, которая к тому же никогда не будет написана.

Ее жизнь занесло не туда. Но другой дороги что-то не видно.

У ее матери в этом возрасте было трое детей. Отец к тому времени прожил больше половины отведенного ему срока. И все самое важное в их жизни с ними уже случилось — они получили образование, создали семью, купили дом, пустили корни.

У Пии есть фотографии родителей, где им как раз около тридцати. Они выглядят там ужасно старыми. Старыми в смысле «взрослыми». Старыми в смысле «зрелыми». В отличие от нее, старой в смысле «не понимает половины пятничного приложения к газете «Экспрессен», хотя очень хотела бы».

Как же быстро она прошла, эта жизнь! Если бы Пия была американкой, можно было бы хоть привлечь кого-нибудь к суду. Черт подери!

Только что она была молодой. Сейчас ей хотелось бы думать, что она еще молода, но это совсем разные вещи. А еще через несколько лет она начнет говорить: «Человеку столько лет, на сколько он себя чувствует». И как только она это произнесет — тогда она окончательно пропала.

И зачем только она бросила курить! А все этот Мартин Тимель[5], пропади он пропадом. Она тогда набрала пятнадцать килограммов — буквально заплыла жиром с ног до головы. Дрожащий, отовсюду свисающий, отвратительный жир. Когда Пия смотрит в зеркало, она себя не узнает. Она видит толстую некурящую женщину и тянется к пульту, чтобы переключить канал.

В том же «Веку-Ревю» она прочла, что в этом сезоне модно носить прозрачные блузки. То есть чтобы грудь просвечивала через ткань. Отличная идея, ничего не скажешь. Может, заодно и задницу всем показать? Или у них не хватит прозрачной ткани на ее зад?

Как она дожила до такого? Пия до сих пор не знает ответа. Единственное, что осталось от нее прежней, — это волосы, да и то потому, что последние пятнадцать лет она красит их в один и тот же тон. Но все остальное! Остальное…

Где та девушка с высокой грудью и тонкой талией, исполненная уверенности в себе? Та, что сидела на плечах у незнакомого парня и громко подпевала Роллингам, когда они пели «Time is on our side»[6] на стадионе Уллеви в 1982-м, — она знала, что Мик Джаггер пел про нее: «Time-time-time is on our side, yes it is!»

Дети, зачатые той ночью в парках Гетеборга, уже скоро станут взрослыми.

Черт подери. Что поражение подкрадется так незаметно… Этого она не знала.

2.

Анна лежит на водяном матрасе и составляет план на завтра. Электронные часы показывают 23:48.

За всю жизнь Анна так и не научилась определять время по часам со стрелками.

Еще она вечно путает право и лево. Когда ей надо поздороваться с кем-нибудь, Анна всегда медлит, соображая, какую руку подать. От этого ей становится каждый раз ужасно неловко, поэтому она краснеет и смущенно улыбается во весь рот.

Удивительно все-таки. Ей казалось, что подобные навыки с возрастом приходят сами по себе. Она считала, что каждый взрослый человек умеет определять время по стрелкам, различать право и лево, не краснеть, грамотно писать и все такое прочее.

Когда человек становится взрослым, он действительно знает, умеет и понимает многое, а не делает вид, что понимает. Анна же притворяется всю свою жизнь. И очень боится, что в один прекрасный день ее разоблачат.

Например, когда священник спросил: «Берешь ли ты в мужья Класа Хокана и будешь ли ты любить его, пока смерть не разлучит вас?», она ответила «да».

Как будто была хоть сколько-нибудь уверена.

На самом деле ей хотелось воскликнуть: «Идите к черту, я откуда могу знать?»

Но вместо этого она сказала «да», покраснела и смущенно улыбнулась своей глупой улыбкой, похожей на лошадиный оскал.

Одна мысль об этой улыбке заставляет Анну краснеть. Как же ей не повезло с этим оскалом! Черт, черт, черт!

Она долго пыталась научиться улыбаться с закрытым ртом — спокойно и немного загадочно, как Джоконда.

Но стоит ей смутиться, как она тут же краснеет, на глаза наворачиваются слезы, губы растягиваются в улыбке, обнажая зубы и десны — и она снова выглядит как полная идиотка.

Все-таки удивительно. Анна всегда считала, что взрослые люди всегда уверены в себе, чем бы они ни занимались.

Но вот она лежит в постели и составляет список дел, который никто, кроме нее, не увидит, — и старается писать как можно более неразборчивым почерком, чтобы кто-нибудь не обнаружил, что она пишет с ошибками.

Составление списков — это способ навести порядок в окружающем хаосе. Вместо того чтобы кричать в голос от ужаса и страха — а боимся мы буквально всего, — мы составляем списки. Во всяком случае, так поступают зрелые, ответственные люди.

Анна вычитала это в журнале «Амелия».

Иногда Анна на мгновение задумывается — и не может поверить в происходящее. Вот она, лежит на водяном матрасе, а на столике рядом стоят электронные часы. У нее двое детей, которые спят в своей комнате, и муж, который бродит где-то там, внизу.

Откуда все это взялось?

В детстве Анна часто думала о том, что в 2000 году ей будет 37 лет.

Будущее тогда казалось далеким и непостижимым.

А сейчас оно почти наступило. И все сложилось так, как сложилось.

В данный момент в голове Анны — ни одной хоть чем-либо примечательной мысли. Она надеется, что завтра утром не придет уведомление о неверном заполнении бланка для страхового взноса, потому что всю документацию надо сдавать до первого января.

Вот что занимает сейчас Анну. Ничего более примечательного.

Зато сегодня она взяла и купила себе лак для ногтей. Ярко-красный.

Впервые за последние пять лет она накрасила ногти красным лаком. Надо же время от времени себя чем-то порадовать. Следить за собой немного.

А еще надо ложиться спать пораньше, бросить курить, чаще красить ногти и есть побольше шоколадок «Марабу», чтобы располнеть, и тогда можно будет сесть на диету.

Этот год знаменателен тем, что они с Хоканом купили себе мобильные телефоны.

Теперь они всегда на связи.

Правда, остается неясным, кто им будет звонить.

Но это наверняка очень важно — быть на связи.

По крайней мере, они оба в этом убеждены.

Хокану понадобился мобильник по работе, Анна не хотела отставать от мужа и завела свой. Из принципа.

Как когда они покупали факс. Они хотели идти в ногу со временем. А не плестись где-то в хвосте.

Для этого также важно ходить в стильные дизайнерские бутики, покупать металлические торшеры и кухонные полотенца с лосями. Во всяком случае, нужно стремиться к этому.

А еще надо постричь себе челку, чтобы быть похожей на Уму Турман в «Криминальном чтиве», надо выращивать базилик и любить всякие модные теле- и радиопрограммы типа «Найлсити» и «Хассан», даже если не понимаешь и половины, и вообще надо быть стильным, модным, остроумным и раскованным, но при этом иметь собственное мнение по разным поводам, — на это у Анны никогда не хватает времени, поэтому она, как правило, придерживается мнения Хокана, — надо, надо, надо… столько всего надо, а как успеть, если до Рождества осталось два дня и больше всего на свете хочется сдохнуть? Остается только надеяться, что на Эллагорд упадет атомная бомба и все это, наконец, провалится к чертовой матери, но даже на это надеяться бесполезно, потому что холодная война закончилась и что теперь будет — непонятно.

Семья Анны состоит из мужа (1 шт., Хокан), детей (2 шт., Йеспер, 4,5 г. и Никлас, 3 г.) и, конечно, Оскара — это их дымчатый восьмикилограммовый кот-кастрат с неприятным писклявым голосом.

Они выплачивают кредит за красный типовой коттедж в Эллагорде, неподалеку от Стокгольма. У них есть «Форд» какой-то цвета «серебряный металлик» и ржавый старый пассат 1980 года, который у них проходит под названием «мамина машина».

В «Форде» есть CD-плеер, а в пассате — какой-то допотопный агрегат, издающий вместо музыки дикий треск.

На часах сейчас 23:52, а уже в 5:44 Анне придется первый раз нажать на кнопку отсрочки будильника. Потом ей надо будет встать, принять бодрый вид и погрузиться в производственные отчеты и страховые документы — проверять, не закралась ли ошибка в выставленные счета.

Слышно, как Хокан бродит по первому этажу и щелкает выключателями.

Анна откладывает список и гасит лампу над кроватью. Пусть Хокан думает, что она уже спит, — у нее нет сил решать, хочется ей сегодня секса или нет.

Анна с головой накрывается одеялом и притворяется спящей.

У Хокана болят глаза. Он жмурится и трет виски, пытаясь снять напряжение. День кончился, пора спать. Кап, кап, кап — капает в гроте. Вода сочится с каменных стен, капает с потолка. Вот так уходит день от нас, уходит безвозвратно, думает Хокан, массируя виски.

Круговые движения пальцев. Кап, кап, кап. Я не хочу больше жить, я хочу умереть.

Целый вечер он просидел в чате. В Интернете. В чате можно притвориться, что ты не тот, кто есть на самом деле, и общаться с другими людьми, которые тоже притворяются кем-то еще. Все врут, врут всем. И в этом вся фишка.

Кстати, Анне Хокан сказал, что ему надо поработать за компьютером в кабинете.

Все врут. Врут всем.

Уже 23:48, Хокан выключает компьютер и становится прежним собой — с той лишь разницей, что теперь он еще на 3 часа и 27 минут приблизился к своей смерти.

В доме тихо. Дети уже давно спят. Йеспер, как ни странно, даже ни разу еще не просыпался. Анна, должно быть, тоже легла, потому что в ванной тихо, а на первом этаже никого нет. Хокан выключает повсюду свет, который весь вечер освещал пустые комнаты.

Это даже кстати, что Анна уже спит, потому что у Хокана нет сил решать, хочет он сегодня секса или нет.

Если они будут заниматься сексом, то придется идти в душ, а ему так этого не хочется, потому что всякий раз, как он ложится с мокрой головой, он просыпается наутро простуженным. Хокан вообще очень легко простужается.

Иногда Хокану кажется, что он слишком уж позволяет себя контролировать своему супер-эго. Он не особенно любит свое супер-эго. Он назвал его Хеннингом. В честь отца.

Хокан поднимается на второй этаж, где спит его семья. Скрип-скрип-скрип, скрипят ступеньки под ногами. Кап-кап-кап, капает в гроте. Я не хочу больше жить. Я хочу умереть.

В этом году нам исполняется по тридцать три года.

Столько же было Христу, когда его распяли.

Христос успел изменить мир. У него неплохо получилось. Браво!

А что успели мы? Когда мы хоть что-нибудь начнем успевать?

Надо, впрочем, учитывать, что средняя продолжительность жизни во времена Христа была гораздо меньше.

Ему надо было торопиться.

А у нас еще есть время. Вроде бы есть.

3.

Это рассказ о людях, которые жили в небольшой стране в северном полушарии на планете Земля, незадолго до наступления нового тысячелетия — третьего после того, как Сын Божий родился, жил, умер и вознесся на небеса, чтобы однажды явиться вновь и судить живых и мертвых.

На что похожа их жизнь?

Всякий раз, как Хокан расплачивается кредитной карточкой в ближайшем супермаркете «Ика», ему приходится предъявлять удостоверение личности. На этом настаивают, какой бы незначительной ни была сумма, как бы часто он ни заходил в этот супермаркет и как бы хорошо его там ни знали.

Кассир в ближайшей «Ике» утверждает, что это для его же — Хокана — безопасности.

Но Хокан знает: эта процедура нужна лишь затем, чтобы его унизить. Ради сладостного осознания своей власти, которое на мгновение испытывает кассир в «Ике», он в сотый раз требует доказательств, что Хокан это Хокан.

Такое же наслаждение властью видится Хокану в словах «к сожалению» из объявления, которое висит в «Ике»: «чтобы покрыть наши расходы, мы, к сожалению, вынуждены взимать комиссионный сбор в размере 2 крон с каждой покупки, оплаченной кредитной карточкой».

Как-то раз Хокан попытался воспротивиться требованию предъявить удостоверение. Он заявил, что регулярно совершает покупки в этом магазине и можно не сомневаться в его личности, тем более когда речь идет о восьмидесяти кронах.

— Ну что вы, дело не в том, что мы вам не доверяем! — говорит кассир, и Хокан видит, как он покрывается гусиной кожей. — Просто так у нас заведено.

Возможно, кассир «Ики» тайком нюхает клей на складе. Возможно, он правда подозревает, что кто-то убил Хокана, выкрал его кредитную карточку и сделал пластическую операцию — все ради того, чтобы обмануть супермаркет «Ика» на пакет молока, кило картошки и говяжий фарш-по-самой-низкой-цене. Возможно, кассир в «Ике» считает, что Хокан заключил сделку с дьяволом, чтобы разрушить концерн «Ика» — крупнейшую в Швеции сеть магазинов товаров ежедневного потребления. Да, пожалуй, кассир действительно не исключает такой мысли.

Так думает Хокан, хотя на самом-то деле он знает, что кассир просто не хочет упускать ни малейшей возможности унизить ближнего своего. Так же, как и все остальные.

Вот и сейчас кассир аккуратно ввел данные Хокана в кассовый аппарат и вернул ему карточку только после того, как убедился, что подпись совпадает. После этого он одарил Хокана самой обворожительной из своих улыбок и произнес:

— Спасибо, ждем вас снова!

Это и есть миг его триумфа — когда, полностью унизив Хокана, он напоследок говорит ему «спасибо и ждем вас снова».

Хокан внимательно изучает чек, чтобы найти там ошибку и отомстить кассиру, унизив его в ответ.

Кассир изображает беспокойство и спрашивает, все ли в порядке. Но все в полном порядке, это знает кассир, знает и Хокан. Оба знают, что возмездия не воспоследует. На чеке даже отчетливо напечатан персональный код Хокана — чтобы Хокан точно знал, что это он, и никто другой, и что униженным всегда будет он, и только он.

Возле касс висит объявление с просьбой к покупателям складывать товары в ряд, штрихкодом вверх, призывая тем самым беречь здоровье кассиров.

Когда Анна замечает это объявление, ее сразу начинает мучить совесть. Всю свою жизнь она сваливала продукты на ленту около кассы, не задумываясь о такой простой вещи. Ей не приходило в голову, что она, как несознательный покупатель, все это время наносила непоправимый ущерб здоровью кассиров. До чего же она черствый, нечуткий человек! Могла бы и сама догадаться, что товары нужно класть в ряд, штрихкодом вверх, чтобы облегчить работу кассира. Это же очевидно!

Анна начинает судорожно переворачивать все покупки в поисках штрихкода. Подходит ее очередь, а она все еще возится с продуктами. От смущения она начинает задыхаться и суетиться еще больше. Кассирша недовольно барабанит пальцами по стойке кассы. За Анной вырастает очередь. Анна потеет в теплом пуховике, застегнутом под самое горло.

Люди в очереди начинают переминаться с ноги на ногу, демонстрируя, что им надоело ждать. Анна оглядывается и понимает, что очередь ее ненавидит. Люди безмолвно смотрят на нее, злобно сверкая глазами. Анне хорошо знакомы такие взгляды: эти люди желают ей смерти.

Они хотят организовать общество по борьбе с ней.

Ей хочется немедленно извиниться, что она столько всего покупает, что она вообще занимает столько времени и места. Что она не такой профи по обнаружению штрихкодов, каким ей следовало бы быть.

И зачем она набрала столько еды? Кассирша наверняка подумает, что у нее булимия. Наверное, стоит объяснить, что у нее муж и двое детей.

Наконец, Анна сдается и начинает выкладывать продукты, не глядя. В ее пуховике — паровая баня. В висках стучит. Очки натерли переносицу. И всюду мерещатся штрихкоды.

Она не осмеливается заглянуть в глаза кассирше. Ведь это Анна виновата, что у кассирши будет искривление рук, плеч и позвоночника.

Анна — неудавшийся покупатель и неудавшийся человек.

Война в Югославии — тоже на ее совести.

Последнее время Анна и Хокан не бывают в кино. Вместо этого они берут фильмы в видеопрокате, а потом их не смотрят. Возвращают кассеты, в лучшем случае просмотрев их на быстрой перемотке. А иногда они включают фильм и засыпают на диване.

Из-за этого бывает сложно поддержать разговор в буфете.

— Ты смотрела «Жареные зеленые помидоры»?

— Нет, но я видела обложку.

Иногда кажется, что единственные фильмы, которые они смотрели от начала до конца, — это «Покахонтас», «Бамсе» и «Король-лев».

Последний раз, когда они были в кино, они хотели посмотреть «Людей в черном» с Уиллом Смитом и Томми Ли Джонсом, но все билеты оказались проданы. Поэтому они пошли на первую часть криминальной серии «Бек», которую ни Хокан, ни Анна смотреть не хотели. Но, поскольку дети остались с няней, было глупо возвращаться домой.

Они никогда ничего не успевают. Когда Анна умрет, на диване в гостиной, скорее всего, будет валяться куча неразобранного белья из стиральной машины. Все, чем они занимаются, это наполнение и опорожнение. Наполнить желудок — опорожнить кишечник, загрузить стиральную машину — разгрузить стиральную машину, наполнить посудомоечную машину — освободить посудомоечную машину, — бесконечная череда наполнений и опорожнений. Из этого состоит их жизнь, этим она ограничивается и на том заканчивается. Господи Боже наш, смилостивись над нами!

Когда он начинается, этот «средний возраст»? В тридцать или в тридцать пять? Можно ли отсрочить его до сорока?

— Мы еще молоды! — раздражается Хокан, когда Анна заводит об этом разговор. Этой фразой, как правило, разговор и заканчивается.

Они не заметят, как наступит средний возраст. Они проспят его наступление перед включенным телевизором.

В этом году им обоим исполняется по тридцать три года. Столько же было Христу, когда его распяли. Пульт управления выскользнул у них из рук. Да и никогда они ничем не управляли. Им так только казалось.

У них есть системы торможения и подушки безопасности, но нет ничего, чем бы они управляли. Весь их вклад в развитие человечества — пассивное членство в Гринписе и то, что они выбрасывают мусор в помойку.

Анне очень хочется изменить этот мир. Она хочет быть за него в ответе. Хочет охранять окружающую среду. Как-то раз она даже купила экологически чистый стиральный порошок, но он очень плохо отстирывал, так что теперь Анна покупает «Аякс Ультра» в экономичной упаковке и пересыпает его в пустую коробку от экологически чистого. И надеется, что ее не разоблачат.

Так выглядит их жизнь.

4.

Тяжелое серое небо нависло над Швецией.

Похожий на обувную коробку универмаг «Домус», похожий на обувную коробку универмаг «Оленс».

Торговый центр. Такие всегда называются «Рубин».

Или «Спираль», или «Лилия», или «Волна».

На открытии торгового центра за роялем был Роберт Уэллс. А однажды мимо проехала Кристин Касперсон на своей красной машине с логотипом Четвертого канала.

И это был праздник.

Это были Гавайи.

Тяжелое серое небо нависло над автобусной остановкой. Автобусы, следующие по маршрутам 1, 4 и 9, увозят людей домой и бог весть куда еще.

Сложно понять, кого куда. Сложно отличить один маршрут от другого.

В кафе продают маленькие круглые пирожки с ветчиной или сыром, которые разогревают в микроволновке. Совершенно одинаковые пирожки во всех кафе Швеции.

Кофе, неизвестно сколько простоявший на горячей плите, пластмассовая ваза с чайными пакетиками: «Эрл Грей», «Черная смородина», «Тропические фрукты», дождь стучит в витрины, медленно спускаются сумерки, пока мы ждем автобуса или смерти.

Сложно понять, кому куда. Сложно отличить один маршрут от другого…

Простите, я кое-что забыл.

Я забыл про салат. Мелко нарезанные листья горьковатого китайского салата. Салат подают с пирожком всем людям, ожидающим пришествия Христова под серым нависшим небом.

Это, стало быть, когда не праздник или не какой-нибудь торжественный случай.

Тогда китайский салат смешивают с кукурузой, мелко нарезанным перцем и мелко нарезанным ананасом.

Верный признак. Если добавили ананас — значит, праздник.

Значит, Гавайи.

Серое небо нависло над Швецией. Циклон перемещается с запада. Завтра — переменная облачность, а послезавтра снова ожидаются осадки.

Метеоролог с серьезным видом демонстрирует карты, подробно описывает малейшие изменения атмосферного фронта. Однако, каким бы ни был прогноз, погода все равно будет серая. Потому что здесь — Швеция, и здесь так всегда.

На этой неделе в супермаркете «Ика» действуют синие дисконтные купоны. На следующей неделе будут действовать желтые. Автобус отвезет нас домой или бог весть куда.

Магазины уже закрываются на ночь. Закрываются «Домус» и «Оленс», закрываются «Рубин» и «Виола», «Волна» и «Спираль».

Библиотека работает чуть дольше, потому что там сегодня творческий вечер писателя Эрнста Бруннера.

В прошлом году здесь устраивала чтения писательница Будиль Мальмстен, и это было восхитительно. Да-да, здесь была Будиль Мальмстен. И Роберт Уэллс. И даже Кристин Касперсон проехала как-то мимо на своей красной машине с логотипом Четвертого канала.

Кажется, не хватает только Иисуса Христа. Явись же скорее, Господи наш Иисусе Христе!

Пройдись по пешеходной улице между «Домусом» и «Оленсом», остановись у торгового центра «Рубин» и ниспошли нам, ниспошли Твоей милости! Если Ты явишься, Тебя угостят листьями китайского салата, с кусочками ананаса. Лучшее, что у нас есть.

Гавайи!

5.

Мало кто знает, кто такой Баз Олдрин.

Он был вторым человеком на Луне.

Вообще-то он должен был стать героем. Первым человеком на Луне, а не вторым. Но, волей случая, первым стал Нил Армстронг.

«Это маленький шаг для человека, но огромный шаг для человечества», — сказал Армстронг.

Если Баз Олдрин что-то и сказал, то этого никто не помнит. Бедолага ходил по Луне и кусал там локти.

В энциклопедии сказано, что Нил Армстронг был космонавтом.

Про слово «олдрин» там говорится, что это средство для борьбы с насекомыми из разряда хлоросодержащих, запрещенное в Швеции в 1970 году.

Именно так. Некоторым уготовано быть лузерами.

Хеннинг Лагерквист считает, что это несправедливо.

Он оставляет велосипед около киоска, закрытого на зиму, и поднимается пешком по тропинке к своему дому, бормоча что-то себе под нос. В пакете он несет свежие газеты.

Из-за минусовой температуры земля под ногами сухая и твердая, но снег, выпадая, сразу тает. Обычно снег выпадает между Рождеством и Новым годом. Не раньше. Потому что Бог любит приколы. Да, Бог не дурак приколоться.

Дом покрашен совсем недавно, прошлым летом. Хеннинг сам красил. Конечно сам, кто же еще? А чего здесь такого. Подумаешь.

Хеннинг Лагерквист не из тех, кто бьет себя кулаком в грудь и разглагольствует о своих достоинствах. Нет, он не такой. И фамилию свою Lagerkvist он пишет через «kv».

А те Лагерквисты, что пишут «Lagerquist» через «qu», — они больно много о себе воображают.

И этот самый Нил Армстронг, между прочим, явно писал бы себя через «qu», была бы его воля.

Выпендрежник!

В день, когда «Аполлон-15» совершил посадку на Луне, в августе 1969-го, Хеннинг собирался, как и остальные, смотреть прямую трансляцию по телевизору. Марта куда-то уехала с Хоканом, и Хеннинг был дома один. Наедине со стареньким телевизором, в котором то и дело что-то дребезжало. Разумеется, он задребезжал как раз в тот самый момент, когда космонавты высадились на Луне. Хеннинг несколько раз ударил по нему кулаком, но стало только хуже.

Что ему оставалось делать? Он выключил телевизор и вышел из дома. Если уж Бог задумал приколоться, сопротивляться бесполезно.

Хеннинг уселся на своем любимом камне и смотрел на море. Высоко в небе светила луна, как белая полупрозрачная пластинка. Хеннинг бормотал себе под нос, что не стоит расстраиваться, все это ерунда, не очень-то ему и хотелось.

Так вот и вышло, что Хеннинг не видел космонавтов на Луне.

Двадцать пять лет спустя, когда газеты пестрели статьями и заголовками на тему юбилея, Хеннинг вырезал только одну маленькую заметку про База Олдрина — того, второго, забытого. На все остальное ему было плевать.

Хеннингу кажется, что между ним и Базом Олдрином есть что-то общее. У обоих судьба сложилась бы иначе, если бы Бог не вздумал над ними приколоться. По сути, они ничем не хуже других, просто их не взяли в расчет. Потому что они ни у кого ничего не отнимали, никуда не лезли, расталкивая локтями. И были такими же, как все. Да, черт возьми, точно такими же.

Хеннинг достает из морозилки пачку блинчиков с креветками и разогревает их на сковороде. Если бы Олдрин был здесь, Хеннинг бы его сейчас угостил. А этому, другому, Армстронгу, хрен бы он чего предложил.

Когда блинчики съедены, посуда помыта, а стол вытерт, Хеннинг принимается за газеты. Он быстро просматривает заголовки новостей и останавливает внимание на рубрике «Письма в редакцию».

Хеннинг сам пишет письма в редакцию.

Несколько раз в неделю.

Яростные письма в редакцию, которые он сочиняет, сидя за кухонным столом, предварительно помыв посуду и убрав на кухне.

Хеннинг осуждает расизм, антисемитизм и порнографию. Ругает правительство, бюрократию, призывает отменить льготы бывшим депутатам.

Опубликованные письма Хеннинг аккуратно вырезает, убирает в файл и подшивает в папку. Файлы Хеннинг тщательно заклеивает, чтобы ничего не случилось.

Бумагу так легко замарать, посадив на нее жирное пятно. Например, если останется недомытым один-единственный миллиметр на столе. Или если жуешь бутерброд, листая бумаги. Любой мелочи может оказаться достаточно.

Письма Хеннинга публикуют довольно часто. Их теперь даже почти не правят. С годами он научился формулировать свои мысли лаконично.

У Хеннинга есть бесчисленные доказательства того, что люди его письма читают. Однажды кассир в банке спросил у него: «А это не вы, случайно, пишете в рубрику «Письма читателей»?»

Это просто как пример.

Хеннинг — не единственный, кто пишет в редакцию.

Он каждый день внимательно изучает письма читателей в рубриках обеих центральных газет и знает всех, кто пишет туда регулярно. Случалось, что между ним и другими авторами писем разгорались жаркие дискуссии почти на месяц. А с некоторыми из этих авторов он почти подружился.

Например, с Эриком Нильсоном.

Бывало, кто-нибудь напишет в рубрику нечто вопиющее, требующее немедленного возражения. Если Хеннинг не успевает ответить сам, он может быть спокоен: Эрик Нильсон обязательно выскажется и расставит своим острым пером все точки над «i».

Хеннинг в курсе, что Эрик Нильсон тоже его ценит.

Они чем-то похожи. Иногда кажется, что они — патриархи рубрики «Письма читателей». Именно они выбирают курс, указывают путь и устанавливают границы. Порой они даже ссылаются друг на друга: «Как точно подметил Эрик Нильсон…» или «Эрик Нильсон уже справедливо указывал…».

В этих отсылках нет особой необходимости. Это просто своего рода приветствие, кивок: дескать, я знаю, что ты существуешь.

Однажды Эрик Нильсон сослался на Хеннинга так: «Я полностью согласен с Хеннингом Лагерквистом по поводу скинхедов и социального центра «Фрюсхюсет». Это очень своевременные слова, и я надеюсь, что их услышит Андерс Карлберг и другие представители местных властей в столице».

Когда Хеннинг это прочел, у него защекотало в животе. Он внезапно совершенно четко осознал, что не один на свете. Это его так взволновало, что ему пришлось немедленно все бросить и выйти на улицу. Он сел на свой камень, некоторое время смотрел на воду и был счастлив. Он чувствовал: никто и никогда не был ему столь близок, как Эрик Нильсон. Даже со своими домашними Хеннинг не ощущал такого родства душ, как с неведомым Эриком Нильсоном в эти несколько мгновений.

Что они, собственно, знают друг о друге? Ничего! Они никогда не виделись.

Хеннинг старается представить себе Эрика Нильсона.

Когда он читает его письма, сквозь текст как будто проступает лицо автора. И Хеннинг видит самого себя: одинокого мужчину без семьи, праведника, над которым прикололся Бог. Хеннинг не хочет думать, что Эрик Нильсон, возможно, вовсе не одинок. Существование жены или целой семьи в жизни Эрика повергнет Хеннинга обратно в глухое одиночество.

Нет уж. Они должны быть равны. Они должны быть одинаково нужны друг другу.

Несколько раз Хеннинг задумывался, не написать ли Эрику письмо — быть может, даже предложить встретиться… Но у Хеннинга нет его адреса, а в редакции, конечно, не скажут.

Поэтому он так и не написал.

Где-то в Швеции живет такой же Хеннинг, они знают друг о друге, симпатизируют друг другу, но не могут друг друга найти.

Где-то.

Все их общение происходит исключительно через рубрику «Письма читателей». Как знать, может, этот Эрик Нильсон думает о Хеннинге совсем не так часто, как Хеннинг о нем. Вдруг Хеннинг просто выдумал, что между ними есть связь? Погряз в мечтах, сидя вечерами за кухонным столом, обложившись газетами и папками с вырезками, один на один с собой, когда вся посуда вымыта, на кухне убрано и не осталось ни одной крошечки, чтобы стереть со стола…

6.

Раз в несколько лет Анне удается уговорить Хокана поехать в отпуск кататься на яхте или на лыжах или отправиться еще куда-нибудь, куда все просто обожают ездить.

Хокан к таким развлечениям совершенно равнодушен.

Все нормальные люди мечтают получить сертификат по дайвингу, альпинизму или парашютному спорту. Надо ведь идти в ногу со временем. А не плестись где-то в хвосте.

Надо ездить в Индию, Вьетнам, Таиланд и другие экзотические страны, где у тебя неминуемо начнется диарея.

Надо в начале лета полетать на воздушном шаре над Стокгольмом с коллегами по работе. Или хотя бы прыгнуть с тарзанки.

Это необходимый минимум. Иначе ты ничего не испытал в жизни.

Ты ничего не видел, не можешь оценить величия природы — горных хребтов, океанов и всякого такого прочего.

Полноту жизни возможно почувствовать только тогда, когда не на что полагаться, кроме собственных сил. Поэтому надо подвергать себя разнообразным испытаниям, учиться преодолевать препятствия.

Надо брать от жизни все.

Мы — обыватели, жители мертвого царства, наше бытие похоже на тяжелый сон. Подобно тому, как дождь способен заставить пустыню цвести, впечатления делают человека живым. Необходимо искать и бережно хранить впечатления. Это единственная ценность, которая делает человека по-настоящему богатым.

Впечатления можно коллекционировать и хранить, как хранят полароидные снимки и видеозаписи. Это единственный аргумент, понятный Хокану. Поэтому иногда он все же позволяет Анне себя уговорить.

Анна перед каждой поездкой приходит в настоящий экстаз — радуется и болтает без умолку, потому что каждое впечатление надо пережить от и до. Анна представляет, как она, дитя природы, мчится куда-то вдаль, против ветра, такая прекрасная, сильная, неукротимая, как стихия. Дышит полной грудью. Живет полной жизнью.

Так вот они отправились с Фредериком и Сарой в морское путешествие на роскошной яхте, которая принадлежит друзьям Фредерика. Должно быть, она обошлась им в несколько миллионов крон. Они пьют виски из пластиковых стаканчиков и закусывают с бумажных тарелок.

Фредерик, Сара и хозяева яхты беспрестанно восхищаются всем подряд.

«Эх, хорошо-то как!», «Да-а, просто великолепно!».

Хокан тоже смеется и восхищается, хотя единственное, о чем он думает, — это что поездка будет стоить им с Анной всех их сбережений за год.

Анна не смеется и не восхищается. Она стоит, свесившись через перила. Ее тошнит.

Ну зачем, зачем Хокан дал ей себя уговорить?

Когда яхту начинает швырять из стороны в сторону так, что их, того и гляди, накроет волной и Хокан решает, что пришел конец, что уж сейчас-то они точно погибнут, к нему подходит приятель-Фредерика-владелец-яхты, хлопает его по плечу и орет прямо в ухо, перекрикивая ветер: «Ну, как тебе, Хокан? Совсем не то, что пялиться в ящик, а?»

Хокан пытается возразить, что это вовсе не единственное, из чего состоит его жизнь! К тому же он не пялится в ящик. Если он иногда и включает телевизор, то лишь для того, чтобы посмотреть какой-нибудь документальный фильм или аналитическую передачу.

Как правило. А если ему и случалось заснуть вечером перед включенным телевизором, так в этом тоже ничего зазорного нет.

Ну, по идее.

Хокан ненавидит приятеля Фредерика. Ненавидит его яхту, которая стоит миллионы крон. Приятель-Фредерика-владелец-яхты такой смуглый, с выгоревшими на солнце волосами, у него нет ни грамма лишнего жира, он ловко вяжет морские узлы, умеет плавать кролем, и вода при этом не попадает ему в рот. Хокан представляет себе, как он окунает его мерзкую голову в воду и не дает ему подняться до тех пор, пока тот не наглотается соленой воды и не начнет блевать.

Девушка приятеля-Фредерика-владельца-яхты, Мадде, живет в фешенебельном Юрсхольме. А сам он учится в Высшей школе экономики, причем средний балл у него, разумеется, 5,0. А еще у него ровные белоснежные зубы, которые, как представляет Хокан, разлетятся в стороны, когда по этой загорелой морде треснет парусной реей, и все будут смеяться, как смеялись над Хоканом, когда он получил реей по затылку, потому что это было очень смешно.

Правда, Хокану смешно не было. У него вообще нет чувства юмора. Он только ощутил страшную боль, почувствовал, что на глаза навернулись слезы, но заплакать не решился. Он даже испугался, что у него сотрясение мозга, но сказать об этом вслух тоже не смог. Анна все равно не смогла бы его утешить, потому что в этот момент ее, свесившуюся по пояс через борт, выворачивало наизнанку.

В другой раз они поехали с Фредериком и Сарой в Швейцарию кататься на горных лыжах. Фредерик нашел какое-то малоизвестное место, где точно не будет ни шведских, ни немецких туристов.

Это место называется Мюррен. Добираться туда чуть дольше, чем до других курортов, но оно того стоит. Именно здесь снимали «На секретной службе Ее Величества» — единственный фильм Бондианы с Джорджем Лэзенби в роли агента 007.

На самой высокой точке в Мюррене находится круглый ресторан, который медленно вращается вокруг своей оси, так что из-за любого столика можно в подробностях разглядеть горную панораму Альп. В фильме про Бонда в ресторане располагался притон злодея. Теперь они сами могут подняться туда, выпить глинтвейна и почувствовать себя дико крутыми.

Фредерик заранее выяснил, что снега там выпадает достаточно. Десять сантиметров в поселке и около метра на трассе. «Не бог весть что, конечно, но сойдет!» — заявил Фредерик, а уж он в этом разбирается.

Но когда они наконец добрались до Мюррена, снега там практически не было. Большая часть подъемников не работала. На оставшиеся подъемники действовала скидка 20 %, кроме того, им предоставили в качестве компенсации бесплатный вход в бассейн.

— Почему же из далекой Швеции вы приехали кататься не куда-нибудь, а именно сюда? — спросила девушка на ресепшене с искренним удивлением.

Тем не менее на лыжах они все-таки покатались. На тех немногих открытых склонах, где собирались толпы народа. Добираться сюда чуть дольше, чем до других курортов, но оно того стоит!

Большую часть времени Хокан нервничал, что выглядит недостаточно опытным, когда несет лыжи или садится на подъемник.

У настоящих, опытных лыжников всегда яркие красочные костюмы и ослепительная улыбка, они уверенно спускаются по черной трассе, ловко петляют по склону и пребывают в отличном настроении с раннего утра до позднего вечера.

Хокан же катался по единственной синей трассе с пятилетними швейцарскими детьми и все время боялся.

Анна не боялась. Ей так ни разу и не удалось разогнаться — она тут же падала.

Единения со стихией не случилось. Прекрасное дитя природы не проявило себя, не пришло к ней на помощь со словами «Вот твое истинное я!».

Каждый вечер они играли в кости. Это было единственное ночное развлечение в Мюррене. Как уже говорилось, добираться туда чуть дольше, чем до других курортов, но оно того стоит.

В гостинице, кроме них, жили только какие-то англичане. Они без конца кидали монетки в музыкальный автомат, все время заказывали «Always looking at the bright side of life»[7] и дружно насвистывали.

Так прошла неделя в Альпах. Вот так уходит от нас целая неделя, уходит безвозвратно.

В аэропорту по дороге домой они столкнулись с группой других шведов, которые тоже катались на лыжах в Швейцарии. Другие шведы совершенно сказочно провели время в маленькой деревушке, где, кроме них, не было ни одного шведского туриста… Сугробы снега и великолепные склоны. Добираться туда чуть дольше, чем до других курортов, но оно того стоило!

— Вот куда надо поехать в следующий раз! — уверенно воскликнула Анна, она сразу же почувствовала, что именно там ее ждет ее истинное «я» — сильная дикая Анна, неукротимая, как стихия.

— Может быть, на Пасху, а? Хокан, как ты думаешь?

Но Хокан ничего не ответил.

Он в этот момент озабоченно прислушивался, на какой рейс объявляют посадку, чтоб не пропустить их самолет, и вовсе не заметил, что Анна к нему обращалась.

Кап-кап-кап, капает в гроте. За границей опасно. За границей тебя могут обокрасть.

Менять валюту за границей надо предельно осторожно. Ни в коем случае нельзя менять деньги на улице, с рук. Тебе, может, и предложат более выгодный курс, но слишком уж велик риск, что подсунут фальшивые купюры или сложенные вдвое банкноты.

Кроме того, за границей, разумеется, нельзя носить деньги в заднем кармане и нельзя держать всю наличность в одной сумке.

Другие опасности: не стоит пользоваться банковскими карточками. Если расплачиваешься кредиткой в Южной Азии, например, то данные с чека в ресторане могут быть использованы для подделки твоей карточки.

Нельзя оставлять деньги в отеле. Это может оказаться слишком большим искушением для горничных с их совершенно мизерной зарплатой.

Если оставляешь наличные в гостиничном сейфе, настоятельно рекомендуется сперва их внимательно пересчитать. Необходимо также сохранять чеки от всех покупок.

А лучше всего вообще не уезжать из Швеции.

Кап-кап-кап, капает в гроте. Хокан никуда не хочет ехать. Его пустыня уже не расцветет. От каждого нового впечатления ее только больше заносит песком, и она становится только суше.

Хокан не хочет путешествия в неизвестность. Terra incognita его не манит.

Хокану для счастья не нужно пробовать блюда тайской или индийской кухни и уж тем более какое-нибудь там мерзкое суши.

Хокан не хочет есть суши, потому что боится, что его стошнит. Не хочет кататься на лыжах, потому что боится сломать ногу, боится звука ломающейся кости, боится вида мяса, боится вывихов и растяжений.

Он не хочет получить сертификат по дайвингу, потому что боится утонуть. Не хочет летать на воздушном шаре, потому что боится упасть и разбиться, не хочет прыгать с тарзанки.

Прыгнуть он готов лишь в одном случае. Один-единственный раз. Без страховки.

И это станет очищением.

Тогда в гроте перестанет капать.

А до тех пор цель в жизни — не лазить по горам и не гонять по воде, а разыскать в глубине стеллажа упаковки со свежим молоком, которые спрятаны за упаковками со вчерашним, и перехитрить тем самым продавца в ближайшей «Ике».

На этой неделе в «Ике» действуют голубые купоны на скидку. На следующей будут действовать желтые.

«Аякс Ультра» в экономичной упаковке. Два тюбика пасты «Пепсодент Супер Фтор». Колбаса с содержанием мяса не менее 51 %.

Чем отличается «Фтор» от «Супер Фтор»? И насколько чище в действительности становятся зубы? Как осознать человеку свое величие? Как его вынести?

А как же ресторан Джеймса Бонда?

Они туда так и не попали. Дул сильный ветер, и канатная дорога не работала. Они смотрели на ресторан снизу, задрав голову. Он сверкал там в лучах солнца, похожий на летающую тарелку, приземлившуюся на вершине самой высокой горы.

Теперь Анна лежит на водяном матрасе и вспоминает его.

Прекрасный круглый ресторан. Недоступный, как загадочное божество, которое можно узреть, но к которому нельзя прикоснуться.

Там обитают счастливые.

7.

Одиночество — это когда ты просишь в супермаркете «Консум» разрезать пополам упаковку фарша, потому что полкило — это слишком много.

Продавец вздыхает, закатывает глаза и оглядывается по сторонам, не обслужит ли этого покупателя кто-нибудь другой.

Пии хочется крикнуть: «Да я не жадная, я просто одинокая!»

«Ах ты, жадная свинья, — думает продавец, с ненавистью откладывая в сторону часть фарша, — сто пятьдесят грамм тебе достаточно? Или еще отложить?»

В двадцать лет можно хотя бы притвориться, будто ты ценишь свою свободу и независимость. Дескать, не хочешь связывать себя лишними обязательствами. И тебе, скорее всего, поверят. Когда же тебе за тридцать, то близок час, когда люди на улице станут водить вокруг тебя хороводы, припевая: «Какой позор, какой позор, никто ее не выбрал!» (Древняя народная традиция.)

Все, о чем мечтает Пия, — более или менее симпатичный молодой человек, с которым можно поболтать о жизни, который умеет рассмешить и который при этом не оказался бы геем.

Неужели она требует слишком многого?

Одиночество в тридцать лет — это когда ты становишься все более одинокой с каждым днем, потому что у всех вокруг дети, карьера, «слушай, ужасно хочу повидаться, но все некогда, сама понимаешь: дети, работа…».

Когда Пия возвращается из фитнес-центра, дома ее ждет автоответчик. Если красная лампочка мигает, значит, кто-то звонил. Лампа-лампочка, гори, кто же, кто же мне звонил?

Осознаешь свое одиночество, когда снимаешь с почтового ящика записку «Просьба не класть рекламу», которую еще недавно с такой гордостью туда прикреплял.

Потому что, кроме рекламы, другой корреспонденции ждать не приходится.

Недавно Пия разорилась и купила себе дорогой мобильный телефон, чтобы всегда быть на связи. В настройках можно было выбрать массу разных языков: русский, сербохорватский, итальянский… Не то чтобы ей постоянно кто-то звонил. Но все-таки.

В новом телефоне можно хранить номера ста двадцати пяти друзей. И это внушает надежду. Идея понятна: ведь в теории у нее могло бы быть сто двадцать пять друзей. Всякое может быть. Пия могла бы действительно оказаться везунчиком, и это не вина компании «Нокиа», что телефон попал не в те руки.

Где водятся одинокие люди? Поройтесь в картотеке абонементов видеопроката — там вы найдете их имена в алфавитном порядке.

Скоро девять вечера. Звонить друзьям и предлагать куда-нибудь выбраться уже поздно: парочки давно уселись ужинать, те, кто собирались идти в кино, наверное, идут навстречу друг другу, — выпить пива никого не позовешь. Но супермаркет «Консум» еще работает, можно успеть закупиться сырными чипсами и орешками.

Вечер выдался серый и промозглый, но сырные чипсы содержат 31 % умиротворяющего сытного жира, а через несколько часов пора будет ложиться спать.

На выходе из «Консума» Пия сталкивается с одним знакомым и не успевает спрятать сырные чипсы. Он видит пакет в ее руках и, конечно, все тут же про нее понимает. И не может сдержать эдакой характерной ухмылки. «Ну да, ну да, очередной вечер перед телевизором…»

Упиваясь своим превосходством, он сообщает ей, что едет на ужин к своей наверняка толстой и жирной сестре, и показывает бутылку вина, которую они собираются распить.

Пии не остается ничего, кроме как сказать: «Ну, что ж, удачи тебе!»

Знакомый отвечает: «Тебе того же!» — и снова эдак характерно ухмыляется. А Пия внезапно ухмыляется в ответ — а что, ведь тоже выход? Знакомый наконец сваливает, а Пия бежит домой дворами, пряча у груди чипсы и орешки.

Войдя в дом, она первым делом мчится к автоответчику — проверить, не звонил ли кто-нибудь за те пятнадцать минут, что ее не было. Да, это смешно, она прекрасно знает.

И вот Пия замирает перед маленькой красной лампочкой, которая горит не мигая, потому что никто не звонил. Автоответчик замкнут и безмолвен, словно мидия, но Пия давно заметила: если долго, не отрываясь, смотреть на лампочку, то она в конце концов начнет мигать.

Теперь уже точно поздно, чтобы звонить кому-то из знакомых. А до того, чтобы звонить незнакомым, Пия пока еще не докатилась.

Пока.

Это потом, ближе к рассвету, когда соберешься вешаться, тогда захочется найти хоть кого-нибудь, кто бы тебя остановил.

А сейчас рано. Сейчас Пия сидит перед телевизором и щелкает пультом в поисках того, чего нет, и все почти в порядке. Пия привыкла к тому, чего нет.

Она ест сырные чипсы, чтобы поправиться, и пьет красное вино, чтобы напиться, а завтра будет новый день.

Одиночество — это когда ты покупаешь вино в маленьких бутылочках, потому что большую одной не осилить.

Наступает ночь, холодная и пронзительная. В базе данных видеопроката хранится ее имя. Компьютер знает о ее существовании.

Очередная одинокая ночь на грешной земле, незадолго до наступления нового тысячелетия, а Пия все еще жива.

8.

Жена Хеннинга, Марта, бросила его. Ушла к какому-то идиоту, торговцу автомобилями. Черт бы его подрал! Это случилось, когда Хокан поступил в гимназию и уехал из Коппома. В ту же осень.

Марта терпеливо ждала этого момента.

Да она и не стала скрывать, что все решила давно, просто ей было нужно дожить до момента, когда Хокан подрастет и уедет. Она все спланировала много лет назад. И понимала, что, пока момент не настал, ей придется вести себя как ни в чем не бывало — жить с Хеннингом, праздновать Рождество, проводить вместе отпуск, делить с ним постель и будничные заботы.

Откуда ему было знать? Когда ему следовало спохватиться? Был ли у него шанс все исправить? Ему и в голову не приходило, каким ужасным был их брак, какой невыносимой казалась Марте их совместная жизнь.

Он ничего не знал.

Он думал, что у них все в порядке.

Он наивно полагал, что они состарятся вместе. Он и Марта. А теперь она стареет с каким-то отвратительным торгашом.

Хеннинг не сказал ни слова, когда Марта ушла. Он встретил свое поражение молча. Продолжал ходить на работу, словно ничего не случилось. Никому не жаловался, не плакался в жилетку. Ждал, когда слабость перерастет в силу.

А в начале весны он вырубил весь сад. Взял и вырубил.

Этот сад был детищем Марты.

Когда они поженились и переехали сюда, на всем участке росли только многолетние сосны. Марта заставила Хеннинга срубить почти все деревья. Тридцать сосен в первое лето, тридцать в следующее, а на третий год он срубил еще десять сосен и большую ель, что росла справа от нынешней стоянки для машин. Ей было под сотню лет, ствол 34 сантиметра в диаметре, весь в огромных кольцах.

Хеннинг отказался рубить деревья дальше, и Марта принялась выращивать сад.

Нелегко было вырастить хоть что-то на скудной песчаной почве. Одни растения не выдерживали морозов, другие погибали летом от жары. Когда из колодца уходила вода, Марта ведрами носила соленую из моря.

Шиповник чуть не засох — сначала было принялся и пустил побеги, но потом вдруг листочки облетели, и Марта его еле выходила.

Не удалось спасти орех и карликовую розу. Не выдержали морозов кусты пионов и клематисы, которые Марта посадила около туалета. Погибли малина и роскошная форзиция, которые росли у ворот, обвитых хмелем, и вдоль дорожки. Розовые бутоны и яблоневый цвет раз за разом поедали косули, поэтому Марте приходилось накрывать ветви сеткой.

Но Марта терпеливо высаживала, пропалывала, прореживала, подрезала листья, поливала, покупала новую рассаду и снова высаживала. Постепенно перед домом раскинулся дивный сад: звездная магнолия и лилия, шиповник и карликовая роза, форзиция и азалия, черная и красная смородина, крыжовник, малина, ежевика, арктическая малина и горная смородина…

Сад был ее гордостью.

И превратился в пустошь: рододендрон, райские кущи, пионы, сирень, сакура, звездная магнолия, привезенная из Голландии, — все полетело к черту.

Хеннинг пилил, рубил и сжигал дотла.

Он подошел к делу с присущей ему обстоятельностью: изводил каждое насаждение по отдельности, тщательно, одно за другим. Когда последний куст был сожжен, Хеннинг раскидал золу по земле и покончил с делом.

Он никогда и ни с кем об этом не говорил.

На месте сада теперь голая земля. Глинистая почва среди сосен. Она заросла бы крапивой и прочими сорняками, если бы не Хеннинг, который и тут остался верен себе: он кропотливо ухаживал за глиняным пустырем. Если кто-нибудь иногда начинает удивляться, Хеннинг бормочет в ответ, что это, мол, его земля и он что хочет с ней, то и делает.

Его земля — пустошь. Его дни — ожидание ночи. Ночи — ожидание дня. Глинистое ничто меж высоких сосен. Незаживающее поле боя, где каждый побег, каждая травинка, пытаясь вырваться на свет, погибает от беспощадной руки Хеннинга. Любой пробивающийся росток Хеннинг вырывает с корнем. С той же методичностью, с которой он по вечерам убирает на кухне, словно желая уничтожить следы своей жизни.

9.

Хокан протоколирует жизнь своей семьи. Он снимает всех на видео, фотографирует, сортирует, систематизирует и раскладывает материалы по папкам.

Вообще-то они никогда не смотрят фотографии. Хокан их просто каталогизирует.

«Рождество — 1990». «Рождество — 1991». «Рождество — 1992».

Семья за праздничным столом. Семья вокруг елки.

«Праздник раков — 1990». «Праздник раков — 1991».

Анна, Фредрик и Сара в забавных колпаках чокаются перед камерой.

Одни и те же фотографии. Одни и те же улыбки. Одно и то же злосчастное счастье.

Запротоколированное, систематизированное, каталогизированное.

Засвидетельствованное.

Хокан расставляет папки на полках в платяном шкафу. На папках красивые подписи.

«Плайя-дель-Инглес — 1987». «Египет — 1988». «Эланд — 1989».

«Ульф Лундель и Брюс Спрингстин».

«Награждение сборной по футболу в парке Роламбсхов».

Помолвка, свадьба, крестины, дни рождения.

Рождение Йеспера. Рождение Никласа.

Сморщенный новорожденный младенец лежит у Анны на животе.

Такой сохранится их жизнь.

Жизнь в полароидных цветах.

Вспышка освещает их и превращает в статуи.

В статуи с кроваво-красными, как у инопланетян, зрачками.

Одна фотография, другая, третья. Их жизнь запротоколирована, систематизирована и каталогизирована.

Засвидетельствована.

Она не канет в Лету.

Что-то да сохранится.

Например, призраки с красными светящимися глазами.

Хокан протоколирует без устали, чтобы наконец проступил тайный смысл.

Будто во всем этом можно разглядеть какой-то чертеж.

Хокан ищет ответ на вопрос, который не может сформулировать.

И продолжает пополнять свой склад.

Хокан хранит письма, использованные билеты и зонтики от коктейлей.

Копит доказательства того, что он действительно существует. Документирует и протоколирует, коллекционирует и архивирует.

Целая жизнь, запечатленная в полароидных снимках и видеокассетах, — чтобы сохранить то, что сохранить невозможно; чтобы удержать то, что удержать нельзя, — жизнь утекает сквозь пальцы, как песок, но Хокан продолжает собирать снимки и видеокассеты — чтобы найти хотя бы след сокровенной истины, которой, может быть, никогда и не было.

Чтобы забыть, что от Саккары остался лишь песок.

Саккара — некрополь Мемфиса, бывшего в свое время столицей Египта. Сейчас от великой цивилизации остались только гробницы фараонов — свидетели минувших времен.

В 1988 году Хокан и Анна отправились на неделю чартерным рейсом в Египет. Хокан, как обычно, фотографировал, Анна мучилась желудком. Во время одной из экскурсий они на полчаса остановились в Саккаре.

Анна сидела в автобусе, потому что ей было плохо, а Хокан пошел фотографировать.

От Саккары остался лишь песок.

Хокан пытается навести порядок в хаосе. Он чувствует, что должен это сделать. Но у него не хватает ресурсов для решения этой задачи.

Что-то не сходится в уравнении. Кто-то перемешал все цвета на кубике Рубика.

Но Хокан просто обязан попробовать навести порядок в хаосе. Он должен перекрутить кубик, чтобы все цвета вернулись на свое место.

Словно играешь в дженьгу, а тебя кто-то все время толкает под локоть.

Словно играешь в тетрис, где фигуры все падают и падают, и сначала их еще удается укладывать в ровные ряды, которые исчезают один за другим, но сверху падают все новые и новые, без остановки, нескончаемым потоком, и хотя Хокан пытается сортировать и избавляться от них как можно быстрее, но фигуры все падают и падают и в конце концов нагромождаются друг на друга, и Хокан погибает между фигурами и верхней границей поля — GAME OVER. Хокан — мертвец, игрок, не справившийся с заданием. Именно этому его учит игра: сколько бы он ни бился, чего бы он ни достиг, в итоге он все равно проиграет.

Смерть в компьютерной игре.

Урок поражения.

Это единственное, о чем следует помнить. Где-то впереди тебя ждет Неведомое. Что-то неведомое и чуждое ждет тебя, чтобы напасть, разорвать и убить. Ты должен усвоить урок: тот, кто говорит об опасности, всегда прав. Прав тот, кто не верит в защищенность.

Защищенности не существует, это обман. Покой невозможен. Страхи всегда оправдывают себя. Хаос — вот единственная истина.

Можно сколько угодно выстраивать оборону, устанавливать системы безопасности, протягивать колючую проволоку под напряжением. Life finds a way. Жизнь найдет, как тебя достать: напрямик или в обход, сверху или снизу, и нет спасения.

Коза вдруг исчезнет, останется только волк. Устоит ли твоя защита против сил зла? В лучшем случае ты сам спасешься, улетев на вертолете, а призраки будут торжествовать на руинах твоей жизни, пожирать твоих друзей, разрушать все, что ты так долго строил. Будет именно так и никак иначе. Life finds a way. И даже если этот фильм закончился, продолжение неминуемо следует. Куда ты убежишь? Where do you think we’re goin’![8]

Если Фредди Крюгер и умирает, он все равно восстанет в следующем кошмаре.

Если в конце фильма героиня бросается в огонь, чтобы спастись от монстров, мы заранее знаем, что это ее не спасет, — обязательно выйдет сиквел, в котором героине опять придется противостоять злу, и даже бросившись в огонь, она не избавится от чудищ, которые были созданы специально для нее.

Так оно устроено: побег невозможен. Ты должен это помнить.

Где-то впереди тебя всегда поджидает самое худшее, чтобы наброситься, разорвать и убить. Убить снова и снова.

In case of emergency — you can’t get out[9].

10.

Посуду важно мыть в определенной последовательности. Сначала — глубокие тарелки, которые надо поставить в самую глубь сушилки, потому что они тяжелые. Затем — мелкие. Их надо ставить напротив глубоких. Дальше — чашки и стаканы. Все по порядку. Стаканы важно поместить на сушилку, потому что если их сразу убрать в шкаф, то они не высохнут как следует изнутри.

О чем только люди думают?

И потом уже надо браться за кастрюли и бокалы. В крайнем случае их, конечно, можно поставить и рядом с сушилкой — иногда допустимо позволить себе такую небрежность, — но по-хорошему все должно поместиться.

Главное — проявить немного усердия и все рассчитать.

У Хокана всегда отлично получается расставить всю посуду в сушилке. Многие не придают этому значения, а ведь это так важно.

Во всем должен быть порядок.

Некоторые моют посуду кое-как, начинают с какой-нибудь огромной кастрюли, которая сразу занимает всю сушилку, а стаканы ставят где-нибудь рядом. Имеют ли вообще такие люди право на жизнь? — возникает закономерный вопрос.

Если что-то делать, надо делать по правилам. Правила есть правила.

Все очень просто. На упаковке с бифштексом написано: «Жарить на раскаленной сковороде или запекать на гриле по 2–4 минуты с каждой стороны». Это значит, что мясо надо жарить по 2–4 минуты с каждой стороны. Ребенку понятно.

2—4 минуты. То есть в среднем получается 3.

3 минуты.

Хокан кладет мясо на сковородку и заводит таймер.

За три минуты Хокан успевает накрыть на стол, а также сполоснуть и нарезать дольками помидоры, которые они с Анной будут есть с бифштексами.

Продавец в ближайшей «Ике» пытался всучить ему экологически чистые помидоры, но Хокан не повелся.

Яды добавляют во все. Уже много лет. Во всех продуктах без исключения содержатся химические добавки, удобрения ДДТ и прочая дрянь. А что вы хотели? Уж Хокана не проведешь. К примеру, виноград надо пять раз промыть водой, а затем выбросить в помойку, — настолько он весь пропитан ядами.

Хокан проверяет, готово ли мясо. «Жарить на раскаленной сковороде» — так написано на упаковке. Хокан начинает нервничать. Что значит «раскаленная сковорода»? Лучше бы цифру написали. Ведь около каждой конфорки есть шкала. От 1 до 6. Неужели сложно определиться?

Идиоты.

Хокан теперь всегда проверяет чек перед тем, как выйти из магазина. Несколько лет назад он бы постеснялся, а сейчас нет. Видимо, это приходит с возрастом.

К тому же продавцы в ближайшей «Ике» придумали новую систему обмана покупателей, и этот обман можно обнаружить, только если внимательно проверять чек.

Они вешают на полки ценники со скидками на определенные продукты и ставят туда товары с похожим наименованием, но по гораздо большей цене.

Покупатель, разумеется, хватает товар, будучи уверен, что указанная цена — правильная. Затем он идет к кассе, ворчит что-нибудь насчет того, как в последнее время все подорожало, на что продавец сокрушенно кивает и причитает: «Ой, и не говорите!» — после чего покупатель расплачивается и уходит, обманутый на десять, а то и на двадцать крон.

Такие вещи Хокана просто возмущают. Иногда он подозревает, что в «Ике» даже есть специальная книга — «Крупнейшая в Швеции сеть магазинов товаров ежедневного потребления», в которой содержатся инструкции по всевозможным хитростям. Не мог же кассир в ближайшей «Ике» сам оказаться таким изобретательным.

Вот как последние несколько месяцев обстоит дело с рисом «Анкл Бенс», спагетти «Барилла», минеральной водой «Рамлёса» и некоторыми другими продуктами: стоимость на ценнике указана не для тех товаров, что стоят на полке, а для тех, которых нет в наличии! И поскольку на самих упаковках цену больше не указывают, распознать обман можно только на кассе, когда расплатишься и сможешь внимательно изучить чек. И вот тут нужно проявить твердость: пожаловаться и вернуть неправильный товар. Кассирше придется пересчитывать всю покупку, за тобой, разумеется, столпится очередь. Все будут злиться и считать тебя жлобом, хотя ты всего лишь защищаешь интересы — как свои, так и других покупателей.

Хоть бы спасибо сказали!

Большинству людей все это безразлично, даже если им рассказать, как обстоит дело и предупредить, что они тоже могут стать жертвой обмана. «Да что вы говорите, — сокрушаются они, — какое безобразие», — и все равно не подумают проверить чеки после покупки.

Так они устроены. Полное безразличие. Неудивительно, что обман в супермаркете только процветает.

Но легкомысленнее всех к таким вещам относится Анна. Иногда Хокан вообще не понимает, как они могли влюбиться друг в друга.

Однажды Анна пришла домой и принесла салат «Айсберг», который стоил сорок шесть крон за кило.

СОРОК ШЕСТЬ крон!

«Да, мне тоже показалось, что дороговато». Это все, что она сказала!

Хокан был настолько возмущен, что с трудом сдержался, чтобы не ударить Анну. Да ни один человек на свете не оценит салат «Айсберг» в сорок шесть крон!

Невозможно любить человека, который покупает салат «Айсберг» за сорок шесть — сорок шесть — крон! Сука. Сволочь. Шлюха.

Вот так выглядит их жизнь. Этим она ограничивается и на том заканчивается. Господи Боже наш, смилостивись над нами!

А в другой раз она купила антрекот без скидки! Просто так! Взяла и купила! Ни на секунду не задумавшись! Когда Хокан вышел на кухню, Анна уже собиралась его жарить, не удосужившись отбить его или промокнуть лишнюю влагу, чтобы поберечь лучшее в мире антипригарное покрытие!

Он ненавидит Анну. Ненавидит ее сущность.

Хокан от ярости заорал на Анну — прокричал единственное, что в тот момент пришло ему в голову: «Ты что, совсем охренела? Кто будет есть это дерьмо?»

Он подошел к ней вплотную, исходя злобой. Анна склонилась над сковородкой, жир шипел и брызгал ей в лицо.

«Ты что, совсем охренела? Кто будет есть это дерьмо?»

И то ли на Анну брызнул жир с раскаленной сковородки, то ли на нее так подействовали слова Хокана, то ли все вместе, но она заплакала. Не сразу, но заплакала.

Когда Анна плачет, Хокан всегда чувствует угрызения совести, но на этот раз он не поддался. Правда на его стороне. Она должна усвоить этот урок.

Потому что если человек настолько глуп, что может не моргнув глазом купить салат «Айсберг» за сорок шесть крон и антрекот безо всякой скидки, то другого отношения он не заслуживает.

А еще Хокан впадает в ярость, когда Анна покупает продукты с истекающим сроком годности.

Сам он всегда проверяет дату изготовления на этикетках и всегда ищет в глубине стеллажа самые свежие продукты. Он просто зеленеет от злости, когда Анна распаковывает бекон, который нужно съесть в течение недели, или молоко, которое надо выпить в течение двух дней.

В такие моменты Хокан совсем не любит Анну.

Для Хокана это дело принципа — он хочет быть уверен, что его не обманули. Он должен знать, что молоко, которое он покупает, — лучшее из всего имеющегося. Так он побеждает свой страх. Хокан не понимает, почему для Анны это неочевидно.

Например, на прошлой неделе Хокан купил в «Ике» уцененный фарш за 44 кроны 50 эре, а потом проезжал мимо другого супермаркета, «Виво», и увидел рекламу, что тот же фарш стоит 39 крон 90 эре.

На мгновение душа его замерла, и он чуть не разрыдался.

Посчитав, сколько он потерял, Хокан стал убеждать себя, что разница не такая существенная, что его фарш более высокого качества, но все равно терзался всю дорогу, и в тот день его уже ничто не могло утешить.

Хокан думал было поделиться с Анной, но Анна никогда не понимала таких вещей. У них вообще никогда не было полного взаимопонимания. Когда священник спросил, будут ли они любить друг друга в радости и печали, они не понимали, о чем говорят.

Ответили «да», как будто были хоть сколько-нибудь уверены.

Такой вот тайной горечью исполнена их жизнь.

Электросетевая компания прислала Хокану страховку на случай разрыва проводов. Документ, официально извещающий Хокана о том, что он существует. С золотой печатью и с завитушками, как на ценных бумагах.

«Настоящим удостоверяем, что Хокан Лагерквист освобождается от уплаты страховых взносов, в соответствии с условиями, изложенными на обратной стороне данного страхового свидетельства».

Электросетевая компания хочет продемонстрировать, как они ценят, что Хокан выбрал именно их.

Но Хокан не выбирал электросеть.

Она здесь уже была.

Все возможные жилищно-коммунальные службы обслуживали этот дом, когда они сюда переехали, все провода уже были проложены, он никогда — никогда! — не выбирал себе электросеть.

Зачем они делают вид, что Хокан их выбрал, если он не выбирал? Зачем они утверждают, что у него есть свобода выбора? Хокану хочется кричать, плакать, возмущаться. Почему они называют это свободой?

За что они его так презирают?

Хокан ненавидит электросетевую компанию. Ему хочется разорвать на кусочки их издевательскую страховку.

Но он же этого не делает!

Не делает, не делает, не делает!

Потому что если отключат электричество —…

Попугайчики что-то нервничают в своей клетке сегодня. Прыгают с жердочки на жердочку, никак не успокоятся.

Всего два удара ножом, но такой силы, что Хокан сломал себе оба запястья.

Соседи знают, вся округа знает, да почти все на свете знают, почему ставни на окнах закрыты, что дом теперь охраняется полицией и что вся кухня была залита кровью, — так утверждают свидетели.

За жизнь жены борются врачи в реанимации, муж находится в следственном изоляторе. Все родственники на стороне жены, соседи на стороне жены, а друзей давно не осталось.

Бедные дети. Что же с ними теперь будет? Бедные, бедные дети.

Да нам и в голову не могло прийти! — говорят все друг другу. Невозможно было представить, что он на такое способен.

Он часто жаловался, что сердце пошаливает, что его мучит бессонница, но разве это о чем-то говорит? Уж во всяком случае не о том, что он маньяк.

Кто-то слышал, будто после нападения на жену он отрезал себе пальцы; другие утверждали, что он пытался сбежать на их общей машине, но съехал в кювет.

Все представляют себе, как он держал руль кровавыми обрубками. Гадают, на какой скорости он ехал.

Его глаза. Пытаются представить себе его глаза.

Маленькие. Голубые. Испуганные.

Вот как все могло сложиться. Эта картина так и стоит у Хокана перед глазами. Правда, у них никогда в жизни не было попугайчиков. Почему он выдумал попугайчиков?

Откуда взялись попугайчики?

По вопросам, в которых Анна и Хокан расходятся во мнениях, они вряд ли уже когда-нибудь придут к взаимопониманию. Когда они становятся так далеки друг от друга, как млекопитающие далеки от пресмыкающихся, они друг друга раздражают и на дух не переносят. Каждый оказывается неприятно удивлен истинной натурой другого, поражается его инстинктам, повадкам и вкусам.

У них не получается притереться характерами, ужиться с особенностями и капризами друг друга, и поэтому пропасть между ними с годами не уменьшается.

Напротив.

Эта пропасть растет.

В ходе каждой ссоры Хокан с Анной упираются в одни и теми же проблемы. И ссоры происходят по одним и тем же поводам. И отчаяние с каждым разом все глубже западает в душу. Колесо машины все глубже вязнет в колее. Они знают, что им никогда не справиться, что эту пропасть им не преодолеть. Есть вещи, которые они никогда не простят друг другу, которые они вынести не в силах. Поэтому они становятся друг к другу грубее и жестче. Становятся неумолимо, безнадежно жестокими.

Страшно подумать, как с тобой можно жить!

А потом они понимают, что они не думают, а живут. И эта жизнь — такая, какая есть, и такой останется, теперь уже навсегда. И значит, надо изводить друг друга и терзать в гневе и отчаянии.

Крепко привязанные друг к другу, бродят они по лабиринту. У одного вырваны глаза, у другого отрезаны уши. Вот все, что у них есть. Вот все, чем они стали. Господи, Господи. Гулкие коридоры. Свод потолка замыкается прямо над ними. И нет пути назад. А впереди не видно просвета. В ходе каждой ссоры Хокан и Анна упираются в одни и те же проблемы, терпят одни и те же поражения. Стоят и пытаются в темноте разглядеть друг друга. Слышат дыхание друг друга, ненавистное дыхание друг друга. Обреченные повторять одно и то же до скончания времен.

Сообщение по громкоговорителю: В честь Рождества вашему вниманию предлагаются шоколадные фигурки Деда Мороза.

11.

Мы должны спасти мир. Остановить войну.

Голод. Смерть. Нужду. Heal the world together with the King of Pop[10].

Мы должны изменить мир. Осознать свое величие.

Расправить мантию. Взять весла в руки. Встать за штурвал и управлять судном.

Мы должны создать шедевр. Или хоть что-то, что может остаться в вечности.

Что мы делаем вместо этого? Слушаем «HoleI California».

Живем в своем маленьком мирке и вспоминаем детство.

Скучаем по своим смурфам[11].

Мы зовем наших любимых телеведущих Магнуса, Брассе и Эву[12], как дети, которые заблудились в лесу и зовут своих родителей.

Мы не хотим думать о неприятном. Вместо этого пересматриваем «Звездные войны». Про «Звездные войны» мы знаем решительно все.

Уже в восемнадцать лет нам казалось, что раньше все было лучше.

И это правда. Раньше было лучше, до того как возникли требования и ожидания, поражения и общее смятение, — поэтому нам и нужны «Звездные войны» и «HoleI California». Этим мы забиваем наши головы.

Мы поворачиваемся спиной к будущему и кричим: «Вернись назад!» Голоса наши звучат тихо и жалостно.

Все как всегда — и не так, как раньше.

Мы должны были занять сцену. Тогда сейчас была бы наша очередь.

Черт побери! Черт бы все это побрал! Сжалься над нами, Господи!

И сказал Господь: вопль Содомский и Гоморрский, велик он, и грех их, тяжел он весьма; сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне, или нет; узнаю.

И обратились мужи оттуда и пошли в Содом; Авраам же еще стоял пред лицом Господа. И подошел Авраам и сказал: неужели Ты погубишь праведного с нечестивым (и с праведником будет то же, что с нечестивым)? может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь и не пощадишь (всего) места сего ради пятидесяти праведников, (если они находятся) в нем? Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведного с нечестивым, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым; не может быть от Тебя! Судия всей земли поступит ли неправосудно? Господь сказал: если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу (весь город и) все место сие. Авраам сказал в ответ: вот, я решился говорить Владыке, я, прах и пепел: может быть, до пятидесяти праведников недостанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город? Он сказал: не истреблю, если найду там сорок пять. Авраам продолжал говорить с Ним и сказал: может быть, найдется там сорок? Он сказал: не сделаю того и ради сорока. И сказал Авраам: да не прогневается Владыка, что я буду говорить: может быть, найдется там тридцать? Он сказал: не сделаю, если найдется там тридцать. Авраам сказал: вот, я решился говорить Владыке: может быть, найдется там двадцать? Он сказал: не истреблю ради двадцати. Авраам сказал: да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды: может быть, найдется там десять? Он сказал: не истреблю ради десяти. И пошел Господь, перестав говорить с Авраамом; Авраам же возвратился в свое место.

12.

За день до Рождества Пия занята обычными предпраздничными хлопотами. Особых дел уже не осталось: треклятая рождественская елка наряжена, осточертевшее имбирное печенье испечено, а завернуть подарки можно и завтра, перед тем как ехать к маме, на самый ужасный обед в году.

И будь проклят рождественский окорок, который стоит у нее в духовке и который ей на хрен не нужен.

Самодельные ириски она съела еще на прошлой неделе. Двести пятьдесят грамм страшно опасных для фигуры взбитых сливок, отвратительный старинный семейный рецепт, рождественские сливочные ириски, чтоб они провалились. Делать новые ириски ей теперь неохота. Вместо этого можно есть шоколадки «Афтер Эйт» до тех пор, пока ее не стошнит. Жир он и есть жир, не важно, ириски это или «Афтер Эйт».

— Уж в этом-то году мы точно обойдемся без подарков, — как обычно, сказали все друг другу. Надо же соблюдать традиции. Вдруг кто-нибудь да поведется на обман.

Дети Анны и Хокана подарят ей кучу рисунков, и она, как обычно, не сможет разобрать, что на них намалевано.

Сами Анна и Хокан подарят ей какой-нибудь идиотский детектив Хеннинга Манкеля, который она читала сто лет назад, когда он еще публиковался по главам в газете «Экспрессен». Мама наверняка подарит очередной невообразимый артефакт из наследства какой-нибудь тетушки, о существовании которой Пия никогда раньше не слышала.

Сама Пия купила дорогущие подарки, чтобы всем было стыдно. Так им и надо, она даже специально оставила ценники.

Когда она попадет в ад, она, по крайней мере, будет этого заслуживать.

13.

В каждом окне горят свечи. Значит, наступило Рождество.

Уже почти девять вечера. Хокан сидит в офисе за компьютером. Когда он за полночь сядет в машину и поедет домой, Анна и дети будут уже спать.

Завтра канун Рождества. Тем не менее он весь вечер торчит на работе. Хотя, может, он как раз потому и торчит здесь, что завтра сочельник. Если он закончит сегодня все дела, то сможет не выходить на работу до Нового года. По крайней мере, именно так он объяснил это Анне, когда она начала возмущаться.

— Это, кстати, называется «полуночничать». — Хокан попытался обратить все в шутку, но почему-то Анну это ничуть не развеселило.

А Хокану как раз казалось, что шутка получилась неплохая. Он испробовал ее на всех своих коллегах, когда они уходили домой пораньше. Они, по правде говоря, тоже не очень смеялись, но это не важно. Хокан никогда и не строил из себя юмориста.

Он просто хотел задержаться на работе. Анне этого так не объяснишь, но Хокан действительно любит засиживаться в офисе.

Когда все сотрудники уже ушли, свет всюду погашен и горит только лампа на столе Хокана, а он сидит в ее лучах и работает, — именно тогда на него нисходит такое блаженство, которое иначе чем волшебным он назвать не может.

Это такое ощущение, как будто не существует ничего, кроме того, что освещает лампа. Как будто ничего, кроме него, нет. Несколько часов его никто ничем не побеспокоит. Он полностью принадлежит себе.

Хокан слышал от знакомых, что они переживали нечто подобное высоко в горах или на берегу моря. Но Хокану не нужно ощущать величие природы, ему хватает лампы на рабочем столе у себя в офисе.

Освещенный участок становится его тайным пространством, где словно какой-то тихий добрый дух спускается к нему, сидит рядом и дарует покой.

По спящим мониторам коллег плавают аквариумные рыбки, а на некоторых вспыхивают беззвучные фейерверки. У кого-то — прыгающий на батуте Гуфи, у кого-то по экрану бежит строка «Поп — это тупо, джаз — это круто».

Хокан сидит в своем уголке и занимается делами.

Спокойно молча работает.

Засидеться на работе в предпраздничный вечер. Тоже ведь своего рода счастье.

Весь мир сидит сейчас дома и проводит этот долгий вечер перед экранами телевизоров, которые показывают «Бинго-Шоу».

Хокан один на свете, словно после ядерной войны, как он часто представлял в детстве.

Такое же чувство, что он обрел совершенный покой и принадлежит только самому себе, Хокан испытывает, когда читает комиксы. Особенно те, которые знает наизусть — например, про Тантана или про Астерикса.

Или когда были открытые телефоны доверия[13]. Хокан любил дозвониться и сидеть тихо-тихо, прижав трубку к уху, и слушать гудящий запретный космос, где голоса то возникали, то исчезали, где возбужденные или возмущенные люди разговаривали между собой. Сам Хокан никогда не принимал участие в разговоре, ни разу не сказал ни слова, едва дышал; он присутствовал как немой свидетель, который никогда не даст показаний. В те минуты он был счастлив.

Тогда ему открывалось его настоящее «я», настоящий Хокан. Темный странник.

Я — это ты.

Он, должно быть, чокнутый. Человек, который больше всего любит оставаться на работе, когда все ушли, или сидеть тихонько у телефона и подслушивать чужие разговоры, или погружаться в комиксы, которые он вот уже двадцать лет знает наизусть, — такой человек явно нездоров.

Когда его почти не существует.

Вот когда Хокан по-настоящему счастлив.

В ночь перед Рождеством Анна лежит в постели и ждет возвращения мужа. Который раз. Ожидание — часть ее будней.

Кругом тихо. Почти ничего не происходит. Но как однажды кто-то сказал — «Тишина предвещает приключения!». После чего, вероятно, этот кто-то принял порцию морфина и отрубился на двадцать четыре часа.

Однажды, когда Анне было семь лет, она по дороге в школу попросила Бога, чтобы в ее жизни случилось что-нибудь необычное. В тот же день одноклассники затащили ее на перемене в угол и там избили. Били ее тихо и сосредоточенно, словно выполняя долг. С тех пор на протяжении почти шести лет ее травили в школе.

Анна всю жизнь считала, что Бог таким образом наказал ее за неблагодарность и непослушание. За то, что она молилась о приключениях, а не о тихом благополучии.

С тех пор она предпочитала не искушать Бога. И душевного покоя в тихом благополучии тоже не обрела. Видимо, и Бог и покой — не то, чем кажутся.

Тишина предвещает приключения.

Удивительно смешное высказывание, если вдуматься. Как название пьесы Ларса Нурена[14].

Ночь порождает день. Тишина предвещает приключения.

Вечно у нее в голове какой-то бардак.

Почему же Хокана все нет и нет?

Может, с ним что-то случилось? Позвонить в больницу? А в какую больницу звонить? Вот так думаешь всегда: «Надо позвонить в больницу!», как будто на свете есть только одна больница! А больниц-то на самом деле огромное количество. И в которую из них звонить?

Тот, кто придумал, будто тишина предвещает приключения, вряд ли когда-нибудь вслушивался в тишину типового коттеджа ночью, когда дети наконец заснули, всюду погашен свет и темноту разбавляет только слабое свечение от электронных часов по всему дому: на микроволновке, на видеомагнитофоне, на CD-проигрывателе, на радиобудильнике в спальне.

Время больше не тикает, не стучит маятником. Время стало беззвучной, злобной, выжидающей технологической сущностью. Холодным зеленым светом брезжит время, терпеливо что-то выжидая, похожее на полтергейст, глаза которого сверкают в проеме дисплея.

Вся техника застыла в режиме ожидания нового дня. Компьютер, музыкальный центр, телевизор, игровая приставка.

Из кухни слышно, как посудомоечная машина ополаскивает тарелки, и когда она закончит, наступит полная тишина.

В гостиной стоит елка, огоньки на ней не горят. На полу разбросаны игрушки, которые Анна не успела убрать. На диване лежит гора чистого белья, которое Анна так и не разобрала.

Скоро в гостиную сквозь окна проникнут лучи мусороуборочных машин. Тонкие тюлевые занавески будут отбрасывать длинные тени на книжные полки, на неполное собрание самой не читанной на свете многотомной Национальной энциклопедии.

Полная тишина.

Вокруг — сплошные легко моющиеся объекты.

Мебель, подсвечники, деревянные тюльпаны.

Здесь нет и не может быть никаких приключений. Катастрофы, раковые заболевания — все, что угодно, но не приключения.

Холодильник хранит молоко при оптимальной температуре. Дата изготовления и срок годности указаны на упаковке. Правда, Анна обычно без них определяет, скисло молоко или нет.

Душа Анны витает по комнатам этого дома со времен основания мира.

Тишина предвещает будние дни.

Скоро начнет светать, а до тех пор над морем и брегом сияют часы на видеомагнитофоне.

Вдали, на востоке, погас Орион.

Когда звонит телефон, Хеннинг спешит в коридор, чтобы взять трубку. Почему-то телефон стоит в том единственном месте дома, где он никогда не бывает. Должно быть, это и довело Марту в конце концов. Потому она и ушла.

Это либо Анна, либо Хокан. Если Хокан, то он просто звонит, чтобы поздравить Хеннинга с Рождеством.

— Пап, привет, просто звоню поздравить тебя с Рождеством.

— Ну что ж, спасибо.

— С Рождеством.

— Тебя тоже.

Если звонит Анна, то она хочет пригласить его к ним на праздники. Это может занять очень много времени, потому что Анна ужасная болтушка, она унаследовала это от своей матери, которая полная дура.

Но Хеннинг не будет невежливым. Как мило, что Анна помнит о нем.

Анна приглашает его каждое Рождество, и он может лишь догадываться, какое облегчение она испытает, когда он с благодарностью отклонит приглашение.

Потому что он никогда и никого не хочет напрягать. Никогда. Он держится на расстоянии и наблюдает.

Он всегда был один. Даже если кто-то был рядом, на самом деле он все равно был один. Даже когда Марта и Хокан жили с ним — когда они еще были одной семьей, — в действительности он всегда был совершенно один.

Они сами по себе, он сам по себе. Только так.

На Рождество он купил себе копченую ветчину. Запекать окорок ему неохота. К тому же самый маленький окорок в магазине весил три килограмма. Как он один может съесть три килограмма? В общем, копченая ветчина вполне сойдет.

Он вырезал из рекламного каталога супермаркета «Ика» купон на десятипроцентную скидку и купил ветчины. С горчицей и яблочным вареньем будет то же самое, что и окорок. Очень даже ничего.

Анне он, конечно, не станет обо всем этом рассказывать. Иначе ее замучит совесть. К тому же это вовсе не Анна звонит, а Хокан.

Но после того, как Хокан поздравил его с Рождеством и Хеннинг произнес ответное «тебя тоже», Хокан вдруг выдает что-то совершенно неожиданное: он спрашивает, не хочет ли Хеннинг, чтобы Хокан с детьми приехал навестить его в Коппоме, на праздники, где-нибудь между Рождеством и Новым годом. И голос его звучит взволнованно.

Хеннинг говорит «нет».

Он был бы очень рад, конечно, но, к сожалению, нет.

У него совсем нет времени.

Когда Хокан начинает его уговаривать, Хеннинг, как обычно, произносит: «Извини, я сейчас не могу разговаривать!» — и кладет трубку. Затем он протирает телефон влажной салфеткой, чтобы не осталось жирных пятен.

Покончив с этим, Хеннинг отправляется к своему любимому камню и долго смотрит в декабрьскую мглу над морем.

Ни корабля не видать, ни птицы. Ни одного признака жизни. Мир затаился. Хеннинг всматривается в тьму.

У него есть внуки. Это как-то совсем не укладывается в голове. Иногда, лежа в кровати перед тем, как заснуть, он пытается решить это уравнение в уме, но получается плохо: неужели у него есть внуки? Ему же всего пятьдесят.

Ответ приносит с собой и разочарование и удивление: ему вовсе не пятьдесят. Ему семьдесят четыре. Через два года он достигнет среднего показателя продолжительности жизни среди мужчин в шведском королевстве.

Хеннинг иногда шутит, что когда закончилось его основное время, ему назначили дополнительное. Да уж, особым юмористом Хеннинга не назовешь, но прикалываться — это удел Господа.

Уж он-то умеет.

Все друзья исчезли из его жизни вместе с Мартой. Именно она поддерживала с ними отношения. С тех пор уже лет двадцать прошло. Хеннинг успел привыкнуть. Успел оценить горький юмор Господа.

Здесь, на мысу, он прожил свою жизнь. Зимы сменяли весны. Хеннинг ухаживал за домом, за участком, ездил на велосипеде в соседний поселок на работу. Он был охранником в Доме культуры, пока тот вдруг не взяли и не закрыли ни с того ни с сего. Хеннинга выгнали на пенсию.

Так еще немного сузилась его жизнь.

Сейчас жизнь Хеннинга напоминает фрукт, который высох и стал несъедобен. Такое все время случалось с фруктами, когда они с Мартой жили вместе и Хокан был маленьким. Теперь это произошло с ним. Вокруг та же самая мебель, те же телевизор, радиоприемник и кресло из темно-коричневой кожи.

Жизнь его стала маленькой, жесткой и упорядоченной, и он очень далек от своих внуков, — да что там, он их вообще почти не видит. Он даже не представляет, каким образом мог бы с ними сблизиться. Должно быть, он для внуков — совершеннейший анахронизм. Кто-то непонятный, кто изредка приходит, дарит подарки, сидит с ними за столом, ест их еду и странно пахнет.

Он хотел бы стать для них кем-нибудь другим, но не знает, как это сделать. Не представляет, что надо говорить, как себя вести.

Кажется, он нашел решение.

Он возвращается в дом и звонит Хокану.

Когда тот берет трубку, Хеннинг, откашлявшись, говорит, что вот он тут подумал… Да, вот сел тут, прикинул кое-что… В общем, наверное, будет неплохо, если они все же приедут.

Голос его при этом дрожит, и Хеннинг смущается. Черт, ну почему он не может сейчас быть таким же твердым и сдержанным, как обычно?

И чтобы Хокан не подумал вдруг, что ему без них не справиться, Хеннинг переходит на ворчливый тон и добавляет уже почти сердито: «Только на пару дней, не больше, у меня тут слишком много дел. Ты это учти. Да, и продуктами, там, готовкой мне тоже некогда будет заниматься, так что вы как-нибудь сами. Да. Ну, договорились. Ну все, мне некогда. Не могу сейчас разговаривать».

Хеннинг быстро кладет трубку, но еще некоторое время стоит в коридоре перед зеркалом и рассматривает в полумраке свое лицо.

Йеспер и Никлас. На рубеже тысячелетий они только-только пойдут в школу. Почти всю свою жизнь они проживут в другом тысячелетии, в котором такие, как Хеннинг и Баз Олдрин, будут персонажами прошлого века.

Средство для борьбы с насекомыми из древних времен.

А Бог все смеется над ним и смеется.

По дороге домой Хокан заезжает на автозаправку «ОК» на Слюссене. В пещере горы Катаринаберг есть гараж и автосервис «ОК». В глубине — мойка машин. Это полностью отрезанное от внешнего мира место. Лампы дневного света горят одинаково ярко и днем и ночью, зимой и летом. «ОК» работает круглосуточно, без выходных, весь год.

Здесь есть ручная, автоматическая и бесконтактная мойка. Рекламный щит приглашает выпить кофе, чаю или горячего шоколада в буфете, который расположен на полэтажа выше. В буфете стоят переполненные пепельницы, которые, похоже, никто никогда не чистит, и автомат с кофе. Ни столов, ни стульев, ни людей.

Автомойка в недрах горы. За те небольшие деньги, которых стоит мойка машин, ты получаешь на некоторое время доступ в свободный мир, где внешней среды не существует.

Существуют только зал, мойка машин и эти люди, которые натирают воском, очищают от жира, пылесосят, споласкивают и полируют машины. Не произнося за все время ни слова. Словно, из желания подчеркнуть серьезное отношение к работе, люди подчеркнуто не замечают друг друга — каждый сосредоточен на машинах, на своем текущем деле.

Эта пещера в горе оправдывает доверие человека, оберегает от мелких житейских неудач, замыкает в себе и хоронит человечество.

Сегодня ночью, накануне Рождества, Хокан пришел сюда. Это один из его тайных миров. Сюда, в каменные недра, не проникают ни день, ни ночь; здесь нету Анны, детей, работы. Скоро они снова вернутся в его жизнь, но здесь, хотя бы недолго, не будет никого — только он и его серебристый пятилетний «Форд Скорпио» с двигателем на 2,9 литра, 1992 года выпуска, и еще, неподалеку, два других человека, которые так же, как и Хокан, не спешат возвращаться в свою жизнь.

Дом заполнен рождественскими открытками и неупакованными подарками. Почти все покупки сделаны. На завтра Анне осталось всего четыре дела из списка:

Подарок Хокану

Подарок детям от бабушки (150 крон)

Спрей для укладки волос

Подсвечник д/мамы, вместо коробки шок. конфет.

Анна лежит в постели. Она только что выключила свет. Она весь вечер провела в ожидании Хокана с работы.

И вот наконец она слышит, как на дорожку перед гаражом заезжает машина. Она узнает ее по звуку. Чувствует нутром и узнает. Вот затих мотор, вот хлопнула дверца — это вышел Хокан. Вскоре за этим он вставляет ключ в замок и поворачивает. Все эти тихие, приглушенные звуки — это звуки ее жизни. Ее слух привычно улавливает их и фиксирует.

Вот открылась дверь. Главным входом пользуется только Хокан. Анна и дети ходят через другой вход, через прачечную. Там висят друг на друге, свалены в кучу на полу пуховики, джинсовые куртки и плащи, вперемешку с сапогами и ботинками.

На батарее сушатся промокшие варежки с лапландскими узорами и носки из козьей шерсти, источая характерный запах. Из кладовки рядом с прачечной доносится теплый воздух от дизельного водонагревателя.

Такое оно, счастье. Запахи ее жизни.

Влажное тепло прачечной. Мягкий пушок в фильтре сушильной машины. Кондиционер для белья с ароматом яблока. Глухой, спокойный звук сушильного барабана.

Когда Анна была маленькая, ее родители жили в таком же типовом коттедже. Собственно, ее мать до сих пор там и живет. В нескольких километрах отсюда.

Столько вот километров Анна прошла — к своей жизни, к собственному типовому коттеджу, к собственной прачечной. Но запахи и звуки остались прежними.

В детстве она прислушивалась, как отец приезжал с работы и парковался во дворе. Теперь прислушивается к машине Хокана. На самом деле ничего не изменилось. Кроме того, что Анна превратилась в собственную мать. Когда-то, в детстве, они играли в маму, папу и детей. А теперь ими стали. Мама, папа, дети. Ну, прошли сколько-то там километров. Но в целом ничего не изменилось. Дизельный водонагреватель всех их согреет. Это сердце их дома. Теплое и доброе.

Хокан поднимается по лестнице. Анна считает шаги. Скоро он прошепчет:

— Ты спишь?

Потом скажет тихо-тихо:

— Прости, что так поздно.

Затем он ее быстро поцелует, коснувшись щеки холодным носом, а затем отвернется и начнет раздеваться; расскажет, чем занимался сегодня на работе, и опять не подумает спросить, как у нее дела.

Так прошел ее день, в защищенном бомбоубежище. Жизнь в типовом коттедже. С угрозой ядерной войны. Накануне Рождества. Незадолго до нового тысячелетия. На грешной земле.

14.

Она хочет принять таблетку, чтобы заснуть. Много-много таблеток. Врач выписал ей рогипнол и собрил. Она боится таблеток. Наутро после них она не может проснуться.

Днем все не так страшно. Днем она ходит на работу. Преподает шведский язык в гимназии. Она классный руководитель. В классе с социологическим уклоном, первый год старшей школы. Очень интересный, живой коллектив, много молодых талантов. Два раза в неделю она ходит на аквааэробику, а в первую пятницу каждого месяца к ней приходят подруги играть в карты.

По вечерам и в выходные тоже не так страшно. Она убирает квартиру, моет, стирает, гладит. Без дела не сидит. Ей всегда есть чем заняться. А когда нечем, она может открыть ящик с чистым бельем и перестирать простыни, погладить еще раз сложенное белье.

Но вот по ночам…

Ночью она остается наедине сама с собой. Сердце колотится, глаза пытаются всмотреться в темноту. Иногда ночью она так сильно потеет, что ей приходится вставать и менять постельное белье. Она вертится в кровати и никак не может принять удобное положение. Пытается сложить из одеяла и подушки человеческое тело, к которому можно было бы прижаться. Потому что он больше не с ней, тот, кто обещал быть с ней вечно. Тот, кто должен был беречь и защищать ее, ушел и оставил ее одну, наедине с собой и с долгими ночами, полными кошмаров.

Он умер одним из первых.

Конечно, она знала, что у него не все в порядке с сердцем. Но приступ случился как гром среди ясного неба. Нельзя сказать, что врачи не предупреждали, что они ничего не подозревали. И конечно, она много раз просила его не перенапрягаться, старалась использовать в готовке поменьше масла и сливок, — разумеется, она за всем этим следила.

И все же, когда он взял и умер — это оказалось для нее совершенной неожиданностью. Случился приступ, и его увезли в больницу. В больнице случился еще один приступ, потом еще один, и все кончилось. Словно трехступенчатая ракета смерти взорвалась в его обрюзгшем, изношенном теле.

Мне некогда шутки шутить, сказала Смерть. «Птичка, птичка, берегись, в лапы мне не попадись!»

Когда он умер, это было потрясением для всех.

Ее Оке ушел первым.

Затем один за другим стали умирать мужья ее подруг. Буквально за несколько лет их всех не стало. Как будто накатил осенний шторм и унес лето.

Они могли бы пожить еще, состариться как следует, но казалось, что целую команду мужчин забрали в возрасте шестидесяти лет. С напряженным рабочим графиком, лишним весом и слабым сердцем.

У некоторых был рак, но в основном все умирали от сердца. И женщины становились вдовами, если не успевали к тому времени развестись. Казалось, что сцена сделала еще пол-оборота, и все вдруг стали старыми.

15.

Анна уже в дверях поняла, что мама нервничает.

— Заходите-заходите, ну заходите же, не стойте на проходе, заходите, как замечательно, что вы все-таки выбрались, с Рождеством вас, с Рождеством, заходите же, только ОБЯЗАТЕЛЬНО РАЗУВАЙТЕСЬ, Я ВЫМЫЛА ВЕСЬ ДОМ, ВСЮ НОЧЬ НЕ СПАЛА-ЗАНИМАЛАСЬ УБОРКОЙ, так что давайте-ка, спасибо, ботинки вот сюда, на газетку. Нет, не туда. СЮДА. Спасибо. Спасибо большое. Господи, да что ж такая грязь на улице, снег, видимо, вообще уже никогда не выпадет. Ох ты, Господи, что тут скажешь. Даже не знаю. Просто не знаю. Просто не знаю, что сказать. Действительно не знаю.

Скрестив руки на груди, мама нависла над Анной и Хоканом, пока они, сидя на корточках, снимали с Никласа и Йеспера мокрые куртки, сапоги и варежки. Внуков она обнимать не стала. Она никогда этого не делает, это не в ее духе. Но она очень переживает за них. Это ее способ любить.

— Дети в порядке? — спрашивает она и пытается заставить себя погладить их по голове. Протягивает руку, чтобы дотронуться до Йеспера, но останавливается, поправляет выбившуюся из прически прядь и продолжает тараторить:

— Вы голодные? Господи, как подорожали продукты! Остается только надеяться, что к следующему году я помру, дешевле обойдется.

— Ой, вы все-таки принесли подарки, ну мы же договорились, что в этом году обойдемся без этого… ну ладно, я тут тоже кое-что для вас подготовила. Где-то припрятала. Покупать я ничего не стала, потому что в этом доме полным-полно вещей, которые можно раздаривать.

— Да, Пия уже здесь. Она пришла вовремя, как всегда. Ну а чего — ей долго собираться не надо, она же одна. Это кошмар, что она никак не найдет себе хоть кого-нибудь. Я ее попросила почистить картошку, пусть хоть чем-то поможет. Нельзя же всегда рассчитывать, что мама ВСЕ сделает. Ой, извините, мне надо взглянуть на кашу!

И она убегает на кухню. У нее туфли с пушистыми помпонами на носу. Каблуки сильно цокают при ходьбе. Анна, Хокан, Йеспер и Никлас идут за ней следом. Анна делает знак детям вести себя тихо.

— Самое страшное — это если пригорает ко дну. Знаете, сколько молока уходит на такую кашу? ТРИ ЛИТРА! Ужас какой-то! Ну или как минимум два, но молоко же сейчас караул сколько стоит! Нет, я серьезно надеюсь помереть к следующему Рождеству, дешевле обойдется. Точно говорю.

В ответ все молчат.

И это как раз самое неприятное.

— Но нам же нужна каша, — продолжает она, чтобы было не так заметно, что никто не возражает против ее намерения умереть к следующему году, — у нас обязательно будет рождественская каша. Все этого ждут.

— Вообще-то никто из нас кашу не ест, — пробормотала Пия, стоя у раковины.

— Как это никто? — фыркнула мама. — Я вот ем.

Она подходит к Пии и тычет ей в плечо указательным пальцем:

— Я ВОТ ЕМ кашу, это не в счет? Я могу у себя в доме поесть каши?

Она оборачивается к Анне и Хокану за поддержкой.

— Но я, наверное, вообще не в счет. Я, наверное, тут просто прислуга.

Мама смеется над собственной шуткой, но вскоре замолкает, хватается за виски, закрывает глаза и что-то бормочет себе под нос.

Все должны понимать, что она невнятно бормочет, чтобы не рассказывать им, как сильно у нее болит голова, ну просто раскалывается на кусочки. Однако на всякий случай она произносит вслух:

— Не понимаю, ПРОСТО НЕ ПОНИМАЮ, похоже, у меня мигрень…

Чтобы они знали. Чтобы не ошиблись.

Потом она снова скрещивает руки на груди и улыбается:

— Ну, что ж поделаешь. По случаю Рождества надо превозмочь себя.

Все молчат. Анна пытается поймать взгляд Хокана, в поисках поддержки. Но Хокан уставился в стену.

Пия склонилась над раковиной. Она уже почистила несколько килограммов картошки. Она крепко вцепилась в очередную картофелину и корчит ей страшные рожи. Она осыпает картофелину чудовищной бранью, и в душе у нее оживают старые обиды, — все то, что она никогда не забудет и не простит. Напряженный голос матери про-н-зает тело, проникает сразу в кровеносную систему, бьет по нервам, пронзает живот, разрывает легкие, становится трудно дышать, но голос эхом отдается в желудке Пии, отзывается в позвонках, обволакивает ее сознание словно морок.

Когда последние слова матери отзвенели, воцарилась полная тишина. Все вдруг почувствовали, что больше всего на свете хотели бы оказаться сейчас в другом месте.

Но все молчат.

И Пия и Анна знают, что кто-то должен найти выход из положения и что-то сказать.

И вот Анна собирается уже произнести что-то вроде: «Ой, смотрите-ка, рождественский вертеп снова достали, глядите, какой же он красивый». Да, так она и скажет, легко и весело, и все сразу успокоятся, — она просто поднимет руку, укажет на вертеп и скажет то, что задумала.

Но мама не стала этого дожидаться.

— Что-то вы все какие-то недовольные, что-то не так? — спрашивает она, и по голосу чувствуется, что она вот-вот заплачет. — Что-то случилось? У вас плохое настроение? Может, будем как-то повеселее, сегодня ж, как-никак, Рождество. Ну что вы, не можете быть чуть-чуть повеселее? Я все-таки так старалась устроить праздник:

— Я веселая, — кисло бубнит Пия.

— Я тоже, — восклицает Анна, — у меня отличное настроение! — И она тут же замолкает, потому что прозвучало это настолько фальшиво, что ее саму покоробило.

Хокан откашливается и готовится выдать что-то о низком содержании сахара в крови, но тут Анна наконец собирается с духом и выпаливает:

— НЕТ, ВЫ ТОЛЬКО ПОСМОТРИТЕ НА ВЕРТЕП, МАМОЧКА, ДО ЧЕГО ЖЕ ОН КРАСИВЫЙ!

— Картошку я почистила, — шипит Пия с другого края могилы и выходит из кухни.

16.

За весь обед мама почти не присела. Она дирижировала блюдами.

— Хокан, немного яблочного варенья? Пия, передай Йесперу горошек. Что? Йеспер не ест горошек? Да нет, что за глупости, все едят горошек. Кому лосося? Лосось?

Она держит в руках поднос с лососем и нервно вертит его в руках, как аукционист.

— Лосось кому? Лосося? Анна, будь добра, передай масло…

Мама быстро окидывает взглядом стол:

— Так. Йеспер, ты все еще не положил себе горошек. Ну что это такое? Давай, бабушка тебе положит немного горошка, давай, я его готовила по самому вкусному рецепту! ПОЧЕМУ НИКТО НЕ ЕСТ ПЕЧЕНОЧНЫЙ ПАШТЕТ? Я ВСЮ НОЧЬ СТОЯЛА У ПЛИТЫ, ГОТОВИЛА ПЕЧЕНОЧНЫЙ ПАШТЕТ, НУ ПОПРОБУЙТЕ ХОТЯ БЫ, ПОЖАЛУЙСТА, А НЕ ТО Я ПРОСТО ОБИЖУСЬ! Кому положить окорок? Окорок? Кто хочет? Стоит, между прочим, пятьдесят девять крон за килограмм. Но зато это «Пигхэм», или как там это теперь называется? Кому положить?

Мама поднимает поднос с окороком.

— Здесь несколько килограммов. Нельзя же выкидывать на помойку несколько килограммов свинины, это нехорошо. Йеспер, ты что, выходишь из-за стола? А горошек так и лежит на тарелке? Нет, знаешь что? Если уж положил себе что-то на тарелку — надо доедать!

Анна смотрит на мать с отчаянием.

— Ну, раз уж сегодня Рождество, то все можно. И РИСОК ВОТ ЙЕСПЕР, ПОЖАЛУЙ, ПОЛУЧИТ. ВОЗЬМИ, ПОЖАЛУЙСТА, ОДНОМУ БОГУ ИЗВЕСТНО, СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ Я ИХ ГОТОВИЛА!

Словно по какому-то волшебному знаку все могли бы сейчас оставить свои приборы, встать и поднять страшный крик, но взбунтовалась одна Пия.

— Старая истеричка, чтоб тебе самой все это сожрать и сдохнуть! Ты не можешь сесть и дать людям поесть спокойно? — внезапно завопила она.

Совершенно неожиданно. Как гром среди ясного неба. Их мама, уж извините, ничего не понимает. «Знаете, теперь я вообще ничего не понимаю», — говорит их мама и выглядит так ошарашенно и беззащитно.

Да чего тут понимать. Не иначе Пия сегодня не выспалась. Или у нее менструация. Она всегда какая-то напряженная, с самого детства. Вечно со всеми скандалила. У нее всегда был ужасный характер. Давайте есть окорок и не будем о грустном!

— Иногда полезно выпустить пар, чтоб не лопнуть. — Мама пытается обратить Пиин выплеск в шутку.

И тут Пия сделала это. Она встала и схватила окорок, зажав его обеими руками так, что горчичный соус потек сквозь пальцы как мокрая глина. Анна хотела было остановить сестру, но осеклась, потому что рукой Пии двигал сам Бог, ею руководил гнев Господень.

Никлас заплакал. Йеспер просто опешил. Оба понимали, что Пия делает что-то ужасное.

Пия выкрикивает матери:

— Сука вонючая, я тебя ненавижу!

Побелевшими трясущимися руками Пия поднимает окорок над головой и со всей силы швыряет его на лоскутный коврик — тот самый коврик, который мама стирала специально к Рождеству.

Окорок разлетается на кусочки. Один кусочек отскакивает к стене. Горчичный соус расплескивается по всей комнате.

Пия смотрит на дело рук своих, застыв на месте. Когда до нее доходит, что она натворила, она начинает плакать. Руки ее продолжают трястись.

Мама ничего не говорит. Она начинает молча собирать ошметки окорока с пола. Она прекрасно слышала, что сказала дочь. Ответить тут нечего. Она вытирает бумажным полотенцем соус с лоскутного коврика. Который она специально к Рождеству пылесосила и стирала.

Коврик теперь весь пропитан жиром. Бумажное полотенце украшено каймой из маленьких Дедов Морозов. Мама что-то говорит. Все-таки что-то надо сказать. Мама говорит, что окорок все равно можно есть. И садится обратно за стол.

А Пия теперь молчит. И все остальные тоже молчат. Мама вытирает лоб прихваткой, поправляет выбившуюся прядь волос и не знает, куда девать глаза.

Потом говорит:

— Мы не можем хотя бы сделать вид, что мы нормальная семья?

Все принимаются за еду.

Вот так Рождество из дня семейного единения превращается в день семейного скандала. Все сосредоточенно жуют, сидя на расстоянии друг от друга. Окорок, картошка, свекольный салат. Мама ковыряется в печеночном паштете собственного приготовления. Анна и Пия склонились над своими тарелками и не поднимают глаз.

Они смотрят куда-то перед собой.

Они вообще никуда не смотрят.

Мама откашливается и маленькими глотками пьет шнапс. Пия все еще всхлипывает. Вилки и ножи скрипят по тарелкам.

Наконец Анна нарушает тишину и говорит:

— Хокан, пожалуйста, перестань снимать!

17.

После обеда все начинают распаковывать подарки. Те самые, которые в этом году было решено не дарить.

Мама собирает оберточную бумагу и аккуратно складывает ее со словами «Мне пригодится».

— Веревочку тоже давай сюда! — говорит она и сматывает веревку в клубок. — Пригодится на следующий год.

Все молча продолжают разворачивать подарки. В камине потрескивает огонь, телевизор работает без звука. Мама складывает оберточную бумагу, и елка может вспыхнуть в любой момент.

Да, елка, вполне вероятно, может вспыхнуть. Елки вообще очень легко воспламеняются. Те, кто видел, знают, как оно бывает: раз — и все свечки загораются одновременно! Это не просто вероятно, это почти неизбежно.

Поэтому все наблюдают молча, как мама тщательно складывает оберточную бумагу в ровные стопки. Во всем должны быть чистота и порядок.

Они могли бы сейчас наброситься на нее, избить. Накинуться как дикие звери — и растерзать ее на кусочки. Но все просто молча сидят по своим местам и следят за каждым ее движением.

Хокан подарил Анне аппарат для приготовления мороженого.

Анна говорит: «Ой, спасибо, вот здорово, теперь у нас будет сколько угодно мороженого».

Это особенно удобно, когда приходят гости.

Теперь у них всегда будет такое вкусное мороженое!

Можно еще делать мороженое из йогурта или с фруктами — это более диетично.

Все это Анна говорит, получив в подарок аппарат для приготовления мороженого, и складывает руки на коленях.

Она, вполне вероятно, могла бы швырнуть подарок об стенку, закричать, что ненавидит все на свете, ненавидит Хокана, ненавидит аппараты для приготовления мороженого. Что аппарат для приготовления мороженого разрушил всю ее жизнь! Это было бы некоторым преувеличением, но она вполне могла бы так сказать.

Это не просто вероятно, это почти неизбежно.

Впрочем, Хокан предусмотрел и такую возможность, и пока Анна распаковывала подарок, он несколько раз повторил:

— Там сохранился чек! Там сохранился чек!

Потому что окорок могут бросить на пол, а елка легко может загореться.

Телевизор может сломаться, с детьми может случиться все, что угодно.

Если не сохранить чек.

С чеком в руке ты можешь, по крайней мере, сделать вид, что у тебя есть выбор. Что можно передумать и пойти другим путем. Хотя на самом деле это неправда.

Чеков нет, и нет возврата.

Рождество — не праздник семейного единения, а день скандалов и ссор, и вот сидят они, каждый со своим чеком, и молчат, чтобы не выплеснуть наружу горечь и разочарование, потому что все-таки Рождество, а они одна семья, родные люди, любящие друг друга. Это их жизнь, они такие, какими стали; этим их жизнь ограничивается и на том заканчивается. Будь оно все проклято. Трижды проклято.

В машине по дороге домой Анна держит на коленях свой новый аппарат для приготовления мороженого. Хокан, не сводя глаз с дороги, замечает, что вечер все же получился неплохой. Анна соглашается. Дальше они едут молча.

Ночью в своих снах они видят ветви рождественской елки, которые вспыхивают и взмывают вверх, как яркие волшебные факелы.

18.

За ужином Хеннинг зажигает свечку. Праздник как-никак. Пиво «Рождественское», рождественский батон и пачка рождественского масла, украшенная рождественским орнаментом.

Значит, наступило Рождество.

Когда Хеннинг садится за стол, он вспоминает, что можно включить радио. Наверняка там сейчас играет какая-нибудь рождественская музыка, вот он ее и послушает, раз уж праздник.

Но потом передумывает: «Да зачем, я ведь уже сел».

После еды Хеннинг привычно моет за собой посуду.

Тарелку, вилку, нож, стакан, кастрюлю от картошки. Потом он тщательно вытирает стол и подметает под стулом, на котором сидел.

Он снова думает, что можно было бы включить радио, но так этого и не делает. Кстати, скоро уже он сядет смотреть телевизор. Хеннинг заранее отметил в программе интересные передачи, и теперь надо следовать плану, чтобы во всем этом был хоть какой-то смысл. Он будет смотреть рождественские выпуски передач. А сейчас, за кофе, он решит специальный рождественский кроссворд в газете «Дагенс Нюхетер».

Кроссворд оказывается таким простым, что у Хеннинга начинает болеть голова. И болит потом весь вечер. Когда кроссворд разгадан, Хеннинг долго смотрит на него, будто проверяя, не осталось ли незаполненных клеточек, затем вздыхает и отодвигает газету в сторону.

Потом Хеннинг еще раз протирает стол. А то вдруг на нем отпечаталась типографская краска. Газеты иногда ужасно пачкаются.

Он выходит из кухни, задув свечку. Свою рождественскую свечу.

У него возникла было мысль позвонить Хокану с Анной, поболтать немножко, спросить, как дела, но все-таки он решил, что не стоит. Наверняка они сейчас заняты, ни к чему их беспокоить.

Хеннинг устраивается в гостиной, чтобы посмотреть телевизор. На подоконнике здесь стоит электрический подсвечник с семью лампочками. Сначала он его включает, а потом передумывает: от подсвечника только грустнее.

Тогда он его выключает.

У него болит голова, и он знает, что не сможет из-за этого заснуть. Но Хеннинг не принимает таблеток. Боль означает, что он все-таки жив. Поэтому так лучше.

Головная боль не оставляет его всю ночь, и он терпеливо бодрствует.

Дни его — как уклоняющаяся тень, и сам он иссох, как трава.

19.

На следующий день после Рождества Пия звонит маме, чтобы поблагодарить за вчерашний обед. Ей хочется, чтобы все было в порядке, не охота все же портить отношения.

— Привет, это Пия, я хотела сказать…

— Ой, не надо мне ничего говорить, — кричит мама, — НИЧЕГО не говори мне об этом! Просить прощения не за что. Совершенно не за что, абсолютно не за что. Мало ли чего порой случается, всякое бывает. И вообще, я с самого начала заметила, что ты неважно себя чувствуешь. Это первое, о чем я подумала, когда ты пришла. Что ты плохо себя чувствуешь. Так что не надо просить прощения.

— Нет, я вовсе не собиралась просить прощения, я…

— Не-ет? — удивляется мама, и в ее тоне слышится легкая обида. — Ну ладно, не проси. Пожалуйста, и не надо, а то ведь бывает, что…

— Мама, — пытается вставить Пия, — я хочу…

— Зайти ко мне перекусить? — перебивает мама. — Давай, конечно, здесь столько еды осталось, что хватит на месяц. И тем более если ты неважно себя чувствуешь, нечего тебе заниматься готовкой. Сама-то я почти ничего не ем. Я никогда не ем, если у меня мигрень. Не знаю, с чем это связано, но я не могу проглотить ни кусочка. Вся еда выходит оттуда же, куда входит, если так можно выразиться. Меня буквально наизнанку выворачивает. Но это ладно, меня больше волнует, что так много еды осталось. Когда вы ушли, я везде погасила свет и тут же легла. Так и пролежала остаток вечера в темноте. Если лежать неподвижно, боль не так чувствуется. Я лежала и думала о моих чудных детках и как же мне повезло, что у меня такие прекрасные детки, Пия, Анна и Калле… Кстати, Калле не звонил?

Пия хотела ответить, но мама продолжила:

— Сюда он не звонил. Но звонить из Америки так дорого, и надо всегда учитывать разницу во времени. Да чего уж там. Неудивительно, что он не звонил. Я как раз лежала и думала, что он единственный, которого назвали не просто так, а в честь моего отца. И вот он вырос и стал трансвеститом. Надо ж было такому случиться?

— Мам, ну что за ерунду ты говоришь, никакой Калле не трансвестит.

— Да, а кто же он?

— Как ты можешь говорить такие глупости? Господи, он самый обычный педик.

— Да-да, ой, давай не будем больше об этом говорить. По крайней мере, хорошо, что он живет в Нью-Йорке, там таких, как он, столько, что это считается нормой. Но все-таки знаменательно, что именно его назвали в честь моего отца, он ведь был священником. Не перестаю удивляться. Ну разве не забавно? Господи боже мой, да что тут скажешь. Когда Бог хочет приколоться над человеком, у него отлично получается. В каком-то смысле можно порадоваться, что Оке умер и всего этого не застал. Нехорошо так говорить, я знаю, но все-таки. Не могу сдержаться.

— Мама…

Дело не в том, что Пия не понимает. Она понимает, что значит остаться одной после долгих лет жизни с близким человеком. Но Пия хочет убедить маму подумать немного о себе. Например, покрасить волосы, купить новой одежды, почаще выходить из дому, бывать на людях.

— Мама, знаешь, что тебе стоило бы сделать?

— Что же? Оторвать себе голову?

— Мама, — Пия возмущенно повышает голос, — я вовсе не это хотела сказать!

— Ну ладно, — успокаивается мама. — Мало ли, откуда мне знать.

В школе на уроках она старательно выводит слова на черной доске, чтобы ученики могли их переписать. Самое главное она подчеркивает мелом и зачитывает вслух.

Когда она пишет на доске, ей приходится стоять спиной к классу. Затылком она всегда чувствует глупые злобные взгляды учеников. Она пытается взять себя в руки, не бояться, старается сдержать дрожь в пальцах, водящих мелом по доске.

Она знает, что они знают. Они чувствуют запах ее страха.

Страх источает запах.

Но это неправильно, она не должна бояться, поэтому она каждый раз заставляет себя продолжить тщательно выводить слова, а затем неспешно подчеркивать и зачитывать их вслух. После этого она наконец поворачивается к классу лицом и улыбается. Хотя улыбаться тут нечему.

Никаких поводов для улыбок. И все-таки она улыбается, это ее способ сдержать страх и отчаяние, и только улыбку она сдержать не может.

Например, идет урок литературы. Она рассказывает классу о своем любимом поэте — Юхане Людвиге Рунеберге. Она старается подать материал так, чтобы это было занимательно, пытается смотреть детям в глаза, искренне хочет донести до них самое интересное, что было в жизни финского национального поэта. Дети смотрят на нее с безразличием, злобными, как у рептилий, глазами. В итоге она не выдерживает и отводит взгляд и больше не знает, куда его девать.

Она решает смотреть в окно и продолжает рассказ о карельском просветителе Рунеберге — так она обозначила тему сегодняшнего урока — и все время улыбается, несмотря на то, что она рассказывает о никому не нужном Рунеберге, глядя в окно; несмотря на то, что она вот-вот заплачет, на глазах уже появилась влажная пелена, и ей приходится кусать губы, чтобы сдержаться.

В конце урока она раздает всем конспект лекции, где уже отмечено главное, что надо вынести из рассказанного. Это на случай, если кто-то из учеников не успевал за ней записывать. Во время перемены она все записала изящным каллиграфическим почерком и сделала копии для всего класса.

Она проходит между партами, она не смотрит детям в глаза, она старается унять дрожь в руках, когда раздает конспекты, она старается сдержать слезы.

— Это тебе, это тебе… — приговаривает она мягким голосом, и никто не говорит даже «спасибо».

А чего она ждала? Что они должны быть счастливы, что они будут восхищаться, какая она чудесная, что они оценят ее усилия? Дети ничего не говорят. Когда раздается звонок, они так же молча встают и уходят из класса.

Конспекты остаются лежать на партах.

Услышь, Господи, мою молитву. Не прянь от меня Свое лицо. Выслушай меня. Ответь мне.

Ответь, ибо дни мои исчезли как дым, кости мои истончились, сердце мое иссохло.

Как трава.

Что мне делать? Куда мне податься? Как мне все это вынести?

Не прячь от меня Свое лицо. Выслушай меня.

Ответь на мой зов.

20.

Вот и прошло Рождество. В архиве появилась еще одна видеокассета. Вот так уходит день от нас, уходит безвозвратно.

Кропотливый учет. Упорное коллекционирование. Вещей, воспоминаний, эпизодов, которые они тащат за собой громоздкой кучей.

Поколение архивариусов. Поколение аудиторов.

Это мое, а это я сделал сам, а здесь я побывал. Поколение мелких отвратительных паразитов.

Барахольщиков. Громоздящих все новые и новые кучи хлама.

Вещи, воспоминания, куски биографии.

Что они ищут?

«Сокровище Красного Ракхама», одинокий резиновый сапог 34-го размера, самый красивый в мире фарфоровый бильярдный шарик.

Запас консервов в бомбоубежище, на случай ядерной войны.

Доказательства того, что они существуют. Что они не прах. То, что они нажили — то, чем они являются.

Вещи, придающие их жизни значимость. Воспоминания, из которых они состоят. В конце можно будет сказать: «Я доволен своей жизнью. Нет, правда, так и есть. Я действительно доволен своей жизнью».

Нет ни рая, ни ада. Есть только факты. What you get is what you see[15].

Что еще остается делать тем, кто не верит в корабль в хвосте кометы, кроме как считать, считать и пересчитывать.

Вещи, воспоминания, эпизоды.

Я доволен своей жизнью. Нет, правда, так и есть. Я действительно доволен своей жизнью. Н-да, пожалуй, доволен. Все-таки доволен. Я доволен. Ничего другого мы и не можем сказать.

Последние несколько дней Анна ходит по дому и про себя делит вещи на свои и Хокана.

Это ты можешь взять себе, а это возьму я.

Словно готовится к расставанию. Чтобы было не очень больно, если это вдруг случится. Едва отдавая себе в этом отчет, она смотрит на окружающие ее предметы и думает: «Это мое. А это его».

Тысяча грез, тысяча разочарований.

Когда они начали жить вместе, некоторые книги у них оказались в двух экземплярах. «Мир глазами Гарпа», «Корабельный холм» и «Мастер и Маргарита». Хокан продал дублеты, так что теперь каждая книга в одном экземпляре.

«Степной волк» Германа Гессе был даже в трех экземплярах, а сейчас она не может найти ни одного. Она никак не может вспомнить содержания «Степного волка», но там было что-то очень важное. Когда она читала «Степного волка» в восемнадцать лет, для нее не было ничего важнее вычитанных там мыслей, а теперь она напрочь забыла, о чем книга.

Книги Хокана, которые Анна ни разу не открыла: «Голый завтрак» Берроуза, «Смерть в кредит» Селина, антология поэзии битников Хельгона и Хетспоррара. Ее книги: «Рождественская оратория», «Путь змея на скале», несколько книг Сары Лидман.

Музыка. Виниловые пластинки: «Окно на улицу» Эвы Дальгрен, «Трансформер» Лу Рида, «Like a Prayer»[16] Мадонны.

Компакт-диски: Джордж Майкл, Рефьюджиз, Абба «Голд».

И весь Дэвид Боуи.

Она молча делит вещи на свои и его. Словно разламывает свою жизнь на две части. Это ты можешь взять себе, а это возьму я.

Ей становится так невыносимо больно, что она включает музыку и начинает танцевать. A Million Dreams. A Million Scars[17]. Словно фея танцует в гостиной, перед полками с книжками и дисками, рядом с диваном, на котором, как всегда, валяется неразобранное белье; проносится мимо телевизора, видеомагнитофона, музыкального центра, цветов, подсвечников, афиши с выставки Шагала в Музее современного искусства — все, что они нажили, — это все, что они собой представляют; что они собой представляют — это все, что у них есть, и без всех этих вещей она никто, она легкая, словно невесомая, и она танцует. Она не может всерьез разделить свою жизнь на две части, сказать: это ты можешь взять себе, а это возьму я. Если она так скажет, она сломается.

Поэтому она танцует.

21.

Серое небо нависло над Швецией. Прояснений сегодня не ожидается.

Серое небо, серый пейзаж. Глаз ищет хоть какое-нибудь яркое пятно — дом, кузов грузовика, одежду, красное, зеленое, синее, — что-нибудь, за что можно было бы зацепиться взглядом под этим бесцветным небом в этом бесцветном пейзаже.

Хокан взял детей и уехал. Это конец.

В витринах универмага «Капп Аль» по всей стране висят плакаты с изображениями смеющихся знаменитостей и лозунгом «Жизнь — это праздник!».

В Лудвике есть пиццерия, которая называется «Гавайи». В Гренгесберге пиццерия называется «Везувий». Хокан с детьми остановился перекусить в ресторане «Галактика» в Коппарберге.

Что делает ресторан «Галактика» галактикой?

Что делает пиццерию «Гавайи» Гавайями?

Кто дал им эти будоражащие фантазию названия? Из каких сновидений они явились? По какому праву обещают они посетителям галактику и Гавайи?

До обретения своих чудесных имен все эти пиццерии и рестораны совершенно друг от друга не отличаются. Одинаковые подставки под горячее на столах, одни и те же репродукции закатов на стенах, искусственные цветы.

Пепельницы, масленки, листья китайского салата, слабоалкогольное пиво, кофе. Везде одно и то же. Все одинаковое.

Пиццы называются «Маргарита», «Везувий» и «Буссола». Те же самые пиццы по всей Швеции, одинаковые что на севере, что на юге. Это весь доступный ассортимент. Только это и ничего другого. Когда все закрыто, всегда есть пиццерия.

С помидорами и сыром. С помидорами, сыром и ветчиной. С помидорами, сыром, ветчиной и ананасом.

Гавайи.

Хокан заказывает «Везувий» детям на двоих и «Гавайи» для себя. И каждому по стакану молока. Йеспер спрашивает, почему мама не поехала с ними. Никлас плачет и не хочет, чтоб Хокан его утешал. По телевизору Евроспорт транслирует соревнования по скоростному спуску. Обед в ресторане «Галактика» обойдется им в сто сорок три кроны — Хокан все посчитал еще перед тем, как сделал заказ, в голове прикинул и оценил. Так уж он устроен, ничего с этим не поделаешь.

На улице смеркается, хотя на часах всего половина третьего. Скоро стемнеет, и все будет по-другому. Хокан едет домой, в Вэрмланд, в Коппом, к папе и к своему детству.

Вот-вот над ними сомкнется космос. Уже сейчас где-то в небе должны виднеться спутники, но Хокан не видит ни одного.

Все кончено. Безнадежно кончено. Они одни во вселенной. Дальше идти некуда.

Хокан стоит на асфальтовой дорожке перед рестораном «Галактика» и смотрит на серое небо, которое постепенно чернеет.

Спутниковые антенны Коппарберга горят ослепительным закатным огнем. Со спортивной площадки доносятся крики. Это играют в футбол мальчишки 1985 года рождения. Еще немного — и солнце спрячется за облаками, станет темно и повсюду зажгутся фонари. Пространство замкнулось над ними. Спутники передают сюда сигналы MTV и Евроспорта, и это можно считать удачей, потому что государственный театр едва ли приедет сюда на гастроли.

Вот он, конец пути. Асфальтированная дорожка в Коппарберге, под темнеющим небом, на котором не видно даже спутников.

Как быть, если ты прислушиваешься к себе — и понимаешь, что больше не горишь? Если смотришь на себя изнутри — и видишь, что погас?

Хокан оставил Анну.

Он сажает детей на заднее сиденье и продолжает свое путешествие домой, по стране, которой больше не существует.

Заброшенные металлургические заводы, заколоченные приходские дома, закрытые бензоколонки. На каждом втором доме — вывеска «Продается». Дорога петляет по стране, которая когда-то существовала.

Программы поддержки частных инициатив обустройства регионов, дух предпринимательства. Швеция должна жить дальше.

Серое небо нависает над Швецией. Над каждым городком и поселком страны, над супермаркетами «Виво» и букмекерскими конторами АТГ, над пиццериями и видеопрокатами, над спортивными обществами и зданиями свободной церкви.

Наша гордость. Наша горечь.

Поликлиники и библиотеки, стоматологические клиники и музыкальные школы. Вот такая обустроенная жизнь, которая должна чего-то стоить. Ведь должна она чего-то стоить.

То, что есть, хочет жить дальше. Хочет остаться. Не исчезнуть бесследно. Всего-навсего.

Страна умрет без аграриев. Швеция умрет без машин.

Вы умрете без нас. Помните об этом.

Если умирает одно, следом умирает другое.

Заброшенные металлургические заводы, заколоченные приходские дома, закрытые бензоколонки. Он думал об этом всю осень. Только собственный страх не дал ему сделать это по-настоящему, сказать все вслух.

Все кончено.

Безнадежно кончено. Им больше некуда идти. Господи Боже! Кому нужны программы поддержки частных инициатив в регионах и помощь отдаленным районам? Кому нужны искусственное дыхание и отчаянная борьба за выживание, когда над всей Швецией нависло серое небо?

Хокан смотрит в зеркало на Йеспера и Никласа, заснувших на заднем сиденье. Хокан на секунду закрывает глаза, а когда открывает их снова, пытается представить сиденье пустым, без детей.

Когда что-то кончается, оно кончается. Когда за фильмом «Обитель ангелов» выпустили «Обитель ангелов-2», история все равно уже закончилась, и самое главное уже было рассказано.

И тем не менее все тогда пошли в кино. Хокан, Анна и все их знакомые. Потому что им очень хотелось, чтобы конец не наступал.

Снисходящая на мгновение благодать, долгожданный миг счастья.

Вот так же в детстве, когда на Рождество в три часа дня показывали мультики про Дональда Дака, Хокан старался не моргать, чтобы не пропустить ни одного кадра. А как-то раз он даже сфотографировал телевизор, в наивной попытке поймать чудо.

Он все еще хранит тот полароидный снимок.

На экране едва виден веселый Джимини Крикет. Весь смазанный. Неуловимый.

Потому что чудо невозможно поймать и удержать. Невозможно остановить мгновенье.

За «Обителью ангелов» может следовать «Обитель ангелов-2», но история уже рассказана, и ангелы там уже не обитают.

Мы требуем, чтобы чудо можно было в любой момент вернуть и пережить заново, раз за разом.

Мы требуем, чтобы за ушедшим поездом всегда приходил следующий.

Мы стоим на перроне, переминаясь с ноги на ногу. На станции уже погасли огни, замолкли громкоговорители. А мы все стоим и ждем.

Поезда, который не придет.

Потому что тот же поезд не может прийти снова.

Кто помолится за заблудившийся народ? Кто сложит ладони, падет на колени и прошепчет: Господи Иисусе Христе, будь милостив к нам!

Вот они мы, Господи, не ведаем, что творим, не знаем, что с нами творится.

Как нам жить дальше? Куда нам идти?

В Коппом они приехали совсем затемно. Хокан из машины смотрит на места своего детства, проносящиеся мимо в зимнем мраке. Каждый второй дом продается или заколочен. Здесь когда-то была школа. А здесь жил одноклассник Хокана. Здесь была цветочная лавка. Здесь — гостиница. Подумать только, в Коппоме когда-то были цветочная лавка и гостиница! Вот это были времена.

Вот супермаркет «Консум», вот почта. На холме над рекой раньше была старая приемная участкового врача, а теперь здесь районная поликлиника и стоматологический кабинет. Выше по склону Хокан видит одну из трех здешних усадеб. Ее купил норвежец, который постоянно живет в Исландии, но периодически заезжает в Коппом, потому что ему нравится лесистая местность.

На западе Вэрмланда, за Омотфурсом, по эту сторону норвежской границы находится Коппом.

Главная дорога здесь узкая и длинная. Лес, просеки да куча комаров летом — вот и все, что здесь есть. Больше ничего примечательного. Ничего, что было бы самым старым, самым длинным или самым красивым в мире.

Мимо поселков вроде Коппома стараются проехать поскорее. Неохотно снижают скорость до 70 или 50 километров в час, когда того требуют знаки, и жмут на газ, как только поселок заканчивается.

Дом, где вырос Хокан, находится немного в стороне от главной дороги, на мысе. Хокан чуть не пропустил нужный поворот.

Отец постелил детям в гостиной. А Хокан ляжет в бывшей своей комнате.

Когда Йеспер и Никлас засыпают, Хокан с отцом идут на кухню и выпивают по стакану кефира. Они закусывают его имбирным печеньем. Отец зажигает свечку. Оба почти ничего не говорят.

Хокан взял детей и уехал.

На самом деле, они с Никласом и Йеспером просто навещают отца в Коппоме. Погостят тут несколько дней между праздниками, а к Новому году вернутся домой. Надо ведь Йесперу и Никласу повидаться иногда с дедушкой.

Но тайный замысел Хокана таков: в Коппоме он спокойно сформулирует письмо Анне, в котором напишет все, что не решался сказать в лицо. Он хочет дать ей время подумать. В эти дни им не надо будет спать под одной крышей, так что им обоим будет легче. Вот что задумал Хокан, но сказать не смог.

Он вообще ничего не сказал.

И именно потому, что он ничего не сказал, в этом отъезде как будто не было ничего особенного, но почему-то Анна побежала за ними в одних носках.

Словно она понимала, что в этот раз Хокан не просто уезжает, что она должна его остановить.

Но прямо у машины она застыла как вкопанная и так ничего и не сказала. На нее падал снег. Она съежилась и сжала руки на груди.

— Увидимся через несколько дней, — сказал Хокан.

— Позвоните, как доедете, — сказала Анна.

Они обменялись этими фразами, и это было последнее, что они сказали друг другу. Хокан сел в машину и стал выезжать из двора, а Анна попятилась назад. Делать было нечего. Никто ничего не сказал, ни единого слова, но казалось, что оба все знают и так. И Хокан уехал.

22.

Она осталась стоять на дорожке перед домом. Хокан с детьми только что уехали. Почему-то она побежала вслед за ними, словно забыла сказать что-то важное, но на самом деле сказать ей было совершенно нечего, и она так ничего и не произнесла.

Машина уехала, и вот Анна теперь стоит на дорожке перед гаражом.

Стоит на дорожке перед гаражом, у себя во дворе, но внезапно как будто перестает понимать, где находится. Она растерянно смотрит по сторонам, словно не узнавая даже себя. Некоторое время она рассматривает свои руки, точно не понимая, чьи они. Она стоит в одних носках на асфальтовой дорожке перед гаражом, у красного типового коттеджа в Эллагорде, километрах в двадцати от Стокгольма, под тяжелым серым небом, и она подошла к самому концу пути. Эта асфальтовая дорожка, этот дом у асфальтовой дорожки — это конец пути.

Вот куда они пришли. Дальше идти некуда.

Анна складывает руки на груди, ей очень холодно. Носки промокли насквозь. На цыпочках она идет обратно к дому, но вдруг останавливается, всего на секунду, и оборачивается. Оборачивается, но сзади никого нет.

Другой жизни она не помнит. Жизнь стерла сама себя, замела собственные следы. На высокой сосне каркает ворона. Как будто поет:

Стучат колеса: тук-тук-тук,

И вертится земля,

И нет назад пути, мой друг.

Кар-кар-кар.

23.

Господи, Ты велел нам плодиться и распространяться на земле. Мы сделали, как Ты велел, мы заполнили землю. Она теперь нами переполнена.

Но что нам делать дальше?

Пия временами сама удивляется, что она еще не впала в полную депрессию из-за того, что у нее до сих пор нет детей. На самом-то деле она, как и прежде, мечтает, как будет жить с отцом своего ребенка, как они будут влюблены друг в друга, и всякое такое. В этом смысле она придерживается довольно консервативных взглядов. Возможно, у нее слишком высокие требования к жизни.

Быть может, ей стоило выйти замуж за первого встречного, поступить как Ольга в «Трех сестрах» Чехова. Ведь замуж выходят не из любви, а только для того, чтобы исполнить свой долг. Так, по крайней мере, думает Ольга. Ольга бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек.

Пии следовало бы рассуждать точно так же. А то она слишком много о себе думает и слишком многого ждет. Бывает, она встречает бывших одноклассниц, которые представляют ей своих бойфрендов. Чаще всего Пия сначала вздрагивает при знакомстве, потом улыбается, протягивает руку, а про себя думает: «Блин, и как ты его терпишь?»

Одноклассницы всегда говорят что-нибудь вроде того, что надо бы сходить выпить пива как-нибудь вечерком, рассказать о своей жизни, но «сама понимаешь, все некогда». И многозначительно кивают в сторону бойфренда, глупо улыбаясь.

— Еще бы, — глупо улыбается Пия в ответ, — как можно рассказывать о жизни с таким огромным членом во рту!

Нет, так она, конечно, не говорит.

Когда Сельма Лагерлеф получила Нобелевскую премию, то в приходской церкви устроили праздник в ее честь. И писательница думала, что, как виновница торжества, она может войти в зал впереди гостей, первой положить себе еду, но ее тут же поставили на место замужние дамы. Незамужняя не должна идти впереди замужних. Ее не спасла даже мировая известность, и будь у нее все Нобелевские премии на свете, это ничего бы не изменило. В самый ответственный момент Сельма Лагерлеф оказалась просто старой девой, гораздо ниже по положению любой замужней женщины.

И конечно, с тех пор мало что поменялось, сколько бы женские журналы типа «Амелии» ни печатали статей о том, как нынче стильно быть не замужем.

В принципе, чтобы завести ребенка, Пии не нужен постоянный мужчина. Достаточно было бы сесть на паром Стокгольм-Хельсинки, с кем-нибудь там перепихнуться — и все. Но ей бы хотелось быть уверенной насчет наследственности. Надо все же за фирменным стилем следить.

Когда человека поглощает кризис «мне-уже-за-тридцать-а-я-до-сих-пор-не-замужем-надо-успеть-родить-пока-еще-не-поздно», можно хотя бы утешать себя мыслью, что из любого ребенка может вырасти монстр, вроде профессора экономики Бу Сёдерстена, и хотя бы от этих рисков она пока избавлена.

Пия всегда была уверена, что у нее будут дети. В детстве у них была такая игра: они подкидывали горсть камешков в воздух и пытались поймать их тыльной стороной ладони. Сколько камешков поймаешь — столько детей у тебя будет, когда ты вырастешь.

Таков был Божий замысел. Их потомство должно было быть бесчисленным, как звезды.

Пия подкидывала камешки — и считала пойманные. Подкидывала и считала, подкидывала и считала. Она не должна была остаться одинокой.

Одинокой, как сейчас.

24.

Чего она хочет? Да ничего такого особенного: только один разочек, всего лишь на одно мгновенье выбрать не то, что она выбирает всегда. Хоть раз в жизни убедиться, что не все предрешено и предопределено. Ей предстоит прожить еще полжизни, а она уже знает ответы на все вопросы.

Ей тридцать три, и она почти умерла. Вот в чем ее проблема.

Конечно же Анна не хочет, чтобы что-нибудь ужасное случилось с ней, или с Хоканом, или с детьми, нет-нет, ни в коем случае. И вовсе она не задумывается о том, что произойдет, если Хокан вдруг умрет и она будет стоять у гроба в трауре, бледная, но несломленная, с двумя осиротевшими мальчиками рядом с собой, а все их друзья будут по очереди подходить к ней и выражать свои соболезнования и рыдать, о боже, как они станут рыдать и жалеть ее, несчастную вдову, такую стойкую, такую несчастную и такую прекрасную… Нет-нет, все это только фантазии, грезы, как когда мечтаешь о том, как тебя станут насиловать, — не приведи Господь конечно же, чтобы это случилось по-настоящему. И пусть никто не посмеет подумать, что она не ценит то, что у нее есть. На этом месте Анна на всякий случай произносит вслух, что она действительно считает себя самым счастливым человеком на свете.

Не стоит искушать Бога. Она знает, что Бог наказывает неблагодарных раком и другими несчастьями. Такой уж Он ревнивый. «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим». Он очень следит за этим.

Анне выпало счастье. Причем она не выиграла его в лотерею, она заработала его потом и кровью. И сейчас не намерена от него отказываться. Тем более что с таким лошадиным оскалом счастье нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся. Надо быть благодарной, не привередничать и ценить то, что тебе досталось.

Порой Анна жалеет, что счастье нельзя положить в банк, под небольшой, но индексируемый процент. Тогда бы она наверняка чувствовала себя защищенной. Ей всю жизнь не хватает защищенности. С того самого дня, как она, будучи семилетней девочкой, по дороге в школу просила Бога, чтобы случилось что-то необычное, и Бог повелел ее одноклассникам затащить ее на перемене в угол и жестоко избить.

Такова расплата за неблагодарность. Ведь она не довольствовалась тем, что имеет, а хотела быть особенной. Бог и одноклассники навсегда отбили у нее охоту мыслить подобным образом. Ее били тихо и сосредоточенно, словно выполняя долг. С тех пор она больше не искушала Господа.

Чтобы быть защищенной, нужно предохраняться, пусть даже на жизнь потом придется смотреть только через латексную пленку презерватива. Тогда ничего необычного не произойдет. Она будет становиться все старше и старше и в конце концов умрет в больнице, подключенная к аппарату.

Хорошо, что есть такие специальные аппараты, потому что, когда они начинают пищать непрерывно, сразу понятно, что человек умер. И тебя не вскроют раньше времени. Это особенно волнует Анну, потому что она завещала свои органы для трансплантации. Не для науки, а именно для трансплантации, — ей кажется, что это удачный компромисс со смертью. Карточку донора она всегда носит с собой в кошельке, как написано в инструкции.

Когда настанет время умирать, она наверняка будет так напичкана обезболивающими, что ничего не почувствует. В рай она войдет с затуманенным сознанием. Как бывает, если примешь рогипнол, а выспаться не успеешь, — ходишь потом целый день с тяжелой головой.

Да, благоустроенная жизнь в типовом коттедже имеет привкус рогипнола и новалуколя с ментолом. Солнцезащитный крем «Нивея», фактор 15. Лактацидное мыло без запаха. Запах свеженадетого презерватива, привкус резины во рту. Благоустроенная жизнь, в которой даже замороженная курица имеет кнопку экстренного вызова[18].

Анна так долго избегала всех возможных опасностей, что теперь границы безопасного мира сузились и спеленали ее как мумию. Как бывает, если стараешься спрятаться от холода зимой и укутываешься в одеяло с головой так плотно, что не можешь дышать.

Опасность может подстерегать где угодно.

Однажды на Канарах в караоке-баре к Анне начал приставать пьяный испанец — он улыбался и подмигивал и даже умудрился поцеловать ее в затылок. Конечно, в другой ситуации она бы никогда этого не позволила, но тут она сидела с друзьями и, чувствуя себя в полной безопасности, успела выпить и основательно захмелеть. Испанец явно хотел раззадорить ее — он вдруг неожиданно сильно и больно укусил ее. Анна от смущения улыбнулась, как всегда, своей глупой улыбкой, сказала, что она замужем, и попросила оставить ее в покое. А потом, когда испанец ушел, она страшно испугалась, что он заразил ее СПИДом.

Так что, да, жизнь полна опасностей. Take a walk on the wild side[19]. Когда Анна в поисках приключений выкурит свою первую сигарету, она немедленно вспомнит, что табак, по слухам, вызывает еще большую зависимость, чем героин, — и, следовательно, в каком-то смысле ее уже можно считать законченной героинщицей.

— Я социальный курильщик, курю лишь иногда и только в подходящей компании. Я знаю, как это вредно для здоровья, но мне так нравится нарушать запрет! Естественно, я никогда не курю при детях. Когда мне хочется немного расслабиться с сигаретой и бокалом вина, я встаю на табуретку и выдуваю дым в вентиляционное отверстие. Конечно, это не очень удобно, но нельзя же думать только о себе.

Защищенность порождает запуганных людей.

Таков ее побочный эффект. Смещаются границы опасного, невозможного. Угроза надвигается, от прежней свободы действий не остается и следа, а счастье становится все более хрупким и ломким. Из этого состоит наша жизнь, этим она ограничивается и на том заканчивается. Мы крепко пристегиваемся ремнями, у нас всегда под рукой системы торможения и подушки безопасности. Возьмите ваш страховой полис и упрошенную декларацию о подоходном налоге, добавьте туда парочку женских журналов, тщательно перемешайте, залейте спермицидной смазкой и жарьте десять минут на гриле в умеренно разогретой духовке со встроенной защитой от маленьких детей. Если же вдруг вам что-то не подошло, то в течение десяти дней с момента покупки товар можно сдать обратно, важно только сохранить чек, а чеки мы всегда храним.

Что же у них за жизнь такая? Их души так боятся умереть, что не решаются жить. Так думает Анна, лежа на своем водяном матрасе.

Она, конечно, не сама это придумала. Это Бетт Мидлер в фильме «Роза»: «Some say love it is a river…»[20]

Сама бы она до такого не додумалась.

Анна лежит на водяном матрасе и размышляет о своем невероятном счастье. Действительно, она ведь самый счастливый человек на свете, и все, что ей нужно, — это оставаться такой же счастливой, в мягкой постели и с пачкой имбирного печенья под боком.

И все же в глубине души она мечтает о чем-то совсем другом. За последние годы она в полной мере осознала свое счастье, но почему-то ей хочется сказать: «Забери все это, Господи! Я хочу сбежать отсюда, понимаешь? Хочу выбросить все, что у меня есть, хочу окунуться в пучину всевозможных несчастий! Я готова поставить на карту даже имбирное печенье. Ради чего? Зачем? Это Ты меня спрашиваешь зачем?»

Чтобы не упустить возможность пожить по-настоящему.

Что же именно она так жаждет поменять в своей жизни?

А откуда ей знать? Действительно, Анна не имеет ни малейшего понятия о том, чего именно она хочет, а чего не хочет. И от мысли об этом она всегда впадает в отчаяние.

Ее охватывает паника, когда она читает в «Амелии», что добиться чего-либо в жизни сможет только тот, кто твердо знает, чего хочет. Анна ведь никогда ничего не хотела. По крайней мере, ничего из ряда вон выходящего. Она всегда мечтала о довольно простых вещах.

Типичная центристка.

Впрочем, если бы она могла прожить свою жизнь заново, то сделала бы ровно все то же самое, — и это пугает ее больше всего. А от чего тут можно отказаться? Она получила именно то, к чему стремилась. Кому какое дело, что теперь это ее совсем не радует?

С одной стороны, не то чтобы была какая-то острая необходимость выбрать нечто иное, а с другой стороны, ее неотвязно преследует чувство, что она вообще никогда ничего не выбирала.

Как вот она выбирала второй иностранный язык в седьмом классе. Анна выбрала французский. Но как это можно было назвать выбором? Она поставила галочку напротив французского только потому, что так сделала Эва-Лена, хотя они вовсе не были подругами. Эва-Лена была самая крутая девчонка в классе. В одиннадцать лет у нее уже выросла грудь, в тринадцать она лишилась девственности, и у нее на месяц раньше, чем у других, появились джинсы «Мерилин» фирмы «Поль энд Бло». За весь период обучения Эва-Лена ни разу не обратила на Анну внимания, но именно ради нее Анна шесть лет зубрила французские глаголы.

Что есть, то есть. И ничего с этим не поделаешь.

Вот любит ли она Хокана, например? Да ей-то откуда знать, черт возьми. Бред Питт почему-то так и не объявился, а Том Круз, видите ли, был поглощен семейной жизнью с этой отвратительной шлюхой и сайентологшей Николь Кидман. А тут появился Хокан, и могло быть, кстати, хуже. Вон у Пии, к примеру, вообще никого до сих пор нет.

И все же Анна засыпает на водяном матрасе с мыслью о том, что все оказалось какой-то чудовищной ошибкой: и вся ее жизнь в целом, и семейная жизнь с Хоканом, в типовом коттедже, каждые выходные и праздники заботливо фиксируемая на пленку, словно в ней есть хоть что-то, о чем стоило бы рассказать потомкам.

25.

Хокан лежит в своей бывшей комнате, на узкой детской кровати, посреди жизненного пути, с защитной шиной во рту, чтобы не повредить случайно мосты и пломбы. Он не может заснуть, не хочет так жить дальше, не знает, что ему делать.

«7. Ранний средний возраст (тридцать — сорок лет).

Как упоминалось во введении к настоящей главе, отменено, что в возрасте тридцати лет человек начинает пересматривать свои представления о собственном будущем, и его фантазии имеют все меньше связи с реальной жизнью. Большинство людей в этом возрасте не отличается амбициозностью, даже если речь идет о возможности огромного выигрыша в лотерею или о большой любви, которая в одно мгновение изменила бы их жизнь. На протяжении многих поколений люди, достигая тридцати лет, приходят к выводу, что «настоящая жизнь» — не для них, и предпочитают довольствоваться тем, что есть. Приспособиться, так сказать, к жизни на сухом пайке. А если свобода и возможности человека к тому же ограничены к этому возрасту супружескими отношениями, детьми, семейным бюджетом, это может приводить к неожиданным приступам паники, вызванным ощущением, что человек попал в ловушку и жизнь его закончилась».

Вот что, оказывается, пишут. Да, прямо так и пишут. Хокан снова и снова перечитывает абзац.

Самое обидное — это что твои проблемы абсолютно типичны. Даже самые болезненные и тяжелые твои переживания ничуть не оригинальны.

Хокан лежит в своей бывшей комнате, на своей детской кровати, и хочет умереть. И это, как теперь выясняется, совершенно обычное дело.

Все твои самые потайные страсти, вся самая сокровенная правда о твоей жизни, — все то, что ты вынашиваешь, лелеешь в себе, невзирая на беды и лишения, — все это изучено, сформулировано и сведено к нескольким фразам в книжке по психологии.

Сплошная математика. Механика. Автоматика. Колеса стучат, сцена вращается, извивается червем на крючке, вертится, как планета Земля. Все происходит по давным-давно заведенному порядку.

По закону сообщающихся сосудов.

— Посмотри на небо и сосчитай звезды.

— Господи, но я не могу сосчитать звезды!

— Конечно не можешь. Просто смотри на них.

Хокан кричит, что уходит от нее. Отныне у него будет своя жизнь. Она не может сделать ничего, чтобы он передумал, она может только встать у него на пути, вцепиться в ручку входной двери и изо всех сил упереться, чтобы помешать ему открыть дверь. И все равно она прекрасно знает, что он сильнее и сопротивляться бесполезно.

Он уходит, и она не в силах этого изменить.

Она держит дверь и упирается ногами, она стоит в одних носках, она не отпускает ручку, она до предела напрягает мышцы, она вся — на пределе своих возможностей, а он все равно открывает эту дверь, без каких-либо видимых усилий, и собирается уйти.

Она борется за свою жизнь в прихожей, среди ботинок и верхней одежды — своей, его, детей. Он кричит, она что-то кричит в ответ. Они шипят, как рептилии, бросаются друг на друга, дерутся. Они переходят грань и говорят друг другу такие вещи, которые простить нельзя; они кричат слова, которые никто не должен слышать, но которые обратно не возьмешь.

Стоишь потом и переводишь дух. Немного растерянно. Осознавая, что все. Чувствуешь, что человек стал тебе по-настоящему чужим. И дверь открыта, и Хокан наконец уходит.

Анна говорит: скажи, что ты не имел этого в виду. Скажи, что все будет хорошо.

Анна говорит: ну не смотри на меня так.

Анна говорит: сейчас мы все обсудим, как взрослые люди, и пообещаем любить друг друга, пока смерть не разлучит нас. И никогда не будем больше кричать.

Анна говорит.

Раз за разом Хокан проигрывает в голове эту сцену. Картинку того, как все должно произойти.

Анна, разумеется, убита горем, она в отчаянии, она кидается к его ногам, а он победоносно возвышается над ней, он непоколебим. Анна рыдает, но ее слезы его не трогают, он выносит ей приговор, словно пускает меткую стрелу, он замолкает, он уверен в своей правоте, он ясно мыслит и четко формулирует. Он высказывает Анне все, что думает, и голос его звучит твердо и уверенно.

Хокан лежит в бывшей детской, в тесной кроватке, и все время упирается головой в стену. Раз за разом, снова и снова он прокручивает в голове этот сценарий.

И картинка с каждым разом становится все более жуткой: вот он открывает дверь и уходит, Анна не может его остановить, теряет равновесие, падает в прихожей среди обуви и курток. Они прокричали друг другу то, что не простят; они сказали вещи, которых люди не должны говорить.

Хокану не хочется, чтобы это сбылось, — то, что он представляет с такой ясностью. Он хочет, чтобы несбыточное не сбылось.

Но он не сможет помешать свершиться тому, что должно. Он знает, что именно так все и произойдет: ведь он сильнее, а Анна всегда ходит по дому в одних носках, и поэтому, когда он откроет дверь, она выскочит за ним на улицу и поскользнется.

Если бы она носила тапочки, она бы не упала.

Хокан усилием воли пытается домыслить Анне тапочки, пытается их материализовать и надеть ей на ноги. Отчаянно старается вообразить себе женские домашние тапочки, которые подошли бы Анне, но может представить только туфли, в которых она точно так же поскользнется.

Он знает наперед, как все будет.

Хокан сидит за письменным столом в своей бывшей комнате и рассматривает их с Анной свадебную фотографию: они стоят перед своим новым домом. Они поженились в мае, сразу, как только переехали в типовой коттедж. Решили в общем-то пожениться, если уж взяли на себя такие серьезные финансовые обязательства.

На фотографии перед домом цветут желтые нарциссы. Хокану невольно приходит на ум, что они с Анной похожи здесь на двух сторожевых собак перед порогом. Анна — колли, а он такса. Колдунья превратила их в собак. И Хокан не знает точно, добрая это была колдунья или злая. И стали они с тех пор снова собой или нет.

Они позируют перед камерой. В саду цветут желтые нарциссы. За их спинами — только что купленный типовой коттедж, и закат, и сад с желтыми нарциссами, и будущее, которое их ожидает — такое же, похожее на обои в дачном доме.

Хокан гладит фотографию. Анна и Хокан. Колли и такса. Застыли на картинке, не в силах пошевелиться. Ему кажется, они на самом деле так там и остались — в ожидании будущего, которое исчезает, как и солнце у них за спиной. Но солнце снова взойдет, как взошло тогда, на следующий день. Времена года сменяли друг друга. Хокану хотелось бы здесь сказать что-нибудь хорошее, о любви, но он молчит. О чем он вообще может говорить с уверенностью?

Может быть, на фотографии только чучела Анны и Хокана? Чучела в темных очках. Очки против солнца, которое заходит у них за спиной, а они не в силах обернуться. И в их глазах, закрытых темным стеклом, не отражается ничего. Хокан думает, что если бы кто-то прикрепил к их лапкам колеса, они укатились бы прочь.

А так они не могут пошевелиться. На фотографии, как и сейчас.

Не могут даже вздохнуть.

Они застыли.

Хотя могли бы отражать солнце.

Отцу Хокан не стал говорить, что ушел от Анны.

И конечно, ничего не сказал детям.

Никому на свете Хокан не сказал, что они с Анной расстались.

Ни Анне, ни отцу, ни детям.

Он просто решил с детьми навестить отца в Вэрмланде на праздниках. Обычное дело, ничего примечательного в этом нет. Так что, можно сказать, ничего и не изменилось.

Мир перевернулся, но никто об этом не узнал. Потому что не нашлось слов, чтобы об этом рассказать.

Пять дней Хокан прожил, зная, что ушел от Анны, что разрушил свою прежнюю жизнь, что теперь он один, что они больше не вместе. При этом они каждый из этих пяти дней созванивались и говорили. Хокан даже не намекнул, что что-то произошло.

Это рассказ не о том, что произошло. А о том, чего не произошло. О том, что составляет большую часть жизни наших героев.

Правдивая история о том, чего не случилось.

Вроде той заметки в газете — несколько лет назад писали, как на военных учениях в Норвегии произошла ошибка и чуть не началась ядерная война. Русские тогда едва не нажали на кнопку. Весь мир был на волосок от гибели. Но ничего не произошло.

Это тоже история о том, чего не случилось. Пустяк. Не более, чем заметка в старой газете. Это почти не считается.

Такая вот правдивая история.

26.

Кажется, сердце вот-вот выскочит из груди. Анна медленно набирает номер телефона, записанный на мятом листочке. Она за эту осень часто, оставшись одна, доставала и разглядывала этот листок, и все-таки она внимательно проверяет каждую цифру перед тем, как нажать кнопку. Каждое движение указательного пальца — измена. Уже одно то, что она сохранила этот номер, — бунт и предательство.

Раздаются длинные гудки. У Анны несколько раз до икоты перехватывает дух, пока она ждет, когда на том конце провода раздастся голос. Рука, в которой Анна держит трубку, вся липкая от пота. Анна прижимается к трубке так плотно, что ухо начинает болеть. Гудок, другой, третий, четвертый. Анна изо всех сил надеется, что никто не ответит. Тогда она спокойно повесит трубку и скажет себе, что вот она же попыталась. И на этом все закончится.

Включается автоответчик. Слава богу: значит, его нет дома.

— Вы позвонили Андерсу. К сожалению, я не могу сейчас ответить. Оставьте ваше…

Анна не хочет оставлять сообщение и собирается повесить трубку, но тут голос автоответчика прерывается и кто-то на другом конце произносит:

— Алло.

Сердце колотится так бешено, что Анна начинает задыхаться.

— Алло? — повторяет голос.

Она должна что-то сказать. Должна себя обнаружить. Должна снова дышать.

— Алло, — повторяет голос уже в третий раз, — ну же, говорите, я ведь слышу, что кто-то икает.

Хокан с детьми уехали на следующий день после Рождества, и в тот же вечер Анна отправилась встречаться с человеком, которому сейчас звонит. Одна, без подруг. «Без свидетелей», — как она это про себя назвала.

Она купила пачку сигарет «Бленд Ультра» и зарядилась вишневым вином — для храбрости и чтобы слегка расслабиться.

Они договорились встретиться в ресторане, в котором, она точно знала, им не попадется никто из знакомых Анны, в той части города, где она почти никогда не бывала.

Вот она — Анна, которая не боится риска. Не боится нарушить тишину.

Анна хочет совершать неожиданные поступки. Анна любит новые впечатления. Хокана это всегда раздражало. Он хочет, чтобы ничего не менялось. Даже компакт-диски он покупает только с теми записями, которые у него уже есть на виниле. Nice price. Точно знаешь, что покупаешь. Надо быть верным старым друзьям — так он это называет.

Быть верным старым друзьям — значит остерегаться новых.

Но сейчас Хокана нет рядом. Ее никто не одергивает, не ограничивает ее свободу, не сдерживает ее устремлений.

Сейчас она лицом к лицу с чем-то новым.

С его глазами что-то не то. Взгляд одновременно дружелюбный и испытующий. Какого они цвета? Светло-зеленые, почти желтые, и зрачки блестят, как черные жемчужины. Странные какие-то глаза, и нос тоже странный, и улыбка.

Может, конечно, она выпила слишком много вина. Но глаза действительно странные.

Манера говорить у него тоже необычная: с его губ не сходит легкая, чуть вызывающая улыбка, как будто всему, что он говорит, можно верить лишь наполовину. Как будто намекает, что, быть может, влюблен, но не уверен, что ему это нужно. И если она хочет его понять, ей нужно нырнуть поглубже — туда, где до дна не дотянуться, а он не обещает прийти ей на помощь, начни она тонуть. Или обещает? Какие же странные глаза…

В начале свидания он был в маленьких круглых солнцезащитных очках с коричневыми стеклами. Словно он знал про странный магнетизм своего взгляда и хотел смягчить эффект. Именно из-за его глаз Анне так недоставало мужества, когда она набирала номер. Из-за его странных светло-зеленых, почти желтых глаз.

То, что он не снял темные очки, не кажется ей удивительным. Это как будто само собой разумеется. Как будто он хочет, чтобы Анна сперва немного привыкла. Поэтому она сидит и рассматривает его губы и его белоснежную улыбку.

Когда им приносят заказ, он наконец снимает очки и убирает их в нагрудный карман. Потом он заглядывает ей в глаза — и не отводит взгляд, смотрит долго и серьезно.

Бонус, думает Анна, он позволяет мне смотреть ему в глаза и сам тоже смотрит на меня, прямо на меня, и он видит сильную и прекрасную Анну — ту женщину, которая во мне скрыта.

Может быть, это все вино. Может быть, это любовь. Может быть, в ней проснулась прекрасная, сильная Анна, неукротимая, как стихия. Да, похоже, все именно так.

Они выходят из последнего автобуса, держась за руки, и бредут по району типовых коттеджей. Анна замерзла, и Андерс накинул ей на плечи свой свитер. Он поглаживает ее руку большим пальцем. Его ладонь — теплая и твердая. Все происходит не по-настоящему. Как в кино.

На улице так холодно, что изо рта у них идет пар, словно табачный дым.

Анна чувствует себя подростком. Как будто все только начинается. Перед ними раскинулась неизвестная земля, над ними — ничего, кроме звезд. Никакого мрачного и грозного Бога, который бы ее поучал и наказывал.

На секунду Анне становится не по себе от мысли, что они могут встретить кого-нибудь из ее знакомых, но она слишком пьяна, чтобы тревога овладела ею всерьез.

Навстречу идет человек с собакой. Крайне маловероятно, что это окажется кто-то знакомый. Риск, которым можно пренебречь, как любит говорить Хокан. Он всегда был сторонником использования ядерной энергии.

Но так же как ядерные реакторы, как известно, иногда все-таки взрываются, так и человек с собакой оказывается знакомым. Это Хультгрен, который живет в одном из соседних домов. Проходя мимо него, Анна не выпускает руку Андерса. Только почему-то улыбается, смущенно и беспомощно.

Хультгрен вытягивает голову, кивает и восклицает «Привет!» гораздо громче, чем требуется. Затем выдерживает паузу и недоуменно смотрит на них, словно говоря: «Ах, вот, значит, как оно…» и «Да ладно, не беспокойтесь, я сам придерживаюсь таких свободных взглядов, что даже не помню точно, как меня зовут. А моей жене вообще нравится Рикард Вульф!»

Собака, которую Хультгрен держит на поводке, — довольно жирный лабрадор.

Хультгрен и лабрадор Хультрена очень похожи друг на друга.

Когда они прошли, Анна оборачивается, чтобы посмотреть, обернется ли сосед. Но тот не оборачивается. И Анна все равно слишком пьяна, чтобы испытывать угрызения совести.

Андерс как будто вовсе не обратил на встречу с Хультгреном никакого внимания. Он идет себе и держит ее за руку. От их дыхания поднимается пар, словно табачный дым.

Анне интересно, о чем Андерс сейчас думает. Вот ровно сейчас.

— О чем ты сейчас думаешь?

— О том, что мы идем по улице, — отвечает он.

Надо же, думает Анна. А ведь и правда.

Когда они заходят в дом, Анна не начинает извиняться за беспорядок. В любом другом случае она бы стала это делать, совершенно автоматически. Но не сейчас. Сегодня она поступает так, как обычно не поступает.

Анна берет Андерса за руку и ведет его по дому.

Вот подвал. Мы собирались сделать здесь сауну, но все руки не доходили. А вот наша гостиная. Да, мне тоже нравятся эти подсвечники. Вот терраса. Летом здесь очень красиво. Окна выходят на запад, и где-то до половины восьмого в доме всегда солнечно.

В какой-то момент Андерс спрашивает, зачем она все это ему показывает. Анна отвечает, что не знает.

Наверное, ей хочется, чтобы он узнал, какая она на самом деле, и для этого ей нужно показать ему, что у нее есть.

Она — то, что она нажила.

Ей столько всего хочется рассказать ему, но, когда она пытается начать говорить, выходит, что сказать ей нечего.

Андерс говорит, что он, кажется, влюблен. И что раньше с ним такого никогда не было.

Анна не говорит, что ей кажется, что она влюблена. Это прозвучало бы глупо. Вместо этого она старается как можно загадочнее улыбнуться и позволяет ему утонуть в своих глазах.

И в ту же секунду любовь ударяет ей в голову. Сносит ей голову.

Если, конечно, это любовь, а не вино. Но как тут поймешь?

Теперь она узнает, как это случается. Раньше с ней не приключалось ничего подобного. Она никогда не приводила в дом чужого мужчину вот так, как сейчас.

Наверное, сейчас в самый раз заняться сексом. А то будет как-то странно. Да, определенно они должны заняться сексом.

Вообще, это он должен проявить инициативу. Вся ее решительность ушла на то, чтобы привести его домой. И вот он здесь. Больше ей ничего не надо.

Но если он захочет секса, так тому и быть.

Анна начинает прикидывать. Если дело дойдет до секса, не подниматься же им специально за этим на второй этаж. Вышло бы как-то неловко.

К тому же по дороге в спальню им пришлось бы пройти мимо детской, а это было бы еще более неловко.

Анна вспоминает про диван в гостиной. Можно заняться сексом на диване в гостиной!

Если он, конечно, хочет. Пусть решает сам. Ей-то все равно.

Но все-таки она говорит:

— Давай сядем на диван.

И они садятся.

Хопа! — думает Анна. — Вот мы и на диване.

Она дважды откашливается и спрашивает, не хочет ли Андерс чаю. Надо же что-то предложить. Он отвечает, что да, было бы неплохо. Надо же что-то ответить.

Они сидят на диване, пока чайник закипает, и не знают, что бы сказать. Потом Андерс откашливается, Анна тоже откашливается, и как-то очень быстро — она даже не успевает понять, она ли к нему подвинулась или он к ней, — они начинают целоваться.

Потому что это неизбежно.

Это должно было случиться.

Анна не помнит, когда ее последний раз целовал кто-нибудь, кроме Хокана, она понимает, что чайник закипел, но остается с Андерсом, она слышит, как бурлит вода, но ее охватила другая жажда, которую она утоляет с жадностью изголодавшегося животного, она слышит чайник на кухне, но происходящее здесь гораздо важнее, потому что это происходит не по-настоящему, не с ней — так думает Анна и остается лежать на диване, пока чайник выкипает на плите.

Она отмечает про себя множество разных вещей, лежа с закрытыми глазами и целуясь с Андерсом: что во рту у него привкус кофе, что волосы у него гуще, чем у Хокана, что кожа его пахнет ванилью.

Что это ровно то, чего она хочет.

Ей в спину впивается что-то острое и твердое. Анна догадывается, что это деталька от конструктора «Лего», затесавшаяся между диванных валиков; Анне кажется, что она сходит с ума; Анне кажется, что она умрет, если он оставит ее сейчас.

И вдруг Андерс резко встает с дивана. Он говорит, что это все неправильно. Что он не может так поступить с Хоканом.

Так он и говорит. Анна ничего не понимает.

Он говорит, что это плохо кончится, что у него все равно нет шансов, что она никогда не предпочтет его Хокану.

Постойте, постойте! Все должно было быть совсем не так!

Андерс поправляет одежду, проводит рукой по волосам.

— Ты никогда не оставишь ради меня все, что у тебя есть, — говорит он, и голос его звучит на удивление трезво. Он внимательно смотрит на нее своими светло-зелеными, почти желтыми глазами.

Что она может возразить? Он прав. Анна лежит на диване у себя в гостиной, в юбке и в лифчике, ей в спину впивается деталька от «Лето», и она чувствует себя полной идиоткой. Ей совершенно нечего ему возразить.

Она только знает, что, если он уйдет, она не сможет этого вынести.

У нее экзема на коже. Он видел ее экзему! Он что, не понимает, как сильно она доверилась ему?

Анна притягивает его к себе, они снова обнимаются, ей хочется шептать ему на ухо приятные слова, чтобы он знал, как он ей дорог, и это было бы правдой, но сперва она слишком долго колеблется, а потом становится слишком поздно.

И когда момент упущен, Анна просто спокойно лежит в его объятиях, а он гладит ее по голове. Она не знает, почему он стал гладить ее по голове. Так же как не знает, почему начала плакать.

Как-то само собой получилось. Правда, это была всего лишь одна слезинка, одна-единственная, скатилась по щеке, но Андерс заметил и спросил, часто ли она плачет.

Как-то скептически звучит, нет? Даже немного издевательски.

Теперь он будет думать, что Анна разыгрывает перед ним спектакль, что ее слезы — шантаж. Какого черта…

Анна собирает все свое мужество и произносит:

— Я хочу, чтобы ты остался!

Но момент упущен, ее сил уже не хватает.

Он смотрит на нее с грустью и говорит, что это было бы слишком просто — переспать сейчас, а потом разойтись и сделать вид, что ничего не было.

Анна садится на диване, бледная и некрасивая, ей становится холодно. Надо включить батарею потеплее.

Неужели мы так дешево стоим? — думает она.

С этим невозможно смириться. Разве все может вот так закончиться?

Батарею потеплее.

Анна может сказать, что готова развестись с Хоканом. Но почему-то не говорит. У нее стучит в висках. Надо включить батарею потеплее. Она почти не слышит, что говорит. Хочет сказать что-то важное, но не находит нужных слов. Не может подобрать ни одного правильного слова. Он должен понять, что эта ночь — особенная и дело тут вовсе не в том, что ей захотелось потрахаться.

Она вовсе не…

Она в отчаянии.

В полном отчаянии. Он что, не понимает?

Ей становится страшно при мысли, что даже один разочек, на одно короткое мгновение ей так и не удалось выбрать не то, что она выбирает всегда.

Она хотела один-единственный раз в жизни, на одну-единственную растреклятую ночь притвориться, что не все предрешено и предопределено. Что решения приняты не сразу за всех, что не все в ее жизни установлено и заведомо ясно. И что же??? Вот она сидит на диване, знает заранее ответы на все вопросы и на сто процентов уверена, что все будет именно так, как будет.

Она спрячет эту ночь в самый потайной уголок в своем сердце, куда никто не заглядывает, и будет хранить память о ней как самое драгоценное сокровище. Вот что она хотела сказать Андерсу. Но не сказала.

Она дала ему уйти, потому что не могла ничего изменить.

И все в ее жизни предрешено и предопределено. Все решения уже давным-давно приняты.

Он точно так же заранее знает ответы на все вопросы. И понимает, что шансов у него нет.

На дорожке перед дверью лежит опавшая листва, чуть присыпанная снегом, и Анна позволяет ему уйти, потому что ничего не может сделать, кроме как потеплее включить батарею после его ухода, потому что она замерзла.

27.

Они все же договорились увидеться снова, и Анна сказала, чтобы Андерс не удивлялся, если она позвонит ему уже завтра.

Она позвонила в тот же вечер. Через пять минут после его ухода. Потому что ей ужасно захотелось услышать его голос. Когда включился автоответчик, она сказала:

— Привет. Просто хотела пожелать тебе спокойной ночи.

Черт.

Она потом сама будет рада, что он ушел. Ведь это значит, что здравый смысл восторжествовал.

Поднимаясь по лестнице в спальню, она машинально натянула на себя кофту. По дороге бросила детальку от «Лего» на кровать Йеспера. Затем посмотрела на часы и обнаружила, что уже половина четвертого. Боже мой, надо же скорее спать!

Нетрахнутая и не изменившая мужу, Анна устроилась на своем водяном матрасе. Она была уже почти рада, что Андерс не остался. Ведь так будет лучше для всех.

Это хорошо, чертовски хорошо, что между ними так ничего и не было.

Если он позвонит завтра, она поблагодарит его за рассудительность.

Он, правда, не позвонил. И Анна тоже не позвонила.

Никто из них не позвонил.

Хотя нет. Он позвонил, чтобы попросить прощения за случившееся. Сказал, что, видимо, был слишком пьян.

Анна ответила, что не стоит извиняться.

— Ну, значит, все в порядке? — спросил он.

— Все так, как и быть должно, — ответила Анна.

Потом они договорились как-нибудь созвониться и поужинать вместе или сходить куда-нибудь. И больше ни о чем не говорили. Повесили трубки.

Ей нужно как-то пережить этот переломный период. Она наберется сил и оставит тех, кто не дал ей того, что ей нужно. Она найдет тех, кто ее полюбит и оценит.

От такой тоски люди зажигают звезды.

Анна кладет трубку и еще долго сидит у телефона, сложив руки на коленях. За окном и в доме сгущаются декабрьские сумерки. Скоро нужно будет встать и зажечь свет. Но еще рано. Еще можно посидеть в полумраке, наедине со своими непринятыми решениями и непрожитой жизнью. Анна думает: что же теперь делать? Просто жить дальше?

Просто жить дальше, как ни в чем не бывало. Забыть о том, чего так и не произошло. Дверь приоткрылась — и тут же закрылась снова. Ничего не случилось. С годами все выветрится из ее памяти, смешается и станет ненастоящим. Времена года будут сменять друг друга, и сознание ее станет тусклым от дождя и солнца, а снег сокроет и похоронит то, чего не было. Несбывшееся не сбылось.

Ей нужно всего лишь как-то выдержать, переждать это время.

Сейчас она чувствует, как оно заранее натирает ей мозоль. Быть может, с годами песчинки превратятся в жемчуг. А пока что ее поглощает отчаяние — огромное, как космос, в котором мерцает все то, чему не суждено было сбыться. Она так хотела сорвать запретный плод, но не смогла дотянуться до ветви.

Что ж, значит, остается жить по-старому. Спокойно двигаться дальше, спокойно приносить себя в жертву. Не покидать бомбоубежище со складом консервов. Не покидать ни в коем случае.

Наверное, так и надо. Скорее всего, да. Почти наверняка. Господи Иисусе Христе, смилостивись над нами!

Подумать только: она могла бы заставить стольких людей страдать, и ради чего? Если бы она получила свой запретный плод, даже не зная, нужен ли он ей, что было бы дальше? Нет, он не мог ей достаться.

От такой тоски люди зажигают звезды.

Песчинки натирают ей мозоль.

Надо просто как-то пережить это время.

Как там сказал Андерс?

Что сказал Андерс?

«Кажется, я влюблен… Но ты никогда не оставишь ради меня все, что у тебя есть».

Он сказал: «Оставь все, что имеешь, и иди за мной».

Он имел право этого требовать. «Оставь все, что имеешь, и иди за мной».

И Анна отошла с печалью, потому что у нее было большое имение и она не хотела его терять.

Анна в раю, а в раю надо быть очень осторожным. Господь показал ей запретный плод, и если она его вкусит, ее выгонят и врата рая закроются для нее навсегда.

Человек не должен искушать Господа. Поэтому лучше вообще ничего не делать. Не нарушать хрупкий порядок рая. Даже не помышлять о запретном плоде.

Анна сидит в коридоре, около телефона, в пустоте, облокотившись о деревянные перила лестницы. Декабрьский мрак окутывает ее, делает невидимой, и перила кажутся решеткой за ее спиной.

Анна в раю.

В раю лучше не рыпаться.

28.

Вчера вечером Пия сидела в баре, и за соседним столиком оказался молодой парень, лет восемнадцати. Он держался немного жеманно и говорил с заметным эстерготским акцентом. Он только что приехал в Стокгольм из Моталы и сейчас рассказывал своей спутнице — а заодно и всем заинтересованным окружающим, — что на могиле Эдит Пиаф написано… что бы вы подумали? — «Non je ne regrette rien».

— Ты в курсе, что это значит? — спросил он с серьезным видом. — Это переводится как «Я не жалею ни о чем».

— Ух ты! — воскликнула его спутница. — Здорово!

Жеманный юноша важно кивнул и добавил еще более серьезно:

— На моей могиле будет написано то же самое. «Non je ne regrette rien».

Пия с трудом сдержалась, чтобы не треснуть его в этот момент по башке книжкой, которая была у нее в руках. Что такого успел натворить этот восемнадцатилетний шкет у себя в Мотале, чтобы обещать об этом не жалеть?

Что он вообще знает о сожалении, о раскаянии? Коль скоро человеку дана лишь одна жизнь…

У Пии нет работы, нет парня, нет собственной квартиры, зато она закончила факультет культурологии. А еще она, как и все ее поколение, уже в двадцать пять лет начала откладывать деньги в пенсионный накопительный фонд, чтобы смотреть в будущее с большей уверенностью. И что же это за будущее?

К этому моменту она должна была уже родить ребенка, завести себе персонального банкира, устроиться в жизни как-то получше.

Каждый раз, поднимаясь на лифте домой, она рассматривает себя в зеркале и бормочет, словно мантру:

— Черт, до чего же я страшная! До чего же страшная!

На часах 14:22. На улице тихо и пасмурно. С самого Рождества на улице тихо и пасмурно. За весь день ничего не произошло. Ничего и не произойдет. День теряет свои возможности, утрачивает свою энергию, разряжается словно батарейка.

Пия читает вечернюю газету. Там снова пишут про Йессику Гедин[21]. Образ Йессики Гедин преследует Пию всю жизнь.

У нее роскошные волосы. Она невероятно умна. У нее красивые большие десны. Йессика Гедин стала тем, кем Пия не стала. У Йессики Гедин есть все, чего нет у Пии. Йессика Гедин — молодая, эффектная, успешная, знает себе цену, не стесняется своих связей, своих родственников, своих пристрастий, своей удавшейся жизни.

— Надо не бояться пиарить себя! — призывает Йессика Гедин и улыбается, обнажая всю сотню своих ровных белых зубов.

А Пия в это время сидит в своей ужасной съемной квартире и кусает локти.

Йессика Гедин стала тем, кем Пия стать не смогла.

Она руководит издательством, выпускает газеты, ее приглашают на молодежный канал ZTV, она крута, уверена в себе и в своем будущем.

Пии хочется, чтобы Йессика Гедин была несчастлива, но Йессика Гедин счастлива.

— Надо заниматься только тем, что тебе нравится! — восклицает Йессика Гедин и встряхивает своей шевелюрой.

По ночам Йессику Гедин трахает молодой парень с красивым телом и большим членом. Это, пожалуй, помогает держаться в форме.

Часть лета она проводит на роскошной семейной даче в Руслагене, а другую часть на маленьком острове в Греции, где она с подругами снимает дом.

Йессика Гедин дружит со всеми, кто имеет хоть какой-то вес в обществе. Кстати, список VIP-персон она тоже составляет сама.

У нее нет недостатков. У нее регулярные месячные. У нее веселый и заразительный смех.

Пию просто трясет от ненависти. Пии нет в списке Йессики Гедин. Пии нет вообще ни в одном списке. Пия ничто.

День догнивает вокруг нее. Тухнет, плесневеет. Ускользает из рук.

Когда Пия была маленькая, она мечтала быть актрисой, исследователем, археологом, испытателем, садовником, поваром, пилотом, кинозвездой, художницей и даже учителем в средней школе.

Кем только она не мечтала стать.

Единственное, кем она не хотела стать, это тем, кем она стала.

— Главное — это всегда оставаться собой! — призывает Йессика Гедин и заливается смехом.

А как узнать, кто ты? И, к слову, разве мы и не остаемся сами собой в любом случае, всегда?

Беда, скорее всего, в том, что ты — это кто-нибудь унылый, капризный, некрасивый и вечно всем недовольный, и поэтому оставаться собой вовсе не хочется.

Пия была собой всю свою жизнь. Ничего интересного из этого не вышло.

Она предпочла бы быть Йессикой Гедин.

29.

Одну попытку поговорить с отцом откровенно Хокан все-таки предпринял.

Уложив детей спать после обеда, Хокан выходит на улицу. Отец убирает с участка шишки — одно из множества бесполезных занятий, которым он всецело себя посвятил. На дворе декабрь, земля замерзла, и ближайшие месяцы шишки никому бы не помешали. Но Хеннинг относится к участку как к отрезку вселенной, за которую он несет личную ответственность. И поэтому он всегда поддерживает здесь чистоту и порядок.

Вдоль засыпанной гравием дорожки, что тянется от ворот до летнего киоска неподалеку, стоят разноцветные фонарики. Вселенная бесконечна. Но здесь Хеннинг дома. У себя дома.

Хокан подходит к отцу и встает рядом. Хеннинг замечает присутствие сына, но не произносит ни слова. Хокан чувствует себя неловко. Когда хочешь поговорить о чем-то действительно важном, начать не так-то просто. Поэтому Хокан молчит. Он хочет дотронуться до отца, но так и застывает в нерешительности. Отец продолжает собирать шишки, что-то бормоча себе под нос, и Хокану ничего не остается, кроме как идти рядом и наблюдать.

Наконец Хеннинг, по-прежнему не глядя на сына, произносит:

— Ты чего хотел-то?

Вот. Это его шанс. Сейчас Хокан должен сказать: «Хочу поговорить с тобой кое о чем. Я ушел от Анны и не собираюсь возвращаться в Эллагорд».

— Да вот, хотел поговорить, — неуверенно начинает Хокан, но отец не дает ему продолжить.

— Нет, ты только посмотри! — восклицает Хеннинг.

— Ч-что? — заикаясь от растерянности, переспрашивает Хокан.

— Уму непостижимо! — продолжает Хеннинг и возмущенно качает головой. — И как они сюда попадают? Ты только посмотри на это.

Он тяжело вздыхает, поднимает что-то с земли и показывает Хокану.

— Черт бы их всех побрал. Почему-то я регулярно нахожу тут и около мыса использованные презервативы. Удивительно! Господи, да, я понимаю, здесь очень хорошо и вообще море, но зачем это тут разбрасывать?

Хокан совершенно сбит с толку. Презервативы? При чем тут презервативы? Он рассказывает о своей неудавшейся жизни, а отец переживает из-за каких-то презервативов!

— Видимо, подростки по ночам залезают на участок и… занимаются этим прямо здесь, — серьезно рассуждает отец. — Наверняка специально дожидаются, чтобы все вокруг заснули. И как только у них наглости хватает! Причем мне ведь ни разу не удалось их застукать. Ни разу не просыпался.

— Да уж, безобразие. Не знаю, что и сказать, — мямлит Хокан.

— Я даже думал как-нибудь не ложиться ночью и проследить за ними, да что-то так и не собрался.

— М-да. Но, пап, послушай, — Хокан решил предпринять еще одну попытку, — я хотел кое о чем с тобой поговорить.

— Что ж я буду, как шпион какой-нибудь…

— Да-да. Пап…

— А еще скажут, что те, кто этим тут занимаются, по закону имеют право доступа ко всем угодьям, находящимся в частной собственности. И в общем, так оно и есть.

Хокан не знает, что на это сказать. Да отец и не ждет ответа, он продолжает говорить:

— Надо понять, где же они здесь этим занимаются. Прямо на земле — вряд ли, все-таки кругом шишки и мусор. Должно быть не слишком удобно… ну, для этого дела. Скорее всего, эти подростки ложатся прямо около воды. Да, наверняка это подростки, а кто же еще это может быть.

Хеннинг смеется.

— Сложно ведь себе представить, чтобы женатая пара средних лет совокуплялась во дворе у незнакомого человека, на свежем воздухе, так сказать.

— П-пожалуй, так, — запинается Хокан.

— Чаще всего презервативы валяются внизу, около камня, что на мысе. Должно быть, там удобнее. Есть куда голову положить.

Отец держит презерватив кончиками пальцев.

— Конечно, надо предохраняться, от СПИДа, например. Но — не знаю… Не думаю, что те, кто занимаются сексом в такой дыре, как наш Коппом, могут кого-нибудь чем-нибудь заразить. Если такие и есть где поблизости, то это уж где-нибудь в городе, в Карлстаде. За последние пятнадцать лет в Швеции зарегистрировано 1250 ВИЧ-инфицированных гетеросексуалов. Только 200 из них являются шведами. Остальные 1000 зараженных — приезжие, в первую очередь из Африки. Так было написано в одной заметке, которую я тут вырезал из газеты. Прямо какую-то гордость чувствуешь, да? Здесь, на далеком свободном севере, можно трахаться, не рискуя заболеть СПИДом, и к тому же на участке Хеннинга Лагерквиста, с видом на море!

Хеннинг смеется и отправляется с презервативом к мусорному контейнеру.

— Ну, так о чем ты хотел поговорить? — спрашивает он, вернувшись к Хокану.

— Да нет, — отвечает Хокан. — Ни о чем, собственно. Наверное, дети уже проснулись, пойду посмотрю.

Хокан идет к дому. Больше он не станет искать случая поговорить с отцом.

Хеннинг даже не смотрит ему вслед, он продолжает уборку участка.

— Приятно все-таки иногда перекинуться парой слов с сыном, — бормочет он про себя.

Если Хокан ни о чем глубоко не задумывается, то кажется, что все не так уж плохо. Если оборвать все мысли, прекратить их думать. Иначе он начинает думать обо всем одновременно, и у него сразу же сводит судорогой живот.

Хокан лежит в мальчишеской кроватке в своей бывшей детской и пытается не думать о том, о чем думать надо. Вместо этого он думает: Господи, не позволь ненависти истерзать мою душу.

Хокан никому не рассказал, что он ушел от Анны.

Ни отцу, ни детям, ни Анне.

Он так и не написал письмо, которое хотел написать. Он собирался здесь подумать о многом, но так и не смог.

Письмо, которое он собирался написать, он так и не написал.

Все, о чем он собирался подумать, он так и не подумал.

Не совершил задуманное.

И уход его тоже не случился.

Все сложилось так, как сложилось. И значит, они будут жить, как прежде.

Их брак распался на целых пять дней, но никто об этом не узнал.

На следующий день, утром 31 декабря, как они и условились, Хокан посадил детей в машину и отправился домой в Эллагорд.

30.

Когда Хокан с детьми садились в машину, отец вышел их проводить.

Хеннинг отчего-то часто моргал. Он стоял молча, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Хокан упаковывает вещи в багажник и пристегивает детей в детских креслах.

Он подумал, что надо бы что-то сказать, например, чтобы Хокан был осторожен на дороге и что было мило повидаться.

— Ты уж давай, — медленно произнес он, — езжай осторожнее.

— Конечно. Поедем очень осторожно, — ответил Хокан.

Вот и поговорили. Больше никто ничего не сказал.

Машина развернулась на площадке перед домом и уехала. Хеннинг еще долго смотрел им вслед. Потом пошел в дом.

На ужин Хеннинг разогрел себе блинчики. Он подумал, что стоило бы позвонить сыну — узнать, как они доехали, и пожелать счастливого нового года. Но он не делает этого. Он наливает себе чаю и перечитывает письмо на тему перехода на летнее и зимнее время, которое написал в газету.

«Европейские политики уже высказывались на тему ежегодного перевода часов на зимнее и летнее время. Необходимо либо круглый год придерживаться времени, на час-два опережающего солнечное в каждой стране, либо следовать нормальному времени, соответствующему солнечному. Графики же работы могут устанавливаться на каждом предприятии произвольно, как и было до 1980 года, если кому-то уж очень хочется каждую осень и весну менять рабочий режим. Существующая система с переводом часов и устойчивым рабочим графиком безусловно себя изжила».

Хеннинг откладывает ручку в сторону. Он недоволен. Ему не нравится, что у него получилось. Письмо написано уже неделю назад.

Он вспоминает об Эрике Нильсоне. Интересно, как бы тот сформулировал свои мысли на его месте? Вот было бы хорошо, окажись он тут сейчас. Им бы нашлось о чем поговорить.

Когда Хеннинг заканчивает мыть за собой чашку и последний раз за день вытирает стол, он замечает, что ему непривычно тяжело дышать. Но это такое еле ощутимое изменение, просто маленькая неприятность, — можно не обращать внимания. Как будто изъяли что-то важное… Да не стоить брать в голову.

Перед тем, как выключить свет, Хеннинг оборачивается в дверях и бросает взгляд на кухню. Непромокаемая скатерть в мелкий цветочек на столе. Синие деревянные стулья. Прохладный, недавно вымытый пол с линолеумным покрытием. Чистая пустая раковина. Тщательно протертые разделочный столик, радиоприемник, хлебница. Хеннинг и сам не знает, почему вдруг обернулся, чтобы посмотреть на кухню, которая чисто убрана и полностью готова к встрече нового дня. Будто что-то заставляет его еще несколько секунд стоять так и смотреть, будто он должен увидеть там нечто, чего он до сих пор не видел.

Затем он выключает свет, и кухню поглощают тени. И кажется, будто эти тени отправляются провожать Хеннинга через прихожую в спальню.

Хеннинг раздевается и складывает одежду на стуле у кровати. 31 декабря. 22 часа 15 минут.

Перед сном Хеннинг открывает книгу Дитера Странда об Улофе Пальме. Он перечитывает ее не первый раз. Когда ему надоедает чтение, Хеннинг выключает лампу в изголовье, устраивается поудобнее и почти мгновенно засыпает.

Когда смерть однажды придет за Хеннингом, он этого даже не заметит. Он будет один. Это случится ночью. Хеннинг даже не проснется, его сердце просто перестанет биться.

В день, когда умер отец Хокана, в его морозилке лежали:

22 пачки блинчиков

14 пачек рыбной запеканки

4 больших упаковки булочек для гамбургера «Финдус».

Всю еду пришлось выбросить.

31.

Вообще-то они познакомились на дискотеке. Смешно сказать. Это был такой утешительный приз…

Пия отправилась на эту дискотеку, потому что там должен был появиться один придурок, а она себе внушила, что увлечена им.

За неделю до Рождества Пия пригласила придурка к себе на ужин, и за этим последовало самое идиотское в ее жизни совокупление.

Бывает, что как только партнер оказывается без одежды, ты понимаешь, что он ужасен. Это был ровно тот случай: то, что под одеждой выглядело как мышцы, оказалось жиром, да к тому же у него был отвратительный впавший пупок, наверняка заросший грязью, и одна мысль дотронуться до него пальцем внушала омерзение, хотя не совсем понятно, с какой стати вообще нужно дотрагиваться до пупка. В общем, да, это было самое идиотское совокупление.

Такое, когда в середине акта лежишь и думаешь: Господи, чем я тут вообще занимаюсь? Кто он такой? Что он делает во мне? — но вслух ничего не говоришь, потому что это было бы совсем уж странно. Ну и вообще, кому охота показаться невежливым.

Зато можно о многом подумать, пока ждешь, когда же все закончится. Что надо успеть сделать, кому позвонить, что постирать. Иногда Пия уносится так далеко в своих мыслях, что едва замечает оргазм партнера. В тот раз она думала о Папе Римском.

И все же Пия потащилась на новогоднюю дискотеку, потому что придурок обещал там быть. Альтернативой было просидеть целый вечер перед телевизором с мамой. Так что выбирать было особенно не из чего.

Если Пия с кем-то спит, она всегда убеждает себя, что это любовь, потому что трахаться с парнем, к которому ничего не чувствуешь, — это как-то цинично. А ей совершенно не хочется чувствовать себя циником.

И вот она на дискотеке, сегодня Новый год, сидит и беседует с этим жирным придурком, у которого грязный пупок, а он ее совершенно не слушает, демонстративно пялится на других и лишь изредка недовольно поворачивается и переспрашивает: «Что ты сказала?»

Пия с удивлением отмечает, что придурок становится все более и более отвратительным всякий раз, как она на него смотрит. Неужели такое бывает? В детстве они ходили в детский парк «Грена Лунд», и там, помнится, была дама, которая прямо на глазах превращалась в гориллу.

Как ей могло прийти в голову, что ее интересует этот урод? Надо же такое вообразить. Может, она спятила? Интересно, это лечится? Пия представляет себе, как вернется домой и сразу же примет душ, чтобы смыть с себя каждый след, каждое воспоминание, каждую частичку его кожи.

А пока, поскольку Пия чрезвычайно хорошо воспитана, она продолжает сидеть, вежливо улыбаться, разговаривать, разговаривать и молить Бога, чтобы ее собеседник как можно скорее сдох. Когда все доступные темы для разговора исчерпаны, они продолжают сидеть молча, и Пия улыбается еще более вежливо.

Она смотрит на часы. До полуночи еще далеко. Этот вечер, кажется, не собирается заканчиваться. Черт бы подрал эту новогоднюю ночь. У Пии уже болят щеки от того, что она все время улыбается. Она рисует в своем воображении самые ужасные сцены смерти этого придурка. Ни одна казнь не будет для него слишком жестокой.

Часы наконец бьют двенадцать. Наступает новый год. Музыка затихает, и все начинают хором отсчитывать: «…четыре! Три! Два! Один! С Новым годом!» — после этого все обнимаются и чокаются друг с другом.

Пия обнимается и чокается с придурком, как все. Они здесь, потому что Новый год принято встречать с кем-нибудь, а им обоим больше не с кем. Так что они чокаются и обнимаются, и все это так фальшиво, что Пия не знает, куда деваться.

Люди танцуют и празднуют Новый год, отовсюду сыплется серпантин и конфетти, пробки от шампанского улетают к потолку, диджей ставит «Happy New Year» группы «Абба».

Пия чувствует отвращение к партнеру каждой клеточкой и мучительно ждет, когда же закончится дискотека. Она начинает потихоньку сходить с ума от злости, но тут становится достаточно поздно, и Пия говорит, что она уже скоро будет собираться домой.

И в этот момент придурок встает и уходит.

Просто встает и уходит, не говоря ни слова!

Пия ошеломленно смотрит ему вслед. Они больше никогда не увидятся. На столе перед ней — двенадцать кружек из-под пива. Восемь его, четыре ее. И все это так унизительно, так глупо, что Пия готова зарыдать.

Она оглядывает зал. В воздухе — густая пелена сигаретного дыма. Большая часть посетителей разошлась по домам. Танцпол усеян разбитыми стаканами, пустыми бутылками, крошевом конфетти и рваным серпантином. Несколько усталых парочек еще топчутся под музыку, повиснув друг на друге. На диване у одной из стен сидит какой-то парень и смотрит на Пию.

Пия тут же отводит взгляд.

Только попробуй, зараза! — злобно думает Пия. — Не надо мне утешительных призов в без четверти три, не лезь. Хватит с меня унижений!

Но парень уже встал с дивана и направляется к ней.

Проклятье. Чтоб его. Пия не верит своим глазам, но все именно так.

Вот он уже стоит перед ее столиком, проводит рукой по волосам, поправляет пиджак, кашляет, набирает воздуха в легкие и произносит:

— Ты здесь одна?

Ты здесь одна? Ты что, для этого приперся? Самая тупая фраза на свете для завязывания знакомства.

— Да вали ты отсюда, урод, чтоб ты сдох, обезьяна похотливая! — выпаливает Пия и резко встает из-за стола. И это первые слова, которые она говорит самой большой любви в своей жизни.

32.

31 декабря.

Чистое белье разобрано и разложено по ящикам. Корзина для белья пуста. Хокана с детьми не было пять дней, и Анна успела все перестирать. Такого не случалось уже много лет.

Анна сама этому так невероятно обрадовалась, что решила заодно отмыть стиральную машину от остатков порошка и аккуратно расставить все сапоги и ботинки. Два ровных ряда с детской и взрослой обувью. И так теперь будет всегда. Чисто и аккуратно, как в кукольном домике.

Анна думает, что у нее есть под рукой все, что ей нужно в жизни, все, о чем она когда-нибудь мечтала. И это огромное счастье все это время было в моих руках, на протяжении последних нескольких лет. И вот теперь я стою и жду катастрофы.

Анна каждую минуту смотрит на часы. Счастье сделало ее нетерпеливой. Хокан рассчитал, что они вернутся к девяти. Анна так соскучилась по Йесперу и Никласу, что не может найти себе места. Целый день она придумывает себе какие-нибудь дела в детской комнате. То разбирает игрушки, хотя в этом нет никакой необходимости, то расставляет книжки. Она пропылесосила под кроватями — оказалось, что пыль там успела сбиться в огромные клочья, — лишь бы находиться в детской. Наконец она просто устраивается на кровати Йеспера и принимается листать комиксы про Бамсе. Простыни пахнут Йеспером, и Анна чуть не плачет.

Жизнь удалась. Дом с дизельным обогревателем, который очень приятно пахнет, Йеспер с Никласом, любимый человек — по крайней мере, насколько Анна понимает, что такое любовь. Они окружены устройствами, которые облегчают быт и к которым прилагаются удобные инструкции по эксплуатации, у них приятные соседи, хорошо организованный транспорт, милые коллеги по работе, уличное освещение, можно чувствовать себя в безопасности, уличные фонари на дорогах, освещена даже лыжня, супермаркет «Ика» недалеко от дома, радиобудильник с функцией отсрочки звонка, благодаря которому можно откладывать пробуждение снова и снова.

Жизнь удалась. Ежедневно передают прогноз погоды на ближайшие пять дней, чтобы они были в курсе, чтобы знали заранее, чтобы можно было планировать жизнь наперед — жизнь с дизельным обогревателем и с детьми и со стиральной машиной и с инструкциями по эксплуатации и с отпусками и с Рождеством и с задолженностью по выплате налогов, — тоже пусть будет, черт с ней, чтоб жизнь совсем уж медом не казалась, — да, с дизельным обогревателем и с детьми и со стиральной машиной и с инструкциями по эксплуатации и с дизельным обогревателем и с раком кожи и с детьми и счастье и дизельный обогреватель, дизельный обогреватель, дизельный обогреватель.

Ты тоже употребляешь вещества, при которых опасно управлять автомобилем? Для меня это дело принципа. Это превращает жизнь в приключение. В газете «Афтонбладет» был как-то целый список, я стараюсь следовать ему, делаю пометки.

Жизнь удалась, инструкции по эксплуатации, которые помогают облегчить быт, подробно расскажут о всех возможностях и достоинствах их жизни.

Вечерние газеты дают рекомендации и всегда помогут найти правильный накопительный или пенсионный фонд, отберут самых смешных юмористов, посоветуют, от какого рака лучше всего умереть. У нас такие высокие процентные ставки — вы будете поражены!

В телефоне хранятся десять номеров быстрого набора. Рабочий Анны, рабочий Хокана, детского сада, мамы Анны, отца Хокана, Пии, Фредерика и Сары — и еще три свободных ячейки.

Жизнь удалась, жизнь до краев полная счастья. Свернулась в позе эмбриона в кроватке Йеспера с комиксами про Бамсе.

В раковине размораживаются креветки. Анна устроит Хокану настоящий новогодний ужин. Она зажжет свечи, наведет уют, сделает атмосферу праздничной. Это не бог весть как сложно. Всего-навсего, черт возьми, сделать шаг навстречу.

Убедить саму себя и Хокана, что не было здесь никакого чужого мужчины из совершенно другого мира, что никто не лапал и не тискал тут ее на диване, пока на кухне выкипал чайник.

Этого никогда не было.

Она расставит все на столе, чтоб было красиво, откроет вино, приготовит креветки и авокадо, зажжет розовые свечки в подсвечниках фирмы «Иттала» и разложит повсюду салфетки.

С верхней полки шкафа Анна достает видеокассету с эротическим фильмом, которую Хокан записал с телевизора. Да, так все и будет. Полезно иногда удивить собственного мужа.

Надо только спрятать чек из «Ики», потому что авокадо стоило 9.80, и если Хокан об этом узнает, то вечер будет испорчен. Хокан покупает авокадо только на распродажах, когда три штуки за десять крон, и в принципе так поступают все, кто руководствуется здравым смыслом, кто привержен христианской этике и морали.

А вот креветки «Люкс» Хокана должны порадовать. Анна вырезала голубой купон и получила скидку на целых пять крон. Их ближайшая «Ика» желает всем счастливого нового года.

В полночь они чокнутся настоящим шампанским. Анна достала бутылку, которую они купили в «Дьюти Фри» в аэропорту Арланда, при вылете из Швеции, — Хокан где-то прочел, что там дешевле всего. После этого они протаскали с собой эту бутылку целую неделю, и каждый раз, когда они паковали вещи, она не помещалась в чемодан. Вообще-то они собирались открыть ее в 2000 году, но Анну охватило такое лихое чувство свободы, что она подумала: «Ай, да и черт с ней! Купим другую!»

Она накрыла на стол и четыре раза пыталась красиво сложить салфетки, но ничего не вышло. Потом она сходила в душ и оделась понаряднее. Она даже накрасилась — просто так, ради Хокана, хотя обычно пользовалась косметикой, только если надо было куда-нибудь идти. В конце концов, можно же иногда порадовать мужа, произвести на него впечатление, прихорошиться, зажечь свечки, создать атмосферу.

Вчера она сходила в универмаг «Оленс» и сдала аппарат для приготовления мороженого, который ей Хокан подарил на Рождество, — у нее же был чек. Вместо этого она купила себе нижнее белье из лайкры. Чтобы Хокану тоже понравилось.

Ради них.

Сексуально, но не пошло. Лифчик «Анжелика». Черные узенькие трусики стринги. Легкая изящная ночная фея. Она будет дразнящей и соблазнительной, когда Хокан вернется. Не такой, как всегда.

Последнее время они совсем редко целуются. Просто быстро чмокают друг друга. Не открывая рта: чмок-чмок. А когда занимаются сексом, сразу переходят к делу. Вся прелюдия сводится к тому, чтобы понять, хочется другому секса или нет.

А еще у Анны появилась дурная привычка. Каждый раз после секса она вздыхает и говорит «Ну вот!»

«Вот», будто «ну вот и отлично!».

«Вот», будто «ну вот и готово!».

После этого Анна идет в ванную и принимает душ. Может быть, она пытается смыть с себя Хокана?

Как бы возвращает себе чистоту?

В каком-то смысле это действительно такой протест, но все же вряд ли он направлен против Хокана. Анна думает, что это скорее против бытия в целом.

И дело не в том, что Анна не находит мужа привлекательным. Напротив. Она порой сама себе удивляется, что до сих пор считает Хокана самым красивым мужчиной из всех, кого встречала, и когда его нет поблизости, она о нем постоянно мечтает. Но мысль о сексе с Хоканом возбуждает ее гораздо больше, чем собственно секс. Почему-то настоящего экстаза у них никогда не получается. Нет, Хокан не виноват. Конечно не виноват. Господи, ну просто не получается — и все. В конце концов, когда вы прожили вместе десять лет, былого вожделения не остается, только и всего.

К тому же, не дай бог, дети проснутся.

Когда они познакомились, все было совсем по-другому. Обоим было по двадцать три. Хокан был одет в блестящий зеленый костюм на кнопках. На Анне было розовое кружевное платье, которое при каждом движении сползало с плеч.

Волосы у обоих были сильно намазаны гелем.

Сейчас, когда они смотрят на фотографии с той вечеринки десятилетней давности, им кажется, что выглядели они по-идиотски. Но в то время все так одевались.

А тогда они просто старались не отставать от своего времени. Не хотели плестись где-то в хвосте.

Их посадили рядом за столом на свадьбе. Так они и познакомились. Хокан работал вместе с женихом, а Анна была подругой детства невесты.

За праздничным ужином они выяснили, что целых три года проучились в одной гимназии, но за все это время друг друга совершенно не замечали.

— Значит, нам суждено было познакомиться только сейчас! — воскликнул Хокан, и глаза его при этом блеснули.

— Н-да, — пробормотала Анна и улыбнулась сомкнутыми губами, чтобы не обнажать свои ужасные зубы.

Они просидели рядом целый вечер. Хокан все время старался ее рассмешить, и Анна все время смеялась.

Смеялась беспомощно. Она все время прикрывала рот рукой, но это было бесполезно. Хокан все больше и больше ее веселил, а она смеялась и смеялась, и щеки ее горели, а проклятые зубы торчали изо рта как лопасти вентилятора. Она то и дело восклицала «Прости!», «О господи!» и «Ой, как стыдно!».

И смеялась дальше.

Она невольно улыбается, вспоминая об этом сейчас, десять лет спустя, когда она стоит в их общем доме в Эллагорде 31 декабря и красит губы к возвращению Хокана.

Это невозможное счастье, которое легло ей прямо в руки. Разве она его заслужила?

От старого года осталось три часа.

Все зеленые светодиодные экраны в доме показывают 21:00.

Анна открывает бутылку красного вина, усаживается на диване в гостиной и принимается ждать Хокана с детьми.

Все готово, все в лучшем виде. Креветки оттаивают, шампанское охлаждается, авокадо и лимон очищены. Дом убран, все в полном порядке.

Анна сидит на диване с прямой спиной, сложив руки, и ждет. Поправляет подушку, складывает руки на коленях, кашляет, прикрывая рот рукой, снова складывает руки на коленях. Вот-вот появится Хокан с детьми.

Это очень похоже на Анну: поверить, что дверь откроется ровно в девять, раз Хокан так сказал.

Чтобы как-то убить время, она решает включить на несколько минут видеомагнитофон и смотрит эротический фильм. На случай, если кассета попадется кому-нибудь на глаза, на ней написано «Документальный фильм про королеву Сильвию».

Два ужасных мужика уселись верхом на длинноногую девушку с взъерошенными волосами. Все трое выглядят очень уверенными в себе. Кажется, будто они просто деловито выполняют задание. В общем-то так оно и есть, думает Анна.

От соседей доносится музыка: «Last Christmas, I gave you my heart, the very next day, you gave it away»[22]. Соседи всегда шумно празднуют Новый год, запускают фейерверки и веселятся. Хокан считает, что это очень практично. Так ему можно не покупать собственных хлопушек.

В углу сохнет елка. Анна забыла ее полить. Иголки почти все осыпались. Все украшения висят на верхних ветках, чтобы Никлас не мог до них дотянуться, а сама елка крепко привязана к стене, чтобы ее не свалил кот, когда ему захочется подергать за мишуру.

Порнуха отражается в окне балконной двери. Боже, что они там вытворяют! Анна уставилась в экран.

Она никогда не могла понять одну вещь. Почему женщины в порнофильмах всегда носят высокие каблуки? Почему они не разуваются?

Хотя вообще-то все понятно. Это ведь только в Швеции и Японии принято разуваться сразу при входе в дом.

И почему девушки всегда хотят, чтобы им забрызгали спермой все лицо? Анна наливает себе еще вина. Бред какой-то. Столько времени потрачено на макияж, а потом его портят таким количеством спермы. Это что, тайная мечта всех мужчин? И Хокан тоже мечтает об этом? Может, ей стоит предложить ему сегодня кончить на ее лицо, чтобы продемонстрировать добрую волю?

Много чего вообще непонятно.

В 2000 году Анне будет 37 лет. В далеком-далеком будущем.

В эту новогоднюю ночь она сидит одна на диване в гостиной перед телевизором, смотрит порнуху, потягивает красное вино, и до 2000 года рукой подать.

Так ли она мечтала, чтобы сложилась ее жизнь? Чертов Новый год.

Анна наливает себе еще вина. Ничего, сегодня можно. Праздник все-таки. От соседей доносится музыка: «It must have been love, but it’s over now!»[23]

«Обалдеть, — думает Анна, — за десять лет они не удосужились купить новой пластинки. Вот лузеры!»

Вот сама она, например, купила новый альбом Дэвида Боуи и даже раза два его послушала.

Она делает несколько больших глотков. От вина Анна становится более красивой. Она закрывает глаза и откидывается на диване. Немного кружится голова. Ей тридцать три года. Столько же, сколько было Христу, когда его распяли. Впереди еще целых полжизни, а то и больше. Жизни с лифчиком «Анжелика», чулками на резинке Stay-up и трусиками стринги. У нее двое детей, ради которых стоит жить. «Как прекрасно иметь что-то более важное, чем ты сам». Так она обычно думает.

Анне холодно, но она всегда мерзнет.

Она ждет возвращения своих любимых.

Голова тяжелеет. Это вино. Планета вращается вокруг своей оси. Земля вертится вокруг солнца. Анна сидит на диване и ждет. Вот так сложилась ее жизнь, этим она ограничивается и на том заканчивается.

Жизнь в постоянном ожидании.

Анна откинулась назад. На мгновение ей померещилась пара светло-зеленых глаз. Они испытующе взглянули на нее, поманили в другую жизнь. Но Земля продолжила свое движение по кругу, и глаза исчезли.

На всякий случай Анна включает музыку, чтобы не утратить хорошее настроение. Звучит «Баккара», песня «Yes sir, I can boogie»[24] со сборника хитов диско, который Хокан заказал в телемагазине.

Анна увеличивает громкость, танцует перед телевизором и подпевает: But I need a certain song. Затем наполняет бокал и чокается сама с собой. If you stay you can’t go wrong[25].

Креветки на кухне уже оттаяли, шампанское продолжает охлаждаться. Анна решает, что, когда Хокан наконец приедет, они займутся сексом прямо на полу в гостиной и она наденет высокие каблуки.

Анна смеется, танцует и поет: Yes sir, I can knulla all night loooooooooong![26]

В двадцать минут одиннадцатого раздается звонок. Это Хокан звонит с мобильного. Началась метель, и он едет гораздо медленнее, чем собирался. Просто хотел предупредить. Чтоб она не волновалась. Они только что проехали Эребру. Потихоньку доедут. Ладно? Главное ведь добраться благополучно. Ведь правда?

— Конечно! Главное, чтобы ничего не случилось! — кричит Анна.

Очень плохая связь. Голос то и дело пропадает.

— Алло! — кричит Хокан. — Алло! Алло!

— Я тебя слышу! — кричит Анна.

— Алло? — отвечает Хокан.

Анна выключает музыку, чтобы Хокан лучше ее слышал.

— Говорю, главное, чтобы ничего не случилось! Езжайте потихоньку!

— Я ничего не слышу! — говорит Хокан.

— Я говорю, главное…

Разговор прерывается.

— …чтобы ничего не случилось.

Таково условие рая.

На всякий случай она решает почистить креветки, чтобы они не испортились. От несвежих морепродуктов может случиться что угодно. С этим шутить нельзя. Кассету с порнухой Анна кладет обратно на верхнюю полку шкафа. Не важно уже теперь. Она смывает с себя макияж и переодевается в домашний халат. Снимает лифчик «Анжелика», чулки на резинке Stay-up и стринги. Ничего, как-нибудь в другой раз. Будет еще повод. Шампанское, кстати, тоже можно будет выпить по другому поводу. Может, и правда стоит сохранить его до миллениума — мало ли, вдруг они так и не попадут в «Дьюти Фри» в ближайшие несколько лет. А креветки нельзя есть среди ночи. Они плохо перевариваются. От них болит живот и снятся кошмары. Кому это нужно? И потом, теперь это уже не важно.

Полночь Анна встречает, лежа на своем водяном матрасе. Потому что она устала, да и какая разница — лежать в постели или где-то сидеть. Она звонит Хокану на мобильный, чтобы узнать, где они сейчас едут. Но вместо Хокана ей отвечает автоматический голос, который говорит, что абонент временно недоступен.

Судя по звукам, соседи вовсю празднуют. Анна слышит, как снаружи взрываются фейерверки и хлопушки, кричат дети, сигналят машины, взрослые орут «С Новым годом!» и еще где-то вдалеке, кажется, визжит сирена, но ей, может быть, померещилось.

Скоро весь этот непривычный шум умолкнет, и на смену ему придут обычные ночные звуки типовых коттеджей. Звуки ее жизни. Если совсем затаиться и задержать дыхание, то слышно, как шуршит напряжение в выключателе от лампы. Через некоторое время начнут подъезжать такси, возвращая по домам соседей, которые встречали новый год в гостях. Она услышит пьяные голоса, услышит, как включают маленькую лампочку в салоне, чтобы пассажиры могли расплатиться, почувствует струю прохладного воздуха, когда пассажиры хлопнут дверью и выйдут на улицу, услышит, как такси уедут, выполнив свою миссию. Все это Анна будет слышать в мельчайших подробностях.

Она лежит в постели и ждет. Хокан с детьми должны вот-вот приехать. Хокан отнесет спящих детей в детскую. Потом съест перед сном бутерброд, почистит зубы и поднимется в спальню. Еще Анна услышит, как он спускает воду в унитазе, как Йеспер и Никлас ворочаются во сне. Через пол и стены будет глухо доноситься шум стиральной машины, потому что Хокан, вернувшись, сразу включит ее, он всегда так делает.

Вот так выглядит ее жизнь.

Ограниченная и замкнутая. Через шесть часов зазвонит будильник, потому что Анна забыла его отключить. И когда будильник запищит, Анна, как всегда, нажмет кнопку отсрочки звонка и уснет снова.

Свод вселенной сомкнулся над ними, и очень скоро закончится второе тысячелетие от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

33.

То ли дело в изменении климата, то ли в излучении от вышек сотовой связи, то ли что-то там с колебаниями воздуха, но европейские почтовые голуби все труднее находят дорогу домой. В последние годы это тенденция: голуби все реже возвращаются. Они либо прилетают в другое место, либо, выбившись из сил, погибают где-то по дороге.

Все скандинавские клубы голубеводов бьют тревогу. Сконские голуби в Норрланде, чешские голуби в Дании — одна и та же беда повсюду, птицы не возвращаются. А ведь известно, что голуби великолепно ориентируются и всегда находят дорогу домой.

Сразу возникло множество предположений. Многие клубы сошлись во мнении, что это как-то связано с изменениями магнитного поля.

— Мы, конечно, не беремся утверждать, но очень вероятно, что резко возросшее в последние годы использование сотовой связи создает помехи, которые влияют на способность голубей ориентироваться, — говорит Вигу Элофсон из Кристианстада, председатель Скандинавской федерации голубеводов, в которой числится до шести тысяч членов.

Над всей Европой мечутся почтовые голуби. Растерянные, изможденные, они никак не могут найти дорогу домой. Что-то произошло, и голуби больше не знают, куда им лететь. Они смотрят на землю, но больше не узнают ее.

Все изменилось.

На древнем каменном мосту возле одного поселка в Вестерботтене есть гостевая книга для проезжающих мимо путешественников. Там стоят подписи Йона и Эрика, там подписались Биргитта и Кай, проезжавшие мост по дороге в Арвидсъяур, и еще подписался там один человек, приехавший повидать места своего детства. Он написал, что часто бывал в Вестерботтене еще мальчишкой, они приезжали сюда с отцом, и вот он сам уже немолод, приехал сюда половить рыбу в быстрине Бастусель, а быстрины больше и нет.

В книге так и написано: «А ее больше и нет».

Тоска по тому, чего больше нет. Стремление остаться. Вот в чем дело. То, что есть, хочет жить дальше. Хочет остаться. Не исчезнуть бесследно. И в этом все дело.

В конце мужчина написал: «Все изменилось».

И это так. Все изменилось, но в то же время осталось прежним.

Леса и болота, трясины и просеки, докучливые комары и исчезающие проселочные дороги, знаки ограничения скорости до 90 км/ч, которых всегда слишком много, поликлиника и библиотека, придорожный киоск и хот-доги, тоска и, главное, это проклятое одиночество и тяжелое серое небо над головой в ожидании явления Христа или ведущего «Бинго-шоу» в шведской провинции, параболические антенны повсюду, лотереи «Лион», освещенная лыжня и почтовые голуби, которые летают высоко в небе, в поисках дома, которого больше нет, и люди, которых охватывает тоска и печаль при виде любой красоты — заката солнца на море или августовских звездных ночей.

Красота переполняет наши сердца настолько, что они вот-вот взорвутся.

Потому что скоро уже наступит ночь. И все изменится.

Три тинейджера меряют в секонд-хенде одежду 70-х годов.

Трикотажные водолазки типа «лапша». Тоненькие рубашки в цветочек с широким воротником. Та самая одежда, которую я когда-то носил и которую никогда уже не надену.

Один из мальчиков, самый смазливый, напевает себе под нос старую песенку Дэвида Боуи.

There's a Starman waiting in the sky…

И то ли из-за того, что он такой смазливый, то ли потому, что я им завидовал, то ли мне захотелось, чтобы они увидели, что я свой, а не просто какой-нибудь старпер, — в общем, сложно сказать, что мною двигало, я набрался мужества и сказал:

— Как здорово, что молодежь снова слушает Дэвида Боуи.

Я так и сказал.

Сказал — и тут же пожалел. Пожалел настолько, что у меня защемило в груди.

Это была самая большая глупость, которую я сморозил за всю свою жизнь. В магазине все тут же замерли и молча уставились на меня, а мои слова эхом отдавались в тишине, словно из могилы.

— Почему «снова»? — устало спросил Смазливый.

— Ну как, в восьмидесятые все слушали Боуи, — промямлил я и подумал, что, должно быть, для этих мальчишек 80-е — допотопные времена.

Если им сейчас по шестнадцать, то, когда 80-е начались, им было по три года.

— Да я давно уже люблю Боуи, — пожал плечами Смазливый, и я задумался, что такое в его понимании «давно».

Три месяца? Шесть? Может быть, год?

— А тебе нравится Ленни Кравиц? — спросил он вдруг, и я покраснел от гордости. Со мной можно разговаривать!

Теперь важно было не промахнуться и правильно ответить.

— Ну да, — ответил я и попытался сделать томный вид. — Звучит точно как в 1971-м.

— Конечно! — обрадовался парень. — Звучит точно как Джимми Хендрикс. Послушай, например, басы, вообще не отличить!

— Хотя Хендрикс, конечно, лучше! — блистательно соврал я.

Я никогда в жизни не слышал ни одной песни Хендрикса.

Мне совершенно безразличен Хендрикс.

Мне Хендрикс нужен как прошлогодний снег.

— А чем? — удивился Смазливый. — Чем Хендрикс лучше?

— Ну, оригинал всегда интереснее… — растерянно пробормотал я.

Парень посмотрел на меня с искренним сочувствием.

— Ты чего, чокнутый? — сказал он наконец. — Если музыка хорошая, то это вообще не важно!

Конечно же он прав. Если Джими Хендрикс и Ленни Кравиц звучат одинаково, то совершенно не важно, кто из них первичен, а кто вторичен, где подлинник, а где копия.

Может быть, на самом деле Ленни Кравиц — подлинник, а Хендрикс копия. Откуда нам знать?

Когда в 1973 году Брайан Ферри спел «А hard rain’s a-gonпа fall»[27], это было смелой и неожиданной обработкой, но поскольку я первый раз услышал песню именно в таком варианте, я об этом не знал.

Брайан Ферри задал мне ритм, и поэтому я считал, что «А hard rain’s a-gonna fall» должна была звучать именно так. Когда я много лет спустя услышал версию Боба Дилана, это показалось так себе римейком.

Брайан Ферри был подлинником, а Боб Дилан — копией.

Они поменялись местами, и какое имеет значение, кто был первым?

Три парня меряют одежду.

Точно так же, как мы с Конни и Давидом в наши шестнадцать лет.

Мы поменялись местами.

Сцена со скрипом повернулась на четверть оборота, и то, что было освещено еще секунду назад, оказалось в тени.

Напрасно я напевал «Rock’n roll Suicide»[28] Боуи, чтобы как-то спасти разговор, — парни уже прошли к кассе, чтобы заплатить за вещи, которые я носил пятнадцать лет назад. Они оставили меня наедине с моим поражением, в музее моей молодости, и кому какое дело, что я знаю наизусть все песни Боуи — я все равно уже давно и безнадежно пропал.

Но вдруг, когда парни уже выходили из магазина, Смазливый обернулся и едва заметно махнул мне рукой, быстро и слегка смущенно, словно чтобы другие не заметили. Затем он повернулся и исчез вслед за друзьями.

На мгновение мы встретились. Я, который пытался быть похожим на него, и он, который был похож на меня.

Джимми Хендрикс или Ленни Кравиц.

Подлинник или копия, какая разница?

Тогда я и решил написать новую книгу.

Сагу о Йесте Берлинге.

Книга посвящается трем тинейджерам в секонд-хенде.

«Let the children lose it

Let the children use it

Let all the children boogie!»[29]

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Рай — это место, где никогда ничего не происходит (англ.). — Здесь и далее примечания переводчика.

2

В небе ждет нас Звездный человек (англ.).

3

«Я буду любить тебя вечно» (англ.).

4

«Одевайся по возрасту!» (англ.).

5

Шведский телеведущий, снявшийся в рекламе антиникотиновых средств «Никотинель».

6

«Время на нашей стороне» (англ.).

7

«Смотрим всегда лишь на светлые стороны жизни» (англ.).

8

Что ты думаешь: мы все там будем! (англ.).

9

В случае опасности выхода нет (англ.).

10

Спаси мир вместе с Королем поп-музыки (англ.).

11

Смурфы — герои популярных комиксов и детских передач.

12

Ведущие популярной шведской детской передачи «Пять муравьев это больше, чем четыре слона».

13

В 1980-е годы в Швеции существовала услуга под названием «горячая линия». Набрав определенный номер (причем разговор стоил столько же, сколько местный звонок), звонивший подсоединялся к телефонному разговору, в котором участвовали несколько человек.

14

Ларс Нурен — шведский драматург и режиссер, автор пьесы «Ночь порождает день».

15

Что ты видишь, то имеешь (англ.).

16

«Как молитва» (англ.).

17

Миллион надежд. Миллион разочарований (англ.).

18

В Швеции на замороженных курах часто устанавливали небольшие пластмассовые кнопки, которые выскакивали, когда курица была готова.

19

Пройдись по дикому берегу (англ.).

20

«Некоторые говорят, что любовь — это река…» (англ.).

21

Йессика Гедин — литературный критик, журналист, совладелец издательского дома.

22

«В прошлое Рождество я отдал тебе мое сердце, но ты его потеряла на следующий же день» (англ.).

23

«Наверное, это была любовь, но теперь уже все прошло!» (англ.).

24

«Да, я танцую буги-вуги» (англ.).

25

Если не будешь двигаться с места, то и не заблудишься (англ.).

26

Да, я трахаюсь всю ночь напролет! (англ. и швед.).

27

«И ливнем обрушится с неба вода» (англ.).

28

«Рок-н-ролльный самоубийца» (англ.).

29

«Дайте детям сходить с ума, веселиться, дайте детям танцевать буги-вуги!» (англ.).

Content

Юнас Гардель
Вот так уходит день от нас, уходит безвозвратно

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

Примечания